Дмитрий Володихин, Ольга Елисеева, Наталья Иртенина, Дмитрий Федотов, Игорь Прососов, Айнур Сибгатуллин, Полина Матыцына, Екатерина Федорчук

Огненный рубеж

Дмитрий Володихин. Резаное ухо

Гнедая кобыла, легкая на рысях и птице подобная в полном скоке, прядала ушами, похрапывала и переминалась с ноги на ногу, слыша свист стрел. Но с места не сходила. Седоку послушлива, сущий клад, а не коняга.

Первые две стрелы ударили Даниила Дмитриевича Холмского в грудь и отскочили от медных пластин бахтерца, поцарапав золотую насечку. Князь привычно рассчитал: напрасно стараются, стоит он, на коне и со свитой, в исходе лучного перестрела, а на излете стрелы слабы. Разве что изловчится какой-нибудь умелец засадить ему в шею или прямо в глаз. Да сего не будет, нет, далековато…

Сзади поскрипывали телеги с приближающимся нарядом огненного боя.

Татары лезли через Угру точь-в-точь там, где он и думал. Залидовские луга – место низинное, ровное, по сухой погоде очень для перелаза через реку удобное. Вот они и пробуют силёнки русской рати, исполняют разведочную службу.

Не напрасно он именно здесь поставил Большой полк, самый сильный в великокняжеской рати, а за ним разместил Сторожевой полк, ныне ставший запасным. Дощупались татары до уязвимого места. То ли доброхоты с той, литовской, стороны им его показали. Вон, лучники их передовые уже коней по грудь в реку ввели. Ну, жди прямого дела.

– Федор Васильич… определи пушкарей вон на тот лысый курган… Это раз. И окопы пускай по склону выроют. А еще во-он на тот холм с редким осинничком… у самого берега. Туда тюфенги. Это два.

– Сей же час велю, – деловито откликнулся второй воевода Большого полка, боярин Симский, прозвищем Образец. Призвал к себе двух сынов боярских, отдал им приказанья.

Третья стрела угодила Холмскому в бармицу, запуталась в ней и бессильно упала.

– Куда бы пищальников… – размышлял сам с собою князь.

За спиной у него наряд, под крики возчиков, разделялся на части. Пушкари поворачивали к местам, князем указанным, а пищальники покуда стояли на месте.

Холмский приметил густой березняк у мшистой болотины в дюжине шагов от реки. Деревьям бы листву посбрасывать, скоро Покров, снег землю убелит, не в листвяном же уборе ждать его! Пора и разоблачиться. Но березки этим годом подзадержались, стояли в огнистой парче, а инде с ними рядом клёны, в той же парче да с пурпурным шитьём.

Вот оно как! Помогает полку Пречистая.

– А пищальников – в березняк, Федор Васильич. И чтоб сидели тихо, никоторой пальбы не открывали, покоихмест я им не укажу или ты. Под самым берегом татар из пищалей бить, насмерть, в упор. Не раньше! А прежде того пускай из рощицы лучники бьют… поставь на том месте сотню стрелков, перед пищальниками, чтобы татарин до прямого дела смерти своей там не учуял.

– Поставим, – безмятежно откликнулся боярин.

И тут князя ужалила четвертая стрела. Она ткнула воеводу в щеку, на вершок ниже глаза, пробила мякоть и под собственной тяжестью опустила хвост. Наконечник косо ковырнул плоть Холмского. Лицо залила горячая кровь. Данило Дмитриевич выдернул стрелу, бросил ее с досадою наземь и помахал ловкому татарину рукой, мол, ну и ловок же ты, батыр, истинно хорош! Тот помахал ответно, получил две стрелы с московского берега и медленно сполз с коня. Собратья с гомоном подхватили его, потащили из воды.

Пищальники на телегах медленно поползли мимо князя к рощице.

– Шестьсот новгородцев отец прислал. Умельцы, говорит.

Данило Дмитриевич легонько вздрогнул. Всё никак не мог привыкнуть, что у бока его – человек, который может называть великого князя московского Ивана Васильевича простым и домашним словом «отец». Князь коротко кивнул Ивану Молодому, наследнику престола. Что тут говорить? Умельцы, и умельцы. Оно бы и хорошо для дела.

Иван Молодой, кудрявый, невысокий, крепко сбитый парень двадцати двух лет, надел сей день кольчугу поплоше и плащ поплоше, поскольку намедни ему объяснили: не надобно ему быть целью заметной. Другим – можно, ему – нет.

– Князь Данил, и еще отец прислал письмо, мол, давай-ка, возвращайся ко мне, и без тебя воеводы управятся.

Оно конечно, управятся… да как бы дух от войска не отлетел, встревожился Холмский. Пока сын государев с полками, люди будут стоять на боях крепко.

Не вовремя, ох не вовремя великий князь сыном обеспокоился. Бережет сына. Но нынче вся Русь на кону стоит, время ли свою любовь отцовскую выказывать? Люди же сердцами одряблеют!

– А ты отцу?

– А что я ему? Я ему: лучше здесь лягу, чем перед людьми срамиться. Не поеду!

А хороший государь из него выйдет. Дельный государь. Понимает, когда людей покидать нельзя…

Это что такое? Кто? Кто!!

Так.

– Федор Васильич, немедля: воинскому голове у новгородцев – пускай сыщет среди своих ратника с ухом отрезанным да под стражей ко мне в шатер. Немедля!

Стояло раннее утро 8 октября 1480-го года от Рожества Христова, он же – 6987-й от Сотворения мира. Семьдесят тысяч человек по обе стороны Угры изготовились пить смертную чашу. Колокольный звон прокатывался в медных колесницах по полям: во храмах звали на воскресную литоргею.

Роса исчезла с травы, земля просохла и затвердела. С сего времени конница уже могла летать по полю в силе тяжкой и бить по неприятелю с силою тарана.

Солнце жарило не по-осеннему жарко.

За рекой чернело великое людство татарское. Столько ратной силы, что глаза отказывались верить.

Князь Холмский не столько знал, сколько чуял, как зверь чует лучшую тропу и самую чистую воду лесных ручьев: еще окрасятся берега Угры в алое, еще потечет кровь, мешаясь с водой речной, быстрыми струями, еще повлечет неумолимое течение мертвые тела коней и людей. Быть прямому делу!

И хуже всего, что лечь, костями своими болотистые берега засеяв, нельзя. В иное время было бы не срамно лечь да остатком уносящейся жизни ощутить, как чужой конь топчет твои ребра… А нынче никак нельзя, Бог не велит. Большую рать Ахматову пропустить – так держава ляжет, словно хлеб под косою. Нет, надо стоять. Сей день в смерти доброй, с саблею в руках, чести не будет…

Князь Александро Оболенский, первый воевода полка Правой руки, гонца шлет: у него уже полезли через реку татарове не дозорами, а всей силой… Но пока держится. Из Передового полка князь Туреня такожде докладывает: навалились, едва дышим… Ино, дышат еще, стало быть, помощь присылать рано. Да много ль под рукой нынче силы – помощь посылать?

Отчего не рвутся татары здесь, в самом удобном месте? Отчего медлят? День погожий, тетивы у луков не обвиснут, река не глубока, мощи для удара – вон сколько выставил Ахмат в поле. Так почему? Мнится, ждут, когда он раздергает Большой полк, помогая младшим воеводам, и вот тогда-то…

В шатер к нему вошел воинский голова Воейков. Хорошего рода человек – прежде Воейковы на митрополичьей службе состояли, ныне на государевой. Бойцы крепкие, семейство ястребиное, на брани хищную волю являют. Этому Воейкову дали под руку его новгородских пищальников.

Новгородские рода́вятших людей, бояр и прочей старши́ны, великий князь разогнал по дальним областям Московской земли, а пятины новгородские обселил московскими детьми боярскими. Оно понятно, так надежней будет: подсечь корни у древа дурного, и не появится на нем плод мятежа. Ничего, в других местах послужат!

А пищальники – они из простых, миром наняты, до войны охочи, в деле своем искусны. К чему их гнать? Поставить над ними москвитина, и дело государево они соблюдут, как надо.

Воейков склонился перед Холмским поясно, князь ответил поклоном легким, но не обидным.

Из-за спины у Воейкова вышло два… нет, три… четыре ратника, и у каждого ухо резано.

Вот так чудо! Ждал одного, заполучил еще троих, да все одной меткой мечены. Его, Холмского, меткой, по собацкому племени новгородцев щедро расставленной.

Воейков принялся было объяснять, что не понял, кого из всех звать к шатру, а потому привел всех, кто…

– Погоди! – Холмский властно замкнул ему уста движением руки.

Темнея лицом, оглядел четверых голубчиков. Трое опустили взгляд, а один глядел, как и тогда, девять лет назад, яро. Дерзец! Ничуть не исправился.

– Знаю вас как мятежников против великого князя. Раздумываю, побежите вы нынче или нет. Будете служить прямо или опять бунт, опять кривизна?! Жизни лишать не желаю вас, хоть вы мне и противны. Даже от службы ослободить могу: ступайте, приказные люди вам бумагу напишут, мол, с разрешенья ушли, не своим дуром. Токмо пищали свои да огняный припас оставьте, за вас кто-нибудь потвёрже зде, на Угре, постоит. Ненадежный вы люд, веры вам никоторой нет… Можете и остаться, но знать должны: не токмо что побежите, а в малом поколеблетесь, уж тут я с вас шкуру спущу.

Дерзец криво ухмыльнулся.

– Цто скажем, храбростные мужи новгородчи? – обратился он к своим товарищам.

Теперь все четверо смотрели на Холмского не яко на воеводу государева, но яко на зверя нечистого.

– Коснятин, скажи, цто хощешь, а мы с тобой заодин.

– Ну, так тому и быть. Княже, останемся и стоять желаем до прямого дела, а Бог даст, так и до смерти. Никто не побежит. Но не за тебя встанем, а за землю. За тебя бы, кровожад, нимало бы не стояли.

Кровь бросилась Холмскому в лицо. Сечь! Рубить! Насмерть! Всех!

И положил он уже руку на рукоять сабли, но взвыли зурны у шатра и ударил полковой набат.

Всё. Полезли татарове большой силой. И нужны ему пищальники новгородские, яко воздух. Не ради слабости сердца, а ради общего дела надобно стерпеть дерзость подлой черни, надобно помиловать. Пусть бьются! Пусть служат. А там посмотрим, кто жив останется и что с ним делать.

– Вон! Воейков, веди их на место и глаз с них не спускай. Живо!

Татары выбросили с того берега четыре конных клина и попытались вбить их стремительным ударом в тело Большого полка. За спиной у них стояла стена лучников, била густо, и от того лучного стреляния свет померк над русским воинством.

Рявкнули ответно малые московские пушечки. Холмский сам видел, как ядрышки размером в малое яблоко рвали плоть людей и лошадей. Какой-то мурза упал с разбитой грудью, другой знатный воин орал и выл от того, что ему оторвало ногу, но в седле удержался. Чей-то конь взвился на дыбы и рухнул с разорванной шеей.

Татары подобрались ближе. На них сыпались стрелы московских ратников, но Ахматовы бойцы упрямо двигались вперед. У самого берега их встретили огнем тюфенги: горячий дроб ударил с тридцати шагов, вырывая из вражеского строя десятки конников.

На миг оторопели татары. Сбились в кучу их клинья.

Боярин Симский подъехал к нему стремительно.

– Княже, пищальники! Разом попятим татаровей!

– Нет.

– Что? Не слышу.

– Нет! Веди передовые сотни.

И Федор Васильевич дал знак трубачам: давайте, мол, бьём!

Две дюжины конных сотен Большого полка рванулись навстречу татарам. Встретили на самой кромке. Ударили.

Сверкнули сабли, копья вонзились – где в щиты, а где в тела, секиры высекли искру из шеломов. На миг гортанные крики бьющихся оглушили Холмского. Раненые и убитые падали, падали, падали в речные волны…

Татары недолго щит подержали и оборотились вспять. В спины им били лучники. С неба на самих лучников московских падали нескончаемым дождем вражеские стрелы.

Охотники, спешившись, вошли в воду и принялись дорезать вражеских раненых, вытаскивать своих, ловить лучших коней.

Даниил Дмитриевич наметанным глазом посчитал: и десятой части силы своей Ахмат не ввёл в прямое дело, а у берега и на берегу лежат сотни две мертвецов, из них три четверти – татарских. Кого-то еще река унесла. Усмехнулся. Дорого Ахмату встанет к их берегу приступать!

Он, князь Холмский, тоже отбивался не всей силой, не половиною и даже не третьей частью.

До вечера перестреливались. Татарские батыры-поединщики звали русских на бой посреди Угры, в волнах. Холмский запретил. Пустая забава! Кто бы кого ни сбил с коня, а и победителя чужая стрела найдет. Русским же отдавать одного за одного невыгодно: их меньше.

Ночью забылся недолгим сном.

Восстал ото сна затемно, Бог, однако ж, дал отоспаться. Принялся было за утреннее правило, да не дали Холмскому достоять его до конца. Пошли, один за другим, доклады.

Дозорные принесли ему бритую голову мурзы: может, знаешь такового, княже?

Оказывается, дюжина татар тихо переплыла реку по безлунной ночи, вырезала сонную сторожу и сама, наткнувшись на вторую, где старшой был порасторопнее, легла под саблями вся, до единого человека.

Вот голова ордынского стратилата и глядит на него мертвыми очами. Ведаю ли его? Нет, сего не встречал ни разу…

Потом прибыл гонец с сеунчем от князя Ряполовского, старшего из воевод полка Левой руки. Даниил Дмитриевич ждал: не дай, Господи, прорвали! Беда, затыкать нечем. Новых сотен из Москвы не пришло, а Большому полку, по всему видно, сей день делиться силою татары не дадут – жарить начнут.

Гонец, безвестный сын боярский, заулыбался да и принялся сказывать сеунч, улыбки с лица не роняя:

– Посылает тебе князь Семен Иванович Ряполовский бунчук у татар на бою отобранный, большой чести бунчук, знать, у кого-нито из лучших людей Ахматовых взят. А с бунчуком шестьнадесять татар пленных да один их татарский улан, то ли целый бий, гораздый боец, токмо после трех ран в руки дался.

– Добро… – У Холмского отлегло от сердца.

Стало быть, получил Ахматка горячей каши! Сидит, хлебает, потерьки подсчитывает…

– Добро, – повторил князь и снял серебряный перстень с левого мизинца, – возьми, добрый вестник.

– Вместно ли? – спросил гонец, проявляя вежество.

– Да вместно, вместно… Ради милосердия Пречистой ко всем нам. О славных делах Ряполовского великому государю доложу.

Тот подарок забрал, поклонился и вышел.

Холмский едва успел отправить пленников с отобранным у врага бунчуком в Москву, как с берега ему доложили: опять татары идут полной силой. Вышел из шатра. И впрямь: не травятся, ломят.

И с этого самого мига не ведал князь ни отдыха, ни трапезы до позднего вечера. Весь день шли ордынцы через реку, получали ядра, стрелы, дроб, но упрямо таранили Большой полк. Сменял Холмский сотни, стоявшие под дождем из татарских стрел у берега и грудью принимавшие вражеский таран. К сумеркам не стало у него свежих сотен, все рублены-стреляны-сечены, Большой полк ввел он в дело до конца.

Ахмат бил то здесь, то там, то одновременно в разных местах. Не пытался слабину нащупать, видел, что нет слабины, просто бился на утомление. Царь ордынский мог менять людей чаще, чем он, Холмский. Может быть, вдвое чаще, может быть, втрое… Русь таковых сил не имела, но стояла пока.

По вечерней поре пронесли мимо него боярина Симского с разрубленным плечом и лучной раной в щиколотке. Не стонал, не ругался, но хохотал, яко безумный. Знал: если застонет, заорет, его же собственные ратники могут духа лишиться…

– Где? – спросил Холмский.

– На сшибке, в камышах, – ответил Симский с дикой веселостью. – Не бойся за меня, князь Данила, жить буду. Славен Господь, от таковых дырок не умирают.

Холмский размашисто положил на себя крестное знамение.

В следующий раз он сам повел сотни на отбой, сам сёкся с ордынскими конниками, зарубил одного. Устал. Вышел из сшибки и увидел, что силенок больше нет: еще немного, и дрогнет полк. Послал было к пищальникам: настала ваша пора, бейте…

Но тут уж сами татары дали слабину: перестали давить. Всё. Не хотят ночной драки. Задору поубавилось. Они сюда не за Ахматовой честью пришли, а за добычей, им жизни класть не хочется. Не тот случай. Не за своё бьются, за чужое, а потому и жизнишки поберечь можно…

Держимся. Хорошо. Крошим Ахматово воинство. Опять хорошо. Сдюжим? Как Бог даст.

Среди ночи разбудили его, мол, гонец от великого князя, тебя требует и сына государева. Что за притча?

Холмский, продирая очи, выпил кислого квасу. Не помогло. Велел подать умыться. Ледяная вода наконец прогнала сон. В шатер явился Иван Молодой. Шальной, весёлый, с длинной царапиной от татарского железа чрез всю левую щеку. И самую малость хмельной, кажется, – медком от него тянуло…

Гонец, не кланяясь, – видно, так ему сам Иван Васильич приказал для пущей строгости – протянул бумагу.

– Что там, Даниил Дмитриевич?

Не вдаваясь в подробности, князь прочитал самое важное, оно же и самое дрянное: «…похощет, так добром сын мой пускай едет ко мне, а не похощет, то без воли его и хотения силою доставить сына моего ко мне на Москву. В том на тебя полагаюсь, князь Данило Дмитриевич, а коли управительскою слабостию не исполнишь приказанного, будешь от меня в опале и в казни».

Посреди боев сынишку пожалел, от смерти лютой спасти ищет… Не чует, что полкам твердость нужна, а твердость чрез отъезд Ивана Молодого живо расточится.

Худо.

Но… делать нечего.

И Холмский велел Ивану:

– Поезжай к отцу.

А тот посмотрел на него тако, словно бы в очах его тысящи женок собрались и глядят с укоризною: «Для чего единого сына в места тихие увозят, а наших всех сыновей зде на лютую смерть оставляют? Где правда?»

И сказал княжич сухо и ясно, морозом слова свои наполнив:

– Я не уеду. Ты знаешь, я говорил – лучше мне на Угре мертвым лечь, нежели к отцу отъехать.

Гонец напомнил:

– Князь, то твоя служба, от великого государя прямо тебе указанная.

На миг Холмский устрашился. Всегда он был воле государевой покорен. Нимало Ивану Васильичу не перечил. Был в руке великого князя яко чекан, на горе неприятелям его отточенный. Не мятежник он по сердцу своему, не ослушник.

Но…

Вся же Русь за спиною. Жизни же мы свои тут за нее закладываем. Сыну – что отец соделает? Выругает. Может, гордыньку повыбьет… Потом, когда Угра минется. Вот только сын со своею гордынькой прав, а отец, государь великий, мудрец большой, ошибается. Нельзя уходить. Вместе стоим, вместе в землю ложимся. Все мы братья тут ныне, когда речная вода в багрянец окрашена, знатные и незнатные, государевой крови и крови простой. Не уходит брат от брата, покуда сабли звенят и души ко Господу отлетают. Нельзя уходить! Бесчестие – уходить! Земле своей и вере обман – уходить! Како он, на престол взойдя, людям, под руку его Богом отданным, в глаза посмотрит? Осрамился же! Не государем перед их очами станет, а государиком. Нельзя уходить. Но чего сыну своему любящий отец не соделает, то соделает он нерадивому слуге, хотя бы и князю от рода Рюрикова. Может, поймет, простит. Может, погубит. Тяжел на руку великий князь московский Иван Васильич… Вот только всё это станется, тако ли, инако ли, после Угры. А пока – Угра, мы на ней стоим, нам с нее не сойти. О жизнях своих позаботимся, когда время подойдет. Ныне грех о них заботиться. Ныне время душу свою за братьев своих класть.

И Холмский голову свою на кон поставил:

– Иван Иванович со мной останется… на Москву не поедет. Не могу его отослать.

– Что сказать мне великому государю? – холодно осведомился гонец.

– А то и скажи: не могу по воле его поступить. Брань наша иного требует. Все тут выстоим либо все ляжем, молодые и старые.

Гонец удалился.

Иван Молодой порывисто обнял Холмского.

– По гроб жизни тебе благодарен, Даниил Дмитриевич!

На вторую ночь приснился Даниилу Дмитриевичу сон, яркий и точный: како было девять лет назад, тако и привиделось возвратно…

Дорогой, персидских кровей жеребец, навычный иноходи, вышагивал осторожно, нервно пофыркивал. Справа, поигрывая поводьями, горяча коней, обмениваясь шуточками, ехали головы воинские. На лицах – хмель от рубки, от скорой победы. Сзади – малый московский стяг с Пречистой и ангельским воинством гордо покачивается в руках знаменосца, едущего за спиной князя на бурой кобыле. Впереди – малый стяг новгородский, со Святою Софией, склонившийся почти до земли в руках знакомого сына боярского из тверичей.

«Из наших… ему бы тверской стяг в руках держать – со Святым Спасом!» – запоздало подумал князь. Вот уже несколько лет он служил Москве. Государь великий Иван Васильевич холил и лелеял его, имел в приближении. А всё же…всё же… родной ли он на Москве? Приймак. Тверская земля роднее.

…Слева вытянулся неровный строй пленников в старых, прадедовских битых-сеченых кольчужках, да в кожаных доспехах с бляхами, да еще в неведомо каких стёганых одёжах – бабам насмех! Мужичьё, рукомесленики, охотники до чужого добра… Да там и тут, реденько, в сияющем железе – некие из боярских родов, истинно-воинские люди, а не срам сей убогий, на прямое дело с косцами битвы дерзко вышедший. Настоящих – мало.

Сероликие, усталые, кое-кто кровью исходит, другие стонут, но в пыль не падают, товарищи их поддерживают. Сколько раз замечал князь: у тех, кого на сече побили, лица вроде грязных тряпок. Помятые, грязные, убогие. Хлам, а не лица. Хочется выкинуть, будто бы ветошь никчемную.

Всю тысячу с лишком пленных – выкинуть, потопить, сжечь, дубьем до смерти забить…

Злят. Одним своим видом.

А за головами «мужей новгородчей», поодаль – оловянь тихих вод озера Ильмень. Безветрие. Мир на облацех и на водах. Благорастворение воздусей, запахи цветов, покой в деревах и травах. Летнее солнышко пригревает. По низменному берегу разбросаны суда новгородские, кое-где горят, и там огонёк пованивает паленой кожей: москвичи побросали снятые с мертвецов кожаные наряды да стёганину, вместо кольчуг надетые, вынули из рук домодельные кривоватые щиты из дерева, обтянутого кожей да тож побросали в костры, разведенные на чужих кораблишках. Мол, такую дрянь даже на продажу не возьмём, руки от скверного товара бесчестье принимать не желают. Вот она, гордыня-то московская! А впрочем, без такового задора ратнику на бою нельзя: не тих должен быть, но яростен, а яростные после сечи мужеством своим величаются…

Рядом – второй воевода, Федор Давыдович Хромой, из старинного рода лучших слуг у престола государей московских.

– Что с ними делать будешь, Данило Дмитрич? Может, лучших – ко великому князю, а прочих, яко бестолочь и нелепицу, погнать мосты править перед ратью нашей, дороги ровнять, сырые низины гатить?

Толково советовал второй воевода. По уму – тако бы и сделать. И советует с вежеством, честью не меряясь, как второй, не яко бы к первенству ревнующий.

Но прислушаться к словам его князь не мог. С души воротило от вида новгородского мужичья. Была ведь у Твери его, города великого, судьба выше нынешней! Что нынче? Во всём с Москвой в согласии, во всём под рукой её тяжелой! Еще чуть-чуть, и поглощена будет Москвою Тверь. Ничего не исправишь, видно, так Бог судил! И он, природный тверской князь из Холмского удела, разве только ночью, отай, оплачет судьбу Твери старой, Твери богатой, Твери среброобильной. Отошла ее древняя слава! Дух от воинства отлетел. А оплакав, честно будет служить Ивану Васильевичу Московскому. Кровь, если надо, прольёт за Ивана Васильевича.

Москва-то не виновата. Москва – такой же город княжий, как и Тверь. Пусть и нет в ней древней красы, зато мощи хватает… да её излиху в московский сосуд налито. Через край та мощь переливается, во все стороны брызжет! Кто тут на престоле? Да свой брат, хоть и сердитый, властный, высокомерный, а всё же Рюрикова рода человек. Тверь с Москвою билась честь по чести, Москва оборола Тверь, но бесчестья в том нет: уступили, сила на силу выйдя, как воины.

А вот хитрые «мужи новгородчи» – те виноваты перед Тверью многажды. Токмо Тверь крылья расправляла, так они живо ей шильце в бок пристраивали. Новгород Твери вечно в спину бил! И кто? Черный люд! Да хотя бы и чадь нарочитая, бояришки – а нет среди них ни князя, ни княжеского порядка, ни власти правильной. Безкняжой город, токмо что богатства не перечесть, сплошь купец на ростовщике сидит, да ростовщик с купцом лобызается, благородства же нет нимало. Зато дерзости сколько!

Святого блаженного мужа тверского, великого князя Михаила Ярославича, всю Русь было под тверскою рукой объединившего, до Москвы, задолго до Москвы, кто предал и подрубил?! Да эти вот, лапотники, ленивые богатины, торгаши, род собачий! Без их измены не обратала бы Москва тверскую силу.

«Господи, вразуми! Людей во псах сих не вижу! Даже говорят-то невнятно, не по-низовски».

Вновь провел взором по лицам пленников. Ничего, кроме злости, не испытал.

Один из сего ряда, крепыш, глянул дерзко да плюнул наземь. Очи белые, чисто у чудина лесного. Нос длинный и на сторону скривлен – знать, драчун, забияка.

Князь медленно покачал головой и на вершок приподнял плеть, мол, не испытывай терпение, битый. Тот в ответ ухмыльнулся и разомкнул уста:

– Цего хоцешь, княже? В дом Святой Софии зайти? Не блажи, туто не сила новгородча легла, туто силишка, а сила-то идет москвицей яко сверцков да саранцу давить.

Взбешенный князь перекрестил дерзеца плетью. Тот, пав на колени от боли, поворотил к нему лицо и рассмеялся.

Тогда князь бросил Федору Давыдовичу:

– Смирять! Таковых – смирять! Пусть оставят им един нож засапожный на дюжину человек. Всем свободу дам, опричь знатных, те – ко государю, под охраной. Но из прочих любой, кто домой хочет, пусть товарища попросит губу ему отрезать, але нос, але уши.

– А ежели не захочет… резаться? – осторожно переспросил второй воевода.

– Тогда – в землю!

Федор Давыдович шепотом, чтобы не дать иным ратным людям понять, что вышло у него со старшим воеводою разгласие, сказал:

– Побойся Бога, Данило Дмитрич… Мы ж христьяне!

– Молчи! Я встречи не люблю. Пускай узнает Новгород, како с ним за все его измены обойдутся…

– Надо бы хоть волю князя великого узнать… Послать к нему за указаньем…

Но князь словно бы окаменел во гневе своем:

– Делай, как приказано! Я рука великого князя здесь, на Ильмене, я его воля, я его лицо! Делай.

Федор Давыдович отшатнулся от него, как от беса. А потом посмотрел на него странно, будто презренья во взгляд подпустил – да нет, быть того не может, чтоб младший старшему так-то, нет…

– Вот что, Данило Дмитрич… Я-то сделаю, а кровь – на тебе. За сей грех судиться с ними будешь на последнем судилище, у скончанья веков.

– А и буду! Бог видит, я…

Но Федор Давыдович уже отъезжал.

«Не понимает. Не княжеского рода, вот и не понимает. Не хватает ему соображенья!»

Князь отъехал с прибрежной опушки вглубь леса, к лагерю. Там уже копали могилы, а иные принялись бражничать, и стоило бы шумство́ сие остановить: иной отряд новгородских ратников рыщет неподалеку, надо бы поберечься. Дело не кончено, еще позвеним мечами о мечи.

От ильменских вод послышались крики.

«То на добро, – холодно подумал князь. – Старинную новгородскую измену московской рукой наказал…»

…от князя Оболенского: натиск ослаб.

…от князя Ряполовского: едва держимся.

…от князя Турени: видели ордынские дозоры выше по течению, ищут броды.

…от князя Оболенского: полезли с новой силой.

…от князя Турени: схватились на перелазе, убили двух татар, прочие ушли.

…от князя Ряполовского: отдыхаем, схлынули бойцы Ахматовы.

…от князя Турени: ломят на пробой, но пока отбрасываем.

Холмский очень хорошо понимал: Ахмат раздергивает его полки. Нажмет то тут, то там, и не поймешь, где по-настоящему, а где берет на испуг. Главное: не дает перебрасывать силы к Большому полку.

Потому что желает прорвать русский строй именно здесь, на Залидовских лугах. Будет бить тут непрестанно, яко кузнец молотом…

И бьет.

С утра полк не имеет на роздых толико времени, чтобы хоть раза два «Верую» прочитать. Ратники едят в сёдлах. Некоторые уже валятся от усталости, а заменить некем.

Сам князь трижды водил конные сотни на отбой. Схлопотал стрелу в ладонь, да та стрела прилетела издалека, токмо царапнула и упала наземь. Ничего. Хорошего боя без ран не бывает. Вон, у каждого пятого голова перевязана, а то рука, нога, шея…

Минул полдень, за ним еще часа три, и Холмский почуял: всё, не сдюжит больше полк. Отошла сила. Еще чуть-чуть, и дрогнут люди.

Велел полковым священникам ходить со крестами и иконами перед строем, призывать Господа Бога и Пречистую Богородицу на помощь. А для себя решил: настало время, пора использовать ту засадную силу, которую он берег два с половиной дня.

Под вечер Ахматово полчище пошло с особенным напором. Русские стрелы будто бы не заметило. Русские ядра его нимало не поколебали. Русский дроб остановил ненадолго, но не попятил. Что ж, опять придется бить встречно, а полк без сил.

И Холмский приказал двум младшим воеводам вести людей на смертную сечу. А сам отправился к пищальникам, в березнячок.

– Воейков, давай! Людей – к самому берегу, пришло твое дело!

И воинский голова засуетился, приказывая ратникам выстроиться меж дерев в один ряд.

– Стой! – вдруг послышался сердитый голос. – Дело наше, голова, и в него не суйся. Сами ведаем, како да цто.

Холмский разобрал издалека: тот самый, резаное ухо…

– Как смеешь! – зарычал Воейков, хватаясь за саблю. – Государево дело губишь?!

– Комар, Заяч, Щербина, Кишов, Цекмарь, а ну ко мне, живо!

– Как смеешь?! – со смертью в глазах двинулся к дерзецу Воейков. Только на пути у него разом выросло человек семь иль восемь дюжих новгородцев, с топорами и рогатинами.

– Охолони… – бросил ему один из молодцов.

Воейков свистнул, и за спиной у него появилось четверо московских детей боярских.

Эти хоть дюжину новгородских пешцов положат, к сабельному бою гораздо приучены, прикинул Холмский.

Между тем Резаное ухо крикнул:

– Ребята, не тронь! Голова, мы тут лутше́й твоего знаем, как огняной бой ставить, не мешай, быстрей сладимся.

– Да я тебя… – рванулся было Воейков.

Но тут Холмский вмешался:

– Голова! Воейков! Отведи своих.

– Да как же…

– Я велю.

И Воейков отвел. Холмский не первый раз выводил на брань отряд пищальников. Ведал их обычай: как дойдет до дела, слушать токмо своих, «семейских».

Князь сказал голосом власти, негромко, тако, чтобы все услышали и впитали в себя его слова:

– Ты, Резаный! Головой отвечаешь.

– Отвецю, отвецю… Я земскому делу не поруха.

Вот как, земскому, не государеву…

А тот уже отдавал приказы:

– Комар, Заяч! У вас вятшие люди, оттого встанете на первой выстрел, лутший.

Те молча повиновались вожаку. Там слово, здесь пинок, тут нетерпеливое движение рукой, и вот уже две сотни стоят у берега в ряд, прилаживая пищали-ручницы на сошки. Задымили фитили. Поплыла вонь от горящего трута.

– Кишов, Цекмарь! У вас середние стрелки, вашим на второй ряд.

Еще двести человек слаженно вышли к своим местам.

– Щербина! У нас с тобою молодший люд, худота. Третьим рядом пойдем…

И третий ряд вырос за двумя первыми во мгновение ока.

А татары уже теснили полк. Весь он, скопом, еще сёкся с Ахматовым воинством, но уже отступал. Медленно. Шаг за шагом. Отдавая жизни задорого.

– То-овся! – пронеслось за спинами пищальников.

Татары обходили полк. Нашли место не особенно топкое, по самому краю брода, точь-в-точь перед березнячком. Сюда лезли самые скорые, самые удалые, хмельные хмелем нарастающего успеха, обтекали левое крыло русских сотен.

– Па-ли!

Рявкнули пищали. Над водою встало непроницаемое облако дыма. Из-за его белых кудрей слышались крики раненых, дикое ржание подстреленных лошадей, проклятия, ругательства…

– Вта-рые!

Первый ряд неторопливо встал за третьим и принялся перезаряжать ружья, второй перешел на его место, а третий стал вторым. Пищальники без спешки ставили сошки.

– Почему не стреляют? Почему медлят?! – взвился было Воейков. – Там Москву рубят, а тут…

– Тихо, голова, тихо. Они с толком дело своё делают… – едва утихомирил его Холмский.

Ему работа пищальников напоминала танец, в котором всякое движение важно, ничего нельзя пропустить, и для каждого шага отмерено не более времени и не менее, а сколько надобно. Князь научился понимать подобные танцы.

По безветрию дым рассеивался небыстро. Как только за ним стало видно вражеских конников, на русском берегу прозвучало:

– Па-ли!

Опять рык пищалей. И опять стоны, крики, плеск от падающих тел с той стороны.

– Тре-тьи!

Ряды вновь поменялись местами.

– На-стороже! – крикнул Резаный.

Сего Холмский не понял. О чём предупреждает?

Разъяснение явилось в тот же миг. Из клубов дыма появились конские морды, а затем лица разъяренных батыров. Гибельно посверкивали сабли.

– Па-ли!

Р-р-р-а!!!

Свинец с десяти шагов ударил в людей и коней, опрокидывая их, дырявя и разрывая тела, увеча и убивая…

– Перь-вы-е!

И первый ряд вновь занял место над самой водой. Пищальники еще не успели перезарядить свои певчие дудки, они торопились.

Но татары уклонились от боя. Три-четыре мертвеца лежали на отмели. Еще два тела, кружась, плыли по течению. Те, кто остался жив, выходили из сечи, нахлёстывая лошадей. Один из них развернулся, натягивая лук.

Тогда Воейков поднял руку:

– Лучники, вперед!

Один из пищальников упал, сжимая пробитую ладонь. В ответ с русского берега взвилась стая жалящих птиц. Отступающие ордынцы валились и валились из сёдел…

– Вот это – работа, вот это – дельно! – подвел итог Холмский.

До скончания сего дня татары оставались тихи. И ночью такожде дали роздых утомленным русским ратникам.

Под утро, в тонком сне, явился ко князю Холмскому давний разговор с государем, случившийся после новгородской войны.

Да, после той самой новгородской войны, счастливо выигранной, Иван Васильевич прилюдно выказал князю милость: дал земель, пожаловал драгоценный кубок с гурмыжским земчугом, сказал слово похвальное…

А потом позвал к себе в тайную палату для беседы. Задал вопрос покойно, голоса не повышая, токмо отворотясь к окну и не глядя на Холмского, что выдавало знак холодности:

– Князь Данило, поведай-ка, для чего моих людей на Ильмене увечил?

Холмский попытался было сделать вид, что нет в нем пониманья. Скверно сделалось ему. Неласков Иван Васильевич…

– Великий государь! Как же твои? Новгородцы. Строжил, стращал, дух в чужом воинстве подрубал…

Иван Васильевич издал сухой смешок.

– Новгородцы? Новгородцы? Иди-ка сюда.

Князь подошел.

– Выглянь в окно. Дорогу на Тверь видишь? На Новгород? Где они: город твой родимый и город, из коего людишек ты калечил? Где? Где? Укажи!

– Не вижу я, великий государь… Мстится мне, вон туда смотреть надо. – И Холмский указал куда.

– А прямо перед тобою что?

– Да… Москва, великий государь.

– А я вот, сколько ни гляжу, а Москвы не вижу. И Новгорода не вижу. И Твери. Нет их. Нет Москвы. И Твери, и Новгорода тоже нет. Исшаяли. Пропали пропадом.

И великий князь посмотрел на Холмского тяжело, с еле сдерживаемым гневом.

– Я, князь Данило, Русь вижу. Москвы, Твери, Новгорода не вижу, а Русь вижу. Общую. Единую – под моей рукой. Я государь всея Руси, хотя и не вся она еще собралась в общее тело, кое-какие части еще розно с нами живут, но дай срок… И, чтоб тебе яснее стало: для чего ты моих людей на Ильмене увечил? Моих! – Он на мгновение повысил голос. – Моих… государя всея Руси.

Холмский остро ощутил своё бесчестье. Тако поддел его Иван Васильевич, тако соромить принялся, что поперек слова не скажешь: странновидно звучит, но… правда за государем. И обида жжет: один всего раз поступил он по своей воле, а приближенье ко государю мигом потерял. Победил! Тогда, на Ильмене, и потом еще дважды разгромил новгородцев, притом на реке на Шелони расшиб их кованую рать в щепы, а ныне секут его, как маленького мальчика. Не терпел бы, пусть и великий государь перед ним, однако… что ответить? Ответить – что?!

– Вижу, понял ты меня, князь Данило. И, выходит, знать будешь, за что ныне опален и от великих дел отстранен. Надолго опален! Небыстро сердце мое к тебе вновь повернется. А не был бы ты тако полезен для державы, отправился бы ныне сидеть тихо… на Белоозеро, скажем… Далече от Москвы.

Холмский молчал.

– Ступай… победитель.

Октября в одиннадцатый день, на память святого апостола Филиппа, единого от семи диаконов, берёзы на Угре разом заплакали золотом да и осыпались донага за несколько часов.

Рана в левой ноге, полученная еще в казанскую войну под Муромом, заныла тоненьким писком. Рана в правом предплечье, полученная на Шелони, в бою с новгородцами, вторила ей архидиаконским густым гласом.

Умолкать бесстыдные иродиады не собирались…

Ахматкина рать как полезла в Угру на рассвете, так билась в русские полки беспрерывно и повсюду.

Стрелами убило старших над сотнями у пищальников – Зайца и Чекмаря, коих новгородцы по своему обычаю именовали Заяч и Цекмарь.

Увезли в обоз раненого князя Туреню, ему татарская сабля отсекла три пальца.

Воейков, едва живой, лёг в шатре Холмского на ковёр. Кровь лилась из четырех его ран, да еще и конь татарский его потоптал. Знахарь-травник, склонившись над ним, объявил: «Жить будет… как-нито вытянет». Но пока Воейков и слова произнести не мог.

Большой полк бился в том смертном утомлении, когда люди, не получив ни единой царапины, ложатся на землю и отдают Богу душу, потому что все силы их израсходованы – жить нечем, дышать нечем. Каждый второй ранен, каждый четвертый убит.

Вот-вот исчезнет полк.

Но те, кто еще жив и способен поднять оружие, стоят. Не поворачивают коней. Не бегут. Даже не ищут нетерпеливыми взглядами воинских людей: авось те отдадут приказ уходить… Стоят. Длится и длится страда кровавая.

Пошел дождь, скоро обернувшийся ливнем проливенным. Струи воды хлестали по лицам и доспехам.

Очень быстро обвисли тетивы на луках, что у русских ратников, что у татар. Замолкли было пушки, тюфенги и пищали. Люди молча рубились и резались, даже кличей боевых не издавали – ни ордынская сторона, ни московская. Насмерть сошлись, не до воплей. Тогда Холмский встревожился: еще чуть-чуть, и ляжет полк. Без огоньку он слаб.

Но сей же час реденько заворчали пушки, а потом ответили им рокотом пищали. Стрелки и пушкари наладилиськусками кожи прикрывать от воды небесной фитили да порох.

Дождь прекратился и вновь пошел, и вновь перестал…

Татары наловчились бить не с того бока, где стояли сотни новгородские, хоронились огня. Но тут Холмский разделил пищальников надвое, да и послал вторую половину на новое место – туда, где не чаяла их Орда.

Приняли вражеских конников хорошо, стреляли в упор. Вот только били они теперь без прежней резвости: дотянулся до них татарин и стрелой, и саблей, поредели ряды пищальников.

Большой полк не поддавался четыре часа. Солнце успело подняться высоко и тускло светило над головами, едва видимое за рваной-сеченой пеленой туч.

Большой полк наконец поддался. Люди – не железо, не кремень, а тут бы и железо не выдержало…

И татары почуяли, что гнется русское воинство, что поддается оно их напору. А почуяв, воспрянули духом: вот оно, их время. Нажали вдвое против прежнего. Ордынец на бою приметлив: выгоду свою споро угадывает.

Холмский перекрестился.

Оставалась у него еще одна невеликая горсть ратников, коих берег он пуще глаза, не тратя их силу, хоть и просились сами: «Веди! Веди!» Только теперь воевода решился скормить их пламени битвы, яко живую солому. Авось, поможет всемилостивый Спас, и добудут они спасение гибнущему воинству великого князя московского.

Четвертый день в дубраве, поодаль от реки, стоял немноголюдный Сторожевой полк во главе с боярином и воеводой Яковом Захарьевичем Кошкиным. Люди – на конях, в полной готовности, смиренно и терпеливо ждали приказа.

Ныне Холмский отправил гонца к Якову Захарьевичу с сеунчем из одного-единственного слова: «Бей!»

И скоро с опушки дубравы донёсся барабанный бой. Полк вышел из-за деревьев и двинулся, набирая ход, под стягами святого Георгия и Пречистой Богородицы. Приближаясь к Угре по ровному лугу, ратники Кошкина скоро уже неслись во весь опор. Брызги жидкой грязи летели во все стороны из-под копыт.

Холмский едва успел убрать из-под удара заслон из последних сотен Большого полка, еще державших бой.

Кошкин впечатал своих бойцов в разрыхлевший кулак Орды, яко сокол охотничий вонзает клюв в податливую плоть утки. Татары, не ожидавшие удара свежей силы, попятили разом. Вот они уже у самой реки, сдали берег, взятый ими с великим боем. Вот уже сеча идет в воде. Тихие волны Угры принимают в свои хладные объятия мертвецов. Многие ратники слетели с коней, и лошади, во множестве лишившиеся седоков, носились беспорядочно по полю, ржали испуганно и от страха кусали друг друга…

Ну, сдюжат? Сдюжат ли?!

С того берега в воду бросаются новые отряды Ахмата. Замечает Холмский: не толико много их, видно, положил изрядно бойцов Ахматка, приступая к русской рати. Обескровили его за три-то дня рубки. Однако и не горсть жалкая.

Посреди брода, коням по грудь в студеной осенней водице, а всадникам по колено, секутся русские и татары, никто уступать не хочет. Уже не гонит Кошкин Орду, встала Орда. Но и сама она поворотить русских на берег и погнать сил не имеет. Идет бой ровно.

Лют бой последний, бой гибельный. Выше сил своих бьются люди. На копья вражеские сев, хрипя, тянутся смертельно раненные, чтобы, издыхая, дотянуться железом до неприятеля.

Может, десяток воинов решит удалым наскоком судьбу великого дела, может, один искусный воин даст своей стороне передолить супротивника…

Холмский велит всесть на́конь двум охранникам у входа в шатер. Снимает людей с полкового набата. Ставит за собою вестников – куда их нынче с вестями посылать? Разве только ко Господу Богу, да Он и так всё видит. Забирает кашевара. Считает глазами… Десять ратников, сам – одиннадцатый.

И тут выходит из шатра Воейков, весь в повязках, шатаясь. Но силу имеет запрыгнуть на коня и вынуть саблю. Честную гибель Холмский запретить ему не в силах. Не желает принимать Воейков сором, хоронясь от боя, ино то его доброму роду в заслугу.

Смотрит в серое небо Холмский. И в сторону неба кричит:

– Господь наш милосердый, Иисус Христос! Не за себя прошу, за землю нашу прошу, за веру Твою святую и за храмы православные! Позволь нам здесь остаться, живыми или мертвыми, но чрез себя Орду не пропустить! Молю тебя, Господи!

И тронул коня.

Въехали двенадцать воинов последних в ордынское воинство. Пустились сабли в смертный пляс. Блеснули острия копейные. Затрепетала в гибельной истоме чужая плоть, принимая клинок… Ссёк Холмский чужого воина и ссёк второго. И тут обрушился ему на шелом вражеский шестопер. Откуда-то сбоку, он и не углядел, кто бил…

Стылая вода коснулась тела его. Свет померк.

Очнулся Холмский, почувствовав, что волокут его по мелкому месту на берег, ладони ил сжимают, а в сапогах полно воды. Чьи-то сильные руки, ухватив его под мышки, тянут и тянут обессилевшее тело на берег. Правую сторону лица заливает кровь, и от нее хорошо, тепло. Только от нее-то и тепло.

Всё, вытащили. Лежит Холмский на истоптанной конями бурой глине с остатками пожухшей осенней травы. Над ним склоняется новгородец, тот самый, Резаное ухо. И хватает князю сил токмо на единое слово:

– Кто?..

– Сей цас покажу.

Приподнимает его спину с земли новгородец, помогает сесть.

Князь отирает кровь с глаза. Слава Богу, цел глаз. Скула изборождена, ну, да и Господь с ней, велико ли дело. Смотрит вперед, на воды Угры.

А там гонят ордынцев. И с конниками московскими перемешались бездоспешные новгородские пешцы. Мерно работают они тяжелыми топорами, стоя по пояс в воде. Шесть сотен? Или сколько их там осталось – пять? Четыре? Не для рубки назначен пищальник, не его это дело, но, как видно, сам Бог сделал их ныне своим орудием. Взлетают топоры ввысь и падают с тяжелым хряском.

Уходят ордынцы, бегут ордынцы!

– Ты… меня… ты ж новгородец… – просипел князь в лицо своему спасителю.

Тот криво ухмыльнулся в ответ.

– Дома я новгородеч. А туто мы все – русские.

– Жизнь… мне… Я не забуду… Потом уж сочтемся… когда… Ахматка…

– Да Бог нас соцтёт.

Прогнав татар, встал Большой полк на свое место, а Сторожевой рядом с ним. Ждали нового натиска, но потишела Орда, токмо стрелы изредка пускала со своего берега.

Назавтрее Ахматка порадовал Холмского: никого не послал на броды. Угомонился, бич Божий. Знать, сам Бог к Руси нынче милостив.

А по вечерней поре на взмыленной лошади прискакал к шатру старшего воеводы именитый гонец, сам Федор Палецкий – из стародубских княжат. Зашел внутрь, едва дождавшись, как есаул охранных людей представит его, и поклонился не в пояс, но и не легко, а середним поклоном, яко равному. Даниил Дмитриевич ответил ему таковым же поклоном.

– Великий государь Иван Васильевич, – заговорил Палецкий, – велел мне, сударь Даниил Дмитриевич…

Речь посланника текла медленно, плавно, и Холмский, дожидаясь завершения его словес, успел порадоваться тому, что победил Орду до того, как его убрали от войска, и поразмыслить, кого поставят на освободившееся место. Оболенского? Хорош, но родом не вышел. Ряполовского? Может быть. Оба дело своё знают крепко, но он, Холмский, лучше обоих. Большая горделивость заключена в таковой мысли, однако и правда тоже.

Итак, кто?

– …справиться о твоем здравии. Милостив ли к тебе Господь наш, не хвораешь ли?

Холмский окаменел.

Не отставка.

Честь.

И прощение.

Ответно молвил с неподдельной любовью ко государю:

– Великое благодарение Ивану Васильевичу за его заботу о моем здравии, сударь мой Федор Иванович, и за его милостивые слова ко мне. Не гневен на меня Господь, здравие мое сохраняет.

И отвесил поклон глубокий, ниже поясного, показуя, како рад прощению.

Палецкий улыбнулся…

* * *

На вечерней заре вышел Холмский к Угре, поглядел молча на огни во вражеском стане, погладил свежую рану. Был вечер тих. Покой заполнил душу князя, а на ум пришло одно-единственное слово:

«Отстоялись…»

Наталья Иртенина. Тихонова слобода

Знамения там были, несомненно. Одно из них,

изумительное по красоте духовной и историчности,

произошло на моих глазах, и я, сцеплением событий,

был вовлечен в него; на вот, «вложи персты».

Страдания народа невольно дополняли знаменные явления… –

это психологически понятно, но зерно истины неоспоримо.

Как же не дополнять, не хвататься за попираемую правду?!

Расстаться с верой в нее православный народ

не может почти физически, чувствуя в ней

незаменимую основу жизни, как свет и воздух.

Он призывал ее, он взывал… – и ему подавались знаки.

И.С. Шмелев, «Куликово поле»

1

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь четвертая.

Писано в селе Лев-Толстое, прежде бывшем Тихоновой Слободой, в лето 20-е от установления нового мира.

* * *

Звонко била мерная капель. Распадалась на два лада: вес-на! вес-на!.. Горячий луч солнца щекотал возле носа. Хорошо! Капель – хорошо. Значит, впрямь весна. Скоро освободится, привольно разольется Днепр, засинеет под теплым чистым небом. Зацветет степь, загустеет травой-муравой. Козаку черкасскому воля вольная, коню козацкому раздольный рай земной… Но тут будь начеку. В травную, сытную степь полезет татарин, охочий до козачьей буйной головы, жадный до русской добычи, житейного скарба, торгового хабара и полоняников. Скор татарин, да козаки днепровские скорее. Сами на татар пойдем, хоть до самого Казы-Кермена и Перекопа… Пан Глинский когда еще про такое дело размысливал, наяву грезил, объезжая дворы-острожки приднепровских владетелей, пана князя Вишневецкого, князя Ивана Ружинского: собрать в одно войско всех княжьих козакови пощупать крымцев, попотрошить их низовские городки…

Крымцы! Вот кто ненавистнее всех прочих ордынских ошметков. Из-под сладостных весенних предвкушений вылезла колючка и остро впилась в душу: татаровья крымского хана Менгли-Гирея сейчас рвут и грызут Подолье, глядишь, и к Черкассам подберутся, а там и до кагарлыцкого острожка рукой подать. А кто натравил их? Московский князь Иван, союзный с крымцами! Длинные руки у этого Ивана. Хан Большой орды Ахмат привел своих татар, чтобы подкоротить московские руки, общипать московские бороды, обчистить московские закрома, заново поярлычить тамошнее княжье. Да сарайские татары уже не те, что прежде. Не Орда, а тьфу! Слабы против московских пушек и пищалей. Жмутся, косятся и облизываются на московскую сторону, а рубежную Угру-реку перейти два месяца не могут, Иванова рать их сторожит и бьет. До зимы ли стоять будут? Так уже зима…

Э нет, откуда зиме быть?.. Весна же на дворе! Капель звонко выбивает в душе чувство радостной легкости, манящего, духмяного степного счастья…

За капелью в уши ворвался храп и свистящие переливы десятка глоток. Атаман открыл глаз. Второй был под щекочущей меховой опушкой, налезшей ему на лицо. Он сел на своем соломенном ложе, крытом бурым походным каптаном, зевнул и почесался. Отбросил чужую шапку на жестком волчьем меху. Раскинувшийся рядом навзничь Мирун бросался ею, что ли, во сне?

Капель оказалась настоящей, только совсем не весенней. За ночь потекла кровля большого амбарного строения, где держали пленников. Окошко размером с голову было бело, запотевши от мощного козацкого храпа. Не разобрать – снегу там навалило и подтаявший сугроб потек сквозь щели, а может, оттепельныйдождь прохудил крышу? Амбар сложили из сырого дерева недавно, на скорую руку, когда в трех верстах от монастыря станом встало войско князя Ивана. Осень была сухая, кровельный тес успел ссохнуться. Капли воды звякали о донышко перевернутого медного блюда на столе.

Затряс головой Мирун, поднявши похожее на бочонок крепкое тулово в тонкосуконной свитке. Будто собачьим чутьем всегда чуял, когда просыпается атаман – встряхивался, как пес, не раньше и не позже. Потянулся к столу, высосал из кружки оставшийся с вечера квас, поискал глазами съестное. Не нашел.

– Седмицу тут валяемся, Гриц, – из его прожорливой глотки вырвалась укоризна. – Сколь еще?

Почтения от верного пса не дождешься. Атаман и не добивался того, знал – Мирун за него душу черту продаст. Оттого и был доверенным у него, князя черкасского и кагарлыцкого.

– Сколь у воеводы Холмского печенка захочет, столь и будем валяться, – огрызнулся атаман, не торопясь подниматься на ноги. А зачем?

Заняться все равно нечем, разве в дверную щель за монахами подглядывать. Еду носят чернецы, отхожую бадью выливают они ж. Раз в день заходит сторо́жа, приставленная к амбару с пленниками, пересчитывает, высматривает – не задумали ль козаки какого дурна. Для них козаки кто? Литвины, ляцкогокруля Казимира данники и подручники. Им дела нет, что князь черкасский и кагарлыцкий привел свой отряд на эту сторону Угры-реки, чтобы предложить козацкую удалую саблю и воинскую доблесть московскому владетелю. Князь Иван от доблести воротит нос. Не признает и княжьего родства-свойства через свою тетку Настасью, женку покойного киевского князя Олелька Владимировича. А скорей не князь Иван, а его главный тут, на Угре, воевода – Данила Холмский.

Вышибить дверь амбара и перебить четверых сторожей было быделом плевым. Но тогда и вся затея с переходом на московскую сторону псу под хвост. Атаман давил гнев на ближнем подступе.

– Знать, до морковкина заговенья, – с кашлем хрипло рыкнул Самуйло.

Вслед за Мируном отрывали головы от своих соломенно-каптанных постелей козаки. Бритые наголо, бритые с длинным чубом на макушке, стриженые в кружок, косматые, с вислыми усами. Зевали во всю глотку, чесали под рубахами и свитками, обступили бочонок с водой, шумно хлебали, наклонясь.

Атаман с невольной усмешкой смотрел на свое малое войско. Бороды не скоблены – ножи отобрали, тела завоняли – здесь в баню донынене пускают, а в татарском стане какая баня? – уксусом обтерся, пуком травы поскребся. Походная одежонка износилась, да и та не зимняя. Сапоги не на всяком, чоботы от холода набиты сеном.

Всякой твари в его козацкой рати было место, иных даже по паре. Ляхов двое, Пшемко и Богусь, то ли братья, то ли нет, бес их разберет, сами толком не говорят, да и с русской молвью не в ладах, через два слова на третье спотыкаются. Прибились к его двору, как и Мирун, безродными псами, но служат верно, много не просят, на сторону не смотрят, так и черт с ними, пускай будут.

Магометан тоже двое. Касымка – тот улыбчивый, прислужливый, верткий, какого роду-племени, и сам не знает – татарин ли, ногаец, а может, и еще какой неведомой масти. При мысли о втором степняке атаман помрачнел. Евтых, которого сходно переименовали на козацкий лад в Евтюха, сделался в этом походе его головной болью. Но сейчас черкеса с ними не было, и то ладно. А если попадется в руки живым, если раньше его не освежуют Ахматовы татары, быть беглому Евтюху повешенным за ноги в лесу на сосне – авось какой медведь полакомится. Из-за него, драного, полоумного черкеса, отряду пришлось в одну из промозглых октябрьских ночей разделиться. Половина, с сербином Небойшей во главе, растворилась в лесной темени с наказом возвращаться до кагарлыцкого острожка. Другая половина исчезла в густом молочном тумане по литовскому берегу Угры-реки… в такой туман ни один татарин не сунется, и стрелы их сделаются в нем слепыми… – чтобы выплыть из марева на другом берегу, на московском… И тут же быть принятыми в неласковые руки москвитян. Те окружили свою мокрую, дрожащую от холода добычу, вздев обнаженные сабли, чеканы и клевцы.

– Литвины!

– Ляцкие жупаны…

– Слазь с коней, мертвечина! Кто такие?

– Князя Григория козаки! – булькнул замерзшей глоткой Мирун и свалился прямо в стальные объятия ближайшего москвитина.

– Какого еще собачьего князя?..

– Вашему князь-Ивану в помощь пришли. От Ахматкиперебегли.

– К боярину их. Разберется, что за перебеглые…

Атаману не понравилось, как их назвали. Настоящий литвин среди его козаков был один. Белобрысый Сирвид, переделанный, как водится, в Свирида, заплетавший длинные волосы в косицы, угрюмый и неразговорчивый. Но он промолчал. Стерпел и «собачьего князя». Без звука отдал оружие, кивнул остальным, чтоб не ерепенились. Только велел себе запомнить все накрепко. Потом когда-нибудь московский князь расплатится по этому счету…

Было это через седмицу, как замолкли четырехдневные бои над Угрой. Татары не пробили русскую стену, стоявшую вдоль берега. Московцы, хоть и косили пушечным дробом да пищальным снарядом лезших в реку чертей на конях, большого вреда Ахматовой орде не причинили. Обе стороны замерли в ожидании.

Дождались. Спустя еще четыре дня, на память апостола Иякова, ударил ранний мороз. Туманы превратились в лед, река встала. Да так сразу крепко, что в московском стане тревожно зашебуршились. Не было теперь ни брода на Угре, который можно закрыть, ни малейшей преграды для татарского натиска. Об этом пленники узнали от монахов, приносивших еду. Чернецы завздыхали тяжко, растеряли монашью невозмутимость. Теперь и с брашном не торопились в узилищный амбар – пропадали на усердных молебнах. Козаки поносили их бранью, но также пребывали в растерянности. Если Ахмат попрет и сомнет московскую рать, ордынцы в охотку не только монахов вырежут. Убеглых из своего войска литовских русовони в котлах сварят…

Все из-за недорезанного когда-то татарами Евтыха, будь он неладен, снова подумалось атаману. Ахматовы дьяволы, воюя адыгов в пути на Крымское ханство, жгли черкесские аулы, нарезали ремни из черкесских спин, вспарывали утробы черкесским женкам. Евтых без полосы кожи на спине бросился в реку и сумел выплыть через полтора десятка верст от своего аула. Через год объявился на Днепре. Через пять лет в Ахматовом походе на Москву его нож запел песню мести. По утрам один-два, бывало, и три ордынца не просыпались, захлебнувшись собственной кровью. Но десять дней назад Евтых исчез. У татар остался его нож, вдосталь напившийся крови. Тогда атаман понял, что скоро татары придут к нему и спросят. Любой его ответ им не понравится.

– Пан атаман! Проше тутай, пан атаман!..

Богусь и Пшемко обнаружили нечто у двери амбара, взволновались. Мирун и Тимош рывком скакнули к ним. Дверь из тонких располовиненных бревен от толчка медленно откатывалась наружу.

– Ход ест вольной, пан, нико́го там нема!

– Нас выпускают, Гриц?! – осклабился Мирун. Он решительно намотал длинный хохол на правое ухо и шагнул из амбара.

Козаки тотчас подвязались кушаками, разобрали суконные каптаны, надвинули шапки на лбы и застряли скопом в узкой для них двери. Пропихнули друг дружку.

Гавря подал атаману жупан и широкий пояс с тканым серебряным узором. Накинул на плечи плащ с отложным мехом бобра. Вышли последними.

Предчувствия были дурные. Они немедленно оправдались, когда Мирун доложил, возбужденно скалясь: сторожи нигде нет, чернецов также не видать, монастырь пуст. Ушли затемно, когда валил снег, следы запорошило. Подбежал Гавря, добавил: у церкви цепочка лапотных отпечатков – какой-то чернец туда вошел и не вышел.

– Пантелей, проверь монастырские ворота и дорогу! Барабаш, Самуйло – на поварню, принести хоть какой снеди. Тимош, на звонницу, смотри в оба! Касымка и Свирька, в церковь!.. Стоять! Нет. Куда нехристям в церковь. Касымка и Свирид на поварню, Барабаш и Самуйло в храм, кого найдете – сюдатащите. Пшемко и Богусь – искать, где свалили наше оружие. По амбарам шарьте, в конюшню забегите, подклеты ломайте, если заперто. Мирун, Гавря, со мной!..

Лесной монастырек был невелик и тесно застроен, развернуться негде. Кроме бревенчатой церквушки и келий, с десяток разномерных хозяйственных клетей, амбаров. Двум дюжинам чернецов столько не нужно. В амбарах запасалось съестное для береговой рати, и ставили их не монахи, а московские плотники, пришедшие с войском. Одна из клетей была лекарской – свозили раненых и хворых, монахи выхаживали. Атаман напрямки зашагал к ней.

Не обманулся в ожиданиях. Лекарнястояла пуста, вывезли всех, кто мог выжить и вытерпеть путь. Но одного оставили. Над постелью с хворым, которого била лихорадка, склонялся чернец: держал голову, вливал в рот из кружки. На вошедших не обернулся.

– Все ушли, – коротко сказал он, будто ждал их. Монах был убог: тощ как палка, с горбом на закорках, борода жидким клоком.

– Чернецы покинули монастырь?

– Игумен Тихон и братия пошли крестным ходом на реку. – Монашек оставил больного, повернулся к козакам, сложил ладони у пояса.

– Куда увезли раненых?

– Не ведаю сего.

– Войско ушло?!

– Не ведаю… – Чернец опустил взгляд долу. – Ушло… Да.

– Почему??! – рявкнул атаман, чуть не взвыв.

– Не ведаю сего. Авва Тихон, верно, знает. Идите с Богом к нему.

Монах склонил голову. И говорил-то тихо, смирно, а будто выпроваживал их.

– Гриц, – Мирун выглянул во двор, – Самуйла с Барабашем приволокли еще одного. Из церквы.

Второй сысканный чернец оказался древним поседелым дедом, едва державшимся на ногах. Этот, однако, смотрел на атамана сердито.

– Прервали Неусыпаемую Псалтырь, нехристи! – продребезжал.

– Над покойником читал, – виновато пояснил Самуйло. – На спрос не отзывался. Оторвали.

– Не кипятись, дедушко, – замирил монаха атаман. – Мы люди православные, во Христа веруем, покойников не обижаем. Ответь нам, куда ушла московская рать, и возвращайся к своей Неусыпаемой.

– Да почем же мне знать?! Оставили нас тут, сирот Тихоновых, аки агнцов на заклание волку хищному! Токмо на Христа-Бога и Пречистую Его Матерь уповаем, да помилует и спасет души грешные.

Монах перекрестился, повернулся и без спросу поковылял обратно к церкви. Никто не дернулся его возвращать.

Тем временем Свирька и Касымка принесли все, что сыскали на поварне, – корзину вчерашних печеных хлебов. Козаки жадно разобрали караваи, разламывали и вгрызались в еще душистую хлебную плоть.

Братья-ляхи вернулись последними. Привели двух коней на веревочной узде. Кони были негодные – отслужили свое в войске. Кобыла припадала на ногу, жеребец косил на чужаков единственным гноящимся глазом. Седел на конюшне не сыскалось.

Козачьего оружия тоже не нашлось.

– Тьху ты, коняки лядащие, – сдосадовал Мирун.

– Остатни ешче горше, – заверил Пшемко.

Атаман осмотрел жеребца, поплевал в ладони, взял узду и прыгнул коню на спину. Тот, почуяв хребтом привычную тяжесть, боевито взоржал и без понуканий потрусил к монастырским воротам. Кобылка с Мируном похромала следом.

– Ждать нас здесь! – крикнул атаман от ворот.

– Добре, княжечко! – за всех откликнулся Гавря…»

2

Село Лев-Толстое, Калужский район.

6 ноября 1937 года

Незваных гостей мать Феодора увидала в окошко. Сдвинула ситцевую занавеску, вгляделась. Сердце толкнулось: «Опять!»

Гости были в шинелях. Одного она хорошо знала – милиционер из участка Трофим Кузьмич. Добра от его голубых петлиц с гербом не жди, но и худа своей волей не делает, только по приказаниям начальников. Второй, совсем молодой, не знаком. Уголки ворота серой шинели будто в свежую кровь обмакнуты – темно-красные петлицы. В чекистских званиях мать Феодора не разбиралась – ей что кубики, что шпалы, про которые толковал однажды бывший церковный староста Демьяныч, словно китайская грамота. Одно понятно: госбезопасность просто так по домам не ходит.

– Откройте!

От сильного стука в дверь монахиня вздрогнула. На слабеющих ногах кинулась к образам: «Матерь Божья, не выдай!» Поправила платок на голове, проверила пуговицы темной кофты. Монашеского одеяния она, как и другие сестры, давно не носила – меньше внимания со стороны.

Впустила чужаков в дом. Первым вошел молодой – краповые петлицы с двумя квадратиками. На эти петлицы мать Феодора смотрела как завороженная – большой ли, малой беды от них ждать? Что беда пришла, сомнений не было. С трудом перевела взгляд на безусое лицо чекиста. Тот смотрел сурово и с подозрительностью. Но раскрасневшиеся с морозца щеки и потягивающий нос делали его суровость несколько маскарадной. Или так лишь казалось?

– Гражданин Сухарев Петр Владимирович здесь проживает? Вот ордер на его арест.

Взмах руки с бумажкой.

Милиционер жался позади чекиста в сенях, будто был его тенью.

– Здесь… батюшка Палладий живет, – с заминкой ответила монахиня. – Только нету его.

– Он самый, церковная кличка «отец Палладий». – Краповые петлицы нахмурились. – Так где он?

– Ушел… До свету еще.

Чекист продвинулся в горницу, маленькую, тесноватую, с узкой печью и скудной обстановкой. Стол с лавкой, полки с посудой, книжная полка, цветочные горшки на окне. Шапку не снял. Отдернул занавесь, за которой оказалось столь невеликое ложе, что чекист присвистнул:

– В доме живут дети?

– Это батюшкина постель.

– Нет у них в доме детей, товарищ сержант. – Милиционер свою шапку держал в руках. Тревожно-вопрошающего взгляда матери Феодоры он избегал изо всех сил. – Вдвоем живут.

– А вы кто такая, гражданка? Документы ваши предъявите.

– Келейница я батюшкина. По дому, по хозяйству…

– Домработница, значит.

Чекист внимательно изучил бумагу, которую мать Феодора вынула из горшка на полке.

– Итак, гражданка Поливанова… – Представитель карательных органов еще раз оглядел жилище. – Намерены ли вы оказывать помощь следствию? – Он круто развернулся на каблуках и пронзил ее орлиным чекистским взором, которому первым делом научился в курсантской школе НКВД. – Куда попа дели? И сами вы где тут помещаетесь?..

– А вот тут.

Мать Феодора без охоты, но и без принуждения шла на помощь следствию. Она протиснулась мимо гостей в сенцы и открыла дверку, которую сержант прежде не заметил.

Чекист отодвинул монахиню, осмотрел чулан, почти целиком занятый спальным топчаном. На гвоздике висела под иконой лампада. Пахло сушеной травой. Сержант проверил под топчаном. Нашел там лишь пару грубых стоптанных башмаков.

– Н-да. Иного от эксплуататорского класса и не ожидал. В черном теле вас поп держит, гражданка домработница. Почему не уходите от него? В колхозе вам предоставят работу и жилье. Заживете.

– Куда мне, старой, в колхоз, – с непонятным чекисту благодушием ответила келейница. – Уж так доживу, при батюшке. Он добрый, жалеет нас, сирот.

– Каких это сирот? – Сержант снова заподозрил неладное.

– А монастырь женский тут был, в соседнем селе. Как его закрыли, сестры кто куда подались.

– Ясно. Церковницы, значит. Вы вот что, гражданка. Вы нам зубы не заговаривайте. Отвечайте следствию прямо: где поп Сухарев?

Последние слова сержант произнес нервно, чуть не дал петуха голосом. Отсутствие обвиняемого, ушедшего неизвестно куда до рассвета, начинало его тревожить.

Мать Феодора присела на краешек лавки в горнице – ноги плохо держали. Подняла взор к иконам, сплошь закрывавшим одну стену.

– Не знаю, – покачала головой. Вдруг она обратилась к милиционеру: – Что ж это, Трофим Кузьмич? Опять сызнова?

Тот молча развел руками.

– Сбежал. Не иначе сбежал. – Чекист наклонился к окну. Во дворе осматривать было нечего – это он отметил еще на подходе к избе. Даже сарая никакого не имелось. Только поленница дров, крытая дерюжкой, и скворешник на голой березе. – Остриков, надо сообщить в отделение милиции, пускай поднимают всех на ноги. Далеко он уйти не мог, наверняка где-то в селе скрывается.

– Да куда он денется, товарищ сержант, – осторожно возразил милиционер. – Покойников нынче поминают. По домам ходит, где зовут.

– Каких покойников? – насторожился чекист.

Он наконец снял шапку и оказался совсем юнцом с оттопыренными ушами и белобрысым вихром на вспотевшем лбу. Утерся мехом. Скинул на лавку шинель.

– Димитриева суббота ж нынче, – объяснил Остриков, который был лет на двадцать старше и знал много такого из прежней жизни, о чем юное советское поколение не догадывалось. – Церковный праздник, значится.

– Ну и что? – Сержант не понимал.

– Панихиды по домам служит. За упокой…

Чекист задумался.

– Разберемся… И подождем. Пока проведем обыск. Оружие, нелегальная литература в доме есть, гражданка?

Мать Феодора лишь молча перекрестилась.

– А ордер-то, товарищ сержант? У вас же только на арест…

– Будет ордер. Вы что это, Остриков? У нас все по закону.

Чекист подошел к полке с книгами, стал брать по одной и читать названия.

– Историческое описание Свято-Тихоновой… Успенской пустыни… Ака-фисты… Три-одь… хм… постная… Поповская кулинарная книга, что ль?.. Так, это все подлежит конфискации. Хранение запрещенной церковной литературы…Остриков, упакуйте во что ни то…

Мать Феодора горевала, не показывая, впрочем, вида. Четыре года всего, как батюшка вернулся из архангельских лагерей. Пришел в слободу чуть живой. Так сотрясался от кашля, что келейница думала – не выживет. Едва вы́ходила его. Последний настоятель Тихоновой пустыни, игумен Иона, с которым батюшка делил кров, умер за год до того. Опустелый дом тяготил монахиню. Отец Палладий и сам ожил, и ее вернул к жизни, к земным хлопотам. Но повторный лагерный срок ему уж не пережить. Тогда придет наконец и ее черед предстать перед Господом, отчитаться за все сделанное и не сделанное. Не жаль себя, тому следует быть. А только обидно за батюшек, которые гибнут один за другим невинно. Сколько их уже перешло в вечность – изгнанных, в тюремных узах, в лагерных страданиях, в голодных ссылках, а то и убитых по приговору нелюдской этой власти. Мученики за Христа!.. Да, горечь светлая, скорбь торжествующая… Безбожная власть сама свой конец близит, умножая святое воинство небесное…

– Дочка-то здорова, Трофим Кузьмич?

– Здорова, мать, здорова. – Милиционер замялся с ответом. Виновато отвел глаза и стал складывать книги в стопку, чтобы связать их. – Ты бы и вправду лучше б вспомнила, куда батя… гражданин Сухарев собирался пойти нынче. А то вон товарищ сержант госбезопасности разного чего подумает, нехорошего…

– Не знаю, Трофим Кузьмич, – монахиня поджала губы.

– А это кто такие? – Чекист ткнул пальцем в двойную икону преподобных Сергия Радонежского и Тихона Калужского.

Старцы были похожи, отличить можно лишь по надписям на нимбах и на свитках в руках, да еще по дуплистому дубу, с которым всегда изображали основателя здешнего монастыря.

Мать Феодора коротко объяснила.

– Про попа Радонежского знаю, – кивнул сержант, будто бы даже обрадовавшись. – Большой был поп. Влиятельный. Поддерживал феодальный эксплуататорский режим. Отъявленный монархист-черносотенец… Эту улику я тоже конфискую в интересах следствия.

Он снял образ с гвоздя и передал милиционеру, чтобы подвязать его к изъятой литературе.

– Так… Остриков, нужно искать подпол…

Стук в окно с улицы отвлек сержанта от мыслей о тайниках с оружием в доме.

– Мать Феодора, а, мать Феодора! Здеся ты?.. Опять мой Васька за батюшкой-то на источник увязался! Сладу с ним нету, паршивцем. Сколь раз говорила и веником по спине огуливала… Не слухает! Мать Феодора, ты где там, покажься… Ой!..

Вместо хозяйки в окне нарисовалась лопоухая физиономия сержанта и красные петлицы его гимнастерки.

– Зайдите-ка в дом, гражданка! – поманил он бабу ладонью.

Для надежности сам вышел на двор, вежливо, но настойчиво пригласил войти. Баба робко протиснулась в избу.

– Фамилия, чем занимаетесь?

– Коромысловы мы… колхозница я, на птичнике тружусь.

Баба испуганно поглядывала то на тихо сидевшую в горнице монахиню, то на милиционера.

– А Васька – это кто?

– Сынок мой, младший. В школу ходит. Учится хорошо. В пионеры готовится…

– Ну, это вряд ли, – засомневался сержант. – Если вы, гражданка, не можете отучить сына-школьника, чтоб не увязывался за попом… Так, говорите, они на источник пошли?

– Ага, – закивала баба. – На источник.

– Дорогу знаете?

– Да кто ж ее не знает? Тут недалече, в леске.

– Так. Остриков, план меняется. – Чекист стал торопливо надевать шинель. – Сейчас гражданка Коромыслова проведет нас к источнику, где предположительно скрывается гражданин Сухарев…

– Не, – колхозница затрясла головой, пятясь к сеням. – Не могу. Тесто у меня… обед не сготовлен… Да мне ж на птичник надо! Бригадир-то у нас строгой, за опоздание трудодни не выписывает… Мать Феодора, так я побегла!..

Сержант успел схватить лишь воздух вместо улизнувшей из рук бабы.

– Бестолковая! – ругнулся он. – Я б ей справку выписал, за помощь следствию сполна бы свои трудодни получила… А где этот источник, Остриков?

Милиционер шумно вздохнул, надевая шапку.

– Так в лесу же, товарищ Гущин, – словно бы нехотя ответил, – версты две от села. Тихонов святой источник. Там в прежнее время все воду брали. Теперь-то редко ходят, заброшено там.

– Идемте!.. А вы, гражданка домработница… в случае сокрытия или уничтожения конфискованных улик будете привлечены к ответственности по всей строгости советских законов! Улики временно остаются здесь. Вы меня поняли?

Губы матери Феодоры что-то шептали. Глаза были полны слез. К угрозам она отнеслась без внимания.

Тем временем зимний ноябрьский день вошел в силу. В жемчужно-розовом небе неброско сияло проглядывающее солнце. Морозы стояли уже с неделю. Земля и вода леденели, мерзло хрустела под ногами бурая листва, но снег запаздывал. Голо, черно, скушно было под этим нарядным предпраздничным небом Калужского района недавно созданной Тульской области.

Два представителя органов советского правопорядка бодро шагали по пустой сельской улице. Колхозники работают, школьники учатся… и только нетрудовые элементы тунеядствуют и сманивают на дурную дорожку нестойких в коммунистическом учении граждан, вроде малолетнего Коромыслова Василия.

Они вышли на шоссе до Калуги, миновали мост через скованную льдом речку Вепринку и скоро повернули на лесную тропу. Путь был легок, чист: твердь под ногами аж звенела.

Сержант госбезопасности Гущин оставался серьезен и собран, не позволял себе расслабиться, увлекшись окружающей природой. Он предвидел впереди трудности и даже опасности, которых в его профессии никак не избежать. Арест попа был только малым звеном в длинной цепочке, которую ему самостоятельно – впервые в жизни! – предстояло размотать и вытянуть до самого конца. Да, сейчас нельзя отвлекаться на пустяки вроде живописных видов сельской местности или бездомного пса, который облаял их на мосту и увязался следом. Время теперь такое, ответственное.

– А вы, Остриков, хорошо знаете попа Сухарева?

– Так его у нас все знают, товарищ сержант.

– Я не про всех, а про вас спрашиваю. С этой… его домработницей вы же знакомы.

– Да было дело… Три года назад тоже арестовывал гражданина Сухарева. Сигнал поступил… Начальство велело отреагировать.

– И что же?

– Подтверждений контрреволюционной деятельности не нашли. Освободили. Да и то сказать, старый он уже, годов под семьдесят.

– Недоработка! – упрекнул чекист. – Ничего, доработаем.

– Так-то он, отец Палладий… – Милиционер откашлялся. – Я говорю, так-то он старик неплохой, хоть и из враждебного класса. Знахарством владеет, помогает, если кто захворал. Сапожному ремеслу навычен, починкой обуви зарабатывает. Церкви-то все закрыты, поповской службы ему нет…

О том, что отец Палладий через какие-то свои тесные отношения с отмененным советской властью Богом и с помощью воды из святого источника поднял на ноги его трудно болевшую младшую дочку, которую жена тайком от лишних глаз и сельского начальства возила на колхозной лошади в дом к священнику, Остриков счел нужным не докладывать товарищу сержанту.

– Знахарство, сапожное ремесло… Как вы не понимаете, Остриков. Это все для отвода глаз. Вот смотрите. – Чекист показал на пса, который немедленно отскочил и зарычал на него. – Если эта тварь выглядит как собака и лает как собака, значит, она псина и есть. Причем зловредная. И мы не имеем права оставлять дикого пса среди людей, потому что рано или поздно он начнет кусаться.

Сержант замахнулся на животное. Собака разразилась лаем, припала на передние лапы. Казалось, вот-вот бросится.

– Но-но! – Чекист отступал. – Остриков, что вы смотрите! Усмирите его как-нибудь…

– Найда, Найда! – позвал милиционер. – Это сука, товарищ Гущин. Она не укусит, смирная… – Он ласково трепал собаку за уши, оттаскивая от чекиста. – Ну беги, дурашка, беги отсюда. Не мешай нам с товарищем сержантом…

Через пару сотен метров, проделанных в молчании, сержант спросил:

– А откуда это название – Тихонов источник? Это что, фамилия бывшего владельца? По картотеке в селе и округе не значится никаких Тихоновых, ни купцов, ни помещиков.

– Да нет, товарищ сержант, это от древнего монаха Тихона, который наш монастырь основал. Вот вы не местный, не знаете, что и село наше в мирное время звалось Тихоновой Слободой…

– В какое это мирное время?

Чекист остановился.

– Ну… при царе-то, – растерянно сморгнул милиционер.

На лице Гущина отобразилось неприятное удивление – будто он вдруг обнаружил, что спутник у него не доблестный советский милиционер, а какой-нибудь африканский бегемот, совсем непригодный к ответственному делу.

– Выходит, по-вашему, товарищ старший милиционер Остриков, советская власть не мирная? – злым и даже несколько зловещим голосом поинтересовался сержант. Он сузил глаза, пристально вперяя взор в неожиданно открывшееся вредное явление, которое требовало немедленного разъяснения. – Ты кому служишь, Остриков, трудовой рабоче-крестьянской власти или врагам советского народа?!

Милиционер стушевался. Плечи ссутулились, пальцы беспомощно скребли полы шинели. Даже ремень словно обвис на внезапно уменьшившейся фигуре.

– Так ведь… пока всех врагов не выведем, товарищ сержант, война и будет. С врагами нашей советской Родины.

Гущин отмяк. И даже усмехнулся. Подошел, хлопнул его по спине.

– Ладно, Остриков. Мыслите вы верно. Только формулируете как-то… криво. Подучиться бы вам. А теперь идемте скорее. Пока этот поп от нас не удрал.

Не теряя осторожности и бдительности, молодой чекист шел по мерзлой лесной дороге с улыбкой на губах. В последнее время он улыбался редко. Работы было слишком много, она изматывала, надсаживала сердечную мышцу, тревогой истончала нервы: столько врагов! Они проникали всюду, как тараканы в самые незаметные щели. Но Иван Дмитриевич Гущин, двадцати трех лет от роду, знал, его научили в школе курсантов НКВД: как ни хитер враг, советская власть хитрее. Как ни замаскирован противник, он все равно будет раскрыт, разоблачен и уничтожен. И такие, как этот Остриков, воспитанные при старом режиме, не очень-то понимающие учение ленинско-сталинского коммунизма, пускай знают, что советская власть дает всем равный шанс проявить себя: или стать настоящим человеком, строителем светлого будущего, или соблазниться предательством, утонуть в болоте контрреволюции, превратиться в гниль, на которую так падки шакалы мировой буржуазии. Советская власть умеет ненавидеть своих врагов и воздавать им.

– Вы поймите, Остриков, – рассуждал Гущин. – Вот вы говорите – мир, война. На войне просто: приказали убивать – идешь и убиваешь, без всякого чувства. Я знаю, мне один ветеран империалистической рассказывал. У нас, в Советском Союзе, не так. Советский человек должен уметь ненавидеть! Только тогда он чего-то стоит. Вот такой наш мир. Но мы, советские люди, умеем ненавидеть, радуясь. Да, потому что мы умеем побеждать. – Его рука в кармане нащупала сквозь подкладку шинели кобуру нагана. – Завтра праздник, и весь наш народ будет радоваться великой победе Октября. Вы только подумайте, товарищ Остриков, двадцать лет пролетарской революции! Мы в самом начале пути, а сколько уже сделано! Нам завидуют и злобятся на наши успехи, на счастливую советскую жизнь. Завтра наш любимый вождь товарищ Сталин будет говорить и про это, я уверен. Мы с вами будем слушать его выступление по радио и испытывать гордость от того, что на нас возложена ответственная задача – отсекать одно за другим щупальца гидры, которая мечтает задушить и сожрать наше светлое будущее… Не оступитесь, Остриков. Это очень легко – пошатнуться и упасть, полететь в пропасть. Нынче ты друг, а завтра уже враг, и сам не заметил, как это получилось… Поэтому сегодня мы с вами должны постараться обезвредить матерого врага. Хоть он и кажется вам добрым старичком, безвредным попиком. Мы с вами должны еще заслужить наш завтрашний праздник…

3

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь четвертая.

