Эдвард Кантерян

Людвиг Витгенштейн

Edward Kanterian

Ludwig Wittgenstein

© Edward Kanterian 2007

© Максим Шер, перевод, 2016

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2016

© Фонд развития и поддержки искусства «АЙРИС»/IRIS Foundation, 2016

* * *

Посвящается памяти Онниг Кантерян и Влада Клишевича

Предисловие

Мартин Хайдеггер начал одну из своих лекций об Аристотеле словами: «Аристотель родился, работал и умер. Теперь рассмотрим его идеи». Этим он хотел сказать, что биография любого великого философа не имеет отношения к его философии. Чтобы понять философа, нужно, мол, лишь изучать его труды, его тезисы, теории и аргументы. Противоположный подход, столь же радикальный, – искать ключ к творчеству мыслителя в его биографии. Черты характера, те или иные события в его жизни, высказывания на отвлеченные на первый взгляд темы, будь то искусство, политика, мораль или секс, нельзя игнорировать, если хочешь понять ключевые идеи мыслителя: ведь первые тайно связаны со вторыми. Правда, мы не можем применить этот подход к тому же Аристотелю, потому что о его жизни известно слишком мало. Однако самодостаточная ценность и колоссальное влияние его трудов на протяжении многих веков, сохраняющиеся в отсутствие биографических сведений о самом авторе, наводят на мысль, что первое мнение правильнее второго. Теоретические труды Аристотеля могут быть и были поняты без подробных знаний о его жизни.

Можно ли сказать то же самое о герое этой книги – Людвиге Витгенштейне? Я бы предположил, что да, но с важной оговоркой. Он был одним из основателей аналитической философии, а основные области его изысканий были теоретическими и абстрактными: основы математики и логики, философия языка и сознания, природа самой философии. Так получилось, что имя Витгенштейна стали ассоциировать с постмодернизмом, искусством, поэзией, мистикой, этикой и даже политикой. Но то, что он написал на эти темы как философ, составляет лишь малую часть его гигантского наследия. В «Логико-философском трактате» – своей первой книге – Витгенштейн ориентировался не на Джойса, Шёнберга или Пикассо, как утверждал Терри Иглтон, а на Готлоба Фреге и Бертрана Рассела – двух величайших логиков и философов современности. Таким образом, есть некоторое несоответствие между нынешним публичным образом Витгенштейна и сутью его творчества, и именно это несоответствие настоящая книга попытается исправить.

Витгенштейн в Суонси (1940-е годы). Фотография сделана другом философа БеномРичардсом

Оговорка же связана с тем фактом, что Витгенштейн жил в эпоху модерна – время интеллектуалов, харизматичных писателей, мыслителей и художников, которые всей своей жизнью отражали коллективное воображение, пропуская через себя глубочайшие противоречия современности и даже предлагая какие-то решения для их исправления. Одним из таких деятелей и был Витгенштейн. Интерес к религии, пронесенный им через всю жизнь, этические борения и падения, высокое происхождение, отвергнутое им в пользу почти монашеского существования, поиски любви, мучения из-за секса, талант к инженерному делу и презрение к сциентизму, критика современного образа жизни, двусмысленное отношение к психоанализу и коммунизму, ультрамодернистские вкусы в архитектуре, но консервативные предпочтения в искусстве – понимание даже некоторых черт его личности приближает его к нам. Жизнь Аристотеля, даже если бы мы знали ее гораздо подробнее, не была бы для нас столь же интересной. Жизнь Витгенштейна, напротив, чрезвычайно интересна и осталась бы таковой даже в том случае, если бы до нас не дошли его размышления о языке, сознании, логике и математике. Этим, вероятно, и объясняется тот факт, что Витгенштейн-интеллектуал интересен широкой аудитории, а Витгенштейн-философ едва известен за пределами академического сообщества. Витгенштейн родился, работал, любил, искал Бога, страдал и умер.

Задача этой книги – обрести равновесие между Витгенштейном-философом и Витгенштейном-интеллектуалом, хотя акцент в ней сделан именно на последнем. Витгенштейна-интеллектуала мы обсудим еще и с критических позиций. Две главы посвящены важнейшим его книгам – «Логико-философскому трактату» и «Философским исследованиям», однако критическое обсуждение его философии на этих страницах предпринять невозможно. Настоящая книга многим обязана фундаментальным биографиям Витгенштейна, написанным Брайаном Макгиннесом и Рэем Монком. Благодаря их серьезным и неординарным усилиям мы видим единство личности и философии Витгенштейна. Если мой подход слегка и отличается – в частности, тем, что он подчеркивает некоторые разрывы, имевшие место в жизни героя, – то лишь сменой ракурса, но отправной точкой для него послужили именно упомянутые биографии.

Только из осознания уникальности моей жизни возникают религия, наука и искусство.

Людвиг Витгенштейн. «Дневники». Запись от 1 августа 1916 года

Ты хочешь быть идеальным? – Конечно, я хочу быть идеальным!

Людвиг Витгенштейн к Фане Паскаль

Глава 1. Семья, детство и юность: 1889–1911

Людвиг Витгенштейн (1889–1951) родился и вырос в Вене. Совсем неудивительно, что один из значительнейших философов современности происходил именно из этого легендарного города. В последние десятилетия перед Первой мировой войной Вена находилась в зените своего имперского величия: это была столица обширной многонациональной империи, один из крупнейших культурных центров мира, плавильный котел новаторских художественных и интеллектуальных течений. Здесь жесточайший консерватизм сталкивался с самым радикальным модернизмом, здесь острее всего чувствовался упадок старого мира и надежда на новое возрождение; здесь было полно противоречий, маний и гениев. Именно в Вене Зигмунд Фрейд создал психоанализ, Арнольд Шёнберг – атональную музыку, Адольф Лоос – функциональную архитектуру, Густав Климт – сецессион, Артур Шницлер – свой авангардный театр, а Карл Краус – апокалиптическую сатиру, и это лишь несколько имен[1]. Вена была также центром политических «инноваций», к которым можно отнести не только сионизм Теодора Герцля и социализм Виктора Адлера и Отто Бауэра, но и популистскую эксплуатацию антисемитизма мэром города Карлом Люгером; формирование идеологии Адольфа Гитлера также началось в годы его учебы в австрийской столице. Некоторые из наиболее незаурядных и одновременно темных аспектов личности Людвига Витгенштейна берут начало в той атмосфере fin-de-siècle[2] с ее изощренным чувством культуры, строгим чувством долга, культом гения и трагедии, осознанием крушения мира и, возможно, подавленной сексуальностью и антисемитизмом, которая царила тогда в Вене.

Род Витгенштейнов имел еврейское происхождение. Прадед Людвига по отцовской линии, Моисей Майер, жил в немецком графстве Витгенштейн (ныне входит в Северный Рейн – Вестфалия) и служил управляющим имением графов Сайн-Витгенштейн. У предков Людвига Витгенштейна не было аристократических корней, хотя слухи об этом иногда ходили. Скорее всего, Моисей Майер взял фамилию Витгенштейн после выхода наполеоновского указа, который обязывал всех евреев иметь фамилию. Точно известно, что сын Моисея и дед Людвига, Герман Кристиан Витгенштейн (1802–1878), принял протестантство, порвал все связи с еврейской общиной и переехал в Лейпциг, где стал успешно торговать шерстью. Его описывали как жесткого и вспыльчивого, но одновременно решительного и очень религиозного человека, который считал жизнь путем к самореализации. В 1838 году он женится на Фанни Фигдор (1814–1890), девушке из богатой и очень культурной венской семьи, которая, как и он сам, отказалась от еврейской религии, приняв христианство. Разрыв с иудаизмом у Германа Кристиана был настолько тотальным, что он запретил своим детям заключать браки с евреями. Вполне вероятно, что он даже был антисемитом: в то время такие настроения были нередки среди евреев-выкрестов. После переезда в 1850-х годах из Лейпцига в Вену Витгенштейны отказались от участия в делах еврейской общины города и дали своим детям обстоятельное немецкое образование. Через родных Фанни Витгенштейны поддерживали тесные связи с культурной и художественной элитой Вены. Их знали как коллекционеров произведений искусства и покровителей музыки. Фанни и Герман усыновили юного скрипача Йозефа Иоахима и отправили его в Лейпциг учиться у Феликса Мендельсона; впоследствии Иоахим достиг большой известности как скрипач и композитор. В числе многочисленных друзей семьи были Йоханнес Брамс, дававший уроки фортепиано дочерям Витгенштейнов, и драматурги Франц Грильпарцер и Кристиан Фридрих Хеббель. Однако, несмотря на такое привилегированное образование и культурное общение, дети воспитывались очень строго.

Интерьер особняка Витгенштейнов («Пале-Витгенштейн»)в Вене

Из десяти детей самым незаурядным был Карл (1847–1913) – отец Людвига. Он отличался бунтарским характером, был очень умен, красив, уверен в себе, нетерпим (особенно к тому, что считал пустой тратой времени, например к философии), иногда страшен. В своих неопубликованных мемуарах дочь Карла Маргарете писала, что от детства у нее остались только мрачные воспоминания: «Лучезарная веселость отца казалась мне не смешной, а страшной»[3]. Кроме того, Карл был практичен и решителен при достижении своих целей, даже если для этого приходилось идти наперекор желаниям отца или кого бы то ни было. Подростком Карл дважды сбегал из дома; во второй раз это случилось после того, как его исключили из школы за то, что в своем школьном сочинении он отрицал бессмертие души. В итоге Карл оказался в Нью-Йорке, где последовательно работал официантом, скрипачом, учителем музыки, а также математики и других предметов. Спустя два года он наконец вернулся домой, заработав немного денег и получив бесценный опыт и множество впечатлений от Нового Света. Потом он будет раз за разом нахваливать систему свободного рынка в газетных статьях, а социалистическая пресса будет критиковать его за агрессивный подход к бизнесу и обзывать «американцем». Карл, выучившись на инженера, работал чертежником сначала на железной дороге, а затем на строительстве турбин и кораблей. В 27 лет он уже стал директором одной из венских фирм, а всего через два десятилетия превратился в металлургического магната, главу нескольких компаний и одного из богатейших промышленников Европы, подобно американцу Эндрю Карнеги, с которым он, кстати, дружил. Витгенштейнов так и называли перед войной – «центральноевропейские Карнеги». В 52 года Карл Витгенштейн внезапно отошел от дел и перевел бо́льшую часть своего состояния в американские ценные бумаги. Благодаря этому семья Витгенштейнов с началом экономического спада после Первой мировой войны стала еще богаче; Карл же посвящал теперь все время семье и искусству, а также писал для разных изданий бойкие статьи на политико-экономические темы. Отказавшись от возведения в дворянское достоинство с добавлением к фамилии приставки «фон» (это выдало бы в нем парвеню), он тем не менее жил в аристократическом особняке XIX века, построенном венгерским графом, который все называли «Пале-Витгенштейн». У семьи Карла был еще один дом в Нойвальдегге на окраине столицы. Там и родился Людвиг. На лето семья переезжала в Хохрайт – там, в горах, было поместье Карла с охотничьим домиком. Будучи покровителем искусств, Карл был чуток к новаторству; он, в частности, дал денег на строительство знаменитого здания Сецессиона и дружил с первым президентом Венского сецессиона Густавом Климтом. Вообще Карл постоянно окружал себя и своих домочадцев сливками венской элиты. «Министр изящных искусств», как называл Карла Климт, приобрел большое собрание работ самого Климта, а также Родена, Макса Клингера и других. Помимо великого старика Брамса, с семьей Витгенштейнов поддерживали близкие отношения музыканты Бруно Вальтер, Клара Шуман, Густав Малер, Йозеф Лабор и Пабло Казальс.

Родители Витгенштейна. Его отец был крупным промышленником, мать —превосходной пианисткой

У Карла и его жены Леопольдины Кальмус (1850–1926) было восемь детей. Родители Леопольдины происходили из видных католических семей. У ее отца, однако, были еврейские корни, и получается, что трое из четырех прародителей Людвига были по происхождению евреи. В соответствии с вероисповеданием матери дети Карла и Леопольдины были крещены в католичестве, хотя церковь в семье посещали, кажется, нечасто. Леопольдина была полностью предана, более того – подчинена мужу, при этом тепла в ее отношениях к детям было немного: как и во многих семьях с таким же социальным положением, дети бо́льшую часть времени проводили в окружении нянек и частных учителей. Хотя одно исключение все же было: музыка. Леопольдина была очень одаренной пианисткой и много времени посвящала музыкальному образованию своих детей. Также она была беспощадным критиком. Часто после очередного концерта в венской филармонии в «Пале-Витгенштейн», чтобы обсудить выступления, собирался широкий круг музыковедов, и всегда на таких встречах верховодила Леопольдина. Наверное, так же и Людвиг спустя много лет будет верховодить на собраниях кембриджских философских кружков. Леопольдину считали настолько хорошей пианисткой, что многим ее игра нравилась больше выступлений ее сына Пауля – признанного концертирующего пианиста. Почти все ее дети были музыкально одарены и занимались музыкой, но особенно выделялись двое сыновей – Ганс и Пауль. Ганс был гениальным пианистом, он начал публично выступать еще ребенком.

Людвиг Витгенштейн с братом Паулем (слева) и сестрами

«Людвиг позднее рассказывал, как проснулся в три часа ночи от звуков рояля. Он спустился вниз и застал Ганса за исполнением одного из своих сочинений. Тот был маниакально увлечен игрой: весь потный, был полностью погружен в музыку и даже не заметил присутствия Людвига. Эта картина стала для Людвига ярким примером одержимости человека гением»[4].

Отец, однако, был равнодушен к таланту Ганса и решил, что сын должен заниматься бизнесом. Конфликт между сыновним долгом и собственным призванием страшно мучил Ганса. В итоге он сбежал из дома и оказался в Соединенных Штатах. Последний раз Ганса видели живым на борту парохода в Чесапикском заливе. В тот момент ему было 26 лет. Причиной исчезновения молодого человека признали суицид.

Из пяти сыновей Карла Витгенштейна наложили на себя руки еще двое – Рудольф и Курт, да и Людвиг в течение всей жизни подумывал о самоубийстве. Все это наводит на мысль, что, несмотря на высочайший уровень культуры, было в этой семье что-то трагически-надрывное и нездоровое, – хорошая иллюстрация идей глубинной психологии (Tiefenpsychologie), которые Фрейд развивал – неслучайно – именно в Вене. Как однажды заметил Брайан Макгиннес, «в истории этой семьи много эпизодов, которые могли бы фигурировать в приложении к какому-нибудь психоаналитическому трактату»[5]. Рудольф, серьезно интересовавшийся литературой и театром, был психически неуравновешен. Он страдал от собственной гомосексуальности (в прощальном письме он назвал ее «извращенной наклонностью») и, когда справляться с собственной раздвоенностью ему стало совсем невмоготу, совершил суицид в Берлине. Он пошел в трактир, заказал там выпивку, попросил пианиста сыграть песню I am lost и тут же принял яд. Так что и он не оправдал отцовских ожиданий. Курт, правда, покончил с собой по другой причине: в 1918-м он служил офицером на итальянском фронте, и от него сбежали подчиненные солдаты. Так или иначе, самоубийства братьев были вызваны почти невыносимым чувством долга, будь то перед самим собой или перед подавляющей фигурой отца, – чувством долга, которое рано или поздно сокрушило их.

Маргарете – одна из сестер Людвига Витгенштейна Густав Климт. Маргарете Стонборо-Витгенштейн. 1905. Холст, масло

На дочерей отец не оказывал такого давления, как на сыновей, поэтому их жизнь сложилась более благополучно. Эрмина проводила музыкальные вечера, помогала отцу собирать обширную коллекцию картин и писать автобиографию; позднее она возглавила дом дневного пребывания для детей. Эрмина написала книгу воспоминаний о своей семье (Recollections), в которой нарисовала поучительные портреты родных и привела множество замечательных эпизодов из их жизни. Замуж она так и не вышла, но при этом считалась наиболее гармоничной личностью в семье. Хелена состояла в браке; она была очень одаренной музыкантшей, но не воспользовалась своими талантами профессионально. Ее чувство юмора наверняка находило отклик у Людвига, так как Хелена любила играть в игры со словами и часто развлекалась таким образом с братом-философом, который позднее скажет, что вполне возможно написать хорошую философскую книгу, полностью состоящую из шуток. Однако самым близким человеком в семье для Людвига была младшая сестра Маргарете (Гретль) – красивая женщина с сильным характером, острым, критического склада умом, склонностью к художественному новаторству и страстным интересом к новым идеям, в частности к психоанализу. Позднее она подружится с Зигмундом Фрейдом, который будет испытывать на ней свой метод психоанализа и которому она поможет бежать от нацистов. Маргарете оказала большое интеллектуальное и художественное влияние на брата Людвига. Эрмина писала о ней:

«Уже в юном возрасте ее комната выглядела воплощением бунта против всего традиционного и совершенно не была похожа на комнату юной девушки, какая долгое время была, например, у меня. Бог знает, где она находила все эти интересные предметы, которыми украшала комнату. Ее переполняли разные идеи, и, самое главное, она умела добиваться, чего хотела, и знала, чего хотела»[6].

В 1905 году Маргарете вышла замуж за американца Джерома Стонборо, и Климту заказали ее свадебный портрет, который стал одной из самых известных его работ.

После трагической смерти Ганса и Рудольфа отношение отца к младшим сыновьям – Паулю и Людвигу – изменилось. Пауль, который был на два года старше Людвига, получил классическое образование. Ему разрешили продолжить карьеру концертирующего пианиста и преподавателя игры на фортепиано. Карьера эта была омрачена трагедией: на войне Пауль потерял правую руку. Однако благодаря силе воли, которая была свойственна и другим членам его семьи, он научился играть одной левой и даже заказывал произведения композиторам – Рихарду Штраусу, Сергею Прокофьеву, Бенджамину Бриттену и особенно Морису Равелю, который написал специально для Пауля знаменитый «Концерт для левой руки» (1932). Вот что рассказывал Людвиг Морису Друри о Пауле в 1935 году:

«[Витгенштейн] сказал, что его брат лучше всех знал музыку. Однажды один его знакомый стал наигрывать по несколько тактов из разных произведений разных композиторов очень разных эпох, и брат смог безошибочно определить авторство и произведение, из которого был взят фрагмент. При этом манера исполнения ему совершенно не нравилась. Однажды, когда брат в очередной раз практиковался в игре на фортепиано, а Витгенштейн находился в соседней комнате, музыка внезапно прервалась и брат ворвался в комнату со словами: “Не могу играть, когда ты дома. Твой скепсис просачивается мне под дверь”»[7].

Самый младший из восьми детей, Людвиг Витгенштейн родился 26 апреля 1889 года. С разницей в несколько дней родились Чарли Чаплин и Адольф Гитлер. Ровесником Витгенштейна был также Мартин Хайдеггер. Людвиг рос болезненным и ранимым ребенком, которому постоянно требовалась защита. До 14 лет он обучался у частных преподавателей. В 1903-м его отправили в Линц поступать в реальное училище. Заведение специализировалось на научно-техническом образовании, большинство учеников в нем были из рабочих семей, поэтому оно считалось классом ниже того, куда отправили учиться Пауля. Впоследствии училище получило определенную известность еще и потому, что здесь с 1900 по 1904 год учился Адольф Гитлер. Таким образом, в течение одного года Витгенштейн и Гитлер находились в одном учебном заведении. Хотя они были ровесниками, Гитлер учился на два класса младше Витгенштейна. Нет никаких свидетельств, что они общались, да и вообще это было маловероятно, так как оба были замкнутыми одиночками, однако они вполне могли знать друг друга. Гитлер писал в Mein Kampf, что в училище был один еврейский мальчик, которому он не слишком доверял и о котором был невысокого мнения. Один автор предположил, ссылаясь на этот пассаж, что упомянутый Гитлером мальчик – это и есть Витгенштейн и что их можно увидеть вместе на групповой школьной фотографии[8]. Более того, якобы на антисемитизм Гитлера повлияло нелепое поведение его однокашника Витгенштейна. Первое утверждение просто неверно (мальчик на фотографии – не Витгенштейн), второе – абсолютно неубедительный домысел. Если уж искать корни гитлеровской идеологии в училище, то скорее их можно найти в том, чему учил Гитлера преподаватель истории Леопольд Пётш, в частности что традиционный австро-венгерский имперский патриотизм устарел и что вместо него следует вставать под знамена нарождающегося пангерманского национализма[9]. Гитлеровский антисемитизм зародился не в Линце, а скорее в Вене, где австро-германская ксенофобия и особенно неприязнь к евреям были обыденностью, особенно в период долгого правления мэра-популиста Карла Люгера (1897–1910), которым восхищался Гитлер[10].

Маленький Людвиг Витгенштейн на лошадке. 1891

Из-за элитарного происхождения и скрытного характера Людвигу было сложно привыкнуть к новой среде. Позднее он охарактеризует три года, проведенные в училище, как горький опыт, который мог вылиться в тотальное одиночество и отчуждение, если бы Людвиг не подружился с сыном людей, в семье которых он жил во время учебы. Один из бывших одноклассников Людвига потом рассказывал Эрмине, что для них он был «как будто из другой вселенной. Манера общаться сильно отличалась от привычной им, например, он обращался к однокашникам на “вы”… что создавало между ними барьер». Он читал другие книги и казался более зрелым и серьезным. «Самое главное – он был на редкость чувствителен, и могу представить, что и ему самому однокашники казались пришельцами из другого – ужасного – мира!»[11] Они платили ему издевательскими стишками-нескладушками типа «Витгенштейн, Витгенштейн, вали-ка ты по ветру в свою витиеватую Вену»[12]. Учился Витгенштейн средне. Хорошие отметки он получал только по английскому и по поведению, а также по религии – здесь он имел высший балл. По иронии судьбы именно в эти годы Витгенштейн, в частности благодаря общению с Маргарете, отошел от своих детски наивных религиозных взглядов. Тем не менее с философской точки зрения религиозные вопросы будут интересовать его всю жизнь, пусть даже и редко.

Одна из причин, почему Людвига отправили именно в это училище, заключалась в том, что, в отличие от старших братьев, он не бунтовал против отца, хотя как раз ему это скорее сошло бы с рук. Вероятно, Людвиг сильно переживал из-за того, как он выглядит в глазах других, и поэтому хотел всем угодить. По крайней мере, именно так он значительно позднее напишет о себе в исповеди, которую адресует родне:

«Насколько себя помню, я был нежным ребенком, но одновременно слабохарактерным. Я очень рано понял, насколько сильнее характер у брата Пауля. Он как-то слегка приболел и уже шел на поправку; когда его спросили, хочет ли он уже встать или будет еще валяться в кровати, он спокойно сказал, что еще бы повалялся. Будь я на его месте, я бы соврал (что хочу уже вставать), потому что боялся, что обо мне плохо подумают»[13].

В этой характеристике, данной Витгенштейном самому себе, наверняка есть доля правды. Следует, однако, учитывать, что эти слова принадлежат безжалостному обвинителю, который, подобно Блаженному Августину в его «Исповеди», изощрялся в самобичевании и бесконечно страдал из-за собственных реальных и мнимых грехов. Такую чрезмерную озабоченность собственным моральным обликом можно объяснить отчасти наследственностью, если вспомнить, какие душевные муки испытывали его братья Ганс и Рудольф, а отчасти чувством долга, свойственным семье Витгенштейнов. Не всякое моральное качество передается по наследству, поэтому такие выдающиеся личности, как Августин или Витгенштейн, составляют отдельную категорию: они не только воплощают в себе типичные нравственные проблемы, но и расширяют представление о человеческой морали, предлагают новые способы ее понимания.

Важно, однако, то, что формирование внутреннего мира Людвига во многом было обусловлено его воспитанием. В рамках австро-германского образования, полученного всей его семьей, Витгенштейн воспитывался на канонических образцах классической немецкой литературы, то есть на Гёте, Шиллере, Лессинге, Мёрике – авторах, которыми он будет восхищаться всю свою жизнь. Еще он очень любил афоризмы Лихтенберга, которого цитировал в дневниках, а также Шопенгауэра и Готфрида Келлера. Его литературные пристрастия можно назвать консервативными. Он знал творчество писателей и поэтов XIX века, в частности Иоганна Нестроя, Грильпарцера и Николауса Ленау, и – во многом благодаря влиянию Маргарете – был знаком с прогрессивными идеями Фрейда, а также с едкой и стилистически безупречной критикой морального, интеллектуального и языкового упадка, с которой выступал Карл Краус. Однако Людвиг никогда не испытывал больших симпатий к авторам своего поколения. Самые современные писатели, которых он любил, – это Толстой, Достоевский, Кьеркегор и Ницше. О Кафке он говорил, что это был некто, кто «с огромным трудом заставлял себя не писать о собственных терзаниях»[14]. Витгенштейн, конечно, читал Томаса Манна, Райнера Марию Рильке и Георга Тракля и признавал гениальность их творчества там, где ее чувствовал (например, у Тракля), но ни один из них не стал его любимым автором.

Людвиг Витгенштейн в подростковом возрасте

То же касается его музыкальных вкусов. Юность Людвига пришлась на время великого музыкального новаторства, особенно заметного в Вене, где композиторы Второй венской школы, сформировавшейся вокруг Арнольда Шёнберга, Альбана Берга и Антона Веберна, создали двенадцатитоновую музыкальную систему. Однако музыкальные предпочтения Витгенштейна оставались скорее традиционными, и отнюдь не потому, что он не разбирался в музыке. В детстве Людвига не учили играть на музыкальных инструментах, но несмотря на это он, как и почти вся его родня, был музыкально одаренным и умел очень точно высвистывать целые партитуры. Будучи взрослым, он сам научился играть на кларнете, но по-прежнему терпеть не мог современную музыку. Даже такой композитор, как Густав Малер, был для него слишком современным и испорченным, и Витгенштейн яростно спорил со всеми, кто думал иначе[15]. Его кумирами были Гайдн, Моцарт, Бетховен, Шуберт, Брамс и Лабор (последнему покровительствовал отец Людвига). Исключение в антимодернистских вкусах Витгенштейна делалось только для архитектуры, но об этом чуть позже.

В этом контексте следует упомянуть еще об одном современнике, оказавшем влияние на Витгенштейна, и влияние это было скорее дурным: речь пойдет об Отто Вейнингере и его книге «Пол и характер» (1903). Сегодня нам сложно понять, чем эта женоненавистническая, шовинистическая и реакционная книга могла очаровать не только юного Витгенштейна, но и все его поколение. Вейнингер (1880–1903), молодой еврей-антисемит, был гомосексуалом-страдальцем; в возрасте 23 лет – всего через полгода после выхода своей книги (и за полгода до столь же театрально обставленного самоубийства Рудольфа Витгенштейна) – он покончил с собой в том самом венском доме, где умер Бетховен. Самоубийство мгновенно сделало Вейнингера знаменитым, а его книга стала бестселлером: за четыре года ее переиздали 13 раз. «Пол и характер» претендует на исчерпывающее антропологическое исследование и решение всех нравственных проблем человечества и бескомпромиссно критикует современность. Люди для Вейнингера – биполярные существа, разрывающиеся между поиском высоких идеалов правды и любви и удовлетворением животных инстинктов, к числу которых он относит, в частности, сексуальность. Любовь и секс, таким образом, – понятия взаимоисключающие. Первая соответствует платонической идее «мужчины», второй – идее «женщины». Все люди представляют собой смесь двух идей и потому бисексуальны, но реальные женщины воплощают «женское начало» гораздо сильнее. Поэтому они сродни животным и целиком озабочены «основными» составляющими сексуальности – размножением и материнством. Мужчин больше интересует все связанное с духовной составляющей, в частности политика, философия и искусство. Только они обладают рациональным умом, моралью и свободой воли, тогда как женщины – аморальные стадные животные. Евреи же – как женщины («самый мужественный еврей женственнее самого немужественного арийца»[16]) и поэтому развращены и злонамеренны.

Австрийский писатель Отто Вейнингер, оказавший влияние на Витгенштейна

Как считает Рэй Монк, Витгенштейна, вероятнее всего, привлекали в Вейнингере не антисемитизм или женская «теория»[17] (он позднее скажет об этой «теории»: «Как был неправ [Вейнингер], Господи, как он был неправ»[18]). Скорее его привлекло отношение Вейнингера к мужчинам и современности, а также поднятые им более общие вопросы этики (так Витгенштейн пытался объяснить это своим озадаченным кембриджским друзьям). Современная эпоха – эпоха разложения и упадка, эпоха масс, материализма, науки, коммунизма и капитализма. Это эпоха исчезновения духа, морали, искусства и гения. Единственный способ обратить все это вспять известен мужчинам – тем немногим из них, кто поднялся над убожеством и стремится реализовать в себе божественное, стяжать гениальность. Добиться этого можно лишь с помощью настоящей любви:

«Перейдем к области духовных переживаний – и там мы заметим, что у многих людей начало любви связано с порывами самоосуждения, самообвинения, самобичевания. Совершается нравственный перелом: возлюбленная облучает нас каким-то внутренним светом»[19].

Некоторые аспекты вейнингеровской критики культуры можно найти и у других писателей, которых читал Витгенштейн, в частности у Ницше и Крауса. Но те не предлагали столь радикального выбора, как Вейнингер: гениальность или смерть. Самоубийство Вейнингера можно рассматривать как логическое следствие этого выбора: осознав, что сам он не станет гением, Вейнингер наложил на себя руки. Подобное упорство в отношении долга перед самим собой, радикальная честность и одержимость суицидом как единственным выходом из ситуации краха занимали Витгенштейна в период с 1903 по 1912 год, то есть с момента, когда он начал учиться в линцском училище, и до пришедшего к нему в Кембридже осознания, что в конечном счете и он способен на нечто оригинальное, в частности может создать оригинальное философское произведение.

Чертеж, сделанный юным Витгенштейном

После окончания училища в 1906 году Витгенштейн, к удовольствию отца, поехал в Берлин изучать инженерную механику и спустя два года успешно закончил обучение. В Берлине он часто посещал оперу: только вагнеровских «Мейстерзингеров», по его собственным словам, посмотрел раз тридцать. Тогда же он начал вести дневник – записывать «мысли о себе на клочках бумаги», как он потом вспоминал.

«Это был важный для меня шаг, отчасти вызванный желанием подражать (я читал дневники Келлера), отчасти – сохранить что-то о себе. Так что во многом это было тщеславие, но также и заменитель того, кому можно было довериться»[20].

В Берлине Витгенштейн заинтересовался воздухоплаванием и, получив диплом, в 1908 году поехал изучать эту новую область знаний в Манчестерский университет. Там он занимался наукой еще три года, какое-то время экспериментируя с самодельными воздушными змеями на метеостанции близ городка Глоссоп, где познакомился с инженером Уильямом Экклзом, – дружба с ним продлится три десятилетия. Вернувшись в Манчестер, Витгенштейн начал проектировать реактивный пропеллер. Двигатель для него он запатентовал в 1911 году, за что получил научную стипендию от университета. Витгенштейн демонстрировал явный талант и новаторство в этой области, но к этому моменту инженерное дело уже казалось ему тупиком: интерес к философии стал всепоглощающим.

Витгенштейн и его друг Экклз экспериментируют с бумажным змеем на болотах близ Глоссопа, графство Дербишир. 1908

Глава 2. Кембридж, Норвегия и философия: 1911–1914

Сложно точно определить момент, когда Витгенштейн обратился к философии. Интерес к общим вопросам этики, в частности к тем, которые ставил Вейнингер, возник у него рано. Шопенгауэр писал, что жизнь бессмысленна и полна страданий, преодолеть которые можно только с помощью искусств, в частности музыки, и шопенгауэровский идеализм наверняка привлекал утонченного и тоскующего подростка. Но мы также знаем, что ближе к концу учебы Витгенштейн задумался о том, чтобы поехать в Вену учиться у Людвига Больцмана. Больцман был видный физик: именно он изобрел статистическую механику; он также был известен своими лекциями по философии физики, часть из которых опубликовал в 1905 году в книге «Популярные заметки». Витгенштейн читал эту книгу. Он читал и введение в знаменитые «Принципы механики» Генриха Герца (1894). И Больцман, и Герц в широком смысле действовали в рамках кантианской парадигмы, в соответствии с которой наука – это модель, сконструированная человеческим сознанием, она не относится к реальности и не описывает ее, а используется скорее для систематизации эмпирических данных одним из нескольких возможных способов. Как утверждал Герц, когда у нас возникает проблема с тем или иным теоретическим термином, например «сила», нам следует не задаваться вопросом, соответствует ли что-либо в действительности этому термину, а переформулировать нашу научную теорию без его использования. (В философии науки такой подход позднее станет известен как «инструментализм».) Герц писал: «…этим, правда, еще не [будет] решен вопрос по существу, но зато наш ум, не терзаемый больше сомнениями, не будет уже в дальнейшем выдвигать этот, ставший тем самым неправомерным, вопрос»[21]. Витгенштейн наизусть знал пассажи, подобные этому; они будут иметь значение и для его собственной философии.

Фрагмент страницы из немецкого издания «Основных законов арифметики» Фреге

В любом случае, тот факт, что Витгенштейн все это читал, дает основания думать, что к моменту переезда в Берлин в круг его интересов входили и более теоретические вопросы, а не только инженерное дело. В Берлине либо вскоре после отъезда из него они, видимо, стали призванием. Эрмина писала в своих мемуарах:

«В этот период или чуть позже его внезапно захватила философия <…> причем так сильно и настолько против его воли, что он жутко страдал от двойственности и противоречивости своего внутреннего призвания и, казалось, был раздираем на две части. С ним произошла одна из многочисленных трансформаций, которые еще предстояли ему в жизни; она потрясла его до самых глубин его естества»[22].

Уместнее, конечно, было бы говорить о постепенном процессе, из которого в итоге выкристаллизовалось желание заняться философией, а не о внезапном обращении к ней, однако надлом, очевидно, был настоящим и оказался лишь усилен тем, что его интерес к философии вошел в противоречие с надеждами отца на то, что хотя бы один из его сыновей займется чем-то осмысленным.

Философ и математик Готлоб Фреге, оказавший серьезное влияние на Витгенштейна

В Манчестере, отчасти благодаря изучению воздухоплавания, Витгенштейн заинтересовался сначала высшей математикой, начав ходить на лекции Дж. Литлвуда по теории математического анализа, а затем и основаниями математики. После длительного забвения основания математики вновь стали интересны в XIX веке; им уделяли внимание в своих работах Джон Буль, Георг Кантор, Рихард Дедекинд, Готлоб Фреге, Джузеппе Пеано, Карл Вейерштрасс и другие, и в начале XX столетия это был передний край науки. Речь шла ни много ни мало об обосновании математики как научной дисциплины. В частности, высказывания Готлоба Фреге (1848–1925) при его жизни игнорировали, однако со временем его тезисы оказались определяющими; так, его ответ на основополагающий вопрос привел к важнейшим революционным изменениям в логике со времен Аристотеля. Основная идея собственной теории математики Фреге – так называемого логицизма – заключалась в том, что все арифметические истины выводятся из нескольких чисто логических истин, которые самоочевидны, бесспорны и не зависят от человеческого мышления. Согласно другому логицистскому утверждению, числа – это подлинные объекты, хотя не физические и не ментальные, а абстрактные, расположенные в некоем «третьем мире». Соответственно утверждения о числах, например «1 + 2 = 3», не являются утверждениями о физических или ментальных объектах, к примеру о нескольких яблоках, лежащих на столе, или об умственных идеях, находящихся в нашем сознании или в мозгу, – это утверждения о неких абстрактных объектах. Чтобы доказать, что арифметика выводима только из законов логики, Фреге придумал идеальный язык и формальное логическое исчисление, гораздо более действенные, чем имевшиеся до того времени аристотелевские силлогизмы. Эту логику он представил в работе «Исчисление понятий» (1879). В «Основах арифметики» (1884) он отстаивал логицизм, который полностью сформулировал в капитальном двухтомнике «Основные законы арифметики» (том I – 1893, том II – 1903). Логику высказываний и логику предикатов, которые сегодня преподают в университетах, также придумал в свое время Фреге. Его размышления о языке, опубликованные им в нескольких статьях, столь же важны и стали классикой философии языка. Фреге считал, что наш естественный язык – «базарный», как он его называл, – мутен, неточен и обманчив, поэтому не подходит для изложения логицистской программы. Изложить ее можно только с помощью идеального языка, который он и разработал в качестве средства логического исчисления. Утверждения Фреге окажут глубочайшее влияние на Витгенштейна, многие из них он будет оспаривать.

Бертран Рассел. 1918

Схожую программу в Англии разрабатывал Бертран Рассел (1872–1970); она была изложена сначала в «Принципах математики» (1903), затем – в соавторстве с Альфредом Нортом Уайтхедом – в Principia Mathematica (1910–1913). В знаменитой статье «Об обозначении» (1905) Рассел утверждал, что естественный язык обманчив и что его структуру можно понять только с помощью логического анализа. Так, он говорил, что предложение типа «Нынешний король Франции лыс» только кажется обычным предложением с субъектом и предикатом, тогда как на самом деле оно намного сложнее. Рассел считал, что для выявления реальной структуры предложений можно применять логику и так решать любые проблемы, которые возникают из-за спорных утверждений. В данном случае трудность вызывает фраза «нынешний король Франции», которую, по Расселу, следует считать бессмысленной, если рассматривать ее в качестве грамматического субъекта, поскольку нынешнего короля Франции не существует. А если один из компонентов предложения бессмыслен, то и все предложение не имеет смысла. Таким образом, мы должны сделать вывод, что раз фраза «нынешний король Франции» не имеет смысла, то лишено смысла и все предложение «Нынешний король Франции лыс»! Однако предложение «Нынешний король Франции лыс», разумеется, не является бессмысленным. Мы все это понимаем. Рассел решил эту проблему посредством утверждения, что предложение на самом деле означает: «Есть один-единственный король Франции, и он лыс», и это его фактическая, хотя и более сложная форма (которая в системе обозначений математической логики выглядит еще сложнее). Здесь фраза, вызвавшая затруднение, – «нынешний король Франции» – отсутствует и не порождает проблему. Этот остроумный аргумент чем-то напоминает то, как Герц описывал термин «сила», о чем было сказано чуть выше. Благодаря статье Рассела возникла парадигма философского анализа, которая будет доминировать в англоязычной философии на протяжении почти всего XX века. Витгенштейн поначалу соглашался с ней (то есть с тем, что реальную структуру нашего языка можно понять только посредством логического анализа) и отверг ее лишь спустя годы (см. главу 8).

Страница из книги Principia Mathematica Уайтхеда и Рассела

Витгенштейн познакомился с трудами Фреге и Рассела в Манчестере и сразу же начал придумывать решения для разных вытекающих из этих положений вопросов. Рассел показал, что система Фреге, сформулированная им в «Основных законах арифметики», содержит роковой изъян, поскольку из основных предположений Фреге можно было вывести очевидный парадокс. Так, можно сделать вывод о существовании множества всех множеств, которые не содержат сами себя в качестве своего элемента. Что тогда можно сказать об этом множестве? Содержит оно само себя или нет? Если содержит, значит, оно не соответствует изначальному требованию и, таким образом, не является частью себя самого, то есть не содержит себя. Если же оно не содержит само себя, тогда оно соответствует изначальному требованию и, таким образом, содержит само себя. И так далее. Этот теоретико-множественный парадокс вверг Фреге в отчаяние, и он пытался, хотя и безуспешно, исправить свою систему[23]. Расселовское решение этой проблемы основано на допущении, что в мире существует бесчисленное множество объектов (так называемая аксиома бесконечности), но Витгенштейн, задумавшись об этой проблеме, сразу счел это допущение сомнительным. Позднее он скажет, что «логика должна заниматься собой». Это априорная дисциплина, которая не может опираться на какие-либо утверждения о мире, даже на утверждения о числе объектов. Логика ничего ни о чем не утверждает, ведь у нее нет темы. Такое заявление резко противоречило убеждениям Фреге и Рассела, согласно которым логика описывает отношения между «логическими объектами» в платоническом «третьем мире» (Фреге) или самые общие черты вселенной (Рассел). Истины логики тавтологичны, например: «Дождь либо идет, либо не идет», и они всегда верны, но верны бессодержательно. Ибо знать, идет дождь или нет, не означает знать что бы то ни было о мире. Эти идеи, которые очень рано пришли на ум Витгенштейну, он впоследствии включит в свой «Трактат»; они – один из важнейших аспектов его ранней философии. Витгенштейн не согласился с расселовским решением теоретико-множественного парадокса. В апреле 1909 года, когда ему было двадцать лет, он написал математику Филипу Журдену, другу Рассела, предложив собственное решение парадокса[24]. Журден, переговорив с Расселом, отверг это решение, но Витгенштейн не сдался. Он написал Фреге, а в 1911 году приехал к нему в Йену. Этот визит стал для него откровением.

«Меня проводили в кабинет к Фреге. Фреге был невысокий, опрятный человек с бородой клинышком; когда он говорил, то все время скакал по комнате. Он буквально вытер об меня ноги, и я был крайне подавлен. В конце нашей встречи он тем не менее сказал: “Приезжайте еще”, так что я воспрянул духом. После этого я еще несколько раз общался с ним. Фреге всегда говорил только о логике и математике; если я менял тему, он вежливо отвечал, но потом все равно возвращался к логике и математике. Однажды он показал мне некролог одному из своих коллег, который, как там говорилось, всегда точно знал значение слов, которые произносил; он выразил удивление, мол, как можно человека за это хвалить!»[25]

Витгенштейн хотел учиться у Фреге, но Фреге сказал, что молодому человеку лучше поехать в Кембридж заниматься с Расселом. Витгенштейн последовал совету. Он еще продолжал учиться в Манчестере, и в октябре 1911 года поехал в Кембридж, без приглашения вошел в квартиру знаменитого философа и представился. Он начал посещать лекции Рассела, иногда играя на них ведущую роль, а после лекций шел с Расселом к нему домой и вовлекал того в яростные философские дискуссии, длившиеся допоздна. Поначалу Рассела слегка раздражал его новый студент: это видно по ежедневным письмам, которые он писал своей любовнице леди Оттолин Моррелл. Всего через день после знакомства Рассел написал: «Мой немецкий друг, кажется, будет мне наказанием». Спустя несколько дней: «Мой немец, который, кажется, сам по себе ничего, – большой спорщик». Потом снова: «Мой немецкий инженер, по-моему, дурак. Он считает, что ничто эмпирическое не познаваемо; я попросил его признать, что в комнате нет носорога, но он не признал». Над этим диалогом можно посмеяться, как это сделал Рассел, но по нему видно, что Витгенштейн приехал в Кембридж с собственными философскими взглядами и был готов защищать их[26].

К концу осеннего семестра Витгенштейн захотел наконец понять, имеет ли смысл продолжать заниматься философией и не пора ли уже перестать страдать из-за неопределенности со своим профессиональным призванием, которая мучила его с момента окончания училища. Он посоветовался с Расселом, и тот попросил его для начала создать какую-нибудь письменную работу. Эссе, которое Витгенштейн сочинил на каникулах, произвело на Рассела большое впечатление. Как он писал леди Оттолин: «Эссе очень хорошее, намного лучше, чем у моих английских учеников. Я определенно посоветую ему продолжать. Вероятно, он многого добьется». Рассел посоветовал Витгенштейну продолжать занятия философией. Этот совет был воспринят как долгожданное избавление от неопределенности в выборе занятия. 1 февраля 1912 года Витгенштейна приняли в Тринити-колледж, и Рассел стал его руководителем. Однако Людвиг был необычным студентом. К концу его учебы Рассел понял, что дал своему ученику все, что знал сам, и что Витгенштейн «самый что ни на есть подающий надежды молодой человек», способный разрешить великие философские проблемы, на которые у самого Рассела, по его собственным ощущениям, после завершения капитального труда Principia Mathematica уже не было сил.

«В. легко возбудим: его интерес к философии более страстный, чем у меня; по сравнению с лавиной его мыслей мои – какие-то жалкие снежки. У него чистая интеллектуальная страсть высшей пробы, так что он мне безумно нравится. Его нрав – нрав художника: интуитивный и непостоянный. Он говорит, что каждое утро начинает работать с надеждой, но каждый вечер заканчивает в отчаянии»[27].

Когда незадолго до конца учебы Витгенштейна в Тринити-колледже к нему приехала его сестра Эрмина, Рассел сказал ей: «Мы рассчитываем, что именно ваш брат сделает следующий большой шаг в философии». Для нее это стало потрясением, поскольку в семье никто не видел в Людвиге ничего выдающегося. Она также заметила, что брат показался ей в Кембридже намного более счастливым. Даже десятилетия спустя, когда Рассел стал критиковать позднюю философию Витгенштейна, он написал в своей «Автобиографии», что Витгенштейн – «идеальный пример гения в традиционном смысле слова: страстный, глубокий, неутомимый и властный»[28]. Вскоре Рассел и Витгенштейн обсуждали философию на равных. Как уже отмечалось выше, первоначально Витгенштейн заинтересовался философией математики и решением парадокса Рассела. Но в Кембридже он начал размышлять и о других вопросах, в частности о природе самой логики, ее теме, статусе логических истин, отношениях между логикой и фундаментальным языком. Эти вопросы будут занимать его несколько лет; ответы на них он представит в своем «Логико-философском трактате», который закончит в 1918 году.

Как и Вена, Кембридж перед Первой мировой войной притягивал многих видных ученых и интеллектуалов, и, на первый взгляд, Витгенштейн должен был хорошо вписаться в эту среду, но, учитывая его депрессивный характер, это было не совсем так. Тем не менее возможность общения с другими незаурядными умами явно пошла ему на пользу. Помимо Рассела Витгенштейн познакомился с такими выдающимися личностями того времени, как математик Г. Х. Харди, логик У. Э. Джонсон, философы Уайтхед, Дж. Э. Мактаггерт, Джордж Эдвард Мур и великий экономист Джон Мейнард Кейнс. Уайтхеда и Мактаггерта юный философ не слишком впечатлил. Джонсон поначалу был назначен личным наставником Витгенштейна, но через несколько недель их формальные отношения прекратились, поскольку Джонсона оттолкнуло покровительственное поведение студента. Тем не менее они остались приятелями. Через некоторое время Витгенштейн подружился также с Муром и Кейнсом. Мур (1873–1958) к тому моменту уже опубликовал свои самые важные труды по зарождавшейся в тот момент аналитической философии, в частности книгу Principia Ethica (1903). Витгенштейн был не слишком высокого мнения о Муре-философе, но восхищался его искренностью и честностью. Кейнс (1883–1946), который в то время работал над теорией вероятности и находился под влиянием Рассела и Мура, был очарован Витгенштейном с момента знакомства. Он определенно был интеллектуальной ровней Витгенштейну – стремительный, остроумный, оригинальный и открытый для новых идей; в первые годы в Кембридже Витгенштейн провел бесчисленные часы, дискутируя с ним. Кейнс также станет одним из покровителей Витгенштейна в бытовых делах, в частности, поможет ему, когда тот попадет в плен в 1918 году, вернет его в Кембридж в 1929-м и, наконец, будет хлопотать о его назначении на профессорскую должность в 1939-м.

В частности, именно благодаря поддержке Кейнса Витгенштейн в 1912 году был принят в состав группы «Апостолы». Она представляла собой закрытое дискуссионное общество, основанное еще в XIX веке и возглавляемое на тот момент как раз Кейнсом, а также писателем Литтоном Стрейчи. Витгенштейн же являлся идеальным кандидатом. На рубеже веков членами общества были самые знаменитые британские интеллектуалы и писатели, в том числе из числа блумсберийцев[29]. В состав «Апостолов» Витгенштейна приняли в качестве «эмбриона»: это был первый этап на пути к полноценному членству. Однако Рассел был против: он утверждал, что «эмбриону» не понравится интеллектуальное и гомоэротическое самолюбование «Апостолов». Так и оказалось: общество вызвало у Витгенштейна отвращение, и он вышел из него по истечении первого же семестра. Чем «Апостолы» точно не были, говорил он, так это именно апостолами. Пример претенциозности, свойственной им, можно увидеть в следующем фрагменте письма Стрейчи Кейнсу от 17 мая 1912 года:

«Оливер и герр Зинкель-Винкель [Витгенштейн] с трудом различают общее и частное. Последний – о да! – очень понятлив, но quelle souffrance[30]! Господи боже ты мой! “Если a любит b” – “Возможно, есть общее качество” – “Таким способом это вообще не поддается анализу, но у комплексов есть некоторые качества”. Как бы мне незаметно ускользнуть от всего этого и отправиться спать?»[31]

С гораздо бо́льшим рвением Витгенштейн участвовал в заседаниях Этического клуба (Moral Science Club) – университетского философского общества. С помощью Мура он даже изменил его правила, чтобы повысить качество дискуссий: заседания теперь должен был вести председательствующий, который обязан был следить за тем, чтобы дебаты не отклонялись от заданной темы, а выступавшим отводилось по семь минут. В декабре Витгенштейн впервые выступил с философским докладом на тему «Что такое философия?», уложившись в четыре минуты и побив на две минуты предыдущий рекорд. В докладе утверждалось, что философия есть совокупность всех пропозиций, которые воспринимаются в науке как недоказуемые и базовые.

Ближайшим другом Витгенштейна стал, однако, не признанный авторитет в науке, а молодой человек, с которым его познакомил Рассел в 1912 году, – Дэвид Пинсент, блестящий студент-математик (и потомок Давида Юма). Пинсент помогал Витгенштейну в нескольких экспериментах по изучению роли ритма в восприятии музыки, которые тот проводил в психологической лаборатории, – этой темой Витгенштейн заинтересовался после знакомства с психологом-экспериментатором Ч. С. Майерсом. Опыты показали, что при определенных условиях испытуемые склонны слышать в последовательности ударов ритм, которого на самом деле там нет. Вполне вероятно, что в 1912 году Витгенштейн выступил с докладом на эту тему в Британской психологической ассоциации в Кембридже. Неясно, правда, видел ли он в этой работе какую-то связь с философией. Как предполагает Макгиннес, Витгенштейна, возможно, привлекла параллель между музыкой и языком[32]. Но это могло быть и простое любопытство к явлению, которое обладало и научным, и эстетическим измерениями и таким образом попадало в сферу широких интересов Витгенштейна. Так или иначе, именно благодаря этим экспериментам и любви к музыке Витгенштейн обрел в Пинсенте близкого друга. Сильно отличаясь от Витгенштейна по характеру, – Пинсент был полон энтузиазма, непринужден, его сложно было вывести из себя, – он оказался идеальным спутником, но рано ушел из жизни – в 1918 году. Витгенштейн называл его «моим первым и единственным другом» и посвятил ему свой «Логико-философский трактат». Они много времени проводили вместе: ходили на концерты, исполняли музыку и даже путешествовали – по Исландии и Норвегии. Пинсент вел дневник, в котором описывал свою дружбу с Витгенштейном; в нем есть бесценные сведения о молодом Людвиге.

Члены Этического клуба Кембриджского университета. Ок. 1913

Вскоре Витгенштейн уже доверял Пинсенту свои самые сокровенные переживания, которые раньше не открывал никому; он рассказал ему про свое одиночество и про мысли о суициде, которые преследовали его с момента отъезда из родительского дома в 1903 году и от которых он избавился только в Кембридже. Друзья также много говорили о философии. В мае 1912 года Пинсент записал в дневнике: «Он читает философию <…> но только сейчас стал заниматься чтением системно: он совершенно наивно удивляется, что все философы, которым он раньше из-за собственного невежества поклонялся, в конечном счете глупы, бесчестны, да и ошибки допускают совершенно возмутительные!»[33] Спустя год, в августе 1913-го, Пинсент записывает:

«…он мне рассказал про свои последние открытия в логике. Они по-настоящему удивительны: он разрешил все проблемы, над которыми безуспешно работал последний год. <…> Конечно, они подрывают многое из того, что наработал Рассел, но Рассел – последний, кто стал бы возмущаться, и правда: величие его трудов едва ли пострадает, ибо очевидно, что Витгенштейн – один из учеников Рассела и крайне обязан ему. Однако работа Витгенштейна поистине удивительна, и я действительно считаю, что топкая трясина Философии начинает наконец выкристаллизовываться вокруг строгой теории Логики – единственного раздела Философии, в котором у человека есть возможность что-то знать. <…> Поистине, вся Философия и есть Логика. Все остальное, подпадающее под расплывчатое определение философии или метафизики, – либо безнадежно, поскольку в нем нет данных, либо относится к Естествознанию, например Психология»[34].

Друг Витгенштейна Дэвид Пинсент во время их совместного путешествия в Норвегию. Позже Витгенштейн посвятит Пинсенту свой «Логико-философский трактат»

Пинсентовские дневники позволяют составить представление и о наиболее эксцентричных чертах личности Витгенштейна. После того как ему предоставили жилье в Тринити-колледже, Витгенштейн отправился вместе с Пинсентом покупать мебель. «Я пошел с ним, и мы просмотрели очень много мебели в разных магазинах. <…> Было очень весело: он ужасно привередлив, и мы страшно измучили продавцов, а Витгенштейн все рявкал: “Нет, это ужас!” на 90 % всего, что те нам показывали!»[35] Примерно в тот же период Витгенштейн сказал Расселу, что «ему не нравятся украшения, если они не являются частью конструкции, и поэтому он не может найти себе ничего достаточно простого»[36]. Это все, конечно, были вкусы Крауса и Лооса, для которых украшательство являлось выражением безликости и упадка. В итоге Витгенштейн решил сделать себе мебель по индивидуальному заказу. Еще раньше Витгенштейн и Экклз – его манчестерский друг – планировали съездить из Манчестера в Ливерпуль, но опоздали на поезд, и тогда Витгенштейн предложил арендовать другой поезд целиком, только чтобы добраться до пункта назначения. От этого плана, правда, пришлось отказаться, но Людвиг все равно выбрал весьма затратный способ путешествия: друзья поехали на такси. По этим случаям видно, что в то время Витгенштейн не был таким затворником, каким станет после Первой мировой войны. Когда в сентябре 1912 года он предложил Пинсенту поехать с ним в Исландию, тот ответил, что вряд ли сможет позволить себе такую поездку, однако Витгенштейн сказал, что, мол, не беспокойся, потому что хотя у него самого денег не было, «их полно у отца». И через какое-то время он просто вручил Пинсенту большую сумму наличных. Когда они отправились в путь,

«Витгенштейн очень нервничал насчет одежды, достаточно ли он ее взял или нет: у него с собой три чемодана вещей, и он весь взвинчен из-за того, что у меня только один. Еще в Кембридже он заставил меня купить дополнительный плед, а сегодня утром в Эдинбурге – еще какое-то количество разного хлама, тем более, мол, что я все равно трачу не свои деньги»[37].

Во время исландского путешествия Витгенштейн оказался интересным, очень впечатлительным, а временами и трудным спутником. Днем они вместе с Пинсентом разъезжали по сельской глубинке на пони, а вечерами Витгенштейн учил Пинсента логике. Несколько раз друзья ссорились, причем как по общим вопросам – в частности, таким, как избирательное право для женщин (Витгенштейн был против) и государственные школы (он говорил, что там сплошная жестокость и безразличие к страданию), – так и по личным мотивам, и всегда ссору начинал Витгенштейн. В отличие от Пинсента, он был вспыльчив и мог счесть какие-то невинные действия оскорбительными для себя. Так, когда Пинсент заговорил с кем-то в поезде и пошел с этим человеком покурить в другой вагон, Витгенштейн просто взбесился и рвал и метал в припадке ревности – по-другому не назвать, – сказав Пинсенту, что, если тому угодно, он может весь день ехать с тем пассажиром. Благодаря прямодушию и дружелюбию Пинсента они быстро помирились, но за время путешествия, по его словам, с Витгенштейном не раз случались «малоприятные приступы». Высказывались даже предположения, что друзья на самом деле были любовниками, но доказательств этому нет. Скорее всего, для Витгенштейна его отношения с Пинсентом имели совершенно иное значение, чем для самого Пинсента. Макгиннес предположил, что для Пинсента их дружба следовала общепринятым образцам; именно так бывший ученик общеобразовательной школы, каковым он и был, дружил бы с человеком, которого знал всего несколько месяцев[38]. Со стороны же Витгенштейна вполне могли иметь место подавленные эротические побуждения, которые были лейтмотивом его отношений и с другими молодыми людьми; но в этих отношениях гомоэротический заряд испытывал только Витгенштейн, и выражал он его крайне редко. Для него гораздо важнее была близость на духовном и личностном уровне.

Витгенштейн был очень живой и чувствительный человек, «у него было представление об идеале во всех областях, в серьезных вопросах повседневной жизни, в работе, вплоть до выбора шейного платка в подарок»[39]. Однажды, когда он «три часа в напряженном молчании ходил взад-вперед по моей [Рассела] комнате, как дикий зверь», Рассел спросил, о чем тот думает: о логике или о своих грехах; Витгенштейн ответил: «О том и о другом». Он воспринимал только абсолютную искренность и не терпел компромиссов ни в каких вопросах – ни в личных, ни в философских, ни в эстетических. Если у него возникали разногласия с окружающими, он не только совершенно откровенно высказывал им свое мнение с полным безразличием к их чувствам, но даже пытался повлиять на чужую жизнь. Сохранились сведения, что в свой первый кембриджский год, узнав, что один студент – на самом деле монах, Витгенштейн, с неодобрением относившийся к бесчестию, которое видел в любой организованной форме религии, яростно набросился на парня в присутствии других со словами, что тому следует прочесть какую-нибудь толковую книгу о точных науках, чтобы узнать, что такое на самом деле честная мысль. В другой раз – в октябре 1912 года, после лекций Мура – Витгенштейн, официально бывший всего лишь студентом, вдруг стал резко критиковать философа, который был намного старше его. «Он сказал, что лекции ужасны, что мне следует говорить, что думаю я сам, а не рассуждать о том, что думают другие; больше он на мои лекции не ходил»[40].

Такую откровенность в сочетании со вспыльчивостью и самонадеянностью способны были терпеть не все. На второй год пребывания Витгенштейна в Кембридже у него начались трения с Расселом. Непосредственной причиной стал неодобрительный отзыв Витгенштейна о расселовском эссе «Сущность религии» (1912), в котором тот попытался сформулировать новую мистику, основанную на «бесконечной части нашей жизни». Витгенштейн яростно набросился на Рассела за предательство духа точности и строгости и за то, что тот несколько туманно рассказывал на публике об очень сокровенных проблемах. «Критика Витгенштейна глубоко смутила меня. Он был так несчастлив, так кроток, так уязвлен в своем желании думать обо мне хорошо»[41]. Вскоре после этого они отправились смотреть соревнования по гребле. По словам Рассела, Витгенштейн реагировал следующим образом: «Всё от лукавого».

«…внезапно он остановился и сказал, что вторую половину дня провел так гнусно, что не понимает, зачем вообще жить или, по крайней мере, зачем ему жить; что все вокруг просто невыносимо, что смысл имеет только создание великих произведений или созерцание произведений других, что он ничего не добился и никогда не добьется и т. д. – и все это так яростно, что он чуть не сшиб меня с ног. Я чувствовал себя блеющим ягненком рядом с ним»[42].

Но в итоге эти сцены надоели даже Расселу. Один раз он сказал своему ученику, чтобы тот прекратил слишком много думать о себе, в другой – предложил Витгенштейну почитать что-нибудь из французской прозы, чтобы избежать «опасности скатиться к узкому, нецивилизованному мышлению», думая только о логике. Витгенштейн обиделся. Через несколько месяцев – в июне 1913 года – Витгенштейн пришел к Расселу выяснить отношения и указал на то, что, по его мнению, между ними все не так. После безуспешных попыток успокоить своего ученика Рассел наконец резко сказал: «Вам нужно взять себя в руки, и больше ничего». После этого Витгенштейн вышел из комнаты «с выражением высокой трагедии на лице», не явился на концерт, на который они собирались пойти вместе, и Расселу пришлось разыскивать его из опасений, что тот наложит на себя руки.

Их отношения отравлял также тот факт, что юный философ стал все более критически относиться к идеям Рассела и начал разрабатывать собственную, крайне своеобразную интерпретацию логики. Витгенштейн при разговорах с Расселом вел себя настолько пренебрежительно и высокомерно, что в один прекрасный момент тот просто перестал обсуждать с ним свои работы. Когда он все-таки показал Витгенштейну рукопись по теории знания, над которой работал, реакция последовала беспощадная:

«Он сказал, что это все не то, несмотря ни на какие трудности, что он оценил все с моей точки зрения и понял, что это работать не будет. Я не мог понять, почему он возражает… но интуитивно чувствую, что он, видимо, все-таки прав и что он увидел что-то, чего не вижу я. <…> Мне кажется, что там действительно все не то и что Витгенштейн подумает, что я бессовестный прохвост, если я буду продолжать»[43].

По прошествии времени Рассел стал считать тот критический разнос «важнейшим» событием в своей жизни, поскольку благодаря ему осознал, что больше не сможет заниматься какой-либо фундаментальной философской работой. «Мой порыв разбился вдребезги, как волна о волнолом. Я был полон отчаяния»[44]. Рассел прекратил работу над рукописью, и опубликована она была только после его смерти.

Второй год пребывания Витгенштейна в Кембридже ознаменовался достижениями в его собственной философской деятельности. Рождественские каникулы 1912/13 года, которые он провел в семейном поместье в Хохрайте – подальше от научной среды, – оказались плодотворными, и, вернувшись, он рассказал о своих успехах Расселу. В марте 1913-го состоялась первая публикация Витгенштейна – короткая рецензия на учебник логики П. Коффи для журнала Cambridge Review. Резко критический отзыв – единственный в своем роде среди написанных Витгенштейном – отдавал самонадеянностью:

«Нет другой такой науки, где автор может столь же безнаказанно пренебрегать результатами честных исследований, как философия и логика. Этому обстоятельству мы и обязаны публикацией такой книги, как “Наука логики” г-на Коффи: она заслуживает рассмотрения только как типичный пример трудов многих сегодняшних логиков. <…> Автор не обратил ни малейшего внимания на замечательные работы современных математиков-логиков – работы, способствовавшие таким успехам логики, которые можно сравнить лишь со сдвигами, выделившими астрономию из астрологии, а химию – из алхимии. <…> Худшая черта таких книг в том, что они отбивают у здравомыслящих людей всякую охоту изучать логику»[45].

Интересно, что в этой рецензии Витгенштейн отнес себя к лагерю современных логиков, то есть к лагерю Рассела и Фреге, хотя в то же самое время занимался тщательной ревизией их интерпретаций логики. Несмотря на растущее критическое отношение к этим мыслителям, его почтение к ним оставалось неколебимым. Заметить это можно и по тому факту, что в том же году он вместе с Филипом Журденом частично перевел «Основные законы арифметики» (перевод вышел в журнале The Monist за подписью Журдена).

Летние каникулы, которые Витгенштейн частью провел опять в Хохрайте, а частью – с Пинсентом в Норвегии, оказались очень продуктивны. Сам факт, что они отправились именно в Норвегию, куда Витгенштейн потом будет ездить многократно, очень красноречив[46]. Изначально друзья планировали поездку в Испанию, но благодаря успехам в философской работе, которых Витгенштейн добился в Хохрайте, он передумал. Теперь ему хотелось провести отпуск в тишине, чтобы иметь возможность работать, а не ездить по достопримечательностям, где его бы «окружали толпы американских туристов, которых он терпеть не мог» (как рассказывал Пинсент). Норвежская поездка оказалась приятнее исландской. Витгенштейн вел себя более дружелюбно, хотя «малоприятные приступы» все равно случались. Путешествовали они с комфортом, в основном первым классом, и в итоге на берегу одного из фьордов рядом с Бергеном нашли тихую деревушку Ойстезе, где пробыли три недели. Друзья играли в домино, ходили в походы и при этом много работали. Витгенштейн пытался разрешить несколько сложных проблем из сферы оснований логики, и это, очевидно, требовало всего его внимания. Как писал потом Пинсент, Витгенштейн что-то бормотал «себе под нос на смеси немецкого и английского» и «все время вышагивал по комнате взад-вперед»[47].

Успехи, которых Витгенштейн добился во время норвежского отпуска, дали ему уверенность в том, что он занимается чем-то содержательным. Ему стало казаться, что его идеи оригинальны и достаточно значимы и важны для других. Одновременно они же послужили поводом для мучительных опасений, что его ценные идеи пропадут. В письмах Расселу он писал:

«Я очень часто теперь испытываю неописуемое чувство, будто весь мой труд так или иначе полностью пропадет. Но я по-прежнему надеюсь, что этого не будет. Что бы ни случилось, не забывайте меня!» (5 сентября 1913 года).