* * *

Три версты от обители до воинского становища по заснеженной дороге через лес жеребец прорысил, как мог, бодро. Мирун отставал, жалея свою лядащую кобылу. Когда же поравнялся с остановившимся князем, выругался точно так же, как тот, помянув татарского бога и султанскую матерь. Засыпанная снежной крупой протяжная луговина вдоль Угры, с разбросанными там и сям малыми рощицами, являла печальное зрелище. Тонкий слой снега не мог сполна прикрыть всюду избитую и изрытую землю. Замерзшие кострища, полуобваленные навесы из жердей и еловых лап. Одиноко торчащие сосны – пеньки вокруг них – со сторожевыми гнездами. Приземистая избушка с шатровой кровлей – часовня? Крест с нее снят, чтоб не надругались басурмане. В спешке забытый или брошенный закопченный котел. Ароматные даже на холоде кучи конского навоза. Стая крикливых галок – их унылые голоса кличут зиму, холодят душу.

– Москва струсила! – дал волю гневу атаман. – Князь Иван испугался татарвы!

– Или его убедили испугаться московские бояре, – заметил Мирун. Начальное ошеломление с него сошло, как вода с отряхнувшегося пса. Никакое чувство, пускай самое сильное, не владело Мируном долго.

Но в атамане ярость заваривалась крепко. Быстро выплескивалась вершками, а корешками еще долго жалила, жгла и иссушала нутро.

– Они сто́ят друг друга, вонючий, трусливый шакал Ахмат и робкий, как девка, поджавший хвост Иван! Московцы показали голый зад, и теперь Ахматка станет смелее. Пойдет жечь, кромсать, потрошить московские земли. Поделом! Зачем мы сюда пришли раньше времени, Мирун? Здешние воеводы так же опасливы, как их великий князь. Разве не ясно было, что мы пришли к ним с добрым намереньем усилить их войско? Мои козаки стоят каждый пятерых московских ратных! Полсотни опытных воинов, почитай, я привел к ним. И что?! Отмахнулись, как от комариного писка. Своих чернецов оставили на смерть, и нас заодно! Безоружных, безлошадных…

– Может, Гриц, Москва задумала хитрость? – Мирун тянул себя за длинный ус, размышляя. – Заманивают татарву в подходящее для большой битвы место?

Атаман хотел, но не успел возразить.

– Смотри-ка, княже! – Мирун уставился куда-то, вытянул руку к берегу. – Что это там?

Скоро стало виднее – горстка черных фигурок двигалась вдоль реки, выйдя из-за голого березняка. Монахи. На шедшем впереди серебрилась окладом икона. Позади еще пара образов на древках. Тянут что-то молитвенное – издалека доносились обрывки ладного многоголосья.

– Крестным ходом идут. Думают, этим орду остановят, – с досадой на чернецов молвил атаман.

Остроглазый Мирун углядел и еще нечто. Ткнул пальцем прямо, показав на другой берег. Там, сливаясь с прибрежной порослью, стоял на конях татарский дозор.

– Двое из луков целят, – подметил Мирун. – Эх ты, где же мой-то лук? Какой криворукий московец теперь его портит?

Вдруг он расхохотался.

– А подумай, Гриц, какой куролес сейчас творится в этих татарских башках под малахаями! Они, наверное, думают, что им это снится!

Под смоляными усами атамана на короткий миг появилась улыбка и исчезла. Он ждал летящих стрел.

Но татары удержали свои стрелы в тетивах. Монахи не торопясь отвернули от берега и пошли через луговину, бывший стан московской рати. Ордынские дозорные поскакали прочь. Тогда и козачий атаман повернул своего конька в обратный путь…

Чернецы добрели до своей лесной обители лишь к полудню. Несколько из них отправились на поварню. Остальные, натощак, – в церковь. Отпевали ратника, умершего от ран, несли гробовую колоду на погост. Кладбище за монастырской стеной выросло этой осенью. Монахи-попы были духовниками в московском войске, исповедовали, причащали, освящали, благословляли. Умиравших напутствовали.

Пока все это совершалось, монастырский послушник, грубо скроенный мужик с бородой-лопатой, поманил атамана за собой. Привел к дальней клети, нырнул в яму – оказалось, там лестница, погремел замком.

– Сюды лезь, аника-воин, – глухо раздалось из-под земли.

Атаман, ужавшись, спустился в темень. За растворенной дверью монастырский жилец запалил светильник. В пустом подклете на земляном полу было свалено горой козачье снаряжение – луки, сабли, чеканы, шестоперы, ножи, копья-сулицы. Пшемко с Богусем этот лабаз прозевали.

– Забирайте свое добро, нам оно ни к чему.

Делом занялся Мирун, покликав козаков. Атаман же сыскал игумена, взял его за плечо и настойчиво попросил беседы. Тихон привел в игуменскую келью. Та была тесна и темна, с одной узкой, короткой лавкой, на которой непонятно как можно спать.

Старый чернец был сед, с бородой ниже груди, приглаженные белые волосы на голове еще оставались густыми.

В каком направлении ушла княжья рать, игумен тоже не знал. Да кто б и подумал сообщать ему это? Его дело – Бога молить да духовные нужды християн утолять.

– Почему нас оставили тут? Отчего держали под сторожей?

Старик будто огладил его мягким, светящимся взором.

– Люди вы неясные. Веры вам нет. Как оказались в татарском войске? Ведомо у нас, что господарь ваш, литовский князь и ляшский король Казимир, не дал Ахмату своей рати, как тот просил.

– Казимир отбивает крымцев на Подолье, – отмахнулся от вопроса атаман. – Я сам господарь своим козакам, и люди мы вольные, черкасские. Свободное войско, не по найму против татар ходящее.

– Что ж теперь не против, а с ними пришли?

– Спросом на спрос отвечаешь, чернец, – нахмурился атаман. – Люди вашего воеводы уже вызнавали у меня это, нечего повторять. Да тебе и не по чину меня, князя, на словах ловить.

Тихон вздохнул.

– Вы пришли с татарами грабить русскую землю. Пришли как стервятники на падаль. Падаль же оказалась живой плотью, с живой и храброй душою. Прибыток ваш встал под сомнение. И тебе, чадо, возжелалось получить выгоду с иной стороны, утолить корысть московским серебром на службе великому князю.

– Что в том дурного? – почти прорычал атаман.

Монах пожал плечами.

– Московские служильцы бьются не за корысть, а за веру Христову и землю родную. – Игумен легко коснулся его руки, чуть подтолкнул, усаживая на лавку, как будто не он был немощным старцем, а его гость ростом с косую сажень. – Прямых речей ты не ведешь, чадо… Кто ты, скажи?

– Я князь…

– Не слыхали у нас, – не дал ему договорить Тихон, – про такого князя, каким ты назвался. Прежнего князя киевского Олелько-Олександра Владимировича знаем, сын его Михайла Олелькович, брат двоеродный нашего князя, Ивана Васильевича, ведом на Москве, в Новгороде некогда сидел князем, а теперь в литовском Копыле думу великую думает, оттого что не дали ему наследовать киевский стол. Князя Михайлу я не видал, а тебя вижу – на отца ты лицом похож… Помолюсь о тебе, чадо, Господь да будет милостив к твоей душе.

– О каком отце ты говоришь, чернец? – опомнился от внезапных слов атаман.

Тихон молча поклонился.

– Звонарь к службе благовестит, пора мне, чадо.

– Постой, отче!

Атаман схватил его за подол ветхого подрясника, вскочил с лавки. Тихон не смотрел ему в лицо, взгляд его будто скользил мимо, но при том, казалось, видел собеседника насквозь. Неуютное чувство для того, кто не хотел признавать свою полуправду-полуложь.

– Так ты вправду знал князя Олелька? Откуда ты? Из Киева? Каков ты родом, чернец?

– Бог тя благословит, чадо, и надоумит, а не я, убогий инок.

Тихон вытянул из его кулака подрясник. Атаман понял, что ничего не добьется.

– Смотри же, старик! Что знаешь – держи при себе. Мои люди за тобой приглядят.

– Путь вам чист, – напомнил игумен. – Идите куда хотите.

– Коли ваш князь Иван и воевода Холмский оставили нас тут, здесь и будем ждать. Припасов в амбарах вам оставили вдосталь, прокормимся.

И вышел из кельи.

А чего ждать-то? Сам не знал.

Во дворе к атаману тотчас пристроился Мирун.

– Прости, пан Гриц, оплошал ты. Зачем сразу не сказал московцам, что ты сын киевского князя Олелька Владимировича? Чего сробел? Князь Иван признал бы родню, сейчас бы уже на кормление какую ни то волость дал.

– Подслушивал?! – Атаман взял его за толстую шею, притянул лицом к лицу.

– Да ты меня не знаешь, что ль, Гриц?!

– Знаю. – Атаман разжал пальцы. – Молчи, пес… Я князь, а они никогда этого не признают. Московский Иван свою тетку Настасью почитал, она помогла его слепому отцу вернуть княжий престол. Прижитого мимо нее байстрюка потерпел бы он?

Мирун только хмыкнул. Ухватил себя за ус, сунул в зубы, стал жевать. Выплюнул, до чего-то додумавшись.

– Авось и потерпел бы?..»

4

Село Лев-Толстое

От былой устроенности святого источника не осталось и следа. Теперь он выглядел как яма, наполненная мутноватой водой, с подгнившими остатками бревен. Храм разобрали еще в двадцатых годах, снесли купальню, выдернули из земли трубы, засыпали родник. Советская власть воевала со святыми источниками точно так же, как с церквями и духовенством, то есть беспощадно. Прежде отец Палладий еще пытался поддерживать родник в божеском виде, своими руками очистил от завала, ископал яму. Но после лагеря сил у него оставалось только на то, чтобы скрытно водить сюда паломников, приезжавших издалека, служить для них молебны и утешать душеполезными беседами. Место зарастало лесом, дичало. Но дух святости не покидал его. Кто из городских богомольцев отваживался окунуться в яму с водой, те чувствовали благодать и, бывало, исцелялись. А если попадались среди них люди ученые – случалось и такое, – то рассуждали о здешней благодати как об имеющей физические свойства невидимой материи. Отец Палладий на такие разговоры только улыбался в бороду.

– Что, батюшка? – немного нервно спросил, подойдя ближе, один из паломников, интеллигентного вида мужчина.

В этот раз все они, пятеро беспокойных, страждущих душ, были из Москвы.

Источник остался позади, уже отошли от него метров на пятьсот, когда отец Палладий вдруг встал на дороге. Не то всматривался, не то вслушивался. Долго, минуты две. На вопрос не ответил. Женщины позади тревожно зашушукались.

– Васята, – наконец позвал священник.

Соседский мальчишка, променявший сегодня школу на богомолье, резво подскочил. Отец Палладий погладил его коротко стриженую голову – будто еще раз благословил.

– Ты тут все тропки знаешь. Побудь-ка проводником. Идите через лес повдоль Вепринки. Выйдете к селу, а там к Кондратьевым тихонько отведи, по закоулкам. Пахомыч их до города свезет. А ты сразу домой беги к матери. Понял?

– Ага. – К заданию подросток отнесся серьезно. – А чего, сюда идут?

– Корабли плывут, – отшутился отец Палладий.

Он осенил пятерых паломников одним на всех крестом.

– С Богом, чадушки, не тревожьтесь, Господь вас сохранит. А я тут пойду…

Городские богомольцы, беспокойно оглядываясь на священника, сошли с торной дороги. Зашуршала хрусткая листва под их ногами и вскоре утихла. Лес, оголенный поздней осенью, остался безмолвен.

– Ну что ж, отец Палладий… – сказал самому себе священник, отправляясь в путь.

Морозный воздух выхолаживал его старые кости. Привычно не обращая на это внимания, иеромонах лишь сунул бороду под душегрею вместо шарфа. Душегрея, оправдывая свое название, согревала душу хозяина, но не тело. Была она старая, латаная заботливыми руками матери Феодоры, подбитая лишь ветром и горьким кадильным дымом от самодельного ладана, потому что ватная подкладка давно переселилась через дыры в такие же рваные башмаки лагерных зеков, с которыми отец Палладий делил все радости и беды своей трехлетней исправительно-трудовой жизни на таежном севере, в архангельских лесах.

Лагерный срок он получил за то, что торговал святой водой и чудесными исцелениями, как гласило обвинительное заключение, с коим его любезно ознакомили в калужской тюрьме ОГПУ после непродолжительных допросов. В обвинении, правда, перед святой водой и чудесными исцелениями еще стояло противное слово «якобы». А после них – совсем уж гадкое «внедрение суеверий в массы». Но, возвратясь из лагеря, отец Палладий вновь взялся за старое. Не мог же он отказать приезжим страдальцам в том, ради чего они проделывали свой долгий путь. А что в наступившее время строительства светлого будущего все люди страдальцы, даже те, кто сам – советская власть, в этом отец Палладий был убежден. Самого же себя он теперь называл злостным рецидивистом. Школьный учитель Николай Петрович, духовное чадо отца Палладия, досадовал на него за это. У вас, говорил, батюшка, теперь малое стояние на Угре, которое запомнится честным людям не менее того великого Стояния, что было здесь четыре с половиной века назад. А рецидивисты – это, мол, те, которые в Политбюро и прочих партийных креслах устроились.

– Получу я за свое малое стояние второе сидение, – вздыхал отец Палладий…

Впереди на лесной дороге обозначились две фигуры в шинелях. Увидев их, старый монах не стал сбавлять шаг. Они же, напротив, побежали к нему. Один к тому же на ходу рвал из кобуры под шинелью табельное оружие.

– Вы арестованы, гражданин Сухарев!

Дуло револьвера смотрело священнику прямо в грудь.

– И поздороваться не успели, Иван Дмитриевич, а уже наганом грозите, – с укоризной сказал монах.

– Откуда вы меня… – Револьвер медленно поехал вниз, а в лице чекиста обозначилась на мгновенье растерянность. – Я вам, гражданин, никакой не Иван Дмитриевич, а оперуполномоченный Гущин, сержант госбезопасности. Можете называть меня гражданин следователь. Остриков, обыщите арестованного.

Священник послушно развел в стороны руки, пока милиционер ощупывал его душегрею и подрясник.

– Уж простите, батюшка, – шепнул Остриков, стоя спиной к чекисту, – служба.

Отец Палладий понимающе кивнул.

– Бог тя простит, – прошелестело в ответ.

– Сообщники где? – Сержант озирался по обе стороны лесной дорожки. Дуло револьвера следовало за его взглядом. Чекист будто опасался, что из кустов полезут враги отбивать арестованного.

– Один я…

– Врете, гражданин поп! – Гущин сорвался на крик, но сам осознал, что теряет выдержку, и произнес спокойнее: – Идите вперед, арестованный. Вздумаете бежать – стреляю сразу, без предупреждения. Вам понятно?

– Чего ж не понять, гражданин оперуполномоченный. Не в первый раз…

По тюремному обычаю, хорошо усвоенному в прежние годы, отец Палладий сложил руки за спиной и двинулся навстречу судьбе.

Чекист шел сзади, не спуская с него ствол нагана. Милиционер Остриков с мрачным видом шагал чуть в стороне от обоих.

– Чего ж не понять, – спустя несколько минут повторил священник. – Ведете как разбойника, только что не в кандалах, и на том спасибо… В чем же я на этот раз провинился перед советской властью?

Чекист смолчал. В курсантской школе он твердо выучил, что вопросы должен задавать только следователь. А допрашивать арестованных и свидетелей следует в кабинете. Лес – неподходящее место для снятия показаний.

Но через пару десятков метров сержант обронил:

– Вредный вы народ, попы.

– Так уж и вредный? – Отец Палладий решил скоротать время в пути разговором и пустился в рассуждения: – Вот взять хоть наш святой источник. Преподобный Тихон еще когда его ископал! Почти полтыщи лет назад. С тех пор его водичка людям служит, никому отказа в ней нет, целит душу и тело… А были бы мы впрямь вредные, разве валил бы народ в монастыри, как в старое-то время? Что мы, монахи, можем дать? Только утешение духовное, да руководство жизненное, да молитву во спасение душ… А иной раз и за отечество вставали. Великие отцы преподобные Россиюшку у Бога вымаливали, от вражьего плена и разорения спасали. Про Сергия-то Радонежского не слыхали, гражданин следователь? Да нет, где вам было слыхать. Вас теперь на других святцах учат, на коммунистических. Господь по своей милости оставляет вас, молодежь, варварами непросвещенными, дабы спрашивать с вас мало, как и дано вам мало. С воспитателей и учителей ваших более спросится. А с нас-то, пастырей нерадивых, подавно…

– Ты бы, батя, не наговаривал на себя лишнего, – хмуро заметил Остриков.

– Да чего ж лишнего? – удивился отец Палладий. – Статья пятьдесят восьмая пункт десятый и одиннадцатый – антисоветская агитация и контрреволюционная деятельность – у нас, у духовенства, нынче любимая. И не отопрешься от нее: сам на себя не наговоришь, другие за тебя постараются. Вот и у гражданина следователя на меня, верно, уже целая папочка уличающая заготовлена. От сумы да от тюрьмы сейчас нашему брату молчанием не отбояриться. А разговорами и подавно…

К обеденному времени как раз дошли до околицы села. До главной – Советской улицы дошагали без приключений и даже без свидетелей. На самой Советской замаячили было впереди две бабы-колхозницы с лопатами, как винтовки, прижатыми к груди. Но разглядели неладное и нырнули в чей-то двор. Попался еще ветхий столетний дед, сидел на лавке у забора.

– Что, батёк, повязали? – прошамкал старый. – А не дурмань трудящих…

И погрозил кривым пальцем.

Прошли мимо сельсовета, обширного двухэтажного строения, когда-то бывшего домом кулака Ситникова, которого насадили на вилы еще в гражданскую войну. Над входом висел призыв: «Искореним врагов народа, шпионов и вредителей, наймитов иностранных разведок! Смерть изменникам Советской Родины!» Алое полотнище, где-то раздобытое к празднику председателем сельсовета, повесили накануне – под недоуменно-тревожные взгляды колхозников. Для сельских пролетариев намерения начальства были непонятны и пугающи: кого еще искоренять будут, если всех кулаков и подкулачников уже повывели?

– Вы бы убрали оружие, гражданин следователь, – попросил отец Палладий. – Ребят напугаете.

С поперечной улицы показалась гомонящая стайка детей с холщовыми сумками на плечах. Школьники закончили учиться и расходились по домам. При виде арестованного священника и его конвоя они застыли с широко открытыми глазами и ртами. Гущин, спохватившись, спрятал наган в карман шинели.

Неприятностей и неожиданностей от колхозных детей чекист не ожидал. Среди десятка мальчишек и девчонок он увидел даже одного пионера в красном галстуке. Совсем неплохо для сельской школы, отметил про себя Гущин. В городских классах на тридцать-сорок учащихся приходилось по два, много три пионера.

Потому прозвучавший детский вопрос был как непредвиденная финка в руке простого советского гражданина, еще ни в чем не заподозренного: заставил Гущина спружиниться в стойке, готовясь к отражению атаки.

– За что арестовали нашего учителя Николая Петровича?

Дети подошли ближе, рассыпались полукругом.

– Когда его отпустят? Он ничего вам не сделал!

Это «вам» сержант ощутил нутром как пропущенный удар ножа. Не сильный, но кожу пропоровший.

– Николай Петрович хороший! Он добрый, давал нам свой хлеб, если кто от голода на уроках спал. Учитель ни в чем не виноват… – Школьники заговорили все разом, обступая теснее людей в форме. Гущину их бледные лица под большими отцовскими картузами и девичьими беретами показались злобными физиономиями маленьких шкодливых обезьянок. – Николай Петрович читал нам свою повесть про то, как русские отбили татар на нашей Угре! В поход нас водил туда…

Чекист вдруг заподозрил, что дети намеренно отрезают его и Острикова от арестованного, чтобы дать попу сбежать.

– Он враг!! – рявкнул сержант и стал распихивать шпанят. – Ваш учитель арестован, потому что он враг!

Гущин оттолкнул последнего мальчишку и крепко схватил священника за руку.

– Сами вы враги!

А вот это уже не финка. Это самый настоящий диверсионный акт с применением огнестрельного оружия.

– Кто это сказал? – Гущин резко обернулся.

Перебегая глазами с одного на другого, он пытался найти в их гневных мордочках чувство мгновенной вины и сожаления о вырвавшихся словах. Но ни один не потупил взора.

Они просто отступали, сверля его своими глупыми и сердитыми бескомпромиссными детскими взглядами.

– Кто это сказал, я вас спрашиваю?! Ну-ка ты, пионер, иди сюда…

В ответ они порскнули в стороны, как воробьи с куста. Улица вновь опустела.

Трое молча продолжили путь. Впереди уже виднелись постройки бывшего монастыря, над ними помалу вырастала колокольня с дальней, противоположной стороны.

Гущин пыхтел, не мог успокоиться. Рука лежала в кармане, на рукояти нагана. Остриков тоже страдал внутренне – хмурился, плелся уныло.

Влетевший в спину чекиста камень окончательно лишил его душевного равновесия. Рука с наганом сама дернулась из кармана, и только мгновенная реакция милиционера спасла от пули убегающего стремглав мальчишку.

– Я тебе, Витька, штаны-то спущу да выдеру!.. – Остриков проорал это, поднимая упавший на землю револьвер. – Извините, товарищ сержант! – повинился он, подавая чекисту оружие. – Вы уж того… не того… Нехорошо получилось.

– Да и вы, Остриков… – морщился тот, потирая правое запястье. – Вы же мне чуть руку не сломали. Как лось навалились.

– Дети же…

– Дети?! – Гущин отобрал у него наган и неожиданно выругался по-матерному. – Это, Остриков, не просто хулиганское нападение на представителя власти при исполнении. Это самая настоящая вражеская вылазка. Диверсия! Вы понимаете, что за этим должно последовать?

– Понимаю, товарищ сержант, – упавшим голосом подтвердил милиционер.

– Как фамилия малолетнего диверсанта?

– Не знаю. Не разглядел.

– Но вы же назвали его по имени!

– Так это просто… ну так, припугнуть…

Чекист даже не стал смотреть в его честные милиционерские глаза.

– Ладно, – процедил. – Разберемся с этим вражьим гнездом.

– Безотцовщина, товарищ сержант, – еще пытался выгородить шпану Остриков. – Тут у каждого второго отец в город на заработки подался да и пропал с концами. Раскулаченные опять же… мужиков выслали, а семьи оставили.

– Как это пропали с концами? – не понял Гущин. – В советской стране люди не могут пропадать просто так.

Остриков пожал плечами.

– Не хотят возвращаться. В колхозе не прокормиться…

Он прикусил язык. Повернулся к священнику, стоявшему смирно, только чуть дрожавшему от холода.

– Замерзли, гражданин Сухарев? Сейчас в милиции отогреетесь. Идемте, товарищ сержант, время скоро уже позднее.

Чекист не заметил оплошку милиционера. Ему вдруг вспомнился собственный отец. Иван Дмитриевич был родителю благодарен – как раз за то, что рано помер и оставил его сиротой-безотцовщиной. До десяти лет Ваня Гущин отцом гордился. Тот, по рассказам матери, был героем гражданской войны, красным кавалеристом, погибшим в бою с белобандитами. Когда в двадцать четвертом году отец вернулся, ореол героя быстро померк. Тогда еще Ваня Гущин не осознавал всех идейных противоречий окружающей жизни. И было до слез больно и обидно, когда батька жестоко отодрал его по голому заду сыромятным ремнем: за то лишь, что увидел сына весело марширующим позади пионерского отряда, который строем под бой барабана проходил по их улице. «В красные скауты хочешь, сынок? А ну-ка, поди сюда…» – «За что, батя?..» – «А чтоб не хотел». Через полгода отец умер от чахотки. Но пионером Ваня Гущин так и не стал. Зато в комсомол его приняли сразу, как только подал заявление. К тому времени он уже знал, что отец не был никаким красным кавалеристом, а отбывал исправительный срок как нижний строевой чин деникинских войск. Поэтому в вопросе о безотцовщине сержант Гущин имел твердое мнение: лучше так, чем с отцом-контрой.

– Село заражено троцкистско-фашистскими настроениями. В этом и ваша вина, милиции! – распекал Острикова чекист. – Куда вы смотрели, когда у вас под носом в советской школе открыто велась контрреволюционная работа?

– Наше дело – ворье и бандиты, – оправдывался милиционер. – А учитель Михайловский был на хорошем счету у директора школы.

– С директором мы тоже разберемся. Как это организатор фашистско-церковного террористического подполья оказался у него на хорошем счету?

Тут подал голос порядком замерзший и утомленный долгой ходьбой арестованный.

– Ох, отец Палладий, не сносить тебе головы. – Он испустил долгий удрученный вздох. – Церковно-фашистское подполье! И ты в него тоже затесался!..

– Не юродствуй, поп, – неприязненно отозвался Гущин. – Учитель Михайловский на допросах назвал тебя в числе участников вашей террористической организации.

Первое самостоятельное дело, которое поручил сержанту Гущину начальник райотдела НКВД, оказалось и очень серьезным. Хотя несерьезных дел у чекистов не было. Но этот оперсектор района давно вызывал подозрения: как так, всюду вскрываются белогвардейско-кулацкие и церковно-диверсионные организации, а в лев-толстовской округе тишь да гладь? Должно и тут быть осиное гнездо, только глубоко законспирированное. Но нет такой глубины, которую не раскопали бы чекисты. И вот, наконец, был получен сигнал. Добровольный информатор сообщал, что школьный учитель истории ведет себя не по-советски: посещает незакрытую еще церковь в соседнем селе, о прошлых темных временах рассказывает школьникам с одобрением, положительно отзывается об антинародной политике средневековых царей и князей; водил детей в поход на место, где войска во главе с царской родней, великим князем, подавляли национально-освободительное движение братского татарского народа; распространял среди учащихся церковные мифы о чудесах, которые там якобы произошли…

Тут сержант заметил, что арестованный каким-то образом влез в его мысли.

– Хотите, гражданин следователь, я отведу вас прямо на место преступления бедного Николая Петровича? Ну, то, где он рассказывал детям о Стоянии на Угре? Во всей округе только он да я, грешный, теперь храним память о том, где это было. Ему как ученому историку положено, ну а мне – как постриженику монастыря аввы Тихона. Родоначальник нашей Тихоновой пустыни самое прямое участие принимал в том стоянии русских войск на огненном рубеже…

– Может, вас, гражданин поп, еще в Москву отпустить на поклонение святым угодникам? – сыронизировал Гущин.

– Святые угодники у нас и тут есть, – тихим, чуть дрогнувшим голосом произнес священник.

На территорию бывшего монастыря, который несколько десятков лет был для отца Палладия родным, он не заходил давно. На что тут было смотреть, кроме оскверненных и разоренных останков? В Никольском храме – клуб с танцульками. В Успенском соборе устроили когда-то сельхозтехникум, а ныне и неведомо, что там – склад или овощехранилище. В келейные и хозяйственные корпуса чего только не напихали – типографию, милицию, правление колхоза, заготконтору, еще с десяток советских казенных учреждений и общежитие. Там, где когда-то стояла часовня над остатками дуба преподобного Тихона, чернели огороды, обнесенные жердями от потравы скотиной. Значит, и скотину держат. Коз, свиней. Но самой горькой участи подвергся Преображенский собор, в подклете которого под спудом почивали мощи святого основателя обители, и монастырский погост при нем. Собор сровняли с землей, каменным крошевом от него и могильными надгробиями отделали дорожки парка отдыха для трудящихся. Так теперь называлось это место, где трудящиеся в свободное время гуляли на костях покойников, а мощи аввы Тихона попирал каменный советский атлет с мячом. Поодаль от атлета обнималась с веслом девушка-спортсменка. За голыми деревьями белел и бюст вождя мирового пролетариата.

Отцу Палладию трудно было сдержать старческие слезы.

– Дозвольте помолиться, гражданин следователь. Напоследок…

Остолбенев от неслыханной просьбы, чекист кивком дозволил.

Священник отошел на несколько шагов и упал коленями в жухлую траву.

– Благослови, отче Тихоне, – прошептали губы, а руки потянулись к остову собора, заросшему бурьяном.

Остриков закурил «беломорину». Сержант не сводил с монаха глаз.

– Конечно, враг и есть, – принялся он рассуждать. – Подготовленный враг. Откуда бы ему известно мое имя? Значит, информация у них налажена. Очень вероятно, что и в райотдел проник их шпион, проводит подрывную работу.

– Да не, товарищ сержант, у него всегда так. К примеру, в избу к нему стучишь, а он уже знает, кто пришел, и по имени через дверь зовет. Особенно пугаются которые с ним незнакомые, в первый раз приехавши.

– Мистификация, – уверенно определил Гущин. – Вот как по-научному это называется, Остриков. Церковников такому специально учат, чтоб народ дурили.

Сделав это заключение, он уставился на каменного атлета. До статуи было метров полста, вокруг нее голое пространство по площади снесенного храма, дальше тонкие деревца, насаженные недавно. Незаметно не пройти.

– А это что за чучело… – нахмурился чекист. – Из-под земли он, что ли, вылез?

Перед постаментом атлета стоял лицом к ним еще один дряхлый бородач в монашьей рясе. Несмотря на расстояние, Гущин видел его будто вблизи: старомодный плащ-накидка на плечах, белые густые волосы, схваченные сзади, тонкий горбатый нос, как у южан. Плавным движением обеих рук монах нарисовал в воздухе крест.

Сержанта передернуло от отвращения.

– Откуда здесь еще поп? – спросил он Острикова. – Что за богадельня у вас тут?

– Где?

– Вон, у статуи.

– Нету там никого, товарищ сержант, – удивился милиционер.

– Вы из меня, Остриков, дурака не делайте, – возмущенно повернулся к нему чекист. – Развели тут, понимаешь… Ох нездоровая у вас в селе обстановочка. Явственно контрреволюционная. А вы, Остриков, все больше меня разочаровываете.

– Виноват, товарищ сержант! Только нету там никакого другого попа.

– Да вот же он…

Гущин осекся.

Монаха и впрямь не было. Ни возле атлета, ни на дорожке к изваянию, ни среди голых березок.

Сержант решительно направился к статуе, выхватив из кармана револьвер.

– Эй, гражданин! А ну выходите, где вы там прячетесь!..

Он обошел атлета кругом. Осмотрелся по сторонам. Потом долго ходил, глядя себе под ноги, отыскивая между остатками фундамента, торчащими из сухого бурьяна, лаз под землю. Проведал и девушку с веслом, но за ней тоже никто не прятался.

Вернулся в глубокой задумчивости, убрал наган.

– Ну что, ребятушки, идемте. – От бодрого голоса неожиданно возникшего рядом отца Палладия сержант вздрогнул. – Покажу вам вотчину нашего аввы.

Не дожидаясь ответа, священник пошел вперед. Гущин с туманом растерянности в глазах двинулся за ним. Изумленный Остриков пробормотал «Ну дела…», но возражать и указывать старшему по званию не стал. Только хмыкнул, когда мимо проплыла вывеска «Милиция» над входом в участок.

5

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь шестая.

* * *

Лунная тихая ночь – самое время для обдумывания замыслов, о которых не говорят громко. Свежая пороша поскрипывает под сапогами, но это не беда. Ничьего лишнего внимания она не привлечет. Чернецы сидят по кельям, творят свои молитвы при свете лучин или клюют носами в книги. Ратные либо иные люди московского князя Ивана в монастыре не появлялись с тех пор, как ушло войско, тому больше седмицы.

Князь Григорий устал от бездельного сидения в московском глухом лесу. Козаки занимали себя охотой на вепрей, монахи учили их зимней рыбной ловле на прорубях речки Вепринки, названной в честь здешних матерых кабанов, и ходьбе на лыжах. Каждый день атаман отправлял троих в сторожу на Угру, да дважды посылал в дальнюю разведку – к калужской крепостице, к иным городкам на север. Московская рать как сгинула. Татары не двигались с места. Тишина накрыла берега Угры.

От злой тоски в голове атамана роились и злые мысли.

Лунный свет ясно вычерчивал в ночной мгле ствол могучего дуба. Обхватить его руками можно только втроем, столь обширен чревом этот старый дуб, близкий родич того дуба, на котором свистел когда-то Соловей-разбойник.

Когда чернецы обводили монастырек тыном, взяли в ограду и дуб. Почтительны монахи к лесному великану, держатся от него в стороне. Только игумен Тихон ночами приходил к заповедному дереву… и исчезал внутри него. Заметив это впервые, князь Григорий прокрался вслед за старцем к дубу. Обошел его раз, ощупывая, пустился на второй круг. Тихон выдал себя светом, вдруг обозначившим проем двери. Нижняя кромка была на высоте двух локтей от земли. «Дупло!» – изумленно догадался атаман. Большому дубу – большое дупло. Отверстие было с той стороны дерева, которую прикрывал близ возведенный тын, потому незаметно.

Что хранил в дупле монастырский настоятель? Мысль не давала покоя и подсовывала единственный ответ. Лесная обитель была на княжьем счету, кормилась от московских милостей. Князь Иван, верно, щедр к монахам, особенно к тем, кто благословлял его войско на битву с татарами. Москва обильно расплатилась с монахами за свое стояние на Угре: набила припасами амбары, оставила коней, овса. Пускай кони плохи, но чернецы их подлечат для тягловой работы. В дупле же под замком должно быть то, что ценнее припасов и коней. Атаману мерещилось тусклое сияние московского серебра.

Третью ночь он выстаивал на морозе, дожидаясь, чтоб Тихон вылез из монастырской казны. Но игумен сидел там до первого звона к утренней службе. Днем же незаметно к дереву не подойти. Потому князь Григорий едва поверил глазам, когда из дупла на тын прыгнуло пятно желтого света и прямиком к нему, атаману, зашагал старец с игуменским посохом в руке.

– Подмерз, чадо? – ласково вопросил. – Идем. Согрею тебя.

Атаман и хотел было не послушаться, возразить – чересчур внезапно было приглашение, будто его уличили в дурном, – однако ноги сами пошли за старцем.

Дупло оказалось под стать дубу – целая клеть, где можно стоять и спать, чуть подогнув ноги. Однако просторная для одного, она была тесна двоим. Атаман с досадой скользнул взором по крохотному кивоту с иконами и лампадой, приделанному к стенке низко, для молитвы на коленях. Поискал, на что сесть, – не нашел.

– А ты скинь плащ, чадо, да садись, Бога ради. У меня здесь чисто. Ночь длинная, скоротаем в доброй беседе.

Сам Тихон уселся на чурбачок с вершок высотой, колени оказались у груди. На них он сложил морщинистые руки с деревянными четками.

– Видишь, чадо, нечем поживиться в моей келье. Разве молитвой поделюсь. Но ты не за этим стремил сюда свои помыслы?

– Вижу, отче… что ты чернец прозорливый.

– Для Бога тайного нет.

– Тогда спроси, отче, у Него – что мне делать? В какую сторону пойти – к Москве ли, проситься в службу к князю Ивану, которому не нужны ни я, ни мои козаки, или возвращаться ни с чем в воеводство киевское?

– Возвращаться ни с чем обидно, – покивал Тихон, теребя четки. – Помолчим, чадо, помолимся.

Молчал он долго. За то время можно было бы прочесть три песни покаянного канона, если б кто дал атаману такую епитимью за дурные намеренья.

– Выбор твой непрост, – разжал наконец уста игумен.

Он сделал движение рукой и, как скоморох-ловкач на торжище, выложил наземь, на труху дубового нутра, серебряную монетку.

– Это – твое возвращение в Литву.

Второй рукой Тихон вынул откуда-то медный нательный крест.

– А это – Москва.

– Что значит это?! – насупился атаман. – Крест и в Киеве почитают, и в Вильне! Разве потуречится Литва?

– Митрополиты киевские с латынскими папами дружны… – тихо прошелестел старец. – Когда аз, грешный, уходил из Киева, мой крест был таков.

Пошарив на киоте, Тихон показал ему не крест – огрызок креста. Металл порыжел и сгнил, обломался с краев.

Князь Григорий разогнул склоненную спину.

– Мне не по зубам твои юродивые загадки, старче, – сказал гордо, отвергаясь слышанного и увиденного. – Говори яснее, если можешь, а если не можешь, то я оставлю тебя.

Долгий вздох пошевелил длинную седую бороду игумена.

– Аз, убогий, не прорицатель. А расскажу тебе, чадо, сказку. Слушай. В сказке оной сказывается, как копыльский князь Михайла сговорился с киевскими боярами убить ляшского короля и литовского великого князя Казимира, чтобы место его досталось…

– Михайле! Братцу моему…

– Раскрылся сговор, полетели буйны головы с плахи.

– Я б отомстил… – сжал кулаки атаман.

– Козачий вождь Григорий, брат казненного Михайлы, соблазнился посулами Казимира. Ляшский король отправил его от греха и бунта во фряжские страны, ко дворам латынских владетелей. Там князь Григорий сделался богат и знатен, принял латынство, забыл веру православную…

Старец умолк. Атаман свесил голову. Грудь ему теснило гневом, сердце щемило печалью.

– Сказка твоя сбудется?

– Господь не неволит, чадо. Придумай иную сказку.

Князь Григорий рывком поднял себя на ноги.

– Так и сделаю.

Спрыгнул из дупла на снег, в задумчивости прикрыл дверь.

Пока шел к козачьему жилью, бывшему их узилищу, размышлял: не блажил ли чернец? Откуда все это знать ему? Чревовещатели лживы, а этот монах – не из своего ли чрева он говорил?.. Зачем ему нужно, чтоб козаки ушли к московскому князю, а не в Литовскую Русь?.. Не дать им пограбить монастырь, вот зачем! Взяв путь на Москву, не станут брать лишнего, остерегутся. А уйдут на Днепр с хабаром – поминай как звали.

Холодные звезды в небе подмигивали, смеясь над его доверчивостью к московским сказкам…»

6

Видел бы кто со стороны, как бредет неведомо куда, прочь от деревенской околицы, в заснеженные луга и перелески, в скорые зимние сумерки, странная троица – участковый милиционер, приезжий из города чекист и старый священник, – удивился бы несказанно. А если б внимательней разглядел их лица – с миной озабоченности у милиционера, растерянно и неестественно улыбающееся у сержанта НКВД, вдохновенно-молитвенное у впереди идущего попа, – то немедленно решил бы, что дело тут темное. Но раз в нем участвует госбезопасность, то и вмешиваться в это дело не стоит, а лучше держаться как можно дальше. Еще лучше сделать вид, что никакой странноватой троицы по деревне не проходило. Время на дворе такое, что чем тише и незаметней живешь, тем больше вероятность, что доживешь и до иных времен…

Меленький снежок, поначалу радовавший – первый в этом году, природа будто тоже захотела праздновать великую дату революции и принаряжается к завтрашнему, – перешел в метелицу. Ветряной снегопад бил в лицо, швырял горсти колючей ледяной крупы за шиворот, подгонял в спину, будто невидимый конвой, поторапливающий беспомощных людишек.

Впереди вырастала черная стена леса. Позади остались черные избы деревни с огоньками лучин в окошках, как при царе Горохе. Керосину для ламп-коптилок в колхозную лавку не завозили, да и покупать его колхозникам было не на что, а тянуть сюда электрическую линию – грандиозные планы пятилетки не предусматривали.

– А где ж дворцы? – оглянулся назад сержант, вспомнив название деревни.

– Не было тут отродясь дворцов, – пересиливая ветер, крикнул Остриков. – Так только зовется… а отчего, кто его знает… Возвращаться надо, товарищ сержант! Пурга разгуливается. Дорогу заметет.

– Мы на задании, Остриков, – напомнил чекист, бесстрашно шагая вперед.

Тучи, обложившие небо, поглощали свет, сгущали сумерки. Широкая нахоженная тропа белой змеей устремлялась в темнеющий лес. Под кровлей сосен ветер был не так драчлив, зато ночь здесь опускала свой полог быстрее.

– Надо возвращаться! – настаивал милиционер. Он тревожился и уже злился на обоих, чекиста и священника. Оба, казалось ему, лишились ума. – В темноте собьемся с дороги, заблукаем, замерзнем!..

Из-за ответного молчания сдали нервы.

– Дальше без меня идите, товарищ сержант! Я на такое задание, чтоб ни за что сгинуть, не согласный.

Гущин остановился и повернулся.

– Выполняйте приказ, Остриков! – сказал сухо, обыденно, словно в кабинете у начальника милиции, вперив в него пустые, помертвевшие глаза. – Вы сопровождаете меня. Вам ясно?

Милиционер обреченно махнул рукой. Холод пробирался под шинель. Каково ж монаху, одетому в ветошь, даром, что зовется ватником, и с утра не бывшему в тепле?

– Куда ты ведешь нас, отец Палладий? – в последний раз безнадежно попытал он судьбу.

И судьба вдруг откликнулась, смягчилась:

– Там часовенка есть, Трофим Кузьмич. Согреемся.

Отлегло от сердца. Хоть и не сполна поверил он гражданину Сухареву, арестованному по обвинению в тяжком преступлении против советской власти. Ему, отцу Палладию, может, все равно, где и как смерть принять – в лесу от стужи или у расстрельной ямы от пули в затылок. А хуже всего – в лагере от голода и непосильной работы. Но и могильный ров, выкопанный землеройной машиной для потока приговоренных, – куда как мерзко. Тайный, вполголоса и с оглядкой, рассказ про такое дело Остриков слышал две недели тому назад от приятеля, сотрудника калужской гормилиции. После этого он зарекся: если мобилизуют на расстрелы, отправит жену с дочками в Челябинск к тетке, а сам уйдет в бега, завербуется на самую дальнюю стройку коммунизма. И будь что будет.

В голову вползла неприятная мысль: не задумал ли энкаведист пристрелить церковника прямо тут? Непонятно зачем. Но непонятность не доказывала неисполнимости…

«Свихнулись оба, – мрачно думал старший милиционер Остриков. – Откуда тут часовне быть? А если и есть… Доведу и оставлю там. За подмогой надо идти. Вытаскивать их. За обоих же своей головой отвечу… Три версты туда, три обратно… по метели. Ох ты ж, Господи, за что мне это…»

Отец Палладий вел уверенно. Сколько ни вглядывался Остриков, не мог понять, какими тропами они идут. Под ногами будто и вовсе не было ничего протоптанного, напоминающего исхоженный людьми путь. Священник точно звериным чутьем угадывал направление в темном заснеженном лесу. А если б не снег, подсвечивающий землю, – так хоть совсем выколи глаз.

К часовне вышли неожиданно. Был лес, а вот уже сложенная из бревен стенка с окошком. За углом лесенка и подпертая чурбаком дверца. Чиркнув спичкой, Остриков разглядел: кровля шатром, а есть ли крест – не хватило свету увидеть.

– Нету креста, – ответил его мыслям отец Палладий. – Комсомольцы спилили еще до колхозов.

Внутри оказалась железная печка-буржуйка и малый запас дров. Лампа с маслом на донышке. Стол с лавкой, на столе две кружки. Охапка сена на полу.

– Была часовня во имя Калужской иконы Божией Матери, а теперь приют рыбакам да грибникам, – объяснил монах, затеплив лампу.

Остриков по-хозяйски закинул в нутро буржуйки березовые чурочки, поджег кусок бересты, бросил растопку в печь.

Когда запылало, Гущин потянулся озябшими руками к огню.

– А это там что? – показал он на стенку.

Одна над другой были прибиты гвоздиками две иконки: побольше – писаная на дереве красками, уже потускневшими, другая поменьше, на картонке, такие раньше раздавали паломникам. На деревянной была Пречистая Дева с книжицей в руке, на бумажной – два благообразных брадатых старца с рукописными свитками в руках.

Отец Палладий перекрестился, приложился к обеим.

– Кто-то принес. Души благочестивые еще есть в народе. Не все Бога забыли. И посвящение часовни помнят. Это ведь образ Калужской Богоматери.

– А такую я уже видел, – подошел ближе сержант, наставил палец на маленькую иконку. – У вас в доме, гражданин Сухарев. Вы-то ее здесь и повесили! – обличительно подытожил он. – А сказки про благочестивые души оставьте себе. Советский народ отказался от религии и успешно изживает ее из своего сознания. Мы, конечно, не запрещаем неграмотным старушкам и отсталым элементам, вроде вас, гражданин поп, верить в мифического Бога. Но через десять лет само слово «религия» будет забыто в Советском Союзе.

– А у нас в селе знаете, как говорят, гражданин следователь? – доверчиво поделился отец Палладий. – Будто январскую перепись населения потому объявили в газетах вредительской и засекретили, что народ-то назвался верующим.

– Антисоветская пропаганда! Засекретили потому… потому что… – Гущин раскраснелся, то ли от тепла после ветра и мороза, то ли от незнания ответа. – Потому что партии и товарищу Сталину виднее, что засекречивать, а что нет! Враги, такие, как вы, могут воспользоваться клеветнической переписью во вред государству. Что вы и пытаетесь делать, даже будучи под арестом.

– Воля ваша, – смирился отец Палладий.

В избушке нашлись съестные припасы: на гвозде висел мешок с сухарями и свертком чая. Пока идейные противники спорили, Остриков сбегал наружу, набил снегом кружки и поставил на печь.

Сержант тем временем снял шинель, аккуратно подвесил на гвозде вместо сухарей и расположился на лавке. Разомлев от печного жара, стал стягивать с ног сапоги.

– Хороша у вас обутка, гражданин следователь, – одобрил отец Палладий. – В таких сапогах хоть сейчас на Красную площадь, парадом пройтись… А вот у гражданина милиционера сапожки ветхие, долго не протянут. В починку бы их…

В кипящую воду Остриков бросил по щепотке чая. Одну кружку поставил перед сержантом, вторую – на край стола, священнику.

– Пейте сперва вы, Трофим Кузьмич, – уступил монах. – Я потерплю.

Он устроился на сене и погрузился не то в молитвы, не то в думы.

Гущин макал сухари в чай. Ел жадно, запивал шумно, обжигался. Остриков откусывал, осторожно отхлебывал, жевал медленно, вдумчиво.

Метель за окном выла голодным волком, залепляла единственное окно снегом.

– Носа теперь уж не высунешь, – пробормотал милиционер.

– А скажите, гражданин Сухарев, – утолив голод, заговорил чекист, – этот ваш Тихон тоже был большой поп? – Он кивнул на иконку с двумя старцами. – Тоже с князьями да царями якшался, как архипоп Радонежский?

Демонстрация своей образованности доставила сержанту удовольствие. Он увидел, что его познания произвели впечатление на арестованного: тот поднял голову и посмотрел внимательно, даже несколько удивленно.

– Да, было дело… Отца нашего Тихона, чудотворца калужского, народ почитал как второго Сергия Радонежского. Он ведь, авва наш, войско великого князя Ивана на сражение с татарами благословил.

– Народ почитал… – снисходительно усмехнулся Гущин. – Темнота народ! Свет ему только советская власть зажгла, это понимать надо, гражданин поп… Погодите, дайте нам срок, выведем ваш поповский род под корень. – Тон чекиста стал злее. – И Сергиев ваших вместе с Тихонами… Сергия-то, митрополит который московский, тоже скоро арестуют. Главарь всей церковной контрреволюции! В его руках все нити вашего разветвленного шпионско-диверсионного подполья. Ничего, вытянем, размотаем. Жалко, того Тихона, который до него был, не стрельнули напоказ, сам помер…

– Это вы про патриарха Тихона, гражданин следователь?

– Про него. Махровый враг народа был этот патриарх… Ну, и за что ж почитали-то здешнего Тихона? За парчовую рясу и масляную бороду? За глаза елейные и грозные речи? За то, что высоко сидел и царские указы в церквях зачитывал? А в указах тех – про то, чтобы драть с народа три шкуры и пороть. Вот за это вам, попам, ручки и целовал невежественный народ. За страх свой…

Остриков выбежал на минуту из избы, а вернулся весь белый, засыпанный. Поставил новую порцию снега в кружке на печку. Встряхнулся по-собачьи.

– Вот как дело-то было… – задумчиво произнес отец Палладий, словно бы и не слыша разоблачений гражданина сержанта, комсомольца и активиста, поставленного партией на страже народного счастья. – На том берегу стояла татарская конная рать. На этом – наше войско, великого князя Ивана Васильевича, под рукой его сына, тоже Ивана.

– Татарская красная конница? – уточнил Гущин. От тепла и некоторой сытости его тело наполнилось истомой, тянущей ко сну. – А здесь белогвардейцы, значит, во главе с романовской родней… Что ж, задали жару золотопогонникам?

– Не было у них золотых погон, – неторопливо ответил священник. – Были кафтаны, доспешные ватники, брони и шлемы. Да вера крепкая, православная. У хана же ордынского, у Ахмата, что за душой было? Мечта без конца грабить Русь, брать с нее тысячами пленников в рабство и для торга. Бог судил в пользу Руси…

Остриков сунул ему в руку горячую душистую кружку чая, обернутую милицейской рукавицей. Отец Палладий подул, пригубил.

– А народа того, ордынского, нету давно. Господь расточил его. Теперешние татары – иные народности.

– Так это когда было? – недоумевал сержант.

– Тому четыре с половиной века.

– Кто ж помнит такую ветхость?! Темное прошлое мы отбросили… – сердился чекист, раздирая слипающиеся веки.

– Помнят.

Гущин вскочил с лавки. Дремота одолевала, но он боролся с ней.

– Обманул ты меня, поп… с этим…с другим попом, – словно в горячке, быстро заговорил сержант. – Обман следствия вам зачтется, гражданин Сухарев… Думал, вы впрямь собираетесь дать признательные показания про то, какая у вас тут контрреволюция была… и по сию пору не выкорчевана. Пионеров и школьников ею обрабатываете в антисоветском духе… Из-за вас я не попаду завтра утром на праздничную демонстрацию в городе…

– Обманулись вы сами, гражданин следователь, доносом на бедного учителя Михайловского да собственным усердием в охоте на ведьм.

– Вы, гражданин поп, на ведьму не похожи. Вы похожи на хитрого, матерого, скользкого врага, который ведет подрывную работу против советского трудящегося народа и его великих вождей…

– Ложитесь-ка, Иван Дмитриевич, – вдруг предложил отец Палладий, уступая место на сене. – Утро вечера мудренее.

Внезапная заботливость священника была подозрительной, но это соображение не смогло преодолеть сонного девятого вала, накатившего на сержанта. Он покорно лег, по-детски поджав ноги в портянках. Слишком устал на службе. Три месяца почти без выходных, с ночной работой – чекистская страда в разгаре… Отец Палладий укрыл его шинелью.

Остриков бросил последние поленья в печку. Затем он смотрел, как монах встал на молитву у образов, как кладет, утруждая старые колени, земные поклоны.

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!..

Конца этой молитве в воющей за окном ночи не было, и милиционер прикорнул на лавке, тоже завернувшись в шинельное сукно…

Гущину снилось сражение неведомой войны. Грохотали выстрелы, звенели сабли, ржали кони. Ветер, пахнущий кровью и металлом, холодил грудь. Склонившийся монах в черном капюшоне с крестами только что выдернул из него стрелу и закрыл рану скомканной ветошкой, чтобы кровь не уходила слишком быстро. Ветошки хватит ненадолго, жизнь вытекала из дыры. Хватая ртом воздух, он торопился исторгнуть из себя иное – душевную грязь, скопленную за многие месяцы небыванья у исповеди. Торопился успеть, страшился унести грязь с собой туда… где все нечистое, подлое, злобное, лживое, блудное и скверное будет выставлено на свет, рассмотрено и брошено во тьму вечную.

Стало легче, свободнее дышать, расточались в воздухе тревога и страх. Монах покрыл его голову епитрахилью и читал молитву. Избавленная от тяжести душа делалась безмятежна и светла в ожидании ухода…

От этого спокойного сознания, что умирает, Гущин пробудился.

7

«Повесть о великом и преславном Стоянии на реке Угре.

Тетрадь девятая.

* * *

За ночь намело снегу по колено. А рассвет был необычен. Еще солнце не показалось из-за макушек леса, но все вокруг озарилось янтарно-золотым сиянием. Черно-зеленый бор под монастырскими стенами сделался будто залитый прозрачным медом. Постройки обители гляделись как свежесрубленные из желтой смолистой древесины. Снеговой ковер приобрел оттенок нежных персидских яблок.

– Благодать! – радовались чему-то, как дети, чернецы после ранней обедни, которую служили затемно.

Атаман отправлял в дневной дозор на реку трех черёдных козаков. Не успел отпустить их, как во двор въехали Самуйло с Тимошем. Кони шли рядом, под самодельными седлами из кусков шкур были укреплены концы жердины с подвешенным кабаном. Охотники загнали зверя накануне и ночь провели в лесу.

– Возня у татар, – сообщили они.

Всю ночь с той стороны реки слышалось большое движение: ржанье коней, крики, гул. Заполошно мелькали сквозь лес огни.

– Как уходили с лежбища, река и берег чисты были, татар не видно.

– Может, сей же час двинутся всей ордой через Угру, – предположил Мирун.

– Или уже… – добавил Гавря. – Пока вы кабана везли.

– Ай, шайтан, – закатил черные глаза Касымка.

– Мы проверим, – кивнул Пантелей, назначенный ныне в дозор. – Туда-сюда мухой.

– Нет. – Атаман положил руку на узду его коня. – Все пойдем.

Козаки споро подпоясали каптаны, обвесились оружьем. Вывели еще коней – плохоньких, недолеченных, выбирать не из чего. Кабана бросили во дворе. Вернутся – изжарят, не вернутся – монахи выбросят, им мясо в соблазн.

Поскакали. Не заметенной дорогой, где остались следы охотников, а чащей, таясь. Часто останавливались, прислушивались. Татарская ратная орда умеет двигаться тихо, скрытно. Но лес непременно расскажет о таком скопище коней и людей, которые тревожат его зимний покой. Птицы разнесут весть, сообщат – где, сколько, куда.

Лес молчал.

Безмолвно было и прибрежье Угры. Снег чист, ровен.

Небо наливалось голубизной. Из-под розовой дымки просеивался солнечный блеск.

Татарский берег тоже не издавал ни звука.

– В обход пошли, на Калугу? – гадали козаки.

– Или на Литву к Казимиру.

– Пан атаман! Зобачь, цо то ест? – Братья-ляхи изумленно тянули руки к небу над ледяной полосой реки.

Козачьи головы обернулись, запрокинулись кверху. Над Угрой темнело облачко странного вида, схожее с человечьей фигурой. Сквозь него будто проступали солнечные лучи-стрелы, а само облако на глазах плотнело, сгущалось, резче очерчивалось.

– Матка Бозка! – воскликнули пораженные Богусь и Пшемко. Оба скатились с коней и пали в снег на колени, осеняясь латынским крестом.

Козаки охали, божились, срывали шапки с голов.

– Божья Матерь там…

Мирун ошеломленно толкал атамана кулаком в бедро, не сводя взора с небесного видения.

– Рука-то у Ней, Гриц… зришь?.. осеняет…

Князь Григорий спрыгнул в сугроб и медленно, разгребая ногами снег, пошел вперед. Подставлял ладони под вышнее благословение.

– Дево Пречистая, заступи, сохрани… – просил в страхе и изумлении.

Буйный свист оборвал оцепенение и мольбы. По льду реки несся на лошади татарин – кричал, хохотал. В поводу за ним скакали еще четыре поседланных низкорослых боевых коня.

– Атамана! Атамана!

– Евтюх! Язви тебя в душу… в самое вовремя объявился…

– Язык-то подвяжи, дурень… Перед Ней стоишь, помни.

Козаки волновались, переводя взгляды с неба на реку и обратно. Видение таяло, истончалось. Пропащий Евтых орал, свистел и всяко бесновался, изъявляя радость от встречи.

– Атамана! Евтых прогнал воины Ахмата! – захлебывался криками черкес. – Они страшно побежали… в напуге… ушли все… Евтых собрал их лошади!..

Мирун и Барабаш поскакали ему навстречу. Князь не двинулся с места. Он и хотел поверить безумному Евтыху, и досадовал на его дурные вопли, оборвавшие чудо над Угрою, и ловил в голове мельтешащую догадку, что уход татар и видение в небе прямо между собою связаны и следуют одно из другого.

Черкес отпустил брошенных татарами коней, подскакал к атаману. Возбужденно рассказывал о своих подвигах.

– Евтых резал люди Ахмата каждый ночь! Они думал – шайтан ходит, забирает воинов. Эту ночь Ахмат поднял люди и бежал, как заяц! Евтых его напугал! Евтых прогнал Ахмата и его воинов! Евтых отомстил трусливым собакам!..

Козаки смеялись над лишившимся ума черкесом. Но в словах его видели правду, хоть и приправленную безумием. Лучшего из приведенных им коней подвели атаману. Тремя другими сменили совсем захудалых монастырских.

Князь Григорий посмотрел в небо. Оно было чисто и пусто… Нет, не пусто. В нем сияло отражение его долгих ночных дум, надежд и молений.

Не спрашиваясь у него, часть козаков поскакала за реку удостоверяться в уходе татар. Остальные смотрели на атамана. Они не сомневались, для них не было распутья. Но что решит он, князь черкасский и кагарлыцкий, вольный сын днепровских степей, от рождения никому не кланявшийся, служивший лишь самому себе?

– Почему Бог помогает Москве? – спросил он козаков, обводя взглядом одного за другим.

Те пожимали плечами, отворачивались. Не понимали вопроса.

– Татарам кормить себя и коней стало нечем, – за всех ответил Самуйло. – Оборвались, отощали, обморозились. Придут опять… свое брать. Татарва всегда возвращается. Тебе ли не знать, князь.

Один за другим они садились на коней и оставляли его. Их тянуло за реку, туда, где начиналась Литовская Русь и открывался путь до козачьего дому.

В другой стороне из лесу выходили чернецы, богомольцы московского князя. Шли без хоругвей, без пения, не крестным ходом – а просто так. Отмолили свою землю, сослужили свою службу князю Ивану.

– Не вернутся! – крикнул вослед козакам атаман. – Нет теперь татарской сабли над Москвою. Никого теперь над ней нет, кроме Бога одного!..»

8

– Фу ты!.. – тряс головой чекист. – Приснится же такая дрянь.

В избе было зябко – буржуйка погасла, тепло в ней не держалось. Холод засел и в груди, там, где была приснившаяся дыра от стрелы. Холод пополам со страхом.

Снаружи, в окне, продолжалась стенающая темень. Лампа на столе тоже умирала.

Сержант пошарил рукой на сене. Рядом никого не было. Он отбросил шинель, быстро поднялся. Расшевелил фитиль в лампе, раздул огонек.

Растолкал лежащее на лавке тело.

– Где поп?!

Ругаясь и мыча, Остриков продрал глаза:

– Ну и страх снился… Сроду такого не видывал.

– Так я и знал, – скрежетал зубами Гущин. – Поп-то сбежал! Пока мы тут с вами, Остриков, дурацкие сны смотрели… Он гипнозом владеет?!

– Не замечал, – проморгался милиционер.

Чекист метался по избе, теряя размотавшиеся портянки. Что-то искал.

– Так я и знал, что эта вражина затевает какую-то ловкую гнусность!..

– Зачем же вы пошли за ним сюда, товарищ сержант? Говорил я вам, надо возвращаться.

– Не вашего ума дело, Остриков, – зло отрезал чекист. – Я веду следствие, мне и решать, куда идти. А вы держите язык за зубами, целее будете. Уяснили?

– Так точно, товарищ сержант госбезопасности, – гаркнул милиционер, вытянувшись в стойке. – А может, он… до ветру выбежал? Подождать бы, вернется.

– Некогда ждать. Уйдет, гад!.. Он украл мои сапоги, Остриков. Ну да, конечно, в казенных-то проворнее бежать. Не зря он их нахваливал… Эх, не догадался я, что поп на них глаз положил.

– Вот ваша обувь, товарищ сержант.

Остриков достал сапоги из-за печки, где они сушились. Гущин хищным движением выхватил их из рук милиционера. Перематывая портянки, торопливо спросил:

– А чего он болтал-то про сапоги?

– Так я ж вам говорил – он сапожным ремеслом кормится. Ему со всего села дырявые башмаки на починку носят. Новых-то даже в городе не купишь, нету. А батёк так залатает, что любо-дорого.

– Наживается на временных трудностях советской обувной промышленности, – пропыхтел Гущин, с усилием натягивая сапог.

– Когда дают, то конечно… Да он и не всегда деньги-то берет. Придет к кому в дом, увидит дырявые валенки или еще какую обувку. Заберет, потом принесет отремонтированные.

Гущин потопал ногами, проверяя, ладно ли сидят сапоги. Поспешно облачился в шинель, натянул мерлушковую шапку-финку, у которой еще накануне спустил назатыльник от снега и мороза.

– Идемте. Надо его найти. – Сержант достал из кобуры наган. – Вы тоже держите оружие наготове. Поп может быть опасен. Особенно если его сообщники следили за нами и теперь ждут удобного момента, чтобы совершить нападение.

Они вышли. Ноги сразу утонули в рыхлом снегу – намело выше щиколотки, и небо не переставало сыпать белым пухом. Гущин обежал часовню кругом. Милиционер тщетно искал следы пропавшего священника – их скрыл снег.

– Давно ушел, – подтвердил его мысль чекист. – Вот что, Остриков. Надо разделиться. Вы идите туда, выходите на дорогу до деревни. Я пойду к реке. В случае чего сигнальте выстрелом… Эх, погодка… – Сержант поднял ворот шинели. – В такую и пса на улицу не выгонят.

Отдалившись от избушки, Гущин сразу очутился в безвидной мгле. Шел наугад, доверяясь чекистскому чутью. Вперед, шаг за шагом, сквозь ветер и снег, сержанта толкало не только чувство ответственности за порученное дело и ненависть к врагам Родины, но и мерзкое ощущение, состоявшее из стыда – не справился с заданием! – испуга – не оправдал доверия начальника райотдела НКВД, теперь спишут в делопроизводители либо сошлют в глухой оперпункт! – и жутковатого осознания, что и сам он, сержант госбезопасности Гущин, теперь попадает под подозрение и может быть сочтен предателем, врагом, внедренным в органы вредителем. Что если поп в самом деле, владея магнетизмом и визионерством, одурачил его той мистификацией в парке, а потом завербовал, дал подписать под гипнозом какую-нибудь бумагу и напоследок наслал сонное видение-дурман с поповской агитацией? От этих неприятных мыслей невольно ускорялся шаг, и снег таял, не долетая до лица, – такой жаркой ненавистью пылало оно.

С направления Гущин сбился быстро. Обходил упавшие стволы, непролазный кустарник, крутился из стороны в сторону. Потерял даже собственные следы, да в такой тьме и снежной круговерти их мудрено было разглядеть. Решил вернуться к часовне и долго плутал меж деревьев. Избушку так и не нашел. Пробовал кричать, звал Острикова, невзирая на опасность, что вместо милиционера на него выйдут подельники сбежавшего попа, кулацкие прихвостни, белогвардейские бандиты, имеющие в лесах свои схроны и норы.

Ни Остриков, ни кто другой на крики не отозвался. Меж тем пурга помалу утихала, а холодеющие щеки и нос чувствовали, как крепчает мороз. Часов у сержанта не было, и он определил навскидку – должно быть, около полуночи, а до рассвета стужа еще усилится.

Гущин собрал свою чекистскую волю в кулак и приказал себе отставить панику. Он мысленно разбил окружающее пространство на четыре сектора. С одной стороны была деревня. С другой – дорога. Третий сектор – река. Что было в четвертом направлении, он не имел представления, но шанс уйти в неизвестность был, таким образом, невелик – один против трех. Вызвав в памяти лицо дорогого и любимого вождя со строгим выражением, словно бы говорящее ему: «Нэ имеешь права подвести нас, товарищ Гущин!», сержант решительно двинулся в произвольно избранную сторону.

Скоро из груди его вырвался выдох облегчения: он вышел на безлесный простор. Далеко впереди даже помстились огоньки в колхозных избах. Осталось дойти до деревни, поднять здешний партийно-советский актив, вооружить – чем вооружить? ну, что-нибудь да найдется – и отправить прочесывать лес да берег реки. Остриков наверняка уже там, в деревне. Может быть, успел поднять тревогу? Вот это лишнее, подумалось сержанту. Милиция не должна проявлять инициативу, когда операцию возглавляет госбезопасность. Может испортить все дело. Да и сам Остриков все-таки неясен. Заметно сочувствует попу, хоть и пытается это скрыть, оправдывает церковника, в операции явно участвует нехотя, перечит ему, Гущину, высказывает незрелые соображения. Надо будет проверить и разъяснить старшего милиционера Острикова – не подлежит ли он чистке. Но это потом.

Сержант медленно, устало брел через широкое поле. Ноги вязли в выросшем за несколько часов сугробе. Пальцы в сапогах мерзли, Гущин старался шевелить ими, чтобы не немели. Руки держал в карманах. Наган давно выпал из ладони и своей холодной сталью создавал дополнительное неудобство.

Поле было неровным, бугристым и всхолмленным. В одном месте Гущину пришлось карабкаться несколько метров вверх. Потом огибать кустарниковые поросли и купы деревьев. Он силился рассмотреть деревенские огни, которые мигали ему издали, но теперь их не было. Вместо приветливо светящихся избяных окон впереди вставала до неба глухая чернота.

Вдруг слуха его достигла человеческая речь. Сержант насторожился. Голос был глухой, издавал невнятные гортанные звуки. Потом заржал конь. И снова странная речь. Голосов стало два.

«Не по-русски говорят!» – пронзила чекиста жаркая догадка. Несмотря на утомление и мерзнущие конечности, им овладело возбуждение охотника на людей – на плохих людей. Кто сговаривается в ночи, вдали от человечьего жилья, в такую погоду, когда все честные граждане спят в своих домах, чтобы рано с утра идти на работу? «Шпионы! Заброшенная диверсионная группа. Это они светили огнями!» Плохо слушающимися пальцами Гущин крепко сжал револьвер. Диверсантов следовало выследить во что бы то ни стало, не обнаруживая себя. Один он с ними не справится. Но узнать, куда они направляются и что замышляют, – его долг перед партией и Родиной.

Пригибаясь и осторожничая, сержант пошел на звуки. Отводил локтем гибкие ветви кустарника, медленно ставил ноги, чтобы не скрипнул снег. Тихо дышал на правую руку с оружием, чтобы задеревенелые пальцы не отказали в решающий миг.

Чутье подсказывало – бандиты совсем рядом. Но он не видел их, и это усиливало напряжение. Ему никогда еще не приходилось испытывать такое психологическое напряжение, поэтому Гущин не знал, как проявит себя в этой рисковой ситуации организм. В школе НКВД на лекциях по психологии объясняли: организм может повести себя по-разному – геройски либо предательски. Пока не проверишь в деле, не узнаешь.

Гущину хотелось быть героем. Но внезапно увидев перед собой огромную черную гору – всадника на лошади, – он смог лишь издать жалкое, сдавленное «А-а-а!».

Туша коня переливалась багровыми сполохами, разверстая храпящая пасть была огненной. В этом красном свечении Гущин за миг рассмотрел голову всадника в меховой шапке с вислыми, как волчьи хвосты, ушами. Черты лица были нерусские. Сержанту почудилось, будто лицо схоже со звериной мордой.

Глядя на чекиста сверху вниз, страшный всадник исторг из себя рык, прозвучавший переливисто, как дальний раската грома. Вроде как что-то сказал – повелительно, точно власть имеющий.

Сержант немедленно повернулся и побежал. Сердце заходилось в ужасе, лицо горело от липкого жара, а горло сжимал стальной хваткой мороз. Было трудно дышать, и ноги леденели от страха. Прутья кустов секли ему по глазам, низкие лапы сосен царапали, словно когти.

Сзади доносился дробный топот конских копыт. Если б страх не сковал его мысли, Гущин подумал бы, откуда такой громкий топот в сугробе рыхлого снега. Но он забыл даже о нагане в руке.

Гул скачущих лошадей стал сильнее, громче, будто целая конница брала его в окружение. Короткие гортанные крики щелкали в воздухе, словно кнуты.

В изнеможении чекист упал на снег. Стылая жуть перекрывала дыхание, сердце едва не выпрыгивало из груди. Вокруг опять был лес. Гущин из последних сил подполз к стволу дерева, прижался. Потом повернул голову, чтобы видеть.

Сквозь лес мчались красные кони с черными всадниками. Их было много. Плотная конница казалась единым существом, с единым разумом и волей – многоголовым драконом из детских сказок. Сруби одну голову – на том же месте вырастут три новые.

Вдруг одна голова отделилась от общего тела. Конь повернул вбок и пошел на распластанного в сугробе человека с наганом и краповыми петлицами. Ни то, ни другое не могло ему тут помочь. Сержант был младенчески беспомощен и понимал это. Ему хотелось заплакать и позвать мать. Чтобы она пришла, укрыла, успокоила, прогнала жуткое видение, как дурной сон.

Фигура всадника была совершенно черная, темнее ночи, чуть подсвеченной снегом. Но под огромной головой, на груди, сияло пятно. Это была пятиугольная металлическая бляха, хорошо знакомая каждому советскому гражданину. Членский значок с буквами «МОПР». Только очень большой.

Значок стал последней каплей, повергшей Гущина в неописуемое состояние на грани разума.

– Матерь Божья! – вырвался из его груди отчаянный хрип.

Из каких-то глубин детства, бабкиных шепотливых, в темном углу с иконами, наставлений выплыли это полупридушенные, малопонятные ему, чуждые слова, в которых, несмотря на их чуждость, чувствовалось единственное средство спасения, ощущалась сила, способная противостать багрово-черной, нечеловечески страшной коннице.

Эти слова не вязались ни с чем в его жизни. Но и красный поток не принадлежал ни советской действительности, ни антисоветской, и никакой вообще.

Всадник по имени МОПР остановился в нескольких метрах от сжавшегося в комок чекиста. Постоял немного, словно принюхивался издали к лежащему человеку и решал, стоит ли тот внимания. Потом повернул коня и вновь слился с гигантским телом дракона.

Гущин на миг закрыл глаза. А когда открыл, понял, что видит перед собой хвост дракона. Красная конница иссякала, растворялась в ночном лесу.

Страх понемногу ослабил хватку, и сержант безвольно повалился на спину.

В полузабытьи он лежал до рассвета.

Едва начало сереть небо, Гущин поднялся на ноги, ставшие как костыли, и побрел, куда глаза глядят. Револьвер он так и не выпустил из руки – пальцы в рукавице сжались намертво.

Но силы в закоченевшем теле еще оставались. Их хватило, чтобы инстинктивно шарахнуться от человеческой фигуры, вышедшей из-за толстой сосны. Фигура оказалась нестрашной. Женщина, закутанная в темную длинную одежду, с пуховым платком на голове, шла по своим делам.

«Колхозница», – повернулась в голове тугая мысль. Он хотел крикнуть ей: «Постойте, гражданка!», но изо рта с едва ворочающимся языком вылетело просто тихое мычание. Он только напугал ее. Или она не слышала? Гущин попытался идти быстрее.

«Стой, товарищ колхозница!» Нет, опять не получилось. Да что же это! Словно тугоухая, не оборачивается. И идет небыстро, значит, не чует опасности. Гущин догадался – надо просто следовать за ней, куда-нибудь да выведет.

Нога в снегу запнулась, чекист упал и забарахтался. Испугался, что потеряет женщину из виду, выдохнул еле слышно: «Погоди, мать!» Но пока он тяжелым усилием ставил себя вертикально, она в самом деле не двинулась с места – ждала. Сержант успокоился, осознав, что колхозница ведет его, хоть и не отзывается. Может, вправду глухонемая.

Скоро вышли из леса.

Солнечный луч вдруг прорезал серую пелену неба и озарил снежные барханы. По белой простыне разлился янтарно-розовый свет. В одно мгновение Гущин понял все: что ночью он вышел к реке и принял ее пойму в излучине за колхозное пахотное поле у деревни; что пересек Угру и очутился на той стороне, где, по словам сбежавшего попа, стояла когда-то татарская конница. Но что было дальше – в этом он терялся. Воспоминание снова рождало страх, и ледяные клещи стискивали горло… Только вид женщины впереди немного успокаивал.

С пологого прибрежного откоса он съехал к реке на собственном заду. Ноги отказывались идти дальше. Сержант не верил глазам, таращась на спешащую к нему подмогу. С того берега трусил, торопясь, беглый поп в сбившейся набок монашьей шапочке, махал рукою и кричал. За гражданином Сухаревым поспевал милиционер Остриков с обмороженным белым носом на испуганной физиономии.

Чекист повертел головой, ища свою спасительницу. Но та пропала, как будто и не было ее. Не оставила ни имени, ни адреса для благодарности.

– Полночи искали вас, товарищ сержант!.. – взволнованно проорал Остриков. – Я уж и в воздух стрелял, чтоб вас сориентировать. А вы вон где… Нашел я батька́-то!.. Не сбег он, дрова рубил в лесу…

Сержант поморщился. Все тело его было словно избито и болело томительной, тянущей болью. Никакие человеческие слова не могли сейчас вырвать его из состояния отрешенности и внутренней пустоты, которое он испытывал, даже несмотря на то, что чекистская честь его была спасена. И даже такая бессмысленность, как заготовка дров в ночном лесу, в собачью погоду, не зацепила его замерзшее вместе с руками и ногами чутье оперуполномоченного НКВД.

Отец Палладий и Остриков подхватили сержанта под мышки, потащили через реку. Священник сбивчиво, отдуваясь под тяжестью чекистского тела, рассказывал, как ему пришло в голову сделать напоследок доброе дело – запасти дрова в часовне для тех, кто еще забредет туда в надежде согреться и заночевать; как отошел подальше в лес, чтобы стуком топора не будить их; как тащил потом обрубленный древесный ствол и как отыскал его за этим занятием Кузьмич.

Гущин безвольно запрокидывал голову и смотрел в небо. Объяснений он не слушал и почти не слышал. Время от времени его чуть оживший язык выталкивал изо рта слова:

– Красные… красная… Кони… МОПР!..

– Что это он?.. О чем? – не понимал священник.

– Так праздник сегодня. Красный день календаря, – объяснил все и всегда понимающий Остриков. – Он хотел на демонстрацию в городе. Там, наверное, сейчас парад, буденовские кавалеристы…

Иван Дмитриевич Гущин почти не чувствовал ног, волочащихся по снегу. Но он чувствовал иное. Будто в груди у него засела стрела, как у того, кем он был в своем сне. И когда стрела эта вынется, из него точно так же потечет, уходя навсегда, жизнь, оставляя грязные залоги всего нажитого за хоть и короткую, но такую бестолковую его комсомольскую биографию…

– Колхозница… – бормотал он. – Колхозница…

– Куда бы нам его, а, отец Палладий? Про колхозницу какую-то толкует.

– Во Дворцах старушка у меня есть, духовная дочерь. Давай, Трофим Кузьмич, к ней. Как раз ее изба с краю. Вот и будет ему колхозница.

В тепле дома Гущин опять впал в забытье. Не слышал охов неведомой старушки, не чуял, как растирали его самогоном. Только когда стали вливать внутрь по глотку бодрящую для русского организма крепкую жидкость, сержант пришел в сознание. Поманил пальцем Острикова, который и проделывал все эти операции с его неподвижным телом.

– Ну как вы, товарищ сержант?!

Милиционер все еще волновался за жизнь и здоровье чекиста. Ведь если что – не сносить ему, Острикову, головы. Не уберег, не предусмотрел, упустил из виду, подставил, действовал несознательно, а может, и вредительски…

– Возвращайся в отделение, – слабым голосом инструктировал Гущин. – Сообщите в Калугу – заболел я. Приехать не могу… – Он собрался с силами. – Попа отпусти. Скажи там… чтоб его не трогали. Встану – сам разберусь. Понял?

– Понял, товарищ сержант, – бодро отрапортовал Остриков. – Гражданина Сухарева я уже отпустил… пока. До дальнейших приказаний.

* * *

Через раскрытую форточку в избу врывались одна за другой бравурные мелодии советских маршей из деревенского репродуктора. Бодро звенящие голоса пионеров исполняли «Марш энтузиастов», «Марш авиаторов», «Марш воздушного комсомола» и «Песню красных полков».

Укрытый двумя одеялами, Иван Дмитриевич Гущин постанывал на кровати в лихорадочном бреду. Правая рука выпросталась наружу и совершала отрывистые круговые движения.

Когда радиотрансляция взорвалась удалыми словами «Марша веселых ребят», горячечный больной возбужденно вскрикнул:

– МОПР…МОПР!..

К постели подошла старуха, поменяла мокрую тряпку на лбу.

– Что это он, батюшка, будто кличет кого? Какую-то мопру. Что за зверь такая? Собака, что ли, евойная?

Старый священник встал рядом с ней, задумчиво глядя на Ивана Дмитриевича и его бьющую воздух руку.

– Зверушка эта, Капитоновна, нынче знатная. Международная организация помощи революционерам, сокращенно МОПР. Мне Трофим Кузьмич растолковал это словечко, но понять смысл сего странного обстоятельства я не в силах… Да он как будто и не зовет, а наобратно – отгоняет.

«…Когда страна быть прикажет героем – у нас героем становится любой…» – неслось с улицы. Гущин застонал громче.

– Вот что, Капитоновна. Закрой ты, ради Бога, форточку.

– Так воздуху напустить, батюшка! Воздух-то от хвори – первое дело.

– Не видишь разве – худо ему от красных песен, тошно. Натерпелся, бедолага.

– Чегой-то натерпелси? – не вняла старуха. – Сам-то красный, ажно клеймо ставить негде… А молодой… – пригорюнилась она. – Да уже пропащий.

– А то ты не знаешь, Капитоновна. Как церкви в округе позакрывали да посносили, хвостецким простор для безобразий открылся. Вот и попал он им под руку. Да в ночь под главный советский праздничек. Разгулялась нечисть в лесу… праздник у ней тоже.

– Свят, свят, свят, помилуй, – закрестилась старуха, – заступи, Матерь Божья!

Она захлопнула форточку.

– А радиву эту поганую как приделали на столбе, так теперича только на ночь и глохнет…

* * *

Отца Палладия больше не арестовывали. Сержант Гущин, выздоровев и вернувшись на службу в калужский райотдел НКВД, отказался вести дело о церковно-фашистской шпионско-террористической организации в селе Лев-Толстое и его окрестностях. Только прежде чем сдать дело, он забрал из сейфа с уликами рукопись – повесть учителя Михайловского о Стоянии на Угре с контрреволюционным названием «Пояс Богородицы» – и прочел ее от первой страницы до последней. Хотел вовсе уйти из органов госбезопасности, но над его заявлением начальство посмеялось, затем пригрозило арестом и подвалом и, наконец, отправило обратно – служить не щадя живота советской Родине и ее трудовому народу на поприще разоблачения неисчислимых врагов коммунизма.

Тогда Иван Дмитриевич стал пить горькую. Пили в органах все, перед особыми операциями и после них это было даже обязательным делом. Но Гущина на особые операции больше не отправляли, жалея его пострадавшую той памятной ночью психику. О самой той ночи он почти ничего никому не рассказывал. По туманным словам докторов начальство лишь догадывалось, что заблудившийся в морозном лесу сержант пережил сильный страх с галлюцинациями, который повредил что-то в его молодом, неокрепшем организме. Поэтому неуставно дружившего с бутылкой сотрудника, когда-то перспективного, но теперь безнадежного, по-тихому списали летом тысяча девятьсот тридцать восьмого года. К тому времени троцкистских прихвостней, фашистских наймитов и агентуры иностранных разведок в районе стало намного меньше, а белогвардейско-кулацкое подполье и вовсе было вырвано с корнем, и можно было начинать чистку в собственных рядах.

Бывший начальник сержанта Гущина, старший лейтенант госбезопасности, в свой черед попал под эту чистку и тоже был расстрелян, как сотни тысяч других названных врагами народа. Некоторые его подчиненные отправились в исправительно-трудовые лагеря вслед за теми, кого они сами еще недавно туда определяли.

Расстреляли и учителя Михайловского, и еще четырнадцать человек, проходивших с ним по делу о диверсионно-контрреволюционном подполье.

Осталась от учителя только та картонная папка со стопкой обычных школьных тетрадок в линейку, исписанных его ровным мелким почерком. Папку эту бережно хранил у себя дома школьный военрук, бывший сержант госбезопасности, Иван Дмитриевич Гущин. Впрочем, о том, что когда-то он был чекистом, не знал в школе никто, даже директор и кадровик. Дети его любили.

В июне сорок первого года Иван Дмитриевич ушел на фронт и в октябре погиб в котле под Вязьмой. В квартиру его вселились чужие люди со своей трудной военной и послевоенной жизнью. Куда подевалась с тех пор папка с рукописной повестью школьного учителя истории, никто не знал. Да и искать ее никому в голову не приходило.

За год до войны Иван Дмитриевич возил рукопись в село Лев-Толстое. Хотел оставить ее на сохранение у отца Палладия. Оказалось, священник ее когда-то читал – учитель Михайловский просил его оценить повесть. Но взять папку батюшка отказался. За упокой души мученика Николая он молился, а насчет повести разводил руками:

– Что мне с ней делать? Оставь себе, Ваня. Не было ведь ничего этого.

– Как не было?! Ты же сам мне рассказывал, отец Палладий.

– Ну да, Стояние на Угре было. Тихонова пустынь была, – перечислял священник. – Да и будет еще… Авва Тихон был. Пояс Богородицы, оградивший Русь от разбоя ханской орды, был – так в летописях называли Угру. А того, что тут написано, не было. Художество, вымысел. Николай Петрович хотел литератором стать, для детишек книжки писать. Эта повесть была его пробным камнем, тут он свое сокровенное высказал. О том, чтоб напечатать ее, не думал даже. В такие-то времена, что ты, Ваня… Когда падет и это иго, тогда уж. Мне не дожить… Да и не привел Господь Николаю Петровичу сочинителем стать, иную стезю ему дал, лучшую.

Гущин в тот раз едва не обиделся на своего духовника. Он-то своими глазами видел Ее, ту, что вывела его из лесного кошмара. Видел Ее в небе над Угрой и козачий атаман Григорий, не вернувшийся в Литовскую Русь, оставшийся служить Руси Московской. На исходе жизни, утомленный войнами, изувеченный сражениями, вырастивший сыновей, он пришел к могиле аввы Тихона и принял в его пустыни иноческий постриг…

Все это было, верил Иван Дмитриевич. И сам хотел прожить жизнь такую же полноводную, славную деяниями, крепкую сотворенным добром во образец детям, растущим вокруг. Но Бог дал ему другую стезю. Наверное, лучшую.

Калуга – Тихонова Пустынь – Подмосковье, 2020

Игорь Прососов. Сталь из Самарканда

За двести шестьдесят лет до Угры

…Сталь ковалась в Согде. Древнем Согде, Согде Хранимом, Согде Златообильном. Сталь ковали в маленькой кузнице, что притаилась в переулочках у Наубехарских врат.

Заготовки неторопливо доставали из печи, медленно опускался молот, тихо и будто почтительно ругались подмастерья… Вилась сонная муха.

Муха – раздражала.

Вся кузница была скучной, медленной, засыпающей – ну ровно эта самая распроклятая муха. По крайней мере, так казалось молодому воину в богатом тюрбане, переминающемуся с ноги на ногу в ожидании, когда на него наконец обратит внимание кузнец – степенный дядька с пушистыми седыми усами, бурой лысиной и хитрым взором. Ох, нехорошо он смотрел! Глаза кузнеца – маленькие, черные, напоминали дыры. И не просто какие-то мирные отверстия – а дырки прямиком в Джаханнам, за дастархан к самому Противоречащему, да защитит нас от него Аллах!

Занятие это – ждать кого-то – было явно непривычно юноше. Обычно дожидались его.

Наконец заготовки были опущены – ме-е-едленно, уснуть можно – в воду. Чинно и как-то царственно поднялись к навесу клубы пара, оглушив несчастную муху, так что та заметалась. Кузнец поднял взгляд на посетителя.

Поймал… Нет, взял из воздуха муху – лениво, будто виноградинку с горсти отщипнул. Помял в пальцах. Сунул в рот, прожевал. Проглотил. Заключил удовлетворенно: «Мясо!».

Вновь посмотрел на гостя. Хмыкнул в усы. Обрадовался самым оскорбительным образом:

– Волчонок решил кусаться? Волчонку нужен железный клык? Молочные не годятся? Ах, хорошо!

«Хорошо тебе, скотина, будет в медном быке жариться», – подумал окончательно выведенный из себя блистательный Джелал ибн-Пехлеви, троюродный внучатый племянник самого шаха.

Впрочем, промолчал.

И принцы проглатывали горькую гордыню в кузнице старого Мухаммада, которого никто не звал Мухаммадом, а величали в основном Дядюшкой – так же, как и он обзывал клиентов от мала до велика по прозвищам, а в целом – «племянничками».

Старого Мухаммада называли Дядюшкой Зло.

Был он строптив, ворчлив, отвратительно злоязык, но никто в державе Хорезмшахов не ковал таких клинков, как он. Говорили даже, что порой в его двери стучались гости из самого Халифата, опустившие на глаза капюшоны дорожных плащей.

Не верить оснований не было.

Еще говорили, будто связывала его какая-то история с самим благочестивым шахом Ала-ад-Дином Мухаммедом Вторым, да благословит его Аллах и приветствует. Говорящим, впрочем, быстро затыкали глотки, как правило – расплавленным свинцом.

В конце концов только и осталось, что побасенка о молодом воре, никак не напоминавшем родного сына (хоть и младшего) шаха предыдущего. Достигнув этого, владыка приказал палачам затушить огни под тиглями.

Мудрейший шах умел довольствоваться малым и знал, когда остановиться. Редкое, если вдуматься, достоинство. Вовсе не свойственное его троюродному внучатому племяннику.

– Решил! – невпопад вякнул юноша. Хотел, чтобы вышло издевательски и громко, а вышло тявканье.

Кузнец смерил заказчика взглядом, неторопливо перемещаясь по кузне.

«Обходит! – сообразил Джелал. – Противусолонь!»

В сердце заныло. От восторга. Вся сцена была настолько извращенна, неуместна и странна, что почему-то вызывала именно такое чувство.

– От локтя до запястья… – бормотал Дядюшка Зло, обмеряя заказчика взглядом. – Мои расценки известны сиятельному?

Подобострастия в голосе не было. Скорее – яд. Такими «сиятельными» на базаре вместо ругани крыть можно.

– Известны, – похлопал Джелал по кошельку на поясе.

– Тогда… и кого же ты решил грызть, волчонок? На чинный запад ли обратишь свой взор, бескрайний восток, ядовитый юг или бесплодный север?

– Какое это имеет значение? – буркнул заказчик. – Или твои клинки остры только в одной части света?

…Вот это вышло хорошо. Высокомерно. Презрительно. С достоинством.

– Умеешь кусаться. Верю, – хмыкнул кузнец. – Да будет тебе ведомо, юный Джелал, что предки наши знали три вида меча. Первый, прямой сайф зу-л-хаддайн – рубит и немного колет. Второй, кривой согдийский – сечет. Превыше их царский ал-хисравани «в полтора лезвия», ибо он и сечет, и колет, и пляшет в умелых руках.

…Слова падали тяжело. Камни, не слова.

– Однако всякому мечу свое время и место. Наши сабли, пошедшие от бесценных согдийских клинков и ал-хисравани, сгодятся на востоке – там ценят хитрость и изворотливость, умение поставить в тупик. Но не стоит недооценивать прямой клинок, волчонок! На западе люди с тяжелыми руками и взглядами, носят они одежды из грубой шерсти и мехов, прикрывая ими толстое железо. Сабле не справиться. Запад верит в прямоту речей и ударов. Юг же…

– Довольно!.. Твоя мудрость велика, мастер. Я смотрю на запад. При дворе давно поговаривают, что пора объединить земли людей Пророка в единый Халифат от Согда до Магриба. А потом… Потом следует подумать о землях людей Писания. Говорят, на дальнем западе, в тайфах, нас теснят неверные. Однако сначала надо привести к повиновению соседей. Они знают толк в пляске клинков. Можешь ли ты отковать меч прямой и кривой, меч, который рубил бы и колол, резал и сек?

– Мне нравится твой заказ, волчонок, – ухмыльнулся кузнец. – Скажи, что сделаешь ты на западе, когда придешь туда?

– Я брошу кости их воинов в грязь и буду пить из их черепов. Их дочери и жены станут наложницами и потаскухами, а сыновья – рабами. Я… – тут Джелал вспомнил, что сам он – отнюдь не наследник престола, и даже не полководец, – то есть мы… мы это совершим.

Пахнуло степным ветром, духом горькой полыни и дикого разнотравья, неведомо как залетевшим под полог кузни.

– Ой ли? – ощерился мастер.

…Через три месяца Джелал ибн-Пехлеви получил свой клинок. Почти прямой, обоюдоострый, был он изогнут и прям, рубил и резал, сек и колол. Был он именно таким, какой заказан – и даже больше.

Джелал заплатил за него тугим кошелем, набитым изумрудами и рубинами. Рассыпа́лся в благодарностях и перечислял неисчислимые дары, что привезет умелому кузнецу. Тот лишь усмехался.

…Троюродный племянник шаха не попал на запад. Степной ветер, вольный ветер задувал и приносил с собой бунчуки шедших на запад монголов, строивших свой халифат, который они так не называли.

Ибн-Пехлеви погиб одним из первых. Еще корчащееся тело бросили в жирную грязь рядом с такими же бедолагами, положили сверху помост и пировали на нем. Жены и дочери его превратились в наложниц и потаскух, сыновья в рабов. Меч, драгоценная сталь согдийской работы, нашел приют на поясе одного из захватчиков.

Согд был взят. Но задолго до этого испарилась в жарком мареве, будто и не было ее там никогда, кузница у Наубехарских ворот.

Угра. Здесь и сейчас

Постоялый двор был… тусклым. Лучшего слова и не подобрать. Тускло светили наполненные жиром лампадки. Тускло-серой была репа в горшках и пироги на столах. Даже владелец казался каким-то серым и призрачным – словно сравнялся в возрасте с самим Мафусаилом, а мерой познания – с Соломоном: все суета сует и всяческая суета.

Гостей в общей зале собралось немного. В углу коротали вечерок за дрянным медком четверо рубленников, нашедшие приработок в недальней деревушке. Ютились за общим столом беглецы с раздираемого военными тревогами юга – вроде бы в тепле и за трапезой, а всё-таки имевшие вид бесприютный и потерянный, ровно в чистом поле под осиной выпал им ночлег.

Тихо бренчал на гуслях перехожий не пойми кто: может, калика, а может, скоморох – таких непонятных немало бродило по дорогам, и боговдохновенного певца-калику от беспутного горлопана-скомороха порой отличала лишь готовность слушателей лучше платить за те песни… или за иные.

Лысоватый, седоватый, гнусавил он тихонько под нос себе, перебирая струны в такт словам.

Тяжелый год. Просто еще один тяжелый год – из долгой вереницы точно таких же.

Русь. Нищая, разграбленная, где княгини, случается, одеваются беднее торговок из какого-нибудь Нюрнберга, а князья скорее напоминают предводителей воинских ватаг, нежели самовластных владык, и ценят серое железо и крепкие руки, держащие его, превыше злата и мехов.

Просто еще один постоялый двор на длинном пути из Господина Великого Новгорода в Москву.

Приоткрылась дверь, пропуская внутрь путника в черном, при сабле и саадаке. Вслед за ним в залу проникли холод и духота. Начало сентября выдалось не по-осеннему холодным, и по утрам тонкий ледок нет-нет, да и покрывал собой мелкие лужицы. А вот в воздухе… – в воздухе чуялось нечто августовское; в нем висела гулкая тяжесть надвигающейся грозы.

Тем временем путник уже перекрестился на иконы, тихо поздоровался с хозяином и уселся в темном углу с чарой злой, пьяной березовицы.

Лето, похожее на осень; осень, схожая с зимой.

Тишина на постоялом дворе. Молчат ремесленники. Звякают ложками о горшки идущие на север. Тихо поют струны. Речь гусляра слилась в одну протяжную ноту.

Год Господень шесть тысяч девятьсот восемьдесят восьмой, жесток и неистов…

– Эй, добрые люди, – не выдержал один из рубленников, дородный и голосистый, – что на дорогах слышно?

Отвечать никто не спешил.

– Идут, – наконец обронил, дернув себя за бороду, странник с юга, державшийся за старшего.

Пояснять, кто именно идёт, не требовалось.

– Говорят, – бросил владелец, – спелись с литвой. Те им и проводников дали, и коней, наверное. Вместе на нас и попрут.

Помолчали, осознавая. Кто-то, не выдержав, протолкнул сквозь сжатые зубы подсердечное:

– Да откуда же поганые на наши, отцов и дедов наших головы взялись? Что надобно им?

…Никто не ответил, да и не требовалось тут ответа.

Впрочем, неожиданно подал голос, казалось бы, уснувший гусляр.

– Могу рассказать, как они сами бают. Хотите?

За двести шестьдесят лет до Угры

…Аслан проснулся как обычно до рассвета. Майские ночи коротки, сна мало. Побрел на двор, плеснул в лицо воды из бочки. Так же, не просыпаясь, свершил все положенное с утра доброму мусульманину, и поспешил на поле.

…Настроение было скверным. Солнце пекло немилосердно, хребет болел, спать хотелось, и было скучно. Еще и слухи эти…

С тех пор как Согд пал, жили в страхе, а уж в последние недели и вовсе – тут и там вились над полями тучи пыли из-под конских копыт, завивавшиеся в смерчи, доносились издалека протяжные команды, а Кривой Ахмат, первый деревенский враль, предсказывал, что через селение вскоре проедут новые господа – да из самых непростых. Он-де на торжище слышал.

Ахмат Ахматом, язык у него, что хвост у ишака, так и болтается, а и впрямь… неспокойно вокруг. Слухи множились, росли, делаясь все страшней… Чего захотят завоеватели? На что решатся? Пойдут догонять сбежавшего хорезмшаха? Или возьмутся за население, не слишком-то внимательно относившееся к монгольским законам?

Аслан вздохнул. Не все ли равно, если родился в навозе, в навозе ковыряешься, да в нём же и помрешь? Он – не воин, не владыка, высоких господ в жизни не видал и не увидит, ежели Аллах милует. Разве что вот с имечком свезло – такое бы и впрямь пригодилось… какому-то другому, знатному мужу.

Ну и жизнь! Все будто в насмешку – от рождения и до смерти. Еще и погромыхивает, польет вот-вот.

Дехканин распрямил спину, взглянул исподлобья на небо. Так и есть, близился час намаза. Обычно не слишком набожный, сегодня он был рад отвлечься от муторной работы.

Поспешил к ручью на окраине поля. Приступил к ритуальному омовению – а попросту говоря, принялся купаться, с удовольствием ныряя в прохладную воду с головой.

Из воды его и вытащили. За волосы. Вернее, сначала он увидел копыта. Именно копыта, без лошадей и всадников. Всплыл, увидел – и тут-то цепкая рука и ухватила его за волосы.

Аслан тихонько взвыл – было больно, но опыт всей его недолгой жизни гласил: тех, кто громко воет и сопротивляется, бить интереснее; хватают – значит, право имеют. Лучше всего: лицом в землю и причитать противно, может, и отстанут.

Так и поступил, когда оказался на берегу. Успел краем взгляда увидеть четверых богато одетых всадников-монголов при нукерах. Двое помоложе, в халатах и шапочках сановников, казались главными. Один из них явно маялся похмельем от потребления запретного плода лозы, второй выглядел так, словно страдал многодневной изжогой.

Двое постарше, одоспешенные и оружные, смотрели отсутствующими взглядами и о чем-то перешептывались между собой. Было им явно скучно.

«Влип», – осознал Аслан с горечью. И потому что монголы, и потому что знатные, и вообще…

– О великие, солнцеподобные господа! – заголосил он. – Не оставляйте сиротами без кормильца пять моих несчастных жен и десять детишек.

Жена у Аслана на самом деле была одна; детей не было пока что вовсе. Это не говоря о том, что названное число явно превышало дозволенное мусульманину.

Однако дехканин здраво рассудил, что чем больше жен, тем жальче, да и вообще дело не в этом. Важно, чтобы его услышали.

И впрямь услышали – это он осознал по удару сапога, сломавшему пару ребер, и приказанию заткнуться.

Пока он захлебывался от боли, пытаясь восстановить дыхание, раздался выцветший и холодный голос:

– Назови имя и где проживаешь, ничтожество. – «Ничтожество» не было ругательством; вы же не ругаетесь, называя собаку собакой, а именно так слово и прозвучало.

– Поднять взгляд, когда с тобой говорят, – рявкнул над ухом один из нукеров.

Аслан послушался. К нему обращался сановник-зануда. Остальные скучали.

– М-моё? – выдохнул.

– Нет, моё, пёс!

– Н-не могу зна-ать, сиятельный… – просипел дехканин. Больно было страшно, в точности как когда его пнул вол – насилу отлежался тогда.

– Небо, ничего не слышу. Еще тише мямлить нельзя? – вскипел молодой сановник. – Подведите ближе.

Его подхватили под руки и потащили вперёд.

– А-аслан ибн Хус-с… – окончание никак не выговаривалось. – Из селения… селения…

– Из ближайшего, полагаю, – бросил устало похмельный и икнул страдальчески. – Братец, это надолго?

«Братец» с изжогой не ответил, только зыркнул зло на своего родственника, тем временем подозвавшего одного из нукеров к себе. Обратился вдруг к Аслану – и ласково так, что в душе сразу затеплилась надежда.

– Ну же, Аслан ибн Хусейн, не надо бояться. Ты мужчина, воин, и вполне можешь все объяснить. Мы поймем. Как воины воина. Цыц вы там! Не сметь бить! Ты из этого селения, так? Работаешь в тех полях?

– Да, величайший, – выдавил из себя дехканин относительно твердо.

Надежда – дикая, дурная, билась в сердце. Да, сначала приложили. Но сейчас во всем разберутся. Да и могут ли к нему относиться законы монголов, странно подумать.

– И ты, полагаю, веришь в…

– Аллаха, милостивого, милосерд…

– Зачем уточнять? – вновь перебил пьяница. – Это Согд. Перед нами местный житель, креста над деревней не видно, значит, в ходу полумесяц.

– Вот поэтому законник я, не ты.

Тем временем кто-то нагнулся к Аслану, будто чтобы ухватить поудобнее, и тут же шепнул ему на ухо:

– Ничего не подтверждай. Ни с чем не соглашайся. Молчи, просто молчи.

Дехканин удивленно оглянулся. Увидел нукера, совсем недавно говорившего с пьяным братом законника.

– Смотреть на великого! – рявкнул тот прямо над ухом.

Как так? Несчастный Аслан не мог взять в толк, что происходит.

– И вот, мы видим тебя в потоке. На мой взгляд, – тут голос законника похолодел, – будучи мусульманином, ты совершал ритуальное омовение. И чуть увлекся. Не так ли?

Аслан сглотнул. Болели ребра и загривок.

– Молчишь. Что ж, согласия и не требуется. Разве ты, ничтожный, не знаешь, что Яса воспрещает купаться и стирать одежды в проточной воде в грозу? – Законник простер руку в сторону темнеющих туч на горизонте.

Дехканин смотрел на них. Громыхало. Было страшно. Про себя решил – выпутается, никаких больше омовений. Хватит, намылся. И вообще лучше лишний час поработать.

– И снова молчишь. Впрочем, дело и так ясное. Наказание одно – смерть. Отрубить голо…

– Придержи коня, брат, – спокойно вмешался пьяница. – Вот что я тебе скажу. Ты так и не выслушал объяснений одуревшего от страха бедолаги. Это не по обычаю. Раз. Второе – у меня с утра не было во рту и маковой росинки. – Тут он сглотнул, явно имея в виду не еду. – Давай-ка заедем в селение. А после обеда допросишь честь по чести. И казнишь, если будет за что. Как?

– И казню. Все и без того ясно. Зачем человека лишние часы мучить? Но если уж ты вдруг стал так настаивать на соблюдении формальностей, а вернее – мечтаешь немедленно утолить свою жажду, то пожалуйста. Заедем. Казню и так. Спорю на что угодно.

– На что угодно-о? – протянул дурашливо пьянчуга. – А на саблю из доли добычи?

– Да хоть на саблю. Против твоего скакуна, раз уж ты решил так глупо проигрывать.

– Сам говоришь, что проигрывать. Имей совесть.

– Да хоть против гнилого яблока.

– Договорились!

…Зиндан под навесом. Холодно и сыро. Мухи вьются, вонь. Совсем недавно от жары по́том исходил – и вот на тебе. А потому что жизнь есть насмешка Всевышнего над неким Асланом.

Обед явно затянулся и превратился в ужин. А ты сиди, звени цепями на вытянутых руках, пытаясь найти положение, в котором болит чуть меньше.

Наверху стукнуло. Он поднял взгляд к краю ямы. Давешний нукер стоял на краю, бесстрастно глядя перед собой. На пленника не смотрел.

Сейчас спустится за ним. Или прямо тут и прирежет. И не поморщится. Бесчувственные они, монголы, вон, харя какая – ни движения, ни морщинки.

– Ты уронил в ручей золотой, – сообщил в воздух воин.

– Что?

– Уронил, разделся, чтобы не намочить одежд, и полез в воду. Говори так, а не иначе, и будешь жить. Замямлишь или собьешься – умрешь.

С этими словами воин развернулся и покинул дехканина.

Через полчаса за ним явились и повели в шатер пред очи законника, еще более злобного, нежели у ручья. Аслан доложил все как велено, и замер, ожидая неизвестно чего.

– Золотой? – удивился законник. – Откуда у червя вроде тебя золотой? От пятой жены приданое?

«Разнюхал, подлец», – осознал Аслан с горечью. Было, впрочем, уже все равно.

– Ты думаешь, он его украл? – с ленцой поинтересовался явно успевший вволю освежиться вином второй сановник.

– Голову пропил? – ласково поинтересовался законник. – Такой и яблока на базаре не стянет. Я думаю, что этого золотого нет, а он крутит.

– Ну, я просто к тому, что если не украл, то не наше дело, откуда золотой у него. Если он есть.

– Проверить-то легко, – пробасил один из двух до того молчавших старших. – Людей с нами довольно, место приметное, ручей мелкий.

– И впрямь, – повеселел законник. – Ну, смотри у меня!

С тем его и увели обратно в зиндан.

После ночи на перепрелой соломе с заломленными наверх руками его снова отвели в шатер.

Руки при этом развязали.

Он не знал, хороший это признак или дурной. Золотого он никогда в жизни не видел, и если на дне не схоронен разбойничий клад, песенка его спета.

Вновь толкнули его под колени, вновь он бухнулся носом вниз пред сановными мужами.

Что-то звякнуло перед лицом. Глаза уловили желтый блеск.

– Твое счастье, – заключил недовольно законник. – Вот твоя монета. Больше не теряй. И все же это было опасно близко к купанию. Но правосудие наше знает милосердие. Живи. – И бросил в сторону нукеров и спутников своих:

– Кончено, выезжаем.

Аслан одурело стоял на коленях, не зная, что он должен испытывать, и не испытывая ничего, когда к нему подошел пьянчуга. Поднял на ноги.

– Руки сложи и протяни. Вот так. – И тут же насыпал в сложенные ладони с горкой золота из солидного кошеля. – Теперь ты богат. Запомни, в следующий раз, когда потеряешь золотой, – не нарушай закон. Плюнь на потерянное и воспользуйся одним из этих. Ты понял?

– Понял.

– Это хорошо.

…Позже, трясясь в седле, Законник Чагатай спросил своего брата, беспутного Угэдэя:

– Отчего ты спас его? Всё то сельцо стоило ползолотого. Ты не мог не понимать, что я догадаюсь, чья эта работа. Или ты заделался мусульманином? А может, размяк? Подобрел?

– Ну, – улыбнулся Угэдэй, – мусульманином я точно не стал. По-моему, это заметно. И уж точно дело не в моей несравненной доброте. Субедэй-баатуру и Джэбэ-нойону, что скачут за нами, предстоит долгий путь на запад, братец. Сначала за хорезмской собакой, потом – докуда дойдут. Яса – это хорошо. Но вскоре мы будем править миром от края до края, и разница в купальных обычаях будет меж нашими подданными наименьшей изо всех. Надо привыкать. Потому что продлится эта страна тьму тем лет.

Чагатай презрительно скривился.

– А еще я выиграл клинок. Разве плохо?

Чагатай отстегнул от седла меч с богато украшенной рукоятью – чуть кривой, обоюдоострый, превосходной работы.

Полюбовавшись оружием, Угэдэй убрал его в ножны. Поравнялся с Субедэй-баатуром, протянул ему оружие:

– Дарю. Пусть послужит. Или награди кого-нибудь, тебе виднее.

– Благодарю, владыка. Награжу. Мне свой привычнее. Только сначала собью стекляшки и позолоту с ножен и эфеса. Воину не подобает бахвальство.

– Отличные слова, полководец, – обрадовался Угэдэй. – Я их запомню….Разведка Субедэя и Джэбэ отправлялась на закат.

Угра. Здесь и сейчас

…Стемнело, и за затянутыми пузырями маленькими оконцами было уже не видно ни зги. Притихли люди. Едва теплились лампады – лужицы света в наступающей мгле. Что-то скрипело на чердаке.

– Ударят, – не выдержав молчания, сказал кто-то из беглецов. – Поганые с юга и востока. Литва с запада. Запрут с трех сторон, и поминай как звали.

– С трех? – зло отозвался один из завсегдатаев. – А с четырех не хочешь? Новгород спит и видит, как бы с князюшкой посчитаться. Да и не наш он, Новгород-то. Десяти лет не минуло, как под Литву уйти хотели, и ушли бы, если бы Москва крылышки им не подрезала.

– Но ведь русские… – протянул беглец. – Москве присягнули…

– И литве присягали. Какие они после этого русские?

…Никто не заметил, как сжались кулаки сидевшего в углу путника. Крепко сжались. Будто взял кого-то за горло и держит.

Крепко ухватил. Так даже заклятых врагов за глотку не берут.

Так держат – себя.

…Кулаки разжались. Тенью вдоль стены проскользнул к дверям. Выскользнул наружу. Если бы за ним кто-то наблюдал – решил бы: до ветру человек собрался.

Ничего необычного.

Странник проигнорировал дощатое строеньице. Отошел подальше, не разбирая дороги. Прямо в поле.

Рухнул на колени в пожухлую траву.

Поднял глаза к небу. До боли, до хруста снова сжал кулаки. Казалось, взгляд его искал что-то – просвет, чистое окошко, свободное от туч…

Напрасно. Небо оставалось хмурым.

Вдали загрохотало. Упала пара одиноких капель – прямо на лицо.

…Когда он шел обратно, вместе с дождём на землю упало несколько алых капель.

Маленькие полумесяцы – следы от ногтей на коже ладоней, загрубевшей от привычки к мечу, набухли красным.

Бывает.

…К тому времени постоялый двор уже уснул, а рубленники убрели на ночлег в деревню.

За двести пятьдесят семь лет до Угры

…Всю ночь путнику снились тумены, идущие на запад.

Снились и застывшие у мелкой речушки две непохожие армии. Кожа и медные заклепки монголов; тяжелые кольчуги и щиты русских. Ровная легкая лава Орды – и тяжеловооруженные, одоспешенные дружины, сражавшиеся каждая по отдельности. Такую ухватку заезжий немец назвал бы рыцарской.

Что может противопоставить тяжелой коннице воинство с легкими луками, где даже не у каждого был клинок – одни стрелы на все про все?

Поначалу, однако, казалось – страшны монголы. Когда надвинулась бессчетная лава, и под градом стрел дрогнули половцы, руша строй. Но поднялись щиты, сверкнули мечи – и дружины ринулись вперёд.

И монголы, непобедимые ордынцы – споткнулись и побежали. Русские ринулись вдогон как были, в сломанном строю: закрепить успех, ударить так, чтобы и вспоминать потом боялись.

Сначала все шло хорошо.

А потом монголы повернули обратно. И оказались они вовсе не такими битыми, как думалось, да и подкрепления к ним подошли изрядные.

Воины не успели сомкнуть ряды, спрыгнуть с коней, образовать спасительную стену щитов – а под прикрытием стрел в прорехи уже неслись нукеры с острыми саблями.

Любимый прием монголов – создать видимость отступления и ударить вновь по растянувшемуся в погоне врагу, держа его под градом стрел, которые умелые лучники могли пускать до десятка в минуту и против хода коня: пусть не слишком метко, но если ты стреляешь по войску и ты один из тысяч – этого более чем достаточно, главное, пускать стрелы часто и в сторону противника.

…В тот день пошатнулась европейская традиция военного искусства на Руси. Впрочем, погибло и многое куда более значительное, так что воинские привычки – тем более, не работавшие против нового врага, – были последним, о чем следовало переживать.

Хуже всего пришлось тем, кто остался в приречном лагере. Монголы пообещали в случае сдачи не лить кровь пленных – и действительно сдержали слово. Капли не упало на землю.

Несчастных бросили под пиршественный помост живьем, и праздновали победу под треск ломающихся костей и крики умирающих.

…Впрочем, не только русские в тот день погибали.

В тяжелом, горячечном сне видел путник удаляющуюся пешком от поля боя хромающую фигуру. Воин опирался на взятый с боя чуть кривой меч в простых ножнах, который казался чем-то неуловимо знакомым.

Но наблюдать за ним долго не вышло – слишком громко поднимали тосты за пиршественными дастарханами; слишком громко кричали раненые – пока их не добивали.

Потом монголы, конечно, ушли – так же неостановимо, как перекатываются через песчаные косы волны холодного Северного моря.

Ушли – чтобы вернуться. В конце концов, это действительно была только разведка.

Угра. Здесь и сейчас

Встал с больной головой. Выпил холодного кваску, вышел на двор. Вывел из конюшни вороного.

Выехал за ворота. Сон пульсировал в висках. Не отпускал.

Вспомнились вчерашние, не ему предназначенные слова. «Какие они после этого русские?». «Предатели, и все тут. Нас предали, новых господ предали… Торгаши и есть торгаши», – донесла ответом насмешница-память из далекого прошлого.

Он лишь хмыкнул. Какая разница?

Проехал через деревню, рассеянно глядя по сторонам и размышляя о чем-то своем. Впрочем, явь не замедлила напомнить о себе.

У околицы готовились бить смертным боем. Давешний гусляр стоял, притертый к палисаду, трогательно прикрыв инструмент телом. Перед ним набычились двое, в которых странник с некоторым удивлением признал давешних рубленников из кабака.

– Извинись, – пока еще добро, обманчиво добро попросил тот, что покрупнее. – Проси прощения, что рабов Божьих в заблуждение вводишь…

Громадный кулак в воздухе служил дополнительным средством убеждения. Такими бы средствами орехи колоть…

Путешественник придержал коня. Поймал отчаявшийся взгляд гусляра.

Сплюнул.

Положил ладонь на рукоять сабельки.

– Прочь, – уронил зло.

– Добрый господин! – вскричал рубленник. – Да что ж это на свете деется? Христьян дурят…

– Прочь, кому сказано, – выплюнул всадник.

С легким звяканьем клинок начал покидать ножны.

– Зарублю, – пояснил воин в спины убегающих.

Хмыкнул под нос тихонько. Он знал, водится за ним привычка – идти на помощь кажущейся правой стороне, не думая о последствиях и не разбираясь, кто действительно прав.

Нрав такой.

Посмотрел на гусляра. Спросил без особого интереса:

– Что натворил, злодей?

Спасенный и спаситель двигались лесным трактом на юг. Были то гусляр – немолодой, брадатый, в засаленной одежде, а также воин странного обличья – по повадке муж не из простых, по меньшей мере, из сынов боярских или купцов средней руки; путешествовал он сам-друг с конём – вороным зверюгой преклонного возраста, время от времени поглядывавшим на ворон на ветках, будто бы они ему корм.

Одежда воина была из богатой ткани, однако, судя по выцветшим краскам и обилию заплат, знавала лучшие времена.

То же можно было сказать и про кольчугу новгородской работы – добрую, однако не раз заклепанную всем, что под руку подвернулось – от тонких кольчужных колец и кусков бесерьменских байдан до расплющенных в блин и просверленных монет.

Поверх кольчужного панциря воин накинул обшитую изнутри стальными пластинами татарскую куртку-хатангу – доспех такой называли куяком на востоке или бригандиной на западе. Однако и она несла на себе ту же печать долгого пользования и нужды.

С пояса путешественника свисали колчан, саадак, простая сабля в незамысловатых ножнах да нож-подсаадачник.

Возраст воина тоже угадывался с трудом: вроде бы глянешь – молодой еще мужик, а присмотришься – под сорок человеку.

Небо было серым, похрустывал кое-где на лужицах ледок. Зябко и неприятно было на тракте.

С момента, как они повстречались, воин не произнес и трех фраз.

– Что натворил, злодей? – спросил тогда всадник.

– Им не понравилось, что я вечером упомянул о службе Дмитрия Ивановича Донского татарскому царю. Жуткая дикость! Даже не причислили к лику святых еще, а уже…

– Добро, – кивнул всадник.

И тронул коня шагом.

На благодарности не реагировал, просто молчал.

Потом наконец уронил:

– Ты что-то говорил про святых касательно князя Дмитрия?..

То, что это – вопрос, гусляр понял далеко не сразу.

– Случайно с языка сорвалось. От страха в голове помутилось. Калика перехожий я, калека убогий, порой сам не знаю, что болтаю.

– Ну да, – без особого интереса согласился воин.

Замолк снова.

– Звать Тимошкой, – нарушил тишину гусляр. – Путь держу в Москву. А кому обязан?..

– Жизнью обязан, – лениво уточнил всадник. – Саввой зови. Саввой Рыбником, – и усмехнулся чему-то своему. – Еду, куда конь морду повернёт, а повернул сейчас на юг. Будет дело там, и дело большое. Хочешь – шагай рядом, коли не отстанешь, мне все едино мимо Москвы проезжать.

Ни звания не назвал, ни службы, ни отчества. Уж такой человек был. Однако на осенних дорогах любой спутник, тем более оружный, лучше никакого.

…В следующий раз заговорили, когда остановились на ночлег.

– Не стоит повторять выступление в этом кабаке, – ехидно заметил Рыбник. – Рассказы о службе князей татаровям сейчас вредны для здоровья, даже если правда. Особенно если правда.

Гусляр обиделся.

– А о чем еще рассказывать прикажешь? – Отхлебнул пустой воды, кою лил себе в глотку без меры. – О цветиках-листочках? Люди хотят знать, кто и зачем на них собрался.

– Взгляни, – бросил воин. – Почти каждый оружен. Псковитяне и тверские, московские и новгородские сидят за общим столом, позабыв обо всех рознях и сварах.

– Им страшно….

– О да! – засмеялся Рыбник нехорошо. – Им страшно до дрожи в коленях. А еще они возмущены. Ни то, ни другое чувство не способствует ни терпимости, ни любви к ближнему.

– Ты ошибаешься, Рыбник, – посмотрел на него внимательно гусляр из-под кустистых бровей. – Сам говоришь, они забыли все распри. Не в обиду тебе скажу: может, не стоит судить по себе?

– Вольному – воля, – хмыкнул воин, теряя всякий интерес к гусляру.

Казалось, все его внимание поглотил горшок с тушеной кислой капустой.

Однако когда гусляр отсел подальше и завел мелодию, воин на удивление быстро поднялся и вышел вон.

…Постоялый двор – куда крупнее и серьезнее прошлого, при многих хозяйственных пристройках, был расположен неподалеку от малой крепостицы, охранявшей шлях.

Легким шагом Савва пошел к ней. Неодобрительно посмотрел на застывший у ворот караул. Охрану по нынешним неспокойным временам усилили.

Тихо выругавшись, пошел кругом крепости. В неприметных кустах спрятал лук, саблю и кольчугу, оставшись при черной Хатангу – такая не звякнет, не блеснет – и ноже.

Дождался, когда караульный пройдет по стене, перебежал и забросил наверх «кошку», обтянутую мягкой черной тканью. Потом споро полез вверх по веревке.

Иван Тетеря мерил шагами горницу. На душе было неспокойно. В который раз он прикидывал, перебирая боевых товарищей и бывших командиров, кому бы отписать, чтобы попасть к делу поближе.

Нет, он прекрасно понимал: когда дойдет до драки, в ворота крепости, где он застрял, татары непременно постучатся.

Не было сомнений: могут и дойдут, стирая в пыль все попытки сопротивления. Слишком уж неравны силы.

Но помирать хотелось с толком, так, чтобы гибель помогла спасти от адского сонмища хоть что-то…

…Скрипнуло открываемое снаружи окошко. Будто облачко мрака влетело внутрь. Иван еще не сообразил, к мечу тянуться или крест творить, как услышал:

– Здрав будь, Тетеря. У тебя на восточной стене караульный валяется, – меланхолично сообщил Рыбник. – Думаю, тебе полезно знать.

– Тьфу, нечистый, – выругался Иван. – Помяни черта… Хоть живой, караульный-то?

– Что ему сделается, башке дубовой, – сказал Савва. – Впрочем, не проверял. Мне без надобности. Ты выяснил, что велено?

Пока Тетеря пожирал его ненавидящим взглядом, Савва будто спохватился. Перекрестился на иконы в красном углу, продолжил тихим голосом:

– Сейчас ты прикидываешь, не забить ли тревогу. Или, может, просто взять саблю и попытать счастья самому. Будь добр, оставь это, пока я не обеспокоился. Беспокойство мое обычно дорого обходится и окружающим, и моей совести. А если тебе вдруг повезет – знаешь, не я один могу отослать некую грамотку в Москву. Спаси Бог.

Иван вздохнул. Протянул:

– Нечистый меня дернул…

– Не дури себе голову, – окоротил его Савва. – Никто тебя не заставлял продавать на сторону казенную ткань. Все сам. Сам и отвечаешь.

– Тот человек жив, – выдавил Тетеря. – Как ни странно. Я сам удивился. Видели его в войске Ивана Молодого. Извини, отряд узнать не удалось.

– Хорошо. Второй вопрос?

– Наши стоят на берегу, татары щупают, пытаются прорвать. Жарче всего у большого брода, что на Залидовских лугах. Он – самый подходящий, так что наши собрали у него основные силы. Даже пушки притащили. Там же – ставка. Иван Молодой считает: ежели его отстоим, берег удержим. А вот великий князь, похоже, не столь уверен.

– Это всё? – уточнил Савва.

– Всё.

Рыбник кивнул и двинулся к окну.

Тетеря выдохнул резко, будто с воздухом из него выходили силы. Выдавил на последних остатках гордости с какой-то безумной надеждой:

– Ты же не используешь эти сведения во вред Москве?

– Поздно спохватился, – оглянулся Савва. – Могу побожиться. Вот только поверишь ли ты моим клятвам?

– Твоим – нет, – кивнул Тетеря как-то сокрушенно. Писать в столицу уже не хотелось, и помирать с толком – тоже. Хотелось просто – помереть.

Тот, кто называл себя Рыбником, пожал плечами и выбрался в окно.

…До постоялого двора Савва добрался без приключений. Перед сном долго сидел он в темноте, глядя на вынутый из ножен тонкий полумесяц подсаадачного ножа. Ему казалось – нож жил своей жизнью, болел, мучился. Нож как будто звал.

Прогнать злой соблазн удалось не сразу.

Ночью ему спалось плохо. Сначала привиделся привычный уже, знакомый кошмар.

Вставали перед глазами узкий проход между камнями, огни костров и кровь, фигуры в цветах Москвы, Новгорода и Литвы, какие-то корабли, на которые спешно грузились отступающие, горячка боя.

Еще – заваленный трупами берег, где он никогда не был.

Все тонуло в багровом тумане, а в небе тускло горел алый месяц.

Савва рычал во сне.

…Потом кошмар будто отступил, сменившись чуть более спокойным, но все же горячечным, навеянным, очевидно, разговорами с гусляром видением.

Снилось пожарище и вонь горелой плоти… Звучал в голове размеренный голос, четко произносящий: «Знают на Руси трех царей…».

За девяносто восемь лет до Угры

…Знают на Руси трёх царей. Во-первых, царь константинопольский. Царь из града царей. Во-вторых, царь немецкий, из империи Римской, латинянами цесарем именуемый.

В-третьих, наш, ордынский.

Дмитрия Ивановича Донского никто не назвал бы царём. Никогда это его не заботило и не раздражало – до сего момента.

Он шел по покрытой серым пеплом земле, что когда-то звалась улицей, и смотрел на черный пустырь на месте посада, обгорелые стены кремля; на трудящиеся тут и там похоронные команды – им предстояло много работы.

По самым скромным подсчетам, горожан погибло до половины. Москва выгорела. Будто девицу в разоренном городе, взяли её силой, осквернили, побили и бросили помирать.

Не в первый раз. Возможно, не в последний.

Приказ выслать погоню уже был отдан – и воины с перекошенными, застывшими от ярости и боли лицами седлали коней, вели последние приготовления.

Все понимали, что это тщетно. Ищи ветра в поле, а татарина в степи… Даже если и найдешь – не обрадуешься. Великую силу царь обрушил на впавших в немилость.

Татары пришли, как захотели, и уйдут по собственной воле. Бешеная скачка, а быть может, и рубка могли лишь чуть остудить горячие сердца. Да и этого, если вдуматься, не могли.

То и дело князь ловил на себе взгляды – пристальные, осуждающие, в лучшем случае – непонимающие.

Грустно улыбнувшись неведомо чему, остановился он на развалинах большого терема.

Мысли его витали не здесь и не в сём часе. Очами души видел он Куликово поле, и бьющихся Пересвета с Челубеем, и два войска. Узри их те, что бились некогда при Калке, – решили бы: татары с татарами воюют. В далеком прошлом остались тяжелые доспехи и дружинная тактика. Легкая конница с луками, в одинаковых тегиляях и коже, в стальных шлемах и с луками – и даже лица противников были схожи неотличимо.

И всё же там была вся Русь истинная, православная, и стояла она под его хоругвями.

Под его!..

Он горько засмеялся.

– Смотри, Вася, – сказал он тихо шедшему чуть позади, чтобы не мешать отцовским мыслям, наследнику. – Смотри внимательно и запоминай. Радуйся. Вот она, царская награда. Милость великая!

Василий удивленно воззрился на отца. Или ум за разум зашел? От такого и впрямь помутиться можно.

– Не понимаешь. Никто не понимает. Они скажут – Дмитрий никогда не спорил с нынешним царём… А когда царь пришел убивать – отсиделся в кустах. Москву защищал литвин Остей.

– Заткнем!..

– Молчи и не перебивай, сынок. Потому что в чем-то они правы. Они не видят того, что видит царь. Что вижу я. Когда в Орде начались нестроения, мы глотнули воли. Ухватили ее в горсти, сколько могли, – и не удержали, да и не могли удержать. Но что-то мы всё же сделали. На Куликовом поле мы побили не врага нынешнего царя Мамая. Мы побили татар.

– Господ?

– Так, да не совсем.

Князь присел. Разметал пепел и подобрал лежащий на земле клинок. Деревянные ножны сгорели, их металлическое устье и проволока из оплётки рукояти расплавились от жара, образовав причудливые наросты…

Сам меч не пощадили ни огонь, ни время. Когда-то прекрасный, чудесной работы чуть кривой клинок с заточкой по обеим сторонам был стар и, видимо, давно служил украшением стены, а может, и семейной реликвией.

Князь протер рукавом клинок. Проступили неряшливо выбитые, трудно различимые буквы: «Лета от со… походе… Ливонской… память о спасении… побратались на сем клинке Иван и Сохор». На другой стороне значилось то же монгольскими буквицами.

– Ходили мы в одни походы. Одному царю кланялись и дань платили. Наши сестры и дочери шли за них, а их – за нас. По крайней мере, они очень хотят, чтобы мы помнили именно это.

– А это не правда?

– Это, – скривил рот князь, – не вся правда. Если лишь по этому судить – один народ мы, и одна страна. Нет нас и их, а есть одна большая Татария. Вот только в походы-то мы вместе ходили, а татарские сабли разваливали наши головы. Выход платили – а церкви горели русские. И женщины кричали наши. Не их. Да и шеи гнули – тоже мы.

Он внимательно присмотрелся. На «русской» стороне клинка куда менее глубоко, чем памятная надпись, кто-то начертал короткое и почти что не пострадавшее от времени «Помни о Неврюевой рати». Воин, некогда владевший сим мечом, знал – иногда нужно улыбаться врагу в лицо. Иногда даже ненавидеть его уже не получается – слишком близок он стал.

Если нет ненависти, память тоже сгодится. Главное – не забывать.

– На Куликовом поле мы разбили не просто господ. Мы разбили тех, кто очень хотел, чтобы мы считали себя ими и в то же время ниже последнего из них. Мы вспомнили, что мы, оказывается, не окраина улуса Джучи, а Русь. Такое – не прощают. Царь должен был ударить. И что будет дальше – тоже понятно. Слушаешь?

– Слушаю, отец.

– Придется забыть о попытках сговориться с соседями. Рабы не ведут переговоров. Мы будем платить полную дань-выход и ездить в Орду, чтобы ползать перед ханом на карачках. Нашему войску выпадет снова ходить в походы вместе с татарами. Скорей всего, ты сам отправишься в Орду, как они это называют, «гостить» на многие годы.

Василий побледнел. Не из-за страха за себя. От ярости и бессилия. Но все же сдержал удар. Спросил только:

– Так что же, все, чего наши пращуры достигли за эти годы?..

– Не совсем. Мы больше не станем играть по их правилам. Мы будем терпеливы. Мы станем ждать и помнить. Пока мы еще не можем позволить себе открыто выйти против них. Но однажды Орда ослабеет. Пусть пройдет сорок лет, пятьдесят, сто, но это случится. И тогда…

Князь поднял найденную саблю на ладонях. Посмотрел на оружие внимательно.

И – раз! – ударил с оттяжкой по обгорелому, но устоявшему столбу – боком, плоскостью клинка. Тренькнула сабля. Переломилась. С хрустом разлетелись осколки металла.

– Вот так, – заключил Дмитрий Донской. – Даже сталь дряхлеет и становится хрупкой. Слышишь? И сталь можно сломить. Теперь мы это знаем.

Угра. Здесь и сейчас

– Куда ты скачешь? – спросил однажды Тимошка. – На войну или от войны?

– Иди к лешему, – беззлобно посоветовал смурной от кошмаров Савва.

Потом ответил:

– Да.

Что именно «Да» – не уточнил.

Впрочем, гусляр понял его прекрасно.

Становилось холоднее, падал ледяной дождь, и на дороге было безлюдно.

– Ты новгородец. Говоришь мало, стараешься скрывать произношение, но тому, кто умеет слушать, все очевидно. Новгородский поход девять лет тому?..

Савва только кивнул.

– И все равно хранишь верность. Спешишь к войску, в котором тебя никто не ждёт. Не ждут ведь? Тогда было страшно, я помню.

Продолжать не было нужды. Девять лет назад подчиненный Москве по итогам прошлой войны Новгород, обеспокоился стремленьем московского князя Ивана собрать все русские княжества под своей рукой. Госпо́да новгородская обратилась к великому князю литовскому, прося принять вечевую державу под его высокую руку ради сохранения новгородских свобод.

К той самой Литве, что сейчас выступала в союзе с Ордой.

Москва ответила жестко и быстро. Потом, совсем недавно, был второй поход на Новгород, но он был всего лишь завершением раз начатого.

– Они шли под условия сохранения православной веры, – зачем-то сказал Савва. – Неважно, что говорит Москва. Да и не пошли бы никуда, если бы князь не давил. В конце концов, у Ивана было не слишком-то много прав отнимать новгородские вольности. И вот, русские убивали русских. Ненавижу такое.

– И все равно считаешь, что твое место – в войске? – поднял брови Тимошка. – Не пойму я тебя, Рыбник. Думаю, рассердился ты на Москву. Верней всего, во время того похода и, уж точно, потому, что ты новгородец. Настолько сильно, что по сию пору не боишься говорить крамолу. Но все равно… Было бы славно рассказывать быличку про тебя.

– Нет, – покачал головой Савва. – Даже не думай об этом.

…Дорогой он размышлял – может, сказитель прав? Его никто не ждет. Кем он себя возомнил? Те сведения, что он везет с собой, его намерения – что они изменят в общем великом противоборстве?

Был он далек от мыслей, свойственных прекраснодушным отрокам. Он никого и ничего не спасёт. Если повезёт – попросту исполнит то, что следует. Не более.

Если, конечно, его выслушают и услышат, на что он не слишком-то рассчитывал. В войске могли оказаться те, кто помнит его лицо. Тогда с ним вовсе не станут говорить – и это самое меньшее. В худшем случае – по обстоятельствам.

Таких, как он, ценят. Некоторые могут даже уважать. Но веры им нет и не будет.

– К вечеру до Москвы доберемся, – сказал Тимошка.

К удивлению воина, сказитель весь путь легко поспевал за конем и вовсе не собирался отставать. Двужильный он, что ли?

Впрочем, не его, Саввы, беда.

Еще солнце не зашло за край земли, когда они оказались вблизи от великокняжеской столицы.

– Так уж устроен мир, что всякая страна иногда берет в руки меч не для защиты, – вещал Тимошка. – Мол, мы-то сделаем все правильнее всех, если все вокруг станут наши. Иногда это даже получается. От желания народа и даже правителей исход зависит мало. Куда важнее то, как поведут себя завоеванные. Двести лет хороший срок. За него становится понятно, забыли они себя или нет. Если память осталась у них, и смогут себя отстоять – на карте появится еще одна страна. Если не смогут или забыли – одним народом станет меньше. Вот, например, сейчас. Татары… Всё пытаются нас убедить, что никаких русских нет и не было никогда. К счастью…

– Погоди трепаться, – бросил Рыбник, привставая в стременах и прикладывая руку ко лбу. – Дымы. Москва горит. И пыли над дорогой с избытком. Давай-ка на обочину… Не войско ли, часом, на нас идёт?

…Это оказалось не войско. Беженцы, которым не хватило места в кремле и которых государь отправил на север. Возмущение, страх и горе мешались в их глазах.

– Перепугался! Правильно епископ Вассиан говорит – прибежал к жене под юбку прятаться, государюшка, – голосили возмущенные погорельцы. – Как дань царю зажимать – первый, а как отвечать за дела оружно…

– Посад пожег! Каширу пожег! Да еще сына Ивана от войска отозвать, бают, пытался. Ну да тот ему уж ответил. Тогда воеводе Холмскому велел сына силой приволочь, так тот взял – и тоже ослушался. На них, родимых, Ивана Молодого да боярина Холмского, вся надежда, они войском на Угре командуют. Не пропустят супостата!

– А что князь? – попытался добиться толка Рыбник. – Быть не может, чтобы сдался.

– Да что князь!.. – начал было беженец, но тут подъехал один из сопровождавших толпу воинов, и погорелец предпочел скрыться в людской гуще.

– Тьфу ты, напасть. Нашли, кого слушать. Хуже баб, – сокрушенно поделился ратник. – Князь советы ведёт да пути отхода для войска готовит. Не удержать нам их на Угре, на своей землице встречать придется. Ну, да ничего, удержим. Так думаю.

– Это если Литва в спину не ударит, – буркнул под нос Савва. – Или братья государевы, тоже те еще друзья…

Продолжил в голос:

– Спасибо, добрые люди!

Отошел в сторону, оттащив за собой Тимошку.

– Время поджимает. Боюсь, придется загонять моего одра. Ты сейчас куда?

– Как и собирался, в Москву.

– Сожгли же.

– То, зачем шел, не сжечь, – сказал твердо гусляр.

– Хорошо. Значит, спаси тебя Бог, добрый сказитель. Время настало мне в дорогу.

– И тебя, воин. Помни – даже сталь дряхлеет. И всякая земля может начать ковать меч. Не её в том вина.

С тем и разошлись. Впереди была скачка – наперегонки со временем, в надежде на чудо.

…Лишь позже уловил Савва странность – попрощался сказитель словами из того его сна.

Впрочем, он тут же выкинул это из головы.

Он и в самом деле не был врагом Москвы. Скорее, наоборот.

За восемь лет до Угры

Даже сталь дряхлеет. Но здесь, на Руси, от веку грабленой и битой от поганых, не давали пропадать даже древней стали, очищая и вновь пуская в дело всякий найденный кусочек.

Купец Дмитрий Олегович Городчанин знал это лучше многих. Ладьи его скупали лом доброго металла по всей Руси и везли в новгородские мастерские, откуда выходили тесаки и кинжалы, мечи и наконечники копий; и, конечно же, кольчуги, драгоценные новгородские панцири, ценимые по всей Европе наипаче тех, что выходили некогда из кузниц разоренного ныне Царьграда.

Из двух обломков древнего, невесть на каком поле откопанного клинка смастерил купец самолично два ножа-подсаадачника, два полумесяца узких, и отдал сыновьям Сашке да Коле.

Подсаадачный нож – не оружие: таким и в бою колоть несподручно, и из ножен быстро не достанешь. Так, тетиву подправить, стрелу смастерить, упряжь подрезать, камешек из копыта достать.

И все же – инструмент воина. Какой подарок лучше для мальчишки придумаешь?

Да еще и со значением – держаться вам, братцы, вместе.

А братцы носились по всей Торговой стороне, от набережной Волхова до Плотницкого конца, проводя время в мальчишеских играх.

Были они погодки. Старшего, Колю, прозвали за серьезный нрав и постную мину Рыбой, младшего, Сашку, Занозой – за качества прямо противоположного свойства. Грезили мальчишки стезей воинской, однако и отцовскую науку купеческую впитывали легко.

Времена стояли темные, так что отец не рушил их мечтаний, да еще и нанял мальцам в науку старого воина Семёна Дубину, большого умельца и на кулаках, и на мечах, и из лука.

Купец до мозга костей, Дмитрий Олегович знал: иногда самое безопасное место – в самом сердце бури.

Давно ставшая настоящим воинским лагерем в обличье княжества, Москва волком смотрела на купеческую новгородскую вольность.

Марфа-посадница сотоварищи начинали искать союзников в Литве.

Тут меж подросшими братьями и пробежала кошка:

– Права Москва. Нечего, – веско говорил старший, – отчины-дедины чужакам отдавать.

– А то лучше, – горячился Заноза, – чужакам волю свою и самость сдать?

– То не чужаки, то русские, свои! С правами!

– Чем они нам свои, ежели воюем с ними от века к веку и права те с боя взяты? Или мало они нас били?

– Веру православную забыть?

– Магдебургское право веру нашу нам сбережет!

– А правят у них все равно латиняне!..

…Разругались братья. Когда выдвинулась Москва на землю Новгородскую, встал младший среди защитников. Старший вроде бы тоже, да только сгинул в походе. Не было боев еще – а уж сгинул.

Бывает. Всякое случается. Не первый, не последний.

– Тихо идите, след в след, там ловушки, – велел Рыба, дурея от собственной наглости. Не каждый день отрок ведет отряд воинов – и те слушаются.

Московские воины если и хмыкали в бороды, то неслышно.

Поход шел удачно. Пока вече судило и решало, пока все подряд спорили с Марфой-посадницей, и она со всеми, Москва перешла границы и развернула лесную войну.

Неуловимые конные лучники на низкорослых лошадках будто возникали из-под земли, жгли, убивали, били по обозам – и исчезали, будто и не было их никогда.

Новгород последний из русских земель держался европейской науки в войне – и тяжелая его конница ничего не могла поделать с таким противником; разве что ударить тяжко в решительном сражении, а навязать его мешали бесконечные проволочки.

Что поделаешь? Москва в сути своей была военным лагерем, русской Спартой. Новгород же – вечевым братством со всеми его преимуществами и недостатками, какие есть.

…Наконец основная часть московского воинства вошла в новгородские пределы. Ратники великого князя собирались дать новгородцам бой там, где те не могли нанести таранный удар своей латной конницей.

Так вышло, что на пути одного из московских отрядов оказался узкий проход меж двумя холмами, чьи почти отвесные склоны прекрасно простреливались.

В холмах засела новгородская сотня, готовая умереть, но с места не сойти.

Еще одни неизвестные никому Фермопилы – сколько таких было в каждой войне от Сотворения мира?

Вышло и так, что обходить стороной у москвичей времени не оставалось: следовало гнать к реке Шелони и там сразиться с кованой ратью новгородцев. Повезло – при отряде отирался некий новгородский перебежчик. Было их в те дни немало, большей частью из пленников, но этот пришел сам.

У москвичей иуд в чести не держали, однако полезность их вполне сознавали. Паренек вызвался показать незаметную тропку, что позволит зайти заставе в бок и сбить её.

Заодно и проверка выйдет – действительно ли на службу хочет или прознатчик хитрый.

Так и решили.

…Пятеро пеших замерли по мановению руки шедшего впереди перебежчика, углядевшего что-то в ночной мгле. Присели на колено, держа луки готовыми к стрельбе.

Старшой подобрался ближе к проводнику, глянул сквозь густую листву малинника вперед.

Караульный, один.

Пихнул перебежчика в бок, указав на сторожа: мол, снимай.

Рыба, чуть поколебавшись, достал заранее вычерненный в золе кинжал и двинулся сквозь заросли, рассчитывая сделать дело чисто.

…Чисто – не вышло. Часовой чуть повернулся, чиркнул кинжал по кольчужному воротнику, взметнулась вверх рука.

Летит кинжал в сторону, кричит караульный. Откуда-то снизу ответный крик – услышали.

Вцепился Рыба во врага, потянулся за подсаадачником, остолбенел вдруг.

Как не остолбенеешь, когда враг на тебя знакомыми глазами смотрит и спрашивает удивленно:

– Брат, ты? Живой?..

– Чего возишься, кончай! – каркнул откуда-то сзади старшой. – Сейчас подоспеют!

И впрямь, чего возиться? Времени нет, а все давно для себя решил.

Извернулся Рыба, достал из тугих ножен подсаадачник да и вонзил забывшему сопротивляться брату под ребро.

Взглянув в остекленевшие глаза, доставать не решился. Вместо этого снял с пояса убитого такой же клинок, до боли знакомый.

– Что так долго? – буркнет старшой недовольно. – Знакомого встретил?

– Брата, – честно ответит Рыба.

Командир не поймет его сначала, а потом, когда придет понимание, выматерится в голос.

На Руси не любят иуд. Окаинившихся – тем более.

Угра. Здесь и сейчас

Савва вынырнул из кошмара. Потянулся, ничего толком не соображая, к меху, жадно напился.

Кровавый туман потихоньку отступал, переставал застилать взор. Стало легче.

…С тех пор как расстался он с гусляром Тимошкой, привычный кошмар посещал его каждую ночь, и каждый раз был он все ярче и подробнее, будто обретал плоть. Раньше, бывало, по году не снился, а теперь….

Рыбник резко выдохнул. Уселся на поваленное дерево у едва тлеющего костерка. Внимательно посмотрел на ладони, сжал-разжал кулаки. Зацепил ногтем подсаадачник, вытащил из глубоких ножен. Воззрился тупо на тонкий полумесяц лезвия.

Потом потер под ребром, куда – во сне – пришлось лезвие часовому.

Там болело, словно в отместку за увиденное. Не стоит проживать заново память, раз уж Господь уготовил ей место в прошлом. Если даже имя твое уже иное.

…Примораживало. Скоро встанет лёд на реках.

Он так и не рискнул объясниться со своими напрямую. Со времен новгородского похода отношения его с московскими ратниками вовсе не улучшились, скорее, напротив.

Странно – многие новгородцы после того, как вечевым вольностям пришел конец, отправились служить московскому государю. Не только перебежчики и предатели, но и те, кто стоял за Новгород, тоже шли служить великому князю Ивану.

В числе новгородцев на московской службе оказался и он. Долго это не продлилось, да и продлиться не могло.

Дерганый он стал после памятного боя меж холмами. И, конечно, сорвался.

Стал как-то командир спьяну куражиться, Новгород предателями и нерусью обхаивая, – тут-то он и не выдержал.

И ладно бы кулаком врезал, так ведь нет, ножом насмерть заколол. Это он потом узнал, что насмерть – тогда только и было забот, что ноги унести.

В итоге пробавлялся, торгуя ратным умением. Сначала на русских окраинах, а потом и вовсе на чужбину перебрался. Там бы и остался, да нагнало письмо от одного из немногих оставшихся на родине друзей.

Оказалось – есть у него на Руси дело. Недоделанное. Некоего человека, весьма опасного, якобы видели в Орде, а после – в Москве. В намерениях этой личности он не сомневался.

…В любом случае, разговаривать со своими толку не было.

Убийца командира, наёмник, не говоря уж о совсем далеком прошлом, – с такими не ведут бесед.

Вдоль берега приходилось перемещаться где тишком, а где наглостью, выдавая себя за московского воина. Слава Богу – в царящей вокруг неразберихе это удавалось достаточно легко.

И все же дело буксовало. Вот уже две недели он находился на Угре – и ничего не обнаружил.

Время от времени ему удавалось подсесть к одному из лагерных костров и расспросить, что слышно.

Слышно было мало. Здесь, на границе Руси и Степи, правдой были чуть не ежедневные вылазки татар в попытках перейти реку, означавшие бесконечную череду боев.

Глухо рявкали несколько пушечек, удерживающих самое опасное место неподалеку от ставки – это тоже было правдой.

Правдой являлось и то, что государя будто подменили. Стряхнув с себя нерешительность и сонное оцепенение, тот покинул Москву и переместился ближе к позициям, развернул кипучую деятельность – то обмениваясь с ордынцами посольскими людьми, то готовя отступление на второй рубеж обороны, то уговаривая братьев своих, с которыми по семейной традиции вовсе не ладил, присоединиться к делу, а то и отправляя храбрецов на вражеский берег с заданиями.

Литва медлила, полков своих не присылала. Сковал ее дерзким набегом крымский хан, немыслимыми усилиями московских послов превращенный в союзника.

Скоро, со дня на день, должен был стать лёд, и тогда татары хлынут и сомнут тонкий строй русских, возжелавших в своей наглости жить собственным умом.

Ни слова о предателе. Может, и не было его никогда.

…Лёд.

Савва встал и отошел от огня. Прищурился. Там, где должна была быть ровная, густая цепь огней, осталось их лишь несколько.

Москва начала отводить войска вчера. Удержать покрытую льдом реку не представлялось возможным, и войско отходило на подготовленный князем рубеж, вдоль которого протянулись рвы и засеки.

На берегу оставались одни только дозорные заставы.

«Заставы…» – думал он. А что если та из них, что прикрывает главный брод, падёт в одну из первых ночей? Или даже не падёт, а просто не сумеет предупредить своих?

Татары перейдут реку тихо, ударят в спину не успевшему закрепиться воинству. Оборона будет прорвана до того, как её установят…

Задержаться. Проверить.

…Час предрассветный. Застава. Человек в тегиляе – почти незаметная тень – тащит мешок к одинокой пушечке.

– Тяжело? – интересуется сочувственно выступивший из тьмы некто высокий, в черном. – Не помочь?

Шуршит, покидая ножны, сабля. Человек роняет мешок, отшатывается, попадает в пятно света от факела.

Пришелец сочувственно щелкает языком.

– Что же ты так с порохом? Промокнет… – Делает шаг вперед. Отблески света ложатся на лицо, струятся тени.

Человек, что нес мешок, пронзительно кричит. Пытается креститься – и снова кричит.

Так истошно не вопят даже под пыткой у лучших палачей.

Это не страх. Это не боль.

Это ужас и еще всего по чуть-чуть.

…Почему на крик не бегут часовые? Где все? Отчего не ржут в тревоге кони?

Трясется от ударов изнутри дверь времянки, служившей местом ночлега для заставы. Тщетно. Времянка-то времянка, а из крепких бревен сложена, дверь толстая – и снаружи надежно подперта. Долго провозятся.

Остывают двое караульных – увлеченные беседой и шутками, не заметили они клинка в спину.

Тихо лежат у коновязи некогда изящные животные, а ныне бесформенные туши с кровавой пеной на мордах и лужами крови под перерезанными глотками.

Один конь только и остался цел – приберег для себя предатель.

Увы, Савва поспел слишком поздно.

Человек бросается в бегство. Рыбник рычит сквозь зубы и бежит за ним. Бежать ночью в темноте по буеракам и гололеду – то еще удовольствие. Так и ноги недолго переломать.

Бог миловал.

…Нагнал беглеца на лесной поляне над высоким оврагом. Чуть светлело на востоке, и первые жалкие лучики давали возможность различить очертания предателя.

Беглец встал спиной к оврагу. Достал саблю. Ударил – почти наугад.

Это был странный бой, бой в темноте. Можно было лишь догадываться, с какой стороны отбить чужой клинок, и двигаться – в надежде, что острая сталь пролетит мимо.

Поймать удар, сделать шаг в сторону, почувствовать не ушами, но кожей тихий посвист – и тут же пригнуться, пропуская холодный ветер над головой.

Рубануть самому.

Это длилось долго, очень долго – возможно, несколько мгновений. Потом они ударили одновременно – Савва резко, снизу и справа, а предатель – прямым «плевком». Столкнулись сабли.

Заплелись. С искрами и звоном полетели в сторону – прямо вниз, к реке.

…Они стояли запыхавшись.

– Ты… мертв… Тебя… нет… Сгинь, нечистый, – выдохнул беглец.

– Это ты мертв, – заметил Савва. – Даже если отобьешься – живым не уйдешь. На заставе твою рожу помнят, братец Рыба… или как там тебя сейчас звать-величать? На рыбник пущу.

Потянулся к поясу. Подсаадачными ножами не бьются, но так будет правильно. Достал.

– Одно, – продолжил, – не могу взять в толк. Ты ради Москвы ни родины, ни товарищей, ни брата не пожалел. А сейчас ее на ордынского царя меняешь, который тебе не сват и не кум. Или не по нраву пришлось, иудушка, что службу там тебе находили, а знаться не желали?

Николай Рыба, предатель, братоубийца, молчал. Ощупал пояс. Кинжала не было – вывалился во время бегства.

– Знаешь, Сашка, – сказал, – просто всё. Есть законный царь, которому великий князь присягнул. Но присягу он свою нарушил, потому что сам царём стать пожелал в своей собственной стране. А для того страну общую, улус наш, рушит. Пусть ему хоть сто раз клятвопреступление чернецы дозволяют – мол, силой вынуждали клятвы принести, – это не по чести. Ты должен понять, – вдруг с дикой надеждой произнес он. – Или не ты говорил, что не по закону Новгород воли лишать?

– Тоже мне, знаток чести нашелся, – сплюнул Савва-Сашка.

– Не хуже твоего, Заноза. Или не против законного господина Новгорода встал, пусть и жестокого? Не меньше моего ты предатель. Даже дважды. Ты-то зачем вдруг за Москву воевать стал?

Рыба сделал шаг вперед, глядя внимательно на брата.

– Разница в том, – сообщил Сашка, – что я терпеть не могу птиц в клетках. А еще и в том, что есть разница между своими и чужими. Чужими по крови, вере и обычаю, которые хотят превратить тебя самого в чужака и ради этого убивают и жгут. Есть, наконец, разница, кто воюет. Между Новгородом и Москвой я выбрал бы Новгород, вот только нет его больше. А между Русью и погаными – избираю Русь. Не люблю московского государя, но делает он нужное.

– Понимаю. Но что поделаешь… – Рыба подошел еще ближе.

– Сдайся, брат, прошу. К кату не поволоку, – сказал Заноза. – Уходи в монастырь, замаливай. Я не прощу, но Бог простит. Хоть какой, а свой ты.

Рыба в ответ улыбнулся добро и как-то заискивающе.

И ударил. Из-под руки, подло, точно таким же ножом-полумесяцем.

Сашка отшатнулся, но до конца уклониться не успел. Прошел нож между пластин хатангу, а кожаная заплата на кольчуге и поддоспешник лишь чуть задержали удар, не дав насадить его на нож, что поросенка на вертел.

Живот ощутил что-то горячее. Кровь.

Снова, как тогда, в том злосчастном карауле, взгляд заволокло красное марево.

Но привычное тело уже само отходило в сторону, било, отражало чужие удары, стараясь вырвать из рук врага жизнь – даже если ее, жизни этой, всего-ничего осталось.

Двое бились на склоне холма, и не могли одолеть друг друга.

Одни и те же ухватки. Одни движения.

Сражались братья, а казалось – один человек.

Сражались вроде бы люди, а на деле – Русь и улус Джучи.

…Сашка чувствовал, что слабеет. Сколько уже они бьются? Неведомо. Осталось совсем чуть-чуть, и он проиграет, рухнет, где стоял.

«Всякая страна может отковать меч, – услышал он голос из памяти. – Даже сталь дряхлеет и ломается».

Да что за мечи такие распроклятые? Сталь? Загадки без отгадок, тень на плетень. Но все же он уже понимал – брат был равен ему, и одолеть не выйдет.

А значит… та невнятица на деле предупреждение… и слова эти относятся к сему мигу…

Он быстро прочитал молитву и ударил – не брата, но прямо по ножу его.

…Ждал всякого – но не того, что собственный нож исчезнет из руки. «Вот и конец», – успел подумать. Встали перед глазами лица – любимой, в чужой земле дожидающейся; матери, с укором смотрящей; отца нахмуренного. Еще отчего-то Дмитрия Донского из сна рука об руку с гусляром Тимошкой – уж это вообще ни в какие ворота.

«Вот она какая, смерть», – подумал. И лишь тут заметил, что враг его так же удивленно смотрит на опустевшую руку.

Показался краешек солнца над окоемом, залил землю пока еще тусклым светом. Стало видно, что происходит на том берегу.

– Ушли, – удивленно сказал Рыба. – Татары. Уходят. – Они действительно собирали шатры, грузились и уходили прочь, оставляя по себе лишь кострища и выгребные ямы. – Эй, куда же вы? Постойте!

Разбежался – и сиганул со склона вниз, пытаясь поспеть вдогон.

Сашка, нет, Савва подошел к краю. Рухнул на колени. Глянул вниз.

Кивнул с грустью.

Все было кончено. Было братьев двое – один на этом свете остался. Пока что остался.

Он слабел, и понятия не имел, где ближайшее жилье.

Сил почти не было. Но все же он поднялся – и внаклон, поминутно оскальзываясь, побрел в лес.

Слишком упрямый, чтобы погибнуть.

…Потом он узнает, что замысел московского князя, которого уже начали временами величать в переписке с иноземными владыками царём, сработал. Татары, запутанные послами, запуганные несгибаемостью кучки русских, решат, что отступающие части заманивают их в ловушку, повторяя любимую татарскую тактику, так дорого стоившую самим русским на Калке. В тот самый миг, когда татары побоялись переходить Угру, на карте возникло новое царство – Россия. Пускай Новгород так и не обретет прежних вольностей – все сложилось к лучшему.

Савва был в этом уверен.

Эпилог

Пятьдесят лет спустя

Сталь ковалась в Господине Великом Новгороде. Сталь ковали в маленькой кузнице, что притаилась в переулочках Славенского конца.

Заготовки неторопливо доставали из печи, медленно опускался молот, тихо и будто почтительно ругались подмастерья… Вилась сонная муха на сквозняке.

Распахнулась дверь, впустив мгновенно растаявшую поземку и молодого парня, по виду – из самых знатных, пришедшего заказать себе новый клинок.

Кузнец не обращал внимания на посетителя – склонившись над наковальней, он работал небольшим молотком.

Лица было не различить.

Застучало вдруг у парня в висках, горячая волна поднялась из самого сердца. Завертелась в голове дурацкая, невместная мысль: если кузнец – степенный дядька с пушистыми седыми усами, бурой лысиной и хитрым взглядом маленьких черных глазок, то бежать прочь, бежать непременно.

Какой угодно другой сойдет, но если именно такой – не бояться, что сочтут его смешным.

И над чем он работает? Если лезвие плуга или застежка для плаща – одно дело, это он чувствует.

А если кинжал или, скажем, сабля?

Бежать или постыдиться? Смешно предчувствиям верить, а вдруг?

Юноша прочитал про себя молитву Богородице, моля вразумить и направить.

Кузнец поднял голову.

Заказчик набрался смелости – и посмотрел ему в лицо.

Дмитрий Федотов. Угра – река тихая

Лето 6980-е. Червень

– Кистью работай, Митька, кистью!.. – Василий Замятня, кряжистый, седоголовый, но всё ещё крепкий сорокалетний муж, сокрушенно покачал головой, глядя на то, как сын пытается делать смертельную «восьмёрку» клинком сабли. Одиннадцать вёсен парню – пора бы уж освоить основные приёмы сабельного боя. Не ровен час, татары в набег пожалуют – отбиваться придётся всем, от мала до велика.

Димитрий стиснул зубы и пошел в очередную «атаку» на соломенного болвана с торчавшими в стороны руками-палками. Запястья он давно уже не чувствовал – онемело всё, от кисти до локтя. Только что с того? Татары ждать не станут, пока у русича руки отдохнут. Клинок тихо шелестел, описывая сверкающую петлю перед Димитрием, и когда достиг цели, легко отсёк обе палки-руки болвана по самое туловище.

Димитрий облегченно остановился и почти уронил саблю, вонзив ее в траву перед собой. Повернулся и встретился с одобрительным взглядом отца.

– Неплохо, сынок, неплохо!.. Только ведь в бою одним татарином дело не кончится, смекаешь?..

Замятня подошел и обнял Димитрия за крепкие не по годам плечи: вырос сын за последнее лето, ох, вырос! Ростом всего на полголовы пониже отца, а силушкой – Бог даст! – сровняется совсем скоро. Вон как сегодня саблей работал – хоть сейчас в дружину.

Так, в обнимку, они и направились через луговину к воротам крепости. Глядя на высокие и ровные стены родного Олексина, Замятня в который раз помянул добрым словом нового воеводу, боярина Беклемишева – дай Бог ему здоровья! Именно с его назначением тихий Олексин стал быстро обрастать стенами, башнями, новыми посадами. За посадом дальше в степь поползли узкие языки обработанных полей – рожь, пшеница, ячмень, – зазеленели огороды. Русичи везде быстро приспосабливаются – это у них в крови.

Они почти достигли ворот, как сзади послышался дробный стук копыт по пыльной дороге. Верховой едва не сбил пеших, буквально влетев в приоткрытую воротину.

– Не к добру!.. – проворчал Замятня, отряхиваясь. – Идем-ка быстрее, сынок!..

– Никак княжеский вестник, а, тятя?.. – забеспокоился Димитрий. – Неужто татары пожаловали?

Они почти побежали, проскочив под носом у стражников, нацелившихся закрыть ворота. Это тоже показалось странным и тревожным – на полях и огородах полным-полно оратаев, занятых повседневными и необходимыми делами.

– Ну-ка, Митька, беги до дому, посмотри там, где кто – мать, сестра, брат, дед… Собери всех, и ждите меня. – Замятня произнёс это таким тоном, что Димитрий и не подумал возражать, хотя очень хотелось самому отправиться на площадь, к дому воеводы, и разузнать, что за весть привёз княжеский гонец.

Отрок послушно свернул на первом перекрестке и помчался по узкой улочке, молясь про себя, чтобы никто из близких не вздумал отлучиться из крепости.

Замятня же направился прямиком к воеводе. Он, хотя и не состоял уже на службе у князя – годы и раны сделали свое дело, отправив некогда могучего и опытного воина на покой, но в крепостной дружине оставалось немало тех, кого он учил в разное время премудростям сабельной схватки. Василий надеялся через них получить свежие новости. О том, что Большая орда собралась в поход на Русь, стало известно ещё весной, и великий князь Иван Васильевич тогда же бросил клич во все княжества и уделы Московской земли: собирайтесь, други, опять татары идут поганить землю нашу!.. Но шли недели и месяцы, а ордынцы всё не появлялись. Кое-кто из князей возвратился в родные уделы, люди вновь приступили к повседневным делам – жить-то надо! Уже и лето на осень повернуло, и великий князь решил было, что обойдется, ан нет!

Аккурат на Ивана Купалу татарские разъезды объявились сразу в нескольких местах на правом берегу Оки – от Каширы до Тарусы. Иван Васильевич вынужден был вновь созывать дружины и рассылать разведчиков по Заочью, дабы не проворонить появления орды. И вот теперь – княжеский гонец средь бела дня!..

Замятня поспел вовремя. Едва шагнул к калитке воеводского дома, как оттуда буквально наскочил на него молодой холоп.

– Василий Гаврилович, меня за вами-то и послали! Воевода лично повелел, мол, без Замятни не возвращайся!

– С чего бы Семену Ивановичу про отрезанный ломоть вспоминать? – нахмурился Василий, а у самого сердце захолонуло: неужто всё так плохо, что понадобились даже старые и битые?

Он пошел за холопом в дом. В просторной горнице за столом уже сидели сам Беклемишев, оба его старших сына, сотники Егор Бодун и Василий Хлыст и, конечно, княжеский гонец – молодой сын боярский в пропылённом плаще поверх походного кафтана. Перед Семеном Ивановичем лежала на столе развернутая княжеская грамота со сломанной печатью.

Увидев Замятню, Беклемишев слегка приподнял от удивления брови – дескать, не успел позвать, а ты уж тут? – и сделал приглашающий жест. Василий скромно присел с краю стола на скамью, положив ножны с саблей рядом.

– Да не жмись там, Василий! – поморщился Беклемишев. – Садись ближе, разговор больно серьёзный – твое мнение не лишним будет…

* * *

Домочадцы ждали главу семейства, чинно сидя в ряд на лавке в горнице. Замятня вошёл, оглядел всех по очереди и сказал:

– Орда пришла под Тарусу. Хочет перейти Оку. Броды охраняют полки воеводы Челядина и князя Белозерского, но их слишком мало. Потому великий князь повелел отправить им в помощь дружину Олексина.

Он замолчал. Домочадцы тоже молчали, ожидая продолжения. Не дождались. Димитрий, не утерпев, осторожно спросил:

– А что же нам делать, тятя, если татары сюда пожалуют? Кто крепость держать будет?

– Мы, – коротко бросил Василий. – Все, кто сможет!..

– Неужто воевода бросит нас? – Дед Силантий поскреб свою белую, клочкастую бороду, покачал головой. – Семен Иванович всегда правильно поступал…

– И теперь правильно поступит, – твердо сказал Замятня. – Нельзя татар за Оку пропустить! Беда всем будет. Ты, дед, лучше поди да собери по дому всё, что сгодиться может.

Силантий понятливо кивнул и вышел.

– Для чего? – не поняла Любава, старшая дочь.

– Для отпора нехристям окаянным! – рассердился Василий. – Не ваше это бабье дело! Ваше дело – дома в подполе сидеть, как мыши, пока татар не прогоним. Димитрий, – повернулся к сыну, – остаёшься за старшего – дом стеречь, родных беречь!

Вернулся Силантий, неся в охапке пару сабель, сулицу и лук без тетивы. Замятня осмотрел сабли и отдал одну Димитрию – ту самую, с которой он тренировался на лугу. Затем надел свой старый боевой пояс, прицепил к нему вторую саблю в деревянных ножнах, взял сулицу и шагнул к двери. В тот же миг жена, доселе как воды в рот набравшая, сорвалась с лавки, кинулась мужу в ноги и заголосила навзрыд:

– Ой, Васенька, миленький! Христом-Богом прошу, не ходи никуда – пропадешь ведь! Старый ты мечом махать!..

– А ну цыц, Матрёна! – посуровел Замятня, рывком поднял с пола жену, заглянул в глаза. – Если по домам сидеть станем, татары всех порубят, а кого и в полон заберут. Ты этого хочешь?

Жена, продолжая реветь, только головой помотала, потом вцепилась обеими руками в мужнины плечи, мелко потрясла и вдруг сказала громко и ясно:

– Только посмей погибнуть – вовек не прощу! – Отвернулась и ушла за печь, загремела горшками, застучала посудой.

Замятня несколько секунд постоял, глядя в пол перед собой, потом резко повернулся и вышел, задев сулицей за косяк.

* * *

Они пришли на рассвете. Предутренний туман с Оки затянул почти всю широкую луговину и посад перед крепостью. И вот из молочного марева начали медленно выныривать строй за строем всадники на коренастых мохнатых лошадях. Они не кричали и не размахивали саблями и копьями, молча двигались сквозь туман к стенам Олексина и вдоль них, как бы обтекая преграду. Много повидавший степняков за время службы у князя, Замятня покачал головой:

– Эко их понапёрло!.. Да тут не одни татары…

– А кто ж ещё?.. – с опаской спросил кто-то сзади.

– Вон те, в малахаях, кажись, кыпчаки. Стрелки они отменные!.. А те, с длинными пиками и хвостами на шеломах, похоже, ногайцы. Не приведи Господь с ними в поле чистом сойтись!..

Василий осекся. Не то бы надо сейчас сказать, да само вырвалось. И добавил бодрее:

– А, всё едино – нехристи! Бивали мы и тех, и энтих!.. Сладим и теперь, с Божьей помощью!

Ополченцы на стенах таращились на незваных гостей – кто с ненавистью, кто со страхом. Страха было больше. Да и как без него, когда воочию видишь этакую мощь!..

– Сомнут они нас, – со вздохом проворчал стоявший рядом с Замятней на стене кузнец Михайло Подкова. – Их же десять против одного! А то и больше!..

– Авось не сомнут, – откликнулся слева молоденький стражник, один из немногих, кого оставил воевода Беклемишев, уводя дружину за реку. – На эти стены ещё забраться надобно, да живым желательно!..

Замятня, взявший на себя командование обороной южной стены, вполголоса произнёс:

– Пахоня, лучников на стену! Быстро!..

Парнишка за его спиной сорвался с места и исчез в жидком молоке, просочившемся за стену и потихоньку затоплявшем крепость.

А татары всё шли и шли. Первые ряды давно скрылись в тумане по левую сторону крепости, а новые продолжали неспешно проявляться справа. Замятня насчитал уже пять бунчуков – это ж целая «рука», пять тысяч воинов!.. И впрямь – по два десятка на каждого.

Позади затопали по лестницам, задышали неровно, напряженно. Замятня оглянулся. Все на месте – почти четыре дюжины стрелков. Да и то сказать – не лучники-воины, одни охотники… Выстроились вдоль края стены. Василий прошелся перед ними, внимательно оглядывая снаряжение, всматриваясь в лица, ловя взгляды – нет ли опаски или худшей слабины. Да, на стену явились не воины!.. Но ведь пришли! Сами!..

– Други мои, – заговорил он негромко, – пришел наш черёд стоять за землю русскую! Нехристи татарове хотят перейти Оку и сжечь наши грады и веси. Так не пропустим их! Не сдадим Олексин на поругание и разрушение!.. В общем, бейте их, братья, нещадно!.. Как полезут, подпускайте поближе и – насмерть!..

Ждать долго не пришлось. Едва солнце поднялось из-за окоёма и брызнуло умытыми лучами по степи, загоняя туман в распадки и овраги, татары пошли на приступ. Они с гиканьем проносились вдоль стен и башен, осыпая защитников градом коротких, толстых стрел. И хотя большинство их не причиняло никому вреда, но не давало и толком прицелиться в юркого неприятеля.

После короткой перестрелки Замятня скомандовал прекратить бесполезный огонь и беречь стрелы для приступа. Решение оказалось правильным. Татары, помыслив, что противник слаб, решились приступить к стенам с лестницами, даже не укрываясь за щитами!

Замятня выжидал. Но вот лестницы заполнило гогочущее и орущее разноплемённое воинство, и Василий дал отмашку. Коротко пропели тетивы, и на степняков устремился рой красноперых стрел.

Эффект был впечатляющим. Татары посыпались с лестниц, как горох, и большинство их подняться уже не смогли. Часть лестниц рухнула и сломалась. Уцелевшие степняки опрометью бросились назад, под прикрытие своих лучников.

И снова закружилась лихая круговерть под стенами. И как бы ни были не прицельны татарские стрелы, но всё же они находили своих жертв, и ряды защитников города понемногу таяли. Голова Замятни гудела, ровно заутренний колокол, – и ему пару раз досталось стрелой по шелому.

Неизвестно, сколько бы ещё продержались защитники – наверное, пока все бы не полегли на стенах, но татарам надоела суетливая стрельба, и они неожиданно перенесли огонь со стен внутрь крепости. Да ещё горящими стрелами!..

Что может быть опасней запалённой стрелы, если на улице жара и вёдро? Соломенные и тесовые крыши вспыхнули, как свечки. А тушить огонь нечем да и некому. Вдобавок в крепости из-за быстро растущего пожара началась паника. Замятня понял, что это конец, и приказал отступать к северным воротам, выходившим прямо к броду через Оку.