«У меня были самые разные идеи, которые представляются мне фундаментальными. Теперь во мне каждый день нарастает чувство, что я умру раньше, чем смогу их опубликовать, и мое самое большое желание поэтому заключалось бы в том, чтобы сообщить Вам все, что я на данный момент сделал, как можно скорее» (20 сентября 1913 года)[48].

В начале 1913 года они встретились, и Витгенштейн подробно рассказал Расселу о своей работе в области логики. По счастью, Рассел пригласил машинистку, поэтому эти витгенштейновские идеи сохранились и были опубликованы в 1961 году под названием «Заметки по логике» (Notes on Logic). В тексте сформулирована фундаментальная критика концепции природы логики Фреге и Рассела, которая была впоследствии включена в «Трактат». «Заметки по логике» – самый ранний сохранившийся философский текст Витгенштейна, и по нему хорошо видно, что основной его интерес в то время лежал в области оснований логики, а не этики или мистики, как теперь стало модно утверждать. Этика и мистика возникли гораздо позднее, как мы это увидим, а любая интерпретация «Трактата» должна учитывать генеалогию его интересов.

Несмотря на свои успехи, в Кембридже Витгенштейн все больше впадал в депрессию. Каникулы в Хохрайте или Норвегии оказались продуктивнее занятий в университете. Комедия человеческих отношений, разыгрывавшаяся в Кембридже, сильно отвлекала Витгенштейна и усугубляла его нездоровую чувствительность и раздражительность, мешала сосредоточиться на сложной интеллектуальной работе, к которой он стремился. Кроме того, теперь он считал, что Рассел больше ничего не сможет ему дать и что вообще не существует такого человека, у которого он мог бы чему-то научиться. Поэтому Витгенштейн решил уехать из Кембриджа на более продолжительное время и поработать в одиночестве в Норвегии. Рассел был не в восторге от этого плана:

«…мой австриец Витгенштейн, только вернувшись из Норвегии, ворвался ко мне, как вихрь, и сразу решил ехать обратно, чтобы пожить в полном одиночестве, пока не разрешит все проблемы логики. Я сказал, что там будет темно, а он ответил, что ненавидит дневной свет. Я сказал, что ему будет там одиноко, – он ответил, что попусту растрачивает свои мозги, общаясь с умными людьми. Я сказал, что он сошел с ума, – он ответил, мол, избави бог от здравомыслия. (Бог, конечно, избавит.)»[49]

Рассел в конце концов смирился с его решением. Дорогую мебель Витгенштейна и часть его вещей, в том числе некоторое количество бумаг, поместили на хранение, и он попрощался с великим университетом, который стал для него родным почти на два года. Витгенштейн выехал из Лондона в середине октября 1913 года, через три дня прибыл в Берген и вскоре поселился в Шольдене – небольшом поселке вдали от проторенных туристических троп и светских развлечений. Шольден на длительный период жизни станет для Витгенштейна своеобразным вторым прибежищем: он будет приезжать, испытывая сильные внутренние борения и желание работать. Как он сам отмечал, суровая, даже мрачная северная природа, окрестные горы и ледники отличались «спокойной серьезностью». Жизнь в Шольдене, правда, была не такой уж скудной или затворнической: Витгенштейн поселился у почтмейстера Ханса Клингенберга – образованного человека, семья которого заботилась о своем постояльце. Поселок был маленький, и с несколькими из его обитателей Витгенштейн подружился, в частности с Арне Дрегни – отпрыском довольно состоятельного семейства, к которому он будет ходить музицировать, и с Анной Ребни – местной фермершей. За первый год жизни в Шольдене Витгенштейн выучил норвежский язык и теперь мог читать произведения норвежских писателей, в частности Ибсена, в оригинале. Но самое важное – он вскоре начал работать, почувствовав, что наконец обрел столь необходимое ему вдохновение. Он вел переписку с Расселом и Фреге по вопросам оснований логики. Письма, написанные им Фреге, позднее пропали, но их содержание можно отчасти угадать по сохранившимся ответам Фреге и последующим сочинениям Витгенштейна. Письма Расселу были столь же важны, в них Витгенштейн формулировал не только свои идеи о логике, но и серьезные возражения против взглядов Фреге на язык и мышление. Например, Фреге считал, что любое простое повествовательное предложение типа «Том американец» имеет смысл и референт. Смысл – это мысль, выражаемая предложением, в нашем случае та мысль, что Том – американец. Мысли не являются материальными объектами; у них нет пространственно-временных или физических свойств; это «абстракции», подобно числам. Референт – это истинное значение предложения; при этом «Истинное» и «Ложное» являются абстрактными объектами. Таким образом, любое истинное предложение соотносится с объектом «Истинное». Но, как заметил Витгенштейн, это ошибка: здесь предложения путаются с именами, потому как соотноситься с объектами – первичная функция имен. Предложения – это совершенно не то же самое, что имена, хотя бы по той причине, что истинность предложения можно отрицать, но истинность имени отрицать нельзя (что должно значить «не Чарли Чаплин» само по себе?). Витгенштейн также отверг фрегевскую интерпретацию интенциональности, направленности наших мыслей и того, как они устанавливают связи с реальностью. На утверждение Фреге, что предложение «Том считает, что идет дождь» означает отношение между человеком (Томом) и мыслью («идет дождь»), Витгенштейн выдвинул встречное утверждение, что, когда Том думает, что идет дождь, и дождь действительно идет, тогда то, что Том думает, и есть именно то, что происходит, а именно – что идет дождь. Неверно утверждать, что имеется некая третья сущность – мысль, которая стоит между Томом и реальностью, между Томом и тем, что происходит. Скорее мысль Тома устанавливает прямую связь с реальностью и не является абстрактным объектом, как считает Фреге. (Теория Витгенштейна на самом деле сложнее, поскольку стремится объяснить также и ложные предложения.)

Открытка с видом норвежского Шольдена, которую Витгенштейн и Пинсент адресовали Уильяму Экклзу. 1913

Возвращаясь из Норвегии в Вену, Витгенштейн заехал на несколько дней к Фреге в Йену и имел с ним несколько бурных дискуссий. Два философа так и не пришли к согласию ни по одному из важных вопросов, но если в 1911 году визит для Витгенштейна закончился ощущением поражения, то теперь Людвиг считал, что именно он «вытер об Фреге ноги»[50]. Больше они не встречались. Тем не менее Витгенштейн продолжал восхищаться Фреге и всегда держал при себе некоторые из его работ, особенно фрегевский капитальный труд «Основные законы арифметики», целые пассажи из которого мог цитировать наизусть. В одной из последних дневниковых записей в 1951 году Витгенштейн отметил: «Фрегевский стиль письма иногда великолепен; Фрейд пишет прекрасно, и его приятно читать, но как раз великолепным его стиль назвать нельзя»[51].

После рождественских каникул, проведенных в Вене, Витгенштейн вернулся в Шольден и пробыл там до июня 1914 года. Проблемы логики и языка, над которыми он работал, были очень сложными, и ему казалось, что он крайне медленно продвигается вперед. Настрой в эти месяцы у него был очень мрачный, граничащий с полным отчаянием, если не с безумием. Именно в 1914 году Витгенштейн чаще, чем в другие периоды, подумывал о самоубийстве. Все складывалось как-то уж очень тягостно. Теперь он не искал одобрения у других, как было всего два года назад, а чувствовал, что обязан – и в этом состояло его призвание – разрешить самые сложные проблемы философии. Краткое пребывание в Вене в годовщину смерти отца (Карл умер от рака в январе 1913 года) напрочь выбило его из колеи и только добавило внутренних мучений. «Логика и собственные грехи» – все началось заново. Представление о переживаниях Витгенштейна в это время можно составить по его письмам Расселу:

«Иногда меня так колотит изнутри, что начинает казаться, будто я схожу с ума; потом, на следующий день, я опять впадаю в полную апатию. Но глубоко внутри все продолжает клокотать, словно гейзер, а я продолжаю надеяться, что однажды и навсегда все наконец прорвется наружу и я стану другим человеком. Сегодня не могу ничего написать Вам о логике. Возможно, эти мысли о себе покажутся Вам пустой тратой времени, но как мне быть логиком, пока я не стал человеком! Намного важнее – разобраться с самим собой!»[52]

«Это ОЧЕНЬ грустно, но новостей по логике у меня для Вас опять нет. Причина в том, что в последние недели все складывается для меня отвратительно. <…> Каждый день меня терзал жуткий страх вперемешку с депрессией, и даже в промежутках я был настолько без сил, что даже думать не мог о том, чтобы хоть немного поработать. <…> Никогда раньше не понимал, что значит быть в одном шаге от безумия»[53].

Как ни странно, в конечном счете такой настрой не стал препятствием для работы, но повлиял на его дружбу с Расселом и Муром. По отношениям с Расселом был нанесен такой удар, что восстановить их было уже невозможно. Дружба с Муром также подверглась серьезному испытанию, преодоление последствий которого заняло много лет. Мы точно не знаем, что именно произошло между Витгенштейном и Расселом, но можно предположить, что в начале 1914 года Витгенштейн отправил последнему письмо (впоследствии утраченное), в котором попытался уладить все животрепещущие проблемы в их отношениях, в том числе происходящие из неприязни Витгенштейна к либертарианскому образу жизни Рассела и из различий в их подходах к научной работе. Рассел, вероятно, обиделся и отреагировал, по его собственным словам, «резко». Результатом стала серьезная ссора, о которой Рассел вскоре пожалел, попросив Витгенштейна оставить этот вопрос раз и навсегда. Просьба была правильная, но только не по адресу:

«Однако я, возможно, не смогу выполнить Вашу просьбу… это совершенно точно было бы вопреки моему естеству. <…> Я пришел к выводу, что мы совершенно не подходим друг к другу. Это не упрек! – ни мне, ни Вам. Это просто факт. У нас часто бывали неприятные разговоры на определенные, вновь возникавшие темы. <…> Последняя наша ссора тоже не стала просто результатом Вашей впечатлительности или моей неосмотрительности. Причины лежат глубже – в том факте, что мое письмо, видимо, показало Вам, насколько у нас разные представления о ценности научного труда. <…> Я прекрасно вижу, что Ваши оценочные суждения настолько же прочно и глубоко укоренены в Вас, насколько мои – во мне, и я не вправе Вас наставлять. Но я столь же ясно вижу теперь, что именно по этой причине между нами не может быть никаких реальных отношений или дружбы. Я буду всю жизнь благодарен Вам и предан Вам всем сердцем, но писать Вам больше не буду, и Вы меня также больше не увидите. Теперь, когда я с Вами снова примирился, я хочу спокойно расстаться с Вами… Прощайте!»[54]

Рассела этот ответ, скорее всего, ошарашил, но он тем не менее написал Витгенштейну еще одно примирительное письмо. Тот, вопреки своей первоначальной решимости, ответил, но, хотя тон его смягчился, Витгенштейн снова написал про разницу между ними. Он предложил больше никогда не обсуждать оценочные суждения, а говорить только об объективных вещах, поскольку он не вынесет лицемерной нечестности перед другом. Конечно, это не самый лучший признак, когда друзья начинают устанавливать, какие темы они могут обсуждать, а какие нет. С начала 1914 года их отношения основываются на привязанности и взаимном уважении, в письмах они теперь стали обсуждать в основном философские вопросы, а личные, наоборот, полностью перестали.

Натянутые отношения с Муром были вызваны другими причинами, вина за которые целиком лежала на Витгенштейне. Он несколько раз звал Мура приехать к нему в Шольден работать, не осознавая, что перспектива оставить комфортную академическую среду ради жизни в отдаленном норвежском поселке, да еще и в постоянном присутствии самовластного Витгенштейна, могла не показаться Муру такой уж привлекательной. Мур – стеснительный и чувствительный человек – и правда слегка побаивался Витгенштейна, особенно после того, как узнал об их ссоре с Расселом. В конце концов он переступил через свои сомнения и на две недели – в марте – апреле 1914 года – приехал-таки к Витгенштейну. Пребывание в Шольдене оказалось для Мура вполне приятным: они вдвоем гуляли по окрестностям, ведя вдохновенные беседы, и музицировали вместе с членами семейства Дрегни. Но когда дело дошло до обсуждения вопросов философии и логики, Витгенштейн занял доминирующую позицию, отведя Муру пассивную роль слушателя. Мур не стал возражать и записал бо́льшую часть из того, что говорил Витгенштейн. Эти «Заметки, надиктованные Дж. Э. Муру в Норвегии» состоят примерно из пятнадцати страниц; они были опубликованы в 1961 году. Учитывая, насколько мало сведений о раннем периоде творчества Витгенштейна дошло до нас, его записи имеют огромную ценность. В них содержится самое первое упоминание различения между говорением и показыванием, которое не только занимает центральное место в «Трактате», но и приобрело некоторую популярность вне философии Витгенштейна, да и вообще за пределами философии.

Вернувшись в Кембридж, Мур подал запрос одному из университетских чиновников на предмет того, мог бы Витгенштейн, который до сих пор официально числился в университете аспирантом, подать свою монографию по логике в качестве диссертации для получения степени бакалавра. Ответ был положительный, но при условии соответствия диссертации стандартным академическим требованиям, то есть в ней должны были быть предисловие с пояснением, что именно оригинально в этой работе, и библиография с указанием использованных источников. Мур переслал Витгенштейну эти требования, которые, конечно, придумал не он, а тот пришел в бешенство, причем зол он был не столько на университет, сколько на самого Мура.

«Ваше письмо меня взбесило. Когда я писал “Логику” [рукопись, очевидно, утрачена], я не смотрел Правила, и поэтому, думаю, будет справедливо, если Вы дадите мне степень, также не справляясь с ними! Что касается предисловия и библиографии: мне кажется, мои экзаменаторы легко увидят, сколько я списал у Бозанкета. Если я не заслуживаю того, чтобы вы сделали для меня исключение даже в каких-то дурацких мелочах, тогда я могу отправляться сразу к черту; если же я все-таки заслуживаю, а вы этого не сделаете, тогда – ей-богу – можете катиться к черту сами»[55].

Даже с учетом тяжелого душевного состояния Витгенштейна это письмо было крайне грубым и несправедливым. Мура оно очень расстроило, так что, судя по записям в его дневнике, он не стал на него отвечать. Витгенштейн в конце концов написал ему сам, вяло извинившись. Тем не менее по их дружбе был нанесен тяжелейший удар; их отношения будут восстановлены только спустя пятнадцать лет, когда они снова встретятся.

После отъезда Мура Витгенштейн выстроил на берегу маленького озера в двух километрах от Шольдена небольшой деревянный дом, в котором планировал уединиться на долгий срок, пока не разрешит фундаментальные проблемы логики. Неизвестно, жил ли он в этом доме в 1914 году, так как мебель до его отъезда из Шольдена туда так и не завезли, но его желание поселиться в таких аскетических условиях многое говорит о его страдающей душе и о том, насколько позитивно сказывалось на ней одиночество. Вспоминаются другие философы, избравшие для себя жизнь в уединении, подальше от всяких дрязг и интриг, – это прежде всего Мартин Хайдеггер и Константин Нойка[56]. Но если Хайдеггер – профессор философии – уединялся в своем загородном домике лишь на время отпуска, а в остальное время жил на комфортабельной вилле во Фрайбурге, скрывая свой буржуазный романтизм под маской метафизики, а Нойка вел затворническую жизнь пассивного диссидента, культивируя собственную философскую школу подальше от коммунистических властей, то Витгенштейн удалился от мира не в результате осознанного выбора или под внешним принуждением, а в силу внутренней потребности.

Для того чтобы не оставаться в Норвегии на время туристического сезона, Витгенштейн в июле 1914 года поехал домой. Вернется он только в 1921 году. На тот момент он был очень богатым человеком, поскольку вместе с братьями и сестрами унаследовал огромное состояние отца. Доход Витгенштейна составлял не менее 120 тысяч фунтов в год (в переводе на современный курс, и это были только проценты с капитала). Но, верный традициям своей семьи, он искал возможность жертвовать значительные суммы на благотворительность. Витгенштейн был заядлым читателем журнала Die Fackel («Факел»), который издавал Карл Краус, – настолько заядлым, что даже выписал журнал в Шольден. Именно в одном из номеров Die Fackel он наткнулся на статью Крауса о Людвиге фон Фикере – писателе и издателе еще одного австрийского литературного журнала – Der Brenner («Форсунка»). В типичном для себя сатирическом ключе Краус писал о Der Brenner: «Факт, что единственный в Австрии честный журнал печатают в Инсбруке, должен быть известен если не в Австрии, то хотя бы в Германии, чей единственный честный литературный журнал тоже печатают в Инсбруке»[57]. Честный или нет, но это был ведущий авангардный журнал, в котором печатались поэты Эльзе Ласкер-Шюлер, Герман Брох и величайший немецкоязычный поэт-экспрессионист Георг Тракль. Краусовского восхищения Фикером оказалось достаточно, чтобы Витгенштейн предложил ему 40–50 тысяч фунтов для распределения между теми людьми искусства, кто особенно нуждался. Фикер поначалу не поверил Витгенштейну, но в ходе переписки убедился, что его намерения искренние. Они договорились, что деньги получат Тракль, Ласкер-Шюлер, художник Оскар Кокошка, архитектор Адольф Лоос, поэты Теодор Дойблер, Теодор Хеккер, Райнер Мария Рильке и еще несколько человек. С творчеством большинства из них Витгенштейн не был знаком. Когда Фикер прислал ему стихи Тракля, он заметил: «Я их не понял, но тон доставил мне удовольствие. Это тон настоящего гения». Интересно, что Витгенштейн чуть не познакомился с Траклем в 1914 году. Находясь в Кракове в рядах австрийской армии, Витгенштейн узнал, что Тракль – тоже австрийский солдат – лежит там в госпитале. Он бросился туда, но, добравшись до госпиталя, узнал, что Тракль три дня назад совершил самоубийство – принял чрезмерную дозу кокаина.

Келья отшельника: дом Витгенштейна в норвежском Шольдене, построенныйперед Первой мировой войной

Витгенштейн знал и ценил ранние произведения Рильке, написанные в неоромантическом стиле конца XIX века, и был растроган его благодарственным письмом:

«Я был [им] одновременно растроган и обрадован. Симпатия достойного человека – поддержка для моей разбалансированной жизни. Я абсолютно недостоин такого прекрасного подарка, который теперь ношу в своем сердце как знак и напоминание об этой симпатии. Если сможете, передайте Рильке мою глубочайшую благодарность и преданность»[58].

Однако великие новаторские произведения Рильке, опубликованные после Первой мировой войны, Витгенштейну не понравятся. Как мы уже говорили, он не любил современное искусство и в том числе литературу. Единственным исключением стала архитектура. Среди бенефициаров его пожертвования Адольф Лоос оказался единственным человеком, искусство которого Витгенштейн по-настоящему ценил, хотя оно было прогрессивным и модернистским. Когда Витгенштейн благодаря посредничеству Фикера в одном из венских кафе познакомился с Лоосом, он сразу вовлек архитектора – противоречивую столичную знаменитость – в оживленную дискуссию о современной архитектуре. Однако глубоких разногласий у них не возникло, наоборот, было много общего, в частности неприятие любого украшательства. Лоос продемонстрировал свой радикальный минимализм, построив напротив императорского дворца так называемый «дом без бровей», вызвавший много споров и названный так потому, что над окнами не было даже сандриков[59]. Для Лооса такое решение было не только стилистическим, но и этическим. Ярый противник ар-нуво, он писал в своем очерке «Орнамент и преступление» (1908), что украшательство аморально и дегенеративно, что оно – ярчайший показатель упадка цивилизации. Орнаментом следует считать то, чем бесполезно украшают полезный предмет, тем самым лишая его сущности; это и есть настоящее «преступление». «Эволюция культуры синонимична устранению орнамента с повседневных предметов»[60]. Такой суровый минимализм соответствовал витгенштейновскому идеалу чистоты – тому качеству, которое так привлекало его еще в сочинениях Вейнингера. Лоос вскоре стал главным авторитетом для Витгенштейна; он же повлияет на собственные архитектурные начинания Витгенштейна, когда в 1920-е годы он будет помогать строить дом для своей сестры Маргарете. Однако после войны Лоос разонравился Витгенштейну, потому что, по его мнению, заразился «опасным и фальшивым интеллектуализмом». Такое поведение – от приязни до неприязни, от интереса до разочарования – было характерной чертой отношений Витгенштейна со многими людьми: если человек переставал соответствовать его этическим или иным стандартам, Витгенштейн просто не мог больше с ним общаться. Он либо принимал человека целиком, либо прекращал дружбу.

Глава 3. В окопах Первой мировой: 1914–1918

28 июля 1914 года Австрия объявила войну Сербии. Витгенштейн был непригоден к военной службе из-за грыжи, но 7 августа все равно записался добровольцем. Спустя два дня он начал работу над самой ранней из сохранившихся рукописей «Трактата», – теперь она фигурирует под номером MS 101 (опубликована в: «Тетради 1914–1916»). В течение всей войны он продолжал заниматься философией. Его метод – и тогда, и позднее – состоял в том, чтобы записывать приходившие в голову мысли в записную книжку в форме отдельных, но тем не менее взаимосвязанных заметок. Иногда это были одно-два предложения, содержавшие высококонцентрированную мысль, траектория которой указывалась, но без приведения подробностей. Витгенштейн напишет не менее пяти рукописей, прежде чем летом 1918 года сочтет книгу законченной. Таким образом, он сочинил весь «Трактат» во время войны, находясь на фронте, иногда в окопах, во время передышек между страшными боями. Военный опыт оставил свой отпечаток и на авторе, и на его книге. Он не повлиял на работу Витгенштейна над основаниями логики и языка, но последние страницы «Трактата» были посвящены этике и мистике – темам, за которые Людвиг взялся во время войны.

Витгенштейн пошел служить из патриотических чувств, веря, что он должен защищать свою страну, но, в отличие от большинства соотечественников, не разделяя энтузиазма в отношении войны, которая привела к бессмысленной гибели миллионов людей. Он писал в дневнике:

«Мне кажется, по сути очевидно, что нам не одолеть Англию. Англичане – лучший народ на земле – не могут проиграть. Мы, однако, можем и должны проиграть, если не в этом году, то в следующем. Мысль, что наш народ будет разбит, вгоняет меня в жуткую депрессию, потому что я абсолютнейший немец»[61].

Помимо патриотизма была еще одна причина, по которой Витгенштейн пошел воевать: это чувство, типичное для многих европейцев, особенно интеллектуалов, – чувство, что Европа пришла в упадок и что нужно заняться чем-то реальным, воссоединиться с «жизнью». Как писала его сестра Эрмина в своих мемуарах, Витгенштейн «горел огромным желанием взвалить на себя тяжелую ношу и выполнить какую-нибудь задачу помимо чисто интеллектуальной работы». Подобно другим своим современникам, он относился к войне как к личному испытанию, считал, что поймет, чего сам сто́ит, только перед лицом смерти. Витгенштейн очень быстро попробовал войну на вкус. Первоначально его определили в артиллерийский полк, но через десять дней после призыва перевели на канонерскую лодку «Гоплана», которая совершала рейды на вражескую территорию вниз по Висле. Вот его рассказ о первом задании, которое ему, одетому в одно лишь нижнее белье, пришлось выполнять на следующий день после прибытия на борт канонерки:

«Внезапно проснулся в час ночи. Меня поднял лейтенант, который приказал сразу идти к прожектору: “не одеваться”. Я выбежал на мостик почти голый. Ледяной ветер, дождь. Я был уверен, что погибну на месте. <…> Я был страшно взволнован и стонал вслух. Я почувствовал весь ужас войны. Теперь (вечером) я преодолел страх. Если мой нынешний настрой не изменится, я буду всеми силами стараться остаться в живых»[62].

На прожекторе должен был находиться рядовой, и выполняемая им задача была достаточно опасной. Однако настоящая проблема заключалась не в риске, а в том, что Витгенштейн терпеть не мог своих сослуживцев – и на этой канонерке, и позднее на Восточном фронте. С его точки зрения, они, за редкими исключениями, представляли собой «сборище пьяниц, подлецов и тупиц», «злобных и бессердечных», «ужасающе ограниченных», совершенно бесчеловечных, как писал он в дневнике весной 1916 года. В большинстве своем эти люди происходили из рабочего класса, и у Витгенштейна с ними было мало общего. Жизнь на тесном судне, постоянно на грани между жизнью и смертью, еще сильнее высветила разницу между Витгенштейном и ними. Он чувствовал, что его ненавидят, и в ответ ненавидел их. Его манеры и причуды, брезгливость и рафинированность в таких обстоятельствах оказались дополнительным раздражителем, особенно с учетом того, что они никак не соответствовали его низкому званию. Как когда-то в линцской школе, Витгенштейн снова чувствовал себя отверженным и преданным. Он неоднократно пытался проявить христианское смирение, хотел заставить себя понять и принять своих товарищей. Но даже когда удалось побороть ненависть, неприязнь осталась. Тем не менее – и это было типичное для Витгенштейна самоистязание – он не искал избавления от своего положения. Хотя ему как выпускнику линцского училища были положены определенные льготы, он долгое время не хотел ими пользоваться.

Военный билет Витгенштейна

Витгенштейн оказался в самой гуще злосчастной Восточной кампании 1914 года, в результате которой в начале ноября австрийское наступление остановилось и войска едва не обратились в бегство. В своем дневнике Витгенштейн приводит точное описание упадка боевого духа австрийцев. В нем также содержатся зашифрованные записи – ценнейший источник информации об эволюции его философских и личных взглядов. Благодаря дневнику мы можем составить представление о душевном состоянии Витгенштейна, о периодах тяжелой депрессии, перемежавшихся почти мистическими вспышками чувств. Такого с ним еще не было: до войны Витгенштейн не был религиозен, он утратил свою детскую веру еще в Линце. Все изменила война. Сложно сказать, стал ли он там по-настоящему верующим. Но после августа 1914 года было бы неправильно считать его нерелигиозным человеком. Примерно в начале своей военной службы Витгенштейн зашел в книжный магазин в Тарнове и обнаружил, что помимо открыток там продается лишь одна книга: «Краткое изложение Евангелия» Толстого. Он купил ее, прочитал, перечитал и потом все время держал при себе (за что сослуживцы стали называть его «библеистом»). По мнению Макгиннеса, в толстовском варианте христианства Витгенштейн увидел путь к счастью, который показался ему привлекательным на фоне его безотрадного положения в армии, а может, и при воспоминаниях о более ранних мучениях, поскольку давал рецепт, как перестать зависеть от унижений и страданий, причиняемых внешними факторами. Чтобы спастись от смерти, каждый должен отказаться от своих эгоистических инстинктов и соединиться с духом, который объединяет нас всех в Боге. Человек должен служить другим и обессмертить себя, борясь против своей эгоистической натуры, которая является настоящим источником всех страданий. Толстой определенно стал утешением для Витгенштейна:

«Новости всё хуже. Сегодня вечером будет объявлена постоянная готовность. Работаю более или менее каждый день, с достаточной уверенностью. Я снова и снова проговариваю слова Толстого в уме. “Человек бессилен во плоти и свободен духом”. Да пребудет дух со мной! <…> Как я себя поведу, когда надо будет стрелять? Я боюсь не того, что будут стрелять по мне, а того, что не выполню свой долг как следует. Боже, дай мне сил! Аминь. Аминь. Аминь»[63].

Через день он записал: «Теперь у меня есть возможность быть достойным человеком, потому что я нахожусь перед лицом смерти». Здесь, без сомнения, звучит голос религиозный, но христианский он лишь настолько, насколько можно считать христианством толстовскую интерпретацию. Молитвы Витгенштейна были краткие и обращены к «духу», а не к Христу. Может быть, это была версия религии, рационализированная интеллектуалом, рафинированный вариант «долга перед самим собой», к исполнению которого призывал Вейнингер? Не столько настоящая вера в учение Христа, Его распятие и тайну воскресения, сколько принятие толстовской духовности в качестве оптимального рецепта для преодоления серьезных экзистенциальных трудностей? Такая «упрощенная» форма религии имела свою традицию в западной мысли; к ее предтечам можно отнести Давида Фридриха Штрауса, Шопенгауэра и Ральфа Уолдо Эмерсона (двух последних Витгенштейн также читал во время войны). Это сложные вопросы. Так или иначе, Витгенштейн стал христианином в достаточной степени, чтобы возмутиться ницшевским «Антихристом», которого прочел ближе к концу 1914 года:

«Меня сильно задела [ницшевская] враждебность по отношению к христианству, поскольку в его сочинениях доля правды все-таки есть. Христианство, несомненно, единственный бесспорный путь к счастью, но что если кому-то на это счастье начхать? Не лучше ли сгинуть несчастным в безнадежной борьбе с внешним миром? Но такая жизнь бессмысленна. <…> Что мне делать, чтобы моя жизнь не оказалась потерянной для меня? Я должен это постоянно сознавать»[64].

Вопрос о жизни и смерти в то время занимал Витгенштейна с личной, а не с философской точки зрения; в дневнике зашифрованные записи стоят рядом с обширными, но не имеющими к ним отношения и незакодированными заметками об основаниях логики, о языке и онтологии. Это необходимо подчеркнуть, чтобы возразить тем модным интерпретациям, согласно которым волновавшие его вопросы этики и логики были двумя сторонами одной монеты. Под вражеским огнем или в пучине душевных страданий Витгенштейн искал спасение не в решении парадокса Рассела, он молился не музе Логики и не Великому Квантору, а Богу из толстовского «Евангелия». Утверждать, что между его логическими изысканиями и религиозными проблемами есть какая-то связь, значит романтизировать первые и опошлять вторые.

Следующий, 1915-й, год Витгенштейн провел в относительной безопасности в артиллерийской мастерской в Кракове, где его инженерные навыки оказались весьма востребованы. Летом при взрыве в мастерской он получил небольшое ранение и некоторое время пролежал в госпитале. После этого он попал в другую артиллерийскую мастерскую, которая располагалась в поезде, стоявшем недалеко от Львова. Наконец в марте 1916-го Витгенштейна по его собственной просьбе перевели в гаубичный полк на русском фронте в Галиции. Здесь он добровольно вызвался дежурить по ночам на артиллерийском наблюдательном пункте – в том месте и в то время, где опасность была наибольшей. Макгиннес описывает этот период как «один из тяжелейших в жизни Витгенштейна», и это не преувеличение[65]. Он мучился от пищевых отравлений и других болезней, чувствовал себя затравленным сослуживцами, а в конце апреля – в первый раз на своем наблюдательном пункте – оказался в зоне боевых действий, под прямым огнем противника. Тем не менее он почувствовал, что наложит на себя руки, если его вдруг соберутся перевести оттуда в другое место. «Возможно, близость к смерти наполнит мою жизнь светом»[66]. Есть что-то трогательное и вдохновляющее в том, как Витгенштейн увещевает сам себя в этот период страшной опасности. Вопреки мнению его сестры Эрмины, которое она иногда высказывала, святым он не был. Но в его дневниковых записях есть какая-то обезоруживающая искренность, которую многие знавшие его наблюдали и в его жизни. Посреди сражений он находит утешение в молитвах, в разговорах с самим собой и с Богом. «Душа моя пожухла. Боже, дай мне света! Боже, дай мне света! Боже, пролей свет на мою душу»[67]. «Бог – это все, что нужно человеку»[68]. Как отличается этот человек от высокомерного студента, который, по словам Рассела, гораздо хуже относился к христианам, чем сам Рассел!

«Делай что можешь. Выше головы не прыгнешь. Будь бодр. Довольствуйся собой. Потому что другие не будут тебя поддерживать, а если и будут, то недолго (и тогда ты станешь для них обузой). Помогай сам себе и другим своей силой. И в то же время будь бодр. Но сколько силы человек должен расходовать на себя и сколько на других? Сложно прожить благую жизнь. Но благая жизнь – это что-то хорошее. И да свершится воля твоя, а не моя»[69].

Только после нескольких месяцев, проведенных в опаснейших обстоятельствах, эти личные записки стали соединяться с философской системой, которую разрабатывал Витгенштейн, приобретя вид незашифрованных общих заметок о Боге, этике и смысле жизни; некоторые из них попали на последние страницы «Трактата». Они отражают не только его недавний опыт, но и впечатления от чтения Шопенгауэра, Ницше, Эмерсона, Толстого и Достоевского (он так часто перечитывал «Братьев Карамазовых», что знал целые пассажи из романа наизусть). Вот пример его впечатляющих заметок[70]:

«Что я знаю о Боге и о цели жизни? Я знаю, что этот мир существует. Что я помещен в нем, как мой глаз в своем поле зрения. Что нечто, сказанное о нем, является проблематичным. Что мы называем это значением. Что это значение лежит не в нем, но за его пределами. Что жизнь есть мир. Что моя воля пронизывает мир. Что моя воля является доброй или злой. Следовательно, что добро и зло как-то связаны со значением мира. Смысл жизни, то есть значение мира, мы можем назвать Богом»[71].