Люди – старые и малые – метались туда-сюда, ища спасения, мешая друг другу. Замятня и ещё несколько опытных воинов пытались вразумить и навести хоть какой порядок, чтобы направить жителей к реке, но – тщетно. В разгар суматохи раздался оглушительный грохот и треск – рухнули прогоревшие главные ворота крепости, и татары хлынули внутрь, убивая всех подряд.

Василию удалось собрать вокруг себя пару дюжин уцелевших стрелков и копейщиков. Они перегородили главную улицу телегами, и когда по ней понеслась улюлюкающая волна победителей, успели дважды дать залп почти в упор. Ошеломленные татары заметались, ища выход из ловушки, а русичи неспешно продолжали расстреливать нехристей, пока не кончились стрелы. К тому же в конце улицы появились конные лучники, и обстановка сразу изменилась. Теперь уже Замятне с дружиной пришлось срочно искать укрытия и путей отхода. Но они потеряли время!.. И когда выскочили на площадь перед домом воеводы, поняли, что окружены.

* * *

Димитрий очнулся от боли. Болело всё тело, каждая косточка, каждая мышца. И голова. Она особенно сильно давала о себе знать от тряски, что преследовала Димитрия в забытьи.

Он плохо помнил последние события. Какие-то отрывки. Вот закричали и побежали по улице люди, вот загорелся соседний дом – кузнеца Михайлы. Потом раздались топот копыт и гортанные крики. Вот дверь дома содрогнулась от тяжёлых ударов. Димитрий встал перед ней с обнаженной саблей в одной руке и деревянным щитом в другой.

Дальше ещё отрывочнее…

Чьи-то свирепые скуластые лица… лязг стали… крики, мать, сползающая по стене, и кровавый след от нее на белом… Любава на полу, цепляется руками за лавку, а ее за ноги тащат двое узкоглазых… убегающая Любава… сабля в руке, со стекающей по клинку чужой кровью… и – удар!..

Димитрий с трудом разлепил веки. Оказалось, что он лежит поперек седла, связанный по рукам и ногам, а лошадь под ним неспешно трусит по пыльной степной дороге. На мгновение пришел страх, оттеснивший боль в голове: «Господь Всемогущий, я в плену?!..» Димитрий сделал над собой усилие – как учил отец: страх убивает быстрее меча, но его может прогнать гнев. Однако вместо гнева в душу заглянули отчаяние и стыд.

«Я не защитил семью!.. Не уберег матушку, сестру… Отец, я подвёл тебя!.. Теперь плен – мое наказание за грех…» Стыд рос, заполняя душу. И вдруг: «Любой грех можно искупить, сын мой, если готов пройти путь испытания и покаяния…» – эти слова протодиакона Алексия из церкви Живоначальной Троицы, что под Калугой, куда они с отцом ездили однажды торговать мёд, сами всплыли откуда-то из глубины сознания и прочно закрепились в голове.

Теперь Димитрий воочию представил свой путь: он постарается стать воином – отец не раз говорил, что татары любят делать из пленных юношей новых воинов для ханского войска; а когда придёт время, он отомстит за каждого убитого в Олексине, за свою семью, за отца…

На первой же остановке Димитрий, старательно припоминая наставления деда Силантия, побывавшего в ордынском плену, чудом вернувшегося домой спустя десять лет и взявшегося учить внука вражьему языку, жалобным голосом попросил проходившего мимо степняка:

– Сорыйм, әфәнде! Су бир эчәргә!..[1]

Татарин несколько мгновений удивленно смотрел на пленника, ушёл и вскоре вернулся с небольшим мехом, в котором оказался терпко-кислый кумыс. Димитрий от неожиданности поперхнулся, но всё же сделал полдюжины глотков, потом улыбнулся и снова сказал по-татарски:

– Бик зур рәхмәт![2]

Степняк одобрительно похлопал его по плечу и ушел. А Димитрий мысленно от всей души поблагодарил покойного батюшку, буквально заставлявшего сына учить ордынский язык.

* * *

В Сарай они прибыли лишь на десятый день пути. Всё время Димитрий изображал из себя сильно покалеченного. Когда на привалах его снимали с лошади, развязывали ноги, чтобы он мог походить, справить нужду, Димитрий всякий раз усердно хромал, морщился, даже постанывал и смотрел на охранявших обоз татар жалобно-испуганно. Из отдельных и не всегда понятных фраз и слов в их разговорах парень понял, что пленных везут на базар в столицу Большой орды – Сарай, и даже обрадовался – ведь там будет проще попасть на глаза какому-нибудь хану и показать ему свою не по годам хорошую сноровку и воинские навыки.

И он добился своего. Спустя три-четыре дня татары перестали пристально следить за Димитрием, уверившись, что мальчишка не сможет сбежать в таком плачевном состоянии. Конечно, если бы Димитрий нацелился удариться в бега, то теперь это не составило бы для него труда. Но он решил пройти свой путь до конца и потому продолжал изображать тяжко страдающего и всего боящегося подростка.

В Сарае пленных сразу отправили на базар, где недалеко от торжища располагались бараки для полонян, предназначенных к продаже. Путы наконец сняли совсем, и когда дощатые двери барака захлопнулись, Димитрий немедленно принялся приводить руки-ноги в порядок – растирал их, приседал, по многу раз прокручивал суставы, даже попробовал встать на руки. Но всё же не удержался и упал, вызвав своим поведением недовольство и ропот остальных узников.

– Ты бы, сынку, помолился лучше, – посоветовал пожилой, но жилистый оратай в изодранной рубахе. – А ну как завтра продадут тебя османам или куда подальше, так до конца дней своих святого креста и не увидишь боле…

– А он разве здесь есть?.. – заинтересовался Димитрий.

– А вона он, – кивнул в сторону оратай. – Подойди к той стене да выгляни в щелку…

Димитрий пробрался к дальней стене барака, прильнул к широкой щели и даже рот открыл от удивления. За стеной была просторная площадь, полная разномастного народа, а на противоположном конце ее между каких-то глинобитных строений скромно светила крестом на единственной луковке небольшая церквушка – деревянная!..

Справившись с изумлением, Димитрий счёл это знамением, что он на правильном пути, и вознёс горячую молитву Спасителю. Вовремя. Ворота барака распахнулись, и по проходам двинулись вооруженные татары, внимательно разглядывая пленных. Временами они тыкали скрученными плётками то в одного, то в другого, и всё – в молодых парней да крепких мужчин. Димитрий понял: вот он, случай!.. И встал прямо в проходе, чтобы его точно заметили.

Горделиво шедший впереди остальных татарин в расшитом узорами чекмене и с серебряными бляхами на поясе остановился перед загородившим дорогу юным русичем, несколько мгновений разглядывал его, потом небрежным жестом с зажатой в руке плёткой отодвинул Димитрия. Вернее, подумал, что отодвинул, потому что его плётка вдруг оказалась у русича, а в следующий миг она со свистом сбила с него шлем с острым серебряным навершием. Татарин опешил, а его помощники схватились за сабли. Но странный русич тут же улыбнулся и с полупоклоном протянул плётку владельцу.

Димитрий замер. Ему очень хотелось зажмуриться – так было страшно, но он пересилил себя и продолжал стоять в позе покорности, исподлобья поглядывая на степняка. Сердце бухало так, что того и гляди – выскочит, в горле будто песку насыпало. Татарин молчал, покачиваясь с пяток на носки сапог из тонко выделанной кожи с узорной насечкой, потом медленно взял плётку и вдруг расхохотался. Следом засмеялись и остальные татары, отпустив рукояти сабель. Кто-то подал старшему сбитый шлем, татарин жестом приказал Димитрию выпрямиться – они оказались почти одного роста – и нахлобучил свой шлем на голову ловкого русича. Татары снова захохотали, показывая на Димитрия пальцами. Затем старший построжел и приказал парню:

– Минем артымнан бар, урус![3]

Они вышли из барака и направились через площадь к одному из глинобитных домов, окружавших толковище со всех сторон. Шлем татарин вернул себе, шёл впереди, не оглядываясь и не обращая внимания на многолюдную толчею, – ему спешно уступали дорогу. Димитрий ещё раньше догадался по одежде и повадкам, что это не простой нукер, а, наверное, сотник или даже тысяцкий, и он ведёт его не на казнь или наказание, а для чего-то другого.

И верно. Татарин привёл Димитрия к большому дому, стоявшему посреди просторного двора, где под широким навесом были расстелены разноцветные ковры, а на горе подушек развалился богато одетый немолодой татарин – лысый, седоусый и толстый. Провожатый Димитрия низко поклонился старику, прижав руку к сердцу, и быстро заговорил:

– Да не оставит Аллах своим покровительством твой дом, Умар-ати[4]! Я побеспокоил тебя, чтобы показать, какой новый подарок нашел для великого хана Ахмата, да продлятся его дни! Этот молодой урус очень ловок и смел. Он не побоялся показать мне свою удаль прямо в бараке на глазах у моих нукеров. Из него выйдет прекрасный воин, который будет верно служить великому хану до последнего вздоха!..

Димитрий слушал настороженно, едва разобрал несколько слов – «молодой», «ловкий», «воин», «служить», – но понял одно: татарин привёл его к своему деду Умару, чтобы тот одобрил выбор.

Хозяин дома молча потягивал чай из богато изукрашенной чаши, а когда его внук закончил, добродушно произнёс:

– Ты смел и удачлив, Беркен, мой мальчик. Вот и сегодня ты нашёл для своего могущественного дяди Ахмата прекрасный подарок!.. Я уверен – он оценит его по достоинству. Однако твой подарок имеет жалкий вид… Отведи-ка его на задний двор да скажи Физуле, пусть займется мальчишкой…

– Благодарю за совет и великодушие, Умар-ати! – снова поклонился старику татарин, взял Димитрия за плечо и повёл вокруг дома, мимо загонов для овец и кур и прочих закутков и пристроек.

Димитрий шел с опаской, потому что снова разобрал лишь то, что его ведут к какой-то Физуле, но оказалось, что его повели мыться!

Физула – сморщенная и потемневшая от старости женщина – завела Димитрия в каморку с одним маленьким окошком. Внутри посередине стояла большая, исходящая паром лохань с водой, а в углу – широкая лавка. Димитрий с некоторым облегчением снял с себя изодранную рубаху и портки, осторожно забрался в лохань…

Потом смуглый старик-раб с железным ошейником на тощей шее принёс ему одежду – тоже рубаху и портки, но вот ткань их была другой. Димитрий никогда прежде такой не встречал – тонкая и мягкая. Дали ему и обувь. Не привычные онучи или лапти, а диковинные короткие сапоги из кожи – тоже мягкие, тонкой выделки. В таких удобно и в жару, и в слякоть.

Удовольствие от телесной чистоты и хорошей одежды оказалось недолгим. Всё тот же Беркен повёл его в сопровождении двух воинов по городу, и вскоре они оказались на торжище.

Димитрий увидел ряд невысоких помостов, на которых кучками стояли, сидели пленники. Разных племён, возрастов и сословий – на помостах были и взрослые мужчины, и женщины, и дети, и даже старики – смирившись с жестокой участью, они хранили угрюмое молчание. Вдоль помостов прохаживались богато одетые люди – не только узкоглазые степняки, Димитрий с удивлением узрел высоких, смуглолицых и горбоносых людей со странными, похожими на горшки из накрученной ткани шапками.

Немного в стороне от помостов был раскинут огромный шатер, обвешанный узорчатыми коврами. Перед входом в него стояли четверо воинов в полном вооружении, а справа от входа полоскался на ветру девятихвостый бунчук. Димитрий вспомнил рассказы отца: девять волчьих хвостов означали главного хана Большой орды!

Беркен повёл Димитрия прямиком к шатру. Но тут дорогу им заступил один из богато одетых степняков – наверное, тоже хан, только не главный. На сей раз разговор вёлся неспешно, и Димитрий смог понять почти всё, в который раз возблагодарив в душе суровую настойчивость отца.

– Эй, Беркен, отдай мне этого уруса! – высокомерно заговорил хан. – Мне как раз нужен раб для омовения ног!..

– Это добыча великого хана Ахмата, уважаемый Юлчи, – вежливо ответил нукер. – Или ты будешь оспаривать его долю?

– У великого хана Ахмата и без того много рабов и прислуги, – возразил Юлчи. – Одним больше, одним меньше…

– Этот урус – особый. Он – молодой воин…

– Чепуха! Это мальчишка, и годится только в услужение!..

С этими словами Юлчи схватил пленника за рукав рубахи и потянул к себе. Димитрий понял: если сейчас Беркен уступит нахальному хану, не видать ему более родного Олексина!.. И Димитрий решился на отчаянный шаг. Он резко оттолкнул толстого Юлчи и рванул из его ножен саблю. Татарин не ожидал такого поворота и слегка растерялся, но тут же опомнился, злобно ощерился и выхватил у стоявшего рядом и равнодушно глазевшего на сценку слугиего оружие – короткое копьё. С ним он и бросился на пленника.

Димитрий искоса глянул на Беркена, поймал его насмешливый взгляд и понял: нукер вмешиваться не станет. Тогда он легко, в последний момент, увернулся от выпада Юлчи, а когда тот по инерции проскочил мимо, плашмя легонько ударил хана клинком по обширному седалищу. В окружившей их толпе раздался хохот. Юлчи, багровый от ярости, что-то прошипел и снова ринулся на пленника. И опять Димитрий в последний миг ушел с линии атаки, но на этот раз резко ударил саблей по древку копья и почти разрубил его.

Оставшийся без оружия татарин, однако, не растерялся, выхватил из-за широкого пояса сразу два длинных кинжала и пошел вокруг напрягшегося Димитрия, временами делая короткие выпады и заставляя пленника дергаться в ответ. Димитрий быстро понял замысел Юлчи: запутать ложными атаками, улучить момент и воткнуть или метнуть в него один из кинжалов.

Татарин был опытным и сильным бойцом. То, что Димитрию удалось поначалу парировать его атаки, было чистым везением и недооценкой со стороны Юлчи. Но теперь ситуация изменилась: хан явно вознамерился убить пленника за публичное оскорбление, и Беркен, конечно, не станет его защищать.

И Димитрий решился на ещё один, на этот раз почти смертельный шаг. Сделав вид, что повёлся на уловку татарина, он бросился вперед, но в последнее мгновение нырнул противнику между ног и что есть силы пнул того в пах пяткой.

Юлчи дико взвыл, выронил кинжалы и, скрючившись, повалился в пыль торжища. Димитрий же вскочил и приставил кончик клинка к шее хана. Толпа ахнула, а Беркен громко крикнул:

– Остановись, урус, или умрешь!

Димитрий оглянулся. Нукер стоял с обнаженной саблей, а оба сопровождавших его воина выставили копья. Тогда Димитрий медленно развёл руки в стороны, улыбнулся и выпустил свою саблю. Клинок с глухим стуком ударился оземь. Беркен жестом приказал Димитрию подойти, и его тут же схватили с двух сторон за локти воины.

Нукер подошел к корчившемуся в пыли хану, заботливо помог подняться, отряхнул его одежду и сказал:

– Ну как, уважаемый Юлчи, убедился, что этот урус не годится тебе в услужение?

– Ты забываешься, Беркен! Почему ты не убил уруса?.. Я тебе ещё это припомню! Ахмат-хан не вечен и милость его не безгранична!..

– Я обязательно передам твои слова великому хану, – ухмыльнулся Беркен.

Посрамленный хан побагровел, прошипел что-то и, прихрамывая и морщась, быстро пошел прочь, расталкивая толпу. За ним устремились и слуги, а в спины им неслись смех и оскорбительные выкрики.

– Ты смел, но глуп, урус, – с ноткой сожаления в голосе сказал Беркен, подходя к Димитрию. – Ты ещё не воин, а у тебя уже есть смертельный враг. Берегись!..

Беркен провёл Димитрия прямиком в шатер великого хана. Ахмат сидел в окружении нескольких вельмож и советников и пил чай.

– А-а, Беркен! – приветствовал он припавшего перед ним на колено нукера. – Садись, мой дорогой племянник, угощайся!..

– Великий хан, я нашел для тебя прекрасный подарок, – с гордостью сказал Беркен и указал на стоявшего позади него Димитрия. – Этот юный урус – смел и ловок не по годам! Из него выйдет отличный воин, стоит только тебе повелеть!..

Ахмат с лёгким презрением оглядел пленника.

– А ты не ошибаешься ли, Беркен? Он же почти мальчишка!..

– Этот мальчишка только что на площади едва не убил твоего любимого Юлчи, великий хан!

Брови Ахмата полезли на лоб.

– Юлчи?!.. Не может быть!

– Это правда. Весь базар видел… Урус владеет саблей как взрослый воин!..

– Почему же он не убил Юлчи? – прищурился Ахмат. – Не смог?

– Не захотел, великий хан. – Беркен слегка улыбнулся. – Думаю, он сделал для себя правильный выбор.

Ахмат ещё раз, на этот раз пристально, осмотрел Димитрия, который, хоть и недопонимал их разговор, но суть уловил верно: Беркен уговаривает хана взять его, Димитрия, в обучение воинскому делу. Поэтому он стоял спокойно и глядел на грозного хана Большой орды открыто и смело.

Ахмат же не торопился с решением. Он выпил ещё чаю, переговорил вполголоса с одним из своих советников – пожилым, седоусым, с умным, но каким-то жестким лицом. Беркен тоже не спеша потягивал ароматный напиток и помалкивал. Наконец Ахмат жестом приказал Димитрию приблизиться и сказал по-русски, с сильным акцентом, коверкая слова:

– Ты будешь учиться быть воином, урус. Это великая честь для тебя. Учить тебя будет сам Тимур Многомудрый, мой беклербек! Пади же ниц, урус, и поклянись верно служить мне до самой смерти!..

Тогда Димитрий, внутренне содрогнувшись и сглотнув предательский комок в горле, опустился на одно колено, прижал руку к сердцу и произнёс:

– Сиңа хезмәт итәргә ант итәм, олуг хан!..[5]

Ахмат удовлетворенно откинулся на подушки и взмахом руки отпустил Димитрия и Беркена. Татары были явно довольны, и никто из них не обратил внимания на то, что пленник, произнося клятву, прижал к груди не правую, а левую руку – жест, отменяющий всё сказанное при нём!..

Лето 6987-е. Вересень

Они прибыли в Сарай на рассвете, аккурат к началу одного из двух главных праздников в году – Курбан-байрама. Город было не узнать. Всюду толпы празднично разодетых людей, улицы и дома украшены разноцветными лентами и треугольными стягами на высоких шестах. На торговой площади на высоком помосте играли музыканты, по кругу горели костры, на которых в больших казанах готовили праздничный плов, из-под навесов пекарей растекались ароматы корицы, тамаринда и карамели – там готовили традиционные сладости. Отовсюду неслось: «Аллаху акбар!.. Ид мубарак!.. Ид аль-Адъхьа мубарак!.. Такъаббаля-Ллаху минна ва-мин-кум съалихьу ль-а’маль!..»[6]

Тимур с Димитрием и сопровождавшие их нукеры спешились у коновязи на краю площади. Беклербек жестом отпустил косившихся на праздник воинов, и те, радостно улыбаясь и переговариваясь, устремились в гущу торжества.

– Идем, Дамир, – сказал Тимур, обнимая воспитанника за плечи. – Нас ждет великий хан Ахмат. Он повелел привести тебя именно в канун Курбан-байрама. Это – великая честь для тебя!..

– Да будет благословен его род во веки веков! – привычно откликнулся Димитрий, сложив руки в традиционном жесте.

Они обогнули площадь, миновали порядком обветшавшую за последние несколько лет церквушку – Димитрий украдкой покосился на всё ещё гордо и прямо стоящий на луковке святой крест и быстро обмахнул себя православным знамением за спиной беклербека – и приблизились к знакомому огромному шатру, увешанному по случаю праздника яркими, дорогими коврами.

Стража внимательно оглядела обоих, и старший сделал недвусмысленный знак: сдайте оружие! Тимур и Димитрий отстегнули свои сабли и кинжалы, оставив лишь короткие ножи, которые использовались во время еды, и вошли под прохладный полог.

Великий хан восседал на высоком троне с искусно вырезанными спинкой и подлокотниками. Перед ним был расстелен праздничный ковер, на котором расставили блюда с пловом, лепешками, мясом жертвенного барана, всевозможными сладостями и фруктами. Двое слуг подавали господину то одно, то другое угощение. Вокруг дастархана, на почтительном удалении, сидели на атласных подушках несколько приближённых сановников и младшие ханы – сыновья Ахмата Муртаза, Сейид и Ахмед.

– Аллаху акбар, великий хан! – приветствовал Ахмата беклербек, преклоняя колена и опустив голову. – Мир твоему дому!..

Димитрий последовал примеру наставника, исподлобья внимательно оглядывая присутствующих.

– А-а, мой дорогой Тимур! – улыбнулся Ахмат. – Садись и прими мое скромное угощение!.. А это кто с тобой?

– Мой воспитанник, великий хан. Твоим повелением семь лет назад я принял в обучение молодого уруса, которого подарил тебе доблестный Беркен. И сегодня в священный Праздник жертвоприношения[7] я привел тебе нового нукера Дамира – стремительного, сильного и беспощадного, готового служить тебе до последнего вздоха.

Ахмат заинтересованно уставился на Димитрия, явно не узнавая в статном русоволосом воине того парнишку, что семь лет назад опозорил одного из его приближённых. Зато злопамятный хан Юлчи признал обидчика. Он вскочил с подушек, красный от гнева, и возопил:

– Великий хан, это тот самый урус!.. Разреши – я убью его прямо здесь и поднесу тебе его голову!..

Ахмат поднялся и вразвалочку подошёл к Димитрию, снова оглядев с головы до ног. Тимур стоял рядом, настороже, почтительно склонив голову.

– Хорош!.. – удовлетворенно кивнул Ахмат, ощупав руки, грудь и шею Димитрия. – Крепок урус!.. Ну, а каков он в ратном деле?

– Желаешь проверить его, великий хан? – уточнил беклербек.

– Великий хан, – снова воззвал разгневанный Юлчи, подсигивая от нетерпения, – дозволь мне! Я проучу этого уруса!

– Э, нет, – рассмеялся Ахмат, – я вовсе не хочу лишиться столь верного и мудрого советника, как ты, мой дорогой Юлчи, да ещё в такой чудесный день!.. Но проверить – отчего же нет?.. – Он повернулся к Тимуру. – Вели привести из зиндана пленника сюда, к шатру. Там сидит один князь… из Пронска, кажется?..

По знаку Ахмата всё застолье поднялось и вышло из шатра. Тимур взял Димитрия за локоть, отвёл в сторону.

– Дамир, тебе предстоит сейчас доказать свою верность великому хану.

– Что именно я должен сделать, учитель? – настороженно спросил Димитрий, а у самого внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.

– Великий хан поручит тебе принести священную жертву в честь праздника. По древнему обычаю… так уже давно не делают, но воля хана должна быть исполнена.

– И… что же это будет за жертва?..

Тимур не ответил. Некоторое время они молча стояли и ждали. Наконец двое нукеров подвели к ханам связанного, в рваной одежде и порядком избитого человека. Светлые волосы, русая бородка, рубаха с вышивкой по вороту, широкие портки… Русич! Родная кровь!.. Димитрий невольно напрягся, сжав рукоять сабли, которую ему вернули при выходе из шатра. Что же задумал великий хан?..

Ахмат неспешно оглядел пленника, взял за подбородок, заглянул в глаза.

– Ну, что, князь, страшно тебе?..

Русич глядел на татарина прямо, не отводя взгляда, хотя один глаз у него почти заплыл, и молчал. Ахмат легонько ткнул его кулаком в челюсть, князь отшатнулся, но устоял. Потом вдруг выпрямился и медленно обвёл одним глазом окруживших его врагов.

– Радуйся, поганый, пока можешь! – громко и четко произнёс русич. – Желаю тебе лютой смерти! А примешь ее от рук твоих верных слуг!..

Ахмат помрачнел, желваки на скулах вздулись, а рука легла на резную рукоять кинжала. Но мгновение спустя великий хан хищно улыбнулся и упёр кулак в грудь пленника.

– Аллаху виднее, князь!.. А вот ты сейчас действительно примешь смерть от руки своего же!

Он повернулся к Димитрию.

– Повелеваю тебе, нукер Дамир: положи наземь перед лицом Аллаха Всемогущего этого неверного в честь священного праздника Курбан-байрам!

Все вокруг мгновенно затихли и уставились на Димитрия. Он тоже замер от растерянности. Момент был страшный. Нельзя было ослушаться великого хана – это верная смерть. Но и убить прилюдно своего соотечественника на потеху нехристям тоже невозможно…

Димитрию показалось, что дневной свет померк, а воздух наполнился горечью. Если он откажется выполнить приказ, убьют и князя, и его. Тогда вся задуманная им месть пойдет прахом. Если же повиноваться, значит, взять на себя настолько тяжкий грех, который никаким отмщением не смыть, никаким покаянием не отмолить!.. И вдруг спасительная мысль ярким светом озарила мятущуюся душу Димитрия.

Он пал ниц перед Ахматом и заговорил торопливо, молясь только об одном: чтобы этот страшный татарин дослушал его до конца.

– Великий хан! Дозволь сказать…

– Ну, говори, урус, – нахмурившись, разрешил тот.

– Семь лет назад ты повелел своему беклербеку сделать из меня воина. Тимур Многомудрый выполнил твое пожелание. Перед тобой склонил голову настоящий воин орды – смелый, сильный, решительный и беспощадный… Но он – воин, а не палач!.. Недостойно воина Большой орды вершить казнь над пленниками – так учил меня мудрый Тимур. И потому я прошу тебя, великий хан, о милости… Дозволь мне убить этого уруса в честном бою?..

Димитрий замолчал, внутренне весь сжавшись и приготовившись если не умереть сразу, то, по крайней мере, подороже отдать свою жизнь. Молчали и остальные, ожидая, что ответит их повелитель на столь дерзкую речь.

Ахмат тоже долго молчал, пристально обводя взглядом всех по очереди, потом всё же приосанился и, в упор глядя на пленника, произнёс по-русски:

– Тебе повезло, князь. Ты сможешь умереть как воин. Этот урус попросил меня дать тебе меч… Я с большим удовольствием посмотрю, кто из вас умрет!..

По его знаку нукеры развязали пленника, один из них сунул князю в руку свою саблю и отступил подальше. Остальные тут же образовали круг. Князь, пошатываясь от слабости и побоев, глядел на Димитрия, который не спеша снял доспехи, шлем и перевязь, оставшись в одной рубахе и кожаных штанах.

Оба медленно вышли на середину и встали друг против друга.

– Так ты русич?! – выдохнул князь. – Предатель!..

– Меня зовут Димитрий, княже, – спокойно сказал тот. – Я – нукер великого хана. Но я – русич! Потому не трать силы на гнев, а бейся! У тебя есть возможность остаться в живых, если убьешь меня…

– Татары всё равно меня не отпустят…

– Нет. Отпустят. Сегодня Курбан-байрам, их священный праздник. Ахмат-хан решил: кто останется в живых, того он пощадит. Так что бейся, княже!.. Да поможет нам Бог!

С этими словами Димитрий стремительно бросился на князя. Тот, однако, не сплоховал и в последний момент сумел увернуться, пропустив противника и поставив ему подножку. Но Димитрий быстро кувыркнулся через голову и снова оказался с ним лицом к лицу. Теперь настала очередь князя.

Он перехватил саблю двумя руками и пошёл сторожкими шажками по кругу, норовя зайти Димитрию сбоку. Временами делал ложный выпад, показывая, что хочет ударить то по ноге, то по плечу. Димитрий понял: князь предлагает ему провести решающую атаку.

Он пристально посмотрел славному бойцу в глаза, и тот, перехватив взгляд, чуть заметно опустил веки. Тогда Димитрий, мысленно воззвав к Господу, ринулся вперед. Тело само вспомнило всё, чему учил Тимур и чему, ещё раньше, научил отец.

Димитрий сделал ложный замах и, когда князь непроизвольно выставил свой клинок для отражения удара, закрутил «смертельную восьмёрку». Он думал просто зарубить несчастного пленника и избавить его от мучений. Но князь оказался достаточно опытным воином. Он почти увернулся от атаки, но этим лишь обрёк себя на мучение. Клинок Димитрия, вместо того чтобы разрубить князя от плеча до пояса, отсёк ему правую руку по локоть вместе с саблей.

– Довольно! – раздался повелительный рык, и Димитрий опустил оружие. Он с беспредельной тоской и жалостью смотрел на лежащего в пыли русича, прижимавшего обрубок руки к животу. Князь также молча смотрел на Димитрия, но взгляд его продолжал молить: убей меня!.. добей меня!.. пощади меня!..

– Молодец, Дамир! – громко произнёс Ахмат, и остальные тут же одобрительно загалдели, хлопая в ладоши и цокая языками. – Ты сделал мне настоящий праздничный подарок!.. Тимур, я благодарен тебе: твой воспитанник – истинный воин!..

Тимур поклонился, следом склонил голову и Димитрий. Но краем глаза он продолжал следить за раненым князем и видел, что тот всё ещё жив. Плохо!.. Сейчас они вспомнят о нём и, не дай Бог, решат, что он мало мучится!.. Что же делать?..

– Эй, нукеры, заберите уруса и отдайте его палачу!

Это прозвучало как гром небесный. Это означало, что Димитрий напрасно затеял поединок, напрасно думал избавить родича от страданий. Нет! Так быть не должно!.. Сам не понимая до конца, что делает, Димитрий быстро шагнул к корчившемуся в пыли князю и одним точным ударом пронзил ему грудь. Тело князя на миг напряглось, дернулось и вытянулось на земле, будто с облегчением.

Вокруг снова стало тихо. Димитрий медленно вытер клинок о рубаху, воткнул его в землю и повернулся к Ахмату. Великий хан, к удивлению Димитрия, смотрел на дерзкого нукера не с гневом, а с одобрением!.. Беклербек тоже. На остальных лицах было написано всё что угодно, кроме понимания.

– Поздравляю тебя, Тимур, мой друг! – наконец громко произнёс Ахмат, не оборачиваясь. – Ты действительно воспитал настоящего воина – смелого и мужественного!.. Теперь он готов!

Великий хан повернулся и пошёл обратно в шатер. Сановники и ханы потянулись за ним, всё ещё крутя головами и вздыхая. Нукеры споро подхватили бездыханное тело пленника и поволокли прочь. Тимур подошёл к Димитрию и молча обнял за плечи. Потом отстранился и махнул рукой:

– Собери свои вещи и идем праздновать!.. Ты прошёл испытание, Дамир. Ты готов.

– К чему, учитель?

– К выполнению важнейшего поручения великого хана.

– Какого же?..

– Он скажет тебе сам. Идем…

Лето 6988-е. Лютень

С косогора, на котором остановилось посольство великого хана Большой орды, открывался ошеломительный вид на град Московский. На левом, высоком берегу реки, скованной ледяным панцирем, словно продолжение снежного убранства, вознеслись высокие белые стены кремля, а за ними, выше, едва не задевая золочеными крестами серые зимние облака, держали небо пять глав великолепного собора!

Димитрий невольно зажмурился, когда из просвета облаков на собор пал солнечный столп и все пять куполов вспыхнули неземным, чудесным пламенем, так что показалось – над градом простер свою длань сам Господь Вседержитель!..

Татары тоже зажмурились, послышались неразборчивые возгласы и ругань. Тимур Многомудрый, возглавлявший посольство, повернулся в седле и грозно рыкнул, приказывая замолчать:

– Мы едем милостью великого хана к московскому царю за выходом, что он задолжал, а не за ссорой! Так что придержите свои языки, пока их вам не отрезали!

Он посмотрел на Димитрия и уже мягче произнёс:

– Что-то вспоминаешь, Дамир?

– Нет, учитель, – спохватился тот, отводя взгляд от завораживающего зрелища. – Просто… красиво!..

– Разве ты никогда не был в стольном граде Московии?

– Не довелось, учитель… Покойный отец, кажется, служил когда-то великому князю…

– Значит, никого из родных и близких у тебя в столице нет, – удовлетворенно кивнул Тимур и тронул поводья. Конь переступил по утоптанному снегу, фыркнул и начал осторожно спускаться с косогора к реке. Остальные потянулись следом.

К реке вела наторенная дорога с многочисленными следами подков и саней, но людей видно не было. И то – кому охота глазеть на нехристей?.. Процессию возглавлял Тимур, надевший по такому важному случаю поверх боевого панциря яркий парчовый халат с меховой оторочкой, а вместо шелома – расшитый золотой и серебряной нитью лисий треух. За ним по двое ехали ещё восемь человек. Последняя пара вела на чембурах по две лошади с дорожным скарбом.

Так, неспешным полушагом, они достигли реки, пересекли ее наискосок и стали подниматься к башне с воротами. Однако здесь татар ждала первая неприятность.

Ворота оказались запертыми! На окрик Тимура из боковой дверцы вышел здоровенный бородатый ратник в доспехе, с сулицей в руке, и, недобро оглядев пришельцев, поинтересовался:

– Кто такие? Зачем пожаловали?

– Я – посланник великого Ахмат-хана, Тимур Многомудрый, – осанисто начал беклербек, старательно выговаривая слова чужого языка, – желаю видеть царского улусника Ивана!

– Ух ты! Никак, татары пожаловали? – вылез из-за спины первого второй ратник, молодой, безусый, с озорными синими глазами. – Чего надо?

– Нашего великого князя Ивана Васильевича им подавай, – ухмыльнулся первый стражник, поигрывая сулицей.

– Так может, покажем им, где раки зимуют?.. – азартно предложил молодой и потянул из ножен саблю.

Неизвестно, чем бы всё закончилось, но внезапно, растолкав неприветливых стражников, за ворота выскочил высокий плотный человек в дорогом кафтане, с накинутой на плечи лисьей шубой. Он сдернул с головы соболью шапку и, приветливо взмахнув ею, громко произнёс:

– Не серчайте, уважаемые гости, на гридней нерадивых! Не признали они вас… Я – окольничий великого князя Ивана Васильевича. – Он обернулся к замявшемуся стражнику с сулицей и приказал: – Коня мне! Быстро!.. – Потом снова обратился к Тимуру: – Дорогой посол, я провожу вас. Не след посланнику великого хана Ахмата въезжать через холопьи ворота!..

Сопровождаемые расторопным челядином татары обогнули кремль ошуюю и оказались на широкой, расчищенной от снега площади – многолюдной и шумной. Димитрий почти сразу догадался, вернее, вспомнил: жители готовились к весёлой Масленице, за которой придёт суровый пост! Нарядно одетые мужчины и женщины, смеющиеся дети, длинные торговые ряды, облака пара и дыма над печками и кострами, и запахи!.. Господь Всемогущий, какие же они родные, сладкие, будящие воображение, воспоминания и желание немедленно бросить всё, плюнуть на Тимура и татар, спрыгнуть с коня и погрузиться в самую гущу праздника!..

Димитрий с трудом осадил себя: не вздумай! Ещё не время, не настал черёд!.. Раз уж ты попал Господней волей в посольство хана, так употреби свое положение на благо сородичей и родной земли. Не торопись, слушай, смотри, запоминай!.. Авось, Господь даст нужный знак в нужное время…

Окольничий провёл их через площадь к раскрытым настежь широким воротам в осанистой каменной башне, и посольство въехало в кремль. Здесь тоже было многолюдно и шумно. Лошади, прядая ушами и фыркая, косили сердитыми взглядами на суматоху и медленным шагом двигались гуськом за провожатым.

Наконец остановились перед высоким и широким крыльцом двухэтажного дома с резными наличниками и петухами на коньках крыши.

Окольничий спрыгнул с коня и взбежал по ступенькам. А навстречу ему уже спешил маленький, кругленький, весь какой-то лоснящийся человечек, оказавшийся хозяином дома – гостевого двора.

Он, на удивление шустро и справно, дал посольству кров и стол, разместив всех в просторных горницах на втором этаже – чистых, сухих и теплых. Каждому – по горнице!.. Окольничий сам проследил, чтобы дорогим гостям дали умыться с дороги, накормили их и ни в чем им не отказывали. Но на вопрос Тимура – когда их примет великий князь, челядин уклончиво ответил, мол, Иван Васильевич уехал на молитву в Троицкий монастырь, и ждут его только завтра к вечеру. Так что пусть дорогие гости пока отдыхают и набираются сил, но желательно со двора не выходить, поскольку вокруг много весёлого люда – как бы чего не вышло.

Тимур вынужден был согласиться, но настроение его резко упало. Димитрий же, оказавшись в настоящей горнице, немедленно содрал с себя татарское одеяние, оставшись только в рубахе и штанах, и повалился на широкую лежанку навзничь, закрыл глаза. Ему очень хотелось выйти на улицу, на площадь, потолкаться среди весёлых, приветливых, таких родных людей!.. Он даже представил себе, как тайком выбирается с гостевого двора и бежит в самую гущу праздника…

Неожиданно дверь горницы распахнулась, и вошёл Тимур. Он был хмур и сосредоточен. Димитрий вскочил, непонимающе глядя на учителя.

– Вот что, Дамир, – быстро и тихо заговорил Тимур, – сейчас ты переоденешься в… по местным обычаям и выполнишь одно важное поручение! Пойдешь через площадь в ремесленные ряды, найдешь там скорняка Хакима, он – татарин, давно здесь живёт. Передашь ему вот это, – Тимур протянул Димитрию плотно скрученный свиток с восковой печатью. – Потом вернись на праздник и потолкайся там, послушай. Особенно насчет нашего посольства – наверняка уже в городе все знают о нас. Мне важно знать обстановку!.. Всё понял?..

Димитрий, ошеломленный таким поворотом, кивнул с запозданием. Он никак не ожидал, что Господь настолько быстро откликнется на его молитву!..

– Конечно, учитель, – торопливо заверил он озабоченного его молчанием Тимура. – Я всё понял!.. Этот… Хаким – твой человек?..

– Да. Давно… Зайди сейчас к Усману, оденься подобающе – у русичей ныне праздник, и действуй!..

Тимур вышел. Димитрий ещё с минуту переживал открывшуюся ему возможность: не отдать ли соглядатая татар в руки княжьих людей?.. Но здраво рассудил, что вряд ли кто из них поверит русичу на службе у нехристей. Скорее наоборот. Поэтому решил пока не торопить события и выполнить поручение Тимура.

* * *

Переодевшись, Димитрий оглядел себя в мутноватое серебряное зеркало и остался доволен. Оттуда на него смотрел молодой мужчина – статный, широкоплечий, в длинном кафтане с оторочкой, меховой шапке и чоботах на волчьем меху. Ни дать ни взять – купеческий сын!

Димитрий, не таясь, покинул гостевой двор – теперь его в толпе не узнал бы даже Тимур. На широком поясе висели кожаный кошель и короткий нож-подсадок в деревянных, оправленных в серебро ножнах.

Димитрий неспешно прошёл по улице до ворот, разглядывая дома, людей, даже животных – в Сарае, кроме немногочисленных тощих и поджарых собак да таких же баранов, на улице никого и не встретишь. А тут то и дело вальяжно прогуливались разномастные и разновеликие псины, равнодушные к шуму и суете, а на прилавках, крылечках, а то и вовсе на заборе – сидели, лежали, умывались или чесались пушистые от мороза коты и кошки. Это теплое и ласковое зверьё Димитрий обожал с детства.

Он купил с лотка у толстухи перед воротами пару горячих пирожков с визигой и, обжигаясь, слопал в один приём, немало удивив хозяйку. Потом выпил у другого лотка кружку горячего же сбитня и, почувствовав себя согревшимся и повеселевшим, отправился в ремесленные ряды искать скорняка-татарина.

Пробираясь сквозь праздничную толпу на площади, Димитрий вдруг почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Такое с ним случалось и раньше, с детства. Отец называл эту способность «чуйкой», важной и для воина, и для охотника. А уж для лазутчика, коим теперь невольно стал Димитрий, тем более.

Стараясь не показывать вида, Димитрий остановился, притворился, что приценивается к большому прилавку с калачами, булками и вареньем, и быстро глянул из-за плеча. На него не таясь смотрел рослый человек в богатом охабне и собольей шапке. Димитрий заколебался: человек был ему незнаком, а вот он этому человеку, похоже, да?.. Откуда?.. Чтобы не испытывать судьбу, Димитрий купил булку, намазал ее смородиновым вареньем и спокойно двинулся прочь с площади. Спустя несколько мгновений «чуйка» замолчала, значит, его никто не преследовал. И Димитрий наконец свернул в неширокую улицу между двумя рядами мастерских.

Поиски скорняка не заняли много времени. Первый же кожемяка, к которому обратился Димитрий с вопросом, махнул рукой вдоль левого ряда:

– Третий дом отсюда, боярин. Только стучи громче – Хаким совсем старик стал, слышит плохо…

Димитрий отсчитал третий дом, оказавшийся полузарывшимся в землю деревянным срубом. Косая калитка, ведущая на тесный дворик, была не заперта. Димитрий осторожно вошёл внутрь и сразу увидел, что и дверь в избу тоже приоткрыта!.. Это показалось странным – на улице ведь приличный мороз, того и гляди завьюжит?.. Он подошёл к двери и несколько раз сильно стукнул кулаком в косяк. Тишина.

– Эй, Хаким, син өйдә?[8] – громко спросил Димитрий, и снова ему никто не ответил.

Тогда Димитрий решился: проскользнул в открытую щель, постаравшись не трогать дверь, и вошёл в избу. Внутри был полумрак – только слабый свет проникал сквозь маленькое замерзшее оконце. Старик сидел возле него, спиной к двери, ссутулившись перед скорняжьим верстаком. Половицы резко заскрипели под сапогами Димитрия, но татарин так и не обернулся.

Димитрий, почуяв неладное, быстро подошёл к нему сбоку и заглянул в лицо. Старик был мёртв. На лице его застыло удивление, раскосые глаза широко раскрыты, одна рука лежала на верстаке, а другую он держал сжатой в кулак у груди. Димитрий наклонился и осторожно разжал скрюченные пальцы. Так и есть! Из груди татарина торчала рукоять ножа, обычного скорняжного ножа, каким разделывают заготовки.

Димитрий в растерянности отступил: что же делать?.. У кого же поднялась рука убить старика, пусть даже инородца?.. Это мог сделать только тот, кто знал, что скорняк – соглядатай ордынцев! Мало того. Убийство случилось аккурат перед приходом Димитрия, потому что тело даже не закоченело, хотя в горнице уже было прохладно из-за открытой двери, а печь – Димитрий проверил – до конца не прогорела. Значит, кто-то знал, что к татарину придут, и поторопился не допустить встречи!.. А может быть, кто-нибудь и сейчас наблюдает тайком за домом, видел, как Димитрий пришёл, и теперь будет следить за ним?..

Он сглотнул и приказал себе: успокойся!.. ты не похож на татарина, тебя никто не знает в Москве… Хотя нет, кажется, кто-то знает!.. Димитрий вспомнил человека на площади, пристально его разглядывавшего, и по спине пробежал неприятный холодок. Надо быстрее уходить!.. Вернуться на гостевой двор и всё обдумать. А что же я скажу Тимуру?.. Он же может решить, что я сам убил Хакима, предал его?.. Может!.. Хотя вряд ли. Беклербек столько лет и сил отдал моему обучению, защищал меня не раз, поручился перед ханом Ахматом… Должен поверить!..

С этой мыслью Димитрий, стараясь не шуметь, выскользнул из дома, потом – с оглядкой – из калитки, и быстрым шагом направился обратно к площади. Никто его не преследовал, и «чуйка» тоже молчала. Так что добрался Димитрий до гостевого двора без приключений.

* * *

– Это плохо! – коротко подытожил Тимур, выслушав взволнованный рассказ воспитанника. – Значит, нас не зря заперли в этом доме! Значит, царский улусник Иван знает о сговоре великого хана с королем Казимиром…

– Может быть, нам лучше уехать назад, в Орду? – рискнул предложить Димитрий.

– Мы не можем этого сделать! Улусник Иван обязан отдать выход за восемь лет, иначе не сносить нам всем головы!.. Великий хан шутить не любит.

– Что же делать?

– Подождем до завтра. Иди спать, Дамир. Как говорят здесь, на Руси, утро вечера мудренее…

Димитрий поклонился беклербеку и отправился в свою горницу. Но заснуть не мог – ворочался с боку на бок и в сотый раз вспоминал мёртвое лицо скорняка-татарина.

Наконец, когда глаза начали слипаться, а в ушах возник убаюкивающий шорох, раздался тихий стук в дверь. Димитрий подождал, подумав, что ему померещилось. Однако стук повторился. Димитрий на цыпочках подошёл к двери и прислушался. Снаружи было тихо, но «чуйка» вновь подала знак – там кто-то стоял и тоже прислушивался.

Тогда Димитрий бесшумно сдвинув засов, резко распахнул дверь. Перед ним стоял щуплый отрок. Армяк, пеньковая подпояска, онучи, чумазые пальцы теребят засаленную шапчонку. Испуг глаза таращит, но парень держится – не ревёт, не драпает. Знать, любопытство взяло верх над страхом.

– Не серчай, господин, тебя хочет видеть воевода… – скороговоркой пробормотал парнишка.

– Какой ещё воевода? – насторожился Димитрий. – Зачем?!..

В голове мгновенно пронеслось: «Из-за убитого старика! Выследили?..»

– Князь Данила Холмский… А зачем – мне знать не положено. – Парнишка явно был не прочь побыстрее удрать: слишком страшно было тут находиться.

Димитрий всё ещё сомневался.

– А когда и где?..

– Прямо сейчас… Я отведу…

Димитрий вдруг ясно осознал: вот он, настоящий знак Господень, посланный для свершения им задуманного восемь лет назад! Неважно, что воеводе нужно, главное, что он может помочь Димитрию отомстить, а Димитрий, конечно, расстарается помочь воеводе…

– Хорошо. Жди…

Он вернулся в горницу, быстро оделся в давешний наряд, сверху натянул свой походный халат – темно-серый, под стать безлунной ночи, и вышел в коридор. Парнишка сидел на корточках у стены и заметно дрожал. Увидев Димитрия, вскочил, торопливо натянул шапку и почти побежал к лестнице.

Время было позднее. Гулявший люд разошёлся по домам, ворота заперты. Но парнишка помчался совсем в другую сторону, к новому пятиглавому храму. Димитрий едва поспевал за ним. Они миновали храм и свернули в широкую улицу, застроенную большими боярскими и купеческими домами.

Парнишка нырнул в калитку одного из них и поманил за собой Димитрия. Внутри распахнулся просторный двор с кучей пристроек вокруг хозяйского дома. Парень, однако, повёл Димитрия не к дому, а к одноэтажному срубу с узкими оконцами, оказавшемуся баней. Кивнул на дверь, а сам исчез в темноте, будто растворился.

Димитрий, помедлив, дернул низкую дверь и шагнул внутрь. Он попал в предбанник, совершенно темный; только тонкая светлая полоска из-под двери в парилку не дала Димитрию расшибить лоб о нависшие потолочные брусы. Глубоко вздохнув, он распахнул вторую дверь и вошёл в парилку. На полоке сидел давешний незнакомец с площади, в рубахе и портках, и пил из большой братины, судя по запаху, мёд.

Увидев невольного гостя, он отставил братину, утерся рукавом и приветливо произнёс:

– Заходи, заходи, Дмитрий Васильевич, будь как дома!

– Кто ты? – хмуро поинтересовался Димитрий, подходя ближе и придерживая правой рукой рукоять ножа-подсадки. – Назовись!

– Князь Даниил Дмитриевич Холмский, воевода великого князя московского Ивана Васильевича.

– Откуда ты меня знаешь?

– Ты очень похож на своего отца, Василия Замятню. – Холмский встал и медленно обошёл Димитрия по кругу, оглядывая. – Та же стать, те же волосы, те же глаза… А ведь все думали, что ты погиб!..

– Как видишь, я жив!.. – Димитрий наконец решился и сел на полок, ближе к оконцу, не выпуская, однако, рукояти ножа.

– Да ты не сторожься, сынок, – неожиданно мягко, по-отечески, сказал воевода, сел напротив и вздохнул. – Разговор у нас с тобой будет долгий…

* * *

Беседа действительно затянулась далеко за полночь. И потом ещё, возвращаясь назад, в гостевой двор, Димитрий снова и снова крутил в голове рассказ Холмского. Воевода не стал скрывать от него правды и поведал о многих событиях, что произошли в Московском государстве за те восемь лет, что Димитрий провёл на чужбине.

– Зачем ты мне обо всём этом рассказываешь, Даниил Дмитриевич? – несколько раз переспрашивал удивленный Димитрий. – Неужто доверяешь так?

– Хочу, чтобы ты проникся, принял в душу нашу правду, твою правду. Великий князь Иван Васильевич задумал тяжёлое и непростое дело: сбросить ярмо татарское окончательно и бесповоротно! Все понимают, что Ахмат-хан так просто от нас не отступится, обязательно попытается вновь принудить Русь к покорности. Вот для этого и нужен лазутчик в его стане…

– И ты думаешь, я гожусь в лазутчики?

– Годишься. Ты смел, решителен, силен, хитёр… Да, хитёр! Иначе не продержался бы столько лет среди поганых, не утратив веры в Господа нашего и не отказавшись от мысли об отмщении! Сам же сказал, что клятву ложную дал?..

– Ну, да… – Димитрий невольно зарделся от детского воспоминания, но Холмский этого не заметил. – Только как же я смогу вести передавать? Через кого?..

– Это уже не твое дело, а наше… – Воевода встал и прошёлся по тесной парной, пригибая голову. – Есть купцы, есть бродники… Да мало ли?.. Важно: тот, кто к тебе придёт, покажет вот это. – Он вынул из-за пояса свернутый вчетверо лоскут тонкой кожи с оттиском печати, на котором был изображен двуглавый орел. – Это новый знак нашего государя, его личная печать!.. Сей знак – твой…

* * *

Димитрий тихо прошёл через калитку в гостевой двор и уже собрался было подняться на крыльцо, как сзади его окликнули по-татарски:

– Стой, урус!

Димитрий обернулся. Там стоял – руки в боки – Касим, самый молодой из посольства, младший сын хана Юлчи. Стоял и ухмылялся. В тусклом свете звёзд, усыпавших распогодившееся небо, Димитрию показалось, что у татарина вместо лица звериная морда, а из оскаленной пасти вот-вот вырвется хищный рык.

– Ну, что, урус, попался?.. Я знаю, куда ты ходил! Предатель!.. Обманщик!.. Я всё расскажу Тимуру Многомудрому!.. Готовься, урус, завтра ты умрешь!..

На сей раз Димитрий не колебался. Сделав вид, что собирается уйти, он резко развернулся и метнул свой нож в ничего не подозревавшего Касима. Клинок вошёл точно в горло татарина. Он захрипел, взмахнул руками и повалился навзничь. Не теряя времени, Димитрий подскочил к нему, подхватил под плечи и быстро поволок в дальний угол двора, к нужнику. Кровь вытекала несильно, потому что лезвие ножа плотно сидело в ране, и пока лишь пропитывала одежду Касима, но на снег не упало ни капли.

Кровь молотом стучала в висках Димитрия, глаза застилало красным от усилий. Касим оказался неожиданно тяжёлым, несмотря на тщедушный вид. Затащив тело в нужник, Димитрий сунул его ноги в проруб и попробовал пропихнуть, но мешала одежда. Наконец, после нескольких отчаянных попыток, это всёже удалось. Тогда Димитрий сапогом постарался отодвинуть тело поглубже в сторону от проруба.

Руки дрожали от усталости и напряжения, воздуха не хватало. В нужнике было очень темно, поэтому разглядеть, не осталось ли следов крови вокруг, Димитрий так и не смог. Он только несколько раз собрал пригоршню снега и обтер им края проруба.

Выбравшись из нужника во двор, Димитрий сделал пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться, спохватился и выбросил в нужник пустые ножны. Теперь всё зависело от того, как скоро и, главное, кто найдёт убитого. Он очень надеялся, что это окажется кто-то из холопов хозяина гостевого двора. Тогда – всё в порядке. Хозяин, узнав, ни за что не станет поднимать шума, наоборот, постарается скрыть происшествие как можно дольше, а то и вовсе сам ночью избавится от трупа. Хуже, что татары непременно начнут искать пропавшего – всё-таки ханский сын! Но вряд ли им придёт в голову, что тот убит прямо в гостевом дворе.

* * *

Утро началось с новости: великий князь Иван Васильевич примет посольство хана Ахмата после утренней трапезы. Тимур тут же собрал всех в своей горнице и приказал:

– Привести себя в порядок! Держаться спокойно и настороже. Говорить буду только я!..

Он оглядел горницу.

– А где Касим?..

Оказалось, что никто не видел сына Юлчи со вчерашнего вечера. Ворвались в его горницу – там увидели разобранную постель, личные вещи и оружие, но самого непутевого так и не нашли. Тимур, за неимением времени, попросил хозяина двора поискать пропажу, за мзду, разумеется. А когда все разошлись по покоям, зашёл к Димитрию. Долго смотрел на него и молчал. Димитрий ждал. Его «чуйка» снова забеспокоилась: беклербек, видимо, что-то знал такое, что могло плохо отразиться на нём, Димитрии. Наконец Тимур вздохнул, подошёл к воспитаннику, крепко обнял за плечи и встряхнул.

– Ты остаешься здесь, Дамир.

– Как?.. Почему?!..

– Это мое решение. Будешь ждать нас здесь. Никуда не отлучайся! Вернусь – объясню.

И вышел. Димитрий в недоумении и сомнении поглядел ему вслед, но ослушаться не посмел. «Чуйка» же продолжала неслышно вопить о неведомой опасности. Чтобы приглушить ее, Димитрий спустился вниз, в трапезную, и попросил у хозяина еды.

Время тянулось, как патока. Близился полдень. И вдруг двор утонул в гомоне и топоте множества ног. Димитрию стоило огромных усилий не вскочить и не броситься на улицу. Он продолжал сидеть в углу трапезной перед остывшей плошкой с пшенной кашей и кружкой сбитня. Тут дверь распахнулась, и трапезная быстро заполнилась людьми.

Впереди два рослых сына боярских вели под руки Тимура – окровавленного, с посеревшим лицом, без посольской байсы на шее. Димитрий пригляделся и похолодел: у беклербека вместо правой руки торчал обмотанный пропитавшейся кровью холстиной обрубок! Следом вошли ещё несколько воинов и холопов, тащивших большие узлы, тоже все в крови. Наконец последним в трапезной появился челядин в боярской шубе нараспашку, с обнаженной саблей в руке.

Он огляделся, увидел Димитрия и поманил к себе. Тот, холодея от дурного предчувствия, медленно поднялся и подошёл.

– Вот что, татарин, – сурово и жестко заговорил боярин, нимало не заботясь, поймут ли его, – у тебя есть срок до обедни. Забирай своего беклербека и убирайся из Москвы подобру-поздорову! Великий князь милостив и дарит вам жизнь, чтобы вы рассказали своему хану о том, что ждет его и всех вас, ежели вздумаете прийти к нам ещё раз! Всё понял?..

Димитрий судорожно сглотнул и кивнул. Он не мог отвести взгляд от кровоточащего обрубка вместо руки Тимура. А ещё он догадался, что принесли холопы в окровавленных мешках!..

Боярин повернулся к гридням.

– Верните им лошадей и помогите погрузить скарб, а ты, – он ткнул клинком в сторону одного из воинов, с сединой в усах и бороде, – проследишь, чтобы они перебрались за реку. Дальше – не твоя забота!

– Федор Давыдович, а может, ну их? – предложил седоусый. – Возись тут с ними…

– Ты слышал, что велел великий князь? – нахмурился боярин, убирая наконец саблю в ножны. – Ахмат должен услышать обо всём из уст своего беклербека! Так что ты, – он снова посмотрел на обмершего Димитрия, – позаботься о нём как следует, чтоб не околел по дороге.

Он развернулся и вышел из трапезной. Тогда седоусый гридень скомандовал:

– Айда, братья, спровадим нехристей поскорее да забудем их, как страшный сон!..

Опомнился Димитрий уже в седле. Жуткий караван как раз выбрался на правый берег реки, и седоусый отпустил повод его коня.

– Дальше сам как знаешь, татарин… – Он присмотрелся к Димитрию и нехорошо ухмыльнулся. – Только сдается мне, что ты не татарин, парень!.. Что молчишь?..

– Мин Юлчы хан улы, – с трудом выдавил из себя Димитрий. – Хуш, сугышчы…[9]

Седоусый ускакал, и только тогда беклербек, полулежавший на шее лошади, выпрямился и, кривясь от боли, произнёс:

– Ты всё понял и запомнил, Дамир?.. Тогда едем домой…

Лето 6988-е. Травень

Димитрий полулежал на подстилке из охапки прошлогодней травы и смотрел на мерцающие угли догорающего костра. Из всего отряда разведчиков сейчас бодрствовал только он да трое воинов первой стражи. И где-то неподалеку чуть слышно всхрапывали во сне стреноженные кони. Остальные татары, умаявшись, спали в разных позах вокруг кострища на таких же травяных постелях, положив возле себя оружие. Одеты все были кто как, но не в привычную татарскую одежду. Да и оружие у них больше для вида – луки не боевые, а охотничьи, никаких сабель, длинные ножи, лёгкие сулицы и топоры. Ни дать ни взять – бродники или кыпчаки. Даже если бы случайно наткнулись на порубежные разъезды Московии, вряд ли их приняли бы за разведчиков. Кто только по степи не бродит!..

Но отряд уже, почитай, целый месяц в походе. Пройдено много верст вдоль Оки и ее притоков, нарисовано несколько подробных чертежей – броды, затоны, стрежни, где лошадей в поводу проводить, а где и верхами проскочить. И таких отрядов, Димитрий точно знал, шныряло более десятка!.. Хан Ахмат всерьез готовился отомстить коварному и непокорному московскому князю за нанесенное оскорбление и взять наконец большой выход аж за девять лет! А не сможет князь заплатить – гореть его градам и весям!..

Целый месяц Димитрий всё думал, как найти способ передать в Москву весть о том, что орда уже близко, что хан Ахмат уже кинул клич в Великую степь, что уже стекаются к Сараю отряды всех подвластных и покорных великому хану, и войско это – огромно!..

Когда зимой Димитрий привёз раненого беклербека и страшный груз в мешках в Сарай, думал, что Ахмат в гневе казнит его, как инородца. Однако этого не случилось. То ли Тимур Многомудрый в очередной раз сумел убедить хана не пороть горячку, то ли сам Ахмат передумал, всё взвесил и решил, что молодой нукер ни причем. Обошлось лишь тем, что Димитрию приказали всё время находиться при ханской ставке, никуда не отлучаться и заботиться о раненом учителе. Такое положение устраивало Димитрия, даже давало возможность иногда присутствовать на совещаниях в ханском шатре в качестве помощника беклербека, который всё ещё не до конца оправился после ранения.

Постепенно хан успокоился и перестал шпынять беклербека и его нукера по каждому поводу, а к весне и вовсе приказал Димитрию готовиться идти в дальнюю разведку. Даже назначил унлыком[10] в один из отрядов, отправлявшихся к берегам Оки…

Отряд Димитрия теперь находился неподалеку от его родного Олексина. Димитрий мог бы с закрытыми глазами, не сходя с места нарисовать все броды, овраги и распадки вокруг, но старательно изображал молодого лазутчика, изучающего незнакомую местность. Сегодня днём он велел сопровождавшим его нукерам перейти Оку и проверить левый берег на предмет укромных мест, где могла бы спрятаться засада русских порубежников. Приказал им пойти в разведку на рассвете, по предутреннему туману.

Едва солнце вызолотило край окоёма, лазутчики уже были на берегу. Собственно, берега видно не было, всё укрывало плотное белое одеяло, в котором тонули и река, и берега, и краски, и звуки. Даже привычного журчания прибрежной воды не слышно.

Коней оставили в зарослях ивняка под надзором двух воинов, остальные, по двое, тихо вошли в воду и поплыли по-собачьи, почти беззвучно, держа над головами узлы с одеждой. Из оружия взяли только ножи и луки – охотники как-никак. Так, двойками, выбрались на левый берег и разбрелись в разные стороны, оставив примету – надсеченную наискось молодую иву.

Димитрий, готовясь к походу, специально выбрал для себя обычную одежду холопа – не новую, но и не сильно рваную. На ногах у него были привычные лапти, а в дорожной суме – тыковка с водой, нож, кресало, трут да горбушка чёрного хлеба. Ну, идёт себе молодой парень в ближайший город счастья искать – в подмастерья к кузнецу или кожемяке.

Напарником Димитрий на сей раз выбрал себе настоящего кыпчака, молодого, почти мальчишку. Но это и хорошо. Такой не станет спорить – будет делать всё, что скажут. И старательно. Ему главное отличиться, тогда появится возможность попасть в оруженосцы к какому-нибудь мурзе или хотя бы сотнику… Звали мальчишку Куян. Был он сирота и настоящего имени своего не помнил, только прозвище. Был он быстр, шустёр и смекалист, как его названный собрат из четвероногих.[11]

Вдвоем они продрались сквозь прибрежные заросли и выбрались на торную дорогу, что шла от Олексина до Калуги. В столь ранний час дорога была пустынна и тоже почти полностью залита утренним молоком.

Поеживаясь от пробиравшейся под рубаху сырости, Куян спросил:

– И куда мы теперь пойдем? Направо или налево?

– Один туда, другой сюда, – строго ответил Димитрий. – Я выбираю – направо. Смотреть в оба, со встречными путниками по возможности в разговоры не вступать, а с попутчиками наоборот. Запоминать всё, что увидишь и услышишь. На закате встречаемся здесь же и уходим назад, за реку.

Куян согласно покивал, поддернул штаны и вразвалочку пошлепал по мягкой пыли дороги в сторону Калуги. Димитрий проводил его взглядом, пока Куян не исчез в тумане, и направился к родному Олексину.

Он шёл по обочине, по щиколотку погружаясь в прохладную с ночи пыль, всей грудью вдыхая прозрачный предутренний воздух, казавшийся сладким, как первый мёд. Вдоль дороги по левой стороне плотно стояли березы вперемешку с ясенями, ильмами и орешником. Справа, ближе к реке, царствовали ивы и талины с густым подлеском из осокоря, бодяга и белоголовника. Жидкое молоко, залившее дорогу, начало понемногу волноваться и стекать в лес – это со стороны невидимой реки потянул лёгкий ветерок, предвестник просыпающегося солнца.

До Олексина было не менее двух десятков верст, и при желании Димитрий мог бы пройти это расстояние до полудня – очень хотелось побывать в крепости! – но он знал, что нельзя туда соваться. Пока нельзя. Сейчас он – лазутчик!.. Но как же быть с важной вестью?.. Как и кому ее передать?.. Воевода Холмский говорил, что с Димитрием непременно свяжутся, дескать, придёт человек и покажет заветный лоскут с княжьей печатью… Но никто так и не пришёл. А ведь, судя по всему, не ждут здесь орду!

Месяц целый Димитрий со своей десяткой лазает вдоль Оки по обе стороны, а никаких признаков подготовки к встрече неприятеля не заметил. Редкие конные разъезды у бродов и засек, и – всё!.. На дорогах тоже никакого догляда за проезжающими. Можно хоть сотнями просачиваться на левый берег, переодевшись в мирское да холопье…

А между тем Степь уже гудит от края до края, отзываясь на клич великого хана. Уже стекаются к его девятихвостому бунчуку сотни и тысячи бывалых и молодых, смелых и ловких воинов – татар, кыпчаков, башкир, булгар. Силища растет несметная – как с ней совладать, если не готовиться загодя?..

Солнце успело подняться над Окой и прогнать последние языки тумана вглубь березняка, когда Димитрий услышал впереди глухой перестук копыт и голоса. Он счел за благо не светиться и нырнул в высокий кипрей, быстро подтянулся и удобно расположился в развилке старой ивы, невидимый с дороги.

Скоро из-за поворота в полусотне саженей показались несколько всадников. Первые двое, ехавшие впереди, были дозорными – ратники в лёгкой чешуйчатой броне с луками и сулицами. За ними в десятке саженей неторопливой иноходью следовали ещё четверо. И первым – крупный человек в боярском охабне поверх брони, показавшийся Димитрию смутно знакомым!

Всадники ехали неспешно, поэтому Димитрий успел рассмотреть боярина и даже растерялся немного. Он узнал его – воевода Беклемишев! – но не мог решить: на удачу или на беду эта встреча?..

Времени на раздумье у него совсем не осталось. Верховые почти миновали его схрон. И Димитрий сказал себе: немедля или никогда!

Спрыгнул с дерева и кубарем выкатился из зарослей прямо под ноги лошади боярина. Та всхрапнула и дернулась в сторону, но всадник удержал испуганное животное и пристально уставился на Димитрия. А тот, старательно изображая испуг, принялся бить поклоны и бормотать извинения. Ратники уже окружили его и теперь явно намеревались оттеснить обратно на обочину, освобождая боярину путь. Но Беклемишев вдруг поднял руку и приказал:

– Стойте!.. Поднимите его!..

Один из воинов соскочил с лошади и схватил Димитрия за шкирку, как нашкодившего пса. Поставил на ноги, быстро, без тщания, охлопал ему бока и суму, проверяя, нет ли оружия. Беклемишев продолжал всматриваться в лицо холопа, и в глазах его наконец вспыхнул огонек узнавания, но воевода всё ещё сомневался. Тогда Димитрий отважился заговорить:

– Я – Димитрий Замятня, доверенный князя Андрея Васильевича Меньшого, иду в Олексин с поручением к воеводе.

Беклемишев усмехнулся.

– А отчего ж не верхом, коли задание у тебя важное?

– Верхом заметнее. В округе, молвят, много лазутчиков из степи видели. Опять же – лихие люди попадаются… А пешком да холопом – кто смотреть будет?

Беклемишев покачал головой, поглядел на остальных, повернулся ко всаднику, с которым беседовал во время езды:

– Что думаешь, Федор? Правду холоп речёт или брешет с испугу?

– А ты проверь, Семен Иванович, сам, – предложил тот. – Чай ты – воевода!

Димитрий тут же изобразил великое удивление и заторопился:

– Господь Всемогущий, удача-то какая!.. Семен Иванович Беклемишев – ты будешь, боярин? Так у меня к тебе тайное дело от Андрея Васильевича! Окажи милость, выслушай. Только с глазу на глаз – иначе никак!..

Воевода в сомнении огладил бороду, ещё раз оглянулся на советчика Федора, потом всё же спрыгнул с лошади на удивление легко, по-молодецки, и сделал приглашающий жест:

– Ну, коли так, давай-ка прогуляемся…

Он неспешно пошёл по дороге в сторону Калуги, и Димитрий пристроился слева, стараясь шагать в ногу. Некоторое время шли молча, пока не удалились саженей на двадцать. Тогда Беклемишев остановился и в упор посмотрел на парня.

– Итак, теперь нас никто не слышит. Изволь сказать правду: кто ты такой? Иначе разговора не получится!

Димитрий переступил с ноги на ногу и, как в прорубь головой, решительно начал:

– Не гневайся, Семен Иванович. Перед тобой и правда Димитрий Замятня, Васильев сын, из Олексина. Истинный крест!.. В полон я тогда попал, когда Ахмат-хан крепость сжег… А в Сарае меня взял в обучение беклербек Тимур – приглянулся я ему, верно…

– Погоди-ка, – перебил его Беклемишев, озадаченно теребя бороду. – Ты хочешь сказать, что тебя не продали, а вот так запросто пожалели и даже взяли в обучение?!.. Слабо верится!.. Сколько зим тебе?..

– Девятнадцать… Выслушай, Семен Иванович! – Димитрий понял, что не надо ничего скрывать, и торопливо, сбиваясь и перепрыгивая с одного на другое, поведал воеводе свою историю – сколько помнил, конечно.

Когда он выдохся, опустив голову, Беклемишев долго ещё смотрел на него, покряхтывая и покачиваясь с пяток на носки своих прошитых золотой нитью сапог и заложив руки за спину. Наконец выпрямился, полез за пазуху и вынул лоскут тонкой кожи, развернул. На лоскуте Димитрий с удивлением и радостью увидел знакомый оттиск – двуглавый орел с коронами, распростерший свои крыла.

– Ну, а где твой? – прищурился воевода.

Димитрий поспешно полез в суму, вытащил нож в ножнах и протянул Беклемишеву. Тот спрятал свой лоскут, взял оружие, покрутил так и сяк.

– И в чем загадка?

– Сними оплётку, Семен Иванович…

Воевода подцепил за край кожаный чехол и аккуратно стянул его с деревянных ножен, потом надрезал клинком зашитый край и развернул. На него с изнанки чехла глянула точно такая же странная и гордая птица с коронами на головах.

Взгляд Беклемишева потеплел, стал почти отеческим. Он бросил нож и ножны на землю и обнял смущённого парня.

– Слава Богу, живой!.. – Воевода отстранился, удерживая Димитрия за плечи. – Князь Даниил Дмитриевич говорил о лазутчике, которому дал тайный знак с новой печатью государя, но имени твоего не называл. И правильно!.. Не ровен час, и у нас могут уши Ахмат-хана обретаться… Значит, вот ты каков – Димитрий Васильевич Замятня.

Он ещё раз хлопнул Димитрия по плечам и, улыбаясь, отступил на шаг. Димитрий тоже с облегчением улыбнулся, но тут же помрачнел.

– Семен Иванович, орда уже близко! Надо государя предупредить. Ахмат-хан уже выступил из Сарая и идёт сюда.

– Откуда знаешь?

– Так ведь я здесь – унлык, десятник над ханскими лазутчиками. Ищем броды да удобные берега для войска.

– И много Ахмат-хан ведёт людей?..

– С ним вся Великая степь, Семен Иванович! И кыпчаки, и башкиры, и ногайцы… – Димитрий тяжело вздохнул. – Выстоит ли Русь?..

– Не тужи, Замятня! – преувеличенно бодро сказал Беклемишев. – Кто предупрежден, тот вооружен… Вся Степь, говоришь?.. Лады. Встретим, как дорогих гостей!.. Будут ещё важные вести, приходи на это же место или прямо в крепость…

– Не смогу, Семен Иванович. Завтра все десятки возвращаются к орде. Нам с тобой просто повезло встретиться…

– Не повезло, а Божьим провидением случилось!.. Ну да ладно. Даст Бог, свидимся ещё, Димитрий Васильевич.

Они снова обнялись, и Димитрий, собрав пожитки и спрятав лоскут с тайным знаком, прыгнул в густые заросли осокоря. А Беклемишев, жестом подозвал Федора с лошадьми, вскочил в седло и приказал:

– Разворачиваемся! Едем в Москву! На подменах. Без ночлега!..

Лето 6988-е. Листопад

Ахмат-хан появился не там, где его ждали. Когда летом в его стан на реке Тыныч[12] вернулись разведчики с берегов Оки, хан собрал на совет верных мурз. Там же присутствовал и поверенный короля Казимира Ягеллона, некто Яцех Войтовский – вальяжный, пузатый и самоуверенный, он при каждом удобном случае пытался рассказывать о своем якобы кровном родстве с королем польским и великим князем литовским и потрясал при этом некой грамотой с печатями, писанной, правда, на непонятном толмачам хана языке.

Впрочем, Ахмат-хан на него особого внимания не обращал: его собственный советник и посол у короля Казимира, Урум-хан, привёз подписанный польским королем договор о совместных действиях против московского князя Ивана Васильевича. Этого было достаточно.

На совете дружно порешили: идти к Оке-реке под русские крепости Таруса и Олексин, встать там против бродов и потребовать у князя Ивана выход за девять лет. А если московский правитель снова откажется, перейти Оку и разорить все южные уделы его княжества.

Орда двинулась в поход. Но вскоре разведка донесла, что русские отряды появились как раз возле Тарусы и Олексина! Это было похоже на предательство.

Ахмат-хан снова потребовал собрать совет. Получалось, что русских кто-то предупредил?.. Нужно было срочно менять план, и тогда Ахмат вспомнил о хвастливом поляке.

Поверенный короля Казимира незамедлительно был доставлен в ханский шатер.

– Садись, вәкил[13], и слушай! – грозно приказал Ахмат-хан. – Твой господин, король Казимир, обещал мне помощь. Так вот, час настал! Ступай к королю и передай: мне нужны немедленно проводники, чтобы быстро обойти войско князя Ивана, там, где он не ждет! Даю тебе сроку – одну луну. Можешь идти!..

Поляк в полном недоумении подчинился, понимая, что перечить степняку – себе дороже. Однако он так и не уразумел, в чем причина столь грозного предупреждения. Радуясь, что его отпустили подобру-поздорову, Войтовский собрал скарб и отправился в родной Полоцк, рассчитывая сначала побывать в своем имении, отдохнуть от тягот походной жизни, а уж затем навестить короля в его летней резиденции в Гродно.

Минуло почти две луны, когда терпение Ахмат-хана закончилось. В ярости он приказал казнить трех польских шляхтичей, по глупости оставшихся дожидаться своего господина в татарском стане. Затем, выслав, как и прежде, конные разъезды, орда двинулась на запад, огибая долину Оки, и к концу лета пересекла границы Великого княжества Литовского.

Тут наконец-то в ставку хана явился перепуганный посланник короля Казимира и сообщил сердитому степняку, что его величество сейчас не может участвовать в походе на Москву, потому как с юга на него движется войско крымского хана Менгли-Гирея, жжет города и веси, угоняет скот и селян.

– Мой младший брат Менгли возомнил себя великим ханом? – скорее удивился, чем разозлился Ахмат. – Что ж, мы накажем его позже. Сначала нужно вразумить русского князя!..

Он потребовал от посланника Казимира проводников, хорошо знающих Заочье, чтобы провести ордынские тумены в обход русских отрядов, растянувшихся вдоль реки от Серпухова до Калуги.

Димитрий был призван в ханский шатер.

– Многомудрый Тимур много раз заступался за тебя, урус, убеждал меня, что ты – верный нукер, – надменно заговорил Ахмат. – Пришло время доказать это. Ты ходил в разведку летом в эти места. Что скажешь? Есть ли на реке достаточно удобное место, чтобы мои воины могли беспрепятственно перейти на тот берег?

– Есть, великий хан, – не моргнув глазом, ответил Димитрий. Он прекрасно понимал: Ахмат устраивает ему очередную проверку, и рассудил, что если укажет неверное место – не сносить ему головы. С другой стороны, он верил, что воеводы государя Ивана Васильевича тоже знают все броды на Оке и ее притоках и уже приняли меры по их защите. – Недалеко от устья реки Угры, что впадает в Оку возле Калужской крепости, мы нашли удобную излучину – широкую и низкую. На левом берегу там стоит православный монастырь, берега пологие, не болотистые. Наши лошади легко перейдут там реку, даже спешиваться не придётся.

– Отлично! Отправляйся с кыпчаками хана Газмана, покажешь брод и подходы к нему…

* * *

Осень в этих местах уже вступила в свои права. Перелески оделись в яркие желто-красные наряды, луга и опушки вызолотились переспевшими травами, а речные воды налились тяжёлым, стальным холодом.

Димитрий ехал неспешной иноходью рядом с ханом Газманом, держась, впрочем, немного в стороне и сзади. Хан что-то бурно обсуждал со своим верным советником, старым нукером Талгатом. Говорили они громко, но Димитрий мало что понимал, поскольку разговор шёл на одном из кыпчакских наречий. Вдобавок к Димитрию с самого начала похода привязался этот малолетний Куян. Он ни на шаг не отходил от «абыя Дамира»[14], ловя каждое его слово и только что в рот не заглядывая!.. У Куяна же рот не закрывался с утра до ночи. Парень болтал обо всём – что видел, что слышал, что узнал за прошедший день. Умолкал он лишь на время еды да короткого сна.

Вот и теперь он пристроился стремя в стремя слева от лошади Димитрия и в подробностях рассказывал ему, как два дня назад поймал в ручье огромного алабуга[15] – колючего, полосатого и зубастого.

– Чуть палец мне не откусил! – хвастался мальчишка, показывая свой распухший и покрасневший мизинец.

– Приложи лист порезника, – посоветовал Димитрий, – не то лихоманка прицепится, сгоришь.

Он сказал это по-русски, задумавшись. Кыпчак не понял и вытаращил на «абыя» удивленные глаза. Димитрий некоторое время с усмешкой смотрел на него, потом смилостивился.

– Дару үләнен табу – бака яфрагы,[16] – повторил он по-татарски.

Мальчишка благодарно закивал и пришпорил своего коня, ускакал куда-то в сторону. Димитрий же вернулся к тяжким думам. Мутное, нехорошее чувство не отпускало его с самого разговора в шатре великого хана. Он не мог отделаться от впечатления, что Ахмат специально спровадил его подальше, желая быть уверенным, что никто и ничто не сможет проникнуть в его планы. «Что же ты задумал, хан?..» – эта мысль шершнем гудела в голове, мешая сосредоточиться на чем-нибудь другом.

Вернулся Куян и радостно продемонстрировал Димитрию обмотанный зеленым листом палец. Он наладился было снова рассказывать про рыбалку, но тут Димитрия осенило.

– Погоди-ка, – остановил он парнишку, – про рыбу я понял, а вот что там говорит хан Газман – никак в толк взять не могу. Может, ты разберешь?..

Уловка удалась. Куян быстренько перестроился между Димитрием и мурзой, немного послушал и принялся перетолковывать:

– Хан Газман говорит о том, сколь мудр великий хан Ахмат и как глупы урусы… Он говорит, что наши… ялтыравык[17] видели их отряды по всему берегу Оки. Урусы ждут нас там, а мы их обойдем через Угру!.. Здорово придумано!.. Да, абый Дамир?..

У Димитрия нехорошо ёкнуло внутри, но он не подал вида.

– Погоди-ка, ты всё правильно понял?.. А куда же тогда ведёт нас хан Газман?

Куян пожал плечами и снова навострил уши. Наконец он растянул рот до ушей и, подпрыгивая в седле от возбуждения, сообщил:

– Хан Газман говорит, что нам оказана великая честь стать приманкой для урусов, пока великий хан поведёт остальных непобедимых воинов другим путем…

Вот оно что! Приманка!.. Сердце ухнуло куда-то в живот и забилось там в отчаянии. Димитрий лихорадочно соображал, что же делать?

– А ты не разобрал, куда именно великий хан поведёт своих воинов? – рискнул уточнить он, надеясь, что парнишка не заметит подвоха.

Куяну явно льстило быть в курсе военных хитростей. Он нахально пристроился почти вплотную к лошадям хана и его советника, делая вид, что загляделся на окрестности. Но не проехали и сотни саженей, как его шуганул оттуда один из нукеров, охранявших хана. Куян покаянно закивал, прижимая руки к груди, и спешно отвернул назад.

Потом вновь нагнал Димитрия и хитро подмигнул.

– Куян ловок и везуч, абый Дамир! До того, как меня прогнал этот злой нукер, я расслышал, как хан Газман назвал какую-то крепость литвинов… Абак… Апак… о, Аллах Всемогущий, забыл!!!

Парнишка едва не расплакался от отчаяния, так что Димитрию пришлось спешно успокаивать его, дабы не привлечь к ним ненужного внимания. А у самого в груди всё заледенело от нахлынувшего ужаса и бессилия: он догадался, о какой крепости шла речь – Опаков!..

* * *

К Угре подошли глубокой ночью. Хан Газман приказал не разжигать костров, дождаться рассвета и по предутреннему туману перейти реку. План был хорош, только не знал кыпчак, что Димитрий вывел их не к той излучине, о которой говорил в шатре Ахмат-хана.

Собственная задумка у Димитрия созрела ещё до заката. Вывести отряд Газмана почти к самой Калужской крепости, где тоже есть брод, но он, естественно, очень хорошо охраняется. Хан поведёт своих кыпчаков в бой, как задумал Ахмат-хан, и у Димитрия появится возможность в пылу схватки перейти к своим, к русичам, найти воеводу и передать важное известие о тайном походе к Опакову.

Газман приказал Димитрию взять несколько воинов и выдвинуться к самой реке для наблюдения. Не ровен час, урусы встревожатся и пошлют на этот берег лазутчиков для проверки.

У Димитрия гулко забилось сердце: вот же возможность – уйти в дозор, в тумане бросить кыпчаков на берегу, самому – вплавь через Угру, на родную сторону!.. Нет, нельзя! Ведь как только хану доложат о его исчезновении, Газман может решить, что это ловушка, и повернет назад или вовсе уйдет к другому броду, выше по реке. Димитрий не один, кто знает их, – лазутчиков у Ахмат-хана много…

В дозор Димитрий взял верного Куяна и ещё троих. Ушли налегке, без доспехов и тяжёлого оружия – чтобы ни один посторонний звук не выдал их. Только ножи и пара луков со смазанными жиром тетивами, чтобы не скрипели.

Вышли к воде по запаху – настолько плотный туман затянул берега и реку. Димитрий отправил троих кыпчаков в камыши – слушать и наблюдать, сам же с Куяном остался на взгорке. Куян вполголоса рассказывал абыю Дамиру очередную историю из своей прежней жизни, и Димитрий погрузился в некое полудремотное состояние, когда ощущения тела отступают, и остаются только чувства – обостряются слух, обоняние, зрение. Он будто слился с окружающей его тишиной, с ночной рекой, с туманом. Даже бормотание Куяна превратилось в часть этого странного мира.

«Угра – река тихая… – не раз говаривал Василий Замятня сыну. – Но именно она стережет нашу землю от коварных литвинов. Не так много мест на ней, где могут пройти конные и латные воины, и знать их – значит, уберечь себя и других от беды…» Бывший княжеский сотник не мог сидеть дома на печи и упросил воеводу взять его в порубежники. А когда Димитрию минуло восемь зим и он стал крепко держаться в седле, отец начал брать его с собой в разъезды и показывать разные места в приграничье – пешие и конные броды, схроны и затоны, где можно быстро обустроить засаду, тайные тропки, по которым можно скоро и незаметно подобраться к ворогам и самому уйти от погони. К десяти годам Димитрий мог уже запросто нарисовать в подробностях всё приграничье от Угры до Тарусы…

Теперь же, будучи лазутчиком Ахмат-хана, пусть и поневоле, Димитрий рисовал те же броды и затоны для татар, но смог утаить многие схроны и тропы по левому, русскому, берегу Угры и Оки. Он надеялся, что воеводы великого московского князя воспользуются ими, чтобы прикрыть порубежье от незваных гостей.