«Смерть не есть событие жизни, она не является фактом мира. Если под вечностью понимать не неограниченное временное направление, но вневременность, тогда можно сказать, что человек живет вечно, если он живет в настоящем. Чтобы жить счастливо, я должен быть в согласии с миром. Это и есть то, что значит “быть счастливым”. Тогда я, так сказать, нахожусь в согласии с той волей, от которой я завишу. То есть я как бы “творю волю Бога”. Страх перед лицом смерти – самый явный знак ложной, то есть дурной жизни»[72].

«Когда общий этический закон установлен в форме “Ты должен…”, то первая мысль: “А если я этого не сделаю?” Но ясно, что этика ничего не может добиться путем наказания и награды. Потому этот вопрос о последствиях действия должен быть неважен. По меньшей мере, эти последствия не могут быть событиями. Но, помимо прочего, должно быть и нечто правильное в этом вопросе. Должен быть какой-то род этического вознаграждения и этического наказания, но они должны быть включены в само действие. И ясно также, что награда должна быть чем-то приятным, а наказание – чем-то неприятным. Я продолжаю возвращаться к этому! Просто счастливая жизнь хороша, несчастливая дурна. И если я теперь спрашиваю себя: “Зачем бы мне жить счастливо”, это уже кажется мне тавтологическим вопросом; счастливая жизнь кажется самооправданной, кажется, что только она и есть единственно правильная жизнь. Но это действительно в каком-то смысле глубоко таинственно: ясно, что этика не может быть выражена!»[73]

В этих записках мы находим несколько взаимосвязанных тем. Одна из них – тема человеческого счастья: оно достигается только добрыми делами и только в этих добрых делах. Счастье невозможно достичь, если понимать его как внешнюю цель. Сюда можно отнести подход стоиков: не подвергать себя влиянию мира, особенно влиянию событий, угрожающих жизни. Еще одна тема – моральный солипсизм: суждение, что добро и зло не существуют в мире, а даруются через меня, через мой взгляд на весь мир. Наконец, присутствует утверждение, что этика – «трансцендентна», что самые важные ценности человеческой жизни – добро, счастье, Бог, все, что он объединил термином «Высшее», – не являются частью этого мира, ничем таким, что можно найти или открыть путем научного наблюдения физического мира. Эти ценности даруются через отношение ко всему миру и поэтому не могут быть частью мира. Но раз все, что можно выразить, то есть реальные объекты в мире и их свойства, должно быть выразимо с помощью научного языка, то из этого следует, что содержание этики выразить невозможно. Его можно только показать. Здесь мы видим различение того, что можно сказать и что – только показать, и это, как мы увидим, важнейшая особенность логического и метафизического учения Витгенштейна. Но впору задать вопрос, почему Витгенштейн сам не сказал нам, хотя бы отчасти, в чем состоит этика? Разве он только что не заявил, что ценности не являются частью этого мира, что доброе дело получает награду в себе самом и т. д., да и вообще что этика – то самое нечто, о котором нельзя говорить? Есть что-то парадоксальное в этом различении говорения/показывания применительно к его взглядам на этику, логику и метафизику.

Витгенштейн сознавал, что рамки его изысканий расширились. Ближе к концу лета 1916 года он писал: «Я работаю теперь не только над основаниями логики, но и над сущностью мира»[74]. Дневник он ведет в это время гораздо реже, чем раньше, но удивительно, что он вообще занимается философией в таких обстоятельствах, потому что лето тогда выдалось особенное. Дивизия, в которой он служил, оказалась под ударом русской армии во время Брусиловского прорыва и была вынуждена отступить с тяжелыми потерями (по разным оценкам, они составили до 80 % личного состава). Затем были бои в Буковине, сражение при Коломые. Витгенштейн воевал образцово – это известно из отчетов его начальства. В одном из таких отчетов говорилось, что, «не обращая внимания на плотный артиллерийский огонь по каземату и рвущиеся мины, [Витгенштейн] наблюдал, откуда стреляют минометы, и определил их расположение. <…> Таким примерным поведением он оказал успокаивающее воздействие на своих сослуживцев»[75]. Его наградили двумя медалями и произвели в капралы.

За такое поведение на фронте в октябре 1916 года Витгенштейна направили в офицерскую школу в моравском Ольмюце. Здесь он познакомился с Паулем Энгельманом, молодым евреем-архитектором, учеником Лооса и другом Крауса, который разделял бо́льшую часть художественных взглядов Витгенштейна и иногда публиковался в Die Fackel. Они быстро подружились. Это была замечательная дружба, она длилась больше десяти лет и привела к тому, что Витгенштейн и Энгельман вместе работали над строительством знаменитого особняка Маргарете Витгенштейн в конце 1920-х годов.

В Ольмюце Витгенштейн вошел в литературный кружок Энгельмана, который в основном состоял из образованных молодых евреев: интеллектуалов, художников и т. д. Витгенштейн сразу оказался в самом центре этого кружка, по сути став в нем звездой. Ведь он происходил из знаменитой венской семьи, обладал утонченным чувством культуры, изучал философию и логику у Рассела в Кембридже, разрабатывал собственную философскую систему и, наконец, что не менее важно, только что вернулся с Восточного фронта, где находился лицом к лицу со смертью. Участники кружка ставили «Сон в летнюю ночь» и мольеровского «Мнимого больного», читали классических немецких поэтов – Гёте и Шиллера (однажды по этому случаю Витгенштейн воспел любовь Шиллера к свободе), исполняли салонную музыку, в частности Шуберта и Брамса, вели разговоры об этике, эстетике и авторах, близких Витгенштейну: Шопенгауэре, Толстом, Достоевском и Вейнингере, все вместе читали Новый Завет. Витгенштейн даже заставил их прочитать некоторые вещи Фреге и объяснил Энгельману фрегевскую философскую систему. В сравнении с нравственной и экзистенциальной трясиной фронта эти встречи были чистым наслаждением. Однако в Ольмюце Витгенштейн нашел не только отдушину для своей израненной души. Знакомство с группой избранных интеллектуалов также способствовало усилению его интереса к вопросам эстетики, размышления о которых всплыли потом в «Трактате». Именно здесь ему наконец удалось установить связь между логикой, этикой и эстетикой и подтвердить идею Вейнингера, что эти три сферы – на самом деле одна и та же идея, уходящая корнями в древность[76]. Он записал в дневнике: «Произведение искусства – это объект, рассматриваемый sub specie aeternitatis, а благая жизнь – мир, рассматриваемый sub specie aeternitatis. Это и есть связь между искусством и этикой»[77].

Знакомство с членами ольмюцкого кружка можно расценить как примечательное еще в одной ретроспективной связи: это было единственное соприкосновение Витгенштейна с еврейской средой, хотя еврейство этих молодых людей и не было столь уж содержательным. Его связывала с ними скорее общая «потребность в самодельной религии»[78]. По мнению Макгиннеса, Витгенштейн искал замену своему традиционному христианскому воспитанию, а интеллектуалы из Ольмюца – альтернативу еврейству, потерявшему для них свой традиционный смысл[79].

В январе 1917-го Витгенштейн вернулся на Восточный фронт уже офицером. Перед этим он пожертвовал австрийскому правительству один миллион крон на разработку двенадцатидюймовой гаубицы. Вскоре он снова участвовал в тяжелых боях во время июньского наступления русской армии, после чего был награжден еще одной медалью за храбрость и представлен к очередному званию. В феврале 1918 года его произвели в лейтенанты, а в марте перевели на Итальянский фронт. В ходе июньского наступления австрийских войск он проявил исключительное мужество и спас жизнь нескольким сослуживцам, за что был представлен к золотой медали «За храбрость», но в итоге получил награду более низшей степени. В характеристике Витгенштейна читаем: «Его исключительно отважное поведение, спокойствие, хладнокровие и героизм завоевали всеобщее восхищение в войсках. Своим поведением он подал замечательный пример преданного и храброго выполнения воинского долга»[80].

Год 1918-й оказался для Витгенштейна важным в нескольких отношениях. Во-первых, закончилась война, а для него даже на неделю раньше установления окончательного перемирия, так как недалеко от Тренто его взяли в плен итальянцы. Во-вторых, в этом году он потерял своего близкого друга Дэвида Пинсента. Дэвид не был призван в действующую армию, но учился на летчика-испытателя. В мае 1918 года во время пробного полета Пинсент разбился. Это была страшная потеря для Витгенштейна, и, возможно, именно ею можно объяснить желание покончить с собой, возникшее у него во время отпуска в Австрии. По некоторым сведениям, жизнь ему спас его дядя Пауль. Живописец и меценат, Пауль Витгенштейн служил управляющим и очень благоволил к племяннику Людвигу, с которым случайно столкнулся на зальцбургском вокзале, когда последний хотел совершить суицид[81]. Пинсент и Витгенштейн переписывались во время войны (через Швейцарию), и письма Дэвида служили для Людвига большим утешением. Получив в 1914 году первое письмо от Пинсента, Витгенштейн от радости даже расцеловал конверт. Он очень хотел снова увидеться со своим другом, называл его «мой дорогой Дейви» и писал в дневнике: «Чудесное письмо от Дэвида… Ответил Дэвиду. Очень чувственно»[82]. По этим фразам видно, что Людвиг действительно был безответно влюблен в Дэвида и сам это вполне сознавал, записывая в дневнике: «Интересно, думает ли он обо мне хотя бы в половину той силы, с которой думаю о нем я».

Последний, но не менее важный фактор: в 1918-м Витгенштейн закончил «Логико-философский трактат». Посвятил он его Дэвиду Пинсенту.

Глава 4. Логика и мистика: «Трак тат»

«Логико-философский трактат» – итог шести лет напряженной работы, единственная философская книга Витгенштейна, опубликованная при его жизни. Сам он назвал ее Logisch-philosophische Abhandlung, и лишь позднее по предложению Мура английский перевод книги получил латинское название Tractatus Logico-Philosophicus, под которым она и известна сегодня. Как именно была составлена книга, доподлинно неизвестно. Как уже говорилось, с 1914 по 1918 год Витгенштейн исписал несколько тетрадей и потом объединил эти записи в одну рукопись. Последняя рукопись (MS 104) – самая важная, поскольку именно она во многом послужила прообразом собственно книги, за исключением порядка изложения пропозиций и предисловия. Эта рукопись была опубликована в 1971 году и известна сегодня под названием Prototractatus («Прототрактат»). Сам «Трактат» – уникальная в истории философии книга, уже хотя бы по стилю изложения. Она короткая – примерно 90 страниц в английском переводе – и состоит из следующих семи основных положений[83]:

1. Мир – это все, чему случается быть.

2. То, чему случается быть, факт, это то, что существуют определенные положения вещей.

3. Логической картиной фактов является мысль.

4. Мысль – это пропозиция, обладающая смыслом.

5. Пропозиция – это истинностная функция элементарных пропозиций. (Элементарная пропозиция является истинностной функцией самой себя.)

6. Общая форма истинностной функции такова:

[p—, ξ—, N (ξ—)]. Это и есть общая форма пропозиции.

7. О чем нельзя говорить, о том до́лжно молчать.

Каждая из этих пропозиций, за исключением последней, далее разъясняется другими пронумерованными абзацами и так далее. Например, пропозиция 1 разъясняется в пункте 1.1 («Мир – совокупность фактов, но не вещей»), который далее разъясняется еще в двух подпунктах: 1.1.1 и 1.1.2. Все это придает книге вид четко структурированного исследования, почти что математического доказательства, да и вообще пронумерованные пропозиции действительно немного напоминают доказательства в Principia Mathematica. Видимо, единственная книга в истории европейской философии, которая превосходит «Трактат» по стремлению к математической красоте и простоте, это «Этика» Спинозы (1677) с ее определениями, аксиомами и леммами, как будто это действительно математическое доказательство. Но «Трактат» все-таки гораздо сложнее для понимания, не в последнюю очередь из-за того, что в нем очень много технической терминологии и формул современной математической логики, непроницаемой без знакомства с логикой Фреге и Рассела. Кроме того, Витгенштейн, в отличие от Спинозы, не дает определений многим из своих ключевых понятий и не указывает, как он пришел к своим пропозициям. Читателям остается разбираться самим, что эти пропозиции означают и в чем состоят приведшие к ним аргументы. Если бы не сохранились тетради Витгенштейна, разобраться нам было бы, пожалуй, очень непросто.

Понимание книги усложняется еще и тем, что, составляя ее, Витгенштейн следовал определенному эстетическому идеалу. Безусловно, неправильно считать, как предположили некоторые комментаторы, что «Трактат» следует рассматривать как произведение искусства, как «поэму»[84]. Неверно также полагать, как указывает Терри Иглтон, что «истинные ориентиры» «Трактата» – это Джойс, Шёнберг и Пикассо, а не Фреге и Рассел[85]. Истинные ориентиры книги – именно Фреге и Рассел и их изыскания в отношении сущности логики. В книге изложена сложная философская система, основанная главным образом на подразумеваемых аргументах. Однако верно и то, что книга отличается ярко выраженной художественностью. Витгенштейн всегда любил писать фрагментами и афоризмами, отчасти под влиянием Шопенгауэра и Лихтенберга, и этим объясняется фрагментарный характер многих его сочинений. К тому же его привлекал лоосовский и вейнингеровский идеал чистоты и минимализма – идеал, согласно которому, как мы уже говорили, любое украшательство обличалось как «преступление». В предисловии Витгенштейн пишет: «Если данная работа имеет какую-то ценность, то эта ценность заключается в… [том факте], что в ней проявлены мысли, и эта ценность тем больше, чем лучше эти мысли проявлены. Тем более они попадают не в бровь, а в глаз». Витгенштейн подчинял свою философскую прозу перфекционистскому идеалу нахождения самого точного выражения, «освобождающего слова»[86], которое бы «поставило вагон точно на рельсы»[87]. Он смотрел на свои сочинения глазами поэта: ни одно слово или предложение не должны быть лишними или случайными. «Мне кажется, я четко выразил свое отношение к философии такой фразой: философию действительно следует излагать только как поэтическое произведение»[88]. Он написал это в 1933 году, но такое отношение к созданию философских текстов было характерно для него в течение всей жизни. В «Трактате» оно нашло свое предельное выражение: Витгенштейн стремился устранить в нем любую избыточность, стараясь сделать свою прозу сжатой до абсолютного минимума. Поэтому многие пропозиции «Трактата» приобрели вид исчерпывающих постулатов оракула. Как он самокритично признавался потом, «каждое предложение в “Трактате” следует рассматривать как заголовок главы, требующей дальнейшего изложения»[89]. Витгенштейну было не интересно написать книгу для научной аудитории, – он хотел добиться в ней некой кристальной красоты. Подтверждение этому эстетическому требованию, выдвинутому им к самому себе, мы находим в одном давнем сообщении Рассела:

«Я сказал, что ему следует не просто заявлять, что он считает истинным, но и предъявлять соответствующие аргументы, на что он ответил, что аргументы испортят всю красоту и что от аргументов у него возникает ощущение, будто красивый цветок пачкают грязными руками. Я сказал, что перечить не осмелюсь, но тогда ему, чтобы заявлять аргументы, лучше завести себе раба. Я всерьез опасаюсь, что никто не поймет смысла того, что он пишет, потому что он не предлагает аргументов, адресованных тем, у кого другая точка зрения»[90].

Итак, в чем же суть «Трактата»? Подробный ответ на этот вопрос мог бы стать темой обширной монографии, хотя общую идею книги выразить не так сложно. «Трактат» – захватывающе амбициозная книга. Прежде всего, Витгенштейн в ней утверждает, что дает полное и окончательное изложение сути философии и окончательное решение ее проблем. В частности, он дает интерпретацию сути языка (логики), мира (онтологии) и их отношений между собой (интенциальности). В книге также предпринята попытка прояснить статус математики и научных теорий, солипсизм примиряется с реализмом, обличается скептицизм и определяется суть эстетики, этики и мистики.

Данная в «Трактате» интерпретация языка – содержательное ядро всей книги, при этом онтология придает ей еще и метафизическую подоплеку. Витгенштейновская онтология – атомистическая, как и расселовская. Мир состоит из простых, базовых, неделимых элементов, и это не атомы физиков, а что-то более абстрактное. В случае Витгенштейна это так называемые атомарные, или элементарные, факты. Например, то, что в углу стоит метла, – это факт. Однако этот факт является не элементарным, а скорее составным: его можно разделить дальше, то есть на тот факт, что черенок и щетка находятся в некоторых пространственных отношениях друг с другом, и на тот факт, что черенок и щетка находятся в определенных пространственных отношениях с углом, и так далее. Какой же тогда можно привести пример элементарного факта? Этого Витгенштейн нам не говорит, поскольку на этом этапе его задача – чисто программная. Он сообщает лишь, что всякий элементарный факт неделим и существует независимо от любых других фактов.

Таким образом, один из аспектов витгенштейновского атомизма касается фактов. Другой аспект касается объектов. В конечном итоге факт делает фактом то, что объекты определенным образом соотносятся друг с другом: например щетка и черенок. Так же, как есть элементарные факты, есть и неделимые, атомарные объекты. За исключением некоторых неявных примеров, в частности самой маленькой видимой точки в визуальном поле, Витгенштейн не указывает, какие объекты могут быть атомарными. Нам опять дано только общее описание: например, что элементарный факт состоит из определенных атомарных объектов, связанных друг с другом определенным образом, или что обычные физические объекты не являются атомарными объектами, а состоят из них. Разумеется, факты приходят и уходят, а атомарные объекты остаются те же, что и были. Они могут возникать в разных фактах, но сами они нерушимы, поскольку неделимы. Они являют собой то, что Витгенштейн называет «субстанцией мира», то есть субстанцией, из которой состоит все, что имеет место быть. Всякий атомарный объект имеет метафизическую сущность. Что это такое? Это совокупность всех фактов, в которых он может возникнуть. Звучит довольно загадочно, но на самом деле ничего загадочного здесь нет. Например, метафизическая сущность черенка метлы (предположим для наглядности, что это атомарный объект) состоит из всех возможных фактов, частью которых он может стать. Ибо часть сущности черенка не только в том, что он вставлен в щетку, как это есть на самом деле, но также и в том, что он может лежать слева от щетки, справа от нее или на ней и т. д. Все эти возможности уже вписаны во внутреннюю сущность черенка и таким образом полностью определяют его природу. Представьте, что у нас есть список всех атомарных объектов мира. В этом случае мы смогли бы определить любой возможный курс, которым пойдет мир, то есть всякий возможный факт, все, что могло бы иметь место, – все возможные миры. Ни одна из возможностей не смогла бы нас удивить в этом ледяном, кристально прозрачном «трактарианском» мире.

Витгенштейн изначально дал своему сочинению название Der Satz («Предложение» или «Тезис») – это четкое доказательство того, что природа пропозиций (предложений) занимает в книге центральное место. Интерес Витгенштейна к пропозициям, то есть к декларативным утверждениям типа «Роналдо – футболист» или «Луна находится на расстоянии 385 тысяч километров от Земли», не случаен, ибо основная функция языка – описание мира, а предложения, пропозиции – наименьшая единица речевого общения. Его теория предложения состоит из двух аспектов. Первый аспект можно обозначить термином «логический атомизм». Атомизм применим к предложениям так же, как и к фактам. Существуют сложные предложения, например «Роналдо – бразильский футболист, а Марадона – аргентинский футболист» – они состоят из элементарных (или атомарных) предложений, в нашем случае это «Роналдо – бразильский футболист» и «Марадона – аргентинский футболист». Элементарные предложения (пропозиции) элементарны так же, как элементарны элементарные факты: они верны или ложны независимо от того, верно или ложно любое другое элементарное предложение. Заметим, однако, что вышеупомянутые предложения – это лишь иллюстрации, а не настоящие примеры элементарных предложений. Но что тогда настоящий пример элементарного предложения? Витгенштейн опять не сообщает нам этого, поскольку его подход – чисто программный.

Аннотированное двуязычное издание «Трактата», принадлежавшее Витгенштейну

Второй аспект его теории можно обозначить термином «образная теория предложения». Предложения – это образы[91]. Каждое предложение – это описание некоего возможного факта. Интерпретация того, чем является предложение, что делает его осмысленным и как ему удается описать факт, имеет принципиальное значение для понимания того, каким образом становится возможен любой дискурс о нашем мире и, в частности, дискурс научный. По легенде, Витгенштейн подумал о теории образа, когда прочел в газете об одном судебном процессе, проходившем в Париже, на котором для описания дорожного происшествия использовались игрушки. Например, синей игрушечной машинкой можно обозначить реальный синий автомобиль, а красным игрушечным автобусом – реальный автобус. Кроме того, на листке бумаги можно нарисовать перекресток и разместить на нем игрушечные машинки так, чтобы обозначить взаимное расположение реальных автомобилей. Витгенштейн воспринял это как суть образов в целом и лингвистических образов, то есть предложений (пропозиций), в частности. Элементы образа символизируют объекты, которые они изображают, и то, как эти элементы структурированы в образе, отражает изображаемый факт. Аналогичным образом элементы предложения – слова – обозначают объекты, которые они изображают. Предложение верно, если содержащиеся в нем выражения структурированы аналогично тому, как структурированы обозначаемые ими объекты. Приведем очень упрощенный пример: предложение «Роналдо стоит слева от Марадоны» верно в ситуации, в которой Роналдо стоит слева от Марадоны, поскольку имя «Роналдо» также стоит слева от имени «Марадона». Связь между языком и реальностью устанавливается через частные ментальные акты обозначения, придания смысла с помощью заданного слова «с», которое должно означать объект «с». Следовательно, значение всякого слова – это объект, который оно символизирует, а значит, всякое слово – это имя объекта. Если слово не символизирует какой-либо объект, оно бессмысленно. Предложения, таким образом, состоят из имен, и если предложение содержит хотя бы одно бессмысленное слово, то тогда и все предложение бессмысленно. Образную теорию можно визуализировать так:

Мы видим, что язык и мир тесно связаны друг с другом. Предложения вроде как должны состоять только из имен. Но это звучит не слишком правдоподобно, потому что есть довольно много предложений, в которых имен нет, например «Идет дождь» или «Все обезьяны слишком много спят». Но для Витгенштейна это не составляет проблему, поскольку он вслед за Расселом считает, что реальную структуру языка невозможно считать с поверхности обычных предложений, которые мы произносим. Чтобы выявить подлинную структуру наших предложений, мы должны применить логический анализ. Глубинная структура у всех языков одна и та же, и доказать это мы можем с помощью формальной логики. После Второй мировой войны эта идея стала доминировать не только в аналитической философии, но и в лингвистике, в частности благодаря теориям Ноама Хомского о порождающей грамматике.

Теория Витгенштейна имеет еще один важный аспект. Раз предложение – это образ, то оно имеет смысл настолько, насколько описывает возможный факт. Этому факту не обязательно существовать; он условен. Если факт существует, умом можно предположить, что он, возможно, и не существовал, а если он не существует, умом можно предположить, что он, возможно, существовал. Например, если этот стол коричневый, то возможность, что он мог бы быть зеленым, все равно умопостигаема. Действительно, если уж предложение «Этот стол коричневый» должно иметь значение и смысл, оно должно быть умопостигаемо. Иными словами, предложение имеет смысл, только если оно изображает факт, который мог бы быть другим, иначе говоря, только если оно может быть как верным, так и ложным. (Единственное исключение из этого правила – пропозиции (предложения) логики, то есть тавтологии, например «Либо дождь идет, либо дождь не идет», которые, учитывая, что они обязательно верны, не могут быть ложными даже в принципе.)

Этот аспект витгенштейновской теории пропозиции имеет чрезвычайно важные последствия, в особенности для его же собственной теории. Ибо это значит, что пропозиция (предложение), пытающаяся изобразить какой-то безусловный факт, например «метафизический факт», который не может быть иным, попросту бессмысленна. Бессмысленным становится любое предложение, отрицание которого немыслимо. Возьмем, например, утверждение «Красный – это цвет». Может ли красный не быть цветом? Что бы это тогда значило? Как узнать, что красный – это не цвет? Все это выглядит совершенно невозможно. Или возьмем фразу «Этот стол есть объект». Предложения такого типа только выглядят как настоящие, но на самом деле это псевдопропозиции. Следовательно, все метафизические пропозиции традиционной философии, например теория Спинозы об идентичности Бога природе или утверждение Шопенгауэра, что мир есть продукт воли, бессмысленны. Также и утверждения Рассела о сущности мира, которые были ему нужны для защиты своей логики, получается, не имеют смысла. И последнее, хотя и не менее важное: тогда и сами пропозиции «Трактата» оказываются абсолютно бессмысленными, то есть полным бредом! Ибо разве они не пытаются описать метафизическую, неизменную сущность мира и языка? Именно это они и пытаются сделать. Возьмем первую пропозицию «Трактата» («Мир – это все, чему случается быть») и предположим, что она верна. Чтобы она имела смысл, в соответствии с образной теорией эта пропозиция должна описывать условный факт. Должна быть возможность по меньшей мере умопостижимо представить, что мир не есть все, чему случается быть. Но как раз это и невозможно, так как предложение не пытается описать безусловную, сущностную особенность мира. Онтологические пропозиции «Трактата», таким образом, оказываются бессмысленными (но не ложными). Семантическая теория в книге также не слишком убедительна. Возьмем предложение «Пропозиция – это картина реальности» («Трактат», 4.01). Описывает ли оно условный факт, который может быть чем-то иным? Конечно, не описывает, по крайней мере в соответствии с идеей «Трактата» – нет. Оно описывает скорее сущностную особенность любого предложения – особенность, которой не может не быть у каждого предложения, если оно не бессмысленное. Таким образом, пропозиция 4.01 попадает в собственный витгенштейновский разряд бессмыслицы: она не в состоянии описать условный факт и поэтому бессмысленна. То же самое относится почти ко всем остальным пропозициям в книге. Они пытаются выразить словами то, что выразить ими нельзя. Это псевдопропозиции. Как выразился один из первых рецензентов «Трактата» Фрэнк Рамсей (1903–1930), ставший впоследствии другом Витгенштейна: «То, что нельзя сказать, сказать нельзя, и нельзя даже насвистать» (шуточный намек на удивительную способность Витгенштейна высвистывать любую мелодию).

Витгенштейн выводит себя из этого тупика, делая различение между тем, что может быть сказано, то есть условными фактами о мире, которые являются темой науки, и тем, что сказано быть не может, но являет себя само, – метафизической сущностью языка и мира. Это и есть обоснование знаменитого различения между говорением и показыванием. Из этого следует, что не существует философских пропозиций, философских утверждений, которые могут быть выражены. Все глубинные истины могут быть только показаны. Философия – это не наука и не конкурент науке; она предлагает учения и гипотезы о мире, которые можно либо проверить эмпирически, либо обосновать посредством априорных рассуждений. К сумме человеческого знания она ничего не добавляет. Скорее, философия – это отдельная самостоятельная дисциплина, «нечто, стоящее над или под, но не рядом с естественными науками» («Трактат», 4.111). Это деятельность в значительной степени критическая, а именно прояснение языка посредством логического анализа.

«Корректным методом философии был бы следующий: не говорить ничего, кроме того, что можно сказать, то есть кроме естественно-научных пропозиций, – то есть того, что не имеет с философией ничего общего, – и тогда всегда, когда кто-то другой захочет сказать нечто метафизическое, указать ему на то, что он в своих пропозициях не снабдил никаким значением некоторые знаки. Этот метод был бы для другого неудовлетворителен: у него не было бы чувства, что мы учим его философии, но все же он единственный строго корректен» [ «Трактат», 6.53].

Такая концепция философии была новой и радикальной для своего времени. Она ознаменовала появление парадигмы, со временем получившей название лингвистического поворота. По мысли Витгенштейна, этот лингвистический поворот наконец дал философии тот строгий метод, который так давно искали философы. В отличие от своих предшественников, Витгенштейн видел свой метод в анализе языка, а не мира. Единственная задача будущей философии заключается в том, чтобы отслеживать границы смысла и тем самым отделять науку от бессмыслицы метафизики, в частности путем прояснения скрытых логических форм предложений, проблематичных с точки зрения философии. Некоторые аспекты лингвистического поворота сформулировали Фреге и Рассел, но именно «Трактат» ясно возвестил о смене парадигмы. Новая парадигма оставалась очень весомой (по крайней мере в англоязычном мире) вплоть до 1970-х годов.

Страница машинописного текста английского перевода «Трактата» с пометками Витгенштейна

Философию «Трактата» можно рассматривать как защиту науки от метафизики. При этом книга сама по себе является метафизической и даже мистической. В ней то, что по-настоящему может быть сказано, в частности посредством науки, отделяется от того, что сказано быть не может, причем последнее не является какой-то химерой. Существуют глубокие метафизические истины, хотя они совершенно невыразимы и могут быть только показаны или даже прочувствованы. Витгенштейн, например, пишет такую фразу, отдающую мистикой: «Взгляд на мир sub speciae aeterni есть взгляд на него как на органическую целостность. Ощущение мира как органической целостности – мистическое» («Трактат», 6.45). Лингвистический анализ призван не опровергать эти истины, а освободить для них место, иными словами, освободить место для метафизики, этики, эстетики, Бога – короче говоря, для всего, что Витгенштейн относит к категории «Высшего». Так, мы находим замечания о Высшем в конце «Трактата». Мы можем говорить только о том, что существует в мире, например о чемпионате мира по футболу 2006 года, фондовых рынках, 11 сентября, изменениях климата, социальной политике, молекулярной генетике, солнечной системе и т. д. Но «как существует мир – абсолютно не имеет значения для Высшего. Бог не обнаруживает себя внутри мира» («Трактат», 6.432). Именно в этом контексте Витгенштейн представляет несколько своих заметок об этике и смысле жизни, которые он написал на фронте в 1916 году. Смысл жизни – основная тема этики – радикально трансцендентен и выражен быть не может. Самые важные вещи невыразимы. «Мы чувствуем, что, если бы на все возможные вопросы был бы дан ответ, жизненные вопросы при этом не были бы даже затронуты. Разумеется, тогда не остается никаких вопросов, и это и есть ответ» («Трактат», 6.52). «Бывает, конечно, нечто невысказываемое. Оно себя само обнаруживает; это мистично» («Трактат», 6.522). Отсюда и знаменитая заключительная фраза: то, о чем невозможно говорить, следует обходить молчанием. По иронии судьбы, именно эта фраза вместе с более ранними высказываниями об этике породила массу вторичной литературы. Но если отнестись к Витгенштейну всерьез, то молчание должно означать молчание. Как он объяснял в письме Людвигу фон Фикеру в октябре 1919 года:

«…цель книги – этическая. <…> Я хотел написать, что моя работа состоит из двух частей: из той, которая имеет место быть, и из всего, что я не написал. И именно эта вторая часть – самая важная. Ибо Этическое выделяется изнутри, как будто самой моей книгой, и я убежден, что, строго говоря, ТОЛЬКО так его и можно разграничить. Короче говоря, мое мнение таково: все то, что многие бормочут, в своей книге я определил, промолчав об этом»[92].

Витгенштейн, конечно, преувеличивает этический аспект своей книги, поскольку основная ее тема – все-таки логика и метафизика, а не этика. Как бы там ни было, из шести лет, потраченных на написание книги, этическим вопросам Витгенштейн посвятил лишь несколько месяцев. Возможно, это преувеличение связано с тем, что его адресат был не философом, а литературным публицистом, и именно его Витгенштейн убеждал опубликовать его книгу. Можно даже утверждать, что этическая концовка книги паразитирует на ее основной части, посвященной логике, поскольку в основной части Витгенштейн разрабатывает различение между говорением и показыванием, а затем использует его в пассаже об этике. И правда, в том же году он писал другому адресату – Расселу – и в своем письме настаивал, что основная тема книги —

«…теория о том, что может быть выражено с помощью пропозиций, то есть языка (и что может быть помыслено, что одно и то же), и о том, что не может быть выражено с помощью пропозиций, а только показано (gezeigt), что, на мой взгляд, является кардинальной проблемой философии»[93].

В заключение скажем лишь, что логическую часть можно прекрасно понять без этической, но не наоборот. Витгенштейн действительно расширил свой труд и помимо оснований логики включил в него вопросы, касающиеся сущности мира, а также мистики, но именно в таком порядке.