– О чем задумался, абый Дамир? – Вопрос Куяна выдернул Димитрия из призрачного потока мыслей и чувств обратно в холодную и сырую явь поздней осени.

– Да… о завтрашней… вернее, сегодняшней нашей битве, – всё ещё рассеянно пробормотал он, растирая лицо и шею и поводя плечами. Потом встал и сделал несколько наклонов и приседаний, разогревая тело.

– Ух, и устроим мы урусам толковище!.. – подскочил вслед за ним мальчишка. – Они же нас не ждут. А мы тихо-тихо реку перейдем да ка-ак…

– Вот именно – тихо! – цыкнул на него Димитрий. – А ты разорался так, что на том берегу, наверное, слышно. Вот сейчас русичи сами незаметно реку перейдут, и тогда уже нам толковище устроят!..

Куян испуганно притих и принялся прислушиваться, вертя головой во все стороны. Димитрию стало смешно и жалко: наивный дурачок, не знавший ни ласковых рук матери, ни строгого слова отца, завтра ты наверняка погибнешь – и ради чего?..

Он тоже внимательно огляделся. Полосы и комья тумана слегка изменили цвет – вместо мышиной серости появились молочные оттенки. Димитрий сделал пару шагов в сторону и посмотрел на Куяна. Его фигурка явственно обрела чуть заметный светлый ореол. Ночь кончилась!

Димитрий сложил руки раковиной и дважды прокричал в туман выпью. Спустя несколько ударов сердца похожие крики прилетели в ответ с разных сторон, а вскоре из предутреннего молока, один за другим, вынырнули все трое дозорных – мокрые, продрогшие, но довольные.

– Уходим, – приказал им Димитрий и быстрым шагом направился от реки обратно в лагерь.

* * *

В час, когда серая мгла окончательно превратилась в молоко, первые десятки кыпчакских всадников уже входили в тихие воды Угры. Их кони ступали почти неслышно, потому что копыта им обмотали сухой травой. Никаких разговоров – лишь лёгкий плеск и дыхание людей и животных.

Димитрий даже засомневался: сумеют ли дозорные русичей вовремя заметить неприятеля и поднять тревогу? А вдруг у этого брода совсем нет дружины? Вот сейчас кыпчаки выйдут на другой берег, отряхнутся и…

Что-то зашелестело в недвижном воздухе, и рядом с Димитрием во влажный песок уреза воды воткнулась оперённая красным стрела, а ехавший справа рослый кыпчак вдруг захрипел и повалился с коня!.. Из шеи у него торчала точно такая же красноперая стрела. Рядом в тумане раздалось ещё несколько коротких стонов и хрипов, заржала раненая лошадь…

Снова зашелестело. Димитрию показалось, что это ожил и набросился на них сам туман. Стрелы падали густо, будто дождь, и многие находили свою жертву. Кыпчаки заметались. Всем стало ясно, что их заметили, и дальше скрываться не было смысла.

– Алга-а!..[18] – дружно грянуло над рекой. Вода вокруг Димитрия буквально вскипела, его лошадь, поддавшись общему порыву, также устремилась вперед по мелководью.

«А ведь меня сейчас убьют!..» – пришла в голову простая мысль. Димитрию стало обидно: погибнуть в свалке от руки или стрелы сородича, буквально в шаге от самого важного поступка в жизни?.. «Нет, я должен предупредить об Опакове!.. Я не имею права умереть сейчас…»

Он изо всех сил натянул повод, останавливая бег коня. Мимо неслись и неслись размытые туманом тени всадников, изредка прилетали краснохвостые стрелы, но на том берегу уже завязалась кровавая сеча – оттуда теперь плыл тяжёлый вой пополам с лязгом, ржаньем и отдельными отчаянными криками.

Димитрий понимал, что медлить, оставаясь у реки, нельзя. Но идти вперед – значит оказаться в гуще битвы и почти наверняка погибнуть. А вернуться в лагерь – быть обвинённым в трусости, если не предательстве, и тоже, скорее всего, умереть позорной смертью на колу.

И тут со стороны невидимого в тумане поля боя метнулись желто-красные сполохи, а следом донесся раскатистый грохот. Кыпчаки отчаянно взвыли, и это был уже не боевой клич, а вопль ужаса. Вернувшиеся звуки сечи стали быстро приближаться к реке, и вот Димитрий увидел в редеющем молоке мчавшихся обратно всадников на лохматых лошадках.

Снова вскипела вода тихой Угры от множества ног и копыт. Димитрию даже не пришлось ничего спрашивать. Первый же кыпчак, вылетевший из реки прямо на него, закричал:

– Коткару! Шайтан үзе безгә төште!..[19]

Русичи, однако, не погнались за кыпчаками. Так что в лагерь вернулись не обезумевшие от ужаса люди, а понурые и злые воины, прекрасно понимающие, что их ждет. И расплата не замедлила явиться в виде разгневанного хана и его свиты.

– Жалкие трусы! Бесхвостые псы!.. Я скормлю ваши головы стервятникам!.. Вы посрамили имя непобедимого великого хана Ахмата!.. Вам нет прощения и пощады!..

Он долго орал, плевался и взывал, хлестал плетью по согбенным спинам сотников, пинал кого-то по голове, даже попытался вытащить саблю и зарубить одного, но бдительный Талгат успел перехватить ханскую руку.

– О мудрый Газман, остановись!.. Не стоит осквернять оружие твоих предков кровью труса и предателя. Дозволь, я сам займусь его наказанием?

Красный от злости Газман несколько мгновений в упор смотрел на советника, потом с лязгом вогнал саблю обратно в ножны и презрительно бросил:

– Забирай!.. Хочу, чтоб к полудню его голова на копье торчала у моей палатки!.. И ещё. Приказываю казнить каждого десятого из бежавших сотен… нет! Отрезать им уши и принести мне!..

Хан удалился, а Талгат скомандовал своим нукерам:

– Связать и посадить в круг![20]

Он порыскал глазами, увидел Димитрия и жестом подозвал к себе.

– Ну, говори, урус: как получилось, что твои сородичи ждали нас на том берегу? Как ты сумел их предупредить?

Димитрий оторопело воззрился на него. О таком повороте он не подумал! Надо было выкручиваться, иначе отрезанными ушами ему не отделаться. Он опустился на колено, обнажил голову и произнёс:

– Уважаемый Талгат, ничего подобного я не совершал!.. Я дал клятву верности самому великому хану Ахмату. Я спас жизнь Тимуру Многомудрому!..

– Ты ходил в ночной дозор накануне!..

– Да. Я был в дозоре по велению хана Газмана… Но я не переходил реку. Мы вместе с моим помощником Куяном всю ночь стерегли брод!..

Талгат с сомнением пожевал длинный ус, повернулся к стоявшему рядом нукеру.

– Приведи сюда Куяна!

– Невозможно, уважаемый Талгат, – почтительно отозвался тот. – Юный Куян сейчас лежит у костра, как и многие другие славные воины.[21]

Талгат молча направился к костру, махнув остальным следовать за ним. Кострище на дальнем краю лагеря горело ровным желтым конусом – безветрие, наступившее прошлой ночью, продолжало держаться, словно и впрямь наведенное шаманом. Вокруг костра по кругу в несколько рядов лежали-сидели исполосованные, изрубленные, с торчавшими обломками стрел, безучастные ко всему молодые и старые воины. Между ними бродил, присаживаясь и что-то бормоча, похожий на прошлогоднюю луковицу, старый шаман Бурех в сопровождении тощего ученика, таскавшего за ним жаровню с тлевшими травами и мех с аракой.

Куян лежал навзничь на самом краю круга и часто, со свистом дышал. Из правой половины груди его торчал обломок стрелы. Мальчишка задыхался, кожа на лице уже подернулась серым – явный признак скорой смерти. Димитрию откровенно стало жаль его, но он уже ничем не мог ему помочь, в отличие от самого Куяна.

Талгат склонился над раненым.

– Ты слышишь меня, воин?

Мальчишка приоткрыл глубоко запавшие глаза, с трудом посмотрел на Талгата, потом на стоявшего рядом Димитрия и попытался улыбнуться. Вышло криво.

– Здравствуй, абый… – слабо прошептал он. – Думал, ты уже не придёшь…

Талгат покосился на Димитрия, нахмурился.

– Куян, ты должен мне сказать правду: вчера в дозоре твой… унлык Дамир никуда не отлучался?

Раненый медленно покачал головой и просипел:

– Мы с абыем Дамиром всю ночь сидели на берегу, не сомкнув глаз…

Талгат выпрямился, задумчиво подергал себя за ус и махнул рукой.

– Свободен, урус. Готовься: на закате пойдешь снова в дозор к реке. Только теперь твоим унлыком будет Юртыш… – Он кивнул на здоровенного кыпчака, неотступно, как тень, везде ходившего за Талгатом.

* * *

Весь день от реки доносились крики, брань и топот копыт – это самые отчаянные, обозленные неудачной атакой, перестреливались с русскими лучниками. Как понял Димитрий из обрывков разговоров, вчерашнее поражение из-за применения русичами необычного оружия – «огневого боя» – нынче дополнилось неприятной подробностью: русские луки оказались дальнобойнее и точнее кыпчакских, так что урон был не в пользу степняков. И это злило их ещё больше.

По здравому размышлению, хану Газману после столь неудачной схватки следовало убраться от реки обратно в степь, но он не мог этого сделать из-за повеления Ахмат-хана. Наоборот, кыпчаки должны были делать вид, что именно здесь орда намеревается перейти рубеж Московского государства. По приказу Газмана в лагере разожгли много костров, чтобы казалось, будто здесь стоит огромное войско. А небольшие отряды то и дело носились вдоль берега на виду у русских дозорных.

Стало смеркаться, и у палатки Димитрия появился Юртыш с ещё двумя нукерами.

– Идем, урус. Пора в дозор…

Они выбрали место в стороне от брода, где Угра делала небольшой поворот, образовав излучину с невысоким взгорком. Солнце уже село, и от реки поползли первые тонкие языки тумана. Юртыш улегся за разросшимся кустом орешника и меланхолично жевал полоску тозлыка – сушеного соленого мяса. Его приятели расположились ниже, рядом с зарослями камыша, и играли в пычак[22], то тихо переругиваясь, то похохатывая.

Димитрий сидел слева от Юртыша, наблюдая за поднимающимся туманом, и думал. Время уходило безвозвратно, а он так ничего и не смог предпринять, чтобы предупредить сородичей об опасности. Ну ладно, во время ночной схватки действительно можно было запросто погибнуть, не добравшись до русского лагеря. Больше того, кто-нибудь из них в пылу боя непременно зарубил бы «наглого нехристя», проникшего в полевой стан. Днём за Димитрием неустанно следили нукеры Талгата, так что уйти незамеченным к реке не получилось. Теперь же, в темноте, вдали от костров, под покровом тумана вполне можно было бы переплыть Угру и сдаться дозорным, а там – как Бог рассудит, авось и не прибьют, доставят к воеводе… Но как избавиться от Юртыша?.. Сбежать не получится – перехватят на берегу или в воде. Драться со здоровенным кыпчаком – ещё неизвестно, кто кого, можно и жизни лишиться или ещё хуже – плен, а потом позорная и мучительная смерть на шесте!.. Остается одно: убить Юртыша исподтишка. Тоже трудно, даже очень трудно! Ведь если он хотя бы вскрикнет, прибегут его нукеры, и тогда – конец, Димитрию с тремя уж точно не справиться, зарубят…

Выждав ещё некоторое время, пока туман окончательно не затянул затон с камышами и не вытек на берег, скрыв взгорок от тех, что сидели у воды, Димитрий решил: пора! Он медленно вытащил из чехла на поясе короткий нож-подсадок и зажал в руке для броска, потом поднял другой рукой ком земли и кинул его Юртышу на живот. Кыпчак тут же резко сел, удивленно озираясь, и поэтому не сразу заметил движение Димитрия. А в следующий миг уже было поздно. С пяти шагов промахнуться для опытного воина невозможно, увернуться от броска – тоже.

Нож глубоко, по самую рукоятку вошёл Юртышу в незащищенное горло. Издав короткий хрип, кыпчак завалился снова на спину, беспорядочно дергая руками и ногами. Потом вдруг ухватился за рукоятку и выдернул нож из раны. Кровь фонтаном ударила вверх и в стороны, забулькала, не давая Юртышу крикнуть.

Димитрий был уже на ногах, метнулся со взгорка вниз, к воде. И тут из тумана навстречу ему выскочил один из приятелей Юртыша. На миг оба растерялись, но Димитрий опомнился раньше. Кыпчак ещё только схватился за рукоять сабли, а клинок Димитрия со стальным шелестом уже описал смертельную «восьмёрку». Обе руки и голова кыпчака отделились от тела и с глухим стуком упали в мокрую траву.

Казалось, путь был свободен, но откуда-то сбоку с рычанием на Димитрия налетел третий степняк, и только включившаяся во время схватки «чуйка» спасла русича от неминуемой смерти. Сабля кыпчака вскользь полоснула его по плечу, рассекла рукав и распорола мышцы. Боль была страшная. Она будто кипятком окатила Димитрия с головы до ног, но в то же время придала ясность рассудку.

Он легко ушёл от следующего выпада противника и, перехватив саблю в левую руку, сам ударил из очень неудобного положения – наискось вверх от земли. Кыпчак явно не знал такого приёма. Взвыв от боли, он отскочил назад, выставив саблю перед собой. Правая штанина превратилась в два лоскута, и нога под ними окрасилась кровью.

Димитрий поморщился: правое плечо горело огнём, рукав отяжелел, напитавшись кровью. Димитрий перехватил саблю поудобнее – всё-таки левая рука! – и сделал обманное движение, будто хотел ткнуть противника в живот. Тот невольно прикрылся клинком, а Димитрий, тут же сменив направление атаки, с полуразворота ударил кыпчака в правый локоть. Клинок пришёл сверху, так что длинный наруч не смог защитить хозяина. Охнув, тот выпустил саблю из повисшей руки, а в следующий миг его голова тоже отделилась от тела.

Димитрий тяжело оперся на саблю и перевёл дух. Враги были мертвы, но и он с такой раной, если о ней не позаботиться, долго не протянет. Рана сильно кровоточила, перевязать ее толком не удалось, и Димитрий, с трудом стянув с себя доспех, сняв пояс с оружием и сапоги, в одних портках и рубахе вошёл в почти ледяную воду Угры.

Сначала он просто брёл по дну. Дно у берега было песчаным, плотным. Но вот песок кончился и начался ил. Димитрий сразу провалился по шею, хлебнул – и вода будто придала сил! Он поплыл, усиленно работая ногами и подгребая левой рукой. Правой теперь совсем не чувствовал, она онемела, но зато от холода притихла и боль. Поднявшийся туман не позволял видеть противоположный берег, поэтому Димитрий полагался исключительно на ощущение течения. Его окутывала полная тишина. Даже слабый плеск от его движений тут же тонул без следа в плотном сыром воздухе.

Он не знал, как долго плывет и насколько далеко его снесло течением, и когда вдруг ноги ударились о дно, Димитрий испытал нечто вроде тихой радости, какая, бывало, охватывала его после воскресной литургии в церкви Святого Георгия в родном Олексине.

Шатаясь от усталости и слабости, он вышел на травянистый берег, оскальзываясь, выбрался на сухой взгорок и побрёл по уже полегшему местами осеннему разнотравью, пошёл влево вдоль невидимой в серой мгле Угры, к бродам. Он шёл сквозь туман, сам как в тумане, и только одна мысль упрямым шершнем зудела в голове: успеть, предупредить… успеть, предупредить…

Поэтому, когда ему в грудь уперлось копьё и тихий голос приказал по-русски: «Стой! Кто таков?», Димитрий не сразу понял, что дошёл. А когда понял, счастливо улыбнулся сердитому дозорному и упал ему под ноги без чувств.

* * *

Очнулся от того, что кто-то несильно бил его по щекам. Несколько мгновений Димитрий соображал, где он и что с ним. Потом разглядел в прыгающих отсветах недалекого костра склонившихся над ним воинов в шеломах и кольчужных рубахах: один старый, со шрамом в пол-лица и белой бородой, второй чуть постарше Димитрия, с красивым, искаженным гневом лицом.

Молодой, увидев, что пленный очнулся, приставил ему к горлу кинжал и грозно спросил:

– А ну, признавайся, татарин, куда шёл?

– Охолонись, Никита! – Пожилой решительно отвёл его руку с кинжалом. – Не видишь, калеченный он!.. Безоружный, безлапотный… Как есть беглец… Тебя как звать-то, паря? – наклонился он к Димитрию. – По-русски понимаешь аль нет?

– Замятня… я… – с трудом произнес тот. – …Димитрий… предупредить… надо…

– Кого предупредить-то? О чем?..

– Да что ты его слушаешь, дядька Евсей?! – возмутился молодой ратник. – Видно же: брешет, поганое отродье! Прикончим его – и вся недолга!..

– Цыц, малой! – построжел пожилой воин. – Али забыл наказ воеводы?.. Всех беглецов отлавливать и к нему на разбор. Вот так!.. Потому ты пока тут останешься, а я этого бедолагу к воеводе и сведу.

– Не дойдёт он, – презрительно отмахнулся Никита. – Едва языком шевелит. Видать, здорово его свои же отделали – вон, почитай, руку едва не отрубили.

– Ничего. Доведу с Божьей помощью. – Евсей осторожно взял Димитрия за левую руку, приподнял и подставил плечо. – Держись, паря, тут недалеко!..

Полверсты до лагеря русской дружины показались Димитрию бесконечной, наполненной холодом, сыростью и болью дорогой в преисподнюю. В голове шумело и звенело, рана снова открылась, и тяжёлые чёрные капли отмечали каждый его шаг. Старый Евсей что-то говорил, но Димитрий не мог разобрать его слов из-за нарастающего гула в ушах. Впереди замелькали мутные желто-красные пятна, и Евсей громко сказал:

– Почти дошли. Держись, сынок!.. Я тебя прямо к воеводе отведу. Хоть и ночь, но, даст Бог, не осерчает Даниил Дмитриевич.

– Даниил… Дмитриевич… – едва выговорил Димитрий, на удивление просто не хватило сил. – Князь Холмский?..

– Он самый! – теперь удивился Евсей. – А откуда ж ты его знаешь?

– Слава Тебе, Господи! – пробормотал Димитрий истово. – Воистину Всевидящий и Всемогущий!.. Веди меня, дядька, к нему, к Даниилу Дмитриевичу!..

Димитрий вдруг почувствовал необычный прилив сил, слабость немного отступила и поутихла огненная боль. Он даже смог сделать десяток полновесных шагов, но потом всё же едва не упал, и Евсей, пораженный услышанным и увиденным, окончательно уверился, что ведёт не простого беглеца, но важного человека.

У палатки воеводы вышла заминка: сторожа ни в какую не хотели будить князя из-за раненого беглеца.

– Да он же до утра не доживёт! – возмущался Евсей.

– Небось, доживёт, коли важное сообщить хочет, – невозмутимо отвечали сторожа, скрестив копья. – Вон, отведи его к костру, покорми чем-нибудь, отогрей. Глядишь – и не околеет…

Наверное, так бы и случилось в конце концов, но на шум из палатки вышел сам Даниил Дмитриевич. В одной рубахе и портках, босой – он удивительным образом оказался похож на Димитрия, разве что не раненый и не грязный.

– В чем дело? – недовольно спросил князь, и сразу стало тихо. Сторожа вытянулись и замерли, а Евсей, порядком подуставший от висевшего на нём Димитрия, проговорил с натугой:

– Не гневайся, Даниил Дмитриевич, вот, беглеца привёл… Говорит, что к тебе и шёл. Порубили его знатно, едва дышит…

Холмский шагнул к раненому, вгляделся, приподнял его голову за подбородок и тихо ахнул:

– Никак Замятня?!.. Дмитрий Васильевич, ты ли это?!

Димитрий, услышав знакомый голос, разлепил смеженные веки, посмотрел на князя и попытался улыбнуться.

– Он самый, Даниил Дмитриевич…

– А ну ведите его ко мне! – распорядился Холмский. – Ты, – ткнул он в одного из сторожей, – беги за отцом Ильей. Его палатка на том конце стана.

Вдвоем с Евсеем они затащили Димитрия в палатку, уложили на попону возле тлеющей жаровни.

– Глянь-ка, княже, – обеспокоенно забормотал Евсей, склоняясь над раненым, – знакомец твой лицом-то совсем сер стал. Нешто отходит?

– Не болтай, старик, – поморщился Холмский, – лучше мёду подай. Вон братина стоит в изголовье… Да не так! Эх, ты… А ну-ка, я сам. – Он отобрал братину у Евсея, приподнял голову Димитрия. – Разомкни губы, воин! Пей!..

Димитрий с трудом сделал несколько глотков.

– Пьёт, княже! Смотри-ка, пьёт! – искренне возрадовался Евсей. – Глянь-ка, зарозовел!.. Может, и не помрёт, а?..

Глаза Димитрия раскрылись, он сделал движение сесть, но Холмский удержал, погрозив пальцем:

– Лежи! Скоро лекарь наш, отец Илья, придёт… Говорить-то можешь?

– Даниил Дмитриевич, – почти прошептал Димитрий, снова прикрывая глаза, – здесь, перед твоей дружиной, – только хан Газман со своими кыпчаками. Ахмат-хан сейчас идёт к Опакову! Там он хочет перейти Угру и зайти московскому войску в тыл!.. Я сам слышал, своими ушами…

Он замолк, закашлялся. Лицо опять начало бледнеть. Евсей, не спрашивая разрешения, поспешно поднёс ему братину с мёдом. Раненый сделал глоток и снова заговорил:

– У Ахмат-хана очень большое войско – не меньше десяти рук!..[23] Одних латных всадников поболе тысячи будет…

– Погоди-ка, Димитрий, – нахмурился Холмский. – Говоришь, Ахмат к Опакову пошёл?.. Но ведь он уже второй день стоит против бродов у Росвянки. Там и бунчук его на холме плещется. А стережёт их с нашей стороны князь Иван Иванович Молодой вместе с Андреем Васильевичем Меньшим.

– Даниил Дмитриевич, пошли весть великому князю, пусть прикроют броды у Опакова!.. – с отчаянием выговорил Димитрий, чувствуя, что силы окончательно покидают его. – Беда будет…

Мутная пелена накрыла ему глаза, в голове ударил набатный звон, голоса и другие звуки быстро стали отдаляться, и последнее, что услышал молодой русич, были слова князя Холмского:

– Хорошо. Будь по-твоему, сынок!..

Когда помятый и усталый от бессонной ночи отец Илья вошёл в княжеский шатер, его встретили дружинник Евсей и сам Даниил Дмитриевич, с обнаженными головами стоявшие над телом молодого парня в залитой кровью рубахе, сжимающего рукой нательный крестик на груди.

Отец Илья всё понял, осенил себя троекратным знамением перед маленькой иконой святого Георгия в красном углу палатки, потом встал напротив князя и дружинника и спросил:

– Кто таков сей отрок, князь?

– Не отрок, отец, а воин, – глухо отозвался Холмский. – Димитрий Замятня, Васильев сын, отдал жизнь за дело правое, за землю Русскую!..

И тогда отец Илья произнёс:

– Упокой, Господи, душу раба Твоего Димитрия, и прости ему вся согрешения его вольная или невольная и даруй ему Царствие Небесное во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!..

– Зови монахов, отец, – тяжело вздохнул Холмский. – Пусть похоронят и отслужат панихиду по русскому воину!..

* * *

Ранним утром шестого дня в месяц листопад лета 6988-го близ литовской крепости Опаков был наголову разбит большой отряд ордынцев под предводительством одного из младших ханов. Это вынудило Ахмат-хана через день атаковать русские полки князя Ивана Молодого. Но все попытки ордынцев перейти Угру получили мощный отпор. Тогда Ахмат-хан отвёл войско в степь и встал лагерем в нескольких верстах от реки. Так началось великое Стояние на тихой Угре, поставившее жирную точку в господстве Орды над Русью.

Екатерина Федорчук. Государево искушение

Тридцатого сентября, в лето шесть тысячь девятьсот восемьдесят восьмое от сотворения мира, от Рождества же Христова тысяча четыреста восьмидесятое, собралась на Посаде толпа, неведомо чего ожидающая, помимо скорого прихода татар. То ли конца света, то ли чуда избавительного, то ли потехи какой. День выдался не по-осеннему жаркий, народ расстегнул ворота.

…Никто из посадских не знал его в лицо, да и откуда бы, а все вместе – почуяли ледяное дыхание власти и силы, исходящее от одинокого всадника. Конник был до такой степени погружен в себя, что не сразу расслышал возглас толпы: «Государь наш»! – а расслышав, остановил коня и уставился на людей в недоумении.

– Пропустить, – негромко бросил он в пространство, как человек, который не представляет себе, что его слову могут не подчиниться, и, не дожидаясь исполнения, тронул поводья. Толпа же, отпрянув, уходить не собиралась и замерла. Великий князь московский Иван Васильевич остановился и на сей раз посмотрел на людей вдумчиво. Сопровождающий отряд остался далеко за спиной. Немудрено. Великий князь московский гнал коня с бешеной скоростью, будто не в вотчину свою возвращался из Коломны, а летел на крыльях страха, спасаясь от старинного злодея, от дядьки своего Димитрия Шемяки. Где ж отряду за ним угнаться? Водить войско, держать совет, беречь себя от напрасной смерти, таить опаску и гнев в глубине глаз – все это дело княжеское, господское. Сечься-резаться с врагом, пахать, рубить лес, строить дома, ладить дороги – это дело холопское. Неси свой крест покорно, княже… А поменяться местами со своими холопами? Согласился бы? Нет? Что Бог дал, то и дал…

Дядя, тот искал его смерти давно. И как он спасся тогда, малец, со своим братом Юрием, кто разберет?!

– Пропустить, – повторил государь, но теперь иначе: голос его стал мягче, а взгляд – острее. На что толпа откликнулась – притихла, но все же не отступила.

Толпа слепа и покорна. И если она не покоряется твоему слову – ищи в ней супротивника, зачинщика. Ищи измену. Найди татя и отдели от невиновных, а потом покарай без жалости.

– Челом бьем, не погуби, не выдай басурманам! – крикнул расхристанный мужик с щербиной в зубах. Глаза черные, вихры торчмя торчат. Рожа разбойничья, не иначе, нож за голенищем.

– Веру православную защити! – подхватил благообразный старик с седой окладистой бородой, невесть как затесавшийся в толпу.

– Деток малых пожалей! – запричитали бабы в цветастых платках. Те стояли да любопытствовали поодаль.

– Спаси рабов твоих! – хором изрек народ, и крик этот эхом подхватила стая ворон, понесла над землей русской, бескрайней, неприкаянной, притихшей… Ожидающей решения своей участи.

Смотрели кротко, но проехать было нельзя. Узкая улочка не давала развернуть коня, а народ все больше и больше теснил государя. И от толчков, от смутной тревоги, от пережитого накануне напряжения князь ссутулился, потерял величавость и стал как будто одним из своих слуг, испуганных, уставших, отчаявшихся.

Еще немного и слезные причитания сменятся злыми воплями, а там… А там зачинщики сего позорища выйдут из тени. И что тогда? Пленение? Смена власти? Иван почти не сомневался: кто-то собрал и взвинтил народ, неспроста собралась толпа. И, как всегда в минуту опасности, всплыло воспоминание, чужое, но вошедшее в кровь и плоть. Нож метит в глаза, но попутно кромсает лоб, нос, щеки – потом все это превратится в безобразные шрамы, но сейчас несчастная жертва, распростертая на ковре, не думает о будущем. Она вообще больше не думает ни о чем. Боль. Какая она? Короткая, как последний вздох, или бесконечная, как адская мука? Иван тщился и не мог себе представить. Но никогда не спрашивал об этом отца – великого князя Василия по прозвищу Темный или Слепой, которого ослепил его собственный сродник – претендент на московское княжение Димитрий Шемяка. А до этого осудил Василия на лютую расправу простой люд. Тот же самый народ, который ныне окружил князя со всех сторон, который все прибывал и прибывал. Людское море плескалось у самого стремени. Добрые горожане? Все из простых, глаза на мокром месте, рты раззявлены. Не похоже на западню. Но рядом, за их спинами, – другие: чернь, оборванцы, кликуши… Бродячий люд. Среди них наверняка много пришлых, тех, кого суровый княжий приказ выгнал из славного некогда, а теперь униженного Господина Великого Новгорода и перегнал под стены Москвы. Вот уж чья злоба полыхнет со страшной силой.

– Чего ждать-то нам, великий государь? – выкрикнул пронзительный женский голос. – Пожжет-попалит нас татарва али откупимся?

И гомонящая толпа замолчала. Выжидающе. Не испуганно. Настороженно и даже, как показалось князю, с затаенной радостью.

«Отвечать нельзя, – понимал он. – Любой ответ смутьяны примут за слабость. А уж если сказать правду, не поймут…» Размышления князя московского о происходящем носили иногда столь странный характер, что он не мог объяснить и ближайшим своим помощникам всех связей, которые определяли его политику: каким образом покорение Новгорода связано с политическим курсом хана крымского Менгли-Гирея, к примеру? Или почему он всячески препятствует брачным планам своих младших братьев? Или зачем на Руси Святой привечаются иностранцы? «Правда не для всех», – вновь и вновь убеждался государь московский, сначала с горечью, потом со смирением, а теперь он даже рад был тому, что все ключевые решения принимал единовластно. Выходило… нет, не проще, но быстрее…

– Ты, – веско, но негромко сказал князь чернобородому мужику с щербиной вместо переднего зуба, тому, что кричал громче всех, – чей будешь?

Мужик смотрел нахально, но на прямой вопрос ответил почтительно:

– Ефрем, сын Петров, а по прозвищу Волчий Клык. Женского шапочного ряда торговый человек.

– Подходящее прозвище, – кивнул князь. – Проведешь меня до Кремля, пожалую нескудно – в обиде не будешь.

Сказал и – внутренне замер. Угадал? Не угадал? Этот вожак? Или случайно под княжую руку подвернулся?

Мужик завертел головой, но с места не сдвинулся.

– В узилище хочешь? – поинтересовался князь.

– Не прогневайся, великий государь, знать хочу, что ждет нас… что землю Русскую ждет?

– Враг наш Ахмат-хан пошел на нас войной, – ответил московский князь медленно и негромко, как бы одному вопрошающему, но так, чтобы слышали все. – Идет со своими сыновьями и ведет с собой бесчисленное множество татар, чтобы Москву пожечь огнем, баб взять в полон, а детей предать лютой смерти. Летом хан с ордой стоял в верховье Дона, потом двинулся в сторону Калуги. Ищет перейти через левый приток Оки – Угру.

Князь сделал паузу и бросил взгляд на людское море. Поняли или нет, о чем он сейчас сказал? Народ внимал, разинув рты: диковина. Не каждый день великий князь московский ответ перед чернью держит.

А про себя думал князь такое, о чем народу говорить нельзя: если перейдут реку – конец. То есть конец, может быть, наступит не сразу… Верный страж Данила Холмский будет сражаться до последнего, грудью встанет на защиту Москвы, а если надо, и сына княжьего – Ивана Молодого – прикроет. Это будет медленное и мучительное отступление до стен Кремля, за стены Кремля, огонь побежит по узким улочкам города, огонь, чья ярость похожа на гнев металла, крошащего плоть. Не увернуться. Глаз – не закрыть…

– Возле Угры поджидает ворога мой сын, а ваш господин – Иван Молодой, – продолжил правитель Москвы. – Наши пушки держат под прицелом узкие полосы бродов, через которые может перейти неприятель. Там и стоим. Там и бой примем. Там и умрем, если приведется, за веру православную, за землю Русскую. Что еще ты хочешь узнать, Ефрем, сын Петров, – недобро спросил князь.

– Пошто войско оставил? – еще один выкрик из толпы. – Бежать хочешь за Волгу? Вслед за женой своей – латынкой!

Слово «латынка» было сказан о о второй жене князя – Софии Палеолог, которая, как и все отпрыски константинопольского царского дома, ныне воспитывалась в Италии в тамошних – латынских – традициях.

Слово это, как спичка, подожгло тлеющую народную боль.

– Выплати дань! Денег пожалел! Скупердяй! Продал нас татарве с потрохами, а сам с советниками своими, Ощерой да Мамоной, был таков! Мамоне служишь! Будь ты проклят! – заголосили вокруг князя, да с такой силой, что невозможно было понять, кто именно издает сей тягостный вопль.

– Шкуру хочешь спасти! От страха поджилки трясутся, так решил нами загородиться? Будь ты проклят со всеми своими боярами, да падет кровь наша на твою же голову.

– За грехи твои наши головы падут! – простонала толпа, и опять князь не успел понять, кто изрекает в его сторону проклятия. – Кровь на руках твоих, государь, – вспомни, как сгорел Алексин-град! Вспомни, как сияли латы твоих воинов! Как море волнистое… Как озеро синее… А как мы молили воеводу твоего, чтобы пустил нас из города… Открыл нам ворота…

Старуха или молодуха сказала это? И не разобрать. Была – и пропала. Помстилась, что ли?

Это случилось шесть лет назад. Тогда татары не решились вступить в бой с московской армией, не перешли Оку. Хан Ахмат сорвал ярость на жителях Алексина – небольшой крепости, стоящей по ту сторону Оки. Весь гарнизон сгорел заживо. Не было у них ни пищалей, ни пушек. А все равно смерть предпочли бесчестью. И то лишь полбеды. Большая беда и пагуба в том, что бросил героев на растерзание татарам воевода их, Семен Васильевич Беклемишев. Хоть и велел ему Иван распустить гарнизон и за Оку к русским отрядам уйти. Ушел только он один, а от жителей Алексина потребовал мзду за право перейти реку – пять рублей, деньги немалые. И собрали горожане оброк. Да вот беда – жадный воевода позарился на шестой рубль. Вот так и получилось, что никто из Алексина не спасся, кроме воеводы. Не успели. Пока деньги собирали на потребу его алчности, хан с войском своим подошел.

Гибельным факелом полыхал Алексин со всеми его жителями, русское же войско стояло неподвижно на том берегу Оки. Исполнен был приказ грозного московского князя. Не перешли водного рубежа. По ту сторону реки силен хан Ахмат, и неизвестно, чем бой закончится. Но и враг не посмел перейти Оку.

Иван Васильевич старался не вспоминать о судьбе несчастных алексинцев. Мало ли народу полегло на великой войне, которую он вел против великой Орды, великого Новгорода, великой Твери, великой Литвы? За великую Москву сражался государь, за Русь Святую. Алексинцы исполнили свой долг, воевода жадный был наказан. А все равно в дурной час видел Иван Васильевич, что кровь на его руках, не отмыть, не отмолить.

И мнилось князю порой, что это не Алексин, а Москва пылает смертным огнем, что люди в этом пламени сгорают, словно свечки. По его грехам. Огня Иван не боялся, стрелы, летящей во тьме, – не боялся. А лишний раз рисковать не любил. Потому и приехал он в стольный град Москву тайно, что знал – не поймут горожане, почему князь не на войне. Не поймут, что свою войну он ведет не на поле битвы, а в тишине княжеских покоев. Если убьют князя, кто исполнит его предназначение? То-то и оно, что никто. Да и не нужен он там, на Угре. Все, что мог, сделал. Остальное – дело воевод его верных, которые лучше него знают свое дело. И сын его – не нужен. «Побереги себя, великий государь, – говорили ему советчики-бояре, – вспомни, Димитрий Донской бежал из Москвы, когда пришла нужда. А потом вернулся, и вернулось все на круги своя. И стоит стольный град Москва, сожженный Тохтамышем, краше прежнего. А если ты погибнешь, кормилец? Кто землю Русскую защитит? Сын твой – Иван Молодой? Братья-смутьяны Борис да Андрей?» И то правда, добра они от князя московского не видели, а все больше обиду да понукание. А если не станет его, как обойдутся с молодым Иваном? Не ножом ли острым проведут по глазам?

– Чего хотите вы от меня, люди добрые? – крикнул Иван Третий. Вовсе не для того спросил, чтобы знать их желания, а хотел понять, кто верховодит в безумной толпе. А еще – тянул время. Вот-вот появится его верный отряд.

Как и ожидал Иван Васильевич, мнения разделились. Половина из обступивших его горожан требовала пасть в ноги хану и выплатить дань за все те годы, когда московский князь не ездил в Большую орду. А иная половина требовала от князя возвратиться на Угру и драться с ордой до последней капли крови. Но и те, и другие ждали спасения именно от него.

И правильно делали…

– Не жди, князь, не придут твои люди, – вдруг услышал Иван Васильевич женский голос, негромкий, но разом перекрывший нестройный гам людского волнения, – не жди и не бойся, князь, не тронет тебя твой народ. Иди за мной – покажу выход.

Сказала, и пошла своей дорогой – силуэт расплывчатый, полупрозрачный, то ли есть он, а то ли мороком мелькает… И жуть такая взяла Ивана Васильевича, что хоть криком кричи.

А княжий конь пошел за ней, как заговоренный, сквозь кричащую толпу, которая все еще простирала к своему господину руки, но уже не могла его удержать, будто загадочная сила вела его… добрая или злая? Ох и не любил князь пребывать в неведении, тайные намеки да знаки неведомых сил ненавидел он всей душой. А сейчас? Кто объяснит? Кто вразумит? И прошептал Иван Васильевич слова молитвы к Богородице. Огляделся. Вроде и морок исчез, и бушующее людское море осталось где-то далеко за спиной. Сам же он нежданно-негаданно оказался возле стен Кремля, за что возблагодарил Бога.

* * *

Отец князя Ивана Васильевича носил на глазах черную повязку, чем приводил в смятение своих врагов. Казалось, что глаза его утраченные – это неведомое грозное колдовское оружие, которое он бережет до времени, а когда придет нужда, взглянет грозно на врагов своих и бездыханными падут они к подножию княжеского престола. Боялись Василия Темного враги, а друзей у него отродясь не было. Иван Васильевич и не помнил отца другим – растерянным, молодым, неопытным, бросающимся из крайности в крайность, теряющим и приобретающим. Рубиться мог молодой князь Василий без устали и опаски да жизнь свою на кон ставить, не имея страха в душе, за что и поплатился сполна.

Иван совсем не помнил своего отца до страшного превращения, которое произвел над ним нож Димитрия Шемяки. В память врезалось другое… В ту ночь, когда пленного отца связали и увезли на кровавую расправу, Иван не спал и не плакал. На потолке играли причудливые тени, за дубовой дверью слышался сдавленный шепот няньки Марфы: «Матерь Божия, спаси, сохрани, пощади ангельские душеньки, деток сохрани, Владычица, не виноваты детки».

Потом Марфа замолкла, и Иван Васильевич понял, что их оставили одних – наедине с неведомой бедой. Он скинул одеяло, ступил голыми пятками на холодный каменный пол.

– Молчи! – сказал меньшому Юрию, и голос его, мальчишки, был столь страшен, что меньшой поперхнулся своим нерожденным криком.

– Пошли! – продолжил шестилетний мальчик, и в этот миг кончилось его детство. Зародилось в хилой груди чувство, тяжелое как камень: никто не поможет. Они шли вдвоем, взявшись за руки, под темными сводами Троице-Сергиева монастыря, и старший про себя твердил последнее, что слышал от предавших его взрослых: «Не виноваты детки, не виноваты». Враги искали детей по темным закоулкам и не нашли, потому что в ту ночь они не прятались, а пребывали в движении.

Ему казалось, что так он и шел с братом до самой Москвы, казалось, что они дошли до кремлевского рва, когда великого князя Василия вывели под руки на помост и толпа, подогреваемая князем Иваном Можайским, кричала те же слова, которые ныне услышал его сын: «Будь проклят за свою жадность! Господь тебя покарает за грехи». А потом отца увели и за глухими стенами его собственных покоев совершили древнюю византийскую казнь. Иван узнал позднее, что обычай этот пришел из Константинополя, что отец увечный, еще будучи здоров, сам лишал зрения своих врагов. У греков считалось: тот, кто сидит на престоле, не должен иметь никакого изъяна, а потому врагам, ищущим императорского престола, коварные греки наносили увечья. Выкалывали глаза, резали носы… Но иногда, и думать об этом Ивану Васильевичу было особенно непереносимо, в особых случаях, процедуру проводили постепенно – долго держали перед глазами жертвы раскаленный кусок металла, и нестерпимое сияние выжигало роговицу даже через закрытые веки. Зрение гасло постепенно. О, какие же адские муки чинили друг другу дети Адама! Сам Иван Васильевич, хотя и был жесток к своим врагам, никогда не прибегал к этой страшной казни.

Ни до какой Москвы братья, конечно, тогда не дошли. Их вывез из опасного места дядька – князь Иван Ряполовский, верный слуга Василия II. Нес их невзрачный возок по бескрайним заснеженным просторам Руси, а мальчик дремал, погруженный в свою свинцовую думу. Везли их в древний город Муром, в надежде защитить от Шемякиных слуг.

Там детей и сохранили до весны. А потом новый правитель московский выманил-таки детей и отправил их к отцу в Углич – водным путем. Вез их митрополит Иона. Поговаривают, что дал Шемяка митрополиту секретное задание – не уследить за отроками, а если прямо сказать – «случайно» утопить. Однако ж пастырь не взял греха на душу и невредимыми довез ценных пленников до места, где приходил в себя их несчастный отец.

И вот этот миг Иван Васильевич запомнил четко: как открылись для него двери темницы и как чужой, страшный человек с обезображенным лицом – не может быть, чтобы отец! – встал с деревянной лежанки, неловко качнулся, куда-то вперед себя ткнул растопыренными пальцами и прошептал, глядя прямо на мальчика зияющими ранами утраченных глаз: «Ваня, Ванечка, сыночек, где ты?»

И тогда мальчик, превозмогая страх и отвращение, протянул отцу руку.

* * *

В красносельских палатах великого князя – летней хоромине – ничто не приспособлено к осенним холодам. Вот и стоит дом пустой да выхоложенный, а сам князь, в простую одежду переодетый, живет в доме слуги своего верного, да не в хоромах, а в самой что ни на есть черной клетушке. Чтобы люд посадский, возжелав учинить лихо, не отыскал бы его сразу. Где схоронился князь да под какой личиной спрятался, знают только верные люди. А и то сказать, не много таких в его окружении… Да и не было никогда. Дружба, да любовь, да ласка теплая – все это удел простолюдинов. Княжеский же путь – вечная оглядка да верный расчет. Нет друзей, есть союзники. Нет братьев, есть – соперники. Нет любимой, есть – выгода брачная, нет сына, есть – наследник.

О нем-то и болит душа у великого князя, потому что непредсказуем путь молодости, как ни учи, как ни наставляй… Выпить бы вина крепкого, пока не видит никто, и успокоиться… Или помолиться?

Встал государь московской перед образами, положил земной поклон, потом еще один… Живый в помощи Вышнего в крове Бога Небесного водворится…

Слова лились сами собой, а думы устремлялись к Угре-реке.

– Веры нет в тебе, великий государь, – сказал ему владыка ростовский Вассиан, – а веры нет от того, что ты малодушен. Или малодушен ты от безверия, не пойму… Вроде и грозен, и нравом крепок, а битвы своей самой главной, ради которой ты, может быть, и на свет рожден, – избежать хочешь?

Сказал он это князю в тот самый день, когда явился Иван Васильевич в Москву, неожиданно попал в людской водоворот и неожиданно же вырвался из цепких объятий толпы, прорвавшись ко Кремлю. Сказал зло, слов не выбирая и гордости не щадя.

А ведь не так с ним еще год назад разговаривал в беседе духовной. «Страшно князю-то перечить, а?» – как-то раз, сердясь более на себя, чем на Вассиана, спросил его Иван. «За тебя мне страшно, чадо, – просто и ласково ответил ему Вассиан, – страсти тебя терзают лютые, а более всего страх, вот и мучаешься ты, вот и грех за то каинов из твоей души процветает, а тебя мучит. А ты с братьями-то примирись, положи предел усобице».

– Чего боишься, княже? – вопрошал его Вассиан после того, как подвесили посадские жизнь государеву на волосок. – Неужели так прикипел к пути земному, что и участь посмертная тебя не страшит?

Много еще чего говорил тогда Вассиан, склоняя князя к решению: принять бой, отвоевать свободу или погибнуть.

«Вот именно – “или погибнуть”», – думал князь.

И вспоминал Алексин.

– Король Казимир вот-вот подойдет к Ахмату с подмогой, тогда… Что сделаешь, княже? – допытывался митрополит Геронтий.

А остальные согласно кивали.

И ведь так сказал, будто глаза государю открыл, будто невдомек ему было, что судьба земли русской на тонкой нити висит, и нить эта в руках врага его Казимира, короля польского. Придет Казимир, и рухнет у русских всякая надежда.

– Отчего ж он пока не пришел? – зло ответствовал тогда Иван Васильевич. – Скажи, владыко!

Обидные мысли шли на ум князю, пока он читал молитву, но он не останавливался до тех пор, пока не положил последний поклон. Что мог – сделал… Теперь и выпить можно, чтобы хоть ненадолго тревога отступила. Пил Иван вино сладкое, неразбавленное. Да и не много пил. Так… Сделает глоток, и в сон его клонит. Сон тяжелый, голова мутная, ноги ватные, все плывет перед глазами, уплывает, вдаль отступает. Бывало, выпив, погружался он в тяжелый сон прямо посреди шумного пира, и бояре да слуги его со страхом ждали пробуждения своего господина. Пробудившись же, первое время испытывал князь тяжелое удивление от мира, обступавшего его.

Вино заиграло в дорогой чаше. Нет, не время еще – дело доделать надо на свежую голову.

– Гришка, – крикнул он своему постельничему, – перо да бумагу!

Взял ларец, раскрыл. Письмо от Ивана Молодого. Не унаследовал Иван сын Иванов ни темной таинственной силы своего деда Василия, ни холодной деловой хватки отца. На мать был похож – тверитянку Марию, тихую, светлую, богомольную. Не жена, а чистый клад. Слова поперек не скажет. Как непохожа она была на его нынешнюю сопрестольницу – нравную Софию византийскую.

О любви речи не шло. Отец хотел замириться с вечным соперником Москвы, Тверью, – и оженил сына в нежном возрасте. Но и зла от супружницы своей юный князь не видел. Хоть была она его годами старше. Не стояло меж ними любви, но поднималось к ней тяжелое невнятное чувство, вроде вины непонятно за какое преступление. Так и текла княжеская жизнь – без утех, свойственных молодости. Жене, впрочем, не изменял – Бога боялся. Однажды только, в Коломне… Никто не без греха… И надо же было случиться, что ровно на следующий день пришло ему известие о смерти супруги.

И сын Иван оказался нравом на мать похож. Тихий, смиренный, лицом длинный, волосы рыжеватые – не отцовская порода. Не понимал его отец. И чем больше не понимал, тем яростнее расчищал ему путь к престолу, тесня братьев, и с горечью предчувствуя, что и сыновьям Софии придется потесниться. Не отдавать же, в самом деле, престол юному Василию? Тот – совсем дитя, неясно, каким будет. А Иван Молодой воин, но не боец, умник, но не державец. Не понимал он отца, а только исполнял волю его.

Хан Ахмат и Казимир – от их решений зависела сейчас судьба войска московского и земли русской. От их решения, да от мужества русских воевод, да еще от Господа Бога. А от государя, который мерзнет в летнем домике, много ли зависит? «Умел бы порчу наводить – навел бы!» – пришла в голову дурная мысль, и великий князь, вздрогнув, перекрестился. Не был праведником никогда, но темного знания чурался, не верил в бабий наговор, колдовские приметы. От того и вздрогнул, что мысль чудная… чужая, глупая, ненастоящая, а засела в голове – не отогнать.

А ну как занеможет старый Казимир да сляжет? От кого тогда хану помощи ждать? А не будет хану помощи, глядишь, и не пойдет правитель Большой орды на Русь.

Абы да кабы росли бы во рту грибы, так был бы не рот, а был бы огород…

Скрипнула половица, свечка потухла. За раздумьями и не заметил Иван Васильевич, как ночь тяжелая, ночь осенняя опустилась…

– Гришка, принеси огня! – крикнул. А нет ответа. Заснул, что ли, стервец?

Скрипнула снова половица, и вдруг сердце замерло, а потом забилось скачущим зайцем. Что там владыка Вассиан говорил? Мужество? Пробует великий князь перекреститься – рука отяжелела, слова молитвы на губах застывают.

«Абы да кабы… Верю да уповаю… Или жив будешь, или умрешь. Вилами на воде писано. А хочешь, князь, слово верное? Обещание нерушимое?..»

И неясно, кто говорит, вроде внутри голос, а чужой, вроде и снаружи, а болью внутри отзывается. И не женский, и не мужской.

– Должок за тобой, князь, помнишь, нет ли?

Не помнил князь никаких долгов, вычеркивал из памяти имена благодетелей, которые спасли его да его отца от смерти лютой. Потому что долг вышел бы слишком велик, вовек не расплатишься. Больше, чем дань татарве, которую перестал он выплачивать точь-в-точь с того дня, как спалил хан Ахмат городок Алексин. Словно бы каленым железом выжег из себя Иван Васильевич эту слабость – благодарность благодетелям. Научил его этому отец, который любую помощь сам принимал как возвращение долга. Только раз не выдержал юный князь, и слово сказал отцу в защиту дядьки своего Василия Серпуховского…

– От себя говоришь или надоумил тебя кто? – спросил его тогда великий князь Василий Васильевич.

– От себя. Простить бы… Столько он сделал для нас…

– Бог простит, – мертвым голосом ответил отец и отправил своего прежнего благодетеля в кандалы. Вместе с семьей.

А теперь…

– Отродясь не жил государь в долг, – прошептал в ответ Иван Васильевич.

– Узнал меня, князь?

– Кто ты?

– Ты ведаешь… – ответил голос, и погасшая свеча полыхнула синим пламенем.

Иван Васильевич хотел было прочесть молитву, но голос прервал его:

– Это ведь я вывел тебя из монастыря, у смерти неминуемой из пасти вынул, я отвел глаза слугам Ивана Можайского, я возвел тебя на престол великокняжеский, и сегодня увел от беснующейся толпы тоже я. Ефрем-то, по прозвищу Волчий Клык, – помнишь? – нож за голенищем держал, зачем, думаешь, держал, государь всея Руси? За какой надобностью?

– Я не верю в тебя.

– Я тоже в тебя не верю. Ты ничтожество. Без моей помощи и дня бы не продержался на престоле.

– Неправда…

– Неважно! А знаешь, что важно? Я тебе победу над Ахматом на блюдечке выложу!

– Ты, говорят, ничего не даешь даром… Какую цену запросишь за одоление на Угре?

– Ничего я от тебя не хочу, княже, ты и без того весь мой… с потрохами. Отцу твоему вручил я власть. А взамен взял его зрение.

– Отец мой в Бога веровал! У мощей святого Сергия молился!

– И Каин – веровал. И Иуда. И бесы – веруют и трепещут. А вера без дел мертва. Мертвая у вас вера, хлипкая… А как заденет за живое, сразу подноготная наружу выходит. Перед смертью-то вы все богомольцы, аж в монахи рветесь! – Тьма замолкла, как бы извлекая из глубин памяти потонувшее воспоминание.

А потом опять заговорила обвиняюще:

– Васька-то, отец твой величавый, перед смертью в чернецы хотел постричься. В рай, вишь, желал попасть, да от меня не спрячешься… Отговорили его родные от пострига, да и правильно сделали.

С ужасом вспомнил Иван Васильевич тот день, когда метался в горячке его больной отец на смертном одре, шептал: «Принесите воды!» – и воду отталкивал, боясь отравы. Лекаря звал и в безумии отталкивал его целительную руку. «Сам! Сам себя вылечу!». И никто не посмел перечить безумцу. Не посмел и молодой Иван. Молча стоял он у изголовья его кровати, погруженный в странное оцепенение. Прошел шепот по покоям: «Кончается князь, пора принимать схиму».

Митрополит Феодосий целый час принимал смертную исповедь князя Василия. О чем они говорили? Дорого бы заплатил Иван Васильевич, чтобы узнать последнюю думу своего родителя. Вышел митрополит из покоев княжеских, поджав тонкие губы, и сказал: не готов он к монашеской жизни, не возьму греха на душу.

– Да к какой жизни, – заплакала жена Василия Темного, – если умирает он?

– А такой, – тихо, но твердо ответил архипастырь, – что жить надо по-божески, в грехах – каяться, а остальное не нашего ума дела. Исповедь его я принял, верую, что Господь его, как и меня грешного, в час смертный помилует. А большего ни ему, ни мне не нужно…

– Мой отец веровал, и я верую, – повторил Иван.

– Да веруй, во что хочешь. Вот только верни вольность Господину Великому Новгороду, а братьев своих, Бориса да Андрея, уважь, на престол с собой посади. Это так, на первое время, из легкого. Что? Кишка тонка от даров моих отказаться?

– Все, что я делал, делаю я на благо земли своей, Богом данной.

– Власть от Бога, ага, – согласился жуткий невидимый собеседник князя. – От Бога, но не с Богом. Со мной… Поклонись мне, княже, и все народы поклонятся тебе. Хан Ахмат на карачках приползет, король Казимир царство свое тебе отдаст. А хочешь – на константинопольский престол тебя возведу да наделю могуществом таковым, что латиняне и басурмане побегут от святого града Константинова, сверкая пятками?

– Врешь!

– Вру, – легко согласилась темнота, – вот только… Король Казимир стар и нездоров. Думает король думу о походе на Москву… Долго думает. Хочешь, чтобы и дальше он думал? Хочешь, чтобы он думал о другом?

Молчал Иван Васильевич.

– Верное дело, Ваня. Соглашайся… А согласишься, дам тебе такой дар, о котором ты и мечтать не смеешь: будешь грядущее видеть, не гадать, а знать, куда лихо клонит Менгли-Гирея, о чем думает Казимир, долго ли до смерти хану Ахмату. А недолго ему, сказать по правде, землю коптить осталось…

Голова закружилась у великого князя! Будущего, откуда чернела неизвестность, боялся он! Сколько не тверди, мол, на Бога уповаю, слеп был государь перед великой стихией неслучившегося, и не стояло рядом с ним поводыря, который успокоил бы его страсти.

– А взамен?

– Да что с тебя взять, – вздохнула тьма, и Иван почувствовал омерзительный запах серы. – Соглашайся уж, чего там…

– В чем подвох?

– Сказать?

– Отвечай!

– Да почти ни в чем. Будущее, которое ты увидишь, я изменю по моему хотению. Великая Московия станет резиденцией папы римского, здесь же произойдут обе революции… иначе говоря, великие смуты, чтобы тебе понятнее было. Ты пока и слов таких не знаешь, но потомки твои узнают! Да, кстати, бонус от шефа, то бишь подарок от повелителя – потомки твои так и будут править на Руси, вернее, в Рашии, никаких Романовых я на престол не допущу… Ну и последняя революция станет мировой. Только я бы перенес ее начало на середину двадцатого века, чтобы бомба и все дела… Вот потеха пойдет!

– Пошел вон! – твердо сказал великий князь.

– Ты все же подумай! – Тьма, видно, не ожидала сопротивления. – Златой престол, Московия – Третий Рим, все земли поклонятся тебе.

– Живый в помощи Бога небесного водворится…

– Ах ты, мразь! – взвизгнул враг жутким голосом, на миг оглушив Ивана Васильевича.

– Не захотел по-хорошему, – выл бес, – будет тебе по-плохому. Нынче сын твой Иван-наследник в дозоре стоит, а ворог лютый, слуга Ахматов, тетиву натягивает. Острая стрела в тело войдет, знаешь где? Пониже левого плечика…

Иван Васильевич замолк, скованный ужасом.

– Пониже левого плечика у него в доспехах прорехочка… Недолго жить мальчику осталось… Что, устроим обратный отсчет? Ах да, ты ж у меня темнота лапотная, не умеешь элементарных вещей. Ну да я сам: десять, девять, восемь… Как дойду до последней цифры…

– Живый в помощи… – повторил князь, и его гнусный собеседник снова взвизгнул как ужаленный.

– Стой, князь! Ошибочка вышла. Жив твой сынок, здоров… О девках думает… Молодец, дело молодое. Не сейчас сын твой дозором смертным пойдет. А… потом… Хочешь узнать когда? Скажи «да» и обретешь дар предвидения, отведешь беду от сына… Что изберешь – Русь православную или сына живого да здорового?

Молчал Иван Васильевич.

– Сердца в тебе нет, гадина, – усмешливо пропел сумрак, – вот и все вы такие, московские деспоты, никакого понятия о гуманности. Ладно, пора закругляться. Начал я считать в обратном направлении, как досчитаю, так и конец щенку твоему. А ты, князь, подумай, о чем толковали мы. Время тебе даю до морозов… Ударят морозы – дашь ответ…

И наступило утро.

* * *

В час рассветный послал Иван Васильевич гонца на угорский рубеж. Вез гонец послание пустячное сыну Ивану: князь де печалится да жалует… Главное велел государь передать на словах, но не сыну, а верному Даниле Холмскому: «Княжича молодого любой ценой с огненного рубежа убрать, жизнь его сохранить».

– На словах Даниле передашь, понял меня? – уточнил князь. – Остальным ни слова. Отчего хмуришься? Всё ли понял?

Светлобровый отрок тщедушен был, на ратный подвиг не годился… Молчал осуждающе.

– Говори, раз думу на сердце черную имеешь!

– Нельзя князю молодому уходить! Нельзя! – Отрок говорил быстро, сбивчиво, как бы сам не веря тому, что решился на дерзость.

– Почему ж нельзя?

– Он же… Народ, ратники… Мы все… Он же всех нас вперед ведет. Мы все за него, вместе с ним… если надо, умрем за веру…

– Умирать не надо, – поморщился князь Иван, – жить надо! Даниле передашь всё слово в слово.

Отрок кивнул, но продолжил строптивиться: без князя молодого, Ивана, не выдержим! Он же как знак для нас, что ты, великий государь, хоть и оставил полки, с нами, в победу нашу – веришь!

– Зовут как?

– Анисим.

– Вот что, Анисим, в дело наше я верю! Что победим – знаю, только мне свобода нужна, вот здесь, – и князь постучал по лбу, – дабы не думать лишнего, а думать о том, как я могу победу нашу над басурманами приблизить. А пока молодой княжич под лучным прицелом ходит, воля твоя, отрок, молод ты, не поймешь, так поверь, – не могу ни о чем другом думать, кроме как о моей печали. Исполнишь?

– Слово в слово передам, великий государь, а там – как Бог решит! – просто сказал юноша и направился к двери.

– Постой, – удержал его Иван Васильевич, – прав ты, Анисим. Если сын мой покинет боевой рубеж, нехорошо будет. Скажешь слово в слово Даниле Холмскому такие слова: «Княжича молодого с огненного рубежа убрать, жизнь его сохранить. Чтобы не смущать воинов, молодого князя надо подранить. Легко, но так, чтобы воевать не мог».

Молчал Анисим, шапку в руках мял, глаза прятал. Отпустил его Иван Васильевич с тяжелым сердцем. Прикрыл глаза, снова и снова прокручивая в голове… Победа или поражение? Риск или расчет? За спиной его сына, в ратном деле неопытного, стоял верный слуга князь Данила Холмский, ратных дел умелец. Делать Ивану Молодому там, по сути, нечего…

А потом, загоняя лошадей, не щадя себя, полетели от Ивана Васильевича гонцы к братьям его, Борису и Андрею, – с призывом защитить город Псков от немецких рыцарей. И тогда же – тайный посланец к хану крымскому Менгли-Гирею: пусть пощекочет тот нервы королю Казимиру, чтобы на московский берег не заглядывался.

Дни текли за днями, и ждал Иван Васильевич холодов, и ждал сына своего целым, невредимым. И трудно было великому князю выносить ожидание смертное… «Если погибнет княжич Иван? Кому оставлю престол? Вассиан думает, что боюсь я смерти. Не смерти, владыко, не смерти…».

Приказ явный: не пропустить врага по эту сторону реки – выполнял Данила Дмитриевич исправно. А вот негласный приказ выполнять не спешил. Каждый день государь с замиранием сердца ждал гонца, и каждый день приносил гонец весть добрую: стоят русские войска, держат броды под прицелом, отбивают Ахмата. Иван Молодой жив-здоров и счастлив своим ратным подвигом.

* * *

«Бьет челом тебе, великий Ахмат-хан, раб твой худой да несмысленный Ивашка, просит тебя…», – продиктовал Иван Васильевич писарю и остановился… Задумался. Писарь сидел с видом отрешенным, будто изваяние, бровью не повёл на странные речи великого князя. А вот владыка Вассиан, если бы прознал, мог бы и анафемой за такой лютый грех князя одарить.

«…Просит тебя, господин и повелитель вселенной, – уверенно продолжил Иван Васильевич, – гнев твой от худого раба отвратить, меч унять, дары наши милостиво принять…»

Закончил диктовать, передал посыльному и прилег на лавку.

Вот теперь сделал он всё, что мог.

– Ни о чем не хочешь спросить меня? – обратился он к Ивану Товаркову – послу.

– Жду устных приказаний, великий государь, – ответил тот.

– Не будет их. А задание достанется тебе такое: добейся, чтобы хан ордынский мне ответ написал. Понял? Не лютой казни тебя предал, не войной пошел на наш берег Угры, а чтобы захотелось ему со мной словом перемолвиться. Задание твое гибельное, последний ход наш. Хочу время потянуть до того, как морозы ударят…

* * *

Церковь в Кременце одна, вся челядь великокняжеская в ней собралась да еще братья государевы. Друзья ли они, враги ли, кто разберет? – а все ж поддержка… Забыли обиду, приехали за землю постоять. Князь Борис, тот тихий да богомольный. Не соперник сыну Ивана Васильевича, не ищет престола. А вот князь Андрей – тот себе на уме, умный, решительный, любимец матери, инокини Марфы. В угличском застенке родился князь Андрей, пока отец его по краю гибели ходил, потому особо дорог был обоим родителям. О власти на Москве помышлял и помышляет. Глаза его выдают. Да, глаза…

Но сейчас, за всенощной, братья, казалось, забыли прежнюю рознь.

А ночью Иван Васильевич проснулся от нестерпимого холода да от мерзкого шепота: семь, шесть, пять, вот и встретились опять!

– Холода ударили, Угра замерзла… Хочешь знать, где найдет стрела твоего сына, или, может быть, ты хочешь знать, куда повернет оглобли хан Ахмат?

– Ничего от тебя не хочу, – попытался прошептать Иван Васильевич, но ощутил, что не может сказать ни слова, словно лед сковал не только Угру, но и его уста.

– В последний раз предлагаю тебе свои услуги, – вещал голос.

Теперь это был не шепот, голос гремел, казалось, он гремел отовсюду, казалось, земля содрогается от этого грохота, и великому князю хотелось разбить голову о стенку, лишь бы не слышать его.

– Три, два, один. Твой ответ!

– Господи, помилуй! – отчаянным усилием прокричал князь, и всё стихло.

Тишина глухая воцарилась.

– Будь по-твоему, – мерзко проблеял бес, – сын твой мертв. Ахмат идет на тебя войной. Москве последние деньки отмерены. А знаешь, что самое смешное? Жертва твоя совершенно бесполезна! Будь ты проклят, гнилая душа! Каин, Иуда, душегубец. Кровь на руках твоих вопиет к небесам! Кровь перейдет на детей твоих до последнего в роде. Жена твоя сына твоего Ивана отравит, а сам ты внука своего, пока не рожденного, в темнице сгноишь. Ради власти! Да, ради власти! Брата своего убьешь. А правнук твой будет кровопийца и безумец, именем его – Иван Васильевич – станут детей пугать! Народ твой погрязнет в грехе и пороке, допустит на землю твою иноверцев и отречется от Бога. Мертвяку поклонятся, слышь, – возле кремля капище с мертвяком воздвигнут, не веришь, да? И ему они жертву кровавую принесут…

А наутро великий князь увидел белое сияние, блеск нестерпимый, такой, что хотелось глаза прикрыть ладонью от яркого пламени, и прикрыл он глаза…

Когда причастился раб Божий Иван Святых Таин, впал он в молчание. Только глазами сверкал из-под меховой шапки, а ничего не говорил…

Да и спроса с него не было.

День и ночь молились люди об одном: ушел бы Ахмат восвояси до того, как скует мороз Угру-реку. И вот теперь дорога открыта, встала река, встала накрепко. Но не помог хану Казимир-король. И с каждым днем таяли силы ордынские. А все-таки, что сделает теряющий силы властелин: уйдет или нападет? Мороз ли добьет его воинство или бросится он по льду на бой, не завися теперь от бродов и не считая потерь?

Этого не ведал великий князь московский Иван Васильевич, и незнание, невозможность повлиять на ход дел великих сводили его с ума.

Молчал великий князь, сидя в своих палатах одиноко. Посла Ахматова не принял. А просил посол, ни много ни мало, – явиться к хану на переговоры. Не ответил князь московский. Больным сказался. Да и то сказать, вид его был страшен.

И опять послал людей своих отчаянный Ахмат, прося, если не самого князя, то хоть сына его в переговорщики. А и надо всего-то ему выйти на берег реки Угры да докричаться до того берега.

И на это ответил великий князь московский оскорбительным молчанием. Худой и заросший, ссутулив плечи, сидел он за чашей зелена вина, но не пил, а приговаривал только: «Да не хвалится безумный победой своей…» – строки из послания владыки Вассиана, обличающего Ивана Васильевича в малодушии… «Да не хвалится, да не хвалится»… «Господь поможет тебе, если ты, государь наш, все это возьмешь на сердце свое, как истинный добрый пастырь. Призвав Бога на помощь и пречистую Его Матерь, и святых Его, и святительское благословение, и всенародную молитву, крепко вооружившись силою честного Креста, выходи против окаянного мысленного волка, как называю я ужасного Ахмата, чтобы вырвать из пасти его словесное стадо Христовых овец», – призывал Вассиан.

А голос в голове все шептал и шептал: прими дар от меня, посланца ханского, преклонит он пред тобой колени, и вся земля поклонится тебе, как ты – мне. А не поклонишься, перейдет хан реку по льду, быть беде… Ну что ты ерепенишься, у самого ж душа гнилая, моя душонка, а не Божия, Бог от тебя давно отвернулся! Смотри, князь! Считай в обратном порядке от девятидо нуля. Войско твое отступает от ледяного рубежа! Едут конные ратники, идут пешие стрелки, приказ твой исполняют, а за ними, слышишь, князь, – могучее войско Ахматово. Слышишь, как воет и улюлюкает?! А поклонишься мне, и наведу я страх великий на татарскую рать… И побегут они восвояси, сверкая пятками. Только попроси у меня помощи!»

Но никакое ожидание не длится вечно. Дождался и государь нового вестника с Угры. Тот явился с доброй вестью: хан Ахмат отступил от реки.

– В страхе бежал Ахмат от ледяного рубежа…

– А войско наше?

– Движется к Кременцу.

Видел князь московский, что весел молодой гонец, глаза карие, волосы темные, – а все же страшился задать свой главный вопрос.

– А что же, много людей погибло? – начал он издалека.

– Есть такое, великий государь, – без особой печали сказал гонец, – ну, так оно ж дело наше ратное.

– А до тебя другой гонец до ставки ездил, белобрысый такой, Анисимом кличут, где он?

– Погиб Анисим. Как приехал к воеводе нашему, вышел от него, – с лица изменился, не узнать. Говорит мне – давай меняться, я на твое место, а ты князю весть передашь. Встал он тогда рядом с Иваном Молодым.

– Поблизости, значит, – встрепенулся Иван Васильевич.

– Совсем рядом. Стрела каленая, с воды угорской, прямо в князя летела, да только закрыл его собой Анисим, и… – тут гонец запнулся.

– И что?

– Я к нему подбежал и слова его услышал.

– Какие же слова?

– Не понял я, – ответил гонец, – странные.

– Говори! – приказал правитель Москвы.

– А такие: «Передай великому князю, пусть за сына своего не боится, пока есть у него слуги верные!»

– Что еще велел передать? – с необъяснимым страхом спросил Иван Васильевич.

– А еще велел передать… прости, великий государь… велел он передать, что бес тебе врет.

Когда увидел великий князь полки русские, не стал дожидаться, выскочил, побежал им навстречу задыхаясь, ртом хватая ледяной воздух… Спросил Холмского:

– Орда… где?

И только получив ответ: «За нами никого нет», – обнял сына.

– Иван, Данила, всем велите бить в колокола! По всей Русской земле молебны творить. Спасла нас с братом, нашу землю, удел наш, Владычица Небесная! Она и святое воинство Ее обратили вспять войско татарское. Отныне мы свободный народ!

– Надолго ли, государь? – спросил Данила Дмитриевич.

– Навсегда, Данила! Покров Ее над нами – навсегда.

Айнур Сибгатуллин. Басурмане

Сердце царя в руке Господа, как потоки вод: куда захочет, Он направляет его.

Библия, Притчи Соломоновы, 21:1

О Аллах, Владыка царства! Ты даруешь власть, кому пожелаешь, и отнимаешь власть, у кого пожелаешь. Ты возвеличиваешь, кого пожелаешь, и унижаешь, кого пожелаешь. Всё благо в Твоей руке. Воистину, Ты способен на всякую вещь.

Коран, 3:26

– Государь, бояре собрались!

Иван Васильевич оторвал взгляд от раскрытой книги. Беззвучно шевеля губами, он повторил про себя слова псалма: «И буду преследовать врагов моих, и настигну их, и не возвращусь, пока не сгинут они. Стесню их, и не смогут встать, падут под ноги мои. И измельчу их, как прах пред лицом ветра, как уличную грязь разровняю их. Ты избавишь меня от распри народа, поставишь меня во главе племён; народ, которого я не знал, стал рабом моим…».

Правитель осенил себя крестным знамением. «Воистину так, Господи. И помоги мне, во имя Твое, одолеть врагов окаянных – ливонцев с литвинами, шведами и прочими немцами, татар астраханских да казанских, а с ними ногайцев. А пуще всего помоги, Господи, покончить с окаянным мысленным волком – ужасным ханом Ахматом и его безбожной Ордой агарянской. Извести на корню племя подлое. Чтоб за все лишения мои ответ сполна понесли. Дай мне сил, Господи».

Спальник Акинфий осторожно кашлянул.

Тот продолжал неподвижно сидеть на лавке, держа на коленях тяжелую рукопись. Наконец Иван распрямил плечи и огляделся. Заметив спальника, хмуро бросил:

– Чего тебе?

– Государь, бояре в думе о царстве Ахматовом вершить приговор собрались. Тебя нижайше просят для почину…

Иоанн отложил книгу в сторону и прошелся по горнице. Тени от свечных огоньков восколебались по стенам.

– Кликни дьяку, чтоб послов ордынских привели ко дворцу. Пускай в сенях пождут. Ступай.

Спальник поклонился, вышел вон. Государь подошел к решетчатому окну. Стылый рассвет занимался над Москвой. Сквозь мутноватое слюдяное оконце виднелись отблески факелов у стражи. Иоанн отворил окно и выглянул наружу. Город давно проснулся. В серых сумерках по скрипучим деревянным мостовым к приказным избам уже спешили дети боярские, мелкий служилый люд и торговая братия. Возле государева терема по хрустящему насту сановито похаживали ратники, неся на плечах пищали да бердыши. Морозный воздух охолонил государя, и он зябко поежился.

Сегодня боярская дума собиралась решить, что делать с Большою Ордою и вообще с басурманами на востоке и юге. Испокон веков не было мира меж татарами и Русью. Двести с лишком лет тому назад появились рати Батыевы. С тех пор нет покоя земле русской. Да и татарам покоя тоже нет. То Казань на Москву походом идет, то Москва на Казань. То Большая Орда, то ее окаянные дщери – орды пожиже да позлее – по деревням полон сгоняют. А до преж того с Золотой Ордой сколько войн было! Правда, и князья русские не лыком шиты – едва Орда ослабла, тут же сами наступили сапогом на земли ее. В одном Булгаре сколько тысяч басурман в полон взяли. Но то давно было. Булгар в руинах лежит. Извели его войска Тамерлановы. Слава Тебе, Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, внял Ты молитвам православным и стравил нехристей друг с дружкою! Порубили-пожгли тогда под корень татар, все города их. И было то началом конца ига ордынского.

Государь хлопнул в ладоши. В палаты вошли слуги с парадной одеждой. Когда облачили Ивана Васильевича в шитый золотом кафтан, он приказал подать венецианское зерцало. В зерцале отражался уже немолодой человек высокого роста и широкой кости, с темной узкой бородкой. Правитель перекрестился, взял в руку резной посох с набалдашником из кости индрика-зверя и пошел в палату, где заседали бояре.

До палаты его сопровождали четверо рынд в белых одеяниях, расшитых серебром. Топорики в их руках угрожающе посверкивали, отражая пламя факелов. Впереди шел рында с саадаком, держа руку на кривой татарской сабле. Иван Васильевич усмехнулся про себя. Басурмане так и воюют саблями и стрелами, как при Батые. А его полки спешно пищалями-ручницами и пушками немецкими вооружаются. И быть татарам битыми, ежели они не смекнут пороху и пушек поболе купить.

Нет, не будет покоя Москве, покуда есть Орда Ахматова. А то, что послы ордынские божатся, мол, заплати дань за прошлые лета, и царь ордынский простит остальное, – так тому веры нет. На русское серебро Орда одоспешится, изоденется, оружьем обогатится и в силе великой на Русь все равно пойдёт… А куда еще им, горемычным, за хабаром и ясырем податься? Крымчаки им науку воинскую уже преподали, с Литвой Ахмат замирился. С Казанью он воевать остерегался, а с ногайцев только шерсти клок содрать, если еще сможет потом по степям от них уйти. Вот и остается только на Москву напасть…Или… может, зря на них бояре напраслину возводят? Дань возьмут и отстанут, а там, глядишь, переменит Бог Орду, и не получать им выхода на веки вечные – будем сами брать всю дань в своей вотчине.

Государь вспомнил, с каким презрением смотрела на него супруга Софья, когда он при ней встречал послов ордынских: не зазорно ему было вести под уздцы лошадь посла, чай, не в первый раз. И отец его, и деды, все на поклон Орде шли, за ярлыком самолично в Сарай ездили. Но когда Софья сказала, что ныне она – ханская рабыня, замужем за холопом, бьющим челом агарянству безбожному, вот тогда и взыграла в нем гордость. С тех пор послов ордынских привечали честью малой… Вот и сейчас бесермяне стоят перед головою пищальников, терпеливо ждут вызова в государевы палаты.

Кончилось время ваше, окаянные!

Государь со свитой поднялся по лестнице. Двери распахнулись, и собравшиеся отдали ему низкий поклон. Иван Васильевич, не торопясь, прошествовал к трону. Бояре снова сели на лавки.

На минуту в думе воцарилась гнетущая тишина, за которой угадывались отголоски яростного спора, пресекшегося с появлением государя.

Стремительно встал князь Оболенский и начал речь:

– Великий государь, по твоему указу мы дела ордынские обсуждали. Согласия только нет – рассуди! Ведомо тебе, что послы безбожного царя Ахмата алчут – дать им выход за все прошлые неоплатные лета. Еще тебя к хану на поклон за ярлыком на княжение! Неужто ты стерпишь срам такой? Неужто опять народу хрестьянскому терпеть иго безбожных варваров? Сколько еще крови русской басурмане прольют? Сколько городов и деревень наших пожгут?

Иван молча слушал и только тихонько постукивал посохом по полу. Боярин продолжил:

– А еще сказывали кое-где людишки посадские, что братья твои, князья Андрей Углицкий и Борис Волоцкий, тайно призывают царя Ахмата и короля ляшского Казимира на землю Русскую, чтоб взамен тебя княжить. Извет то али правда, доподлинно еще не разыскано. Токмо сам рассуди, ежели ты в Орду за ярлыком поскачешь и дань отвезешь, то братья твои в Москву через седмицу войдут и объявят, что татар ты больше народа своего любишь. И готов отдать им русские города на кормление. Чтобы серебром и золотом христианским осыпать неверных да изнурить народ податями! Или ты хочешь испытать судьбу родителя твоего, великого князя Василия, и ослепленным татями быть? Государь, молю тебя, вели позвать послов мухамедьярских и объявить указ, что Орде Русь платить выход не будет!

Иван Васильевич ничего не отвечал и смотрел куда-то в пол, продолжая постукивать посохом.

Бояре переглянулись в недоумении.

В палате раздалось легкое покашливанье, другой вельможа встал, опершись на посох, и огладил бороду. Это был окольничий Иван Ощера.

– Государь, позволь слово молвить!

Иван Васильевич цепко взглянул ему в глаза.

– Негоже нам Орду воевать! Как деды и отцы наши по старине жили, так и нам надобно!

Бояре одобрительно зашумели. Ощера продолжил:

– Сколько раз уж Русь с Ордой билась, только всегда окаянные верх берут! Хуже становится от раза к разу, даже если поначалу татар побьем. Родителю твоему, великому князю Василию, удел под Рязанью агарянам пришлось отдать да выкуп огромный платить. А близ осьми лет назад ордынцы град твой Алексин пожгли напрочь. И ежели бы справно каждый год дань платили, то сейчас бы не пришлось столько серебра за раз собирать! Великий государь, ежели ты татар воевать хочешь, так мы с тобой заедино будем. Токмо не в сию годину, а опосля. Когда совсем уж Орда ослабнет.

– Дело говорит боярин! – зашелестело по лавкам. – По старине надобно жить! Погодить надо басурманина воевать!

Еще один боярин поднялся и, отвесив поклон государю, сказал:

– Зело сребролюбцев богатых и брюхатых, государь, здесь собралось! Видать, терять им есть чего, коли так за Орду сладко бают. Али подарки ордынские отрабатывают – табуны конские да кожи булгарские с мехами небось уже попрятали. Ну а ежели не за мошну свою душу нехристям продали, а по скудоумию своему тебя наставляют, то пускай детей своих в аманаты Ахмату дают, а девиц своих в гарем салтана турецкого отправят! Тогда к ним умишко вернется, и откроется им, от какой славы к какому бесчестью сводят они твое величество!

– Любо, – зашумели бояре, – любо!

Боярин продолжил:

– Аще побьем Орду, то подмога через то великая будет – товары восточные легче торговать, каков казне прибыток! А еще, государь…

Удар резного посоха об пол оборвал гомон и речи боярские. Иван Васильевич глухо произнес:

– Пиши, дьяк, волю мою. Послов ордынских гнать с государева двора. Отсечь всем головы за мостом у Крымской дороги и схоронить там же. Одного в живых оставить и басму Ахматову при нем сжечь да пепел по ветру развеять. И велеть передать, что великий князь Иван ни перед кем шапку ломать не будет и с самого Ахмата дань возьмет. Ну а ежели Орда на нас войной пойдет…

Иван Васильевич хищно всмотрелся в бородатые, лоснящиеся лица бояр:

– На все воля Господа…

* * *

Царевич Сатылган проснулся от резких толчков в плечо. Открыв глаза, он увидел стоящего возле кровати отца. Хан Нур-Девлет приложил палец к губам и показал взглядом на спящего брата. Сатылган кивнул и стал быстро одеваться, стараясь не шуметь. Взяв в руки расшитые ичиги, юноша на цыпочках вышел из комнаты.

Зимний ветерок поддувал из неплотно прикрытых ставен. Солнце уже встало, но тепла от него не было вовсе. Почему-то здесь, в крепости Чуфут-Кале, всегда было прохладно.

Сатылган поежился и поспешил вниз по лестнице, застегивая на ходу мягкую кожаную рубашку. Отец не любит ждать. Особенно утром, когда занимается с ним рубкой на саблях. Клинок с детства сопровождал Сатылгана: едва он встал на ноги, отец подарил ему игрушечную саблю и стал учить ратному искусству. Чуть повзрослев, Сатылган почти каждый день обучался стрелять из лука и ружья, метать топор, орудовать бердышем и шестопером, рубиться легкой саблей и тяжелым мечом. А год тому назад отец приказал немецкому полонянику Фридриху обучать старшего сына фехтованию на заморской диковинке со странным названием – ра-пи-ра. Этот же немец Фридрих учил его младшего брата, царевича Джаная, который сейчас мирно посапывал, всевозможным наукам и языкам. Сатылган был рад такому разделению – он никогда не понимал того усердия, с которым младший брат читал старинные свитки, изучал латинский и греческий языки, интересовался устройством механизмов воинских и строительных. Нет, это все было ему не по душе. Сатылгану вполне хватало учиться у Фридриха немецкому языку – языку ландскнехтов и рейтаров, лучших воинов Европы.

Сатылган с большим удовольствием изучал искусство войны. Отец постоянно напоминал о том, что когда-нибудь придет время идти ему на войну во главе отважных уланов. Предстоит Сатылгану воевать под бунчуком крымского хана наравне с другими родовитыми беками и мурзами.

Юноша вбежал в оружейную залу, весело насвистывая. Отец уже рубил во все стороны воздух, разминая крепкие жилистые руки. Увидев сына, он встал в позицию и отсалютовал клинком, как показывал Фридрих. Сатылган снял со стены рапиру, повторил его жест. И тут же сделал выпад, целясь в предплечье. Удар за ударом Сатылган надвигался на отца, постепенно тесня его к сваленным в углу проржавевшим латам. Нур-Девлет бойко парировал удары саблей, но было видно, что он значительно уступает сыну в скорости и ловкости. Через несколько минут юноша обманным движением выманил отца вперед и молниеносным ударом кольнул его в плечо.

На рубашке Нур-Девлета выступили алые прожилки. Сатылган, отбросив клинок, принялся останавливать кровь.

– Оставь, сын, это пустяшная рана. – Хан присел на дубовую скамейку и воткнул саблю в пол. – Ты хорошо овладел оружием неверных. Но если ты нарвешься на сильного противника, шпага может проиграть сабле – сабля и рубит и колет, а шпагой можно только заколоть. Это красивая игрушка. На узкой улочке да в умелых руках, вроде твоих, она может спасти жизнь. Но мы воюем больше в степях, на конях, и здесь без сабли никак. Помни об этом.