Глава 5. Жизнь в глуши: 1918–1929

«Логико-философский трактат» – весьма оригинальная книга как по содержанию, так и по форме, и автор знал это. Закончив машинописный текст летом 1918 года, Витгенштейн отправил его Яходе и Зигелю – венским издателям краусовского журнала Die Fackel, но те его отвергли. Последовала серия неудачных переговоров с несколькими издательствами, в том числе с венским Braumüller («Браумюллер»), в котором когда-то печатался Вейнингер, с немецким Insel Verlag, публиковавшим Рильке, и с журналом Фикера Der Brenner. Витгенштейн даже обратился в один всеми забытый философский журнал, но, когда его попросили переделать текст и представить его в более традиционном формате, предложение свое отозвал. В общении с издателями его поддерживали Рассел, Фреге, Рильке, но без толку. Ценность книги не доходила до издателей, они считали, что печатать никому не известного автора слишком рискованно. В Braumüller, например, согласились опубликовать «Трактат» при условии, что Витгенштейн оплатит стоимость бумаги и печати. Он отказался, заявив:

«Не думаю, что это порядочно с социальной точки зрения – так пропихивать в мир (частью которого является и издатель) свою книгу. Мое дело было написать книгу: ее принятие миром должно проходить нормальным образом»[94].

Из-за больших сложностей, с которыми Витгенштейн столкнулся в этом предприятии, он был жутко расстроен. «Не знаю, где еще мне теперь печатать книгу. Куда бы сбежать из нашего подлого мира!» – писал он фон Фикеру. Содержание книги оказалось невыразимым не только словами, но и типографским способом. К 1920 году после очередного отказа он окончательно утратил все иллюзии и написал Расселу, что сдается и передает рукопись ему в полное распоряжение. Рассел поручил одной из своих бывших учениц – математику Дороти Ринч – заняться публикацией книги. Получив очередной отказ – на этот раз от издательства Кембриджского университета, она обратилась в несколько немецких журналов и получила положительный ответ из журнала Annalen der Naturphilosophie («Анналы натурфилософии»), который теперь помнят в основном благодаря тому, что в нем был впервые опубликован «Трактат». Редактор журнала дал понять, что рукопись принимается только благодаря наличию пространного и доброжелательного предисловия Рассела, который по всем меркам был знаменит. Таким образом, в первой половине 1921 года «Трактат» наконец напечатали – через три года после написания. Так сложилось, что после его опубликования «Анналы», будто в доказательство последней пропозиции книги, перестали выходить. Гранки Витгенштейну не прислали, и он неодобрительно отозвался об этом первом издании своей работы, назвав его пиратской версией из-за большого числа опечаток в части, касавшейся логических обозначений. В приемлемой для него форме «Трактат» вышел только в 1922 году в издательстве Routledge and Kegan Paul, в немецком оригинале с английским переводом. Перевод, отредактированный и улучшенный самим Витгенштейном, сделал лингвист Ч. К. Огден, которому помогал Фрэнк Рамсей – один из самых перспективных британских философов своего поколения.

Какой бы обескураживающей ни была история с опубликованием книги, она стала лишь первой из множества сложностей, с которыми Витгенштейн столкнется в своей послевоенной жизни. В конце войны мы находим его в итальянском лагере для военнопленных недалеко от озера Комо. Он пробыл в плену восемь месяцев; в январе 1919 года его перевели в другой лагерь – в Кассино. Условия жизни в этих лагерях, естественно, сильно отличались от пребывания в окопах. У пленных было много свободного времени, которое нужно было как-то использовать, и они устраивали концерты, лекции, дискуссии и даже выставки. Витгенштейн тоже участвовал в этой лагерной жизни и там завязал дружбу со скульптором Михаэлем Дробилем, писателем Францем Параком и учителем Людвигом Гензелем. С последним Витгенштейн обсуждал логику, они вместе читали кантовскую «Критику чистого разума», и их дружба продолжалась потом всю жизнь. Парак оставил нам следующее описание Витгенштейна в лагере:

«Он был среднего роста, с тонкими чертами лица и благородным профилем. <…> Поражала его манера говорить: он излагал свои мысли с невероятной точностью. Еще он совершал очень характерные движения головой: обычно она была наклонена вперед, но время от времени он откидывал ее назад и направлял взгляд вдаль»[95].

Новые знакомства напомнили Витгенштейну о времени, проведенном в Ольмюце, и вообще немного приободрили после тягот войны. Однако они не избавили от душевного напряжения и внутренних противоречий, которые теперь не были заслонены страшными военными обстоятельствами. Скорее даже наоборот: под бременем пережитого Витгенштейн стал еще меньше расположенным к тому, чтобы зажить нормальной жизнью. Как и у многих его ровесников, испытавших на себе, хоть и гораздо острее, катастрофу Мировой войны, адаптация к гражданской жизни проходила у него с большим трудом. Годы, проведенные в армии, полностью изменили его, пробудив в нем религиозность и желание жить по-толстовски, посвятить свою жизнь простым людям. Отныне и всю оставшуюся жизнь Витгенштейн будет вести очень скромный образ жизни, одеваться максимально просто, часто будет носить старую военную форму и полностью откажется от довоенной роли состоятельного молодого человека. В высшем обществе, из которого он происходил, Витгенштейн не видел для себя никакой цели. Поскольку он считал, что решил все проблемы философии, заурядная научная карьера его не привлекала. Вернувшись из плена в августе 1919 года, Витгенштейн решил избавиться от отцовского наследства и сразу же приступил к задуманному, разделив все, что унаследовал, между сестрами и братом, к вящему ужасу своего финансового консультанта, посчитавшего такой поступок попросту самоубийственным. Парак рассказывал, что непродолжительное время Витгенштейн думал о том, чтобы принять духовный сан[96]. Но компромисс с институциональной религией так и остался для него неприемлемым. В итоге Витгенштейн решил, что ему будет достаточно должности учителя начальной школы, чтобы иметь возможность «читать Евангелие вместе с детьми»[97]. Родственникам его решение совершенно не понравилось; им казалось, что на этой бездарной работе Людвиг просто погубит свой талант. Можно представить, как бы не понравилось все это отцу Людвига Карлу, если бы он был жив. Как говорила Эрмина, с таким же успехом можно было бы высокоточным инструментом вскрывать обыкновенный упаковочный ящик! Но Витгенштейн посчитал, что его не поняли; об этом говорит, в частности, его письмо Эрмине, в котором он проводит поразительное сравнение:

«Ты напоминаешь мне человека, который смотрит в окно, но не может понять, что за движения совершает прохожий на улице. Смотрящий не имеет ни малейшего представления о силе ветра за окном и о трудностях, которые тот, другой, испытывает, просто чтобы устоять на ногах»[98].

Итак, в сентябре 1919 года он поступил в педагогическое училище в Вене. Окончив его в июле 1920 года, он – человек, который, по выражению Рассела, должен был сделать следующий большой шаг в развитии философии, – стал дипломированным учителем начальной школы. Учеба далась ему легко. Преподаватели уважали его за высокий уровень образования, поэтому бо́льшую часть предметов ему не пришлось изучать. Однако необходимость снова сидеть за партой оказалась очень унизительной. «Парням здесь по 17–18 лет, а мне уже 30. Из-за этого возникают смешные ситуации, а подчас и очень неприятные! Я часто чувствую хандру»[99]. Так же, как когда-то в Линце и на «Гоплане», Витгенштейн опять оказался затравленным, хотя на этот раз он затравил себя сам.

Он впал в глубокую депрессию, из-за которой снова стал думать о самоубийстве. Он ненавидел самого себя, находясь в «жутком состоянии», «утратив веру», как он писал Паулю Энгельману:

«Я как будто снова полностью опустошаю себя; недавно пережил жутчайший период. Конечно, все это результат моей собственной низости и испорченности. Я постоянно думал о том, чтобы наложить на себя руки, и эта идея до сих пор иногда меня преследует. Я достиг низшей точки. Пусть с вами такого не будет никогда»[100].

До конца так и непонятно, почему он был о себе столь низкого мнения, даже если принять во внимание унижения в училище и трудности с поисками издателя для «Трактата»[101]. Родственники тоже давили на него, хотя он и держался от них на почтительном расстоянии, съехав из аристократического жилища и поселившись в обычной квартире. Но самое главное, что отравляло жизнь, – ощущение, что его философский труд так никто и не понял. Он отправил экземпляры книги Фреге и Расселу – двум, на его взгляд, наиболее способным современным философам. Фреге в ответ прислал несколько комментариев и вопросов, попросив прояснить кое-что из вступительных страниц «Трактата». Витгенштейна это сильно расстроило: ему показалось, что Фреге просто не понял глубинных проблем, затронутых в книге. По сходным причинам отзывом Рассела он также остался недоволен. Рассел, воспринявший «Трактат» с большим энтузиазмом, согласился повидаться с Витгенштейном в Гааге во время рождественских каникул 1919 года, чтобы Витгенштейн объяснил ему, о чем книга. Поскольку теперь у Витгенштейна не было денег на дорогу, он попросил Рассела продать его вещи, оставленные в Кембридже, в том числе дорогую мебель, купленную в 1913 году. Рассел провернул эту сделку с выгодой для себя. Еще Витгенштейн попросил Рассела сжечь все его кембриджские рукописи и дневники. Вскоре после их встречи Рассел написал предисловие к «Трактату», но Витгенштейн был настолько разочарован тем, что его бывший учитель явно ничего не понял, что поначалу решил вообще не издавать книгу, но не публиковать ее с таким предисловием. К счастью, Рассел отнесся к этому добродушно и возобновил поиски издателя для «Трактата», которые, как мы уже говорили, увенчались успехом.

Мучимый своими внутренними демонами, Витгенштейн в конце концов сбежал из большого города и лето 1920 года провел в Клостернойбургском монастыре под Веной, работая там садовником. Назвать этот побег лечебным было бы преувеличением, но он, несомненно, оказал на его израненную душу расслабляющее действие. Работа садовника, целиком физическая, была простой, но достаточно утомительной, чтобы отвлечь его от внутренней бездны, постоянно возникавшей перед ним. Одну из явных причин общего депрессивного состояния Витгенштейна можно уяснить из письма Расселу, которое он написал из монастыря: «Каждый день я думаю о Пинсенте. Он унес с собой половину моей жизни. Вторую унесет дьявол»[102].

В сентябре 1920 года Витгенштейну предложили должность учителя в процветающем городке недалеко от Вены, но он отказался, потому что там был «парк с фонтаном», а значит, городок был недостаточно сельским на его вкус. Вместо этого он отправился в отдаленную и бедную деревню Траттенбах, находившуюся в горах Нижней Австрии. Казалось бы, теперь у него появилась возможность реализовать свой толстовский идеал и так обрести счастье. Но шесть лет (с 1920-го по 1926-й), проведенные в должности сельского учителя в австрийской глубинке, принесли ему мало радости и не дали возможности для самореализации. Отчасти причина была в наивно-романтическом идеале Толстого – служить так называемым простым людям. Этот идеал соблазнил многих интеллектуалов эпохи модерна. Витгенштейн тоже оказался к нему восприимчив. Кроме того, его друг Гензель настоятельно советовал ему принять участие в движении сторонников школьной реформы, которое как раз набирало силу в рамках широких социальных изменений, начавшихся в послевоенной Австрии. Хотя Витгенштейн не был явным сторонником этого движения (в отличие, скажем, от философа Карла Поппера, позднее ставшего оппонентом Витгенштейна, а в то время также учительствовавшего в Австрии), он разделял основные идеи и цели движения: введение новых методик преподавания, в частности замену натаскивания практическим обучением. Витгенштейн хотел «улучшить» простых людей, преподавая им математику, классическую немецкую литературу и Библию, – проект слишком идеалистический, к тому же не принимавший во внимание реальные потребности и чаяния сельских жителей. Кроме того, эксперимент с самого начала был обречен из-за вспыльчивого характера Витгенштейна и его богатого происхождения. Крестьяне, среди которых он оказался, вскоре начали им возмущаться, и неприязнь стала взаимной.

Ветеран: Витгенштейн в первые послевоенные годы

Правда, поначалу Витгенштейну нравился его новый дом, описываемый им как небольшой и красивый. Он сообщал Расселу, который в то время ездил с лекциями по Китаю: «Наверное, впервые в истории школьный учитель из Траттенбаха пишет профессору в Пекин»[103]. По выходным к нему приезжали друзья: Гензель, Дробиль и Шегрен, и настроение у Витгенштейна стало улучшаться. Еще он сдружился с местным священником Алоизом Нойрурером, которому читал вслух «Братьев Карамазовых» Достоевского. Что касается его учеников, то Витгенштейну удалось их очаровать, по крайней мере в первое время. Методика обучения у него была необычная. Вместо зубрежки он старался вызвать у детей интерес к определенной задаче и мотивировать их на самостоятельный поиск ее решения. Лучше всего ему удавались занятия, на которых он мог применять свои разнообразные знания и умения и учить детей конструировать паровой двигатель, строить башни, рисовать человеческие фигуры в движении, собирать кошачий скелет, распознавать архитектурные стили венских зданий на экскурсии и т. д. Сестра Эрмина как-то застала брата «в действии»:

«Он вызывал у детей огромный интерес. Даже малоодаренные и обычно невнимательные мальчишки в итоге давали удивительно хорошие ответы и буквально лезли друг другу на голову в положительном смысле, чтобы получить возможность ответить или высказать какую-то мысль»[104].

Однажды инженерные навыки Витгенштейна помогли ему получить некоторое признание со стороны деревенских жителей. Произошло это после того, как Витгенштейн, вопреки нескольким неудачным попыткам других инженеров, сумел починить двигатель на местной текстильной фабрике: он просто велел четырем рабочим ударить молотками по определенной точке мотора в последовательности, понятной только ему самому. Этот случай стал своеобразной легендой в Траттенбахе, его сочли чуть ли не «чудом».

Увы, даже этих достижений оказалось мало, чтобы завоевать доверие селян. К Витгенштейну относились как к залетному чудаку, «богатенькому барону», к которому приезжали в гости состоятельные люди из Вены. Желание поселиться среди простых людей для жителей деревни было непостижимо. Стоило Витгенштейну-учителю дать слабину, и их мнение о нем сразу ухудшилось. Он был очень требователен к ученикам, но с готовностью уделял им свое время и внимание, если дети казались ему перспективными. С лучшими учениками, которые его почитали, он даже занимался дополнительно. Однако к тем, кто учился хуже, Витгенштейн проявлял гораздо меньше терпения. По причине своей запальчивости и веры в телесные наказания – вопреки, кстати, идеям движения за реформы – он мог ударить ученика за плохое поведение или за то, что казалось ему глупостью. Особенно доставалось девочкам, если они плохо успевали по любимому предмету учителя – математике, которую он не просто преподавал по два часа каждое утро, но и давал знания на уровень выше, чем требовалось по учебному плану[105]. Вскоре Витгенштейна начали бояться ученики, невзлюбили родители и стали осуждать коллеги. Вот яркое воспоминание одной из его жертв:

«На уроке арифметики мы, у которых была алгебра, должны были сидеть в первом ряду. Мы с подругой, Анной Фёлькерер, однажды решили ничего не отвечать. Витгенштейн спросил: “Что с вами такое?” На вопрос, сколько будет, если шесть умножить на три, Анна ответила: “Не знаю”. Меня он спросил, сколько метров в одном километре. Я ничего не ответила и сразу получила пеналом по ушам. Потом Витгенштейн сказал: “Если не знаете, я спрошу у ученика самого младшего класса, который знает”. После урока Витгенштейн привел меня в учительскую и спросил: “Ты не хочешь или не можешь?” Я сказала: “Да, я хочу”. Витгенштейн сказал: “Ты хорошая ученица, но в том, что касается арифметики… А может, ты заболела? Голова не болит?” Тогда я соврала: “Да!” – “Тогда, – сказал Витгенштейн, – прошу тебя, Бреннер, прости меня”. Говоря это, он сложил руки, будто молясь. Я сразу почувствовала, что моя ложь – это ужасный позор»[106].

Были и другие подобные случаи. Витгенштейн, бывало, раскаивался в своих вспышках и по меньшей мере один раз даже пошел домой к ученику просить прощения. Однако вряд ли здесь можно посочувствовать Витгенштейну. Он причинял ученикам совершенно бесполезные страдания из-за их неуспеваемости по предмету, к которому он относился с таким благоговением, но который едва ли был нужен детям в той социальной среде, где они росли. Его горькие размышления о собственных неудачах так и не привели его к единственно приемлемому выводу: поменять методику обучения, да и вообще все свое отношение к преподаванию в начальной школе. Вместо этого он увидел причины своих неудач в примитивности селян и, что не менее важно, – в своих застарелых нравственных изъянах. Так, в начале 1921 года он писал Энгельману:

«Я нравственно мертв уже больше года! <…> Я – один из тех, каких, вероятно, немало в наши дни: у меня была задача, я ее не выполнил, и теперь эта неудача губит мне жизнь. Я должен был сделать что-то положительное в жизни, стать звездой на небе. Вместо этого я застрял на земле и теперь постепенно угасаю. Жизнь моя стала по-настоящему бессмысленной и теперь состоит лишь из бесполезных фрагментов. Люди, которые меня окружают, этого не замечают, да и не поняли бы. Однако я знаю, что во мне есть какой-то фундаментальный изъян»[107].

Летние каникулы 1921 года Витгенштейн провел в Норвегии с Арвидом Шегреном, добравшись наконец до своего дома, который построил в 1913 году. Семья его спутника тесно дружила с Витгенштейнами. Сам Людвиг подружился с Арвидом, когда жил у Шегренов во время своей учебы в педагогическом училище. Арвид – будущий муж племянницы Людвига Клары – был угрюмый мужчина крупного телосложения, который относился к Витгенштейну как к наставнику и по его совету, отказавшись от учебы в университете, стал механиком. Потом Витгенштейн еще не раз давал людям подобные советы с далеко идущими последствиями. По мнению Монка, Арвид стал первым последователем Витгенштейна в ряду многих других, которым еще только предстояло появиться[108].

Учитель и ученики: Витгенштейн и учащиеся школы в Пухберг-ам-Шнееберге (Австрия)

На следующий учебный год Витгенштейн вернулся в Траттенбах, но из-за все чаще возникавших проблем через год – в сентябре 1922-го – его перевели в другую школу, в деревне Хассбах. Здесь, однако, ему тоже не понравилось: невыносима была претенциозность его коллег, которых он называл «тошнотворными личинками, а не людьми». В ноябре его снова перевели – на этот раз в деревню Пухберг, также расположенную в горах. Хотя его нынешняя жизнь была далека от философских занятий, в тот год он посвятил значительное время переработке английского перевода «Трактата».

В том же 1922 году он окончательно разругался с Расселом. Они решили встретиться в Инсбруке в августе, и по причине наплыва туристов, хлынувших в Австрию из-за инфляции, им пришлось поселиться в одном номере. Жена Рассела Дора, приехавшая вместе с мужем, не была свидетельницей открытых ссор, но разногласия оказались очень глубоки. Рассел теперь стал сторонником социализма, твердым атеистом и либертарианцем в отношении секса, в то время как Витгенштейн переживал период максимального религиозного рвения и вел строгую и аполитичную жизнь. Рассела, оставившего к тому времени занятия теоретической философией и, благодаря популярным лекциям и сочинениям о политике и этике, превращавшегося в знаменитого публичного интеллектуала, в качестве которого он известен и доныне, отчасти изумляли, а отчасти возмущали попытки Витгенштейна убедить его «со всей серьезностью, что лучше быть добрым, чем умным»[109]. Витгенштейна, в свою очередь, наверняка возмущал фривольный, с его точки зрения, образ жизни Рассела. Потрясенный военной катастрофой, Рассел считал, что необходимо срочно менять мир, в то время как Витгенштейн был больше замкнут на своей личности, в основном пытаясь изменить самого себя. Когда пухбергский шахтер Генрих Постль сказал Витгенштейну, что хотел бы изменить мир, Витгенштейн ответил: «Лучше измени себя; это единственное, что можно сделать, чтобы улучшить мир». Короче говоря, Рассел и Витгенштейн разошлись в самых основополагающих вещах. Кто прервал общение – Витгенштейн или Рассел, точно неизвестно, однако, по разным свидетельствам, скорее всего, это был Рассел, потому что именно он перестал отвечать на письма, которые Витгенштейн впоследствии ему писал. Как бы там ни было, разрыв, вызванный разными социальными взглядами, был окончательный: они навсегда перестали быть друзьями, оставшись коллегами. Спустя годы Витгенштейн говорил по поводу сочинений Рассела об этике, в частности о браке и свободной любви:

«Если кто-то скажет мне, что был в аду, у меня не будет права осуждать его, но если он скажет мне, что попал туда по причине своей самодовольной мудрости, тогда мне станет понятно, что он жулик. <…> Книги Рассела следует издавать в двух переплетах: те, что про математическую логику, – в красном, и все студенты-философы должны их читать; те же, что про этику и политику, – в синем, но их чтение надо всем запретить»[110].

Витгенштейн прожил в Пухберге два года, и здесь почти все было как в Траттенбахе, за исключением дружбы с Постлем и Рудольфом Кодером – одаренным пианистом, с которым они музицировали, играя в основном Брамса. Еще одной долгожданной отдушиной стал приезд в сентябре 1923 года Фрэнка Рамсея, его переводчика на английский. Вряд ли можно было бы найти более подходящего собеседника для Витгенштейна. Рамсей был самый способный молодой философ в Кембридже, автор проницательной, хотя и критической рецензии на «Трактат». В Пухберге он пробыл две недели; каждый день Витгенштейн и Рамсей посвящали несколько часов чтению и обсуждению «Трактата». После этих дискуссий Витгенштейн даже внес несколько исправлений в английскую и немецкую версии книги. Рамсей восхищался Витгенштейном. В 1924 году он писал своей матери: «Мы живем в по-настоящему великое время для думающих людей: Эйнштейн, Фрейд и Витгенштейн – все они живы и при этом все находятся в Германии или Австрии – странах, которые являются врагами цивилизации!» С точки зрения Рамсея, учительская карьера Витгенштейна была, как он выразился в письме к Кейнсу, «смехотворной растратой энергии и мозгов». Рамсей с Кейнсом пытались убедить Витгенштейна вернуться в Кембридж и продолжить заниматься философией. Кейнс предложил оплатить ему дорогу, Рамсей навел справки о формальных требованиях для получения Витгенштейном степени доктора философии. Но все без толку.

«Он говорит, что сам больше ничего делать не будет, и не потому, что ему неинтересно, а потому, что ум его больше не гибок. Он говорит, что никто не может заниматься философией более пяти или десяти лет (его книга заняла семь). И он уверен, что Рассел больше не сделает ничего существенного. <…> Он очень беден. <…> У него одна малюсенькая комнатка с побеленными стенами, в ней кровать, небольшой стол и один жесткий стул, больше в комнату ничего просто не поместится. Вчера мы вместе ужинали: на ужин был малоприятный на вкус хлеб, масло и какао»[111].

Контраст между образом жизни Людвига и его родни, к которой Рамсей спустя несколько месяцев съездил в гости, был разительный. В Вене Рамсей собственными глазами увидел невероятное богатство Витгенштейнов; в частности, его пригласили на вечеринку, которую сестра Людвига Маргарете устраивала во дворце Шёнборн. Рамсей также стал свидетелем треволнений его родственников, которые тщетно пытались вернуть блудного сына из его глуши; мало того, Людвиг отказывался от любой помощи, которую ему предлагали родные. Немного интересуясь психоанализом, Рамсей рискнул дать такое объяснение поведению Витгенштейна: «Чудовищно строгое воспитание. Трое братьев покончили с собой – отец заставлял детей много работать: в один момент на восьмерых детей приходилось двадцать шесть частных учителей; мать же ими не интересовалась».

Фрэнк Рамсей – философ и друг Витгенштейна, трагически ушедший из жизни в молодые годы

Хотя Витгенштейн отказался возвращаться в Кембридж, приезд Рамсея освежил его связи с Англией, и в итоге в 1925 году он поехал повидаться со своими английскими друзьями. Тем не менее жить он продолжал в глуши. В сентябре 1924-го он перевелся в начальную школу столь же бедной деревни Оттерталь, которая находилась неподалеку от Траттенбаха. Сегодня Оттерталь, Траттенбах, а также окружной центр Кирхберг стали настоящими местами паломничества. Каждое лето в Кирхберге проходят философские симпозиумы, на которые съезжаются специалисты по Витгенштейну со всего мира. Здесь можно погулять по четко обозначенным маршрутам Витгенштейна, отмеченным цитатами из «Трактата». А если повезет, даже удастся поговорить со старожилом деревни, который еще помнит Витгенштейна. Как бы там ни было, именно здесь в апреле 1926 года учительская карьера Витгенштейна как-то неловко завершилась. Он в очередной раз вышел из себя во время урока и несколько раз ударил одного из мальчишек по голове. Слабый здоровьем ребенок потерял сознание. Витгенштейн в панике вызвал врача и спешно покинул школу. Потом было публичное разбирательство, устроенное, видимо, по его собственной просьбе, но Витгенштейна оправдали – отчасти потому, что он соврал о степени применения телесных наказаний на своих занятиях[112]. Униженный и морально раздавленный, он решил навсегда отказаться от преподавания.

Высказывалось мнение, что, несмотря на столь бесславное завершение, карьера школьного учителя имела огромное значение для развития философских взглядов Витгенштейна. Более того, некоторые исследователи утверждают, что время, когда он работал учителем, оставило след едва ли не на каждой странице его «Философских исследований»[113]. Действительно, в этой книге есть несколько фрагментов, в которых Витгенштейн рассуждает об усвоении языка детьми, но тем не менее подобное утверждение является большим преувеличением. Однако вполне возможно, что учительский опыт сместил его интересы с абстрактного математического подхода к языку, который демонстрировали Фреге и Рассел, на более приземленные, прикладные аспекты языка, обычно возникающие при обучении детей. Пауль Энгельман предполагал, что опыт учительства нашел свое отражение в том, что стиль более поздних сочинений Витгенштейна стал менее таинственным и более непритязательным.

«Когда этот человек, который до этого – несмотря на всю глубину своего проникновения в сущность жизни и человечества – был пугающе нелюдим и безнадежно чужд человеческому обществу, внезапно оказался лицом к лицу с неприятной действительностью, он, по счастью, также оказался в непосредственном контакте с детьми»[114].

Если это именно так, то есть еще один явный результат учительского опыта Витгенштейна. Желая улучшить правописание у своих учеников, Витгенштейн решил использовать на занятиях словари, однако те, что продавались, оказались слишком до́роги. В итоге он взялся составить короткий и доступный орфографический словарь для начальных школ, отчасти на основе орфографических списков, которые составлял вместе с учениками. Словарь, который был адаптирован к потребностям начальных школ и даже отражал некоторые особенности местного диалекта, оказался очень эффективен; с его помощью дети быстро учились писать правильно. Словарь оказался второй и последней книгой, которую Витгенштейн опубликовал при жизни[115]. Сорокастраничный труд вышел в 1926 году довольно приличным тиражом, но коммерческого успеха не снискал и поэтому больше не переиздавался. Тем не менее Витгенштейн проделал серьезную работу, что доказывает, насколько ответственно он относился к любому виду деятельности. Смешно было видеть, как недавно пытались изобразить его чуть ли не страдающим дислексией и отнести некоторые аспекты его философских трудов на счет этого заболевания[116]. Дислектик, составивший словарь правописания?

Неудачи на учительской стезе вогнали Витгенштейна в глубокую депрессию и в очередной раз породили ощущение, что в этом мире места для него – Sitz im Leben – нет. Он снова стал подумывать о том, чтобы принять монашеский постриг, но ему сказали, что для монашеской жизни у него неправильные мотивы. В итоге он начал работать монастырским садовником в Хюттельдорфе под Веной и прожил три месяца почти как отшельник в подсобке в монастырском саду. Вопреки внешним обстоятельствам именно этот эпизод ознаменовал начало его постепенного возвращения в общество. В июне 1926 года в Вене умерла его мать. Это событие, видимо, разрушило отчуждение между ним и родней, длившееся по меньшей мере с 1913 года, когда умер отец[117]. Теперь Витгенштейн начал с энтузиазмом участвовать в семейной жизни. Более того, у него появился идеальный шанс влиться в общество благодаря тому, что его сестра Маргарете поручила Паулю Энгельману спроектировать и построить для нее особняк на Кундманнгассе в Вене. Движимый интересом к архитектуре и общими с Энгельманом художественными идеалами, Витгенштейн быстро согласился участвовать в этом проекте. Хотя на тот момент Энгельман уже практически доделал план здания, Витгенштейн вскоре сам возглавил строительство и даже внес некоторые изменения в проект, особенно в интерьер помещений.

К своему новому делу, которым он занимался до конца 1928 года, Витгенштейн отнесся очень серьезно. Более того, он видел в нем свое новое призвание. Несмотря на отсутствие диплома, в городском справочнике Витгенштейн значился как профессиональный архитектор, а на письмах стоял фирменный знак архитектурного бюро «Пауль Энгельман и Людвиг Витгенштейн». Под чутким надзором Витгенштейна все двери и дверные ручки были целиком сделаны из металла и спроектированы в строгом математическом соответствии с размерами помещений. В проекте нашел свое отражение и затворнический образ жизни Витгенштейна: лампочки должны были свисать с потолка без абажуров, а небольшие L-образные батареи отопления, изготовление которых заняло целый год, были скрытно установлены по углам и остались неокрашенными. Каждая деталь была сделана по индивидуальным эскизам – в явном противоречии с восторжествовавшим тогда массовым производством всего и вся[118]. Были введены и некоторые технические усовершенствования, среди которых – стопятидесятикилограммовые металлические экраны вместо занавесок, которые легко опускались на пол. Внимание Витгенштейна к деталям было настолько фанатичным, что, когда все уже считали, что здание готово, он приказал рабочим поднять потолок одного из больших залов на 30 миллиметров, чтобы тот соответствовал нужным пропорциям. Один рабочий спросил его: «Скажите, герр инженер, правда, что для вас один миллиметр туда, один миллиметр сюда так уж важны?» На что герр инженер громогласно произнес: «Да!»[119] Стоит ли говорить, что были и другие моменты, когда он доводил строителей до исступления.

Здание отличалось простотой форм и полным отсутствием внешнего декора, поэтому кажется очевидным, что его создатели разделяли лоосовское отрицание орнамента и даже радикализовали его. Дом также сравнивали с постройками в стиле Баухаус.

Впрочем, недавно было высказано мнение, полностью отрицающее связь дома Маргарете с идеями Лооса и Баухауса[120]. Здание было построено без оглядки на баухаусный функционализм, а Витгенштейны, в том числе и Людвиг, в 1920-х годах уже не общались с Лоосом. Так что этот дом следует рассматривать как уникальное высказывание Витгенштейна, воплощающее абсолютную точность как принцип проектирования и, таким образом, отражающее дух его «Логико-философского трактата». Эрмина Витгенштейн, восхищавшаяся совершенством и монументальностью здания, не могла представить себя живущей в нем; она называла его «домом воплощенной логики» и «жилищем богов». Сам Витгенштейн считал эту нехватку жизни особым недостатком, о котором позднее писал:

«В любом великом искусстве есть ДИКОЕ животное: укрощенное. Но, например, не у Мендельсона. Бассо-остинато любого великого искусства – примитивные человеческие порывы. И это не мелодия (как у Вагнера, например), а то, что придает мелодии глубину и мощь. В этом смысле Мендельсона можно назвать художником “репродукций”. В том же смысле мой дом для Гретль есть продукт сугубо чувствительного уха, хороших манер, выражение глубокого понимания (культуры, например). Но первичной жизни, дикой жизни, стремящейся вырваться наружу, не хватает. Так что можно сказать, что не хватает здоровья (Кьеркегор). (Тепличное растение.)»[121]

Некоторые авторы утверждали, что здание является воплощением некоторых положений «Логико-философского трактата», в частности различения показывания и говорения. Ибо, как можно прочитать в современном путеводителе, строя этот дом, Витгенштейн «провел также четкую демаркационную линию между тем, что можно и чего нельзя выразить словами, а именно лишил синтаксис классической архитектуры любой риторики и вернул ее в точку отсчета, с которой можно взглянуть на результат sub specie aeternitatis»[122].