Юноша ответил:

– Ата, я буду следовать твоим словам! Я напою кровью неверных свою саблю! Клянусь Аллахом, ты увидишь, как твой сын прославит имя рода Гераев!

Хан усмехнулся.

– Скорее тебе придется обнажить саблю против единоверцев. Со дня на день я жду вестей с северных застав о новом походе на нас Большой Орды. А приведут их сюда наши же соплеменники – ширинские беи, которые никак не могут поделить власть в степи. Боюсь, нас ждут недобрые времена. А еще мои люди из Стамбула сообщали, что скоро в Каффу прибудут корабли османов – султан Мехмед пришлет новые полки янычар. Там нет никого из гяуров, все до одного правоверные, но что нам с того – палачам султана без разницы кого душить – мусульманина, христианина или иудея.

– На все воля Аллаха, ата, – раздался звонкий, почти девичий голос от двери. Отец и сын обернулись: в залу вошел Джанай. Он подошел к хану и поклонился ему. – Не первый раз нам сражаться, отобьемся, Иншаала!

– Иншаала, дети мои. – Нур-Давлет привстал и прошелся по зале. Потом повернулся к сыновьям и спросил:

– Джанай, ты выполнил мою просьбу?

– Да, ата. Последние две недели я провел в Каффе. Ходил по рынкам неузнанным, переодетым в купца, слушал разговоры тамошнего люда. Общался с купцами из Киева, Москвы, Казани и Хаджи-Тархана.

– Что говорят обо мне люди?

Джанай наморщил лоб и ответил:

– Ата, прости, но очень мало хорошего.

– Что именно? Говори как есть.

Юноша нахмурил брови:

– Ата, крымцы очень устали от твоих ссор с братом, моим дядей Айдаром. Говорят, что из-за ваших склок османы захватили весь южный берег у генуэзцев, а ордынцы вот-вот завоюют северную часть ханства. Торговля идет очень плохо, одни убытки. Раньше хоть генуэзцы обеспечивали безопасность купцов, пока османы не вырезали их всех. А еще говорят, что очень ждут возвращения на ханский престол другого твоего брата, Менгли. Мол, при нем был порядок и покой, а при тебе…

Нур-Давлет перебил сына:

– Не эти ли болтуны клялись мне в верности и кричали, что никогда не допустят возврата Менгли на трон? Разве не они схватили моего брата и выдали его султану? А теперь только и делают, что пишут на меня кляузы султану Мехмеду!

Джанай, вздохнув и чуть помедлив, продолжил:

– Ата, ты уже дважды терял престол. И если и на этот раз тебя снова свергнут, то через какое-то время, Иншаала, тебя снова провозгласят ханом.

– Сын мой, неужели все так плохо? Это так говорят люди на рынках?

– Ата, я разговаривал с литовскими и московскими купцами. По их словам, в государствах этих очень уважают ханов, потомков рода Чингисова. Тамошние государи дают всем прибывающим татарским воинам землю и жалование. В Литве татарам пожаловали удел, где правит темник Яголдай[24], недалеко от Курска и Оскола. И в Московском княжестве есть особый удел[25], где правит хан.

Сатылган фыркнул и покачал головой.

– Зачем гяурам оказывать такую честь мусульманам? Тем более что мы часто воюем друг с другом.

– С Москвой мы еще никогда не воевали, – возразил Джанай, – с Литвой тоже, это все Ахмат на них в походы ходит. Просто гяуры давно поняли, что только татары могут их научить, как воевать против Орды, и за это они воздают татарским служильцам должные почести. Купцы говорили мне, что правитель татарского Касимовского ханства из рода Чингисова при дворе московского государя сидит по правую руку от него, и великий князь часто ездит к нему в гости.

– Астагфируллах, брат. А креститься этот хан касимовский еще не собирается?

– Нет, брат. Купцы говорили, что в Касимове мусульманам никакого стеснения нет, и уже стоит одна мечеть, а другая строится. Для московского государя главное, чтобы воины касимовские границы его охраняли от Ахматовых войск.

– Довольно нам говорить про далекие края. – Нур-Давлет устало сел на скамью. – Но хоть были такие, кто за меня вступался, Джанай? Неужели все меня клянут?

Джанай насупился.

– Может, и были такие, но мне на рынке не попадались. Да что на рынке! Я часто невольно слышу, как некоторые наши воины выказывают недовольство. Ты же знаешь – так всегда было в степи, сегодня ты на кошме и тебя провозглашают ханом, а завтра ты крадешься ночами, спасаясь бегством от своих же подданных, жаждущих привезти твою отрезанную голову новому правителю.

В дверь оружейной залы громко постучали, и тут же вошли несколько воинов. Они выглядели встревоженными.

– В чем дело? – недовольно нахмурился Нур-Давлет.

– Великий хан, – поклонился почтительно один из воинов, – плохие вести! Вчера в Каффу прибыли корабли из Стамбула. С ними приехал Менгли.

– Говори, – Нур-Давлет привстал, – мне передавали, что его держат пленником.

– Так и было до этой ночи. Но Менгли сбежал от османов и к ночи будет здесь со своими сторонниками, чтобы свергнуть тебя и казнить.

– Ата! – Сатылган сжал кулаки. – Мы закроемся в крепости и отобьемся от бунтовщиков. А потом попросим помощи у ногайцев и астраханцев, выбьем твоего брата из пределов Крымского ханства! Мы прольем их кровь, и море станет красного цвета!

– Нет, – Нур-Давлет отвернулся от сыновей к стене, – довольно нам лить кровь своих братьев. Седлайте коней. Мы едем в Литву, к королю Казимиру.

* * *

Выбежав из оружейной залы, Сатылган вместе с несколькими другими воинами направился было на стены города проверить посты. Но вдруг, будто что-то вспомнив, остановился.

– Идите вперед, я догоню вас, – крикнул Сатылган солдатам и свернул в узкую улочку за башней. Здесь, пройдя несколько десятков шагов, он подошел к неприметной дверце в углу конюшни и тихо постучал.

– Айша, ты здесь?

– Тише-тише, иди сюда, – раздался шепот изнутри. Юноша открыл дверцу и вошел внутрь. В полумраке конюшни на охапке сена сидела, подобрав ноги, девушка. Одной рукой она неумело сжимала кинжал. На ее плечи была наброшена меховая накидка. Сатылган засмеялся и, мягко взяв из руки девушки оружие, отбросил его в сторону.

– Где ты был так долго? Я вся измучилась! Думала, что-то случилось, – девушка с укоризной покачала головой, – вот, приготовилась защищаться, если сотни Менгли пойдут на штурм.

– Так ты уже знаешь все? У нас с отцом был важный разговор.

Юноша вздохнул, приблизился к девушке и взял ее руки в свои. Айша склонила голову на плечо Сатылгана.

– Что же будет? Неужели твоего отца снова свергнут беи? Может быть удастся победить?

– Один Аллах знает, что будет с нами дальше. К ночи у стен города встанет огромное войско. Наша армия ненадежна.

– О, Аллах, я так боюсь!

– Не бойся, Айша!

Сатылган притянул к себе девушку и поцеловал ее в губы. Скоро оба они оказались на полу, на хрустящей под их телами соломе. По полу конюшни дул сильный сквозняк, но молодые люди не обращала на это внимания…

– Отец хочет выдать меня замуж за касимовского царевича Данияра, – Айша стояла прямо над лежащим Сатылганом и вытряхивала травинки из волос, – я его только раз видела, когда прошлым летом ширинские беи хотели с ним заключить союз против Ахмата и он приезжал в Каффу. Данияр так на меня смотрел… А тут ты свалился на мою голову.

– Жалеешь об этом? – Сатылган привстал на локте с пола и насмешливо закусил соломинку зубами.

Девушка резко замотала головой.

– Я благодарна Аллаху за каждое мгновенье, проведенное с тобой. Я знаю, что я грешница…

– Я поговорю с твоим отцом, когда мы вернемся назад из Литвы, и возьму тебя замуж.

– Литвы?!

– Ата приказал нам выехать в Литовское княжество. У него хорошие отношения с их правителем Казимиром.

– А как же я? – глаза Айши заблестели.

Сатылган взял девушку за руку и притянул к себе.

– Айша, одному Аллаху известно, что нас ждет, моя гурия. Здесь ты в безопасности, твою семью не посмеют тронуть – вы же из рода Ширин. Только дождись меня!

* * *

– Итак, мой господин, я могу продолжить?

Магистр Ливонского ордена Бернхард фон дер Борх устало поднял взгляд на молодого человека в черном плаще. Джованни Баттиста Тревизано[26] прибыл в Венденский замок сегодня утром. И сразу потребовал аудиенцию. Дескать, сам Великий понтифик повелел оказывать полное содействие своему посланнику да к тому же послу могущественной Венецианской республики в одном лице. Чтож, в интересах Ливонского ордена поддерживать хорошие отношения с Римом и всеми теми, кто борется против сарацин. Даже с торгашами, бросающимися с мечом на турок из-за барыша в морской торговле.

Всё хорошо, что совершается во имя Христа и на благо Ордена.

– Да, сеньор Тревизано, мы слушаем вас.

Стоящие возле резного кресла магистра братья-рыцари в плащах с огромными крестами исподлобья смотрели на гостя. В полумраке приемного зала конвента их глаза напомнили Тревизано глаза волков, напавших на его колымагу по дороге к замку.

Посол слегка наклонил голову и заговорил.

– Магистр, как я уже говорил, Святой престол и ваш Орден служат одной цели: нести свет истиной веры. И мы будем нести его одинаково твердо и беспощадно как по отношению к еретикам и язычникам, так и по отношению к русским схизматикам. Малейшее проявление милосердия, особенно к схизматикам – преступление! Каждый сражающийся с ними – герой, погибший в этой борьбе – мученик! Мы…

– Мы прекрасно осведомлены о нашей цели. Мы огнем и мечом принесли в эти дикие земли веру Христову. И продолжаем нести, несмотря ни на что, в чем вы очень скоро убедитесь.

Магистр хлопнул в ладоши. Двери залы отворились – к магистру быстрым шагом подошел рыцарь-ландмаршал и что-то шепнул на ухо. Фон дер Борх кивнул и хмуро спросил:

– Так что вы можете нам предложить, господин Тревизано? Нам нужно золото или хотя бы оружие, кони, воины…

Джованни немного помедлил с ответом.

– Понтифик и сенат республики готовы помочь вам все необходимым.

– Понтифик? Гмм…я слышу об этой помощи уже много лет. Но ни одного наемника или хотя бы золотого дуката к нам так и не пришло. В этих ливонских болотах, окруженные тысячами бывших язычников, мы давно привыкли полагаться лишь на самих себя да на Господню волю. Но наших братьев-рыцарей все меньше и меньше. А полчища московитов все сильнее и сильнее. Итак, когда мы увидим вашу помощь?

– В ближайшее время я напишу понтифику. Но я полагаю, что наша цель не только защищать те земли, где воссияла истинная вера Христова, но и нести свет веры дальше, в другие страны!

– Господин Тревизано, я правильно понимаю, что золото и наемников от папы и Венецианской республики в ближайшие месяцы ждать не стоит?

Джованни пристально посмотрел в глаза магистра. Фон дер Борх, в свою очередь, внимательно глядел на посла, крепко сжимая рукоять меча на поясе. – Магистр, я могу предложить вам нечто гораздо большее, чем золото и толпа наемников.

Фон дер Борх усмехнулся.

– Любопытно. Это что же такое может быть? Рецепт получения философского камня? Или, может, патент на продажу индульгенций нищим ливским крестьянам?

– Магистр, позвольте мне…

– Довольно, сеньор Тревизано. Теперь я хочу вам кое-что показать.

Магистр встал и дал знак следовать за ним. Тревизано и другие рыцари двинулись по узким коридорам замка. Посол старался не показывать своих чувств. Только досада от того, что он не успел сказать самого важного, мучила его самолюбие. Насмешки магистра не задели его. Разве может этот тупой солдафон уязвить его чем-то? Золото и наемники не спасут Орден от гибели. Лишь Джованни способен помочь братьям-рыцарям. Правда, те еще об этом не знают и, может быть, так и не узнают, если магистр вышлет его обратно в Венецию.

Впереди показалась полоска света, и вскоре рыцари вышли на стену замка. Во дворе Джованни увидел толпу босых крестьян в одном исподнем, переминающихся с ноги на ногу. Половину из них составляли женщины и дети.

Магистр повернулся к Тревизано.

– Знаете, кто это? Схизматики. А с ними их так называемый священник – отец Никандр.

Магистр указал рукой на седобородого мужчину, одетого в черную рясу.

– На днях он окрестил воду в одной из местных рек на праздник Богоявления. Это переполнило чашу нашего терпения. Мы до поры до времени закрывали глаза на его прозелитизм. Но когда его прихожанами стали несколько сотен местных ливов и эстов, мы приняли необходимые меры.

– Вы сожгли еретиков и их дома?

– Для начала мы ограничились децимацией через повешение за ногу. А потом перекрестили оставшихся, как положено, в истинную веру. Лишь вот эти несколько десятков крестьян, среди которых большинство русские полоняники, не хотят отступиться от схизмы.

– Позвольте мне поговорить с ними, магистр? Эти несчастные, возможно, искренне заблуждаются.

Фон дер Борх махнул рукой.

– Оставьте. Наши святые отцы уже достаточно увещевали их. Теперь вы увидите, как мы несем свет истинной веры в этих диких землях.

Магистр махнул рукой ландмаршалу, стоящему внизу вместе с другими вооруженными рыцарями, окружившими толпу схизматиков. Ландмаршал вытащил с лязгом меч, и воины, ощетинившись копьями, стали выталкивать толпу за ворота замка.

Священник шел впереди толпы, гордо подняв голову и держа над собой маленький самодельный деревянный крестик.

– Куда их ведут, магистр? – спросил Тревизано.

Фон дер Борх кивнул в сторону замерзшей реки, посередине которой виднелась крестообразная полынья. Рыцари и пешие кнехты уколами копий гнали схизматиков прямо в нее.

– Так что вы там говорили, сеньор Тревизано, про нечто большее, нежели золото?

Джованнии оглянулся. Позади него стояли два брата-рыцаря в закрытых шлемах…

Фон дер Борх приказал свите оставить их вдвоем. Толпа тем временем подошла к реке и медленно двинулась по льду в сторону полыньи. Лошади храпели и били копытами по скользкому льду. Братья-рыцари ударяли сверкающими шпорами по бокам коней, понукая их. Схизматики тихо пели. Священник спокойно вел людей к полынье, словно на обычное омовенье.

– Магистр, святой престол и сенат республики хорошо осведомлены о тех бедствиях, которые испытывает Орден. Мы понимаем ваши опасения относительно страшной угрозы, которую несет московский князь и его бесчисленные орды. К сожалению, понтифик не может сейчас выделить вам должной помощи – все усилия сосредоточены на войне с османами, стоящими у ворот Европы. Но, как я говорил, мы можем предложить вам гораздо большее…

Магистр протянул руку в направлении реки.

– Посмотрите туда, сеньор Тревизано.

Посол посмотрел в направлении, куда указывал магистр.

Крестьяне стояли у полыньи, истово крестясь. До башни доносился плач детей. Стоящий у полыньи наемник схватил за руку священника и потащил к воде. Рыцарь, держащий в руке копье с флагом Ордена, покачал головой и указал на других. Наемник кивнул и отшвырнул священника в сторону. Наемник не спеша подошел к схизматикам и поманил к себе длинноволосого юношу, стоявшего ближе всех. Подведя несчастного к полынье, наемник достал из ножен сверкающий меч. Воин протянул руку с мечом в направлении серого зимнего солнца, любуясь тусклыми отблесками на кончике клинка. Затем он взмахнул мечом – тело стоявшего юноши медленно осело на колени, пуская фонтаны крови из обрубка шеи. Немец ногой столкнул тело в воду. Нагнувшись, он поднял за волосы отрубленную голову и кинул ее кнехтам. Солдаты, смеясь, стали пинать голову друг другу.

– Ну, и что же вы можете предложить большего, чем золото и оружие?

– Магистр, как вы знаете, сейчас первейший враг Москвы – Большая Орда – хочет покарать московское государство. – Сеньор Тревизано, я прекрасно осведомлен об ордынских делах. – Через пару месяцев я планирую быть у хана Ахмата и обсудить с ним ту сумму золотых дукатов, которую мы готовы заплатить ему в обмен за вторжение на земли Московии. И отдельно ту сумму, за которую он пойдет в поход на турок через Венгрию. Но сначала в Московию – ее Ахмат пройдет как нож масло. Когда он обрушится на московитов, я немедленно оповещу вас, и вы сможете присоединить к землям Ордена псковские и новгородские земли.

Фон дер Борхкак будто не слушал. Он наблюдал, как кнехты выкалывали глаза схизматикам, прежде чем сбросить тела в полынью. Вслед за взрослыми в воду столкнули детей. Наконец на льду остались только кнехты и священник. Отец Никандр подошел к краю полыньи, перекрестился, сел на кромку льдаи соскользнул в алую воду, держа в правой руке крестик. Его добили ударом копья в шею.

– Завтра с обозом я переправлю вас в Новгород. Оттуда по речным путям, с купцами, вы попадете к Ахмату.

– Благодарю вас, магистр. После Ахмата я навещу Казань, Астрахань и Ногайскую орду. Если Господу будет угодно, я смогу уговорить их прекратить свои распри и напасть на Москву одновременно. А когда с севера ударите вы, а с запада Литва, то… В нашей колоде не хватает еще одного туза. Мои люди сообщили мне, что в Литве объявился бывший крымский хан Нур-Девлет с сыновьями Сатылганом, Джанаем и небольшим отрядом верных людей. Король Казимир определил хану с его людьми место для постоя в городе Киеве. Король труслив и долго будет собираться, прежде чем решится напасть на московитов. А вот Нур-Девлет может снова занять крымский престол и тоже принять участие в нашей охоте за московским князем. Вместе с Ахматом, которому он уже присягал на верность однажды.

– Чего вы хотите, Тревизано?

– Сущие пустяки, магистр. Выманить хана или его сыновей на земли Ордена. Например, пригласить на турниры, которые известны по всей Европе. А когда он прибудет, предложить нашу помощь и золото. Так уже было с Мамаем, когда в его последнем роковом сражении участвовали генуэзские наемники[27]. Кстати, у вас в этом деле могут появиться новые великолепные возможности.

– О чем вы?

– В обмен на помощь вы можете договориться о том, чтобы часть османских земель в Крыму отдали Ордену. Я говорю про бывшие земли княжества Феодоро, раскинувшиеся среди живописных гор. И тогда вы бы перебрались из этих холодных и невзрачных мест, где вам угрожают поляки, в теплые края на берегу моря и там продолжили бы свое дело.

– Гмм… любопытно. А если они откажутся?

– На ваше усмотрение, магистр. Можете взять их в заложники, а можете убить их и направить весть брату хану, Менгли-Гераю, сообщив, что это сделали московиты. Подбросьте грамоту от имени московского правителя. Беспроигрышный вариант. Крымский хан не сможет отказаться от мести за смерть родичей, как бы плохо он к ним не относился… И тогда мы даром получим его в союзники. Таковы степные законы со времен Чингис-хана, их знаменитого и ужасного предка. И еще, магистр…

– Да, сеньор Тревизано.

– Бывшие генуэзские крепости должны будут отойти Венецианской республике.

– Аминь, сеньор Тревизано.

Магистр посмотрел в сторону реки. Воины Ордена возвращались к замку, напевая гимн. На мгновенье магистру показалось, что рука с крестиком машет ему из полыньи.

* * *

Ранним апрельским утром тысяча четыреста восьмидесятого года к воротам Шалю рижской крепости подъехала кавалькада из десяти всадников. Воины в островерхих шлемах и железных масках. Позолоченные пластины на кольчугах с надписями арабской вязью. Зеленые плащи и сабли в драгоценных ножнах. Круглые щиты и копья с бунчуками из конских хвостов.

Во главе отряда ехали двое всадников в богатых доспехах.

Один из них снял шлем и бросил в снег у ворот кошель, гулко звякнувший монетами. На вид всаднику было лет двадцать. Смугловатая кожа и черные, как уголь, волосы. Узкая, едва намечающаяся бородка. Карие миндалевидные глаза. Юноша с легкой насмешкой смотрел на кучку полусонных стражников, испуганно выставивших алебарды в его сторону.

– Эй, стража, – крикнул он по-немецки, – возьмите, сколько положено, и скажите, где здесь ближайший постоялый двор?

– А кто вы такие и зачем пожаловали в наш город? – подал голос седобородый стражник, держащий молодого человека на прицеле арбалета.

Юноша усмехнулся и толкнул в бок своего спутника.

– Я царевич Сатылган из рода Гераев – властителей Крыма, сын хана Нур-Девлета! А это мой брат Джанай. Мы прибыли на турнир по приглашению магистра Ливонского ордена.

Сатылган достал из-за пазухи свернутый лист бумаги и помахал им в воздухе.

– Мои воины устали, а лошади скоро падут без сил. Если захочешь почитать грамоту магистра, то я, пожалуй, проеду в город через другие ворота. Там, где стража не слишком придирчива к утомленным путникам.

– Проезжайте, – буркнул стражник, опустив арбалет, – ближайшая корчма будет прямо через два дома от ворот, а там и постоялый двор. Но чтоб ты знал: грамота магистра Ливонского ордена для рижан не указ!

Сатылган махнул рукой, и отряд рысью поскакал по булыжным мостовым, отбрасывая комья смерзшегося снега на горожан, с удивлением разглядывавших необычных гостей.

Вскоре всадники остановились у дверей корчмы. Сатылган спрыгнул с коня и вгляделся в темные решетчатые окна. Покачав головой, он выхватил булаву и стал колотить ею по двери. Дверь ходила ходуном, осыпаясь от ударов щепками, но держалась. Наконец внутри что-то загремело, юноша опустил булаву и отошел на шаг назад. Выглянул испуганный корчмарь.

– Эй, хозяин, – крикнул Сатылган, – вели накормить лошадей и дай поесть моим людям! Только упаси тебя Аллах предлагать нам свинину, ты понял?

– Да, ясновельможный пан, – быстро закивал корчмарь, – все будет сделано в лучшем виде! Рута, Эльза! Быстро накройте дорогим гостям!

Братья вошли в корчму и сели за один из дубовых столов. Остальные воины сели в углу у очага и протянули к нему озябшие руки.

Сатылган снял шлем и положил его на стол. Железная маска, прикрепленная к шлему, щерилась злобной улыбкой. Юноша вздохнул. Его безусое лицо выглядело встревоженным.

– Джанай, что тебя гложет? Завтра на турнире мы будем сражаться с лучшими бойцами Ливонского ордена! Мы с тобой увезем отсюда целый воз выигранных доспехов и оружия! Я обещаю тебе.

– Брат, для рыцарей-христиан мы… как те сарацины, против которых их предки воевали на земле Иерусалимской, – начал говорить Джанай, – и мы еще не знаем, будем ли допущены к участию в турнире, пусть даже у нас есть грамота магистра…

Сатылган вскочил и прошелся вдоль столов. Затем повернулся к брату и хлопнул ладонью по доспехам.

– Зато я знаю! Наш род ничем не хуже всех этих полунищих немецких князьков! И наша тамга известна всем польским шляхтичам! И если кто-то посмеет усомниться в нашем благородном происхождении, то я сам отрублю голову неверному псу!

Юноша выхватил саблю и одним ударом потушил пламя толстой свечи на столе.

– Ну, хорошо, – продолжил Джанай, – ну, выиграем мы несколько пеших или конных поединков. Или даже выиграем турнир. Соберем доспехи и продадим их. Может, даже неплохо на этом заработаем.

Сатылган довольно ухмыльнулся.

– Еще как заработаем! Сможем завести свой гарем, купим рабынь. А потом купим землю и построим два замка, а?

Джанай покачал головой.

– Разве это наша участь, брат? Быть мелкопоместными шляхтичами, чье положение едва ли лучше, чем у тех бедных рыцарей, которых ты осмеивал? Разве так мы должны продолжить славную историю наших предков – Чингис-хана, Угэдэя и других ханов, покоривших полмира? Водивших за собой в поход сотню тысяч воинов на Русь и Литву?

– Оставь эти мечты, Джанай! Нам не собрать и сотни воинов. Это все в прошлом. Даже наш отец перестал мечтать о возвращении на крымский престол и тихо сидит в Киеве, изредка отписывая султану Мехмеду о нашем бедственном положении. А нам завтра придется сражаться и нужно хорошенько подкрепиться. – Сатылган бросил саблю на стол, принялся расстегивать доспехи.

Прислужницы тем временем принесли блюда с едой и кувшин с водой. Сатылган лукаво посмотрел на одну из девушек.

– Как тебя зовут, чаровница? – спросил юноша.

– Эльза, мой господин, – девушка улыбнулась, – откуда вы? Вы неплохо говорите по-немецки для сарацина.

– Я не сарацин, хотя и мусульманин. Накрой нам на стол и не уходи! И принеси вино! Пара глотков не слишком большой грех для усталых путников, да? – Сатылган хлопнул ладонью девушку ниже спины и громко засмеялся. Служанка, игриво взвизгнув, выбежала вон.

Юноши сели трапезничать.

Сатылган быстро расправился с бараньей лопаткой, обглодав ее, как голодный пес. Джанай ел не торопясь, тщательно прожевывая каждый кусок. Его глаза смотрели как будто сквозь стену. Он не слушал брата, что-то весело рассказывавшего воинам.

Тем временем Сатылган, уже хлебнувший немало вина, встал и, пошатываясь, вышел на улицу справить нужду. Завершив свои дела, он шумно выдохнул воздух и поднял голову. Яркие звезды посверкивали в ночи. Огромная луна освещала город. Вдруг позади юноши заскрипел снег. Сатылган положил руку на поясной кинжал и резко оглянулся. Перед ним стояла девушка из корчмы.

– Мой господин, вернитесь в дом! Вы разгорячены и можете заболеть!

Сатылган сделал два шага вперед и положил руки на бедра девушки.

– Эльза, – заплетаясь языком, пробормотал юноша и крепко прижал ее к себе.

– Только не здесь… – задыхаясь, прошептала Эльза, – там, наверху.

Сатылган подхватил девушку на руки и понес по лестнице.

* * *

За месяц до того, как братья Сатылган и Джанай прискакали в Ригу, во дворце правителя Ногайской орды бия Аббаса состоялся знаменательный разговор. Бий Аббас принимал посла Венецианской республики сеньора Тревизано.

Венецианский посол исподлобья смотрел на сидящего перед ним на серебряном троне бия. Властитель орды увлеченно рассказывал вельможе о своих делах, но Джованни Баттиста Тревизано даже не старался делать вид, что слушает. Ярость и злость распирали посла. Его хитроумный план трещал по швам. Сколько же дней изнурительных конных переходов ушло на то, чтобы добраться до этого жалкого города диких кочевников! Как его, Сарайджук, кажется? Сколько погибло оруженосцев и коней, сколько золота и шелков пришлось раздать ногайским бекам и мурзам в пути! И все ради того, чтобы который день подряд слушать бесконечные отговорки и жалобы бия на соседей, постоянно воюющих с ногайцами.

Нет, не такого исхода ждет от Тревизано Сенат Венецианской республики. Когда несколько месяцев тому назад посол получал золотые дукаты на свою миссию, дож Джованни Мочениго, положив ему руку на плечо, произнес:

– Джованни, враги церкви Христовой грозят нам отовсюду: с юга берберские пираты, на востоке султан Мехмед, в Кордове мавры вот-вот начнут войну. А на севере набирает силу московский князь Иван. Мы должны стравить их и помочь им, оружием и деньгами, взаимно истребить друг друга. Всюду наши люди займутся интригами и подкупом, тебе же предстоит привлечь на нашу сторону татарские ханства. Их можно использовать и против московитов, и против османов, и против самих себя в братоубийственных склоках.

Тревизано успел побывать в Казани и Хаджи-Тархане. Что казанский, что хаджитарханский ханы благосклонно приняли подарки посла, устроили пышные приемы в его честь и направили своих купцов торговать в Венецию. Однако хитрые татары не спешили выступать в поход против урусов. Даже то, что неверные со дня на день захватят Казань и могут начать строить там свои церкви и монастыри, нисколько их не волновало. Даже больше – некоторые из правоверных спокойно шли служить московскому князю и воевали вместе с ним против братьев по вере под Казанью.

Визит к Ахмату и вспоминать не хотелось. Хан Большой Орды едва не казнил его, когда узнал, что золотые дукаты он получит только после похода на Русь. Хотя потом смилостивился и стал жаловаться на проклятых урусов, не платящих дань который год.

И вот сейчас этот старый лис Аббас, цокая языком и покачивая головой, объяснял послу, как тяжело ему приходится, как он враждует со своим братом и другим ногайскими князьками.

– …Урусы очень любят наших лошадей. Мои воины пригоняют их в Москву десятками тысяч. Все войско великого князя покупает моих кобыл и жеребцов! Вот только платят не сразу, а то и сильно много позже, а иногда и просто обманывают! Правитель московский по моей просьбе разбирает жалобы наших купцов, но редко когда решение выносится в их пользу. Несправедливо. А что с них взять – неверные! Ни Ясы Чингис-хана, ни Священного Курана они не чтят.

– Зачем же тогда терпеть такое унижение, великий бий?! Надобно покарать воров московских – взять и отнять у них их же юрт, чтоб неповадно другим было!

– Э, тут не так все просто. Сначала надо запастись соленой кониной. Потом выбрать удачное время, чтобы скрытно и незаметно подойти почти к самым стенам московского кремля и зажечь посад.

– Великий бий, вот сейчас и настало время поставить на место наглецов! И не только вы нападете на Русь – все ваши братья из Чингисова рода с радостью присоединятся к вам!

Здесь Джованни решил, что уже достаточно наобщался с бием, наскоро раскланялся и побежал писать очередной доклад понтифику и Сенату. Порадовать их пока было нечем, но Джованни умел проявлять терпение. Он знал, что плод должен созреть, а созрев, он упадет прямо к нему в руки.

После ухода посла бий Аббас достал четки и стал быстро их перебирать. Его темные глаза зло смотрели на венецианское зеркало, подаренное послом. Венецианцы хотят его руками развязать войну с урусами – что ж, это он хорошо понял. Впрочем, джихад – это священный долг каждого мусульманина. Ногайцы сами давно хотели отправиться в большой набег. Очень скоро наступит весна, и Ногайская Орда пойдет в поход на Москву. Это будет славная охота, о которой веками будут слагать степные легенды!

Бий хлопнул в ладоши. Вошел слуга.

– Приведи ко мне вечером русских наложниц, что взяты недавно полон. И смотри, чтобы не было порченных уланами – голову отрублю! А пока дай мне лук и выведи во двор пленных урусов – всех, что есть в зиндане! И муллу позови – скажешь неверным, что те из них, кто отречется от своей веры, будут помилованы. Иди!

* * *

Турнир в Риге собрал множество рыцарей со всех концов Европы: французы и англичане, итальянцы и испанцы, немцы и поляки. Блеск их доспехов слепил сошедшуюся публику. Весь цвет европейского рыцарства собрался здесь, в краю, где еще бились с язычниками последние крестоносцы. Город пестрел знаменами, привезенными из дальних краев…

Герольды объявляли одного за другим прославленных рыцарей. Дамы на трибунах кидали свои платочки на кончики копий железным всадникам, торжественно шествовавшим с оруженосцами по заснеженной земле.

Среди тех, кто вышел на арену, были Сатылган и Джанай. Немало серебряных грошей пражской чеканки пришлось заплатить братьям маршалу, чтобы их допустили к участию. Но теперь, когда они скакали в одном строю с другими рыцарями под восторженный рев толпы, им было абсолютно все равно, сколько звонкой монеты потрачено.

– Ну что, Джанай, – прокричал Сатылган, – покажем этим неверным, как воины Аллаха могут сражаться, а? Ты посмотри, сколько железа на них – и все будет наше!

– На все воля Аллаха! – выкрикнул Джанай.

– Амин! – заключил Сатылган и пришпорил коня.

Когда пришло время первой сшибки, Сатылган поднял коня на дыбы и гордо вскинул копье в небо. Его противник – рыцарь в черненом венецианском панцире – опустил забрало и пришпорил коня. Сатылган тоже стукнул коня по бокам пятками и рванул навстречу. Через несколько мгновений всадники были уже друг против друга. Юноша крепко сжал копье и нацелился им в плечо рыцаря. В тот же миг копье его противника впилось в нагрудный панцирь Сатылгана, выгнулось дугой и разлетелось в щепы. Сатылган откинулся назад, едва успев схватиться за поводья. Юноша вернулся на исходную позицию и рванул у оруженосца новое копье. Толпа горожан восторженно гудела, понося «сарацина».

– Брат, крепче прижимай копье к боку. А еще старайся ударить врага пониже, в сердце, – шепнул Джанай, когда поправлял подпругу у Сатылгана.

– Джанай, я уже взрослый, сам знаю.

Сатылган по сигналу маршала начал разгоняться, его противник тоже бросился в атаку.

– Срази сарацина, доблестный рыцарь, – раздавались выкрики в толпе горожан, – повергни его наземь!

Всадники быстро сближались, подымая облачка снежной крошки. В момент столкновения юноша закрыл глаза – его копье воткнулось во что-то и с хрустом переломилось. Сатылган услышал сдавленный крик в толпе и, открыв глаза, оглянулся. То, что он увидел, повергло его в уныние: противник лежал на ристалище, раскинув руки, с обломком копья, торчащим из шлема. Кровь хлестала из-под забрала, стекала на снег. Горожане и прочие рыцари обступили поверженного. Дамы ахали и утирали платочком лицо. По толпе пронеслось: «Благородный рыцарь умер!». Вслед за этим люди стали злобно поглядывать в сторону Сатылгана и кричать: «Смерть сарацину! Казнить язычника на площади!».

Юноша развернул коня и подал знак своим воинам. Джанай с уланами подбежал к брату. Воины обступили братьев полукругом и выхватили сабли.

Маршал турнира поднял руку и крикнул толпе, что это был честный поединок и что смерть несчастного рыцаря произошла по роковой случайности. Тем не менее маршал потребовал от Сатылгана оставить турнир.

– Брат, давай уйдем отсюда поскорее, – заторопился Джанай.

– Но почему? Я же не виноват, я хочу продолжить сражаться на турнире! – возмутился Сатылган. – И как мы теперь вернемся домой без единого гроша в кармане?

Джанай схватил брата за плечо.

– Нас не больше десяти против сотен неверных. Аллахом тебя прошу, именем нашей матери заклинаю – наша смерть здесь и сейчас. Уйдем скорей!

Сатылган протянул руку и одним рывком подсадил брата позади себя.

– Да шайтан с ними, с деньгами! Все равно я славно бился и не опозорил наш род! Да упокоится с миром душа этого несчастного неверного!

– Амин! – сказал Джанай, и братья поскакали к себе на постоялый двор.

* * *

– Царевич! К тебе гонец! – унбаши Хаким, пригнувшись, подошел ближе и продолжил почти шепотом:

– От магистра Ливонского ордена, барон Кенинг. С ним десяток воинов.

Сатылган поднялся с постели. Голова трещала с похмелья, и он не сразу и вспомнил, где находится. Вчерашнее бегство с турнира забылось после пары кувшинов рейнского вина. Но теперь, при свете дня, Сатылган снова вспомнил случившееся и поморщился. А ведь как все хорошо начиналось! Юноша посмотрел на старого воина и до него наконец дошел смысл сказанного.

– Быстро неси мой лучший халат! Двоих уланов поставь у двери. Остальным ждать внизу.

Хаким кивнул и с хитринкой посмотрел за спину Сатылгана. Хан поймал взгляд воина. Хмыкнув, Сатылган отбросил одеяло, под которым обнаружилась голая девица.

– Ступай пока за халатом. Я к тебе сам выйду, чуть позже…

Барон Кенинг, качая головой, разглядывал росписи на стенах корчмы, изображавшие полуобнаженных древнегреческих богинь.

Наверху скрипнула дверь – барон поднял голову и увидел сбегающего вниз юношу. Посол учтиво поклонился.

– Ваше высочество, я привез вам послание от магистра Бернхарда фон дер Борха. Позвольте вручить его вам!

Сатылган взял свиток в руки, сломал печать и принялся жадно читать. В послании сообщалось, что магистр приглашает царевичей Сатылгана и Джаная погостить в Венденском замке и поохотиться с ним на волков.

Барон продолжил:

– Магистр много наслышан о вас и вашем благородном отце, он давно хотел с вами познакомиться, чтобы узнать побольше о тех далеких землях и морях, откуда вы прибыли.

В залу вошел Джанай, барон учтиво поклонился.

– Брат, – Сатылган протянул свиток Джанаю, – нас приглашает к себе магистр.

Джанай нахмурил брови.

– Я надеюсь, это не из-за вчерашнего случая на турнире.

– О, нет-нет, – барон усмехнулся, – никаких претензий к вам быть не может. Честный поединок! Магистр уже уладил проблему, и вы можете спокойно передвигаться по землям архиепископства Рижского.

– Ну что, едем? – спросил Сатылган по-татарски Джаная. – Хоть наедимся на обратную дорогу.

Джанай пожал плечами.

– Почему бы и нет? Раз уж мы здесь, стоит повидать лучших воинов этих земель. Как знать, может, скоро нам предстоит с ними сражаться. Я бы посмотрел, чем они вооружены и как владеют своим оружием.

* * *

Братья приехали в Венденский замок на закате. Магистр приказал встретить гостей с особым почетом – вдоль дороги через каждые десять шагов стояли воины в боевых доспехах, с обнаженными мечами и зажженными факелами. А при въезде в замок герольды Ордена затрубили в рога так, что лошади татар чуть не встали на дыбы.

Сатылган толкнул брата в бок.

– Джанай, видишь, как здесь уважают Джучидов! Не забыли, наверное, как их предкам всыпали при Легнице[28]!

Джанай усмехнулся.

– Фридрих много рассказывал о своих соплеменниках и всегда не забывал упомянуть о том, что тевтоны, как и монголы, никогда не прощают нанесенных обид. Будь начеку, брат.

– Мы же их гости? Чего нам бояться!

– Магистр вряд ли бы позвал нас только ради охоты и рассказов о далеких землях. – Джанай спрыгнул с коня и отдал поводья подбежавшему ландскнехту.

– Но ради чего? Может, он хочет узнать, как я победил на турнире одного из лучших воинов Ордена? – Сатылган подбоченился. – Мне есть что рассказать!

– Расскажешь, брат, расскажешь, – Джанай похлопал брата по плечу, – только помни: для них мы всегда останемся неверными сарацинами. Как те наши братья-мусульмане, что отвоевали у крестоносцев их земли в Палестине.

– А для нас они неверными не являются и мы с ними не должны вести джихад?

– Брат, когда-нибудь наши священные войны прекратятся, если то угодно Аллаху, и наш джихад будет закончен.

Братья поднялись по лестнице и вошли в приемный зал конвента. Тускло горящие факелы высветили высокого старика в рыцарском одеянии, сидящего в резном кресле. Рыцари в плащах с огромными крестами стояли у накрытого стола и настороженно смотрели на прибывших гостей.

Магистр Ливонского ордена Бернхард фон дер Борхвстал и подошел к братьям. Пристально посмотрев им прямо в глаза, он сказал:

– От имени Братства рыцарей Христа Ливонии приветствую вас в нашем замке, царевичи Сатылган и Джанай. Мы премного наслышаны о вашем отце хане Нур-Девлете. Прошу к столу!

Сатылган и Джанай сели за стол с яствами. На расшитой крестами скатерти стояло вино, мясо с зеленью, жареная рыба. Рыцари Ордена также сели за стол, позвякивая шпорами. Магистр кивнул, и заиграли лютнисты.

– Магистр, – спросил Джанай, – в Каффе, у генуэзцев, я часто слышал лютню, но я не ожидал, что…

– Если вам не нравится лютня, я прикажу убраться им отсюда.

– Нет-нет, что вы, я…

– Как вам наше угощение? – Фон де Борх поддел ножом большой кусок мяса. – Этого оленя я подстрелил вчера на охоте. Завтра мы с вами убьем его родственников. А потом возьмемся за волков… Вы же любите охоту? Мне говорили, что вы и дня без нее не можете прожить.

Сатылган отхлебнул вина из кубка и ответил:

– Каждый татарин, едва начав ходить, садится на лошадь, приучается к охоте, сабле и луку. Мы охотимся и на зверей, и на людей. Такова наша жизнь, магистр. Мы воины и ничего другого не умеем. Как и вы, наверное?

Магистр пожал плечами.

– На турнире вы доказали, что способны лишить жизни лучших воинов Европы. Наши рыцари в последние годы редко сталкивались с ордынцами.

Джанай усмехнулся про себя. Да, с того момента, как в битве при Грюнвальде татары Большой орды вместе с литовцами почти уничтожили Тевтонский орден, прошло более полувека. Воины Джелал ад-Дина тогда арканами стаскивали рыцарей с коней, а после заманили тевтонцев в ловушку притворным бегством. Пожалуй, не стоит сейчас обсуждать с магистром те события.

Джанай произнес:

– Крымское ханство до сих пор не воевало с Ливонским орденом. Однако, с тех пор как османы заставили крымских ханов присягнуть им на верность, татары могут снова пойти походом на Европу, как уже было при Бату-хане. И тогда…

– Царевич, вы же потомок великого Чингис-хана, не так ли? Разве он кому-то поклонялся? Ваш отец правил великим ханством, которое он потерял из-за османов и…

– Отец скоро снова вернет себе трон, когда народ поймет, что Менгли-Герай их обманул! – Сатылган нахмурил брови. – Мы соберем тысячи воинов и вышвырнем османов из Каффы!

– Все может быть, – усмехнулся магистр, – только чтобы осуществить сие похвальное намерение, нужно много золота, оружия, пороха и пушек. У вас есть все это?

– Этого не нужно, – возразил Сатылган, – народ сам призовет нас и возведет нашего отца на трон, Иншаала!

– Иншаала-то Иншаала, однако, это может произойти очень и очень не скоро. Если только вам не окажут помощь те, кто захочет стать вашим верным союзником и партнером по торговле.

– Что вы имеете в виду? – Джанай подался вперед.

– Орден хочет заключить союз с будущим крымским ханом – вашим отцом Нур-Девлетом – и помочь ему восстановить… нет, не только восстановить, но и расширить свою власть. Золото, оружие и много другого мы дадим ему, как только он согласится подписать договор.

– А что взамен?

– Вы передадите Ордену бывшие земли княжества Феодоро. И вы навсегда избавитесь от позорного османского ига – турки будут иметь дело с рыцарями Ордена, которые ничем не хуже братьев-госпитальеров, успешно защищающих Родос[29].

– Это все? – спросил Сатылган.

– Нет. Генуэзские крепости на берегу моря от Сарсоны до Каффы займут войска Венецианской республики. Они и так никогда не были землями крымского хана… А когда вы избавитесь от османов, мы вместе с воинами крымского, казанского, астраханского ханств, ногайской и Большой Орды атакуем Московию. В землях московитов крымские воины возьмут столько рабов, сколько смогут увести. Мне ведь известно, что работорговля – один из самых прибыльных промыслов ханства.

– Мы торгуем рабами не больше, чем торгуют ими другие по всей Европе, – возразил Джанай, – к тому времени, когда наши предки основали ханство, ваши единоверцы там уже давным-давно продавали людей в рабство. В том числе и татар с ногайцами. Я думаю, в библиотеке Ордена или в библиотеке рижского архиепископа есть хроники, где об этом можно почитать. За сколько и кому добрые христиане подавали рабов…

– Так или иначе, вы получите большой прибыток и новые земли в подданство.

Джанай толкнул ногой под столом Сатылгана и сказал:

– Магистр, мы устали с дороги. Столь серьезные разговоры уместно вести с ясной головой…

– О, безусловно, царевич, – магистр щелкнул пальцами, – вас проводят в покои, а утром на охоте мы продолжим нашу беседу.

Братья вышли из-за стола и молча пошли по длинным коридорам замка. Спереди и сзади их сопровождали вооруженные рыцари. Когда дверь закрылась, Сатылган нетерпеливо спросил брата:

– Я же говорил, что наш род известен даже здесь, и мы…

– Брат, – остановил его Джанай, – скажи, наши лошади намного быстрее местных?

– Еще как, – фыркнул Сатылган, – мы обгоним любую. Ногайская порода лучшая в мире! Разве только арабские…

– Отлично. Завтра эта порода может спасти нам жизни.

– Ты о чем? Неужели магистр посмеет напасть на нас?

– Магистр заманил нас сюда, чтобы сделать заложниками и заставить отца подписать с неверными договор. Как я сразу не догадался!

– Погоди, – Сатылган почесал затылок, – зачем ему это? Он отпустит нас к отцу, и мы передадим хану предложение магистра.

– Чтобы передать предложение, он мог послать своих людей к отцу в Киев. А мы, как птицы в силок, помчались на турнир и попались. Магистру мы нужны как ценное имущество. Живое. Или мертвое.

– Ну уж нет! Я в темнице сидеть не желаю!

– Завтра на охоте все решится. А сейчас давай спать.

* * *

Иван Васильевич не любил шумных сборищ, хотя державные дела порой обязывали его держать речь перед народом. Господарь всея Руси, а не купчишка на торгу, где лишь горло рвать, чтобы продать худой товар, Иван Васильевич говорил негромко и вкрадчиво, слова взвешивал, как золотых дел мастер на весах изумруды. В кругу ближних людей он был таким же. Вот и сейчас, среди бояр и вельмож, в горнице, он толковал едва слышно.

– Скажи-ка, князь Оболенский, какую планиду у Крыма ты видишь? Не враги ль нам они истинные?

Боярин встал, поклонился и ответил:

– Великий государь, одному Господу Богу ведомо, кто наш истинный друг, а кто враг. Когда сей враг нам другом становится и когда друг во врага оборачивается – неисповедимо сие. Одно знаю – покуда в Крыму ханом Менгли, ни за что он с Ахматом не замирится! А значит, друг он сейчас нам наипервейший и наилучший.

– Отчего такое нелюбие у него к собрату своему агарянскому? Сгрубил ему Ахматка?

– Да, государь. Не желает крымский хан идти под Большую Орду. Сам ищет господарить. За то и бьется он с Ахматом насмерть: знает, что Ахмат хочет Крым вернуть. Послов надо слать в Перекопскую орду, государь! И уговор с ханом держать, чтобы вы заодин супротив Ахмата выступали.

Иван Васильевич встал и подошел к окну. Там, во дворе, камнетесы разбирали привезенный белый камень для постройки храма. Италийские мастера одобрительно кивали, передавая куски камня по рукам. Сколько же еще годов колокольню будут строить? Увидит ли он освящение собора? А ежели и увидит, то не сожгут ли татарове храм Божий и двор его, и людей посадских, если Москву приступом возьмут, как было при Тохтамыше? Не погорячился ли с послами Ахматки? Откупился бы и жил спокойно. А татары бы свою великую замятню продолжили и перегрызли друг друга. Были бы на Москве покой и благолепие.

– Государь, – со скамьи встал князь Ноздроватый-Звенигородский, – позволь слово молвить! Давеча мы перемолвились с царевичем Данияром. Назавтрее он в Касимов, к себе путь держит. Так вот, он всех ордынских царей и царевичей из рода Чингисова наперечет знает. Говорит, бывший царь крымский Нур-Девлет с сыновьями и свитой сейчас в Киеве гостит, у Казимира. Хан сей воин великий и собрать может людей немало. Ведомо ему, как с Ордой воевать. Призови его! Против Ахмата пригодится! Татары искусны в ратном деле. Помнишь же, как под Шелонью их засадный полк новогородцев посёк? А ежели мы рать Нур-Девлетову к себе подтянем, то…

– Бывший царь крымский, говоришь, – усмехнулся Иван Васильевич, – тяжко небось быть бывшим царем. Особенно, если брат твой теперь на троне сидит. Сидит и боится, что ты можешь снова прийти, орду поднять…. А вот ежели брат твой, бывший хан, у союзника твоего, царя московского, как у Христа за пазухой…. И без его указа на Крым за троном не пойдет… Вот здесь ты особливо радеть за союз с Москвой будешь. Верно ли, бояре?

– Вернее не бывает, великий государь! – зашумели собравшиеся.

– Дьяк, готовься: нынче же вечером письмо хану Перекопской орды Менгли с моих слов напишешь. Предложим великую любовь и союз нелицемерный! Послом к хану поедет князь Иван Звенец.

Государь повернулся к князю Ноздроватому.

– А ты, Василий Иванович, езжай-ка сам в стольный город Киев и призови Нур-Девлета ко мне на службу со всеми его татаровями. Пущай послужат нам на славу своими саблями – крепка Орда Ахматова, но на каждую орду всегда найдет орда поболе.

* * *

Двор, где расположился Нур-Девлет, был напротив главных ворот киевского замка. Воевода Ян Ходкевич частенько заезжал к нему, интересовался, все ли хорошо у бывшего владыки Крымского ханства, присылал провиант для его людей и овса лошадям.

Киевляне долго не могли привыкнуть к тому, что прямо посреди стольного православного града спокойно расхаживают те же самые ордынцы, которые раз в несколько лет сжигали посад, уводили юношей и девушек в полон. Не понимали воеводу: почему не дал гостям место за городом? Многие торговые люди сетовали, мол, не сговорятся ли татары тайно со своими сородичами, не наведут ли орду на город? Воевода только усмехался в усы и отвечал: всё делается по велению короля Казимира.

Казимир дал приют Нур-Девлету и надеялся, что тот выступит против своего брата Менгли. А когда вернет трон себе, то не забудет гостеприимство литвинов, заключит с ними союз против Московии и османов.

Надеждам короля не судил Бог сбыться – спустя несколько лет Менгли сожжет дотла Киев, воеводу же возьмет в плен. Кто мог предвидеть?

А пока Нур-Девлет мирно ужинал с сыновьями. Перед ним на столе лежала грамота, что привез ему от Ивана Московского князь Ноздроватый. Хан держал с сыновьями совет.

– Сатылган, ты прочел грамоту государя урусов?

– Нет, но брат мне все рассказал.

– Что думаешь?

– Ата, в Московии мы еще не были! Я бы поехал туда. Урусские девушки такие красивые. Я бы хотел…

Хан остановил сына жестом руки.

– Ну а ты, Джанай, что скажешь?

– Ата, после того как мы еле сбежали от ливонских рыцарей, я с опаской отношусь к любым поездкам. Те тоже нас приглашали добром, а вышло… Но что нам в Киеве дальше делать? Сидеть под присмотром воеводы как приживалы?

– Здесь тоже девушки красивые… – начал Сатылган, – и вино неплохое. Привозное вино, венгерское.

– Дети мои, – ответил Нур-Девлет, – сидеть в Киеве дальше нет смысла. Можно, конечно, как липские татары служить королю из милости. Но он не поможет вернуть трон. Только на словах помощь обещает. А сам хочет, чтобы я за свой кошт собрал воинов и пошел войной на брата. В точности, как пошли войной на московского князя его братья князья Андрей и Борис. Только им король ничем не помог. Так и меня без поддержки оставит.

– Ата, а хан Ахмат? – спросил Сатылган.

– Ахмат… – зло усмехнулся Нур-Давлет, – если мы с ним в Крым придем, то первыми, кого он казнит после победы, будем мы. Как я могу пойти с ним после того, как он предательски сжег наши города и в полон увел тысячи людей? А с ними вместе мою любимую наложницу Зайнаб! Будь он проклят!

– А Казань, Астрахань, ногайцы? – спросил Джанай.

– Им не до нас сейчас, – ответил хан, – то с Москвой, то с Большой ордой бой держат.

– Орда слаба, ата, – сказал Джанай, – иначе она бы давно вернула все свои юрты, включая наш. И Москву заставила бы дань платить.

– Это верно. Москва в большую силу сейчас вошла. А ну-ка, позовите князя, что нам грамоту из Москвы привез. Хочу расспросить его кое о чем.

Князь Ноздроватый скоро вошел в горницу, отвесил поклон и поздоровался с ханом по-татарски.

– Киняз, – ответил ему по-русски Нур-Давлет, – расскажи-ка мине, кто из царевичей ордынских али еще каких сейчас князю московскому служит.

– Великий хан, – ответил по-татарски князь Василий, – московскому государю служат многие татары. А самый родовитый ныне царевич Данияр, он в Касимове правит.

– Справно служит? Урона чести его нет никакой от твоих соплеменников? Мы же для вас неверные…

– Служит он зело хорошо, государю во всем опора, на Новгород с ним ходил. А насчет веры он сам по себе решает, никто его насильно в церковь не тащит. Захочет – свой храм агарянский поставит, государь ему в том преград не чинит!

– Князь Иван пишет, что как брата меня встретит и воинов поможет вооружить. Неужто ему своих батыров мало?

– Хороших воителей всегда мало, – ответил Ноздроватый, – государь о тебе много наслышан и щедро одарит тебя за верную службу.

– Якшы, – сказал, помедлив, Нур-Давлет, – мне купцы киевские допреж говорили – соплеменники мои, кто шертную клятву князю московскому принес, живут хорошо, достойно. Никого он пока не обделил и всем, кто к нему из Орды пришел, приют дал и корм. Собирайтесь, дети мои. Мы едем в Москву. И да поможет нам Аллах!

* * *

Нур-Девлет с сыновьями и воинами в сопровождении князя Василия Ноздроватого прибыл на Москву в начале мая тысяча четыреста восьмидесятого года. Не передохнув, как был в запыленной дорожной одежде, хан отправился ко двору Ивана Васильевича. Таков был совет князя Василия, который сильно сдружился с бывшим ханом и его сыновьями. Князь очень хотел, чтобы между государем и Нур-Девлетом с самого начала не было обид. Чтоб иные бояре не нашептали ему, мол, бывший хан Перекопской орды челом бить не хочет, а хочет, чтобы Иван Васильевич сам к нему приехал, пешим под уздцы лошадь принял и поклоны бил. Всякое могли наплести…

Иван Васильевич встретил Нур-Девлета в думной палате, сидя на троне в окружении бояр, вместе с женой-грекиней Софьей и наследником Иваном Молодым. Многих татар из разных орд и ханств встречал государь прежде. Всякое бывало. А теперь перед ним должен был предстать потомок рода Чингисова, совсем недавно правивший ханством не намного меньшим, чем Большая Орда, с коей ему предстояло воевать.

Нур-Девлет с сыновьями быстрым шагом вошел в палату и увидел Ивана Васильевича. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, пока Нур-Девлет не поклонился государюв пояс, прижав руку к груди.

– Здрав буди, великий государь! – сказал почти без акцента Нур-Девлет и положил руку на саблю.

– И ты здравствуй, – ответил государь, – многое слышали мы о тебе, Нур-Девлет. Я призвал тебя к себе на службу – вместе против хана Ахмата воевать! Готов ли ты дать шертную клятву мне в том, что верой и правдой служить станешь?

– Готов, государь! Готов быть в дружбе и в любви навек неподвижно!

– Дьяк, – позвал Иоанн Васильевич, – неси шертную грамоту и Коран, чтоб клятву по закону их басурманскому могли все они принесть.

– Государь, всё уже здесь! Арабским письмом толмач шерть написал, дозволь к присяге привести, – скороговоркой ответил дьяк и, склонившись, протянул грамоту Нур-Девлету.

Хан развернул пергамен, испещренный арабицей, бегло пробежал глазами, кивнул и, положив правую руку на Коран, стал читать по-татарски:

– Я, Нур-Девлет, даю шерть Иоанну Васильевичу, Божьей милостью великому князю Владимирскому, Московскому, Новгородскому, Тверскому, Вятскому, Югорскому, Пермскому, Булгарскому и других земель и государю всей России, по своей басурманской вере, на том, что быть мне, Нур-Девлету, под его государевой высокою рукою, ему, великому государю, служить и ему, великому государю, не изменять, и над его государевыми служилыми людьми дурных дел не чинить и не побивать.

А ежели я, Нур-Девлет, не учиню великому государю служить или ежели начну государевых служилых людей побивать, то за такую мою неправду с женами, и с детьми, и со всеми своими людьми помереть мне позорной смертью, и чтоб за нашу неправду, как по земле поедем или пойдем, нас бы земля поглотила. А как по воде поедем, и нас бы вода потопила. Шертую на всем великому государю, как в сей записи писано. Амин!

– Аминь, – кивнул Иван Васильевич и, встав с трона, подошел к Нур-Девлету. – О людях твоих, семье и воинах, вдосталь позабочусь! Удел тебе пока не обещаю – в Касимове у меня царевич Данияр сидит, в Кашире и Звенигороде тоже покамест другие царевичи окормляются. Брат твой Менгли о тебе уже справлялся. Я ему отписал, что обид тебе никаких здесь не учинят, коли будешь держать шерть по правде.

– Да, государь, – Нур-Девлет, чуть помедлив, склонил голову и прижал руку к груди, – и мои сыновья, и все прочие люди в том тебе тоже шертную клятву на Куране принесут!

– Быть посему. А теперь ступай, отдохни с дороги!

Нур-Девлет еще раз поклонился правителю московскому и вышел из горницы. На крыльце он прошел мимо иноземных послов, один из которых поклонился хану и сказал по-итальянски:

– Великий хан! Джованни Баттиста Тревизано, полномочный посол Венецианской республики, рад приветствовать вас в землях московитов!

Нур-Девлет остановился вместе с сыновьями и посмотрел послу в глаза. Ответил тоже по-итальянски:

– Я не знаю о вас ничего, сеньор Тревизано. Мы были добрыми соседями с дожем Генуэзской республики, которая пребывала в состоянии войны с вашим флотом.

– Великий хан, османы навсегда покончили с генуэзскими факториями в Крыму. Генуя слаба, а Венецианская республика может предложить вам гораздо больше, чем русский царь.

Нур-Давлет усмехнулся, подошел к послу и тихо сказал:

– Я только что присягнул на священном Куране московскому царю. Негоже мне, едва я дал клятву, слушать твои шайтанские речи. Ступай прочь, пока я не отрезал тебе язык.

– Ата, – произнес Джанай, – ливонские рыцари, перед тем как мы от них сбежали, тоже хотели вместе с венецианцами захватить генуэзские крепости. Партенит, Солдайю, Чембало, Каффу, все… Может, и правда отрезать?

Тревизано побледнел и отшатнулся.

Сатылган достал нож из-за пояса, попробовал его остроту пальцем.

Венецианец быстро заработал локтями и скрылся в толпе. Ну ничего, чертыхался про себя Тревизано, у меня еще достаточно золотых дукатов, чтобы нанять местных разбойников. А они отправят этих варваров в ад к их ересиархам, которых так отвратительно описал великий Данте. То, что не получилось в Казани, Астрахани и у ногайцев, получится здесь, в Москве. Молитесь, неверные и схизматики, скоро вы будете убивать друга!

* * *

Город Сарай-Берке когда-то был известен от Лиссабона до Ханбалыка. Столица степной империи, чьи воины наводили ужас на соседей. Его улицы были широки и всегда наполнены многоликой толпой. Больше ста тысяч жителей было в нем. Купцы, ремесленники, воины и монахи с утра до ночи перемещались по городу и его рынкам, где продавались лучшие товары из Китая и Индии. Так было, пока город не уничтожил Тамерлан. Он возродился, но былое величие оказалось потеряно навсегда. Затем русские ушкуйники вновь разграбили его. Поговаривали, что они искали золотых коней, отлитых по приказу Бату-хана и бесследно пропавших при хане Тохтамыше…

Золотые кони весьма пригодились бы сейчас хану Ахмату. Он бы немедленно продал их за серебро, а серебро пустил на чеканку монет, где было бы написано: «Султан верховный – Ахмат-хан». Но нет золотых коней у великого хана, сумевшего объединить остатки Улуса Джучи. Нет у него золота, и серебра нет тоже. В казне – жалкая мелочь, пополняемая за счет торговых пошлин и редких удачных набегов на урусское пограничье, дерзко огрызающееся в ответ. А еще этот князь Иван, посмевший казнить его послов зимой… Наглые урусы забыли, сколь страшен гнев Орды. Забыли, как горели их дома, как реки были красны от крови их отцов и матерей, посмевших сопротивляться власти великого хана.

Вот и сейчас Ахмат, нахмурившись, слушал беклярибека Тимура, рассказывающего на совете дивана о том, как его воины едва спаслись бегством от урусов и от татар, бывших с ними заодно.

– Великий хан, две моих сотни пытались переправиться через Оку по твоему приказу. Они перебрались через реку вплавь, но на них сразу набросились проклятые урусы. Воины московского князя Ивана стреляли огнем из железных палок, убив почти половину наших! А оставшихся добили саблями воины царевича Данияра, гори он в аду, слуга шайтана! Спаслось лишь несколько нукеров, если прикажешь – я казню их!

– Сколько вышло на берег урусов? – спросили тархан Исмаил, глава рода Ширин.

– Около трех сотен.

– И твои нукеры не смогли уничтожить каких-то триста урусов? Ты видно забыл, как сотня наших воинов еще недавно могла обратить в бегство тысячи и тысячи неверных! – Тархан Исмаил покачал головой и укоризненно зацокал. – Великий хан, разреши мне взять лучших воинов нашего рода и покарать нечестивцев.

– Великий хан! Тархан Исмаил! Урусы смогли победить моих воинов потому, что хорошо переняли наши боевые порядки. Они воюют точно так же как и мы, у них такие же меткие лучники, такие же легкие доспехи и сабли! И кони у них все ногайской и татарской породы. А еще с ними заодно наши соплеменники во главе с касимовским царевичем Данияром. Это великий воин, мы еще ни разу не могли его разбить. Он помог русскому царю завоевать Новгородские земли.

– Царю? Русском царю? – хан Ахмат поднял голову. – Я не ослышался, беклярибек? Ты посмел назвать моего раба Ивашку царем?

– Прости, великий хан, – Тимур встал на колени и прижался лбом к полу, – никто кроме тебя не может быть в землях Большой орды царем. Ты великий царь и государь, падишах всего мира, карающий неверных своей саблей!

– Для начала я покараю тебя, если ты снова не пойдешь на Оку, не сожжешь хотя бы несколько городов урусов и не приведешь мне из ясыря новых женщин в гарем, новых рабов на продажу!

– Клянусь, великий хан, так и будет!

– Хорошо, – Ахмат погладил бороду, – а что ты там говорил про железные палки с огнем?

– Мои воины не могут толком мне объяснить, что это, если хочешь я прикажу их…

– Железные палки с огнем – это аркебузы или, как говорят урусы, – пищали, – встрял сеид Ибрагим, старый благообразный имам в зеленой чалме, – их делают в Москве на пушечном дворе итальянские мастера во главе с Фиораванти. Я уже давно просил тебя, великий хан, написать султану Мехмеду, чтобы тот прислал нам в помощь своих мастеров из Европы. Они сделают тебе точно такие же бомбарды, какие помогли султану взять священный город неверных Константинополь.

– Не сделают, сеид, – сказал хан Ахмат, вздохнув. – Не по твоему ли совету я отправлял в Венецию три года тому назад послов с письмом, где предлагал заключить союз, чтобы вместе воевать против султана и его жалких приспешников, вроде мятежного крымского хана?

– Да, великий хан, – кивнул сеид, – я советовал это. Венецианцы обманули нас и недавно хотели опять вовлечь в войну против Мехмеда Завоевателя через своего посла Тревизано.

– Как они сделали это с иранским падишахом? Узун-Хасан поверил неверным, заключил союз с римским папой и начал войну с османами в Курдистане. Тебе напомнить, сколь плачевно закончился для него поход?[30]

– Но ты, о великий хан, как и султан, прознавший о твоих намерениях, мудро забыл об этом и уже давно ведешь переписку с султаном, говоришь с ним о мире и согласии, о войне против неверных, которую надо вести сообща. Так напиши же ему письмо о помощи!

– Не напишу. Он отнял у меня мои лучшие земли – генуэзские крепости и подчинил себе крымского хана. Какой ему смысл помогать мне? Скорее султан поможет урусам и крымцам победить меня… Ты лучше скажи мне другое – правда ли, что братья русского Ивана подняли бунт?

– Правда, великий хан, клянусь Аллахом, – подтвердил сеид, – русский князь сильно обидел их – схватил боярина, который отъехал к одному из них под защиту от великого князя. А до этого обделил землями при разделе наследства одного из урусских малых князей.

– Азиз-Ходжа, – хан повертел головой отыскивая взглядом своего младшего брата, – ты слышал, сколь дерзко братья Ивана себя ведут? Может, мне тебя на всякий случай казнить заранее? Или просто оскопить? А может, ослепить, как русского князя Василия, отца Ивана?

– Великий хан, брат мой, – Азиз-Ходжа упал на колени, – клянусь Аллахом, я никогда не посмею…

– Ладно, не клянись, – махнул рукой Ахмат, – лучше скажите, тарханы, беки, огланы, не пора ли нам покарать неверных?

– Лучшего времени, чем сейчас, не будет, – сказал сеид, – у неверных вот-вот начнется своя великая замятня, братья московского князя пойдут на него войной. С севера на них нападут ливонцы, а с князем Казимиром у тебя договор о дружбе.

– Да, великий хан, – поддержал сеида беклярибек Тимур, – я держу наготове гонцов, и как только ты объявишь поход, я пошлю твою грамоту литвинам. Вместе мы уничтожим московитов и сожжем дотла их города!

– Ну, этого мы делать не станем, – усмехнулся хан, – сжигать земли урусов и их города – это как убивать курицу, несущую золотые яйца. Мне нужна от них дань за семь лет. А их случайные победы в мелких стычках не изменят порядка, установленного моими великими предками.

– Но как же тогда наш поход? – удивился тархан Исмаил. – Как можно выиграть войну, не сжигая города и не разрушая крепости врага?

– Этого не потребуется, тархан. Русский князь и вообще урусы до смерти боятся меня, боятся нашей Орды. Нам достаточно подойти к их границам, и московский князь на коленях, дрожа от страха, станет умолять меня взять их серебро.

– Да, великий хан, – Тимур ударил себя кулаком в грудь, – мы хорошенько припугнем неверных!

– Собирай воинов, беклярибек. Брось клич во все концы Орды: верховный хан Ахмат собирает своих воинов в поход на неверных. Пришло время священного джихада! И отправь гонцов к королю Казимиру…

* * *

Недолго отдыхал от ратного дела Нур-Девлет с сыновьями. Через три дня после шертной присяги русский государь вызвал к себе царевича и приказал выступать на Оку вместе с князем Ноздроватым. Степные казаки с Мещеры донесли, что невиданная сила идет на Русь. Хан Ахмат пришел наказать дерзких урусов.

А вел все войско царское на Оку князь Даниил Дмитриевич Холмский. Воевода скакал далеко впереди ратников вместе с отрядом Нур-Девлета. Только татары могли скакать так же быстро, как воевода.

Холмский загонял уже третью лошадь – он хотел первым оказаться у переправ, к которым спешили всадники хана Ахмата. Упаси Господи, если они опередят московскую рать. Не дай Бог, орда реку перейдет! Быть великой сече, и кто возьмет верх, неведомо. Не сможет тогда русское войско из пушек и ручниц огонь вести по агарянам. «Нет, никак не можно такое допустить! – размышлял воевода. – Скорей бы в Серпухов успеть. Через сей град татарове часто идут на Москву. Идти-то идут, да вот доходят не всегда… В последний раз, когда орда хотела Оку перейти, получила она отпор знатный – Ахмат только и смог, что Алексин сжечь, и ушел восвояси».

Воевода окликнул по-татарски Нур-Девлета, скакавшего рядом, стремя в стремя:

– Хан Нур-Девлет! Тебе уже случалось биться с Ахматом?

– Было такое, воевода! Нападал он две весны подряд на мои земли!

– А слыхивал я, что ты успел ему шерть принести допреж?

– Нет, воевода, шерти я ему не приносил – я просил хана Ахмата выдать мне ярлык, как давали раньше вашему государю! Ярлык он мне дал, а потом предательски напал на земли Крымского юрта, убил и поработил многих моих людей! Женщин, стариков, детей… Клянусь Аллахом, я отомщу этому шайтану!

Через несколько часов впереди показались берега Оки. «Успели!» – с облегчением вздохнул Холмский. Князь сейчас же приказал занять берег лучникам и пищальникам. Конные разъезды татар Нур-Девлета поскакали дозирать берег.

Сатылган с Джанаем и сотней воинов отправились на восток от Серпухова. Здесь было несколько нешироких бродов, где нукеры Ахмата могли легко перейти реку. Возле одного из бродов Джанай спешился, лег на землю и стал слушать.

– Ну что там, брат? – спросил Сатылган.

– Тихо! – бросил Джанай, продолжая слушать. Наконец он медленно поднялся с земли. Покачивая головой, сказал:

– Они здесь.

Сатылган свистнул, обращая на себя внимание, и приказал коннице рассыпаться вдоль берега. Вскоре он увидел всадников на другом берегу.

– Алга! – отдал команду Сатылган, и сотни стрел взмыли в воздух, чтобы обрушиться на врагов. Крики раненых людей и лошадей заглушили карканье огромной вороньей стаи, кружившей над ними.

Часть ордынцев на другом берегу спешилась и открыла стрельбу из луков. Другие попытались спуститься на конях к воде, отыскать и перейти брод. Лучники Сатылгана быстро положили этих глупцов, не сразу понявших, что они сражаются с такими же степными воинами.

Вскоре ордынцы разглядели татар Сатылгана и стали окликать их.

– Эй, правоверные! Чьи вы воины будете? Отзовитесь! Я оглан Исмаил, темник войск великого султана Ахмата!

– А я царевич Сатылган с братом Джанаем, сын хана Нур-Девлета.

– Зачем вы служите неверным? – закричал на другом берегу оглан. – Хан Ахмат всегда уважал вашего отца, он готов дать вам кров и войско! Переходите на нашу сторону, чтобы вести джихад с неверными урусами!

– Мы на службе русского государя и поклялись ему в верности, принеся шертную клятву. Мы не предадим его! А вот твой господин клятвопреступник хуже любого неверного стократ – он нарушил свое слово, напав на наш юрт! Аллах покарает его за грехи!

– Слуги шайтана! – закричал оглан. – Мы вынем из вас кишки и повесим за них на дерево! А потом привяжем кишки к лошадям и притащим ваши останки в Крымский юрт! Чтобы все видели, как поступает великий хан Ахмат с прислужниками неверных!

– А может, ты перейдешь ко мне сюда, сын мула и верблюдицы, и мы изопьем с тобой смертную чашу? – крикнул Сатылган.

Оглан Исмаил пришпорил пятками коня и стал спускаться к реке. Сатылган повернулся к брату.

– Если я погибну, скажи отцу, что я бился за честь нашего рода!

– Ты не погибнешь, брат!

– Иншаала!

Сатылган встретился с огланом посреди реки, в самом мелком ее месте. Оглан направил коня на царевича и стал колоть копьем шею лошади Сатылгана.

– Ах ты, мерзавец, – закричал Сатылган и принялся отбивать саблей удары копья. Воины приблизились друг к другу. Оглан бросил копье в воду и стал надвигаться на Сатылгана, стараясь оттеснить его на глубину. Сатылган маневрировал и отражал все удары противника, но постепенно его лошадь стала захлебываться, погружаясь с головой под воду. Оглан злобно ухмыльнулся.

– Я отошлю твою голову твоей матери в Чуфут-кале, царевич! Ха-ха!

Это были последние звуки, что оглан успел издать. Раздался оглушительный выстрел. Через мгновенье голова оглана раскололась на куски как хаджитарханский арбуз, обдав Сатылгана брызгами крови. Затем загремели еще выстрелы, и десятки ордынцев упали в воду с высокого берега. Через несколько мгновений остатки отряда оглана Исмаила в панике бросились бежать. Бой закончился.

Когда Сатылган выбрался на берег, то увидел около сотни русских пищальников вместе с князем Ноздроватым.

– Князь, рахмат, но я бы сам справился с этой змеей, – начал было Сатылган.

– Царевич, прости, но государь велел мне всячески за вами приглядывать. Случись с вами какое лихо – меня в опалу навек! Так что давай, царевич, отдышись. Нам еще с десяток верст скакать вдоль берега и ордынцев привечать.

– Якшы, – кивнул Сатылган и вскочил на коня, – а ты научишь нас стрелять из этой железной палки?

– Ежели государь укажет, научу, царевич, – усмехнулся в бороду Ноздроватый, – а пока давай оборону держать как ты и сам умеешь – луками, стрелами да вострой саблею… В этом деле вы истинные умельцы!

* * *

На большом совете в Москве в июне тысяча четыреста восьмидесятого года великому князю Ивану Васильевичу требовалось решить многое. Какой полк первее отправить на Оку, куда выдвигались основные силы хана Ахмата? Что делать с западными землями, откуда угрожали рати короля Казимира? Нужно ли направлять войска в псковские земли для защиты от Ливонского ордена? Не поставить ли заслон у границ с Казанским ханством? Да много чего еще нужно было обсудить с лучшими людьми земли русской. Потому позвал государь на совет матушку свою великую княгиню Марию Ярославну, дядю – князя Михаила Андреевича Верейского, сына-соправителя, великого князя Ивана Молодого, митрополита московского Геронтия, архиепископа ростовского Вассиана, князя Холмского, на время вызванного в Москву с Окского берега, касимовского хана Данияра и многих бояр.

– Ну что, Даниил Дмитриевич, толкуй дело, – обратился к воеводе великий князь.

– Государь, – ответил Холмский, – на Оке, в Серпухове и Тарусе нынче стоят полки наши с князьями Андреем Меньшим и Василием Верейским. Да царевич Нур-Девлет с татарами своими. Отбили они вражьи разъезды, и ушли восвояси ордынцы.

– Стало быть, войны не будет? – обрадованно спросил окольничий Ощера. – Может, меха послать Ахмату соболиные, глядишь, и отстанет пока?

– Боярин, – усмехнулся Холмский, – хан Ахмат идет со всей Ордой вдоль Оки в устье Угры, навстречь дружинам короля Казимира. Прознал, видать, он, что наши полки крепко Оку держат. Не пройти ему там. А Угра помельче будет, думаю, Ахмат оттуда на Москву пойдет.

– То-то и оно, воевода, – вздохнул Ощера, – не было б той же беды, что при великом князе Дмитрии, когда хан Тохтамыш Москву сжег дотла. Уплати дань, государь, а мы поможем… Верно, бояре?

– Об том речи уже нет! – одернул Ощеру архиепископ Вассиан. – Государь, не слушай их советов. Что они советуют тебе? Одно лишь – побросать щиты и, нимало не сопротивляясь окаянным сыроядцам, предав христианство и отечество, изгнанниками скитаться по другим странам!

– Прав ты, владыка, – ответил Иван Васильевич. – Продолжай, воевода. Глаголь! А ты, Ощера, скоро в Вологду у меня поедешь, да и подалее Вологды. В монастырь иди, смиряться, или оставь непотребные речи! Так что там с ливонцами, воевода?

– Ливонцы зимой уже на Псков ходили. Вышгородок пожгли, всех жителей перебили. Твои полки тогда прогнали псов, да они все не угомонятся. Опять Изборск осадили. Сдается мне, ждут, когда Ахмат нас побьет, чтобы Псков и Новгород захватить.

– Не бывать тому, – сказал Иван Васильевич, – уже били их, побьем и вновь. Поляки тевтонцев тем летом вассалами своими сделали, и сам магистр тевтонский присягу принес. Так и мы: как с Ахматом закончим, дань ливонцев платить заставим. И колокола, как в Новгороде, с собой заберем… Нынче же вернемся к Ахматкиным делам. Как войну вести предлагаешь?

– Государь, вели выдвигать на Угру полки с Москвы, дале – низовые воинства с Владимира, а затем и северные воинства. Хорошо бы такожде оставить заслоны в Серпухове и Тарусе: повернет Ахмат, так мы и там его отобьем. Из этих городов можно во все стороны конно дойти с великой быстротой.

– А что Казимир? Если он с Ахматом соединится, то вдвое больше сил против нас встанет.

– Супротив Казимира уже вышел крымский царь Менгли. Мне вчера гонец весть о том принес. Этот ни за что не захочет победы Ахматовой, ибо после нас Орда сразу на Крым двинется. Если крымцы вскорости нападут на литвинов, то Казимиру уже не до нас будет.

– Царь Ахмат покуда Перекопскую орду под свой престол не вернет, не успокоится, – усмехнулся Иван Васильевич, – ведь и Крым, и Казань, и Астрахань – все Орды земли бывшие. Тамошние бунташные люди супротив царя вышли, государство великое порушили. Какой царь то простит? Ну а державцам юртов этих общий царь и не нужен вовсе. Сами править хотят. Все они из рода Чингисова. Вот и будут биться друг против друга, пока не ослабнут вконец. Верно ли я говорю, царевич Данияр?

– Да, государь, – поклонился тот, – хан Ахмат и его Орда пока сильны. Только каждый год убывают силы его. Ибо вышло время Большой орды. Сам знаешь, каждый месяц к тебе приезжают нукеры его бывшие – на службу твою. Всех ты привечаешь.

– Верно толкуешь, – кивнул Иван Васильевич, – а что хан казанский Ильхам? Не выступит ли и он? А ногайцы с астраханцами?

– Нет, государь, не пойдут они против тебя, – ответил князь Верейский, – нет причин им Ахмату помогать.

– Точно ли так?

– Истинно так, государь, – продолжил Верейский, – тому у меня крепкое подтверждение есть. В остроге у меня сидит фрязин один, посол веницейский. Хотел он татаровей на тебя натравить, в чем и сознался на дыбе. Да только татарове не захотели на тебя исполчиться. Опасаются, великий государь.

– Добро, – усмехнулся Иван Васильевич, – значит, с басурманами разобрались. А что мои братья бунташные? Грамоту им подготовили?

– Да, государь, – выглянул из-за спин бояр дьяк, – все как ты велел: отписали о твоем великом прощении, о милости и жаловании. Велишь гонцов готовить?

– Отправляйте, – вздохнул великий князь и посмотрел на Марию Ярославну. – Ну что, довольна, матушка? Нет больше великой замятни.

Великая княгиня кивнула и утерла рукавом слезу.

– На Москве, – продолжил великий князь, – останется наместником моим князь Иван Юрьевич, пускай готовит град к обороне. А жене моей с детьми моими и казной отбыть на Белоозеро. Людей в рати собирать всей Московской землею. Каждый человек понадобится, встречаем ныне силу страшную.

– Государь, все исполним! – заверил князь Холмский. – Еще что прикажешь?

– Прикажу… – Иван Васильевич встал и подошел прямо к воеводе. – Всегда в набегах еще со времен Батыевых любят ордынцы на стольный град напасть. Супругу государеву с дочерьми в полон взять… на потеху. Детей и девок в рабство вечное увести. Храмы пожечь и конями испохабить. Потому они на Москву и пойдут. Так пускай сами прознают, каково столицу свою врагу отдать. Вели готовить судовую рать. Тысяч на пять. Князь Ноздроватый да царевич Нур-Девлет пускай сей труд на себя возьмут. Я хочу, чтобы безбожный хан Ахмат, когда к Угре подойдет, получил весть, что его Сарай-Берке дотла сожжен. Гарем царский весь в полоне да роздан ратникам на потеху. А людишки Ахматовы через Крым туркам проданы. Да хоть бы и даром отданы. Чтобы поняли навсегда, каково это, когда твои земли родные враг предал огню, а родные твои или убиты, или в рабстве хуже смерти живут!

* * *

Судовая рать князя Ноздроватого и служилого царевича Нур-Девлета села на речные насады, струги и лодьи в Коломне. Все ратники на суда не уместились. Оставшиеся пошли конным ходом вдоль Оки до Нижнего Новгорода, где по государеву указу спешно рубили новые насады.

Нур-Девлет с сыновьями и князем Ноздроватым плыли в первой лодье. С ними вместе плыл касимовский господин Данияр. Он испросил у Ивана Васильевича разрешенья проведать свои земли, где на границе появились ногайцы.

Сатылган долго собирался с духом, чтобы спросить Данияра: женился ли он на дочери ширинского бека Айше? Но так и не решился. Однако случай помог ему узнать горькую правду.

Однажды вечером, когда они обсуждали, чьи предки родовитей, зашла речь и о роде Ширин.

– Так, стало быть, у тебя, Данияр, есть и Ширины, и Мангыты, и Аргыны, и Барыны[31]? – спросил Нур-Девлет.

– Есть все они, – ответил Данияр, – у меня есть все, что должно быть у любого хана. А этой весной я чуть не породнился с крымскими Ширинами. Я выплатил махр, и они отправили мне свою дочь, кажется, ее звали Айше. Но Аллаху было угодно, чтобы этот брак не состоялся.

– Я хорошо знал отца Айше и саму ее. Мои сыновья с ней знакомы с детства. Так ты отправил ее назад? Или, может, она заболела и умерла? – спросил Нур-Девлет.

– Нет, – покачал головой Данияр, – недалеко от границы с Касимовским ханством их караван разграбили, женщин взяли в полон.

– Айше спаслась? – спросил Сатылган, покраснев.

– Ее вместе с другими пленницами увезли к хану Ахмату. Он давно хотел отомстить Ширинам. Ее отец предлагал большой выкуп, но хан сказал, что не прощает обид, нанесенных ему предавшими рабами. Говорят, Айше заставляют делать самую грязную работу в гареме хана. Скорее всего, она уже предстала перед Аллахом.

– Астагфируллах, – вздохнул Нур-Девлет.

Царевичи еще долго говорили об ордынских делах, но Сатылган почти не слушал. Он вспоминал последнюю встречу с Айше. Ее нежную кожу… Что ж, главное, она жива и не замужем за Данияром, а значит, если Аллаху будет угодно, то он разыщет ее.

Нур-Девлет приказал сыновьям лечь спать и выставил караульных.

На следующий день судовая рать подошла к Касимову. Нур-Девлет решил осмотреть Мещерский городок.

Он еще не знал, что через несколько лет сам станет правителем Касимовского ханства. И сыновья его также станут касимовскими царевичами. Ну а пока он выслушивал рассказ хана Данияра, показывающего свои владения.