Дом на улице Кундманнгассе в Вене, спроектированный Витгенштейном для своей сестры Маргарете

В преувеличении влияния идей Витгенштейна на проект этого дома кроется, однако, некоторая опасность. Во-первых, проводится слишком много параллелей с его философией. Сам Витгенштейн никогда подобных параллелей не устанавливал. Формальные эстетические совпадения его философских сочинений с архитектурным проектом имеют общий источник, а именно эстетические пристрастия автора, но не более того. Неверно объяснять введенное в «Трактате» различение говорения и показывания с точки зрения «лишения синтаксиса любых следов риторики». Хотя стиль «Трактата» действительно можно рассматривать как лишенный риторики, теория синтаксиса не имеет ничего общего с риторикой. Это сложное философское учение, которое – верно оно или нет – может выражаться иными путями. Во-вторых, не следует недооценивать культурные образцы, на которые ориентировался Витгенштейн. Возникшее позднее неодобрительное отношение к Лоосу не отменяет воздействия, оказанного последним. На заднем плане маячит также влияние Вейнингера и Крауса. В-третьих, нельзя игнорировать и участие Энгельмана, ведь первоначальный план постройки сделал именно он. Хотя Энгельман позднее писал, что главным архитектором проекта он считал Витгенштейна, но такое излишне скромное утверждение, скорее всего, лишь отражало его глубочайшее восхищение Витгенштейном. Наконец, было еще мнение Маргарете, имевшее большой вес и, учитывая ее латентный традиционализм, уравновешивавшее суровость Людвига. Традиционализм сестры проявился и в ее желании повторить в новом особняке расположение помещений семейного «Пале-Витгенштейн», включая вестибюль и разнообразную буржуазную обстановку: ковры, портьеры, стулья в стиле рококо, скульптуры, китайские вазы и растения[123]. Тот факт, что, несмотря на Stilbruch[124], никаких разногласий между сестрой и братом не возникло, говорит сам за себя. За два года до смерти Витгенштейн писал сестре: «Я вчера вспоминал… дом на Кундманнгассе, как ты его прекрасно обставила и как там было уютно. В этом мы понимаем друг друга»[125].

После Второй мировой войны дом Маргарете подвергся частичному опустошению, в частности из-за того, что в 1945 году в нем устроили казарму для советских солдат. В семидесятых его в последний момент спасли от сноса и объявили национальным памятником. В 1975 году здание было приобретено коммунистическим правительством Болгарии, которое открыло в нем культурный центр. Сегодня оно открыто для посещения, хотя от первоначальных интерьеров мало что сохранилось. Забавно, что бывший дом Маргарете Витгенштейн находится неподалеку от более знаменитого биоморфно-цветастого дома Хундертвассера, – вряд ли найдется бо́льшая противоположность архитектуре Витгенштейна. Хундертвассер отрицал саму идею прямой линии, он называл ее «орудием дьявола». Интересно, чем могла бы обернуться личная встреча Витгенштейна и Хундертвассера, если бы она состоялась.

Вскоре после завершения строительства дома дружеские отношения Витгенштейна и Энгельмана начали портиться. О причинах можно лишь догадываться, однако есть одно правдоподобное объяснение. В 1928 году Витгенштейна познакомили с молодой и богатой швейцаркой Маргерит Респингер – студенткой, изучавшей искусство. Она жутко невзлюбила Энгельмана. Респингер была другом семьи Витгенштейнов, и Людвиг года три ухаживал за ней; это его единственная гетеросексуальная связь, о которой нам известно. Отношения у них складывались своеобразные, учитывая грандиозные различия между ними. Маргерит была почти в два раза моложе Людвига и не интересовалась ни философией, ни какой-либо духовностью; ее привлекали главным образом развлечения. Единственное, что их связывало, это искусство. Тем не менее сестра Людвига Маргарете, видевшая в безразличии Маргерит к интеллектуальным проблемам столь необходимую измученной душе ее брата возможность отвлечься, поспособствовала тому, чтобы они начали встречаться. Маргерит и Людвиг виделись почти каждый день: ходили в кино и посещали венские кафе. Витгенштейн, вдохновившись ею, даже вылепил ее бюст в мастерской своего друга Михаэля Дробиля, к творчеству которого проявлял критический интерес. Вообще некоторые считают Витгенштейна гомосексуалом, но, как показывают его отношения с Маргерит, это не так. Они не только целовались; судя по дневникам Витгенштейна за тот период, он был явно влюблен в Маргерит и очень серьезно относился к отношениям с ней – возможно, даже серьезнее, чем она.

«Я очень люблю Маргерит, и меня очень тревожит, что, может быть, ей нездоровится, раз я не получал от нее писем уже больше недели. Когда я один, я все время думаю о ней, хотя и в остальное время тоже. Если бы я был более достойным человеком, то и моя любовь к ней была бы достойнее. И тем не менее я ее люблю настолько нежно, насколько могу»[126].

«Я сильно влюблен в Р., причем, конечно, уже давно, но особенно сильно теперь. И при этом я знаю, что дело, по всей видимости, безнадежное. То есть я должен быть готов к тому, что она в любой момент будет помолвлена с кем-нибудь и выйдет замуж. И я знаю, что мне от этого будет очень больно. Поэтому я понимаю, что на этой веревке не надо виснуть всем весом, так как однажды она все-таки порвется. То есть мне нужно, как прежде, прочно стоять обеими ногами на земле и только держаться за эту веревку, а не виснуть на ней. Хотя это трудно. Трудно любить кого-то так самоотверженно, чтобы держаться за эту любовь и при этом не давать ей держать себя»[127].

Две женщины, сыгравшие важную роль в жизни Витгенштейна: Маргерит Респингер и Маргарете Стонборо-Витгенштейн. 1931

Оба серьезно думали о браке, но представляли его очень по-разному. Людвиг считал, что брак – это духовный, даже, возможно, целомудренный союз (почти как у Кафки с Фелицей, хотя и по другим причинам), и не хотел иметь детей, поскольку, с его точки зрения, безответственно обрекать их на жизнь в нашем мире, полном страданий. Маргерит же определенно хотела детей. Когда она приехала к нему в Норвегию в 1931-м, его поведение по отношению к ней показало все эти различия настолько выпукло, что она решила: Людвиг – последний мужчина на земле, за которого она захочет выйти замуж. Началось с того, что Витгенштейн поселил ее в другом доме – отдельно от себя. Он проводил с ней мало времени; вместо встреч он читал Библию, молился и внутренне готовился к священному таинству брака. Она же ходила купаться, гуляла, общалась с местными жителями и даже не открывала Библию, которую Людвиг подсунул ей в багаж[128]. Как вообще могли соответствовать друг другу их представления о браке? Через две недели Маргерит уехала из Норвегии в полном разочаровании, и на этом их роман закончился, хотя они и остались добрыми друзьями. В 1933 году Маргерит вышла замуж за одного из Шегренов, и Витгенштейн был очень недоволен этим решением, хотя и вынужден был его принять. Маргерит позднее писала в мемуарах:

«Людвиг приехал повидаться… за час до моей свадьбы. “Ты садишься на корабль; море будет неспокойным; чтобы твой корабль не перевернулся, оставайся предана мне”, – сказал он. До того самого момента я не осознавала ни его глубокой привязанности, ни, вероятно, большой хитрости. Многие годы я была в его руках как пластилин, из которого он старался вылепить кого-то получше. Он был как добрый самаритянин, дающий новую жизнь тому, кто ошибся»[129].

Добрые намерения Витгенштейна в отношении Маргерит Респингер не мешали ей оказывать на него куда более пагубное влияние. Четких доказательств ее антисемитизма у нас нет, однако точно известно, что Респингер недолюбливала Энгельмана, потому что он был «такой еврейский типаж, который ни у кого не вызовет симпатии»[130]. Именно во время дружбы с ней – по меньшей мере, на какое-то время – Витгенштейн пересмотрел свое отношение к собственному еврейству и к евреям вообще, и заметки на эту тему мы находим в его дневнике за 1931 год. Как отмечал Рэй Монк, если бы их написал не Витгенштейн, эти записи можно было бы принять за разглагольствования какого-то антисемита[131]. Евреи, по его словам, «скрытны и коварны», и неважно, что их долгое время преследовали. Витгенштейн без какого-либо осуждения приводит традиционное антисемитское сравнение евреев с опухолью в теле европейской цивилизации и пишет, что евреи умеют лишь воспроизводить, а по-настоящему создавать что-либо не способны, «даже самый маленький цветок или былинку». Наконец, он применяет это расхожее клише к самому себе (кстати, обратите внимание на любопытный список тех, кто на него повлиял):

«Еврейский “гений” может быть только святым. Даже самый великий еврейский мыслитель не более чем просто талантлив. (Например, я.) Мне кажется, есть доля правды в моей мысли, что я в своей философии на самом деле лишь воспроизвожу чужие идеи. По-моему, я ни разу не придумал ни одной строчки сам: я всегда брал их у кого-то, а сам лишь страстно переносил в свои труды просто для прояснения. Так на меня повлияли Больцман, Герц, Шопенгауэр, Фреге, Рассел, Краус, Лоос, Вейнингер, Шпенглер, Сраффа. <…> Типичная черта еврейского ума – понимать чужие труды лучше, чем себя самого»[132].

Не все его записи о евреях демонстрируют такое негативное отношение. Например, Витгенштейн также пишет: «Евреи – это пустырь, но под тонким каменистым слоем разлита раскаленная лава духа и интеллекта»[133]. Тем не менее во всех этих пассажах удивляет его готовность делать такие огульные замечания обо всех евреях. Это сильно контрастирует с его куда более критичным отношением к подобным разговорам, которое он продемонстрирует в последующие годы. Норман Малькольм вспоминал, как в 1939 году сказал Витгенштейну, что британский национальный характер несовместим с тем, чтобы подложить Гитлеру бомбу (тогда ходили такие слухи); Витгенштейн был настолько взбешен, что перестал на какое-то время с ним общаться. Даже спустя пять лет он пребывал в шоке от примитивности замечания Малькольма:

«Зачем изучать философию, если благодаря ей вы лишь с какой-то внешней благопристойностью рассуждаете о маловразумительных вопросах логики и т. д., не совершенствуете свои суждения о важных вопросах повседневности и остаетесь не более сознательным, чем любой… журналист»[134].

Точно таким же образом в 1931 году можно было раскритиковать и самого Витгенштейна за его высказывания о евреях. Монк выдвинул одно возможное объяснение: на протяжении всей жизни Витгенштейн постоянно сомневался в себе как с философской, так и с нравственной точки зрения и, оказавшись на короткое время под чарами Респингер, стал высказывать сомнения в себе самом на языке антисемитизма[135]. Это звучит правдоподобно и даже сочувственно по отношению к человеку, который ставил независимость своих суждений превыше всего остального. Интересно, что даже после 1931 года Витгенштейн относился к своим еврейским корням довольно двусмысленно, несмотря на загадочное высказывание, в 1949-м Морису Друри, что его мышление «на сто процентов иудейское». При этом в 1936 году он, по признанию близких друзей и родни, внушил многим людям, что еврейской крови в нем лишь четверть. Вот и доказательство, что Витгенштейн не только считал себя евреем, но и относился к еврейству вообще как к чему-то постыдному, что необходимо скрывать. Ведь он вырос в яростно антисемитском городе – люгеровской Вене, и было бы странно считать, что этот факт никак не повлиял на его представление о самом себе. Приведем лишь один пример: когда юный Людвиг хотел пойти заниматься в один венский гимнастический зал, в который брали только «арийцев», он решительно намеревался скрыть свое еврейское происхождение, лишь бы его взяли, но в итоге его отговорил брат Пауль[136]. Чтобы снять этот вопрос, приведем следующее высказывание Давида Штерна:

«Нет никаких сомнений, что Витгенштейн был по происхождению еврей, но столь же очевидно, что он не соблюдал никаких еврейских обычаев или традиций. Однако евреем он себя считал лишь в силу антисемитских предрассудков своего времени. Было бы прекрасно, если бы он смог выпутаться из этих предрассудков, но он этого не сделал»[137].

Глава 6. Возвращение в Кембридж и к философии: 1929–1939

В годы, проведенные в «глуши», Витгенштейн совсем не занимался философией, хотя и поддерживал контакты с Расселом и Рамсеем. Поскольку Витгенштейн считал, что решил все проблемы философии, после завершения «Трактата» он искал лишь свое место в жизни. Но в этом он не преуспел. Витгенштейн был прирожденным философом, и отказ от философии не мог продолжаться вечно. Другие проблемы могли временно брать верх, но каждый раз философия вновь возникала перед ним как некая потребность его души. «Одного лишь искусства… в качестве основы для нормальной жизни ему было мало, хотя оно и являлось неотъемлемой частью этой основы»[138]. Если заменить «искусство» «философией», это высказывание Макса Брода о Кафке вполне подошло бы и для Витгенштейна. В отличие, например, от Рембо, который создал все свои поэтические произведения, будучи еще молодым человеком, а потом довольствовался обычной жизнью без каких-либо литературных амбиций, отношения Витгенштейна с философией больше напоминают движение кометы: однажды привлеченная Солнцем, она подошла к нему и засияла, но потом исчезла из вида, чтобы вернуться вновь, на этот раз сверкая еще ярче.

За годы затворничества «яйцо», которое Витгенштейн отложил своим «Трактатом», стало привлекать все больше и больше внимания как в Австрии, так и за границей. Приезд к нему Рамсея в 1923 году стал следствием огромного интереса, который книга вызвала в Кембридже. Австрийские философы тоже очень хотели познакомиться с автором загадочной книги. Один из них – Мориц Шлик, который начиная с 1924 года возглавлял группу ученых, в основном философов, а также математиков, логиков и физиков, ставшую впоследствии известной как Венский кружок. Среди наиболее видных участников кружка были Рудольф Карнап, Отто Нейрат, Ганс Рейхенбах, Герберт Фейгль, Курт Гёдель и Фридрих Вайсман. После прихода к власти нацистов некоторые из них эмигрировали в США и оказали значительное влияние на формирование аналитической философии в этой стране. С самого начала их объединяло строго научное мировоззрение. Они преклонялись перед естествознанием, которое воплощала в себе современная физика; для них это был единственный способ приобретения знаний о мире и содействия социальному прогрессу. Они отвергали религию и метафизические системы традиционной философии как ненаучные и иррациональные. Будучи логическими эмпиристами (или логическими позитивистами), они считали, что все знания можно свести к чувственному опыту и дать им точную формулировку посредством логического анализа. Они восхищались «Логико-философским трактатом», так как, на их взгляд, в нем впервые была сформулирована программа строго научного метода в философии. В своем манифесте 1929 года («Научное понимание мира: Венский кружок») они восславили Эйнштейна, Рассела и Витгенштейна как главных представителей научного мировоззрения. Члены Венского кружка, видимо, не до конца сознавали либо решили проигнорировать тот факт, что автор «Трактата» совершенно не разделял их мировоззрение. Витгенштейн, как и они, считал, что утверждения традиционной метафизики бессмысленны, но не потому, что не существует метафизических истин, а скорее потому, что такие истины нельзя выразить словами. По его представлениям, все, что можно сказать, можно сказать четко, а об остальном лучше промолчать. По их представлениям, все, что можно сказать, можно сказать четко, а всего остального просто нет. Более того, Витгенштейн не разделял их веры в социальный прогресс посредством науки. На самом деле его взгляды на этот вопрос были диаметрально противоположны представлениям членов Венского кружка и ближе к пессимизму Освальда Шпенглера, выраженному в «Закате Европы», – Витгенштейн взахлеб прочел эту книгу в 1930 году. В том же году он написал пространное предисловие к задуманной им книге «Философские заметки», где заявил:

«Эта книга написана для тех, кто симпатизирует духу, в котором она написана. Дух этот, как мне представляется, отличается от духа доминирующей европейской и американской цивилизации. Дух этой цивилизации, выражением которого являются промышленность, архитектура, музыка, дух современного фашизма и социализма, глубоко чужд и неприятен автору. <…> Даже если мне и ясно, что исчезновение культуры означает исчезновение не человеческих ценностей, а лишь определенных средств выражения этих ценностей, тем не менее факт остается фактом: я смотрю на течение европейской цивилизации без сочувствия и без понимания ее целей, если таковые вообще существуют. Поэтому я пишу лишь для друзей, разбросанных по разным углам планеты. Мне безразлично, понимает ли и ценит ли мой труд типичный западный ученый, так как в любом случае он не понимает духа, в котором я пишу. Наша цивилизация характеризуется словом “прогресс”. Прогресс – это ее форма, а не свойство прогрессировать. Как правило, она что-то конструирует. Ее деятельность заключается в том, чтобы конструировать все более и более сложную структуру. И даже ясность – лишь средство достижения этой цели, а не самоцель. Для меня, наоборот, ясность, прозрачность – это самоцель; мне неинтересно строить здание, мне интересно четко видеть перед собой фундаменты возможных будущих зданий. Поэтому я нацелен на нечто иное, нежели ученые, и мои мысли движутся иначе, чем у них»[139].

Витгенштейн никогда не верил в прогресс. Ближе к концу жизни он написал:

«Нет никакого абсурда в том, чтобы… считать, что век науки и технологий – начало конца человечества, что идея великого прогресса – заблуждение, как и идея о том, что истина когда-либо будет познана, что нет ничего хорошего или желательного в научном знании и что человечество, взыскующее его, попадает в ловушку. Совершенно не очевидно, что все обстоит не так»[140].

В то время против научной цивилизации помимо Витгенштейна выступали и многие другие мыслители из разных стран Европы, и не только уже упоминавшиеся здесь Вейнингер и Шпенглер, но также Хосе Ортега-и-Гассет, Джованни Джентиле и Мартин Хайдеггер. Самый известный из них – Хайдеггер – писал тогда:

«Россия и Америка, с метафизической точки зрения, суть одно и то же: безысходное неистовство разнузданной техники и построенного на песке благополучия среднего человека. <…> Духовный упадок Земли зашел так далеко, что народам угрожает потеря последней духовной силы, которая одна бы еще могла помочь увидеть этот упадок… Помрачение мира, бегство богов, разрушение Земли, скучивание людей в массы, подозрение и ненависть ко всему творческому»[141].

Недоверие к новшествам и науке – вот принципиальное отличие мировоззрения Витгенштейна от мировоззрения членов Венского кружка. Тем не менее логические позитивисты именно в Витгенштейне видели своего важнейшего философского предшественника. Шлик и его коллеги потратили два года на построчное чтение «Трактата» и в конце концов решились встретиться с самим автором. Попытки пообщаться с Витгенштейном в горных селах, где он тогда жил, успехом не увенчались; познакомились они только в 1927 году, когда Витгенштейн вернулся в Вену. Шлик уговорил его общаться с ними на регулярной основе, причем, учитывая чувствительность Витгенштейна и его неустойчивое душевное состояние, с уверениями, что ему не будут задавать никаких прямых вопросов, более того – вообще не будут говорить о философии. Любопытно, что философы, отстаивавшие научный взгляд на мир, были настолько зачарованы Витгенштейном, что их встречи иногда приобретали вид сеансов, которые гуру проводит для своих последователей. Он мог говорить что угодно и вести себя как угодно, что он и делал. Иногда он говорил о религии, искусстве и этике. Однажды Витгенштейн повернулся спиной к слушателям и стал читать стихи Рабиндраната Тагора, которого вряд ли можно счесть носителем научного мировоззрения! (Витгенштейн был столь высокого мнения о Тагоре, что позднее перевел для себя фрагмент пьесы индийского поэта.) Он будто нарочно преподавал им урок, сильно отличавшийся от позитивистской философии.

Со временем, однако, начались и содержательные дискуссии; некоторые из них были записаны и опубликованы Вайсманом под названием «Витгенштейн и Венский кружок». В основном эти споры касались тем, затронутых в «Трактате», в частности природы языка, логики, математики. Также обсуждали и метафизику, хотя члены Венского кружка ее презирали. Так, Витгенштейн удивил своих слушателей, сказав, что чувствует духовное родство с Шопенгауэром, Кьеркегором и Хайдеггером. Хайдеггер, например, писал в своем «Бытии и времени» (1927): «От-чего ужаса есть бытие-в-мире как таковое. <…> От-чего ужаса не есть внутримирное сущее. <…> От-чего ужаса есть мир как таковой»[142]. Подобные предложения, согласно «Логико-философскому трактату», являются чистой бессмыслицей, и Рудольф Карнап, преданно реализуя программу логического анализа, в одной из своих статей, вышедших в 1931 году, лихо высмеял Хайдеггера за такую философскую прозу. Но Витгенштейн не высмеивал Хайдеггера, ибо то, что пытался сказать последний, сказать было нельзя, однако именно это, вопреки представлениям Карнапа, и было самое важное.

«Пожалуй, я могу представить, что подразумевает Хайдеггер под бытием и страхом. Человек имеет склонность атаковать границы языка. Подумайте, к примеру, об удивлении, что нечто существует. Удивление может не выражаться в форме вопроса, оно вовсе не имеет никакого ответа. Все, что мы в состоянии сказать, а priori может быть только бессмыслицей. Несмотря на это мы атакуем границы языка. Кьеркегор также видел эту атаку и даже очень похоже обозначил ее (как атаку на парадоксы). Этой атакой на границы языка является этика. <…> Но данная тенденция – атака на что-то – указывает на нечто. Это знал уже святой Августин, когда сказал: “Что, скотина, ты не хочешь молоть чепуху? Скажи хоть чепуху, сойдет!”»[143]

Помимо этих дискуссий, Витгенштейна окончательно подтолкнула к возвращению к философии лекция, которую в мае 1928 года прочел в Вене голландский математик Л. Э. Я. Брауэр. Он говорил об основаниях математики и защищал свой собственный взгляд – интуиционизм, который противопоставлял логицизму Фреге и Рассела и платонизму. Брауэр утверждал, что математика не является областью логики и не состоит из истин о какой-то сверхреальности, которые открывают математики (так же, как Колумб открыл Америку). На самом деле математика – детище человеческого ума. Витгенштейн был очень взволнован этой лекцией и три часа обсуждал ее в кафе с двумя членами Венского кружка. Он благожелательно воспринял брауэровскую критику логицизма, но в то же время был озадачен его взглядами. Именно после лекции Брауэра он решил вернуться в Кембридж и вновь заняться философией.

В январе 1929 года Витгенштейн снова оказался в Кембридже, где пробудет, с небольшими перерывами, семь лет. «Ну что ж, бог приехал, я встретил его в 5.15 на вокзале», – написал одному из своих друзей Кейнс. Витгенштейну было уже почти сорок, но его опять приняли студентом в Тринити-колледж, где он пробудет следующие два семестра; его официальным научным руководителем стал Рамсей, хотя он был на пятнадцать лет моложе Витгенштейна. Чтобы получать гранты и претендовать на научные должности, соискатель должен был иметь степень, поэтому в качестве диссертации на соискание степени доктора наук Витгенштейн подал свой «Трактат». Но руководству колледжа этого как будто показалось мало, и в июне Витгенштейну пришлось сдавать еще и устный экзамен, причем не кому-нибудь, а Муру и Расселу – тем самым философам, которым он сам разъяснял и надиктовывал фрагменты своей книги много лет назад. Теперь роли поменялись, хотя лишь формально. Рассел рассказывал об этой ситуации как о самой абсурдной в своей жизни. Экзамен начался с непринужденного дружеского общения. Через какое-то время Рассел сказал Муру: «Ну давай, теперь ты должен задать ему несколько вопросов – ты же профессор». Последовала дискуссия о «Трактате», при этом Рассел указывал на предполагаемую бессмысленность пропозиций книги. В конце концов Витгенштейн закончил экзамен, похлопав экзаменаторов по плечу и сказав: «Не переживайте, я знаю, что вам никогда этого не понять»[144].

Витгенштейн занялся философией почти сразу по приезде в Кембридж. Он начал записывать свои мысли в первый из восемнадцати рукописных томов большого формата, каждый из которых будет насчитывать 300 страниц, и закончит эту работу к 1940 году. Сначала Витгенштейн пытался реализовать программу «Трактата», в частности определить, чем могли бы быть заявленные в нем атомарные объекты. Однако успеха в этом он не добился, что сам и признал в работе «Несколько замечаний о логической форме» – единственной опубликованной им журнальной статье, которую он написал в июле 1929-го. Неудача заставила его начать критическую переоценку своего логического атомизма и отвергнуть одну за другой старые идеи; в итоге он отказался от всей сформулированной в «Трактате» концепции языка и заменил ее новой. Окончательно она была сформулирована в капитальных «Философских исследованиях», завершенных только в 1946 году и опубликованных уже после смерти Витгенштейна (см. главу 8). Фундамент этой новой философии был заложен им в 1929–1932 годах, хотя в этот переходный период он играл с самыми разнообразными идеями.

В Кембридже Витгенштейн в свойственной ему манере больше стремился к уединению, хотя общение по-прежнему было для него важно как с интеллектуальной, так и с психологической точки зрения. По счастью, рядом находилось много блестящих умов, с которыми можно было дружить. Рассел больше не преподавал в Кембридже, зато там был Мур. Что еще важнее, рядом был Рамсей, который давал Витгенштейну весьма ценные критические советы, причем «столь углубленные, что я едва ли способен их оценить», как Витгенштейн впоследствии напишет в предисловии к «Философским исследованиям». Увы, в январе 1930 года Рамсей умер в возрасте двадцати шести лет. Это была громадная потеря и для Витгенштейна, и для всей британской философии. В его общении с Рамсеем, однако, был один недостаток: последнего больше интересовали разные нюансы теории, а не общая картина. Через год после смерти Рамсея Витгенштейн писал:

«Рамсей был буржуазный мыслитель. <…> Он размышлял не о сущности государства… а о том, как это конкретное государство могло бы быть обустроено разумным образом. Идея о том, что это государство может и не быть единственно возможным вариантом, отчасти настораживала его, отчасти была для него скучна»[145].

Менее «буржуазным» и более «большевистским» собеседником Витгенштейна был Пьеро Сраффа (1898–1983), талантливый итальянский экономист, читавший в то время лекции в Королевском колледже. Сраффа был марксист и дружил с Антонио Грамши. Не будучи философом, Сраффа тем не менее, в отличие от многих других, не боялся задавать Витгенштейну прямые вопросы. Более того, Витгенштейн признавался, что при общении со Сраффой он часто ощущал себя деревом, у которого обрубили все ветви. Беседовали они в основном о философии; также Сраффа рассказывал не любившему читать газеты Витгенштейну о текущих событиях. Сраффа, в отличие от Рамсея, как раз интересовался общей картиной и сумел помочь Витгенштейну увидеть ее совершенно по-новому. Известный случай, иллюстрирующий влияние Сраффы на Витгенштейна, произошел, когда они ехали в поезде и обсуждали логику. Витгенштейн отстаивал идею, выраженную им в «Трактате», что все предложения (пропозиции) – это образы и что они должны иметь одну и ту же логическую форму. В ответ на это Сраффа изобразил неаполитанский жест презрения – провел пальцами по подбородку и спросил: «Какова тогда логическая форма вот этого?» Витгенштейн рассказывал, что тот случай развеял заклятие, заставлявшее его так долго считать, что пропозиции должны иметь единообразную сущность[146]. Язык укоренен в нашем быту и не имеет какой-то единственной цели или сущности, – эта догадка стала неотъемлемой частью его поздней философии. В предисловии к «Философским исследованиям» Витгенштейн упомянул и поблагодарил лишь двух человек – Сраффу и Рамсея.

Друг Витгенштейна итальянский левый экономист Пьеро Сраффа

Еще один кембриджский друг Витгенштейна, сыгравший важную роль в его жизни, – Дж. М. Кейнс, – помог ему вновь влиться в университетскую общественную жизнь и опять стать членом кружка «Апостолы», откуда тот с раздражением вышел в 1913 году. Благодаря своему «Трактату» Витгенштейн за это время превратился в легенду, и «Апостолы» были в полном восторге, что он к ним вернулся. Витгенштейн также стал общаться с членами Блумсберийского кружка и, возможно, с Вирджинией Вулф, хотя мы едва ли найдем указания на это в их сочинениях[147]. Из-за своих затворнических наклонностей Витгенштейн чувствовал себя в этих кругах не очень уютно, особенно в присутствии женщин: в таких случаях он предпочитал вообще не говорить о серьезных вещах, а вести пустые разговоры и отпускать плоские шуточки. Однажды он даже ушел со званого обеда из-за того, что там в присутствии женщин говорили о сексе. Он явно чувствовал себя лучше наедине с кем-нибудь, особенно если это был молодой человек, задевший в нем какую-то особую струнку. Хороший пример – студент Гилберт Паттисон, впоследствии ставший аудитором в Лондоне. Паттисон не интересовался ни философией, ни мучительными вопросами этики. Тем не менее он был близким другом Витгенштейна свыше десяти лет, так как оба они любили заниматься ерундой и могли «нести чушь тоннами». Например, они вместе ходили смотреть голливудское кино на Лестер-Сквер, высмеивали рекламу в журналах и магазинах и писали друг другу дурацкие письма, в которых обращались друг к другу «Дорогая моя Кровь», подписывались «Кроваво твой» и вообще употребляли слово «кровавый» до тошноты часто. Вот типичный пример их переписки:

«Дорогой Гилберт. <…> Возможно, тебе интересно будет узнать, что я тут получил легкую травму и сломал ребро. Я подумывал о том, чтобы удалить его и сделать себе из него жену, но мне говорят, что искусство изготовления женщин из ребер навсегда утрачено. – Кроваво твой, Людвиг».

«Дорогая моя Кровь. Я буду на Пикадилли-Сёркус в 17.40 в следующий четверг и договорюсь обо всем с майором Лайонсом на субботу. Довольно бессмысленно экспериментировать с ребрами, кроме разве что пятого (сверху). Ты играл в футбол или просто пьянствовал? Недавно получил от анонимного благожелателя банку микстуры Allenbury’s. Твой и т. д. Гилберт»[148].

Как и до войны, Витгенштейн снова стал регулярно ходить на встречи еще одного кембриджского общества – Этического клуба, среди членов которого он завел себе молодых друзей и учеников. По-прежнему молодо выглядевший философ вскоре начал верховодить на заседаниях клуба – настолько, что некоторые представители старшего поколения, в частности профессор этики Ч. Д. Броуд, перестали их посещать, не желая все время «плясать под его дудку» под «изумленно-дурацкие взгляды его поклонников»[149]. По мнению Монка, Витгенштейн выбирал себе в друзья и последователи преимущественно молодых людей, так как предпочитал общество «детской невинности и первоклассных мозгов» закоснелой профессуре[150]. Он работал, как ему казалось, над революционной концепцией философии и надеялся, что его новые идеи быстрее поймут представители молодого поколения. Витгенштейн подавлял окружающих своей харизмой и оставил неизгладимый след в сознании многих своих учеников. Как отмечал один из них, Десмонд Ли, Витгенштейн в этом смысле был как Сократ: оба они вызывали оцепенение и гипнотический эффект у молодежи[151]. Этот эффект не всегда шел студентам на пользу. Витгенштейн требовал абсолютной лояльности и рассчитывал на терпимость по отношению к своему запальчивому нраву, хотя сам подобной терпимостью по отношению к другим людям ни в малейшей мере не обладал. Как пишет Мэри Мидгли:

«Люди, задевающие за живое других, удивительным образом не осознают, каково это, когда задевают за живое тебя, и когда это происходит с ними, искренне удивляются. <…> Терпимость была совершенно не в репертуаре Витгенштейна, и он любил изымать ее из репертуара других людей»[152].

Сам Витгенштейн вполне осознавал некоторые из своих недостатков. Однажды он сказал одному из приятелей: «Я неспособен на теплые чувства, хотя мне самому они очень нужны». Но понимал ли он, что его сильная харизма может причинять вред другим людям? Поскольку он терпеть не мог научные круги и романтически относился к «простой» жизни, он убедил нескольких студентов бросить учебу и заняться какой-нибудь практической профессией – к вящему неудовольствию их родителей. Он даже вмешивался в вопросы жизни и смерти. Когда один из его ближайших друзей и учеников, Морис Друри, должен был отправиться с десантом союзников в Нормандию в 1944 году, Витгенштейн дал ему совет, основываясь на собственном отношении к смерти, сформированном в Первую мировую войну: «Если окажешься в рукопашном бою, ты должен просто отойти в сторонку и дать себя уничтожить». Возникает вопрос, имел ли он право так безответственно использовать свой авторитет. Необходимо отметить, что его друзья, вероятно, не согласились бы с такой критикой. Сам Друри публично оспаривал утверждение, что Витгенштейн – «своенравный, высокомерный гений с истерзанной душой». Наоборот, для Друри Витгенштейн был «самым отзывчивым, щедрым и преданным другом, о котором только можно мечтать»[153].