Каменный минарет удивил его. Даже в литовских землях не могло быть и речи о возведении мечети. А здесь все было так, как у него дома в Крыму. Даже диван собирался на свои заседания. Беки, тарханы, огланы, мурзы – почти все они сейчас были на Оке. Только купцы и ремесленники остались в городе.

Зайдя в мечеть, Нур-Девлет огляделся в поисках муллы. Данияр сказал:

– Наш имам умер в прошлом месяце. Вот, не знаю, где нового взять.

– Великий хан, – ответил Джанай, – с нами в походе есть один весьма ученый муж, из рода сеидов, потомков пророка. Его зовут Шах-кули сеид Багатур. Он знает наизусть священный Куран. Вели позвать его и проверить его знания. Если вы благоволите, то его можно будет местной умме избрать имам-хатыбом мечети!

– Зовите его, – обрадовался царевич Данияр, – пусть покажет свою ученость!

Сеид проворно явился перед султаном Данияром и нараспев прочел несколько сур.

Пока Нур-Девлет с Данияром и Джанаем разговаривали с сеидом, Сатылган бродил по склону Оки и рубил саблей кусты ивы. Сердце его щемило от новостей про Айше. Иногда он ловил себя на мысли: лучше бы она была здесь, в гареме у Данияра, чем грязной рабыней у Ахмата. Все помнили о том, что сделал Тамерлан с женой османского султана Баязида – он заставлял ее голой прислуживать ему на пиру, а плененный супруг глядел на нее, сидя в железной клетке. Ну уж нет, он доберется до Сарай-Берке и найдет ее!

* * *

В конце июля тысяча четыреста восьмидесятого года Иван Васильевич покинул Москву и направился в Коломну. Воеводы южной границы донесли государю, что войска хана Ахмата появились под Тулой. Чтобы татары не смогли прорваться к Москве, государь расположился с ратью в Коломне. Здесь он мог направить свои полки на перехват ордынцев. Однако хан Ахмат не торопился вступать в открытый бой. Он медленно шел вдоль Оки навстречу союзнику – королю Казимиру. Изредка воины Большой орды пытались преодолеть Оку, но всякий раз стрелы русских ратников и служилых татар под началом Ивана Молодого, князя Холмского да хана Данияра отражали ордынцев.

Хан Ахмат скрипел зубами от ярости, но сдерживал свою ненависть и обиду. Слишком велик был риск ошибки. Степь не простит ему, если он вернется без ясыря и богатой добычи. Только вместе с литвинами он наверняка победит урусов.

Так продолжалось весь июль, август и сентябрь. Воины Большой Орды медленно тянулись на запад. Туда, где польский «союзник» вовсе не ждал их.

Ордынцы надеялись, что дойдя до Угры, они легко перейдут ее, лавой растекутся по Руси, сжигая дотла русские села и забирая в полон юношей, девушек, детей. Однако на переправах через Угру ордынцев уже ждали войска Ивана Молодого и князя Холмского.

Русские пушкари и пищальники били прямо по узким бродам на Угре, разнося на куски ордынцев, шедших плотными толпами на приступ. Ордынские стрелы почти не наносили никакого урона русским: многие русские воины имели металлически панцири, пробить которые из лука не получалось.

Тем временем Иван Васильевич в Коломне ожидал вестей от крымского хана. Добрых вестей! О том, как тот заставил отступить от русских границ войско литовское. Как поляки бежали, теряя знамена и пушки, и как долго гнала их татарская конница… Только не приходило вестей от союзника. Ни плохих, ни хороших. Получалось, что поляки и литвины, соединившись с ордынцами, вот-вот бросятся крушить московские полки. И подымется плач и вой бабий по всей земле русской…

Значит, нужно возвращаться в столицу.

30 сентября государь добрался до Москвы. Неласково встретили его жители посада. Народ кричал, чтобы государь вернулся назад, к войскам на Угру. «Защити нас от поганых, а не прячься в Москве!»

Иван Васильевич на следующее же утро покинул Кремль, перебрался на постой в Красное село. Посовещавшись с Ощерой и Мамоной, государь отправил гонца к Ивану Молодому, с приказом немедленно возвращаться к отцу. Иван Васильевич не мог допустить гибели наследника, а князь Холмский и без него прекрасно справится с делом. Только вот Иван Молодой отказался ехать. А князь Холмский не захотел обманом вывозить царевича к отцу.

Государь, ошалев от подобной дерзости, не знал теперь, что ему делать – возвращаться в столицу? Отъехать к полкам на Угру? А если битва будет проиграна?

А тем временем Ливонский орден продолжал напирать большой силою с севера. Но недолго куражились немцы – братья государевы Андрей Большой и Борис Волоцкий отогнали вражеские рати от Пскова. По уговору с Иваном Васильевичем они должны были сразу после этого идти на Угру, да только не спешили и все старались выторговать с помощью матери новые уделы за помощь в войне.

Но тут, с Божьей помощью, решилось наконец дело с окаянным Казимиром – едва он собрался прийти на помощь Ахмату, как напали на Подолию воины крымского хана. Выполнил-таки он свой уговор о союзничестве. Теперь Казимиру было не до Москвы и не до Ахмата – татары выжигали города и села литвинских владений, уводя великий полон.

В начале октября нукеры хана Ахмата вновь попытались перейти Угру, но русские ратники опять отогнали ордынцев назад. Снова и снова степные бойцы бросались в холодные воды, и каждый раз речной поток краснел от их крови.

Нукеры Большой Орды готовились к решающему штурму русского берега, прекрасно понимая: многие тысячи погибнут от русских пушек и стрел.

Неожиданно для ордынцев русский князь прислал послов бить челом хану, просить отвести войска. Ахмат обрадовался и вступил в переписку с Иваном Васильевичем. Мол, приходи сам бить челом. Когда правитель московский отказался, хан предложил прислать его сына Ивана Молодого или братьев. В конце концов хан согласился вести переговоры хотя бы с известным ему боярином Басёнковым, но Иван Васильевич не прислал даже его.

Государь терпеливо ждал и тянул время. Морозы уже подступали, у ордынцев не имелось теплой одежды, а весь корм под Калугой их лошади давно съели. Начиналась голодная зима. Казимир не собирался помогать ордынцам, Ливонский орден убрался восвояси, и Большая орда, несолоно хлебавши, роптала на хана.

Ахмат еще мог немного подождать и пересечь Угру по льду, дойти до Москвы, разграбить и сжечь ее в назидание, чтобы уже никто из урусов не смел оспаривать власть хана Орды…Он закрывал глаза и представлял, как въезжает на коне в московский кремль, волоча на аркане Ивашку, посмевшего назвать себя правителем Московского юрта. Как затем, не спешиваясь, он подъедет к алтарю главного храма неверных и подвергнет его поруганию. Как прикажет заживо распилить всю княжескую семью на глазах у главы рода и отрубит головы всех знатных горожан… Именно так поступили этим летом османы в италийском городе Отранто[32]. Чем хан Ахмат хуже османского султана?

Однако мечтам его не суждено было сбыться – скоро гонцы принесли хану дурные вести из родных мест.

* * *

Судовая рать не сразу выдвинулась из Нижнего Новгорода в сторону Сарай-Берке. Сначала князь Ноздроватый собирал по всей волжской стороне любые суденышки, лодьи и насады для отправки ратников. Местный люд заламывал волчьи цены, пока Нур-Девлет не бросил в реку с камнем на шее парочку самых жадных. Только к сентябрю судовая рать вышла на реку. Здесь она дошла до Казани и стала лагерем ниже ее.

Князь Ноздроватый решил дожидаться новгородских, камских и вятских ушкуйников. А Нур-Девлет, с сыновьями и отрядом нукеров, отправился в гости к казанскому хану Ильхаму.

Кавалькады вооруженных воинов мчались со всех концов города по кривым казанским улочкам. Это собирались на курултай в ханский дворец карачи, эмиры и мурзы ханства. Встревоженные горожане прижимались к стенам деревянных домов, пропуская скачущих вельмож. Купцы и ремесленники спешно запирали лавки.

В ханском дворце собралась почти вся знать города. Карачи, эмиры и мурзы сидели на расстеленных коврах в тронном зале, ожесточенно споря. Войдя в зал, Нур-Девлет сдержанно поклонился казанскому правителю. В стороне от знати расположилось духовенство – шейхи, шейх-заде, муллы, муллы-заде, хаджи и дервиши во главе с верховным священнослужителем – сеидом, устроившимся рядом с троном, на котором восседал хан Ильхам.

Нур-Девлет подошел к трону и прижал руку к груди.

– Ас-саляму Аллейкум, хан Ильхам! Я пришел к тебе с посланием от русского царя. Царь Иван прислал нас сюда не воевать с вами. Мы идем на юг, в столицу Большой Орды – Сарай-Берке. Царь послал нас захватить главный город Ахмата. Хан Ильхам, ты наверняка знаешь, что идет великая война. На реке Угра бьются воины царя Ивана и хана Ахмата…

Ильхам кашлянул и знаком остановил Нур-Девлета.

– Мы все знаем про вашу войну. И думали вначале, что войска урусов пришли напасть на Казань, как уже делал несколько раз царь Иван. Теперь ты говоришь, что вы пришли воевать не с нами, но я не очень тебе верю, Нур-Девлет. Ведь ты служишь русскому царю.

Зашумели эмиры и мурзы.

– Как можно служить неверным! Разве Аллах такое дозволяет?

Нур-Девлет усмехнулся.

– А убивать правоверных правоверным он разве дозволяет? Нет? Тогда почему мусульмане убивают друг друга?

Хан продолжил:

– Допустим, ты говоришь правду. Но что тебе нужно от нас? Идите своей дорогой, и Аллах рассудит вас с Ахматом.

– Хан Ильхам, позволь мне вначале кое-что рассказать тебе. Я был не так давно правителем ханства не меньшего, чем твое, и сидел на таком же троне. У меня был свой диван, беклярибеки, эмиры, мурзы. В то время я считал хана Ахмата союзником, он дал мне ярлык по моей просьбе. Я думал, что это позволит сохранить мир между нашими державами. Я жестоко ошибся. Эта ошибка стоила мне трона – мои подданные разочаровались во мне. Хан Ахмат дважды вторгался в Крым, сжигал наши аулы, уводил в полон юношей и девушек. Ведь хан Ахмат считает, что все отделившиеся от Золотой Орды юрты предали его. Что все они – и Крым, и Хаджи-Тархан, и Казань – должны вернуться к нему под крыло. Вы все должны знать и помнить: если, упаси Аллах, урусы проиграют на Угре, Ахмат посетит и вас.

– А если урусы победят? Следующими Иван московский посетит нас?

– На все воля Аллаха. Вы давно ведете войны с русским царем. Вам лучше знать, какие силы у него и у Казани. И кто из вас сильнее, тому и суждено править на этих землях. А сейчас Ахмат мнит себя великим ханом Золотой Орды, который должен разделаться со всеми бунтовщиками, отделившимися от него… Я пришел просить у вас о двух вещах. Во-первых, пускай все и дальше думают, что наши войска пришли сюда с целью угрожать Казани. Во-вторых, нам нужны проводники, которые доведут судовую рать до Сарай-Берке.

Хан Ильхам усмехнулся и почесал бороду.

– Что скажете, правоверные?

Первым начал сеид.

– Великий хан, я давно слежу за тем, какие вести приносят наши посланники в Крыму и Большой Орде. Хан Ахмат вырезал почти половину селений в Крыму несколько лет назад. И он очень зол на все юрты, что выделились из Орды. Он считает нас изменниками. И ему неважно, мусульманин ты или неверный. Так поступал Тамерлан с покоренными мусульманскими народами. Он легко продаст тебя в рабство или отрубит голову. Так что для нас он хуже неверных урусов. Пусть те и враги Казани, но сейчас нам не стоит помогать хану Ахмату. Пускай судовая рать идет с нашей помощью вниз по Иделю и сотворит со столицей Ахматовой орды то, что он уготовил другим!

Беклярибек Исмаил сказал:

– Я согласен с сеидом. Нур-Девлет мог даже и не приезжать к нам с просьбой хранить молчание. Узнай мы об истинной цели его похода раньше, никто из казанских людей не отправил бы вести Ахмату – мы все знаем его коварство. Великий хан, я готов дать своих проводников Нур-Девлету!

– Амин, – сказал хан Ильхам, – что ж, Нур-Девлет, мы не хотим быть рабами хана Ахмата. Накажите его, и мы будем молиться за тебя!

* * *

Стражник Енали угрюмо глядел на кружившую в небе стаю ворон. Их было несколько сотен, а то и тысяч. Птицы гадко и пронзительно каркали, заполняя своими криками все небо над городом. Удивленные жители Сарай-Берке останавливались и с тревогой смотрели на безумный птичий танец. Казалось, этот вопль никогда не прекратится. Постепенно птицы замедляли полет, плавно снижались и облепляли черными тушками крыши домов, иглы минаретов, крепостные стены. Некоторым удавалось зацепиться когтями за блестящий купол Ханской мечети. Устроившись поудобнее, воронье долбило по крыше клювами, пытаясь отколупнуть позолоту.

Енали поежился от холода. Мерзкие создания. Четыре года тому назад, когда ушкуйники-урусы напали на Сарай-Берке, вороны выклевывали глаза погибшим. Неторопливо прохаживаясь среди груды тел, птицы-падальщики высматривали поживу. Енали лежал тогда на берегу Ахтубы со стрелой в плече, истекая кровью. Он ждал смерти и тихо молился. Но Аллах смилостивился, ему удалось выжить. А вот трем его братьям не повезло. Их тела не смогли найти. То ли изрубили в сече у ворот, то ли увели в полон. Енали хотелось думать, что все они погибли и стали шахидами. Во всяком случае, так он рассказывал другим.

Стражник прошел вдоль зубцов крепостной стены, постукивая бердышем по каменном полу. До конца караула оставалось полдня.

Енали оглядел холмы на другом берегу Ахтубы. Он потер озябшие пальцы и собрался было спуститься вниз по лестнице к воротам, как вдруг какое-то движение вдали привлекло его внимание. Енали прищурился. Он увидел едва различимые темные точки на реке. Они двигались в сторону города. Их становилось все больше и больше. Скоро стало понятно, что это огромный флот – несколько сотен судов. На одном из них стоял бунчук с тамгою рода Гераев. Енали подошел к кулеврине, достал огниво и поджег фитиль. Звук выстрела распугал ворон, и они снова взмыли в небо, злобно каркая.

Внизу уланы спешно запирали ворота. Енали подхватил лук с колчаном и тоже побежал по верху стены к воротам.

Корабли приближались. Енали достал стрелу. Он уже мог разглядеть одежду и лица незваных гостей. Урусы, татары и проклятые ушкуйники. Что ж, вот и пришло время отомстить им за смерть братьев!

Енали натянул лук, но не успел выстрелить – сразу две стрелы попали ему в шею. Это было только начало. Сотни стрел с горящими тряпками обрушились на крыши города, тут же запылавшего. Малочисленная стража недолго билась с судовой ратью, скоро ворота были открыты. В город ворвались воины князя Ноздроватого и царевича Нур-Девлета.

Ратники и нукеры убивали всех, кто пытался оказать сопротивление. Все мужчины – старики, дети ростом выше телеги, купцы и воины пали от меча. Женщин тащили за косы или на аркане к прибывшим с ушкуйниками работорговцам. Часть пленниц должны были отправить в Крым, часть в Казань, а часть в Москву.

Нур-Девлет, нахмурившись, смотрел, сидя на коне, как полыхает город. Князь Ноздроватый неподалеку делил добычу. Золото, серебро, меха, дорогие ткани, изумруды, украшенное самоцветами оружие – все это богатство лежало у его ног. Князь оторвался от подсчетов и спросил царевича:

– Нур-Девлет, поговаривают, ты сказал, что сотрешь город с лица земли. Еще говорят, что ты обещал засыпать его солью?

– Верно, князь. Я приказал оставить в живых небольшое количество рабов – чтобы дожечь дома, разобрать руины на камни и вспахать улицы.

– Отец, – встрял Джанай, стоявший рядом, – не надо так поступать. Мы же все рода Чингисова. А Сарай-Берке – это столица великой державы, откуда родом наши предки. Разве ты хочешь, чтобы нас в степи считали манкуртами? Мы уже отомстили хану Ахмату за его подлость.

Нур-Девлет вздохнул и ответил:

– Хорошо, сын мой. Отзови воинов, рабов отпусти.

– Спасибо, ата!

– Постой, что там Сатылган – не нашел свою Айше?

– Нашел, – Джанай помрачнел, – нашел ее тело в ханских покоях. На сносях она была, но решила живой не даться ушкуйникам и убила себя ножом.

– Упокой Аллах ее душу.

– Амин, ата, – ответил Джанай и поспешил выполнять приказ Нур-Девлета.

Князь Ноздроватый, слышавший весь разговор, сказал:

– Ну что, Нур-Девлет, дело сделано. Пора обратно, вверх по Волге-матушке? Добыча хороша, государь будет доволен.

– Ты, князь, иди вверх по Иделю, а я сяду на коней со своими сотнями и пожгу земли Ахматовы. Много его поселений осталось в степи без взрослых мужчин, как когда-то остались без защиты мои аулы в Крыму. Много моих воинов хочет вернуть долг великому хану. За убитых и проданных в рабство матерей, сестер, детей и жен.

– Что ж, Нур-Девлет, – кивнул князь, – боль твоя мне ясна. Покажи окаянному Ахмату, каково это, жить на разоренной земле!

* * *

Шел двадцать восьмой день священного месяца рамадан, когда хан Ахмат приказал начать решающий штурм берега Угры. Снова и снова конные воины пускались вплавь в самых узких местах реки, и снова урусы расстреливали из пищалей и пушек ордынцев.

Хан Ахмат в ярости скакал вдоль берега, хлеща нагайкой нукеров, заставляя их лезть в стылую воду. Те послушно шли вперед, пытались попасть из луков в неверных, гибли десятками и сотнями от свинца и пушечного дроба…

Через несколько дней стало понятно: люди гибнут бессмысленно, реку не перейти. Правитель Большой Орды приказал прекратить наступление. Вечером он пригласил на ифтар[33] всю высшую знать – беков, тарханов, угланов и мурз.

– Мои верные подданные, – начал разговор Ахмат, когда те вдоволь наелись, – русский князек Иван возомнил, что может тягаться со мной. Он думает, что эти огненные палки спасут его, когда мои верные нукеры ворвутся в Москву и изрубят саблями всю его семью. Что ж… пускай подумает так еще пару недель, а потом, когда лед встанет, я переведу тумены через реку. Пусть он в поле попробует свои силы, в прямом бою с моим войском.

– Великий хан, – ответил беклярибек Тимур, – мы недооценили силу пушек урусов и несем огромные потери. А между тем скоро зима, корм для наших лошадей заканчивается, полона и ясыря мы не добыли, нукеры недовольны, многие из них мучаются животом. Может нам взять дань малую с урусов и пойти назад в степи?

– Нет, – отрезал Ахмат, – дерзкий русский Иван водит меня за нос, хочет отделаться жалкой подачкой и не идет ко мне за ярлыком. А я хочу преподать урок, показать, как будет с теми, кто посмеет восстать против хана Большой Орды!

– Что король Казимир? Менгли ушел обратно в Крым, король может прийти к нам на помощь и ударить в спину русским.

– Не придет. Ослаб и оробел. Этот трусливый шакал предал меня. Когда я закончу с урусами, то приду на его земли и…

– Великий хан! – в шатер вбежал начальник ханской охраны. – Прибыл человек из Сарай-Берке. Он рассказал такое…

Хан Ахмат приказал удавить несчастного воина, сумевшего избежать плена и пришедшего за защитой к своему правителю. Такого позора Ахмат не испытывал никогда в жизни. Весь его гарем попал в плен к русским, столица Орды уничтожена огнем, а еще в его тылу объявился отряд татар Нур-Девлета!

Выждав пару недель, хан Ахмат приказал войскам идти на запад и грабить земли короля Казимира.

Так закончилось великое противостояние двух народов, и Русь окончательно стала свободной.

* * *

Государь Иван Васильевич вернулся в Москву двадцать восьмого декабря тысяча четыреста восьмидесятого года. Ликующие горожане вышли на запорошенные снегом улицы встречать великого князя со свитой. Колокольный звон гремел, итальянские мастера-литейщики палили из пушек и пищалей.

Иван Васильевич въехал в кремлевские ворота в сопровождении русских воевод, царевичей Данияра и Нур-Девлета с сыновьями. Москвичи, в отличие от жителей других городов, не испытывали неприязни к татарам. Ведь татары здесь жили давно, они торговали мехом и лошадьми, служили толмачами.

Вечером государь закатил пир, куда пригласил и Данияра с Нур-Девлетом и его сыновьями. Там они сидели по правую руку от великого князя. После того как пирующие осушили множество кубков, два знатных татарина вышли на воздух и поднялись на заснеженную кремлевскую стену полюбоваться звездным небом.

– Данияр, – спросил Нур-Девлет, – ты не скучаешь здесь по родным краям? Не хочешь вернуться в Казань?

Данияр пожал плечами.

– Как я могу скучать по Казани, если я родился здесь, в Касимове? Здесь мои родные края. Отец мой Касим получил от царя Василия Мещерский городок и основал свое царство. Я служу государю, как служит твой брат Менгли-Герай османскому султану Мехмеду.

– Вообще-то мой брат не всегда был в чести у султана. Мехмед Завоеватель держал его какое-то время в заточении.

– Значит, он чем-то провинился перед султаном. Царь Иван тоже может посадить в темницу кого угодно или же выслать, если виноват. Вот же, другой твой брат Айдар был сослан в Вологду. Говорят, что он вел тайную переписку с Ахматом и Казимиром. Так ли это?

– Один Аллах знает, – вздохнул Нур-Девлет, – а я бы хотел вернуться на родину, в Крым, да только недолго я там проживу. Брат мой казнит меня сразу.

– А зачем тебе возвращаться на верную смерть? Здесь живи и служи. Будешь границу охранять от ногайцев и Большой Орды, как я. Теперь здесь твои родные края. Царь даст тебе удел и сыновьям твоим тоже, коли верно служить будешь по шерти. Женишь потом своих сыновей и будешь радоваться внукам на старости.

– Это ты верно говоришь, – раздался издали голос Ивана Васильевича. Данияр с Нур-Девлетом обернулись и увидели, как великий князь в соболиной шубе медленно идет к ним.

– Государь, – поклонился Данияр, – я рассказывал Нур-Девлету про то, как устроена местная жизнь. Как…

– Данияр, я слушал ваш разговор, – усмехнулся великий князь, – чай, не разучился еще татарскую молвь понимать. Ты мне лучше скажи, Нур-Девлет, есть ли в чем стеснения у тебя? Не обижают ли мои бояре твоих людишек? Ясырем не обделяют?

– Нет, государь, нет мне никакого притеснения, – ответил Нур-Девлет, – вот только домой сильно хочу.

– Сослужил ты мне службу великую – помог хана Ахмата прогнать. Завтра заходи ко мне в палаты – я тебя соболиными мехами и златом-серебром пожалую!

– Благодарю, государь, – поклонился Нур-Девлет, – так все-таки, домой ты меня отпустишь?

– Домой? – усмехнулся Иван. – Конечно, отпущу. Русь теперь твой дом! А дом надо защищать, верно? Опять ливонцы с казанцами и литвинами на нас полезут, вот тут ты нам и понадобишься со своими верными нукерами!

– Амин, – сказал Нур-Девлет, – что ж, буду служить тебе, государь, не жалея живота своего. Твои враги теперь мои враги.

– Аминь, – повторил Иван Васильевич, – пойдемте за стол, пир еще не закончился.

Государь покинул их.

Нур-Девлет спросил Данияра:

– А зимы здесь всегда такие холодные?

– Зимы? – улыбнулся Данияр. – Да, зимы здесь всегда такие, да еще с лютыми морозами, так что привыкай.

– Привыкну, – ответил Нур-Девлет и показал рукой на небо, – а звезды здесь те же, что и дома, в Крымском юрте.

– И звезды здесь такие же, и люди такие же, что и в твоих краях. Только говорят по-другому и молятся по-своему. Привыкнешь, Нур-Девлет.

– Привыкну, – повторил хан, – я обязательно здесь привыкну ко всему.

Полина Матыцына. Истинное желание

На Русь надвигалась беда, какой давно не видели. По Москве ходили слухи, будто Орда вышла с великой силой в поход на Московское княжество. Великий князь Иван Васильевич велел своим полкам выходить на Оку, и по летней порерусская конница потекла на юг. Новые слухи: вот Ахмат уже не на Оке, он свернул к Угре, он ближе, ближе… И на берег Угры стекались теперь московские полки – под руку великокняжеского сына и наследника, Ивана Молодого.

Евдокия, проведя детство в приграничном селе, даже теперь, в Москве, жила в вечном страхе перед ордынцами. Отражая один из ордынских набегов, погиб их с Тимофеем отец, а вскоре и мать, не выдержав горя, ушла следом за ним, оставив детей на дальнюю родню. Отныне девушка безумно боялась потерять то немногое, что у неё оставалось – младшего брата. Как назло, Тимофей жил мыслями о мести: в ополчение, к оружию, бить Орду! Евдокии удавалось отговорить его, но с каждым разом это становилось труднее. Он не мог простить ордынцам смерть родителей и не хотел, чтобы дурное произошло с сестрой. А битва с ордынцами становилась всё ближе и неизбежнее.

Девушка не верила в победу русских войск. Война…Новые бессчётные смерти… Восемь лет назад пришла весть о гибели жителей Алексина и его полном уничтожении. Евдокия уяснила: война не принесёт освобождения. Она означает лишь утраты. Орда – скала, Орду не опрокинешь, не разрушишь. И пусть ордынцы стоят не у Москвы, а где-то под Калугой, не так уж много времени пройдёт, прежде чем они – в который раз?! – захватят Москву.

Тимофей не разделял настроения сестры. Он ждал только победы. Наконец-то, как сто лет назад, русские покажут свою мощь и освободятся от многолетнего рабства. Он даже недоумевал: почему столько лет великие князья терпят над собою власть проклятых ханов?

Боярин, у которого служил дядя Евдокии и Тимофея, казался отроку врагом и предателем. Ведь этот человек говорил, будто не готова Русь к войне: слишком много врагов у неё и помимо ордынцев, слишком мало обученных ратников, слишком велик разлад между князьями. А когда и Евдокия соглашалась с ним, пытаясь объяснить брату, что ведомо боярину больше, чем им, простым людям, гневался и обижался Тимофей. Ему казалось, будто храбрости и веры достаточно для победы. Ведь Русь под защитой самой Пресвятой Богородицы… Не оставит Та людей своих!

А Евдокия в это не верила:

– Ежели присматривает Царица Небесная за нами, Тимошка, то как рабство многолетнее наше объяснить? И почему погибло столько православных? Чем-то прогневали Её мы, люди русские, и значит, остаётся нам лишь на себя надеяться.

– Неправа ты, Дунька! – возмущался Тимофей. – Разве ж она человек со страстями мирскими, разве может гневаться? Доброта Её границ не ведает, ибо Матерь Она Божия!

– Тогда почему Она нас оставила? – настаивала сестра. – Почему столько бед дозволила? Нет, Тима, лишились мы защиты Божией. А почему – не спрашивай, мне то неведомо.

– Верю я, испытание это, – утверждал Тимофей. – И должны мы пройти его, не потеряв веры.

Качала Евдокия головой и спор прекращала. Какое там испытание! Она сама не знала, во что верила, и это пугало её. Да, Евдокия послушно ходила в церковь, послушно отстаивала богослужение, послушно выполняла все обряды… но сердце оставалось немо. И в душе не жила та беспредельная искренность, какая была у тёти её и друзей, соседей. Почему все остальные верят, не сомневаясь нисколько? Они верили безоговорочно, и так же верил Тимофей. Евдокии приходилось скрывать свои чувства даже от брата, ведь и он не понял бы её.

Да что же с нею неправильно? Почему она так сильно отличается от остальных людей? Не внешне, нет – обычная русая светлоглазая девочка, таких десяток на дюжину. Но внутренне… Не так думает, не так чувствует…

Это заставляло Евдокию ощущать себя одинокой. Чужой.

Родственники не поняли бы её: жива, здорова, сыта, при деле, и слава Богу. Чего ещё желать? Коли мысли глупые одолевают – в доме приберись, еду сготовь, младшими детьми займись, порукодельничай – приданого и без того мало, а ведь замуж пора, пятнадцатый год пошёл! Свахи уже присматриваются, и не дело перед ними себя бездельницей выставлять. А приходской священник – слишком строгий… поймёт ли он? Верно, скажет: «Что за глупости тебя одолевают?!»

Даже страх перед ордынцами не объединял Евдокию с окружающими. У них была вера, а у Евдокии – только страх. Страх за брата. Слишком уж безрассуден мальчишка.

Но, как ни берегла она Тимофея, он всё-таки сбежал. И ведь продумал всё так хорошо! Обнаружился побег лишь на следующий день.

Тётя, поняв, что Тимофей ушёл из дома, лишь устало вздохнула да сказала:

– Знать, судьба у него такая, Дуня. Вернётся, Бог даст…

Но впервые в жизни Евдокия не желала смириться с Божьей волей, твёрдо решив: она не позволит брату погибнуть. Он – всё, что у неё осталось! Найти его, вернуть домой! Она не позволит мести и ненависти разрушить её семью!

Тётя лишь головой покачала.

– Всё в руках Божьих, и не человеку спорить с волей Его. Коли не смогла удержать брата, и впредь не удержишь.

Евдокия хотела в тот же день присоединиться к обозам, идущим в Кременец. Она думала, будто Тимофей отправился именно туда, в ставку княжеского сына, ведь там собиралось ополчение.

Она уже стояла на крыльце, сжимая в руках узелок с самым необходимым, когда вышла тётя.

– Не торопилась бы ты, Дуня. Слыхала ведь, икона чудотворная не сегодня завтра в Москву прибудет. Помолилась бы ты ей перед дорогой, всяко пути ваши легче станут.

Евдокия растерялась. Ей нельзя терять времени, с каждым часом Тимофей всё дальше от неё, но вот так, напоказ, отказаться от благословения?

– Дальше Кременца не уйдёт Тимофей, – неспешно говорила тётя, – в ополчении его в бой не пустят, мал он ещё. Оставят при обозе гонцом иль прислужником. А мы с мужем договоримся пока, чтобы за тобой в дороге присмотрели. Не дело девице одной без пригляда странствовать. Молитва же полезней страха будет.

– Но ведь неизвестно, когда именно привезут икону… – пыталась сопротивляться Евдокия, уже понимая – тётя права. Десятилетнего отрока просто не пустят в бой без крайней беды. Скорее домой отправят, а коли солжёт, будто нет у него родных, – при войске оставят, но, опять же, опасности не подвергнут.

– Со дня на день, Дунюшка, – повторила тётя. – Беды не будет, коли задержишься. И коли остаться решишь – тоже.

– Не останусь! – вскинула голову Евдокия.

– Твоя воля, – согласилась тётя.

– Я боюсь за него…

– Уберечь ты его не сможешь. Не в людских это силах.

Евдокия вздохнула и вернулась в дом. Положила узелок на лавку, села – и разрыдалась.

Скорее бы пойти следом за братом, скорее, скорее…

Чудотворную Владимирскую икону Божией Матери привезли на завтрашний день. Встречать ее собралась, наверное, вся Москва. Евдокия никогда, даже на ярмарках, не видела столько народу. Тёте и Евдокии с трудом удалось протиснуться в толпу, но в храм, на службу, они не попали, лишь смотрели издалека. Зато к крестному ходу присоединились.

Вернувшись домой, Евдокия рухнула на лавку. Она надеялась, что молитва поможет ей… но не верила. Не верила! Ведь стольким людям молитвы не помогли, почему вдруг Евдокия станет исключением? Впрочем, неважно. Уже до рассвета она должна быть на пристани, где ждут лодьи. Она сама справится. Со всем справится. Ей не нужна ничья помощь!

Только вот Антип Захарович, которого попросили присмотреть за Евдокией, так не считал. Юница ведь совсем, младше его младшего сына, да ещё и сирота. Родные, конечно, хорошо, да только отца с матерью никто не заменит.

День шёл за днём. Двигались неспешно и основательно. Лодьи плавно скользили по рекам. Мимо плыли заросшие лесом берега. Евдокия пробовала смириться с медленностию плаванья, но её подгоняло странное нетерпение. Она ёрзала и злилась. Старалась быть полезной и помогала на привалах с едой и обустройством, но беспокойство продолжало грызть её, и всё валилось из рук.

Наконец показались стены Кременца. Нетерпение, снедавшее Евдокию, стало нестерпимым, она готова была броситься в воду, лишь бы скорее достичь берега, который, казалось, совсем не приближался, словно бы лодьи стояли на месте.

Но вот и пристань. Евдокия одной из первых ступила на неё и готова была бежать… только вот куда? Она стояла, сжимая в руках узелок с вещами, и не знала, что ей делать. Почему-то она была уверена: прибыв в такой небольшой городок, как Кременец, сразу найдёт брата – не Москва ведь! Её толкали, обходили, просили не мешать, даже отодвигали, а она всё стояла, только теперь начиная осознавать, сколь безнадёжна её затея. И ведь её предупреждали – Антип Захарович не раз спрашивал, как именно она станет искать брата, и пытался давать ей советы, да только Евдокия, вежливо кивая, пропустила всё мимо ушей.

Наконец она решительно тряхнула головой. Не дело сдаваться вот так. Она преодолела долгий путь, так неужели теперь попусту рыдать с досады? Тимофей – такой же, как местные мальчишки. Верно. Но для них он – чужой, и они точно заметили бы его. Вот их-то Евдокия и расспросит.

В шумной толпе она не сразу поймала одного из шустрых разносчиков, вихрастого и щекастого паренька.

– Здравствуй, – торопливо сказала Евдокия, – не поможешь ли? Я брата ищу. Он должен был прибыть четыре-пять дней назад, не подскажешь ли, у кого спросить?

– И тебе не хворать, только это не ко мне. Ополченцы…

– Он твоего возраста, вы не могли его не заметить. Отроки ведь не так часто появляются?

– А не помню такого.

Подождав, пока прохожий купит у парня кружку сбитня и пирог, Евдокия умоляюще сказала:

– Здесь ведь есть тот, кто за порядком следит? Чтобы не попрошайничали и бесчинств не творили? Они точно новенького заметить должны были.

– А зачем твой брат сюда стремился? Попрошайничать или беспорядки учинять? – прищурился паренёк.

– В ополчение решил поступить, – горестно вздохнула Евдокия. – Только, думаю, не взяли его.

– В ополчение точно не взяли, – важно кивнул паренёк. – Но при войске немало помощников крутится. Лишних рук не бывает, особливо сейчас. Так вот, спроси-ка ты Макара…

Объяснив ей, как добраться до нужного дома, паренёк потерял к Евдокии интерес. Вздохнув и стиснув похолодевшие руки, Евдокия отправилась искать дом Макара, одного из тех, кто отвечал за сборы ополчения, за обозы, за дела хозяйственные.

Дом нашёлся легко: около него стояли подводы, телеги, повозки и сновало множество людей. Шум тут не уступал шуму на пристани. Протискиваясь между подводами и людьми, Евдокия смотрела по сторонам – не мелькнёт ли где Тимофей?

Удалось найти и Макара, но тот не смог помочь. За последние дни ни один отрок к ополчению не прибился и в помощники к нему не поступил.

Евдокия устало побрела прочь. Что делать теперь, она не представляла.

– Евдокия Игнатьевна! – услышала она вдруг хорошо знакомый уже голос Антипа Захаровича. – Что же убежала-то, девонька? Торопливость, она ведь ни к чему хорошему не приводит.

Евдокия чудом не расплакалась. Только всхлипнула и сказала подошедшему мужчине:

– Нет, говорят, Тимофея в отроках при ополчении.

– Конечно, нет, – согласился Антип Захарович. – Ты же сама говорила, ратником он хочет быть. Уверен, он в тот же день в сторону Калуги отправился. Узнал, паршивец, что здесь обозы только, а основные рати да́лей будут. К Угре войска ордынские идут.

– Как? – только и смогла выговорить Евдокия, не понимая, когда и как мужчина сумел узнать всё это.

– Знать надо, кого спрашивать, Евдокия свет Игнатьевна! – хохотнул мужчина, поглаживая бороду. – Не уверен я, но, говорят, будто десятка три отроков самостоятельно к Калуге отправились, и подсказывает мне сердце, среди них твой Тимофей. Не волнуйся ты так, девонька, под Калугой воеводы тоже не глупого десятка, не пустят отроков в бой, иное дело для них отыщут.

– Я иду на Угру, – решительно заявила Евдокия.

– Евдокия Игнатьевна, – положил руку ей на плечо Антип Захарович, – не дело это. Ни жилья там не найдёшь, ни работы для девицы. Кременец – и то место уже воинское, а в Калуге и вовсе чужакам делать нечего. Уходят оттуда, кто могут, а ты туда собралась?

– Я должна присматривать за Тимофеем. Вернее, должна вернуть его домой!

– А если он откажется возвращаться? Найдёт себе дело при войске?

– Он ещё слишком мал…

– Десять лет ему уже, девонька. Век у юбки не удержишь.

Евдокия поджала губы, весь вид её выражал упрямство.

– Война отняла у меня родителей, я не позволю ей отнять ещё и брата.

– На всё воля Божья, Евдокия Игнатьевна. Не в наших руках судьбы людские, – покачал головой Антип Захарович. – Коли суждено – вернётся Тимофей…

– Антип Захарович! – умоляюще посмотрела на него Евдокия. – Пожалуйста, помогите мне до тех мест угорских добраться, где войско стоит.

– Эх, – крякнул в бороду тот, – не переубедить тебя, девонька?

Евдокия замотала головой.

– Бедовая ты девица, Евдокия Игнатьевна, ох, бедовая…

Наверное, тётя крепко молилась за неё. Как ещё объяснить, что Антип Захарович, человек занятой, не оставил её, а принялся хлопотать, пособляя ей?

Уже к вечеру её пристроили к семейной паре, которая направлялась на Угру.

Муж, Григорий, был ратником, оправившимся от ран и ехавшим в полк, а жена, Василиса, не пожелала оставлять его, сказав, «куда муж, туда и жена». Посмеиваясь над собой, Василиса уверенно говорила:

– Кухарка и на войне пригодится. Человек, что еду готовит, чай, человек не последний.

– Это верно, – соглашался Григорий.

– И помощница мне всегда пригодится, – добавляла Василиса, успокаивающе похлопывая Евдокию по руке.

– Тоже верно, – не спорил Григорий.

Он предпочитал во всём соглашаться и с Василисой, и с другими людьми, и Евдокии это казалось признаком слабости душевной. Ратников она представляла себе другими. Более… свирепыми? жёсткими? А тут ей иногда чудилось, будто верховодит в семье Василиса. Ведь именно Василиса решила помочь Евдокии, Григорий лишь согласился с женой.

И вот снова цепь лодий скользит по водной глади. Снова проплывают мимо лесистые берега, да сонно плещется вода… Мерещится, будто река тянет лодьи назад, против течения, путешествие выйдет долгим-долгим-долгим-долгим… до бесконечности… И потому прибытие к месту, где стоят полки великого князя, оказывается внезапным.

На этот раз Евдокия не одна – Василиса крепко держит её за руку. И это успокаивает Евдокию. Верится ей: всё сложится хорошо, найдётся и вернётся в Москву Тимофей, не пустят ордынцев на землю русскую ратники, не будет пожаров и смертей.

Евдокия печально улыбнулась сама себе: глупая вера! Ордынцы сильнее. Не выстоять Руси и на этот раз. Не защитит воина Григория и прочих ратных людей русских Богородица. Раньше ведь не защитила?

Несколько хлопотливых часов: поиск жилья и обустройство на новом месте, расспросы, суета… и вот уже Евдокия – помощница при Василисе и ещё нескольких женщинах, которые готовят еду ратникам.

И вдруг перед нею оказывается Тимофей, комкает в руках старую шапку, в глаза не смотрит. Григорий же, что привёл Тимофея, лишь улыбается в усы.

Евдокия думала: накричит на брата, заругается, высказывая всё, что накипело, однако лишь бросилась к нему, обняла крепко-крепко и расплакалась от облегчения. Живой, здоровый!

– Прости, Дуня, прости, – повторял Тимофей. – Ну, прости…

Наконец она успокоилась, вытерла слёзы и утащила брата в угол.

– Мы должны вернуться, – сказала Евдокия. – В Москву. А лучше – на север куда податься. В Новгород или в Псков… Туда ордынцы не дойдут.

– Дуня! – рассердившись, вывернулся из её объятий Тимофей. – Что ты говоришь! Я не для того сюда пришёл, чтобы бежать. Я хочу помочь. Защитить нашу землю.

– Как ты её защитишь? Как, Тимошка? Много ли от тебя толка? Ты и оружие держать не умеешь, и отрок ещё совсем. Не будет от тебя прока, и от меня тоже не будет. Зря князь великий отпор дать решил, сильнее ордынцы, только погубит он души русские.

– Не тебе, Дуня, за князя великого решать! – вспылил Тимофей.

– Не мне, – согласилась Евдокия. – Но за нас двоих я решать могу. И мы возвращаемся. Со дня на день ордынцы к бродам и перелазам подступятся, опасно нам здесь оставаться…

– Если так страшно тебе, зачем сюда пришла? Бежала бы в Новгород свой или в Псков!

– Но я же не могла тебя бросить… – растерялась Евдокия. – Ты – всё, что у меня осталось, Тима. Не могу я тебя потерять!

– А я не могу уйти, – вскинул голову Тимофей. – Не могу землю родную в беде оставить и бежать, как последний трус. Если есть дело, которое только я смогу исполнить – выполню я его. И не уйду я, как ни упрашивай, Дуня. Сама беги, а меня на предательство не толкай.

– Какое же это предательство, Тимошка? Бережёного и Бог бережёт. Коли погибнешь ты бессмысленно, какую пользу это принесёт?

– Если моя гибель поможет кому-то другому – бессмысленной она уже не будет, – уверенно отозвался Тимофей. – Если моя жизнь окажется той каплей, которая чаши весов в нашу пользу качнёт, как могу я бежать?

Долго ссорились Евдокия и Тимофей, но так и не смогли переспорить один другого. Даже расплакалась Евдокия, но и это на Тимофея не подействовало. Верил он, будто должен остаться и, коли уж не сражаться наравне с воинами, так помогать им во всём.

Что оставалось делать Евдокии? Она могла покинуть стан русских воинов и уйти в безопасное место, но страх перед ордынцами оказался слабее страха оставить брата. Она тоже осталась, надеясь всё же переубедить Тимофея.

К огорчению Евдокии, Василиса во всём соглашалась с Тимофеем. Они мыслили одинаково, и оба жили верой, которой так не хватало Евдокии. Да, она продолжала ходить в церковь, но ордынцы с каждым днём были ближе, то и дело приходили вести о новых схватках, и всё чаще она думала: вот погибнет русское войско – и Тимофей наконец поймёт, что сестра была права, а он – нет.

Нагрянула осень тяжкая, сырая, ветреная, с деревьев опала листва. Бои за переправы шли не переставая. Пока победы одерживали русские отряды, и войскам хана Ахмата не удавалось перейти Угру.

Евдокия не понимала, почему войска великого князя не пересекут реку и не обрушатся на противника, почему Иван Васильевич позволяет постоянным стычкам изматывать его людей? Или государь, как и она, знает – Орду не победить? Тогда почему он дозволил эту войну?

Вопросы, вопросы, на которые у Евдокии не имелось ответов. Больше всего на свете она хотела мира. И известие о том, что великий князь Иван Васильевич возвращается в Москву, обрадовало её. Значит, он понял, понял – всё бесполезно, значит, он попросит хана Ахмата о мире, и эта бессмысленная война закончится!

Василиса радости Евдокии не разделяла, наоборот, гневалась при одной мысли о возможности перемирия. Но верила, будто не струсит великий князь, не допустит нового позора.

– Разве это позор? – удивлялась Евдокия. – Это здравомыслие. Зачем сражаться, зря людей губить? Худой мир лучше…

– Дуня. Сколько лет уж мир этот худой между нами и Ордой – и сколько лет наших людей в полон уводят. Сколько лет дань мы платим, сколько лет города наши сжигают. Сколько лет мы в страхе живём. Нет, Дуня, пора нам свободу вернуть. С Божией помощью одолеем мы врага.

– И где раньше эта помощь была? – ворчала привычно Евдокия, на что Василиса устало качала головой. Как объяснить тому, кто слушать не хочет?

Тимофей тоже отказался покинуть берег Угры. Многие шустрые отроки, не подходящие по возрасту, помогали дружине и ополчению при конях и обозных телегах. То, что уезжает великий князь, Тимофея не интересовало, ведь оставался сын великого князя, Иван Молодой, и стычки отрядов на берегах не прекращались.

– У великого князя и иные дела да советы всякие, – сказал Тимофей, – а на то, чтобы здесь сражаться, у него сын есть и мы. Не вернусь в Москву, пока ордынцев навсегда не прогоним.

И хорошо бы только он так думал, да только все, с кем сталкивалась Евдокия, по-иному и не помышляли. Волновались, как бы не вздумал великий князь на попятную пойти, ибо понеслись слухи, будто и вправду хочет Иван Васильевич снова с ханом Ахматом замириться.

Евдокию эти слухи радовали, а остальных гневили. Люди устали. И ещё верили, будто должен прийти конец многолетнему гнёту. Когда-то на реке Непрядве войска ордынцев уже были разбиты, сумеют разбить их и снова, и на этот раз окончательно.

– Та победа при Непрядве ничего ведь не изменила, – жалобно сказала как-то Евдокия Василисе. – Почему же что-то переменится сейчас? Только люди погибнут.

– Та победа изменила многое, Дуня, – серьёзно ответила Василиса. – Ты не смотри, что мы под ордынцами остались, ты смотри, что люди увидели. А увидели, что ордынцы – не всесильны и Бог на нашей стороне. Увидели – только вместе мы победить сможем. А уж почему урок не сразу усвоили, почему так много лет на него понадобилось, это уже людская вина. Даже сейчас в ссоре с князем великим братья его! Война на пороге, они же враждовать вздумали. Сколько сил на примирение ушло, а ведь и сейчас могут они в любой момент уйти или восстать. Хоть и замирились они, боюсь, великий князь не доверяет им по-прежнему… А доверие – единственное, что сейчас нас выручить может. Доверие да молитва.

– Думаете, не перейдут татары реку? Спасёт нас молитва?

– До сих пор не перешли, – пожала плечами Василиса. – Сколько уже хан Ахмат на том берегу стоит, а броды Угры до сих пор не перешёл. Отбиваемся мы, Дуня.

– Но мы только защищаемся! Почему бы тогда не напасть самим?

– Наше войско слабее. А время на нашей стороне.

– Время? Скоро зима, реки замёрзнут, и перейти их станет легче лёгкого. Тогда точно спалят ордынцы наши города.

– Не думаю, – качнула головой Василиса. – Ордынцы зиму нашу не любят. Пришли-то они летом, одёжу тёплую навряд ли запасли… Коли до зимы продержимся, поддержкой холода нам станут. Видать, поэтому великий князь и тянет время.

Евдокия вздохнула. Она ничего не понимала. Ей казалось, будто всё должно решиться, словно когда-то на реке Непрядве: выйдут друг против друга два войска, грянет сеча великая, и кто выживет, тот и победит. А это затяжное стояние двух войск друг напротив друга с постоянными стычками, в которых то и дело пробовались силы, но ни одна из которых не становилась решающей, только раздражало Евдокию. Скорее бы всё закончилось!

Об этом она и молилась во время частых крестных ходов. Хоть бы как-то всё разрешилось, лишь бы прекратилась эта выматывающая неопределённость. Как только Василиса ухитряется спокойно жить и улыбаться, наслаждаясь каждым днём, когда эти дни полны тревог? Как ей удаётся со спокойным сердцем отпускать Григория, словно и нет угрозы, что однажды он не вернётся?

Что даёт ей силы? Вера? Почему же саму Евдокию эта вера не поддерживает, не успокаивает, почему в сердце её только страхи и сомнения? Ведь она так же исправно молится, как и Василиса. Всё, чего желает она – чтобы всё разрешилось в битве, скоро и ясно…

Желание Евдокии сбылось: войско Ивана Молодого всё же столкнулось с войском хана Ахмата, когда ордынцы попытались пересечь Угру всей силой. Битва шла несколько дней. Евдокия и Василиса с ног сбились, помогая лекарям и монахам, как и другие женщины: слишком много было раненых и умирающих. Но когда отряды ордынцев были отброшены за Угру, ничего не изменилось. По-прежнему стояли два войска на двух берегах реки, по-прежнему ходили дозоры бродами, по-прежнему жили и молились люди на русском берегу – только раненых и убитых стало намного больше.

Евдокия окончательно запуталась: кто же победил? Разве не должно было определиться раз и навсегда, владеть или нет Ахмату Русью? Почему ничего не переменилось?

Известие о переговорах успокоило её. Теперь всё ясно, просто и правильно. Состоялось сражение, после него великий князь и хан переговорят, уладят дело. И ордынцы уйдут, а Евдокия с братом вернутся в Москву. Обнадёженная, Евдокия стала ждать.

Переговоры, однако, затягивались. Говорили, будто хан требует невозможного, будто великий князь не может пойти на уступки, будто судьба русская зависит от решения Ивана Васильевича. Евдокия не понимала: чего же такого требует хан Ахмат, почему нельзя пойти на мир? Почему медлит великий князь московский? И ведь все вокруг это понимали… и оттого Евдокия поделиться своими сомнениями ни с кем не могла. Она даже на исповеди ограничивалась рассказами о повседневны хмалых грехах, а о том, что творилось у неё на сердце, предпочитала умалчивать.

А люди вокруг жили надеждой. Говорили: уже на подходе полки братьев великого князя, раньше враждовавших с ним, а теперь помирившихся; говорили, будто не готовы ордынцы к холодам, будто болезни и голод свирепствуют на другом берегу Угры. Ходили слухи и о некоем отряде, который тайно пробирался к столице Орды, но большинство считало: нет, это лишь пустые разговоры… Коли было бы это правдой, толковали меж собой люди, никто бы не узнал о тайном отряде, а коли пересуды пошли, значит, нарочно слух пущен.

В сердце Евдокии, помимо её воли, тоже стала закрадываться надежда. Что если и вправду на этот раз ни с чем уйдут ордынцы? Ведь Алексин они уничтожили быстро, а здесь стоят уже долго и никак даже реку не перейдут.

Нет, нет, нет, она не станет в это верить. Больно будет видеть воинство Ахмата, когда он всё же переправится через Угру… Сейчас его сдерживают лишь переговоры. Хоть и сказывают, будто они безуспешны, а всё же худой мир покамест нерушимо стоит.

…Этот день не отличался от других. Разве что заметно похолодало, и печь в отведённых под лечебницу палатах едва справлялась с обогревом. Евдокия стояла около неё, тщетно пытаясь отогреть замёрзшие руки и даже не сдерживая слёзы: умер от ран ещё один ратник. Её переполняло чувство бессилия.

Наконец она не выдержала и, предупредив об отлучке, выбежала на улицу. Постояла, подставив лицо дождю, и направилась к ближайшей церкви. Евдокию терзала мысль тяжкая, неподъемная: почему Бог допускает все эти смерти? Почему не направит сердце великого князя Ивана к миру?

Шагнула в дрожащую от пламени лампадок и редких свечей темноту, опустилась на колени, стала едва слышно, одними губами, жаловаться. Но не ждала ответа.

Храм был почти пуст. Евдокия успокоилась немного и принялась вставать, но затёкшая нога подвернулась, и она едва не упала. Её успела подхватить под руку молодая женщина, оказавшаяся позади.

– Спаси Бог, – улыбнулась ей Евдокия, невольно отметив, что та ей незнакома: женщин в здешних местах оставалось не так уж много, и почти все они знали друг друга хотя бы в лицо.

Незнакомка тепло улыбнулась.

– Помочь тебе? – спросила она. – Кажется, худо тебе.

Евдокия хотела возразить, мол, чувствует себя отлично, однако тут закружилась голова. Мир вокруг поплыл, она крепче схватилась за подставленную руку.

Женщина вывела Евдокию на холодный свежий воздух и помогла сесть на скамью.

В голове немного прояснилось.

– Прощу прощения за беспокойство, – сказала Евдокия. – Сама не знаю, что со мной сегодня…

Женщина села рядом, запрокинула голову, глядя в низкое серое небо. Евдокия последовала её примеру. Какое-то время обе молчали.

– Знаете, – сказала внезапно для себя Евдокия, – я бы всё на свете отдала, любую цену заплатила, лишь бы нынешняя война закончилась. Я так устала от смертей…

– Любую цену? – повторила женщина. – Уже много лет мы платим за мир: данью, черной памятью, жизнями уводимых в полон людей. Но этот мир так и не настаёт.

– Да ведь мы то и дело сопротивляемся! Не желаем смириться…

– Смириться с вечным рабством? С тем, что снова и снова наши дети будут расти без родителей? С тем, что снова и снова на нашу землю будут приходить, разрушая всё, что нам дорого? Это не мир, девочка. Между рабами и хозяевами никогда не бывает мира, потому что мирятся с людьми, с равными, а не со скотом.

– Но мы никогда не станем для них равными. – Евдокия подышала на замерзающие пальцы.

– Станем, если добьёмся свободы. Именно поэтому сражаемся.

– Но мы слабее! И численно, и…

– У нас есть нечто большее, нежели число воинов. – Женщина достала из кармана тонкие варежки и надела их на руки Евдокии. – На нашей стороне правда. Правда и Бог.

– До сих пор они нам не особо помогали, – жалобно сказала Евдокия. – А как же вы? Это же ваши варежки…

– Возьми, тебе нужнее, – улыбнулась женщина. – И расскажи мне, отчего ты думаешь, будто раньше нам не помогали? Присмотрись: Русь жива. Жива, хотя была на грани исчезновения, едва не превратилась во множество мелких и чужих друг другу княжеств, а их так легко было бы захватить чужеземцам. Живы её люди и её душа. Мы боремся, хотя так просто было бы сдаться и исчезнуть. И будем бороться, пока силы есть.

– Лучше погибнуть за правое дело, чем жить во лжи, да? – вспомнила фразу Василисы Евдокия. – Но если погибнут все, то кто тогда отстоит правое дело?

– А кто его отстоит, если все его предадут? – ответила вопросом женщина.

– Предадут… – повторила Евдокия. – Получается, я предаю, хотя всего лишь хочу защитить? Я хочу только, чтобы все были живы и здоровы! Разве это плохо? Я… я запуталась.

– Загляни в своё сердце, – серьёзно сказала женщина. – Чего ты хочешь на самом деле? Каково твоё истинное желание?

Евдокия снова посмотрела на небо. Она хочет, чтобы они с Тимофеем жили в безопасности. Нет, не так. Она хочет, чтобы все дети были в безопасности. Чтобы не было постоянных ордынских набегов. Чтобы русские люди жили спокойно… нет, неправильно.

Свободно.

Ведь пока они данники Орды – не знать княжествам русским покоя. А жизнь без страха – это свобода.

Евдокия замерла. Неужели это и есть то, что понимали все и во что верили? Та истина, которую отказывалась понимать она, ослеплённая страхом и унынием?

Онаповернулась к незнакомке, желая спросить, желая спросить… ох… её уж нет. Скамья пуста.

Когда успела уйти? Как Евдокия ухитрилась не заметить этого? Неужели настолько увлеклась она своими мыслями?

Похоже, времени прошло немало: уже стемнело. Пора бы поспешить домой, небось начала волноваться за пропавшую Евдокию Василиса.

Весь вечер Евдокия была молчалива и задумчива. Тимофей пытался расспросить её, но она ограничивалась «да» и «нет», и то невпопад.

На следующий день она уже не чувствовала себя чужой. Бог не оставил Русь, Бог помогает. Молитвы не тщетны.

Евдокия по-прежнему со страхом ждала заморозков, но страх ныне стал иной. Прежде она не желала, чтобы войска сошлись, заранее уверенная в поражении русичей, а теперь, наоборот, боялась: а ну как откажутся великий князь Иван Васильевич и его сын сражаться, сдадутся, утратив силу духа?

Заморозки ударили, но по-прежнему лишь отдельные отряды ордынцев пытались пересечь реку по льду, и их отбивали отряды русские. Вдруг пролетела весть: московские полки отходят к Кременцу.

– Почему? – недоумевал Тимофей. – Мы отбиваем Орду, не прошла она!

– У Кременца оборону держать легче, – отвечал муж Василисы. – Коли перейдут реку ордынцы, здесь сложнее оборону держать станет. Разумнее, коли мы у Кременца их войско встретим.

– Но до Кременца сколько всего они разрушат!

– Тимофей, не нам волю княжескую оспаривать.

– Я остаюсь. Я буду сражаться!

– Тима! – испугалась Евдокия, уже почти собравшая вещи.

– Ты уходи, Дуня. А я останусь, до последнего буду охранять русский берег.

– Тима!

Но мальчишка лишь натянул тулуп и выскочил из дома. Евдокия хотела броситься за ним, но Василиса удержала её.

– Проветрится, одумается. Да и утро вечера мудрее.

Тимофей действительно скоро вернулся, но с сестрой разговаривать не стал. Лишь завернулся в одеяло и притворился спящим. А утром ушёл задолго до рассвета. Евдокия проснулась с первыми петухами, но его уже не было. Даже не позавтракав, она поспешила на поиски.

Проходя мимо церкви, Евдокия увидела ту женщину, которая помогла ей несколько дней назад.

– Здравствуйте, – окликнула её Евдокия и подошла ближе, протягивая варежки. – Вот, хочу вернуть. Благодарю, они меня очень выручили.

– Я всегда рада помочь, – тепло улыбнулась женщина. – Но разве не должна ты уйти отсюда?

Евдокия прикусила губу… и внезапно выложила женщине все страхи свои и весь гнев свой: и про упрямство брата, и про беспокойство о русском береге и остающихся здесь людях, и про неправильное решение великого князя уйти в Кременец – ведь нельзя же ордынцев за Угру пускать! Нельзя, неправильно.

– Я раньше думала, будто так вернее будет, если сдадимся мы, а теперь понимаю, неправа я была! Вы мне словно глаза открыли, – пылко говорила Евдокия, стискивая пальцы. – И Тимошка, как назло, уходить не хочет, а одного я его не оставлю, хотя и не будет от меня проку никакого… Но ведь и в гибели нашей напрасной ничего полезного не будет, верно же? И не знаю я, как поступить… Коли уйдём в Кременец, сможем ещё пригодиться, а останемся – только погибнем, но разве это Тиме объяснишь? Он говорит, одна уходи, а как я его брошу? Я матушке с батюшкой слово давала его уберечь!

Она повторялась, спотыкалась, запиналась. Женщина понимающе смотрела на неё. Она коснулась сжатых пальцев Евдокии. Та, ощутив мягкое тепло её рук, немного расслабилась и жалобно взглянула в глаза собеседницы.

– Ордынские отряды не перейдут Угру, – уверенно сказала та. – Ничего не бойся. Всё будет хорошо.

– Вы уверены? – жалобно спросила Евдокия, хотя в душе её уже возникала необъяснимая убежденность, что женщина говорит правду. Неизвестно, откуда знает она о том, чему только предстоит быть, но Евдокия почему-то верила ей. На душу снизошло спокойствие.

– Уверена, – улыбнулась женщина и ласково поцеловала Евдокию в макушку.

Девушка разрыдалась и, утирая слёзы, не заметила, как женщина снова ушла, исчезнув в осенних сумерках. Евдокия направилась домой. Оставался всего лишь переулок, когда она увидела Тимофея. Брат сердито швырялся снежками в забор.

– Тима…

– Я поеду с тобой в Кременец, – буркнул он. – Не хочу, чтобы ты из-за меня пострадала.

– Никуда мы, Тима, не поедем, – обняла его Евдокия. – Я верю, ордынцы Угру не перейдут. Подождём, пока санный путь не установится, тогда и вернёмся в Москву. А до тех пор здесь останемся.

– Но войска почти все ведь ушли! Стан, почитай, брошен.

– Не Богом, Тима. Людьми, и то не всеми.

Тимофей вывернулся и пытливо посмотрел ей в лицо:

– Что это с тобой, Дуня? Сама на себя не похожа, совсем иное ты раньше говорила.

– Просто я поумнела, – улыбнулась ему Евдокия. – Пойдём домой?

Одиннадцатого ноября войска хана Ахмата отступили от Угры, так и не перейдя реку. Кто-то говорил, будто ордынцы испугались холодов и наступившего голода, кто-то приписывал их отход политическим и военным усилиям великого князя Ивана Васильевича. Но большинство верило: Русь защитила Богородица.

А Евдокия и вовсе в этом не сомневалась. И сидя в санях, увозивших её с Тимофеем в Москву, она снова и снова благодарила и Царицу Небесную, что сберегла и её, и Тиму, и других людей, и ту незнакомую женщину, которая подарила ей веру. Жаль только, Евдокия больше её не встретила… Впрочем, теперь она уже не ощущала себя одинокой. Отныне она знала: всегда найдётся человек, который поймёт и примет её. Ведь она не одна: Бог всегда с нею, и Он её защитит.

Как и Русь, которой отныне быть – свободной!

Ольга Елисеева. Тихий лев

Олёна проводила на рать троих. Не потому, что была щедра на дешевую любовь и легка сердцем. Напротив. Много лет жила с мужем, нарожала пятерых детишек, терпела обычные бабьи скорби, горя не знала. Но, видно, так уж Бог велел. Испытание.

Завелся удалец. И где он ее только увидел? На рынке? В церкви? Их церковь – для одной улицы, все свои. В тех торговых рядах, где хаживала жена дьяка – тоже ведь птица немалая, – бояре не бывают. Для них лавки подороже, товар потоньше, к такому Олёна и прицениться не посмела бы.

А вот углядел!

Стал ездить мимо тына. Бросать горячие взгляды через забор. Девки, ее служанки, скоро и донесли – какой срам! На всю улицу ославит!

Олёна была купеческой дочкой, при семи братьях меньшая. Все ее баловали, все любили. Привыкла повелевать и себя не прятать. Не испугалась и тут. Велела подать праздничный плат – не в простом же к гостям выходить. Взяла ухват, хотя с роду у печки не крутилась. Получилось очень воинственно. Как боярыня с посохом.

Приказала своим – и девкам, и деду-конюху – оставаться покамест у ворот, а как махнет ухватом, так и выйти всей гурьбой. Не замай, боярин! Тут не ротозеи живут!

– Чего тебе надо? – Олёна наставила ухват на чужую лошадь с малиновым, знать, персидским чепраком. – Не езжай сюда! Здесь девки добрые живут!

Олёну аж зло брало: у нее в услужении пусть и бедные, но благонравные. Она их замуж готовит. За Матрешу горшечник посватался, вдовый, с детьми, но хозяйство крепкое, и сам, видно, человек хороший, руки не поднимет. Она-то не без глаз: кому попало своих девок не рассуёт! За Аринку-хохотушку аж из Серебряников приходил подмастерье свататься. Уж где слюбились – неведомо. Но челом бьет, у нее, как у матушки, благословения просит. Обещает к осени стать мастером, дом сладить. На том и порешили. Пока не оперится будущий муж, Олёна девку ни за кого не отдаст. Больно любы друг другу.

…Нет, боярин. Тут блудных не найдешь. Все сосенка к сосенке. Не позволит она, как хозяйка, распускать о них дурные слухи. Ей родители доверили. Она и отвечай. А уж соседушки-кумушки стали языками чесать, как лен теребить. В церкви дьячиха приметила, что им не так уважительно и степенно поклонились, как раньше. Обомлела. На ней поруха чести. Своей и мужниной. Поруха чести домочадцев. Даже вон деда Миняя и то поруха.

Потому сейчас Олёна была не просто сердита, а в гневе.

– Чего тебе надо? – Ее голос звенел. – Чего, боярин, тут забыл? – Глянула вверх на его лицо, еще пуще обозлилась. Немолодой. Вон уж в бороде седые нити. Все по блудному делу!

– Стыдно! Тебе бы уж внучат нянчить, а ты все на сторону… Гулёба!

Незваный гость удержал коня. Не то наехал бы на воинственную дьячиху. Глядит на нее, а сам ржет, как конь. Рот до ушей. Все зубы целые. Так бы и дала ухватом! Белым-белы – усмешка, как у кривой татарской сабли, от уха до уха. А глаза молодые, шалые.

– Пошел отсюда! – Олёна направила ухват лошади в грудь. – Нет тут для тебя добычи! По другим дворам потеху ищи!

Домочадцы увидели ее взмах и, как велено, повалили из-за тына. Кто со скалкой в человечий рост. Кто с острогой – рыбы в этом году на Яузе много. А дед Миняй вообще оглоблю поднял – не ровен час прибьет.

Всадник посмеялся, поскалился, подал назад и ускакал. Отбили супостата. Олёна победно глянула вокруг себя. Заметила, как из соседних дворов – кто поверх забора, что через калитку, за ними подглядывают соседушки. Направила на них хмурый взгляд – разом к себе унырнули. Сороки!

То-то.

2

На другое воскресенье стояли с мужем в храме. Все им, как положено, поклонились. Да еще ниже.

– Ты чего это сотворила? – удивился Борис Андреевич.

– Так, ухватом помахала. – Олёна была собой довольна.

Но сотворила она многое. Дом почистила. Едва солнце стало, затеяла уборку по всем хоромным строениям и службам. Мыли, скребли ножами столы, меняли масло в лампадках. Потом сами, потные и усталые, пошли в баню. Белье надели свежее. Платье, в котором супостат мог их заметить, Олёна велела сжечь. И сама свое сожгла, роняя слезы и показывая пример. Большая дыра в кошеле. Но надо.

Плоха та хозяйка, которая не умеет свой дом уберечь. Прогнать загульного гостя – полдела. Чем род крепок? Бабьим терпением. Да бабьим же умением, о котором мужьям знать – только голову тяготить. Она им на другое дана. А мы свое дело знаем.

Прошла со святой водой и с молитвами по всем каморкам, все окна перекрестила красными пасхальными свечами. По треску понимала, что уже не щадят их люди языками. Черной четверговой солью, которая святится на Великий Четверг, щедро, прямо горстями, отсыпала все углы и пороги.

Вместо сожженного платка возложила на голову дорогой, еще матушкин повойник. А та от бабки получила. Не на всякое дело тот повойник нужен. На важное. На хозяйское. По червленому бархату шит золотыми листочками. Украшен нитями речного жемчуга, перевитыми между собой.

Олёне несказанно шло. Еще девчонкой в первый раз примерила, когда мать отвернулась. Еще велик был. А теперь вот косы жмут. Мать тогда озлилась: не тебе, малой, сопливой, женскую честь на себя громоздить! Хозяйкой себя мнишь! Хорошо, пороть не стала. Ругала на чем свет стоит. Ревела тогда Олёнка в три ручья. От тех слез, от детской обиды, казалось, до сих пор остались дорожки на щеках.

Только теперь прочувствовала, что мать права. Повойник – особая женская честь. Поверх воев. Кто ж тут вои, воины? Косы долгие. Их расплетать, ими трясти – на чью-то голову напасть вызывать. Потому они туго стянуты и сверху покрыты. Мы люди мирные. В том ее сила, чтобы силу в себе держать. Ты меня не тронь, и я тебя не трону. Первой. Повойника не сниму, волосы по ветру не разовью. Но ты знай – могу. Грозная сила.

Ой вы, соседушки, ой, языки неумолчные, оставьте нас разговорами! Ой ты, заезжий полночный молодец, оставь нас своим вниманием! Мати Пресвятая Богородица, защити дом, чад и домочадцев и весь державный град Москву своим мафорием!

Как убрали дом, всюду березовых веток наставили – и в кадушки, и в ведра, и в крынки для молока. Муж под вечер пришел из дворца – усталый, серый – глянул: как в церкви на Троицу.

– Ты чего? Заболел кто?

Нет, когда болеют, чесноком надо все щели, урезы, подоконники проходить – тогда хворь испугается, сгинет.

Пришлось Олёне рассказать всю правду: ездит какой-то черт, хотим отвадить.

Олёна не имела привычки таиться. Глупо это, когда супруги друг с другом отмалчиваются. Каждый невесть что в голове придумывает. Да и легкая она была сердцем, не скрытная. За что муж всегда на нее радовался.

Но тут нахмурился.

– Почему я не знал?

Он знал. Хозяйка сразу поняла: когда люди долго живут вместе, каждое движение ясно, каждая черточка в лице, морщинка. Мина Кузьмич рассказал. Дед Миняй. Предатель!

Олёна повалилась в ноги.

– Моя вина.

– Нет никакой твоей вины. – Борис Андреевич ее поднял. – Кроме одной. Вечно ты вперед лезешь!

«Не хотела, я чтоб, дьяк, с боярином сцепился. А сама… С ухватом…» Ох, и любил же он ее! Хорошо, отдали. Уж сколько лет, а все не понимал, за что ему, серому селезню, такая красота досталась?

3

Сидели, вышивали полотенца. Дело привычное. Спиной к окну, света довольно, стежок идет с руки.

Узор красной и черной нитью, проще не придумать. Но на бортах полотенце обложено узором, как границы засечными чертами. От поганых. А кто они – татарва или бесы, – это уже не столь важно.

Узор же, как от бабок повелось, – женщина в треугольном платье, руки подняла, вкруг нее цветы и травы. Это Матушка Пресвятая Богородица Нерушимая Стена нас от лиха защищает.

Полотенце – к лицу. Зачем же тут бесам быть? Мы их и гоним.

Иголки снуют, девушки поют. Каждый час Олёна им читает из «Деяний Апостолов». Недолго. Чтобы у самой голова от букв не кружилась. Однако ж любопытно, как люди при римских кесарях жили, за веру стояли. Смогли бы мы так?

Аринка-хохотушка воткнула нитку в полотно и замерла.

– Матушка, Олёна Егоровна, а ведь этот супостат к тебе ездил.

Хозяйка чуть не задохнулась от смеха.

– Двором ошибся? Может, к соседям?

Аринка смахнула челку с носа.

– Да нет, – и начала заливаться румянцем. – Уж не вели казнить. Он на твою милость глядел.

Остальные девушки согласно закивали головами.

– Вы сдурели? – От досады Олёна и не знала, как ответить. – Я уж не юница. Пятеро детей. – Женщина похлопала себя по бокам. – Рожаючи, стан не сохранить. И не хочешь, а телеса набегут. Намедни думала вам свои старые пояса раздать.

А с другой стороны: брови темные, косы без единой седой нити, зубы целы, улыбнется – алтыном подарит. Нет, один зуб все же на старшего сына положила. От натуги, с бабами так бывает, но не видно, в глубине. Смеется как молодайка.

И муж ее любит. Горяч. Вот-вот шестое дитя прибудет. Щедр на подарки. Что ей пояса? Новые купит. У ярославских гостей. И в церкви видно: гордится женой. Никакой обновки не пожалеет.

– Девки, вы чего?

Ахнула. Сначала встала, хотела их корить. Потом рухнула на лавку, уронила руки. Поняла: правы, ведь смотрел же заезжий гость на нее одну.

– Вы, дурехи, хоть проведали, кто таков?

Девушки закивали. Было бы странно, если бы их такое дело оставило безучастными. Обо что языки-то чесать? Все узнали, все разведали. Их хоть лазутчиками к поганым посылай!

– Князь Ртищев. Лев зовут. Петров сын. Воеводой ходил полковым.

Олёна обомлела пуще прежнего. Чины-то немалые! Таких, как ее муж, и на красное крыльцо позвать брезгует. Чего вдруг удумал?

– Неладно с женой живут. Родовитая больно да богатая. Ему все глаза своей родней исколола. – Аринка была счастлива, что ей удалось выложить добытые не без труда сведения. – Их люди в доме говорят: злая она. Целый день бранится. Ее точно петушок в темечко клюнул.

«Ну, тихо, тихо», – Олёна подняла руки. Не след такое говорить о боярах. В своем они уме или как – наше дело сторона.

– Сколько же у них детей?

– Бог дал десятерых, – немедленно отозвалась хозяйственная Матреша. – Да прибрал почти всех. Трое осталось. Уже свои семьи у них. Как живут, не знаем.

Девушки честно замотали головами: мол, про детей не спрашивали.

– Она его поедом в дому ест, – продолжала Аринка. – Хуже собаки. Вот он по чужим дворам и мечется. Из похода в поход – тем только и живет. Говорят, словно бы боится ее. Хоть и не показывает. Себя помнит.

Олёна почти пожалела супостата. Надо же, какое горе – злая жена! Но все же не стала раскисать. И девкам не велела. Ишь, наладился коршун на курей! Пусть ищет добычу в другом месте.

4

Князь Ртищев, по прозвищу Щера, не переносил своей жены. Даже ее голос. Не будь она ближней боярыней великой княгини Марфы, матери нашего государя Ивана Васильевича, слова бы с ней не сказал.

Сам не знал, отчего терпит. Хуже – боится, больше татарина или литвина. Враг – что? Взял его на саблю – и готово. Либо твоя голова в кустах, либо его. А своей головой князь не дорожил. Все равно жизнь собачья.

И смотрят на него дома, как на пса. Жалкого, поджавшего хвост, не способного ничего решить и ни на что решиться. Откуда это? Лев голову сломал. Почему у этой бабы – старой, обрюзгшей, давно забывшей белиться и наряжаться, даже иной раз в баню ходить, – такая власть? Кто дал? Уж явно не Бог.

Бог подчиняет жен мужьям. Не наоборот.

Он негодовал, дулся, порой капризничал как ребенок, но ничего не мог поделать. Ни одна мысль в голову не шла. Сидел в трясине и даже не особо хотел из нее вылезать. Поздно уже. Жизнь прошла. Кабы дали новую!

А так… тело, пузыри болотного газа, а что газ воняет серой, ему, грешному, и невдомек. Только-только начинал догадываться, едва заподозривал неладное, как его тут же глушили, поднося сладкие настойки с опоями, и все снова становилось на свои места.

Гуляешь, батюшка? Твое право. Мужнее. Кобелиное. Да только не загуливайся. Помни, к каким воротам цепь прикована. За кого взял ответственность. Кого должен холить, лелеять, защищать. Кому богатство нести.

Щера нес. Да как-то все без радости. Умом понимал, что его терпят только ради рухлядишки, добытой в походах. А сам он никому не нужен. Хоть плачь. И ведь плакал. Бывало, так под утро скрутит! Или на вечерней зоре. Только уткнуться головой в подушку, другую сверху, чтобы никто не слышал – и выть.

Даже не выть – подскуливать. Как пес с перебитой лапой. Давно болит. Срослась не так. Теперь наступить нельзя. Так и прыгаю – трехногий.

Плохо.

Вот и князь Лев Петрович, с виду грозный, суровый, как утес, до гребня поросший лесом, брови хмурые, густые, губы сложились в насмешливую складку, никто их не выпрямит: все люди – людишки, его не достойны. А на деле, копни – труха, смазанная соплями и ночными слезами жалости к себе.

Давно подозревал, что баба не то сама с чертями спуталась, не то бегает куда-то ворожить. Знал даже. Но сам себе глаза закрывал. С виду, для людей – живут же, дом – полная чаша. А останутся с глазу на глаз – смотрят волками. Даже хуже – видеть друг друга не могут.

Не раз находил у себя в вещах подклады. В походе вдруг гребень костяной или самшитовый, заговоренный. Как определял? Не мудрено – вещь красивая, дорогая, выбрасывать жалко, а рука к ней не тянется – противно.

В другой раз перевернул перину – крошки какие-то на досках кровати. Попробовал – солоно. Но соль не четверговая, не черная, а какая-то серая, с пеплом. Что бы это?

Читала баба на ветер. Вечером, под открытым окошком. Никто ей не мешал. Сначала князь думал, что вечернее правило. Так вечернее правило на памяти с детства. Ты что, умом обмякла? Раз прислушался, аж тошно стало, хоть ни слова не разобрал.

А дети? Одно горе. Сперва Бог не давал. Оба усердно молились. Потом жена от молитв стала отлынивать, да в Земляной город к какой-то бабке, выезжей из Новгорода, бегать. А в Новгороде известно что – ереси. Не то от иноземцев набрались. Не то свои, коренные, со времен проклятого Змея Волха Всеславича. Да и рядом с белоглазой чудью жить – разного можно набраться.

Жена говорила, что баба ее травами лечит. Пользует. От бесплодия, ясно, святые источники помогают. Но и травы попить надо. Допилась.

В храме Живоначальной Троицы понесла попадья. Сроду с семейством этим поповским не знались. А тут княгиня пригласила к себе, одарила подарками, дала полтину серебра будущему младенцу на рождение. Набилась в крестные. Попили, поели. Через неделю попадья скинула. А боярыня вскоре зачала, стала брюхата.

В голове же у мужа зародилась мысль, что ребенок краденый. Бог послал попадье, а княжья жена на себя эту Божью силу как-то перетянула. Как? На то есть бабьи способы. Не зря же она водилась с новгородской травницей.

Но это все о жене. Что же о нем самом? Сам князь маялся. И дома худо, и куда идти – не ведает. Повинился духовнику. Тот глаза вылупил: виданное ли дело, чтобы ближняя боярыня самой великой княгини Марфы чародеяла? Да ты умом-то не тронулся? Да нам за такое… Мало если языки урежут.

Куда идти, Лев Петрович не ведал. Так и жил – без любви, но в подозрениях, как во вшах после похода.

Грешно на походы жаловаться. Только ими и спасался. Бился и с Литвой, и с татарами. Уж как под Алексином было жарко! А ничего, жив. Хотя минутами думал: лучше бы убили!

И вот в чем особая беда: ни причастие, ни святые источники не помогали. Нет, конечно, приносили облегчение, но временное. Как окунуться в прорубь, сбить жар, но ненадолго. Потом жар снова поднимался.

Видать, Господь решил бить его за грехи. А грехов – море. Отлынивал от постылой, и только по горячке, словно под чьим-то вождением, делал ей детей. А вот до дворовых девок был падок, не пропускал. Точно хотел отомстить. За себя рассчитывался. Думал, ей больно будет.

Ничуть. С годами жена сама стала тихонько подводить ему служанок, выбирая тихих, кротких, податливых, безвольных, преданных ей во всем, а значит, наводивших на него, бедного, порчу – черную гниль.

Тогда-то Лев Петрович стал ездить со двора и приглядывать себе молодух. Чтобы никто не знал. Поначалу дело шло ладно. Надолго он не задерживался. Точно отваживала от баб неведомая сила. Потом споткнулся. Заприметил вдову кузнеца в Серебряниках. Добрая, домовитая, детишек полна горница. От него и полушке рада. А пуще рада ему самому. Он это как-то вдруг почувствовал.

Думал у нее задержаться. Никуда не тянуло. Звали Авдотьей. Кашу с брусникой стряпала – ложку съешь. Дурак – в очередной раз разболтался на исповеди: мол, гуляю, а что делать?

Вдруг ни с того, ни с сего начала Авдотья хиреть. Была высокая и круглая. Ох любил он, когда у бабы все на месте! Справная. Веселая. Чугунок каши из печи вынет, на ухвате держит, на стол ребятам ставит. Тяжело, а она смеется, шутит. Словно на скобленые доски горсть серебра высыпали. И ему весело. Побеждается грусть от одного ее голоса.

А как хворать стала, согнулась, сгорбилась, похудела. Даже почернела как-то. Он ее не оставлял. Хотя и причины хвори не видел.

Схоронили на позапрошлую Пасху. Детей боярин пристроил. Хоть и не его, а все ж ответственность. На конюшню к великому князю – хорошие места, пригретые, абы кого не берут. Пусть лошадок холят. А подрастут, он их возьмет в войско. Себе же Щера смекнул: не болтай лишнего. Духовник-то у них с женой общий.

С тех пор миновало две зимы. Зариться на девок Лев Петрович не перестал. Известное дело: седина в бороду, бес в ребро. А чего смущаться-то? Скоро свету конец. Значит, всем помирать. Хоть погуляет напоследок!

Потом отвечать? Так за все разом и ответит. С женой по-прежнему… Никогда хорошо не жили, нечего и начинать.

Как вдруг дорогой мимо храма Спаса на Бору удержал коня. Авдотья – не Авдотья? Но баба схожая. Нет, не она. Одета куда богаче. Жена дьяка. Может, и купца, но очень видного. Ишь, как у нее все ладно, все сообразно. Знать, умеет ткани выбирать. Вокруг ребятишки, следом служанки, рядом дед какой-то, вроде охраны. Не бедна, нет, не бедна.

Идет, мальчонку лет четырех за руку держит. А тот ей что-то лопочет, показывает. Видно сразу, умен не по годам. Говорливый. Только что дождь прошел. Солнце глянуло. Благодать на душе. Вот и у него на сердце полегче.

– Мамка, – не унимался малец. – посмотри, как Господь все чудно устроил: в лужах небо отражается.

В лужах небо! Эка невидаль! Но ведь надо же было такое приметить. В смысле, сначала Богу придумать, а потом мальчишке заметить, что не просто так, а с умыслом сделано, и умилиться!

Самому захотелось, как в детстве удивиться. А незнакомая баба, видно, никогда и не прекращала удивляться на Божий мир. Вскинула глаза, обняла сынка, присела, стала ему шапку поправлять и что-то объяснять, рассказывать.

Но он-то, Лев, все давно увидел. Впился взглядом и спрятал глубоко в сердце. Не Авдотья – другая. Но чудо чудное! Солнце красное! Диво дивное!

А хороша ли она – сразу и не понял. Только потом задумался. Его баба, как под него Господь делал. Только почему-то не с ним. Так жалко стало. Какая-то ошибка! Где родилась? Когда? Почему без него замуж вышла? Как осмелилась?

Да и вообще, кто такова? Послал сначала верных из своих псарей – разведать. Потом стал ездить сам. И доездился. До ухвата. Нравная. Ему тоже нравится. Только вот почему решила, что он на ее девок глаз положил? Почему на себя наряд не примерила? Не ценит?

5

Дьячиха, может, и ценила себя. Но не про тот поганый рот ягодка! Она мужняя жена. А муж у нее добрый. Таких не бросают. Напасть в том, что Олёна любила мужа, а тот ей не просто отвечал, а, бывало, перебивал своей страстью ее бабьи желания.