Еще одно известное кембриджское общество называлось «Еретики». Витгенштейн, видимо, был только на одном из собраний в ноябре 1929 года, но именно тогда он представил свой самый доступный текст – «Лекцию об этике» (опубликована посмертно). Эта лекция, если не считать примечаний в конце «Трактата», – единственный его вклад в философскую этику. В ней он попытался оспорить мнение, сложившееся у многих из читавших его труды, что является позитивистским и антирелигиозным мыслителем, и еще раз подчеркнул, что абсолютные ценности, например те, что определяют некое действие, скажем убийство, как зло, не являются фактами нашего мира, а трансцендентны ему. Следовательно, науки об этике быть не может, так как наука имеет дело с фактами мира. Абсолютные ценности можно только испытать на себе. Любая попытка их выразить бессмысленна. И это как раз очень в духе «Трактата». Однако в лекции Витгенштейн идет дальше и дает подлинную феноменологию религиозного опыта. Он говорит о трех таких опытах, а именно тех, что суммируются фразами: «Как удивительно, что нечто должно существовать» (переживание изумления перед лицом мира), «Я в безопасности, и ничто происходящее не может мне повредить» (переживание абсолютной безопасности) и «Бог осуждает наше поведение» (переживание абсолютной вины)[154], но только чтобы продемонстрировать, что эти самые фразы бессмысленны. Он пишет:

«В нашей повседневной жизни мы все знаем, что значит находиться в безопасности. Я в безопасности в своей комнате, когда меня не может переехать омнибус. Я в безопасности, если ранее переболел коклюшем, – ведь теперь я больше уже не заболею этим недугом. Быть в безопасности, в сущности, означает, что в отношении меня физически невозможны определенные вещи, и потому абсурдно говорить, что я в безопасности, что бы ни произошло. Так что это образец неправильного использования слова “безопасный”, равно как и в предшествующих случаях были неправильно употреблены слова “существование” и “удивление”».

И он приходит к следующему выводу:

«Мое основное стремление, да и стремление всех, кто когда-либо пытался говорить и писать об этике или религии, – вырваться за пределы языка. Этот прорыв сквозь решетку нашей клетки абсолютно безнадежен. Этика, поскольку она проистекает из стремления сказать нечто об изначальном смысле жизни, об абсолютно добром и абсолютно ценном, не может быть наукой. То, что она говорит, ни в коем случае ничего не добавляет к нашему знанию. Но она все же является свидетельством определенного стремления человеческого сознания, которое я лично не могу перестать глубоко уважать и которое никогда в жизни не стану осмеивать»[155].

Несмотря на то что Витгенштейн по-прежнему недолюбливал научную среду, он все-таки решил остаться в Кембридже. Однако теперь, поскольку никаких доходов у него не было, он столкнулся с финансовыми затруднениями. На 1929–1930 годы при помощи друзей он получил грант на продолжение исследований и чтение лекций о философской логике в течение двух семестров. Когда срок гранта истек, нужно было искать какое-то более долговременное решение. Летом 1930 года он подал заявку в Тринити-колледж на пятилетнюю исследовательскую стипендию. Работа, которую он представил на рассмотрение, представляла собой компиляцию заметок из рукописей, сделанных им до настоящего времени (они были опубликованы под названием Philosophical Remarks в 1964-м); оценивали ее Рассел и математики Дж. И. Литлвуд и Г. Х. Харди. В своей рекомендации Рассел написал:

«Теории, содержащиеся в работе Витгенштейна, весьма оригинальны, новы и, вне всяких сомнений, важны. Верны ли они? Этого я не знаю. Как логик, любящий простоту, я должен думать, что нет, но по тому, что я о них читал, я вполне уверен, что у него должна быть возможность проработать их, так как в законченном виде они легко могут составить совершенно новую философию»[156].

Стипендию дали. Она принесла Витгенштейну большое облегчение и предоставила возможность надолго сосредоточиться на философии. Когда Ричард Брейтвейт спросил его, под каким названием следует анонсировать его первые лекции, Витгенштейн после длительного молчания ответил, что темой будет философия: «Какое еще название может быть у лекций по философии? Философия». Все его кембриджские лекции так и будут называться, кроме тех, что он читал в 1932–1933 годах: они были заявлены под названием «Философия для математиков». Преподавательская «карьера» Витгенштейна продолжалась с 1930 по 1947 год за вычетом 1936–1938-го и нескольких военных лет. В эти годы он читал лекции на самые разные темы, в том числе о сущности философии, о философии логики и языка, интенциональности мысли и языка, критике метафизики, солипсизме и идеализме, философии математики, чувственных данных и частном опыте, о причинно-следственных связях, эстетике, религии и фрейдистской психологии. По счастью, сохранились обширные студенческие конспекты, сделанные на некоторых из них. Лекции Витгенштейна быстро обросли легендами, что усилило ауру гения, которая и без того его окружала. За эти годы лекции посетили очень многие студенты и коллеги Витгенштейна, в частности Элис Эмброуз, Элизабет Энском, Макс Блэк, Питер Гич, Норман Малькольм, Дж. Э. Мур, Айрис Мёрдок, Раш Риз, Джон Виздом, Стивен Тулмин, Алан Тьюринг[157], Георг Хенрик фон Вригт и многие другие. Несколько его студентов сами станут видными философами, и именно благодаря этим ученикам об идеях Витгенштейна узнали в других частях Британии, а также в США, Австралии и в Скандинавских странах.

Витгенштейн в Кембридже

Когда в 1929 году Витгенштейн только начинал читать лекции, он волновался из-за того, что ему приходится делать это на английском, притом что все его рукописи были написаны по-немецки. Тем не менее беспокойство быстро прошло: Витгенштейн прекрасно и без акцента говорил по-английски. Лекции он проводил в неформальной обстановке и совершенно не так, как это происходит в нынешних университетах, а именно в своей скудно обставленной квартире в Тринити-колледже, выходившей окнами в Хьюэлловский двор. Эти лекции оставили неизгладимый отпечаток на всех, кто их слушал. Вот как впоследствии вспоминала о Витгенштейне Айрис Мёрдок, регулярно посещавшая его лекции:

«Он был очень хорош собой. Роста скорее небольшого, с очень, очень умным коротковатым лицом и пронизывающим взглядом; глаза быстрые, напряженно-внимательные, резвые и очень пронзительные. Он немного напоминал бродягу. Жил он в двух пустых комнатах, без книг; из мебели было два шезлонга и кровать-раскладушка. И он сам, и его интерьер вызывали недоумение. Его необычайная прямота в подходах и отсутствие какого-либо имущества сильно обескураживали людей. Я имею в виду, что с большинством людей ты общаешься в определенных рамках, и есть какие-то условности в отношении того, как ты с ними говоришь и так далее. Открытой конфронтации между людьми обычно не бывает. Витгенштейн же всегда навязывал как раз таки конфронтацию всем, с кем общался. Я общалась с ним лишь два раза и толком его не знала; возможно, поэтому я всегда о нем думала с испугом и благоговением»[158].

Витгенштейн не раздавал никаких материалов, не читал по написанному и даже ничего не записывал, так как считал, что лекции на таком «материале» будут искусственными и банальными. Однако он активно пользовался доской. Он был безжалостен к опаздывавшим и не разрешал пропускать занятия. «Мои лекции – не для туристов», – говорил он. Поскольку он подолгу обдумывал проблемы, о которых шла речь, к лекции он готовился лишь несколько минут, повторяя результаты предыдущей недели, а потом говорил свободно и импровизировал, следуя за одной какой-то мыслью, которая пришла ему в голову в этот конкретный момент. Свою речь, как и более поздние сочинения, он иллюстрировал разнообразными яркими примерами, неожиданными метафорами и сравнениями. Говорил он со знанием дела, и, даже когда он не мог подобрать слово или же надолго умолкал, у присутствовавших складывалось ощущение, что сейчас перед ними происходит нечто важное и прорывное. «В эти паузы Витгенштейн был очень напряжен и активен. Его взгляд был сосредоточен, лицо живое, руками он совершал движения, приковывавшие всеобщее внимание, выражение лица – суровое. Мы знали, что перед нами – сама серьезность, погруженность в мысли и сила интеллекта»[159]. Часто он вел монолог с самим собой и никому не давал себя перебивать. Потом снова приглашал кого-то из присутствовавших к диалогу. Студенты его побаивались. Нетерпеливый и вспыльчивый, он заставлял их четко формулировать свои мысли. К счастью, в отличие от австрийских начальных школ, в Кембридже не было телесных наказаний.

«Витгенштейновская суровость была связана, на мой взгляд, с его страстной любовью к истине. Он постоянно сражался с самыми глубокими философскими проблемами. Решение одной проблемы вело к следующей проблеме. Витгенштейн был бескомпромиссен; он должен был достичь полного понимания. Он был яростен и напорист. Все его существо было под напряжением. Каждый, кто ходил к нему на лекции, видел, что он напрягал всю свою волю и весь свой интеллект до последней возможности. Так, в частности, выражалась его абсолютная, непреклонная честность. В принципе, именно из-за своей безжалостной честности к самому себе и ко всем остальным он внушал людям трепет и даже ужас – и как учитель, и в личных отношениях»[160].

Вид из окна комнаты Витгенштейна в Тринити-колледже (Кембридж)

Витгенштейн редко оставался доволен собственными лекциями. Иногда он мог воскликнуть: «Сегодня я слишком глуп!» или «Преподаватель у вас ужасный!» Он бывал настолько измотан и недоволен своими лекциями, что после занятий часто срывался в кино смотреть голливудские фильмы, особенно вестерны, причем садился в первый ряд, чтобы полностью отключиться от философии. Другие фильмы он едва ли видел. «Типичный американский фильм – наивный и глупый – может, несмотря на свою глупость и даже благодаря ей, быть вполне познавательным. Бессмысленный, застенчивый английский фильм научить не может ничему. Из глупых же американских фильмов я часто извлекал какой-нибудь урок»[161]. В его дневниках есть и несколько других размышлений того же времени о кино:

«В одном отношении я, видимо, очень современный человек, раз кино оказывает на меня такое необычайно благотворное влияние. Не могу представить никакого другого подходящего мне вида отдыха для ума, кроме просмотра американского кино. То, что я вижу, а также музыка создают блаженное ощущение, возможно и инфантильное, но от этого не менее мощное. В целом, как я часто думал и говорил, кино очень похоже на сон, и к нему непосредственно применимы мысли Фрейда»[162].

В 1931 году, после двух лет преподавания, Витгенштейн почувствовал, что ему нужно дополнительное время, чтобы внимательнее заняться своими рукописями, и ему дали творческий отпуск. При этом он продолжал бесплатно заниматься в своей квартире с теми студентами, кому это было интересно. В этот период он был очень продуктивен. К лету 1932-го он закончил десятый том своих новых рукописей. Его проект состоял в том, чтобы демонтировать философию «Трактата» и заменить ее новыми идеями о природе языка, логики и математики (см. главу 8). С 1929 года он также работал – совместно с Фридрихом Вайсманом – над системным представлением своих основных идей в виде книги, для которой было заявлено название Logic, Language, Philosophy («Логика, язык, философия»). Мысль издать книгу принадлежала Шлику. Написать ее в ясном, доступном ключе – в противовес двусмысленностям Витгенштейна – должен был Вайсман. Вайсман и Витгенштейн много раз встречались, в основном во время отпуска последнего в Австрии, но книга была обречена, так как философия Витгенштейна претерпевала в тот момент глубокие и непредсказуемые изменения, из-за которых он периодически отвергал черновики Вайсмана. Как признавался Вайсман, «[Витгенштейн] имел потрясающий дар всегда видеть все как в первый раз. Но очевидно, как сложно любое совместное творчество, ибо он всегда следует за вдохновением текущего момента, разрушая все, что было ранее запланировано»[163]. Когда Шлик – духовный ректор всего предприятия – в 1936 году был убит в Вене недовольным студентом, Витгенштейн забросил проект. Однако Вайсман его все же закончил. Он вышел в 1965-м под названием The Principles of Linguistic Philosophy («Принципы лингвистической философии»). Эта книга остается одной из наиболее удобочитаемых вводных работ о философии Витгенштейна.

В 1931 году Витгенштейн также работал над серией заметок о «Золотой ветви» – фундаментальном труде Джеймса Фрейзера по сравнительной антропологии и религии (в 1911–1915 годах вышло двенадцать томов). Несмотря на глубокую эрудицию автора, его труд отражал типичный для рубежа веков позитивистский взгляд на науку, поскольку считал, что мифы так называемых первобытных людей содержат примитивные идеи, то есть являются первобытной наукой. По Фрейзеру, миф и магия основаны на неверных представлениях, это суеверия по отношению к явлениям природы, которые были преодолены на Западе посредством научной революции. Витгенштейн начал читать первый том фрейзеровской книги вместе с Друри, но далеко они не продвинулись, так как Витгенштейн часто останавливался, чтобы выразить свое неудовольствие. Основной аргумент его состоял в том, что Фрейзер не пытался понять первобытные мифы, а просто объяснял их исходя из их исторического происхождения (хотя и сами эти объяснения были ошибочны). Но в этом случае мы упускаем реальное значение мифов, их глубину, их схожесть с нашим собственным мифическим и метафизическим мышлением. Фрейзеровские объяснения первобытных практик примитивнее самих этих практик, утверждал Витгенштейн. На самом деле «все религии чудесны», говорил он Друри, «даже религии первобытных племен».

«Фрейзеровская интерпретация магических и религиозных взглядов человечества никуда не годится: она представляет эти взгляды ошибочными. Ошибался ли, в таком случае, Августин, когда взывал к Богу на каждой странице своей “Исповеди”? <…> Но – мне могут возразить – если он не ошибался, тогда точно ошибался буддийский праведник – или любой другой из тех, чья религия выражает совершенно другие взгляды. <…> Сама идея – захотеть объяснить какую-либо практику, например умерщвление жреца-царя, – кажется мне неправильной. Фрейзер всего лишь делает их убедительными для людей, мыслящих как он. Поразительно, что в заключительном анализе все эти практики представлены как образцы глупости, если можно так выразиться. Но меня никогда не убедит утверждение, что человечество все это делает из-за своей полной глупости»[164].

«Символическое сжигание чучел. Целование изображения близкого человека. Очевидно, что в основе этих действий нет представления о том, что они окажут какое-то воздействие на объект, репрезентируемый изображением. Эти действия направлены на получение удовольствия и доставляют его. Или скорее даже так: они вообще ни на что не направлены; мы просто выполняем эти действия и получаем удовольствие. <…> Тот же дикарь, наносящий ножом удар по изображению врага, как будто убивая его, на самом деле строит свою хижину из дерева и искусно вырезает стрелы – и делает это не понарошку. <…> Какая у Фрейзера все-таки ограниченная духовная жизнь! И вот результат: он оказался совершенно не способен представить жизнь, отличную от английской жизни своего времени! Фрейзер не может представить себе священника, который отличался бы от сегодняшнего английского пастора, глупого и серого. <…> Фрейзер сам гораздо более дикий, чем большинство его дикарей»[165].

Вскоре после того, как Витгенштейн снова начал читать публичные лекции (в 1932/33 учебном году), он познакомился с двадцатилетним студентом-математиком Френсисом Скиннером – самым перспективным на своем курсе. Скиннер был хорош собой, застенчив, кроток и смышлен, то есть обладал всеми чертами характера, которые привлекали Витгенштейна в людях; вскоре Френсис стал его постоянным спутником, бесконечно преданным учеником и соавтором. О степени любви Витгенштейна к Скиннеру можно судить по тому факту, что в рукописи «Философских заметок», над которой Витгенштейн тогда работал, было указано, что книгу следует опубликовать с посвящением Френсису Скиннеру. Здесь прослеживается параллель с Дэвидом Пинсентом, ведь «Трактат» был посвящен именно ему. Однако, в отличие от Дэвида, Френсис отвечал на чувства Витгенштейна взаимностью. Через несколько месяцев после знакомства они начали писать друг другу нежные письма, обращаясь по именам (тогда это имело гораздо большее значение, чем сегодня). Так, в декабре 1932 года Френсис писал: «Я с радостью прочитал, что ты думаешь обо мне. Я тоже много думаю о тебе». Когда Витгенштейн уехал на летние каникулы, Френсис писал ему: «Я буквально чувствую, насколько я далеко от тебя, и очень хочу снова быть рядом с тобой»[166]. Читая их письма, приходишь к выводу, что Френсис испытывал более страстное увлечение или по крайней мере был откровеннее в своих чувствах. Он был настолько очарован Людвигом, так стремился ему угождать, что бросил свои занятия математикой и раболепно посвятил всего себя работе своего старшего друга. Витгенштейн, в свою очередь, нуждался в такого рода внимании и преданности, так что присутствие более молодого друга очень помогло ему: по наблюдениям окружающих, он стал спокойнее и непринужденнее. Отношения между ними были асимметричными, причем не только в эмоциональном плане, но и в отношении философии, поскольку Витгенштейн использовал своего товарища, чьим официальным наставником он являлся, не столько для обсуждения своих идей, сколько для их фиксации. Три года они напряженно работали, готовя книгу Витгенштейна к публикации, и за это время Людвиг надиктовал Скиннеру и еще нескольким близким ученикам несколько текстов, в том числе так называемую Голубую (1933–1934) и Коричневую (1934–1935) книги. Первая состояла из лекций, которые можно читать как доступное введение в позднюю витгенштейновскую философию. Скиннер также сделал столь ценные теперь записи лекций Витгенштейна.

Насколько быстро их отношения перешли в близость, сказать сложно, но то, что они стали интимными, – это факт. Свидетельства их любви можно найти в письмах последующих лет. Так, в письме от 1936 года Френсис неоднократно говорит об этом: «Я много думаю о тебе и нашей взаимной любви. Это дает мне стимул и радость и помогает преодолевать уныние»[167]. В дневниках Витгенштейна за 1937–1938 годы есть зашифрованные записи, в которых упомянуто о плотских отношениях Людвига с его другом[168]. По ним также видно, что Витгенштейн испытывал из-за этих отношений чувство вины. Вот один такой интимный пассаж:

«Прошлой ночью мастурбировал. Теперь муки совести. Но также и убеждение, что я слишком слаб, чтобы сопротивляться импульсам и соблазнам, когда в сознание проникают определенные образы, и укрыться в других образах у меня не получается. А ведь только вчера вечером я думал о необходимости чистоты моего развития! (Я думал о Маргерит и Френсисе.)»[169]

Витгенштейн с близким другом Френсисом Скиннером в Кембридже

Интересно, что Витгенштейн в этом контексте упоминает и Маргерит. Как отмечал Рэй Монк, неправильно следовать распространенному клише и утверждать, что Витгенштейн мучился от своей гомосексуальности или, по меньшей мере, только от нее[170]. Скорее его мучила сексуальность вообще, не дававшая ему стать такой чистой, полностью контролирующей себя личностью, какой он хотел быть. Исток такого представления – в вейнингеровском строгом различении между любовью и сексом. Но каким бы правдоподобным ни казалось это объяснение, трудно утверждать, что причины его мучений по поводу своей сексуальности крылись исключительно в сочинениях Вейнингера и что последние мешали ему даже тогда, когда ему было уже далеко за сорок. Да и не был Витгенштейн таким уж рассудительным. Вероятнее все же та версия, что вейнингеровская теория позволяет выявить у Витгенштейна некую базовую неуверенность в отношении секса, особенно мучившую его при соединении с любовью, которую он ценил больше всего другого. Дневниковых записей о сексе у него мало, они немногословны и полны угрызений совести. Те же, что касаются любви и дружбы, откровеннее и иногда даже выглядят совершенно безмятежными. Вот, например, такой пассаж, написанный ближе к концу жизни и связанный с его чувствами к другому молодому человеку по имени Бен Ричардс:

«Любовь – это радость. Может быть, радость с болью, но все равно радость. Если радости нет или она скукоживается до маленького огонька, тогда и любви не будет. <…> Любовь связана с природой человека. <…> Любовь – это та драгоценная жемчужина, которую держишь у сердца, не променяешь ни на что другое и считаешь самым ценным. Она показывает тому, у кого она есть, смысл самого ценного вообще. Благодаря ей человек узнает, что значит – знать, что именно у тебя самое ценное. Благодаря ей человек узнает, что значит – отделить благородный металл от всего остального»[171].

В 1936 году у Витгенштейна закончилась стипендия, а у Скиннера – учеба. Витгенштейн снова решил уйти из науки и убедил в том же своего друга. Скиннер захотел поехать добровольцем на гражданскую войну в Испанию, но его не взяли. Еще один вариант, который рассматривал Скиннер, – стать врачом. Об этой же профессии для себя в те годы размышлял и Витгенштейн. Но из-за отсутствия денег Скиннер в итоге поступил так же, как в свое время Витгенштейн – по-толстовски: пошел рабочим на завод. Выглядело это так, будто Витгенштейн пытался воссоздать во Френсисе юного себя. По понятным причинам родители молодого человека, зная, какими многообещающими были его первоначальные успехи в математике, пришли в ярость и выступили против его выбора и вообще против влияния, которое оказывал на их сына Витгенштейн. Но Френсис признавал лишь авторитет Людвига и поэтому поступил учиться на механика в одну из кембриджских фирм, хотя счастливым от этого он не стал. В 1936–1937 годах они виделись реже, так как Витгенштейн в те годы редко бывал в Англии, но в 1938-м, когда Людвиг вернулся в Кембридж, они стали жить вместе в кембриджской квартире Френсиса. Однако уже в 1939-м отношения между ними испортились, возможно из-за их слишком тесной близости друг к другу. Философ старался отдалиться от чересчур истовой любви молодого человека. Их роман закончился трагически: в 1941 году Скиннер умер от полиомиелита в возрасте двадцати девяти лет. Витгенштейн был безутешен. Рассказывали, что на похоронах Френсиса он вел себя как «ошалевший дикий зверь»[172]. Спустя несколько месяцев Людвиг записал в дневнике:

«Много думаю о Френсисе, но всегда с угрызениями совести из-за моей нелюбви и никогда – с благодарностью. Его жизнь и смерть, кажется, служат теперь лишь обвинением мне, ибо в последние два года его жизни я его не любил и в сердце своем предан ему не был. Если бы он не был столь безгранично кроток и предан, я бы его окончательно разлюбил»[173].

В 1946-м он написал:

«Задай себе такой вопрос: когда ты умрешь, кто будет скорбеть по тебе и насколько глубока будет эта скорбь? Кто скорбит по Френсису, насколько глубоко скорблю по нему я – я, у которого причин для скорби больше, чем у кого-либо еще? Разве не заслужил он, чтобы кто-то по нему скорбел в течение всей оставшейся жизни? Кто как, а он точно заслужил. Здесь хочется сказать: Бог спасет его и даст ему то, что не дал дурной человек»[174].

Помимо отношений со Скиннером и философских успехов, в жизни Витгенштейна до 1938 года значительных событий произошло немного. В основном он занимался своей философией и чрезвычайно в этом преуспел. Сочинял он так же, как раньше: делал заметки в тетрадях, потом компилировал их в более гладкой форме в большие рукописи или надиктовывал машинистке. Таким образом были созданы бесчисленные рукописные и машинописные тексты, но, поскольку Витгенштейн никогда не бывал ими доволен, он постоянно переписывал и перерабатывал их, вырезая и переставляя отдельные куски, иногда мучаясь над отдельными фразами и предложениями, и все для того, чтобы найти «освобождающее слово». Самая важная работа того времени – так называемая Big Typescript («Большая рукопись»), получившая свое название уже после смерти автора и лишь недавно опубликованная на английском языке. Текст действительно длинный – примерно 750 страниц, надиктованных им в 1933 году, когда он был на каникулах в Хохрайте. «Большая рукопись» стала итогом напряженного труда нескольких лет, начиная с 1929 года. Треть текста посвящена философии математики – явный показатель того значения, которое он придавал этой теме. Остальные две трети были посвящены сущности языка, философии психологии и природе философии – иными словами, основным сюжетам его более поздних трудов. «Большая рукопись», очевидно, призвана была служить черновиком для большой книги, так как включала названия разделов и содержание, но, закончив ее, Витгенштейн был настолько недоволен, что называл ее «мусором» и три раза пытался переделать. Оценка его, конечно же, была ошибочной: с философской точки зрения текст очень яркий. Многие куски созданного им позднее фундаментального труда – «Философских исследований» – позаимствованы непосредственно отсюда. «Большую рукопись» можно считать отдельной книгой, и она местами прозрачнее и понятнее «Философских исследований», так как содержит поучительные размышления, которые позднее не были использованы по причинам, которых никто никогда не узнает. Забросив «Большую рукопись», Витгенштейн опять стал пытаться сформулировать свою новую философию и наконец в 1936-м начал работу над рукописью, которая в итоге станет «Философскими исследованиями».

Единственные значимые события в его жизни за эти годы – поездки в Советский Союз в 1935-м и в Норвегию в 1936-м. И ту и другую можно рассматривать как попытки сбежать подальше от кембриджской науки. Более того, Советский Союз его очень манил, потому что предполагал побег от западной цивилизации, которую он считал обреченной и упаднической. Витгенштейн прочитал текст Кейнса A Short View of Russia («Краткий очерк о России»). В нем Кейнс очень критически отзывался об экономической системе советского государства, но одновременно восхищался тем, как коммунистам удалось изобрести свою квазирелигию. Именно это, возможно, и привлекло Витгенштейна в кейнсовском тексте – перспектива радикально новой жизни, религиозного обновления на толстовских условиях. Ход мыслей Витгенштейна, однако, здесь не до конца ясен. Ибо, как отмечал Рэй Монк, Советский Союз 1930-х годов был не идиллическим краем Толстого, а молохом сталинских пятилеток[175]. Может быть, на Витгенштейна как-то повлияло то, что происходило вокруг? Ведь в начале 1930-х Кембридж охватило настоящее коммунистическое безумие. Здесь действовали не только те самые «Апостолы», ставшие местом притяжения и вербовочным пунктом марксистов, но также Кембриджская коммунистическая партия и Кембриджская коммунистическая ячейка. Еще был искусствовед Энтони Блант и студент Ким Филби, которые впоследствии составили Кембриджскую пятерку – ядро печально знаменитой шпионской сети. Уильям У. Бартли III бездоказательно утверждал, что чуть ли не сам Витгенштейн и завербовал этих шпионов. Ну и, конечно, среди друзей философа было несколько марксистов: Пьеро Сраффа, Николай Бахтин, Фаня Паскаль, Джордж Томпсон. Однако вряд ли на такого бескомпромиссного человека, как Витгенштейн, мог повлиять круг людей, столь одержимых определенной идеологией.

Как бы сочувственно Витгенштейн ни относился к коммунизму, его симпатия, видимо, не была идеологической. Томпсону – классицисту и члену Коммунистической партии – он как-то заявил: «Я коммунист, – и тут же добавил: – В душе». При этом с философом Фаней Паскаль, переселившейся с Украины в Британию, он говорил о марксистской идеологии столь уничижительно, что однажды даже вывел ее из терпения. Видимо, его отвращение к любым догмам влияло на отношение Витгенштейна не только к религии, но и к политике, и марксизм не мог быть исключением. Подтверждает это следующий эпизод с Фаней Паскаль:

«Меня только что избрали в Кембриджский комитет друзей Советского Союза, и я уже сообщила эту новость двум из них. Витгенштейн твердо сказал мне, что политическая работа – худшее из всех возможных занятий для меня, которое мне сильно навредит. “Следует лишь быть добрым к другим. Ничего более. Просто быть добрым”»[176].

Более того, марксистская доктрина социальной инженерии совершенно не вписывалась в мировоззрение Витгенштейна. Как он писал в 1930 году в предисловии к планировавшейся книге Philosophical Remarks («Философские заметки»), дух современной цивилизации, «выражением которого являются промышленность, архитектура, музыка, дух современного фашизма и социализма, глубоко чужд и неприятен автору»[177]. Интересно, что в этом высказывании Витгенштейн поставил социализм рядом с фашизмом – почти как какой-нибудь консервативный мыслитель вроде Мартина Хайдеггера, который примерно в то же время рассматривал коммунизм, фашизм и даже демократию как проистекающие из одного и того же источника, а именно из «универсального правила воли к власти»[178]. Сам Хайдеггер в силу каких-то своих перверсивных соображений вступил в ряды нацистской партии. Поскольку членство в какой-либо партии и следование идеологии Витгенштейн для себя совершенно исключал, единственное объяснение его интереса к Советскому Союзу можно найти в его романтической жажде новой жизни, сочетавшейся у него с политической наивностью и полным неведением, что именно происходит в СССР[179].

В общем, в начале 1930-х Витгенштейн всерьез думал о том, чтобы навсегда переехать в Россию, в идеале – вместе с Френсисом, и там вместе пойти учиться на врачей или работать простыми чернорабочими. Для этого он даже начал учить русский язык (благодаря чему смог читать Достоевского в оригинале). Получив от Кейнса контакты советских чиновников и ученых, Витгенштейн в сентябре 1935 года наконец отправился «на разведку» в советскую Россию. Об этом путешествии мы знаем немного. Он пробыл в Союзе две недели, был в Ленинграде и Москве, познакомился со многими людьми, в частности с учеными и философами-марксистами. Они, видимо неправильно истолковав цель его приезда, стали предлагать ему научные должности, в одном случае – должность профессора в Казанском университете (где в 1844 году учился его кумир Толстой!), но никак не простую работу, которую он искал для себя и для Френсиса. Когда он представился московскому философу Софье Яновской, та воскликнула: «Что? Не тот ли это великий Витгенштейн?» Некоторое время после возвращения из России Витгенштейн подумывал о том, чтобы принять поступившие предложения научных должностей. Тем не менее энтузиазма по отношению к Советскому Союзу он уже не испытывал. Почему, точно неизвестно: о своих впечатлениях он почти ничего не рассказывал – видимо, чтобы его имя не использовали в антисоветской пропаганде. Вероятнее всего, советская действительность просто развеяла его иллюзии, учитывая, что теперь он сравнивал жизнь советского человека с жизнью рядового в армии[180]. Тем не менее даже после этой поездки Витгенштейн отрицательно относился ко вполне оправданной критике сталинского тоталитаризма. «Тирания меня не возмущает», – говорил он Рашу Ризу. Даже после показательных процессов и Большой чистки 1936 года, не говоря уже об организованном массовом голодоморе украинских крестьян в начале 1930-х, Витгенштейн продолжал выказывать сочувственный интерес к советскому эксперименту, вероятно, потому, что тот казался ему совершенно не похожим на ситуацию на загнивающем Западе. Еще в 1939 году он говорил Друри: «Люди обвиняют Сталина в предательстве русской революции, но они понятия не имеют о проблемах, которые пришлось решать Сталину, и об опасностях, которые, как он видел, угрожали России»[181]. Ирония здесь в том, что и сам Сталин приводил эти «проблемы» и «опасности» в качестве оправдания гулаговских лагерей. Такое отношение к массовому убийце непостижимо, особенно если вспомнить строгие этические взгляды Витгенштейна. Но при этом он хотя бы не позорился публично, как другие британские интеллектуалы, например Бернард Шоу, который в 1934-м назвал Сталина честнейшим и искреннейшим человеком и сказал, что советские люди сыты, – именно тогда, когда они погибали от страшного голода[182].

Витгенштейну еще на год продлили стипендию Тринити-колледжа, но с летним семестром 1936 года закончилась и она. Людвиг вновь остался без средств к существованию, зато с привычным ощущением отщепенца. Он решил, как и в 1913 году, поехать в Норвегию, чтобы закончить там работу и одновременно скрыться от несколько тяготивших его отношений с Френсисом. В конце августа он снова оказался в своем старом домике неподалеку от Шольдена. Больше месяца он пытался переработать свою последнюю рукопись («Коричневую книгу»), но в итоге весь извелся и забросил ее, посчитав результат «никчемным», «скучным» и «искусственным». Затем он начал писать новый вариант книги, которая позже, как уже упоминалось, составила значительную часть «Философских исследований». И на этот раз Норвегия оказалась подходящим местом для серьезной философской работы. А еще – для разбора собственных грехов. Чувствуя себя разложившимся морально, Витгенштейн написал очень личную исповедь, которую разослал друзьям и родне. Среди адресатов были Скиннер, Мур, Друри, Энгельман и Паскаль. Что было в той исповеди, точно неизвестно, так как большинство его близких друзей никогда этого не раскрывали. От Фани Паскаль мы знаем, что речь шла об отрицании Витгенштейном своего еврейства и о его дурном обращении с одним из учеников во времена учительства. Согласно еще одному источнику, в исповеди Витгенштейн также говорил о своей сексуальности.