В ладу жили. Одна беда: скоро свету конец.

Как-то пришла с проповеди. Повадилась ходить в храм Спаса на Бору, там батюшка речистый объявился. Только что в набат не бьет – опомнитесь, православные, грядет Страшный Суд!

– Борисушка, неужели все помрем?

Муж глянул на нее с удивлением.

– Ну, помрем. И что?

– Нет, я о другом. Свет закроется. Никому спуску не будет. Страшный Суд. Царьград упал, и нам скоро конец.

Ой не любил дьяк таких разговоров. И чего люди взялись языками чесать, о чем не знают?

– Может, и конец, мать. А может, и погодим маленько. Помилует Бог, даст нам еще чуток пожить.

– Да за что же он нас помилует? – всплеснула руками Олёна. – Нешто мы лучше греков? Где нам?

Борис Андреевич нетерпеливо повертел в руках ложку. Мол, ужинать давай. Голод не тетка. Весь день в приказе намаялся. И вечером еще жена умничает!

– Слушай, мать, – выдавил хозяин, тяжело и жадно поглядывая на печь. – Как там в сказке? Ты сначала попарь в бане, напои, накорми, а потом пытай.

Олёна разом почувствовала себя Бабой Ягой, напавшей с расспросами на доброго молодца. Ведь давно знала: голодный муж разговаривать не будет.

Мигнула служанкам. Те закрутились, накрывая на стол. Только ленточки в девичьих косах и мелькали. Забавно было глядеть, как у мужа разгораются глаза не от их стати и румянца, а от желания немедленно накинуться на белужий бок и пироги с капустой. Не ревновала никогда. Он не давал повода. Самую красивую в дом приведи, все равно его Олёнушка краше!

Наелся. Отодвинул от себя красивую глиняную обливную плошку. Такие, почитай, только в Царьграде есть! Ой, да ведь там теперь поганые! Отовсюду видно – свету конец.

Что же муж-то молчит? Олёна уставилась на него с укором, точно он мог остановить Страшный Суд.

– Ну?

Чинно убрав блюда и тарелки, девушки выплыли чередой. Борис Андреевич расслабился, развалился на лавке. Глаза подернулись сытой сонной пеленой. Теперь готов учить.

– Ты вот что, мать, не думай об этом. Всякому человеку свой конец. У всех и будет свой Страшный Суд. Помнишь, что в народе говорят? Каждую овечку Господь повесит за ее хвостик.

Олёна вздохнула. Давеча казалось, что у нее хвостик совсем маленький. А тут беда – повадился волк в овчарню. Никого пока не украл. Но жить теперь надо с опаской. С оглядкой. И лишний стыд, не пойми за что, лез в душу.

– А как же знамения? Упала София Царьградская. Значит, все сроки вышли? – продолжала пытать она. – Что у вас во дворце-то говорят?

Борис Андреевич крякнул. Да у них о таком не то что не говорят, не задумываются. Дел полно.

– Греков за их грехи Бог и не жалует. Греки, они в прежние времена каким богам служили? Языческим. То-то. Да и в последнее время, видно, не лучше были. Какая премудрость из Греческой земли? Гадательная. Умение красиво столоваться и одеваться, дорогие яства вкушать – тоже. Изнежились. Вот и отдал их Господь под руку басурманам. Может, потерпят и исправятся.

«Не исправятся», – почему-то подумала Олёна.

– А мы что? Чем лучше? Тоже под басурманами живем.

– Мы не лучше. – Борис зевнул. Пора бы уж бабе уняться. Да пойти в опочивальню, да заняться делом. А то все ей разжуй и в рот положи! Птенец какой-то!

– Мы не лучше греков, потому нам татары и были посланы. Наши-то предки тоже норовили по лесам да по болотам невесть кому капища городить. Был и нашим страданиям срок отмерян. Наказали. А теперь уже срок близок к истечению. Видно, мы так страдали от поганых, что вымолила нас Матушка Пресвятая Богородица. Пожалела. – Вдруг муж приблизил лицо к лицу Олёны и прошептал сокровенное:

– Потому я и не верю, что конец света близок. Мы вот-вот из наказания выйдем. И что же, Бог опять обрушит нам Страшный Суд на головы? Да мы, почитай, еще и не жили, только татарве серебро подавали.

Олёна вздохнула. Может, так и легче: отстрадать и уйти безгрешным? Не успеть сделать зло?

Борис всегда знал, о чем она думает, и погрозил жене пальцем.

– За Бога не решай. Сам знает, что делает. У нас ума не хватит.

Олёна закивала. Они во всем и всегда были согласны. Только вот последние события ее тяготили.

– Борисушка, – она смутилась говорить, но взяла себя в руки. – Борисушка, я тебе должна сказать…

Обычно так начинались их разговоры о том, что жена опять в тягости. Смущенно, а потом счастливо. Но теперь другое. Хмурится. Не поднимает глаз.

– Борисушка, тот человек, он не к девицам приезжал. Не их высматривал.

Эка невидаль!

Другой бы на месте дьяка прибил жену. Но у нее хороший муж, справедливый. Зря руку не поднимет. Да и вообще не поднимет. Сколько раз уже мог – всегда миром решали. Поэтому она его не боится и говорит все дочиста.

– Прости меня, Борисушка.

Муж повел ладонью по ее щеке. Тоже вздохнул.

– Не за что прощать. Ты во всем держалась как добрая хозяйка. Я тебе верю и всегда буду верить.

Олёна аж засияла. Вот какая она! Золото, а не баба! Вдруг спохватилась:

– А ты уже знал?

– Знал, – не стал отпираться он. – Подумай сама, ну к кому тут ездить? На кого глядеть? – Борис развел руками. – Я сразу смекнул.

Святая простота! А юницы? А соседки? Сколько вокруг пригожих девиц и молодух? А он ее одну и видит. Правду говорят, венчают на небесах. Их двоих, во всяком случае, там и соединили.

Муж поцеловал ее в щеку.

– Не тужи. Будет конец света, нет – нам не ведомо. Но жить будем так, будто вот-вот придется отвечать.

Она часто закивала.

– Так что ты в другой раз за ворота не выходи, если ирод приедет. Будь дома. Сам прогоню.

«Да он тебя конем затопчет!» – ужаснулась Олёна.

6

Но другого раза не случилось. Потому что на Москву пришла страшная весть. Царь Ахмат идет на нас, сговорившись с Литвой. Взяли как в клещи. Из злых – злейшие. Всегда ходили к нам, и ходить будут, пока не найдется сила отвадить их от порога или согнуть в три погибели.

Значит, быть ополчению. Значит, идти не только княжьим людям, но и всем, кто может поднять копье. Особенная статья – лучники. Простым лучником уже дважды ходил и ее муж. В первый год после свадьбы и под Алексин – многих там положили. Так-то дьяки дома сидят. Их дело – перо и чернила. Но когда край – тогда уж все идут.

Дважды Олёна провожала мужа одного. А теперь со старшим сыном. Егорке сровнялось четырнадцать. Он рвался с папаней не потому, что хотел подставлять голову под татарские сабли, а потому, что вошел в возраст покровительственного отношения к родителям, считал их непонятливыми растяпами, за которыми нужен глаз да глаз.

Мать только и сказала ему:

– За батюшкой приглядывай. – Не показала, что за обоих сердце обмирает. А еще за братьев. Тятя, слава Богу, уже скончался. Тихо ему, спокойно. Никакой пакости не видит. Только молит за них Бога на небесах. А так и он с ратью ходил. Теперь братья. За них Олёне тоже страшно. Каждому свой уголок в сердце.

И чего только не вмещало это сердце! Кого только там не было! Порой казалось, вот-вот разорвется. Надо вовремя запирать ворота. А она не успела. Впустила ворога. В том ее вина, ее грех.

Все думала, думала о случившемся. Молилась. А женское естество замирало – на нее позарился! Да как сверлил глазами, чертяка! Как смотрел!

Одним взглядом возносил ее до небес.

Сладко было думать, что ее выбрали, ею любуются, о ней печалятся. До того сама себе задурила голову, что ездок мерещился ей в каждом прохожем. Коготок увяз, всей птичке пропасть. Даже снился ей, ирод. Туманно, издалека.

В последний раз опять на коне. Она будто бы его гонит, а он и говорит:

«Уеду, уеду. Теперь мы все уедем. Хоть молиться-то за меня будешь? А то некому».

Как некому? А жена? А дети? А родные? Но выходит, самое сокровенное – молитву о своем спасении – оставляет ей.

Как же теперь не молиться?

Запутал ее. Хорошо за хлопотами, за делами, за сборами сны забывались. На первое место выходили муж с сыном и братья. Общим счетом девять человек. Читать молитвы – не перечитать. Куда бы тут еще и десятого?

До заветного конца света двенадцать лет. Значит, Егорка встретит Страшный Суд еще молодым, но уже семейным. С детьми. Ее внуками. Пусть потерпит в походе, грехи с него наперед снимутся…

И опять лег в голову проклятый гость. Видно, не нужен он никому, пес приблудный. Так псом в следующем сне и притащился. Будто шла мимо чужого забора, увидела, что там собака сидит, даже не на цепи, а в проталине между голой землей и отставшим по весне снегом. Заметила Олёну и так глазами стала жалиться, побежала за ней, увязалась, хоть дьячиха ее и не прикармливала.

Вот такие сны. Хорошими их не назвать. Молиться будет. Жаль пса. Уже догадалась, что это его душа – грязная, в слежавшейся шерсти. За ней побежала. Видно, не нужна никому. Ну, душа – не тело. Душу-то она приберет.

7

Из Москвы полки уходили в воскресенье, едва развиднелось. Все колокола гудели: «Бом-бом!». Но не весело, не радостно, сзывая на заутреню. Били и били, точно сердца всех жен стали сердцем одного деревянного города.

Бабы шли за своими, не хотели отставать. Как расстаться с родным и теплым? Тут сразу видно, как какая семья живет. Где единая плоть и единая кровь, а где даже ангелы отчаялись. Иные бабы всплакнут, да и пойдут на сторону, по своим делам. Мало их, дел-то по хозяйству? А иные идут рядом, воют или, как Олёна, молчат. Только смотрят. Или норовят поправить то плащ, то заплечный мешок. Неладно… тяжело нести.

Раньше-то матушка все рыдала и крестила след отца. А они, маленькие, и не понимали – к чему? Ушел – придет.

– Егорка, береги отца.

Уж в сотый раз сказала.

Егорка, белобрысый, деловитый, почему-то все время считал, что мать делает и говорит не то – позорит их, серьезных мужчин.

Теперь за Воскресенскими воротами только дорожную пыль и видно. Упала бы в нее, кричала – не выкричать. Куда пошли? Там ведь убивать будут. Милые, родные, зачем?

Видела и своего супостата. На коне. Гордый. Всю душу-то гордыня и съела. Глянул на нее, проезжая мимо, ярым оком. Из-под изогнутой, как крыло у степного коршуна, брови. Дьячиха обмерла. Не чужой, нет, не чужой. Что ж ты такой гордый, бедолага? С виду важный – воевода Сторожевого полка, где и ее мужчины шагают. А в глубине глаз – жалкий. И снова услышала слезную просьбу: «Молись за меня. Молись. Больше некому».

Молилась. Поминала всех, и этого десятого, приблудного. Что делать-то? Скоро свету конец. Надо перед Господом предстать во всей чистоте. Чтобы Он спросил: «Как жила? Никого не обижала?» А она бы с поклоном ответила: «Жила честно. Мужа и детей, что Ты дал, любила. Скорби, что Ты послал, терпела. Не роптала. Пришел гульный человек – прогнала. Попросил молиться. Вот молюсь».

8

Тем временем войско подошло к землям калужским. Встали по берегу Угры. Речка-то невелика. Вьется, как пояс Пресвятой Богородицы. Отделяет нас от чужих. От Литвы. Хотя по ту сторону тоже вроде наши. Нашего языка, нашей веры. Но предались еретикам. Пошатнулись. Уже не суть свои. Чистоты меньше. Всё-то единение в прошлом. Как Страшный Суд встретят? Что скажут?

А у нас точно время остановилось: всегда один год, один час – Господень. И праведники по лесам живут, как сирийские отшельники, отцы-пустынники первых лет Христовой веры на земле.

Говорят, в здешних лесах на нашей стороне обретается уже не первый год монах Тихон. Ушел от суеты из Москвы, из Чудова монастыря. Неуместно ему близ княжьего двора показалось. Видно, чуял оттуда не одно добро, но и лихо. Захотел укрыть душу там, куда чужие греховные мысли не долетают.

Бог его спрятал в здешних лесах. Дал дерево, в дереве дупло. Большое. Живи на здоровье. Монах зажил. Помолился – пчелы ушли. В другой раз помолился – дупло высохло внутри от дикого меда.

Как захочет есть – помолится. Из стен мед выступает. Ну, так говорят. Сколько надо, возьмет. Остальное Господь заберет обратно.

Ископал себе криницу. Руками расчистил от мха и камней землю. Бог ему послал ключик чистой воды. Святой Тихон из него попил, и ключ оказался целебный. Из окрестных деревень стали приходить к воде люди: исцеляться от недугов, просветляться в разуме, успокаиваться душой.

Вслед за Тихоном собрались и явились один за другим монахи-ученики. Стали слушать проповеди. Святому вышло искушение. Или дальше бежать в леса, или служить этим людям. Брать на себя заботу, править монастырем. От чего открещивался, к тому вернулся. Досадно.

Сердце лежало уйти. Уйти совсем. Больше никого не видеть. С Богом да с малыми пташками разговаривать. Но, рассказывают, помолился святой Тихон, и Господь дал ему другой путь. Хлопотный, многотрудный. Полный как раз того, чего монах не любил – разговоров с грешными, туповатыми, хитроватыми, себе на уме людьми.

Вразумил Создатель, что для себя трудиться – это и есть гордыня. Спасись сам, и возле тебя спасутся многие. А если ты сам погиб? Если сожрал тебя грех? Остальным что же, тоже погибать? Негоже накануне конца света. И монах решил, скрепя сердце: ну уж ладно, чуток поуправляю обителью, пока время не приспело.

А так хотелось иного: в последние времена, как в первые, подражая отцам-пустынникам, столпникам, жить, ни о чем не тужить, смотреть на ветки, только по листьям узнавать, что идут холода. Даже боязно, но и зимой мороз святого не брал: так усердно молился, что забывал про еду и сон, про дожди и мороз. Точно огненный столб вокруг него стоял, и он сам в том столбе – не холодно, а жарко.

С той поры минули годы. Монастырь разросся. К источнику народ ходил через лес толпами. Воду брал ведрами. Не только себе, но и скотине подливали – она не хворала и давала богатый приплод. Обливали стены в домах – те не горели.

Да мало ли баек про чудотворную силу воды?

Вот теперь, когда войска встали на Угре, за всякую небылицу память цеплялась, чтобы уверить себя – выживут. Ахматка-царь не решится через реку с литовской стороны идти.

Людишки из соседних деревень сбежали в Калугу. Прятаться. В лесу по дороге к источнику никого. Только клест на ветке пощелкивает. Зайцы, осмелев без охотников, так под ногами и порскают. Шли отец и сын, Борис Андреевич и Егорка, окунуться, испить святой воды, смыть грехи. И попросить Бога о главном.

А что ныне главное? Победа? Жизнь? Странно даже, но Бориске думалось только о жене и детях. Не выстоят они тут – всех в Москве пожжет Ахмат. Ждет его дьячиху с чадами смерть позорная, лютая – от огня ли, от сабли ли, или хуже – он того не знает.

Вот о них и хотел попросить Бога. Если здесь победы не даст, то уж сразу чтобы их сердечных прибрал. Без мучений. Его зайчат. Его ангелов.

Другая беда – Егорка. И зачем малец увязался? Ведь ничего же толком не умеет! Сомнут при первой же сшибке. Птенец желторотый! А еще мостится его же, батю, учить. За ним, за отцом, приглядывать!

Просил жизни сыну: «Если не меня, то хоть его помилуй!»

Так, вдвоем, они дошли до полянки и там, под покровом вековых дубов – вот где Тихон-то нашел дупло, – увидели уже чуть обустроенный крестьянами источник.

Криница. Шаткие мостки. Из наваленных камней бьет ключ. Вода стекает в песчаную вымоину и разливается широким потоком по неглубокому месту. Где же тут окунаться? Ах вот где! Если пристроиться под самую струю, а самому сесть в воду, то тебя как раз всего и обдаст.

Скромно схоронившись за ближайшим дубом, разделись. Не то чтобы им друг перед другом срамно. А от чужих недобрых глаз – вдруг татарин загулял на здешней стороне – отправлял Ахмат своих разведать, что да как. Дуб – укрытие.

– Ты оставайся при луке, – строго сказал отец, – пока я полезу в источник. Вдруг зверь…

– Или поганые, – продолжил его мысль сын. – Тять, я не маленький.

Борис Андреевич перекрестился, покряхтел.

– Окунайся. Я на стремени.

Басом уже начал разговаривать! Подбородок щиплет, хоть бороды пока и нет.

Отец снова перекрестился, повздыхал и полез в воду. Добро бы сразу один нырок. Хоть и знобко, но не отвертишься. А тут сын глазами хлопает – нельзя опозориться. И снизу холодно, и сверху льет студеная струя. Одно отвлечение – успевай святого обо всем просить, все слезные моления перечислять. Жена, дети по именам. Спасибо, матушка с батюшкой уже упокоились. Но братья, сестры, их детки. Особая боль – Егорка. Пусть останется жив. Конец свету, не конец, а пусть маленько покоптит небо. «Пусть хоть жену мы ему сыщем, пусть нарожает внучат, пусть все, как у людей!»

Тут Бориска вообразил, как хороша будет его жена на свадьбе старшего сына. И сразу полез из источника. Ни к чему такие мысли в святой воде!

Сменил Егорку. Дал ему раздеться. Тот пошел к источнику. Ноги поджимает, дрожит. Отец на него цыкнул:

– Садись. Голову под струю. Молись святому Тихону.

В источник нырять – все равно, что идти к исповеди. Все грехи разом. Не робей, Егорушка. Надо.

Парень уже сидел в кринице, стучал зубами и только выговаривал:

– Перечлив. Матушку не слушаюсь, батюшку перебиваю. На девок в бане смотрю. Пора меня женить. А родители тянут. Говорят, мал еще. Где мал? Ночами исподнее срамно пакощу.

Бориска призадумался. Ведь верно. Не успеешь глянуть, а малец уже не пеленки марает. Похуже. Пора женить.

А вот о смерти, о том, чтобы Бог его помиловал, избавил от каленой стрелы или от басурманской сабли, от ременной петли полонянина – ни о чем таком Егорка не просил. Вот парень! Одни девки на уме! Отец хотел осердиться, но подумал: снова прав малец. Права молодая кровь, что не чает смерти. Отторгает даже мысль о ней. Зачем об этом думать? Только гибель себе накликать.

Быть бы как дети. Не ведать, что завтра. Не заботиться об этом. Не болеть тем, что еще не случилось. Может, Господь тогда и пронесет смертную чашу?

9

Пронес, но не для всех.

Прежде на ту же криницу пожаловал воевода Сторожевого полка, что стоял на бродах. Боязно стало и ему помирать. Вот он, его конец света. Свой собственный. Не далекий. Не для всех.

Обычно Лев Петрович смерти не боялся. Сколько раз видел у других. На себя примеривал. Бывало, что и мучительно. Бывало, что и грязно. Но все равно же потом кончается. Чуток потерпеть – и твое новое начало. Не помер – родился. И то, и другое – в скорбях.

А вот Суда боялся. Знал, что если Бог справедлив, ему – в ад. Одна надежда, что Он милосерден.

Может, и ему грехи смыть? Может, святой Тихон его боль на себя примет? Хоть выслушает.

Еще матушка, Царствие ей небесное, учила маленького Льва, что вода нам сестрица, все ей можно рассказать, она унесет в дальние дали твою тоску-печаль. Только отдай. «Нешто попробовать?»

И поехал себе. Но до криницы, где Борис Андреевич с Егоркой окунались, не добрался. По ручью правил путь. По берегу. И, недалеко от устья, обрел глубокую вымоину. Остановился, примерился. На глаз, дно вроде совсем близко. Но он, бывалый человек, знал, что водоросли и трава только кажутся близко. На деле можно с копьем уйти.

Коня привязал к дереву. Долго возился, снимая доспех. Тут чужая помощь кстати. Но и сам справился. Скинул рубашку и побежал, знобко переступая ногами по земле. Лето еще, а утром пробирает до костей, и изморось на листьях, как осенью.

Пара шагов, и надо прыгать. Но прежде попросить. О чем? О чем просить-то?

«Очисти меня!»

Кажется, больше не о чем. Не о жизни. Не о жене, чтобы стала поласковее и бросила ворожбу. Не о победе над погаными. «Дай чистоты и покоя! Измаялся я!» Вот вся просьба.

Вода сомкнулась над его головой. По детской деревенской привычке князь согнул ноги, затаил дыхание и, пока не дышал, быстро-быстро выговаривал свои грехи.

Молит об избавлении. От чего? Да от всего сразу. Бежал бы из дому со всех ног. Что держит? Приличия? Ворожба? Дети? Да, дети. Как ни смешно. Выросли уже. Обзавелись своими семьями, нарожали ему внучат. И, конечно, норовят настоять, чтобы отец с матерью жили ладно. Ну, хоть не лаялись бы друг с другом, как собаки!

Да он бы и рад. Не он вяжется – к нему. Всего ей мало! Денег, подарков, разговоров. Неутолимая прорва!

Высасывает из него все силы. «Избавь!»

А в душе: «Избавь от нее!»

Но разве он сам ни в чем перед женой не виноват? Разве прежде ее ворожбы не мучил изменами? Казалось, на что жаловаться? Он мужик, ему положено. Она считала иначе.

Да уж давно в тех изменах покаялся, как стал его Бог бить. Так все понял и покаялся. Слезно просил у Бога прощения. Но не снизошел, чтобы повиниться перед ней, перед той, о кого вытирал ноги. Дождался, что сама справилась. Да как! Согнула его в бараний рог. Он вечно должен.

Всплыл. Поднял голову. Перекрестился. Ноги стояли на песчаном дне. Воды по шею. Тело свело от холода. «Дурак я, святой Тихон. Думал, раз скоро Страшный Суд, так греши направо и налево. Все равно скоро помирать».

Но скоро помирать – это скоро и отвечать за себя. Грешить-то не надо бы. Пожить бы в чистоте. Хорошо, татарва пожаловала. Кто сложит голову за други своя, тот Богу и мил. Одна осталась дорога к прощению.

С этой мыслью князь и вынырнул.

10

Надолго полк оставлять нельзя. Стоит выше устья по течению реки, на мысочке. Впереди широкое водное полотно, да левую руку прикрывает малая речушка Ворсна, тут же переиначенная ратниками в Росну. Кабы только та роса не стала красной!

На удачу, к ним прибыли пушкари. Расставили тюфяки да пушки. Горкой сложили каменные ядра, дроб сеченый тут же, чтобы недалеко бежать. Не сильно-то Щера доверял пушкам – то у них булыжник в жерле застрял. То орудия раскалились так, что все ободы полопались. То рвануло, и людей покалечило. А люди нужны!

Иное дело – лучники. Лук в рост человеческий. У многих более. Стрелы летят аж за реку. Пробивают железные нагрудники, если рука у лучника верная. Потому и собирали по всей Москве особых людей. Глаз меткий, руки сильные, жилистые, длинные. Не крутые мышцы, как у мечников. Как у него самого. А продольные. С виду и не сказать, что человек силен. А сойдешься с ним – себе на погибель.

Так и попали в ополчение дьяк Борис с сыном. На роду написано тетиву тянуть. И внуки у них будут такие же. И правнуки. Малец пока сгодится за отцом саадак, туго набитый стрелами, носить. Но и сам уже, правда, с луком, только помене, послабее. Ишь, вымахал, головой в притолоку упирается. Пальцы как у отца. Не пальцы – крючья. Хорошо стрелу на тетиве держат. Привычно накладывают. Будет горазд из лука бить. Московские лучники знамениты на всю землю, нигде от них спасения нет.

Весь день лучники, которые не в дозоре, от нечего делать лупили стрелами в мешок с песком. С сеном если, то пробить легко – одно баловство. А вот тяжесть песка ставит руку. Стреляй и знай, что не всякая стрела пробьет доспех, дойдет до тела. Надо постараться. Учись бить скупо, не играючи.

Смеялись над пушкарями. Эй, вы, тюти, что развалились? Татар ждете?

Те огрызались. Брались за лопаты. Ровняли землю, чтобы орудия встали без перекоса. Подсыпали под ними. Обкладывали теми же мешками с песком. Во многие из них лучники уже постреляли, и речная крошка сеяла и сеяла из дырок. Пушкари ругались.

Так выглядел его участок переправы. Пусть другие воеводы отвечают за свое. А он не даст поганым перебраться через броды.

11

Олёну дернула соседка: пойдем да пойдем встречать великого князя к Воскресенским воротам. Вдруг что про своих узнаем? Шел тридцатый день сентября, когда палят жухлую траву и по всем огородам дым от сжигаемой ботвы. Была репа – стало репище. А желтые круглые солнышки ссыпаны в подпол – лишь бы зиму выстояли: перебирать хозяйкам, не перебрать, откидывая гнилье.

Кажется, что затопили много-много печек сразу. Но дым не в небо, а стелется по земле. Олёна побаивалась этой поры и со двора никуда бы не пошла: мало ли что. Открытому огню нужен глаз да глаз. Он только притворяется маленьким, беззащитным, слабым. Доберется до деревянного сруба – пропало – уйдет двор в небо. Не доглядели хозяева. Раззявы!

Потому Олёна сидела бы дома, но уж больно извелась за своих. Особенно о Егорке. Как он там с отцом? Как отец с ним? Справляется ли? Жаловали ли татары? Кто из них кого за спину спрятал?

Ну, и об этом ироде тоже беспокоилась. Неужели ему легче голову сложить, чем жить честным браком? Неужто нельзя миром? Что там за жена такая, что он от нее кругаля дает?

У Воскресенских ворот уже толпились люди. Мелькали цветные платки. Некоторые уже надели старые рваные зипуны – по утрам знобко и коптить траву надо в дранье, чтобы не мазаться золой. Но все же князя встречают, могли бы одежу переменить. Иль ему не рады?

Люди теснились так, что за головами пришедших дьячиха не видела дороги. Только по тому, что передние ряды зашумели, поняла: князь со свитой едет. Потом показались и лошади в расшитых чепраках, и верховые бояре в крытых бархатом кафтанах. Но встретили их неласково. Без поклонов. Закричали, загомонили, стали кидаться землей.

Олёна подалась назад, схватила за руку деда Миняя, чтобы тот вытащил ее и сопровождавших девушек из толпы. Не дай Бог затопчут.

Со всех сторон неслись выкрики: «Ты, князь, свою жену грекыню услал в Белоозеро! Казну с нею! И сам бежишь!»

«Римлянка твоя поганому папе предалась! И тебя туда же тянет! За веру не стоишь! Нас бросаешь!»

«Мать твоя, инокиня Марфа, с нами осаду терпеть изволит! А ты?»

– Дед Миняй, чтой-то? – Олёна Егоровна вылезла из толпы, вытягивая за собой Аринку-хохотушку. – Они замятню хотят устроить? Князя побить?

Конюх степенно прислонил хозяйку к ближайшему частоколу и начал отряхивать ее помятое платье от грязи – чего в толпе не наберешься?

– Народ православный волнуется. Не хочет в осаде один оставаться.

«Отдай нам на суд бояр своих, ленивых толстобрюхов!» – кричали вокруг. «Васька Васильев сын Ощера да злой богатина Гришка Мамон, они тебя с пути сбивают!»

Олёна задумалась. Первый «ее князю», видно, родня? А второй? Ну, тот, у которого мать на Можайске, говорят, пожгли – колдунья. Правда ли, нет ли? Но нечестье большое, и после такого не надо бы к княжьему двору носа показывать, не то что советы рассоветовать!

Ах, бедная, честная Олёна! Хорошо вот так жить, ничего не знать. В своем дворе от всего мира закрываться. Да свой двор, свою семью платком закрывать от бед. Только нельзя это делать вечно. Вот и тебе, Олёне-дурочке, пора бы знать, что при княжьем дворе немало тех, кто в церковь хаживает, земные поклоны бьет, а свечи на канун вниз огнем ставит, за живых людей как за мертвых. На перекрестках дорог чешуйки-денежки через плечо бросает. На погостах зарывает рыбу, нарекая человечьим именем, пускай гниет враг.

Не знаешь, Олёна, и не знай. Целее будешь. Не приближайся даже к этим людям. Не говори с ними. Не смотри в их глаза: они глазами душу тянут. Себе чужую жизнь забирают. Года до смерти докидывают. Твои года, Олёнушка. Им дела нет: увидишь ли ты Егоркину свадьбу. Лишь бы самим отвечать перед Богом не сегодня. А там, когда-нибудь… Может, другая дура попадется – и с нее стянут.

Не вожжайся с этой нечистью! Молись себе. Горя не знай.

А узнала, так не отступай. Дави их. Они не для того Страшного Суда ждут, чтобы чин чином за свои грехи ответить. А для того, чтобы исхитриться, солгать, вывернуться от наказания и снова ходить гоголем.

Такова жена князя Щеры. А вернее всего, и он сам. Все в грязи, и на тебя грязь потоками льют.

12

Княгиня Ртищева звалась Степанидой. И храм посещала исправно. А когда великая княгиня Марфа подалась в инокини, слезно горевала, что еще не вдова и не может принять с госпожой постриг.

Муж ее давно не радовал. Наскучил? Или сразу был не тот? До поры, до времени она еще терпела. Но всему же есть предел! Ей с госпожой чести больше. Дети уже взрослые.

От инокини Марфы чаяла получить великие подарки. Вот только после пострижения государыни ее, семейную, стали оттеснять более удачливые в своем вдовстве боярыни.

Степанида досадовала. Ждала, чтобы черт сдернул за ногу Щеру с коня в любом из походов. Но Бог, как видно, еще с ним не натешился. Еще хотел чего-то: а сам князь не понимал, чего именно. Только внутренне плакался: за что ему такую собачью жизнь подкинули?

Не зачем, а для чего. Туг человек. Лаской не понимает. Только через боль. На железном ошейнике, не иначе, в рай поведут. Ада для таких нет – при жизни отмучаются.

А вот для Степаниды путь на небеса был заказан. Слишком глумилась над людьми, чуть только почувствовала власть, ощутила в руках силу. Сила-то не Богом дарованная!

Вот и теперь боярыня поставила в храме Спаса на Бору две свечи языками вниз. И сугубо помолилась за упокой души раба Божьего Льва и какой-то приблудной бабы из посада – куда он там наладился ездить? Олёна, что ли? Дьячья женка, ей докладывали.

Тьфу, меньше собаки! Но он, пес ненадобный, и к кузнечихе ездил. Ту и вовсе за осмысленную тварь нельзя почесть. Но почитал же! Даже щенков ее на княжью конюшню пристроил. Зла не хватало! Может, хоть лошади затопчут этот змеиный выводок копытами?

Степанида очень негодовала бы раньше. Только весь ее гнев шел не от ревности, от гордости. Потому и ткнула свечи на кануне. Потому и бегала раньше к новгородской ворожейке. Потому и зналась раньше с матерью Гришки Мамона. Волховница была знатная. Жаль, сожгли. Много чего помнила. Многому научила. Да не всему. Большую часть ведовства унесла с собой в сруб. Ну да ладно, как в храме погубить вражину, научила.

13

В те поры на реке ожидали близких дождей и холодов. Неясно было, приедет ли сам великий князь или дело обойдется его сыном-наследником Иваном Ивановичем, по прозванию Молодой. Говорят, отец уже не раз слал ему грамоты: де, иди ко мне, брось войска и воевод. А тот уперся: лучше мне здесь, где стою, помереть, чем спину показать.

Добрый будет государь. Своих не выдает. За дело православное яр и стоятелен.

Так думал Щера, над которым князь Иван ходил высоко вверху и которым боярин нет-нет да любовался. Мне б такого в наследники! Дети же от Степаниды – хоть и его кровь, хоть на него самого минутами смахивают, кто статью, кто ухватками – но, копни поглубже, та же гниль, что и у матери. Алчны, горды, не видно, чтобы головы за землю на кон ставили. Нет, сыновья здесь же, в походе. Но как-то все норовят поближе к лагерю самого великого князя. Сначала в Красном Селе – в Москву-то, на Теремной двор, его, слышно, не пустили. Горожане кричали и швырялись комьями земли. Потом дети засели в Кременце, у каждого должность близ государя, далече от берега.

Не сам ли он эти должности добывал?

Нельзя великого князя судить. Но в голове вертелось одно: бегун, заяц на травле. Говорят, что умен. Говорят, что сумел подружиться с крымским царем, и тот теперь воюет Литву. Разоряет королевские земли.

Земли-то королевские. А города-то русские. Киев, Мценск, Одоев, Воротынск, Любутск… Разве там не наша кровь? Чему иные рады? Что поганые их пожгут? Народ бьют и дома грабят?

Послушаешь в походах – так и враги по-русски кричат. И у них кровь – не водица. Жены так же стонут, когда с ними непригоже поступают ратники. Срамно.

Стыдно ему – сам не упускал возможностей покуражиться. Потому что сладко торжество над женами, которые тайно, нечестно, скрытно над тобой же торжествуют богомерзкой силой. Тебя же на обе лопатки кладут, но не в прямом бою, а ворожбой. В глаза лебезят, улыбаются, а отвернешься, творят темное нечестивое дело.

Все ли они таковы? Раньше думалось: не все, встретит еще хорошую. Но теперь уверился: все. Всем нужны деньги и подарки.

Вот той кузнечихе он, возможно, и сам был рад дарить подарки. Отняли ее. Теперь вспоминалась другая. Дьячья жена Олёна, ее удивленное, грозное лицо заслоняло собой все прежнее. Тянуло к ней, сил нет. То ли потому, что не далась. То ли почему-то еще.

Только миг в глаза друг другу и смотрели. Он через уши лошади. Она – поверх ухвата. И оба отяжелели. Обмякли, не готовые драться. Точно ощупью в темноте вдруг встретили родное. Прянули назад. Но виденье держалось. Что угодно он готов отдать, чтобы повторить.

Может, и она ведьма?

Но во сне, вернее перед сном, на самой кромке яви и забытья, когда ломалась кромешная ворожба, просил ее, Христом Богом заклинал и за него, грешного, молиться. Чувствовал, что от этой блаженной дуры, которая кинулась с ухватом на боярскую лошадь, не идет зла. Зря он боится. Его там не тронут. Могут только поболезновать на горькую судьбу. Приголубить.

Ох, последнего зря ждет. Это честная женка. Кто он ей? Своих из рати ждет. За них трясется. А за него, бедного, кто? Выходило, что никто. Ну и ладно!

Обозлиться было легче всего. «Да чтоб я еще… Да чтоб ее…» Остальное не гораздо.

14

Сколько можно перестреливаться через воду? До доброй драки дело не дойдет? Махалово когда будет? Броды у Угры неширокие. Татарские стрелы падали в воду, никого не раня. Чудо? Может, и чудо. Только не для наших лучников. Дальнобойный московский лук достанет агарянскую сволочь. Где хочешь выцелит. Только бы глаз дальний берег видел.

Пищали что? Вся их работа – напускать дыма. Гром и клубы печного пара, вот чем хотим напугать супостата до медвежьей болезни. Голос у Егорки ломался на бас: временами он выводил слова тоненько, а временами раскатывал в горле громы, как отец. Понабрался мужичьих ухваток. Как бы дома матери не сказал: «Молчи, баба». Вот она его веником! От отца ни разу не слышал. Мать-то мы не обижаем.

Бориска раз сто поглядывал на гладкое сердоликовое колечко, которое когда-то надела ему на мизинчик Олёна в знак согласия: да, буду твоя. С тех пор он так и не снимал. Светлая то была пора. Да и потом не темнее. Яркие сполохи освещали рождение детей. В остальное время – ровное тепло.

Хорошо вместе. Вместе бы и помереть. Жаль, Бог не привел. Знал одно: если ему придет срок от кривой татарской сабли, Олёна захочет уйти за ним. Как блаженная Феврония, когда узнала о кончине князя Петра, воткнула иголку в церковную пелену, которую расшивала: «Пусть меня подождет», – и выдохнула душу.

Захочет, но не сделает – дети. Вырастит всех, поднимет. Уйдет поздно, убеленная сединами, когда всех устроит, посмотрит внучат и сможет дать ему отчет за каждого.

«Ой, Господи, совсем запамятовал, конец света же!» Недолго ему одному быть. Всех их в райских вратах встретит. Руки раскроет, обнимет. Что в райских – понятно. За други своя головы кладем.

Сердце противилось. Не верило. Что не увидятся больше. Не сядут рядком за большой стол, как он придет из приказа, аж темный от усталости. Весь день писать да переписывать. Еще напасть начальство навалило – хочет, чтобы он другими дьяками командовал. Одно дело отвечать за себя, другое – за чужих лентяев, которые и букву-то правильно над строкой не вынесут! Титло где надо не поставят! Потом поправляй за ними. Добрым людям гадать: буква или цифра. Единица или сотня записана. А может, тысяча?

Что за неумехи безрукие? К вечерней зоре глаза ломит. Идет Борис Андреевич домой, ноги заплетаются. А в субботу еще детишки набегают с улицы – учи книжной грамоте. Их родители всегда кланяются Олёне дарами: кто курицей, кто отрезом материи, а кто и денежек даст – всегда в хозяйстве подспорье. Ему не жалко. Пусть поболее людей знают слово Божье да долбят псалмы не на зубок, а в Псалтырь с умом глядят.

Придет домой, набегут его мальчишки, сядут с отцом вечерять. Хозяйка служанок ушлет, сама ему подкладывает. Потом будет есть с дочками и ближними девушками. Но он жену не гнал. Возле себя сажал, лакомый кусок ей откладывал. Любил, чтобы после еды она его обо всем расспросила. Как день чередом прошел? Кто из вышних что сказал? Кто из подчиненных что брякнул? Не обидел ли тебя кто, Борисушка? Что слыхать по Москве и в остальном мире? Не идут ли татары?

Помнил, как рядили: хорошо ли, что великий князь взял за себя римлянку? Царевна-то она, конечно, царевна. Но каких кровей? Не предалась ли папе? От нее добра не ждали. Чужая. Вестимо, что пора татарам дани не платить. Но кто уговорил князя не слать орде «выход»? Теперь за его горячий поступок всем платить головами. А сам-то Иван Васильевич, слышно, платить не собирается – сбежал.

Войска у него есть. Но с ними близко к берегу не подступается. Крутится далече от реки. А нам что? Помирать?

Выходило, помирать.

Стреляли уже не один день. Недели две, поди. Отгоняли поганых от бродов. А те хотели где ни есть перебрести. Но не удавалось. Так, один наскок.

Хотели было боем. Смять наших, погнать, прорвать в цепи брешь. Поперли прямо пузом. Говорили, сам царь Ахмат там. Бориска не верил. Будет хан себя под вражьи стрелы подставлять? Ну, добро, кто-то из царевичей.

Вперед попробовали пустить по броду конницу. Многих из луков мы с коней ссадили. Пищальники тоже не зевали – ударили по басурманам. Но от них больше дыма, чем толку. Злое зелье ест глаза. Не видать, куда стрелами сыпать. Бестолочи!

– Тять, куда стрелять-то?

Тебя только не хватало! В белый свет!

– Ступай, укройся за телегами.

Не уходит. Лук взял. Стрелы отцу подает, и сам норовит пустить их на ветер. «Не расходуй, сказано».

Откуда у него большой-то, дальнобойный? Подхватил у кого-то, кого уже оттащили за телеги. Хорошо, не за ноги. Значит, жив.

– Вверх стреляй. Чтобы с навесу на них сыпалось, – сквозь зубы процедил отец. Не время сейчас гнать. Будет час покоя – Егорка получит на орехи.

Сию минуту Бориса Андреевича пугало другое. Под жидким, сносимым в сторону, раздуваемым дымом отдельные вражьи рожи добрались-таки до берега. Их лохматые лошадки встряхнулись, а они сами повынимали сабли и врубились в ряды лучников, кромсая направо и налево.

Беда. Где ж конница? Где эти собачьи дети? Дети боярские. Вам, дурачью, с басурманами справляться!

Лучники тоже не зевали. Побросали луки и, как охотничьи псы на медведей, по нескольку человек набрасывались на татарских конников. Висли на них, стаскивали вниз, забивали топорами-чеканами. Не суйся на нашу сторону!

Но чем больше народу оставляло луки, тем больше вражеских верховых пробивалось через брод. Пищальники всему виной! Мать их! Напустили дыма!

– Егорка, за спину! – успел крикнуть отец.

На них наехал здоровенный татарин. Грудь широкая, косая сажень в плечах, голова как печной горшок. Такие только в былинах про Калина-царя встречаются. Сабля востра, конь черный, глаз красный – ясное дело, не на росных лугах пасется, ест человечину.

Или так со страху казалось?

Бориска сгреб сына, пихнул за спину, а сам успел только поднять руку в стальном наруче – хоть так от сабли закрыться.

Но Егорка, сучий потрох, памятуя приказ матушки за отцом приглядывать, вывернулся, бате ударил сзади по ногам: мол, сам на землю падай, – и рухнул сверху, закрывая папаню своей неширокой еще спиной. Кто это видел – никогда не забудет. Заедино отец и сын.

Быть бы им затоптанными, а если татарский воин снизойдет до пешцов, то и зарубленными, когда бы невеликая конница, что была у воеводы Щеры, не поспела.

И первый же всадник, на которого наехал Щера, был тот самый «Калин-царь». Срубились. Хороший враг. Ловко удары отбивает. Свои наносит.

Про лучников забыли. Бориска с сыном кое-как отползли в сторону. Языки проглотили. Онемели от ужаса. Так страшна была вблизи конская пляска. Думали, татарин нашего седока побьет, хоть тот и ловок. Нет, не вышло. Изогнулся Щера и шарахнул супостату по шлему. А когда тот от одури в башке склонил ее на грудь, рубанул его по шее и снес печной горшок.

– Вставайте, сучьи дети! Берите луки! – услышали Борис Андреевич с Егоркой надсаженный голос воеводы. – Бейте по тем, что уже на берегу!

А остальные? А на переправе? Тут оказалось, что есть кому до воды дотянуться. Гром такой, что аж земля задрожала. Тюфяки плюнули огнем. Взрыли воду. Ядра, тяжелые раскаленные камни, полетели над головами и стали плюхаться в реку.

Под таким дождем как бы самим себя уберечь?

– Деру, Егорка, отсюдова! – потребовал отец. – Свои накроют!

Приседая и часто припадая к трясущейся земле, они отбежали как можно дальше от берега. А то стояли-то на самой кромочке. Чуть не ползком добрались до телег. Там их уже встретили. Такого позорища – в смысле ярмарочного балагана с петрушкой – давно никто не видел.

– Сам боярин Щера вас спас. Мы думали, конец. Пить бы нам сегодня вечером за упокой ваших душ.

За упокой не вышло. Пили мед за здравие. И то немного. Потому что ухо надо держать востро: в любую минуту ордынцы повторят наскок.

Пили здоровье Бориса Андреевича, его сына Егора Борисовича, которого лучники теперь признали за своего и выделили общую с ними долю меда. За папаню душу хотел отдать – значит, есть что отдавать. И отдавать легко. Не отягощена еще душа большими грехами. Большой болью и скорбью.

Как у бессчастного воеводы Щеры. За его здоровье тоже пили. Ибо князь Лев Петрович им всем отец, вовремя привел конных. Особо же желали ему здоровья отец и сын, не зная, что он сцапал глазом их матушку, схоронил у себя в сердце и никому не желал открывать.

15

Сам боярин оказался в бою не раз ранен – весь утыкан стрелами в спину и в бок. Иные застряли в доспехе, иные пробили сыромятные кожи, где одна пластина крепилась к другой. Били его и палицами, и саблями – пустое. Но силы не на все хватит. Поколоченного, его отнесли в обоз, где монахи ближнего Тихонова монастыря промывали раны, смазывали вонючими мазями на травах, предварительно просушив хлебом с паутиной, накладывали повязки.

Плохо ему. Лежит, стонет. В молодых годах уже к вечеру бы бегал. Похрамывал бы, конечно, морщился от боли в спине, но бегал. А теперь отлеживайся, как медведь в берлоге, зализывай раны. Думал: не хочу помирать. Много раз накатывало раньше: хоть бы Бог забрал. А теперь, после Тихонова источника, выходило – не хочет он, совсем не хочет. Не время. Грехов наделал много, как избыть?

По прежней жизни, по ратному опыту, раны-то плевые. Может, стар стал? Отчего воспалились? Почему покоя не дают?

Монах только качал головой да переменял полосы ткани.

– Худо, отче?

Тот пробовал молчать. Но боярин умел пристать, впиться клещами, не выпускать. С роду не было, чтобы ему не ответили, если он требовал.

– Плохи дела?

Инок возвел глаза к серому осеннему небу. Мол, на все воля Божья.

– Может, ты лечить не умеешь?

– Зачем обижаешь, князь? Все тебе на пользу сделал. Откуда этот огонь в ране взялся, не знаю и не ведаю. Молись.

Лев Петрович только вздохнул. Плохо ему молилось. Точно головой неба не пробивал. Потому и просил ту дьячью женку молиться. До нее мыслью мог дотянуться. До Бога – нет.

Жгло. Палило. Пекло. Сон не шел. Только забывался, начинало тянуть и дергать.

Привиделась Степанида. Простоволосая. Почему-то голая. Но от этого не беззащитная, а, наоборот, грозная, нападающая, злая, всклокоченная. Добиралась зубами до его сердца. Хотела выгрызть. Проснулся в поту.

Пот холодный, от слабости. Озноб бьет. Зуб на зуб не попадает.

«Спаси меня, Господи! Запустил я это дело. Свою семью». Ведь муж должен за дом отвечать. Уметь злой бабе поперек слово положить. Не то всех испортит. Перекусает, как оборотень. Испортила же ему и жизнь, и детей, и душу съела – своей-то нет.

Снова забылся. Нашел теплое место, спокойное для ран. Только задремал, увидел другие свои грехи. Череду блудных баб. Ни одной, кроме кузнечихи, хорошей, доброй. Каждая хотела денег, покупалась на его боярский чин и княжеское достоинство. Каждая обиженно качала головой, потому что ни обдирать, ни дурить себя Щера не позволял. Дурил сам.

Брал, что надо, и уходил на другой же день. Не говорить же с ними! Так же хотел и с дьячьей женой. Не вышло. Привиделась и она. В простой уличной церкви. Молилась. Клала поклоны. Облика не разобрать. Сколько князь ни приглядывался, сколько ни щурился, сколько ни подавался вперед. Только раны растревожил.

Опять проснулся. Опять не знал, как себя успокоить. Ведь не тепло вовсе. Ноги, как ни кутай, мерзнут. А спина и бок в огне.

Только-только пристроился, смежил веки, опять Олёна кладет поклоны. Но теперь не она главная. Образ из оклада приблизился и как бы вышел. Монах вроде. Батюшка Сергий? Нет, лицо другое. Кто же ты?

Монах на дьячиху не взглянул. Сразу к Щере шагнул, который будто в том же храме стоит, а к Олёне приблизиться не может.

– Не твое это, – молвил. – Потому и подойти мешают.

– Кто мешает?

– Ангелы. – Инок вздохнул. – Погляди на себя. Ты весь во вшах, как после похода. Ободранный, грязный. Грязный ты. Хоть и боярин. Хоть и князь. Ангелы видят по-другому, чем люди.

Щера глянул на себя и ахнул. Гаже он не был, кажется, ни после одного похода. Точно сроду не мылся. Шелудивый пес.

– Тебя Бог не слышит. Ты весь, как веретено нитью, грехами окручен. Проси – не проси, твои просьбы не доходят.

Щера бросил взгляд на Олёну. Хороша. Одета точно царьградская царевна. В золоте, в изумрудах. На голове венец, вдоль лица нити жемчуга. Не дьячья жена. Среди слуг Царицы Небесной и то стоять такой не стыдно.

– Твое счастье, что молит за тебя чистая душа. Молит, а сама хворает.

Щера обеспокоился.

– Это ведьма, жена твоя, хворь навела. Да у нее, у сердечной, грехи птичьи. Не дошли до нее стрелы в полную силу. Не ранили, хоть и задели. Степанида-то твоя извести ее за чужой грех хотела. За твой грех.

Князю стало стыдно-стыдно и тяжело-тяжело, точно он своей грязью другую душу запачкал.

– Не кори себя. Все у Бога промыслительно, – утешил монах. – Мы, пока на земле живем, не в ризах ходим. А по колено в болоте стоим. Не встретились бы вы, не молилась бы она сейчас. Не молилась бы, я бы к тебе не пришел. Не пришел бы я, тебе бы помирать. Потому что свое главное волхвование жена на тебя сделала. А от жены к мужу дорога короткая, венчание не шутка. На веки вечные людей одним узлом вяжет.

– Что же, мне теперь и после смерти ее зло ложкой хлебать? – возмутился Щера.

– Как сам решишь, – пожал плечами монах. – Вспомни, о чем в моем источнике просил.

Так это святой Тихон! Не то чтобы князь Ртищев не догадывался. Уже минут пять, как догадывался. Бред это. Он помирает. Горячка у него, вот и бредит.

Однако не грех и послушать. Не грех и спросить.

– Я умираю?

Монах помялся.

– А ты готов?

Совсем не готов. Даже капельку. Убили бы сразу, он бы по ту сторону Богу сказал: мол, за други своя. Принимай, каким есть. Я чиститься не отказываюсь.

А тут? Исповедники для грехов есть. Да только сами грехи таковы, что о них никому не скажешь. Даже на пороге смерти. Стыдно.

– Я бы все сказал, – молвил князь. – Только не знаю, откуда начать и поможет ли?

Монах покачал головой: не особо.

– Только раскаяние. Ты каешься?

Очень. Только что делать-то было? Выхода не видел. Хотел, чтобы где-то любили. Чтобы было тепло. Пусть и обманывал сам себя. Платил, чтобы его обманывали. За деньги. Но закрыть глаза и думать, что за так. Что нужен.

– Ты сам выбирай, – сказал монах. – Не просили бы за тебя, уже давно ушел бы. И ушел бы вниз. Но раз зацепился за жизнь, а вернее, тебя зацепили, то и выбирай сам. Можешь сейчас душу отдать. Тогда в ад. А можешь еще походить, и себя от грехов освободить.

– А если еще больше наберу? Ведь домой вернусь…

Вот такие наглецы и пробивают лбом дорогу в небо.

– А ты не возвращайся, – тихо посоветовал монах. – Живи у меня. Я за тобой пригляжу.

Исчез. Щера остался в полусне, в полубреду. Как не возвращаться? Можно уйти сейчас. Но уж если выберет жизнь, то эта другая жизнь – Богу. Чего думать-то? Хорошее ведь предлагают. Доброе. Ну, не боярин. Не князь. Но ведь и не пес шелудивый.

– Я выбрал!

Ему никто не ответил.

– Выбрал. Ухожу. Только в Москву надо полк довести. А там сюда приеду. Пешком приду.

Слышал, как невидимый монах тяжело вздохнул: много вас таких… Но слова своего назад не взял.

На другое утро жар в ранах воеводы стал помаленьку утихать. А сами раны – затягиваться и рубцеваться.

16

Уже и морозы ударили. Наши в страхе от реки отступили, ожидая, что поганые повалят по льду. Вместо этого татары побежали в свою сторону. Тоже в страхе. Потом языки сказали, что их войскам явилась Пресвятая Богородица. В руках, как свой пояс, Она держала изогнутую реку. Вода струилась и падала вниз. Этот покров Пресвятая растянула на всю землю, словно укрывая ее, как в разлив.

Захочет – топнет ногой, и пойдут татары на дно целыми туменами. Этого и убоялись.

Щера знал другое – падеж лошадей у врага, бескормица. На нашу сторону не смогли влезть, добычи нет, воины ропщут.

Вот и ушли. Так судят те, кто видит одними телесными очами. А он с некоторых пор видел и духовными. Видел и ужасался. Себе. Людям вокруг. Прежней жизни.

По холодам обозы двинулись к Москве. И скоро рать, не побитая, но замерзшая, оказалась у столицы. По дороге к соседним городам и селам сворачивали отдельные отряды. Вон пошли можайские, вон дмитровские. А за Москву уйдут звенигородские. Последние упрямцы. Помнят, что их город мог стоять повыше нынешней столицы. Но не сдюжил. То же и тверские ратные люди. Но в деле они крепки, против неприятеля стоятельны. А значит, до их борзых помыслов никому и нужды нет.

Вступили в город. А ж в Воскресенские ворота. Деревянные мостовые натужно скрипели и прогибались. Его самого, чтобы раны не тревожить, везли в телеге. Но был он уже орел орлом – сидел, подобрав под спину мешки с сухарями. Отдавал распоряжения, махал руками.

Не заметил, как у Спаса на Бору сразу горсть людей отделилась и втекла в улицу. У церкви стояли их матери, жены, дети. Кинулись к своим, стали обнимать, хлопать по плечам и груди. Ему бы так!

Вдруг откуда ни возьмись у телеги целая ватага ребят, два лучника и «его» Олёна. Борис Андреевич и Егорка привели мать поклониться своему спасителю. Не забыли.

Да он-то их давно забыл, из головы выбросил. Даже не рассмотрел тогда толком.

– Вот, Олёнушка, – сказал муж, – наш воевода. Если бы не он, мы бы не вернулись.

Дьячья жена низко-низко поклонилась телеге. Ну и он в ответ кивнул. Нельзя же показать, будто не заметил такого учтивого поведения.

Подняла настороженно ресницы. Узнала? Так сразу не сказать. Его царевна заморская! Щера глаз не отвел. Но и дьячья жена не опустила. Мудрено его теперь узнать. Раньше взгляд был ярый, разгарчивый, жадный. А теперь словно пеплом подернуло. Смотрит в глубину себя. Не в этот мир. Что видит?

О том чужой жене знать не надо.

Снова поклонилась. Выпрямилась, шагнула к мужу и сыну, пошла под их охраной домой. Не случился для нее конец света. Благодаря ему не случился.

Ну и он домой поехал. Степаниде сказал:

– Будет тебе свобода от меня. Дождалась.

Та пыталась было отвертеться, что-то плела. Но муж, оставшись с ней наедине, крепко взял за горло.

– Скажи спасибо, что я тебя, как мать Гришки Мамона, не выдал. Не сожгут тебя в срубе. Но ты и дома не останешься. Я постригаюсь. И ты обитель выбери. Будешь жить там на покое. А за твои дела по тебе монастырская тюрьма плачет.

Баба почему-то легко согласилась. Не этого ли и хотела?

17

Уходил князь Ртищев пешком. С котомкой за плечами. Нашел в себе силы. Полк свой сдал. Волю у великого князя выпросил. Обещание надо исполнять. Один оказался из немногих, кто слово перед Богом держит, на удивление святому Тихону.

Шел к местам угорским. Один. Без охраны. Без скарба. Ночевал в лесу, хоть и холодно. Ну да Бог хранит. Два раза видел разбойников. Одних раскидал, вторые сами пропустили – что с него взять?

Хранил в душе одну картинку. По дороге из Москвы свернул у Спаса на Бору. Прошел мимо знакомого тына. Никем не узнанный, никому не нужный. Прислушался, как по другую сторону забора звенят голоса, гремит медная посуда – девки задумали оттирать ее снегом. Повелительные возгласы хозяйки – Олёна командует. Что там царь Ахмат! Что великий князь!

Ничего не надо. Все ушло, кроме этого. А это еще отдается болью. Но уже не желанием ее и весь мир сожрать, себе присвоить. Хорошо у них. Пусть так и будет.

Добрел до церкви. Сел на паперти. Путникам положено подавать. К вечерней службе пожаловала вся семья дьячихи с домочадцами. Шла его царица, на лице мирские заботы – внимательно приглядывалась к молоденьким девицам. Никак сыну невесту ищет? Ну, добро.

А ему легкой дороги. Прошла мимо, не взглянула, не узнала, подала малую денежку и дальше засеменила за своими.

Рука руку тронула. Не почувствовала даже. Он ту денежку сохранит. Пробьет дырочку. Себе рядом с крестиком повесит. Будет помнить, кто ему жизнь вымолил. Кто его собакой не посчитал.

Так и ушел. До Тихонова монастыря добрался уже на излете зимы. Там свои труды и послушания. В монахи берут не каждого. Хоть ты в миру князь, хоть воевода. Знай – смиряй себя, встречайся со своей немощью – ничего ты один, без Бога, не можешь.

Было ему тяжело, несносно даже. К возражениям Щера не привык. А тут вдруг меньше малого. Сколько раз плакал от обиды, хотел уйти. Но нрав не тот. Решил – сделает.

Раз ночью пришла к нему Степанида. Слезно просила прощения. А он откуда-то знал все-все, что она ему делала – даже то, о чем раньше не догадывался. Будто бы вдруг она винилась и каялась. Как на него колдовала, лишала разума. Волшбу наводила. Сделала совсем дураком, только тем, что в штанах, и думал.

Авдотью-кузнечиху не мог простить. Погубила.

Олёну чуть в гроб не свела. Да та, по счастью, сильная, и не так перед Богом грешна – помиловали.

Князь понял, что Степанида помирает, облегчения себе хочет. Первый порыв был: да иди ты своей дорогой! В ад! Ни знать, ни видеть тебя не хочу!

От ума взять – не может простить. От души – не простит, так себя самого не отпустит.

Отпустить же надо. У него новая жизнь, будет трудником – лес валить и жечь, перед Богом каяться. Сколько людей в тех сшибках с врагом погубил!

Сумел взять себя в руки. Сказал Степаниде: иди с Богом. Не мог не добавить: «Думаю, тебя Господь не возьмет, побрезгует. На что Ему колдуньи? Проси у сатаны помощи, чтобы он твою душу, как мокрый хлеб, не рвал».

Степаниду перекосило. Колом встало то прощение. Муж понял: ждала другого. Если бы проклял, для нее у бесов нашлись бы заступники, приладили бы к делу – его мучить. А сию секунду он ее, как камень с горы, отпустил. В преисподнюю.

На другой день игумен нашел князя-трудника и спросил, готов ли тот к постригу?

– Не рано?

– Сам святой Тихон ночью на источник приходил и сказал: пора тебе. Ты как, человече?

Щера низко склонил голову. Принимает.

– С каким именем?

Имени Щера пока не выбрал. Пусть Господь даст. Хорошо бы Тихоном, но честь большая. А у него по новой жизни ни чести, ни прозвания.

– Какое дадите, с тем и пойду.

Настоятель хмыкнул.

– Преподобный сказал, что был ты Львом рыкающим, а станешь Тише агнца. Только смотри, не загордись.

Где ему теперь?

В ночь перед постригом видел Олёну, только далеко-далеко и не в лицо, а как бы сбоку. Просто знал, что она.

«Теперь ты за нас молись», – не сказала, а подумала из головы в голову.

Проснулся, схватился рукой за цепочку на горле. У креста нашел денежку – ту самую. Малая серебряная монетка – чешуйка – как у рыбки. Только теперь пришло на ум: как же она столько подала? Неужто узнала его?

Положил денежку на губы. От тепла его собственного тела горячая. Будто она сама согрела.

«Нельзя нам теперь».

«И раньше было нельзя».

Снял с губы. Сдул, как шелуху от семечки.

«Прощай».

«И ты прощай. Не поминай лихом».

«Век помнить буду».

«И я буду».

Сон ли это? Разве сны такие ясные бывают?

– Век помнить буду, – повторил князь. – И прощать век. Что ты живешь на земле, такая славная. Да не со мной. – «Как прощу, пойду в рай».

С этими мыслями забылся, пока колокол знобко не прозвонил к заутрене, и проснулся счастливым. Потому что все прежнее от него словно отсекло. Иди, мол, человек, ты теперь свободен.

А куда человеку идти, когда у него больше воли никто не отнимает? Только к Богу.

Анастасия Чернова. Два пояса

Стихотворения в прозе

Вести под утро пришли недобрые. Нет, Ахмат, как и прежде, стоял на той стороне Угры, до самого горизонта простиралась его бесчисленная серая рать. Как и прежде, река была тревожна и тиха. Все в себя вбирала. Отблески ночных костров, и тучи, и пыль встревоженной степи, гудящей, словно улей. Это монотонное гудение ни на минуту не прекращалось, не отступало от русских ратников, давнотомящихсяна берегу. Казалось, другой жизни уж и нет. Где-то далеко мерцал уютный посад с нарядными теремами, шумели темные густые леса, наполненные осенними грибами да ягодами, и молча шла, ступая на носки, печальная жена с распущенной косой и теплыми руками. Все забылось. Все исчезло. Только весть недобрая сучком, коряблой ветошью плыла, плыла…

Государь-то, говорят, за Окиян-море собрался. Вот так. Уж и сундуки сложил, и ребятишек по-походному снарядил. Младенчика – фряжская Софья качает, баюкает, от несчастий разных бережет. А князь-де, Иван Васильич, последние указы отдает. Посады вокруг Кремля пожег, людей из Дмитрова в соседний град переселил, где крепость обретается высока; теперь богатство собирает, спешно-безутешно. Сосуды, утварь, пояса.

Вот такая тяжелая дума посетила молодого воина Якима, да не вовремя. Как раз во время молебна, что служили в походной церковке, только лишь великого князя хотел помянуть, с тем, чтобы Бог даровал ему мужество, а вон – уж и увлекся, все слова святые пропустил.

– А как ударят морозы, – сказал кто-то после, – и совсем худо станет. Ахмат по ледку проскочит. Уж лучше бы сейчас, до первого снега, с ним разобраться.

Много чего умного люди знающие говорили, да князь был далеко, не слышал.

– Разве что сходить, предупредить? Кого из поселян послать… – вздохнул Яким, – куда уж нам… Владыка Вассиан, прозвищем Рыло, вон постарался, обращенье написал. Взывает, чтобы защищал, не прятался… Так не слушает.

Великий князь Иван Третий эти слова, вестимо, не слышал. Зато услыхал проезжающий мимо всадник; притормозилконя.

– Сегодня все живут ради довольства, о божественном забыли. В суете, пересудах, распрях проводят дни свои. Не собирают сокровища небесные, токмо о земном радят. – Все это всадник сказал быстро, но одновременно торжественно; возвышенный слог и сама манера держаться, некая обращенность внутрь себя, выдавала человека отнюдь не военного, но церковного звания, может быть, монаха или мудрого священника.

– Все так… – Не успел возрадоваться Яким, как человек тот пришпорил коня и почти тут же исчез, словно бы растаял в синеватом утреннем тумане. Только стая белых голубей, веселясь, легко порхнула в прозрачном небе.

Страшная догадка осенила Якима. То был, конечно, Николай Чудотворец, а может быть, еще какой святой, из недавно прославленных… Но то, что с неба спустился – это уж точно. И это знак, что отступать нельзя. Перейти бы сейчас речку Угру и сразиться с Ахматом. Не то смотришь: и впрямь, замерзнет вода. Тогда – беда.

Словно в ответ на мысли Якима послышалась пальба и нарастающий неразличимый гул. Такой бывает в начале сражения, когда сотни и тысячи ратников готовы сойтись, ступить навстречу друг другу. Сабли еще в ножнах, стрелы не летят, и молчат пищали. Но знамена, украшенные золотым шитьем, уже колышутся, торжественно плывут, взмятенные высо́ко на древке.

– Татары, татары двинулись! Переправляются!!! – Грозная вестьобхватила стан, будто быстрый огонь сухое деревце. И также жарко, пламенно, возгорелись сердца. Наконец-то бой!

Тут Яким утвердился окончательно, что таинственный всадник – это небесный воин, спустившийся на землю, дабы вместе с ангелами и людьми отстоять родную землю от нашествия басурман. Сладко и хорошо сделалось на сердце, а утреннее страдание по поводу великого князя если и не отступило совсем, то стало незаметным и легким; тревоги древо сжалось вновь зерном.

Десятник Андрей Мелентьевич уже строил ратников. Земля сотряслась от удара пушечного ядра, отправленного ровно в то место, где татары ступили в воду; черный едкий дым заволок окрестность.

* * *

Помолчав, государь всея Руси спросил:

– Помнишь ли Спасо-Евфимиев монастырь?

Окольничий, пожилой боярин Иван Васильевич по прозвищу Ощера, тут же ответил:

– Как не помнить. С вечера был пир. До ночи продолжался… Счет чаркам с медом я потерял. И все мы радовались, – да что делать… нас немного, но зато… сила! Но зато… слава Руси! Сам государь велел гулять. А утром – служба, к заутрени пошли. Кто вовсе не ложился. И вот, едва решили отдохнуть, – гонец примчался. Беда, беда! Татары близко, к Нерли подходят!

– Опять река… – кивает Иван Васильич, – рцы все, что помнишь.

– И сразу в бой. Я ранен был…

– Знаю.

– Отец ваш в плен попал. О, государь мой! Вспомни, вспомни… потом Шемяка…

– Да… все так. Таков подвиг правителя: не в бой ворваться, но удержаться в стороне, сберечь силы. Потом – оплакивать погибших, вновь собирать дружину… Вновь строить города. Но все же… все же…

– А Дмитрий Донской во время нашествия Тохтамыша в Кострому бежал?! Никто в упрек не ставит!

Долго еще разговаривал с окольничим великий князь Иван… Примеры многоцветны повторял. Бежал ведь Дмитрий Донской в Кострому, – а вот отец, Василий Васильевич, напротив, однажды вывел под Суздаль свои войска, сам возглавлял отряды, сам поднимал булаву, сам клевцом татар разбрасывал – и чем все обернулось? Полный, полный разгром. До сих пор земля возле Суздаля таит весь мрак того сражения, множество костей, не найденных и не погребенных вовремя, и сломанных стрел, и русской крови…

Ничего окольничий, Иван Васильевич, не позабыл. И хоть стоял он теперь в нарядной ферязи, спадающей до самого пола, с алмазными застежками-пуговицами и золотистыми накладными петличками, хоть важен был и неспешли́в, и говорил степенно, чудилось Ивану-государю: хитрит.

– Да, да, – вновь восклицал Ощера, – нельзя нам наступать! Рано и неудобно. Другие лишь о себе думают, но есть традиция…

– Так ли глаголешь? – торопливо прервал великий князь. – Не лучше ли выйти? Поступить так, как ждет народ, священство…

– Лучше. Это правда, – внезапно сник Ощера, – хоть и традиция.

– И не бывать тому! – завершил беседу князь Иван. – Столько сделано, и все отдать. Сын как вернется – пусть не к окиян-морю, но далече – отступим. Там узрим.

Теперь Ощера, державшийся за свои слова, как тетива за изгиб лука, подобен стал волне: менялись очертания берега, внутренне менялся он – и невозможно было уловить. То Суздаль вспоминал и поражения, то жарко становилось в сердце – хоть бы и сейчас всю жизнь отдал, не размышляя. Говорил одно, а ночами снилось поле, тот бой и лестница до облаков, на которую он карабкался и падал, вновь падал к опаленной, золотой от хлеба и зноя сухой земле. В сундук с богатством падал, и крышка грозно хлопала над головой. Погибшие ратники чередой стремились в небо, а он лишь поправлял петличку дорогого одеяния.

– Уж лучше в бой, погибнуть, – вздохнул Ощера, – народ ждет наступления, вот потому…

Государь не отвечал. Задумчиво смотрел вперед.

За слюдяным оконцем простиралась площадь. Многолюдная обычно – сейчас пуст притихшая. Только ветер взметал сухую пыль, старые листья над серой землей.

* * *

Недели две назад столица бушевала. Пробираясь сквозь толпу к Кремлю, государь окружен был грозным гудом. До Ивана долетали негодующие вопли, отрывки возмущенных фраз. И колокольный звон. Над всем. Созвучия колоколов крепили крутые стены, оберегая от враждебных слов.

– Не в Москву, а на Угру! На защиту рубежей! – шумели, сбегаясь, люди (скоро же весть разнеслась о возвращении…).

Где-то плакал ребенок, где-то лаяли псы.

– Не сдавай нас, не сдавай… Терять нам нечего! Но родина! Москва…

Митрополит Геронтий был бледен и молчалив.

Великий князь знал, что хочет он добавить, – про защиту рубежей, про малодушие. А в княжеских палатах ждалии мати, и жена, и все бояре. Один окольничий, Василий Ощера, недолго сомневался – и вот. В один твердят язык: на битву Русь готова, Ахмата порази.

Иван Васильевич – на то и государь всея Руси, чтобы решения все принимать самолично, не угождая никому, окроме Господа. В тот миг, как с крыльца-то весь народ он оглядел, – так понял: не бывать такому, и раз кричат – не исполняй. Прихоти толпы, воинов, жены… Митрополита бы послушал. Но не в военном деле и не сейчас.

А вечером матушка, Марья Ярославна, пояс искала. И тут же сюжет старинный вспомнился.

– Помирись с братьями, – коснулась рукой до Ивана, будто не веря, что тот вернулся.

– Матушка, – легонько обнял ее, присаживаясь рядом.

– Уважь немного. Расширь владения. Затем пояс надень да на Угру ступай. Веди войска. Тот не погибнет, на ком защитный пояс. Не вспоминать бы случай тот на свадьбе. Но… пояс нам остался и бережет теперь… Трудами бабушки твоей, Софии Витовтовны.

Супруга милая вошла, Софья Фоминична, в сафьяновых сапожках, в платье красном. И слезы на глазах.

– Мой дядя Константин, – рыдает, – наш город защищал. Рубился с турками, уже на улицах… не отступил… и пал… и город, и страна… все пало.

– У Ивана будет чудесный пояс, не забывай. А нам пока на Белоозеро поехать, все переждать велел.

– Так ли?

Глаза закрыла, токмо чудо-передник, расшитый птицами пестрыми и цветами заморскими, пальмами финика и вельблудами страшными, – теребит. Темны косы на плечах, обруч кики жемчугом украшен.

Расшит был передник у Софьи, но ничто не могло сравниться с красотой пояса Дмитрия Донского. Тогда, на свадьбу родителей, Василия Васильевича и Марьи Ярославны, дядя Василий Косой заявился. Как вошел – светильники гасить возможно: искрясь, сияет пояс, подобно солнцу малому. И лик хозяинав довольствии горит. И золото кудрей, и блеск очей веселых. Не вор ли он, глаголят? Ведь Дмитрия Донского пояс, пропавший из наследства…

А как расписан пояс был! Двенадцать упряжей предивных и гравировка тонкая, что нити ход – вперед ведет, мерцая. Тут села, города. И Киев, и Владимир. Тут храм Успения в Кремле Московском! Вот пастбища, посад. Крестьяне трудятся в полях согбенно. Лошадку муж ведет. При нем мечи и сабли. И степь опасная вдали – клубятся дымно, татары жгут костры и жарят мясо. Еще леса Руси густые, грибники. Девицы, вот, корзины тащат – по ягоды пошли к болотным кочкам. Рыбак на лодочке скользит, на водной глади веслами играя. Монах-пустынник молится за всех, и лествица бежит в его ладонях. Тут летописец Нестор, рядом – ангел белый. Березы, сад, мир терема, паникадило. И про кота в полосочку тот мастер не забыл.

* * *

– Еще и лебедь с лебедятами? – присмотрелась Софья Витовтовна. – Никак в озере ростовском… плещутся, резвясь…

– Оне самыя… – бахвально изрек Василий, – а вот и кустики, прибежище… хо-хо-хо… заяцем!

– Лжешь! – прогремела Софья Витовтовна, и звук ее голоса, низкого, терпкого, пропал в сгущенной тишине, вязкой и слепой, аки глушь лесная. Топь непроглядная. Сразу стало душно, дурно, будто почва под ногами чуть поехала, дымясь.

– Лжешь! – повторила Витовтовна. – Чужие пояса горазд затягивать, а пузо-то вперед держать… ишь, бляхи как сияют.

В скором времени он будет Косым. А пока оба глаза Василия Юрьевича смотрели чуть лукаво и надменно. Густая борода прикрыла злую улыбку.

– Ай! – вдруг вскрикнул он и хотел было броситься, схватить меч, но не успел. Многие руки разом обхватили, потянули, откинули назад.

И пояса, золотого, чудесного, как небывало. Взвился змейкой и вот уже держит его Софья Витовтовна, упряжи перебирает.

– Гости милые, вы угощайтесь… Ничего особого, так… раздоринка в глаз попала. Слишком ярко пояс-то сиял. Так-то вот.

Тускло мерцают факелы. Тени по стене. Позор, позор… Никто не держит. Опрометью выбежал, по ковровым дорожкам, плечом дверь распахнул, на землю чуть не рухнул. Говорить от обиды ничего не может – лишь на коня запрыгнул, уздечку дернул – и взвился конь под небо. И пропал. В степях далеких растворился… Там, где орда гудит.

Давно то было. Давно и смута решена. А пояс тот теперь оберегает, точно щит, хозяина от разных стрел – не только видимо смертельных, но и отравленных речей и сладкой прелести льстецов, и храбрость подает, и красотой походку наделяет, хоть для правителя не важно то.

* * *

Спустя некоторое время, в Кременце

Иван Васильич пояс взял, и показался, что горяч. Вот зайцы прыгают, вот лебеди плывут. Кричат над Серпуховом гуси… Долго можно пояс тот разглядывать. В силу волшебства великий князь не верил, но созерцаньем утешался. Из серпуховских мест была жена Василия Косого, два сына где-то прозябают, не слышно их. Исправно служат, говорят. И на Угре, надев кольчугу, сейчас послушливо стоят.

– Вот, пояс им отдайте! – Иван Великий повелел. – Пусть в дар приимут, не сумняся. Отец их пояс заимел, так пусть вернется с честью. Украл ли, не украл – не вем. Но положить пора предел раздорам тайным. Сам нынче на Угру ступлю, традицию нарушу, вот снег летит, белым-белом выстилывает сушу…

* * *

Яким взглянул вдаль и поразился. Привычное темное пятно, дрогнув, двигалось. Только совсем не в том направлении, как предполагалось. Не крупнее, а меньше, меньше становилось. Татары отступали. Бежали от реки, стремительно и бодро. «Божия Матерь, Заступница!» – выдохнул Яким, не случайно каждый день перед Ее иконой молились, служили молебны… и здесь, и в Москве. И государь собирался встречать татар. Не послушал, значит, лукавого Ощеру, а также свою жену-гречанку и всех бояр, желавших к морю синему сбежать. Неслучайно и воин на белом коне тогда явился, даровал мудрое поучение, а после исчез за облаками. Так думал Яким.

Неподвижная река, покрытая льдом, отсвечивала голубым. Словно пояс Богородицы, надежно охраняла, берегла Русскую землю. И только солнечный свет морозно разливался над городами и селами, над пахарями, воинами, монахами и князьями; весело, песенно, просторно и бесконечно.

Сергей Арутюнов. Угра

И что там? А ничесож.

И полк был с осадным схож,

И дума. Так в ноябре

Стояли мы на Угре.

И был нам великий страх –

Оружно и при кострах

На том берегу реки –

Степняцкие передки.

Лихие! Чертей ушат.

Торопятся и визжат.

Кичатся, что кровь густа.

Ни веры им, ни креста.

А мы-то известно, как –

Булыги при верстаках,

Отешешь, а все морщит

И меч, и хоругвь, и щит.

* * *

Дозорным прогрызший плешь,

На бродах не пей, не ешь.

И слова не лепетни…

Попробовали они.

Накатываются – и вспять.

Узнали, что в лоб не взять,

И всей своей хрипотой

Кричал им – хориотой[34]!

Кивают на сивый скос,

Мол, ясно-понятно: зогс[35],

И что ты там ни болтай,

А сказано – хаалттай[36].

И снег уже обложной,

И надо болгоомжтой[37],

На копья и топоры

Не лезть посреди Угры.

* * *

Однажды, смешлив, тверез,

Нам весть удалец донес:

Погибла та сторона,

Столица разорена!

Расчет оказался плох –

Ударили мы им в бок,

И сразу их стяг поник,

Ну надо же, как мы их.

И, родом от мошкары,

Снимают они шатры,

Показано место им.

Уходят, а мы стоим.

И молвит нам котловой:

Пора бы и нам домой…

Что к ночи, что поутру,

Попомнят они Угру.

Примечания

1

Прошу, господин! Дай воды напиться! (татар.)

2

Большое спасибо! (татар.)

3

Иди за мной, русский! (татар.)

4

Ати – уважительное обращение к старшему родственнику, обычно к дедушке.

5

Клянусь служить тебе верно, великий хан! (татар.)

6

«Аллах велик!.. Благословен праздник!.. Благословен праздник жертвоприношения!.. Да примет Аллах от нас и от вас праведные дела!..» (араб.) Традиционные поздравления у мусульман.

7

Праздник жертвоприношения, он же – Курбан-байрам.

8

Эй, Хаким, ты дома? (татар.)

9

Я сын хана Юлчи… Прощай, воин. (татар.)

10

Десятник (татар.).

11

Куян – заяц (татар.).

12

Река Цна в Тамбовской и Рязанской областях. (Прим. авт.)

13

Поверенный, доверенное лицо (татар.).

14

Абый – старший брат (татар.).

15

Окунь (татар.).

16

Найди лечебную траву – подорожник (татар.).

17

Лазутчики (татар.).

18

Боевой клич у многих тюркских народов в эпоху Средневековья.

19

Спасайся! Сам шайтан напал на нас!.. (татар.)

20

У некоторых тюркских народов преступников, связанных по рукам и ногам, высаживали кругом, чтобы остальные члены клана, рода могли смотреть на них, плевать или бросать камнями в качестве порицания.

21

У некоторых тюркских народов тяжелораненных в бою воинов приносили в стан и укладывали возле специального костра. Считалось, что огонь, разожженный шаманом, очищает и исцеляет раны.

22

Популярная игра у степняков, напоминает русские «ножички».

23

Рука – в средневековой Руси это означало «пять тысяч».

24

Яголдаевщина (вар. Яголдаева тьма, Яголтай, Ягалтай, Еголдай, Егалтай; тат. Җагалдай) – татарское государственное образование в составе Великого княжества Литовского, на территории современных Курской и Белгородской областей России. Основано между 1428 и 1438 годами выходцами из Золотой Орды во главе с Яголдаем. Существовало до начала XVI в. на правах вассального владения литовских князей.

25

Касимовское царство, или Касимовское ханство, Мещёрский юрт (тат. Касыйм ханлыгы, Qasím xanlığı, قاسمخانليغى‎) – удел Чингизидов, существовавший в 1452–1681 годах в западной части Мещёры (ныне – территория Рязанской области). Главный город – Касимов.

26

Джованни Баттиста Тревизано (вторая половина XV века) – секретарь сената и дипломат Венецианской республики. Венеция проявляла дипломатическую активность в отношении хана Большой Орды Ахмата. Основной целью этой политики венецианцев был поиск мощного союзника, который помог бы остановить продвижение турецкого султана Мехмеда II.

27

По одной из версий, в центре войска Мамая находилась «генуэзская пехота», набранная в черноморских колониях Республики Св. Георгия.

28

Битва при Легнице – одно из ключевых сражений западного похода монголов 1236–1242 годови монгольского похода 1240–1242 годов, целью которого стали владения Даниила Галицкого, Польшаи Венгрия. Сражение произошло 9 апреля 1241 года между монгольской армией под командованием Байдара и объединённым польско-немецким войском князя Генриха Благочестивого. Битва закончилась полной победой монголов.

29

23 мая 1480 года османский флот подошёл к Родосу. Численность турок оценивается от 1525 до 70 тысяч человек и 160 кораблей, тогда как Родосскую крепость защищало около 500 рыцарей и оруженосцев и 2-3 тысячи солдат и ополченцев. Максимальное количество защитников острова оценивается в 7 тысяч. Руководил обороной Родоса великий магистр ордена госпитальеров Пьер д’Обюссон. 7 августа 1480 года османский флот покинул остров. Мехмед II собирался взять Родос через некоторое время, но в 1481 году он умер. Родос остался за госпитальерами ещё на 42 года.

30

Узун Хасан – глава и правитель туркоманской племенной конфедерации Ак-Коюнлу и одноимённого государства с 1453 по 1478 год, создавший недолговечную империю, в состав которой входили территории Ирана, Ирака, восточной Анатолии, Армении и Азербайджана. Титуловался как «Падишах Ирана». Был союзником папы римского, но не получив обещанной помощи от западных стран, потерпел поражение в войне с османами.

31

Эти четыре правящих рода были представлены во всех постордынских татарских ханствах.

32

11 августа 1480 года крепость Отранто была захвачена османами. Архиепископ Пендинелли и герцог Зурло были распилены заживо. 800 христиан, отказавшихся принять ислам, были обезглавлены. Поскольку османы не практиковали такое отношение к побежденным, многие историки подвергают сомнению сообщения итальянских хронистов. Несмотря на это, 12 мая 2013 года папа Франциск причислил к лику святых всех «отрантских мучеников».

33

Ифтар (араб. إفطار‎) – разговение, вечерний приём пищи во время месяца рамадан. Проводится до или после вечерней молитвы по местному времени.

34

Запрещено (монг.).

35

Стоп (монг.).

36

Закрыто (монг.).

37

Осторожно (монг.).

Content

Дмитрий Володихин, Ольга Елисеева, Наталья Иртенина, Дмитрий Федотов, Игорь Прососов, Айнур Сибгатуллин, Полина Матыцына, Екатерина Федорчук
Огненный рубеж

Дмитрий Володихин. Резаное ухо

Наталья Иртенина. Тихонова слобода

1

2

3

4

5

6

7

8

Игорь Прососов. Сталь из Самарканда

Эпилог

Дмитрий Федотов. Угра – река тихая

Екатерина Федорчук. Государево искушение

Айнур Сибгатуллин. Басурмане

Полина Матыцына. Истинное желание

Ольга Елисеева. Тихий лев

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Анастасия Чернова. Два пояса Стихотворения в прозе

Сергей Арутюнов. Угра

Примечания