За исключением нескольких поездок в Вену и в Кембридж, Витгенштейн неотлучно пробыл в Норвегии вплоть до Рождества 1937 года. Вокруг норвежских путешествий Витгенштейна сформировался эдакий чуть ли не романтический культ[183], но в действительности они всегда были сопряжены с одиночеством и отчаянием, и особенно в этот раз. Мысль о необходимости жить одному в его домике настолько пугала Людвига, что на какое-то время он поселился в доме Анны Ребни – пожилой женщины, с которой был знаком еще с довоенных времен. Этот страх в очередной раз подвиг его к размышлениям о своей этической позиции. Складывается такое впечатление, что, несмотря на написанную лишь в прошлом году исповедь, он снова стал терять контроль над собой. Он чувствовал себя слабым, жалким и задавленным человеком, воспринимающим собственную жизнь как проблему. Воспользовавшись словами Флобера, можно сказать, что его жизнь перестала быть dans le vrai[184]. Из-за этого он вновь задумался о религии. В этот раз он характеризовал себя как человека безрелигиозного, ибо «тот, кто жил правильно, не будет воспринимать проблему [жизни] как страдание». Он признался, что не понимает христианскую веру. В феврале 1937 года он записал: «Признаюсь: после трудного дня я в обед встал на колени и молился и внезапно сказал, стоя на коленях и глядя вверх: “Там никого нет”. Благодаря этому я почувствовал себя лучше, как будто получил просветление в важном вопросе»[185].

Этот зашифрованный пассаж можно рассматривать как переломный в его отношении к религии. Ясно, что религиозное рвение молодости ушло. Как он сам позднее говорил о своих друзьях-католиках: «Я, наверное, не смог бы верить в то, во что верят они». В строгом смысле слова он, видимо, перестал быть религиозным. Но какие-то элементы религиозности в нем сохранялись. Ведь он по-прежнему сознавал, что живет греховной и печальной жизнью, и сам же в своей «Лекции об этике» характеризовал подобный опыт осознания как один из основополагающих для религиозного человека. К тому же все равно возникали моменты, когда христианство казалось ему привлекательным. На эту тему в его дневнике есть интригующая запись, сделанная в декабре 1937 года. В тот момент Витгенштейн плыл на корабле из Шольдена в Берген и, читая Библию, наткнулся на отрывок из Первого послания Коринфянам (12:3): «Никто не может назвать Иисуса Господом, как только Духом Святым»[186]. Соглашаясь с этими словами, поскольку считал для себя разговоры об Иисусе как о Господе, пришедшем судить его, лишенными смысла, Витгшенштейн тем не менее написал:

«Что склоняет даже меня к вере в воскресение Христа? Я, что называется, играю с мыслью: если Он не восстал из мертвых, то тогда разложился в могиле, как любой другой человек. Значит, Он разложившийся мертвец. В таком случае Он учитель, как любой другой, и помочь больше не может; и мы опять одинокие сироты. И должны довольствоваться мудростями и домыслами. То есть как будто мы в аду, где можно только мечтать, и отрезаны от небес – что называется, под колпаком. Но если я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО должен быть искуплен, то мне нужна ясность, а не мудрость, мечты и домыслы, и эта ясность есть вера. А вера есть вера в то, что нужно моему сердцу, моей душе, а не умозрительному интеллекту. Ибо искуплена должна быть моя душа с ее страстями, что называется, с ее плотью и кровью, а не абстрактный ум. Возможно, скажут: “Только любовь может верить в Воскресение”»[187].

Отношение Витгенштейна к вере отныне будет двояким – отношение не верующего, но и не атеиста. Временами его взгляд на религию становился более исследовательским, более философским. Все разговоры о том, чего нельзя выразить словами, и о Высшем были закончены (так же, как и его различение говорения и показывания). Отказавшись от точки зрения мистика, теперь Витгенштейн мог рассматривать религию как таковую, ее функцию в жизни человека и роль религиозных верований в жизни людей. Такая антропологическая позиция была выказана в трех лекциях о религиозных верованиях, которые он прочитал, вернувшись в Кембридж в 1938 году. Эти лекции известны нам только по записям студентов, но и в этом случае мы можем получить глубокое представление о его идеях по поводу религии, хотя написано о ней очень мало[188]. В этих лекциях Витгенштейн взялся защищать религию от нападок, под огнем которых она оказалась в эпоху модерна, особенно на волне развития науки. Религия радикально отличается от науки и поэтому не конкурирует с ней. В частности, религиозные высказывания не являются ни эмпирическими высказываниями, ни теориями о потустороннем мире и не конкурируют с ними. В отличие, например, от какой-нибудь гипотезы о происхождении нашей галактики, в основе этих высказываний нет никаких доказательств, поэтому рассматривать их так же, как научные теории, – большая ошибка, притом что именно этим занимаются и атеисты, и некоторые богословы. Физик, отрицающий существование Бога или христианское учение о Воскресении по причине отсутствия доказательств, и богослов, принимающий существование Бога на основании якобы имеющихся доказательств (даже «вещественных»), допускают одинаковую ошибку. Религиозные верования и такие понятия, как «Бог», «воскресение», «грех» и т. д., вообще не имеют какой-либо теоретической функции. Они лишь кристаллизуют первобытные образы жизни и в этом смысле они вторичны. «Слова, которые ты произносишь, или мысли, которые думаешь в момент их произнесения, не имеют значения. Значение имеет различие, которое они вносят в разные моменты твоей жизни. <…> Смысл словам придает практика»[189]. Религиозные высказывания выражают отношение к жизни в целом, например вину, и имеют смысл только по отношению к некой форме жизни, к неким экзистенциальным переживаниям. Заметьте, теперь он говорит, что религиозные высказывания имеют смысл, тогда как в более ранней философии он отвергал их как бессмысленные.

«Религиозный вопрос – это либо вопрос жизни и смерти, либо (пустой) треп. Могут возразить, что такая языковая игра ведется только с вопросами жизни и смерти – сродни восклицанию “ай-ай”, которое имеет смысл только как крик от боли»[190].

Верующий, который говорит: «Будет день Страшного суда, и тогда меня и будут судить», это вам не метеоролог, предсказывающий, что завтра будет дождь. Это скорее крик о помощи человека, который борется за свою жизнь с полыхающим огнем. Его действия будут основаны не на выдвижении каких-то гипотез посредством здравых индуктивных суждений (например: «Огонь раньше уже причинял мне боль. Это огонь. Следовательно, сейчас он снова причинит мне вред»), а на страхе[191]. Религиозные верования и ритуалы выражают такой страх, хотя и не только его (еще они выражают благоговейный ужас перед самим фактом жизни и т. д.). Раз они не основаны на каких бы то ни было мнениях или гипотезах, они не могут быть правильными или неправильными, и поведение верующих не является ни рациональным, ни иррациональным.

«Вот, например, человек испытывает страшную боль, скажем когда что-то в очередной раз происходит в организме, и кричит: “Прочь, прочь!”, хотя нет ничего, что он хотел бы от себя отогнать; можно ли тогда сказать: “Эти слова употребляются неправильно”? Никто бы такого не сказал. Аналогично если, например, человек сделает “защитный” жест или даже упадет на колени и сложит руки на груди, то можно было бы резонно утверждать, что это неправильные жесты. Он просто так действует в такой ситуации. Здесь не может быть что-то “правильно” или “неправильно”. <…> Примените то же самое к молитве. Как можно говорить о человеке, который должен заламывать руки от отчаяния и умолять о чем-то, что он ошибается или испытывает какие-то иллюзии»[192].

Из размышлений Витгенштейна о религии следует несколько важных выводов. Один из них состоит в том, что доказательства существования Бога не нужны, учитывая нетеоретический и некогнитивный статус высказываний о Боге. Другой вывод – огромная разница между научными и религиозными высказываниями, а это значит, что диалога между учеными и верующими быть не может. Религиозный дискурс фундаментален и пределен и поэтому несоизмерим с научным дискурсом. (Это также означает, что ученый может быть религиозным.) Из этого следует, что невозможна ни наука о религии, ни научное объяснение религиозных верований с точки зрения других факторов, например сексуальности (Фрейд), общества (Маркс) или эволюции (Дарвин). Все, что мы можем и должны делать, это описывать религиозную жизнь, а не объяснять ее. Витгенштейновское понимание религии разительно контрастирует с современными попытками подыскать объяснения религии в духе модных в наши дни нейролингвистических теорий, в основе которых лежит «сканирование мозга». У этого понимания есть параллели с другими нередуктивными исследованиями природы религии, появившимися в начале XX века, например с феноменологией религии Рудольфа Отто и Мирчи Элиаде. Наконец, что не менее важно, с учетом теоретического статуса религиозных высказываний нельзя применять рациональный дискурс, чтобы заставить кого-то в них поверить. Но что тогда заставит людей уверовать в какое-либо религиозное учение? Об этом Витгенштейн не говорит ничего существенного, более того, сам он предстает перед нами как агностик:

«Предположим, кто-то сказал: “Во что вы верите, Витгенштейн? Вы скептик? Знаете ли вы, переживете ли вы смерть или нет?” Я бы – это факт – ответил: “Не могу сказать. Я не знаю”, потому что у меня нет четкого представления о том, что я говорю, когда говорю “Я не перестаю существовать”, и т. д.»[193]

Однако ближе к концу жизни мы находим в его дневнике следующую интригующую запись:

«Жизнь может научить человека вере в Бога. Опыт, переживания также способствуют этому, но я имею в виду не видения или иные формы чувственного опыта, которые показывают нам “существование этого живого существа”, а, например, разного рода страдания. Они тоже не показывают нам Бога так, как чувственное ощущение показывает нам какой-то объект, и не дают нам повода для домыслов о Нем. Опыт, мысли, жизнь могут навязать нам этот концепт»[194].

Другими словами, сама «жизнь» дает основания быть верующим. Характерно, что Витгенштейн в последние годы жизни не говорил, будто жизнь научила его самого верить в Бога. Тем не менее он продолжал крайне серьезно относиться к религии и иногда молился. Он признавался Друри: «Я не религиозный человек, но я не могу удержаться, чтобы не рассматривать каждую проблему с религиозной точки зрения»[195].

Глава 7. Профессорство и военный период: 1939–1947

Приход к власти Гитлера и расцвет нацизма в Германии 1930-х годов не мог игнорировать даже такой аполитичный человек, как Витгенштейн. На взгляд Джорджа Томпсона, в 1930-е годы Витгенштейн начал разбираться в политике, по крайней мере стал «чуток к бедствиям, которые несли безработица и фашизм, и к растущей угрозе войны»[196]. Но черные тучи, медленно сгущавшиеся над европейской цивилизацией, лично его мало беспокоили. Во всяком случае, в дневниках и письмах того времени значимых упоминаний о нацизме нет. Однако все резко изменилось в 1938 году, когда его родная Австрия была аннексирована и включена в состав Большой Германии. В конце 1937-го Витгенштейн, как обычно, провел рождественский отпуск в гостях у своей родни в Вене. Все собрались у рождественской елки и спели австрийский гимн, чувствуя, как впоследствии вспоминала Эрмина, что это «самое чудесное Рождество в жизни»[197]. Это было их последнее Рождество, проведенное вместе. Затем Витгенштейн отправился погостить к своему бывшему ученику Друри, который тогда учился на психиатра в Дублине (после того как Витгенштейн уговорил его бросить учебу в Кембридже). Витгенштейн очень интересовался работой Друри, и ему разрешили несколько раз в неделю навещать пациентов психиатрической клиники и общаться с ними. Из Дублина Витгенштейн с тревогой следил за событиями в Австрии, каждый вечер спрашивая Друри о новостях. Он также переписывался с Людвигом Гензелем, который в подробностях рассказывал ему о политической ситуации в Австрии и о «триумфальных демонстрациях [австрийских] нацистов», проходящих по всей стране. 12 марта 1938 года Друри сообщил Витгенштейну, что произошел Аншлюс. Витгенштейн и его родственники перестали быть гражданами Австрии; отныне они стали немцами, а точнее, немецкими евреями, в отношении которых теперь действовали расистские Нюрнбергские законы. В тот же день Витгенштейн записал в дневнике: «Меня расстраивает то, что я слышу про Австрию. Непонятно, ехать мне в Вену или нет». Через несколько дней, думая про разные внешние и внутренние дилеммы, в том числе о своем собственном еврействе в связи с необходимостью иметь Judenpaß[198], он написал:

«Я теперь в чрезвычайно сложном положении. <…> Я стал гражданином Германии. Обстоятельство для меня пугающее, так как теперь я подданный власти, которую ни в каком смысле не признаю. Германское гражданство – как горячий утюг, который надо будет постоянно носить с собой. <…> Какая будет теперь разница между Judenpaß и старым австрийским паспортом? Почему именно первый, а не второй должен жечь мне карман? Связано ли это со стигмой, с которой он ассоциируется в Австрии? Ты будешь жить с родней в Австрии – и этого не заметишь; и то же самое за границей. Несмотря на это, я чувствую, что эта ассоциация будет для меня постоянным бременем. Отчасти потому, что мое положение нельзя описать четко и просто. <…> А еще потому, что я не могу теперь работать в Австрии; в смысле, что я обязан много работать, чтобы жить: чтобы сохранять рассудок. <…> Мне могут возразить: почему ты не хочешь претерпеть это все ради своей родни? Возможность сесть в Австрии в тюрьму, безработицу, разлуку с самым близким другом, беспокойство и тревогу из-за утраты свободы, бесчисленные сделки с совестью? Почему не принять это все? Какую бы мне позицию занять, чтобы быть в состоянии принять это? Боюсь, что я на это не способен»[199].

Тем не менее он написал родне и предложил приехать в Вену. Он также стал раздумывать о том, как бы поменять гражданство, и написал Пьеро Сраффе в Кембридж, прося совета. Сраффа ответил: «В Вену ехать нельзя», потому что потом из страны будет уже не выехать. К счастью, Витгенштейн прислушался к этому совету. Через несколько дней он решил отказаться от австрийского гражданства, смирившись с тем, что отныне будет иммигрантом. «Но меня мучила мысль, что я бросаю свой народ на произвол судьбы»[200]. По совету Сраффы он сначала попытался устроиться на работу в университет и обратился за поддержкой к Кейнсу:

«Мысль о том, чтобы получить британское гражданство, приходила мне в голову и раньше, но я всегда отбрасывал ее по той причине, что не хотел становиться липовым англичанином (думаю, Вы понимаете, что я имею в виду). Теперь же ситуация полностью изменилась. Теперь я должен выбирать из двух гражданств, одно из которых лишает меня всего, а второе по меньшей мере даст возможность работать в стране, где я так или иначе провел большую часть своей взрослой жизни, обрел лучших друзей и сделал все самое лучшее по работе»[201].

Благодаря помощи Кейнса Витгенштейна приняли в университет преподавателем. После этого он подал заявление на получение гражданства, которое ему предоставили год спустя, в июне 1939-го. Положение его родни, однако, было весьма тревожным. Поскольку с точки зрения нацистов «арийцем» был только один из прародителей Витгенштейна, Людвиг и его братья и сестры считались евреями. Первоначальные попытки родственников доказать, что «арийцем» был как минимум еще один из их прародителей, успехом не увенчались. В итоге Пауль Витгенштейн уехал из Австрии и обосновался в Нью-Йорке. Маргарете к тому моменту уже жила с мужем в Америке. Только Эрмина и Хелена отказались уезжать из родной страны, а потом стало поздно. С помощью Маргарете они раздобыли фальшивые югославские паспорта, чтобы перебраться в Швейцарию, но всех троих сестер вскоре арестовали, и они несколько дней просидели в тюрьме. К счастью, на суде с них сняли обвинения. Однако опасность по-настоящему исчезла, только когда Витгенштейны заключили финансовую сделку с нацистами. Как евреи, они были вынуждены отписать бо́льшую часть своих активов в пользу Рейхсбанка. Но поскольку основная часть семейного состояния находилась в американских банках, для доступа к этим деньгам нацистам пришлось вступить с Витгенштейнами в переговоры. В августе 1939-го они завершились. Герман Кристиан Витгенштейн был признан «немцем по крови», благодаря чему все его внуки, в том числе Людвиг с сестрами, становились Mischlinge («полукровками») первой степени. Этот статус терялся, если его обладатель вступал в брак с лицом еврейского происхождения, но вскоре для них сделали исключение даже из этого правила. В обмен на это Витгенштейны передали нацистскому государству умопомрачительное количество золота – 1,7 тонны, что на тот момент составляло не менее 2 % золотого запаса Австрии. Людвиг, который в это время очень переживал за своих родных, вступил в переговоры сразу после получения британского паспорта: он ездил в Берлин, Вену и даже в Нью-Йорк, чтобы помочь осуществить сделку. Конечно, можно задуматься и о ее этической стороне. Гигантское состояние было подарено нацистской машине, которая вскоре уничтожит миллионы человеческих жизней, и только ради того, чтобы удовлетворить «извращенное желание двух женщин остаться в Австрии». Как мог Витгенштейн, учитывая его неприятие неэтичных компромиссов, оправдать такую сделку? Но ведь это неприятие компромиссов касалось в основном лишь его собственной жизни. Здесь речь шла о других людях, действия которых он контролировать не мог. Он принял участие в переговорах на сравнительно позднем этапе, когда сестры уже решили остаться в Австрии и пойти на компромисс с нацистами. Он не возражал против их решения, в отличие от брата Пауля (чья позиция привела к серьезному напряжению в семье), но основная ответственность за эту сделку лежала все же на сестрах. Более того, несмотря на тоталитарный характер гитлеровского режима в 1930-е годы, войны и Холокоста еще не было. А даже если бы они уже случились, кто бы поступил иначе в аналогичной ситуации? Кто не заплатил бы любые деньги, чтобы спасти своих близких? Сделка с нацистами, конечно, была сопряжена с моральной дилеммой, но альтернативой был сущий ад.

Несмотря на беспокойства о родственниках, Витгенштейн, вернувшись в 1938 году в Кембридж, продолжил свои занятия философией. Летом он подготовил к публикации материал, написанный им в Норвегии, и предложил его в издательство Cambridge University Press под названием Philosophical Remarks («Философские заметки»). Это был ранний вариант «Философских исследований». Издание предполагалось двуязычным: оригинальный текст на немецком и английский перевод, который сделал один из его учеников, Раш Риз. Через месяц Витгенштейн забрал рукопись из издательства: он был недоволен и собственным текстом, и переводом Риза. Основная причина, побудившая его попытаться издать свою работу, заключалась в том, что он все больше расстраивался, видя, как после 1929 года идеи его новой философии распространялись его коллегами и учениками в «разбавленном» виде. В 1932 году он обвинил Рудольфа Карнапа в плагиате, написав об этом Шлику, – небезосновательно, но при этом все-таки слишком яростно. В 1933-м он написал гневное письмо в журнал Mind с протестом против неточного описания своих идей во вполне невинной статье Ричарда Брейтвейта. В 1935-м Элис Эмброуз – одна из его талантливых учениц – вызвала страшный гнев Витгенштейна, решив опубликовать статью, в которой кратко сформулировала его философию математики. Он попытался убедить ее не делать этого, но, после того как Эмброуз и редактор Mind Дж. Э. Мур не прислушались к его уговорам, Витгенштейн сложил с себя обязанности ее научного руководителя и перестал с ней общаться[202].

Перевод Риза, впрочем, оказался не таким уж никчемным. В начале 1939 года Витгенштейн подал заявление на должность профессора по кафедре философии, которая недавно освободилась после ухода Мура, и приложил к заявке перевод своей работы. Он был уверен, что его не изберут, потому что в комиссию входил оксфордский философ Р. Дж. Коллингвуд, который, как подозревал Витгенштейн, относился к нему с неприязнью. Но, как заметил тогда Ч. Д. Броуд, который тоже был не в восторге от Витгенштейна, «отказать в кафедре Витгенштейну – все равно что отказать в кафедре физики Эйнштейну». Эти слова должны были удивить Витгенштейна[203]. 11 февраля 1939 года он был избран профессором, получив, таким образом, высшее профессиональное звание для академического философа, в котором отказывали другим великим мыслителям, в частности Шопенгауэру и Фреге. Однако для Витгенштейна значение этого события было невелико:

«Получить профессорскую должность – это очень лестно и все такое, но мне намного лучше было бы получить работу по открыванию и закрыванию шлагбаумов. Никакого удовольствия от своей новой должности я не получаю (так – потешить иногда свое тщеславие и глупость)»[204].

В статусе профессора Витгенштейн пробудет до 1947 года. Первые свои лекции в звании профессора он посвятил философии математики (они были опубликованы в 1976 году) – теме, над которой – и практически только над ней – он проработал всю войну. Через год – в 1940-м – он стал вести семинары по своим «Философским исследованиям» и по эстетике. В последних, как и в лекциях о религии, он выступал против поклонения «науке и научным работникам».

«Можно подумать, что эстетика – это наука, рассказывающая нам о том, что красиво, – это даже произносить смешно. Предполагаю, что тогда в нее надо включить и классификацию вкусов кофе: какой хороший на вкус, какой нет… Идея тут в том, что, как только мы продвинемся далеко вперед, всё – все загадки искусства будут поняты путем психологических экспериментов. Глупость несусветная, а ведь основная идея именно в этом»[205].

Научные эксперименты могут дать нам статистические данные о том, что люди считают красивым и т. д., но такие эксперименты не расскажут, что именно красиво и почему люди так считают. Разница сродни различию между каузальностью и мотивацией. Если меня спросят в суде: «Почему вы убили этого человека?», уместный ответ – рассказать о мотивах моих действий, сказав, например: потому что человек жульничал в покере. Ответ со ссылкой на внутренние механизмы в моем мозгу или в организме в момент совершения действия будет попросту проигнорирован (если мне повезет и суд не сочтет, что я над ним издеваюсь!). Аналогичным образом, если меня спросят: «Почему, на ваш взгляд, этот сонет красив, начало этой фуги оригинально, а эта статуя прекрасна», а я отвечу: «Из-за таких-то процессов в мозгу!» или «Так думают 70 % моих родственников», такие ответы сочтут издевательскими. Но чем тогда определяется эстетическое восприятие? Ответ Витгенштейна типичен для его поздней философии: не рассчитывайте, что на этот вопрос должен быть единый ответ. Эстетическое восприятие – это очень сложное явление, утверждает Витгенштейн; более того, это не одно явление, а «чрезвычайно запутанная совокупность случаев». Можете быть уверены, в одной из поздних дневниковых записей Витгенштейн все-таки рискнул указать единое или хотя бы центральное свойство искусства: «Мы можем сказать: искусство раскрывает нам чудеса природы. Оно зиждется на концепции чудес природы»[206]. Но в лекциях Витгенштейн более осторожен: что такое искусство, невозможно сказать одним определением, так как нет одного-единственного качества, которое бы объединяло все наши эстетические переживания или все те вещи, которые мы считаем произведениями искусства. Следовательно, не может быть никакой всеохватывающей теории искусства в рамках общих законов и каузальных объяснений. В эстетике нам нужны не теории или объяснения, а (доброжелательные) описания.

«Слова, которые мы используем для выражения эстетического суждения, играют очень сложную, хотя и очень четко определенную роль в том, что мы называем культурой того или иного периода. Описывая их использование или объясняя, что вы имеете в виду под культурным вкусом, вы вынуждены описывать культуру. Того, что мы сегодня называем культурным вкусом, в Средние века не существовало. В разные эпохи играется совершенно разная игра. То, что относится к языковой игре, – это целая культура»[207].

В 1940-м уже вовсю шла Вторая мировая война, и Витгенштейн, ставший британским подданным, очень хотел заняться какой-нибудь военной деятельностью, поскольку разочаровался в своей затворнической научной жизни, от которой впадал в уныние даже сильнее, чем раньше. Уже несколько лет Витгенштейн дружил с философом Гилбертом Райлом (1900–1976), с которым разделял многие свои идеи и который впоследствии станет одним из наиболее выдающихся оксфордских мыслителей и редактором журнала Mind. Гилберт Райл познакомил Витгенштейна со своим братом Джоном Райлом – кембриджским профессором-медиком, работавшим в лондонской больнице Гая. Витгенштейн сказал Джону Райлу: «Я чувствую, что если останусь [в Кембридже], то медленно умру. Я бы лучше воспользовался шансом умереть быстро»[208]. Как и в Первую мировую, он захотел оказаться там, «где падают снаряды», – старое желание почувствовать себя живым перед лицом страшной опасности, чтобы выйти из спячки и депрессии, оказавшись рядом со смертью. Но в этом желании была и подлинная озабоченность судьбой новой родины, как он объяснял Друри:

«Ты часто слышал, как я говорил о своей неприязни ко многим аспектам английской жизни. Но теперь, когда Англия оказалась в настоящей опасности, я сознаю, насколько она мне близка, и было бы очень жаль, если бы она оказалась разрушена. Я часто думаю, что Вильгельм Завоеватель отхватил себе очень выгодное приобретение»[209].

В сентябре 1941 года Витгенштейн начал работать санитаром в больнице Гая, которая находилась в районе, подвергавшемся постоянным бомбардировкам. При этом какое-то время он продолжал преподавать в Кембридже, а по выходным давал частные уроки. Его желание работать в Лондоне анонимно было удовлетворено, хотя большинство коллег знали, кто он такой, и называли его «профессор Витгенштейн». Его зарплата составляла 28 шиллингов в неделю (сегодня это примерно 46 фунтов) – на порядок меньше профессорского жалованья в несколько сот фунтов, которое он получал в Кембридже. Работа заключалась в основном в разноске лекарств по отделениям, хотя Витгенштейн, видимо, советовал пациентам не принимать их. Один бывший коллега вспоминал: «Он проработал недели три и тут вдруг подходит и говорит, как надо здесь все организовать. Видите как: человек привык обо всем думать»[210]. Вскоре Витгенштейн перевелся в фармацевтический отдел в качестве ассистента лаборатории, где в его обязанности входило замешивание кожных мазей; в этом он преуспел.

В целом же работа в больнице не прибавила оптимизма. В свои пятьдесят два года Витгенштейн чувствовал себя старым и разбитым. Более того, он был совершенно опустошен известием о смерти Френсиса в октябре 1941 года. Он подружился с несколькими людьми, в том числе с Джоном Райлом и его женой Мириам, к которым как-то раз съездил в Сассекс на выходные. Когда в апреле 1942-го Витгенштейну удаляли камень из желчного пузыря, который мучил его годами, во время операции Райл держал его за руку – необычный поступок, учитывая, что Витгенштейн, не доверявший хирургам, отказался от общей анестезии и наблюдал за всем процессом с помощью зеркал, которые были установлены специально для него. В больнице Витгенштейн также познакомился с Роем Фуракром, своим коллегой по лазарету. Фуракр был простой, добродушный молодой человек из Хакни, оказывавший на Витгенштейна успокаивающее воздействие. Когда Витгенштейн приходил в возбужденное состояние, Фуракр якобы успокаивал его фразой: «Спокойно, проф». Как и в случае с Гилбертом Паттисоном, интеллектуального измерения у их дружбы не было. Тем не менее, а может, и благодаря этому «проф» дружил с Фуракром до конца своей жизни, и, когда молодого человека отправили воевать на Дальний Восток, Витгенштейн писал ему много легкомысленных писем, призывая поскорее возвращаться, чтобы опять «обсуждать какую-нибудь ерунду во дворе». В больнице Витгенштейн также познакомился с Наоми Уилкинсон – двоюродной сестрой Райлов; она устраивала граммофонные вечера, в которых Витгенштейн с удовольствием участвовал.

Именно во время работы в больнице Витгенштейн начал глубже вникать во фрейдистскую психологию. С 1942 по 1946 год у него состоялось несколько разговоров о Фрейде с Рашем Ризом, которые Риз детально законспектировал[211]. Это не было его первым знакомством с психоанализом. Витгенштейн не просто слышал о Фрейде от своей сестры Маргарете, но и сам в 1938 году рассказывал о нем на лекциях по эстетике. Тогда он выражал восхищение теми практическими аспектами работы Фрейда, которые считал поучительными, например творческими интерпретациями шуток в работе «Остроумие и его отношение к бессознательному» (1905). Но к фрейдовским теориям Витгенштейн относился очень критически. Он не только не одобрял фрейдовского догматического сведения сновидений к чисто сексуальным контекстам, но и отвергал базовый объяснительный принцип, который фактически располагал скрытые причинные механизмы в человеческой психике. На взгляд Витгенштейна, основная причина, по которой люди считают фрейдовскую «теорию» бессознательного такой правдоподобной, заключается в идолопоклонстве перед наукой, существующем в нашей культуре, во всеподавляющей привлекательности научного мышления, в сведе́нии всего к причинам и следствиям. Производя такую редукцию, человек думает, что выяснил, как обстоят дела «в действительности», «на самом деле». Сновидения «на самом деле» – это подавленные сексуальные желания, действия «на самом деле» вызваны детскими переживаниями, люди «в действительности» занимаются пустой болтовней, потому что не удовлетворены сексуально, и т. д. Указание того, как обстоят дела «в действительности», дает человеку силу, возможность считать себя разрушителем предрассудков других, более наивных людей. Ибо, как говорил Витгенштейн, «разрушение предрассудков – это очаровательно»[212]. В своих беседах с Ризом он вновь подчеркивал, что считал интересным у Фрейда, в частности, некоторые толкования сновидений или терапевтическое, самозаживляющее воздействие, которое может иметь толкование жизни с точки зрения греческой трагедии.

«Многие люди в определенный момент испытывают серьезные проблемы в жизни – настолько серьезные, что приходят к мысли о самоубийстве. Кому-то это может показаться чем-то неприятным, слишком дурным, чтобы стать темой трагедии. А потом может наступить огромное облегчение, если удастся показать, что жизнь как раз и развивается по схеме трагедии: трагическое развертывание и повтор схемы, определенной первичной сценой»[213].

Но Витгенштейн также акцентировал внимание на опасностях, которые таили в себе любые монолитные, единообразные объяснения того, что «на самом деле» происходит в душе человека. Фрейд утверждал, что его теория научна, но, по мнению Витгенштейна, она псевдонаучна или в лучшем случае донаучна. На самом деле психоанализ – это попытка осмыслить явления путем абстрактного теоретизирования на основе свободных ассоциаций, а этот метод предшествует формированию научных гипотез. Методом свободных ассоциаций можно найти какие-то «скрытые» смыслы в любых явлениях, а не только в сновидениях. Возьмите какой-нибудь стол со случайными предметами на нем, например с листами бумаги, ручками, кружкой, телефоном, книгами и компакт-дисками. Ни один из этих предметов не оказался там в результате вашей сновидческой деятельности. Теперь сосредоточьте внимание на какой-нибудь очень значимой для вас проблеме. Несложно составить из этих предметов какую-то структуру таким образом, чтобы все вместе они выглядели как визуализация или интерпретация вашей проблемы. На таком «методе» основаны гороскопы или гадание на кофейной гуще. Но, создавая подобные структуры для последующих интерпретаций, вы ничего не докажете и тем более не объясните, как обстоят дела «в действительности». Мы не даем научного объяснения взаимосвязи предметов на столе, а просто накладываем на них некий вымысел, втискивая в него каждую вещь. Такие занятия сродни мифотворчеству. Более того, Витгенштейн утверждал, что фрейдовские домыслы – это не научные объяснения, а новые мифы[214]. Он писал:

«Возьмем мнение Фрейда, что тревога – это всегда в некотором роде повторение той тревоги, которую мы ощущали при рождении. Он не приводит этому никаких доказательств, потому что не в состоянии их привести. Но такая идея… столь же привлекательна, как привлекательны мифологические объяснения – объяснения, согласно которым это повторение чего-то, что уже было. <…> То же касается и понятия бессознательного. Фрейд действительно утверждает, что нашел доказательства в воспоминаниях, выявленных при анализе. Но на определенном этапе не ясно, насколько этими воспоминаниями мы обязаны самому аналитику. Так или иначе, показывают ли они, что тревога – это обязательно повторение той первородной тревоги?»[215]

«Фрейд оказал всем медвежью услугу своими фантастичными псевдообъяснениями (именно потому, что они остроумны). (Теперь эти образы прилеплены на каждой заднице: бери и “объясняй” симптомы болезни.)»[216]

В больнице Гая Витгенштейн познакомился с двумя врачами – Бэзилом Ривом и Р. Т. Грантом, которые занимались исследованиями так называемого травматического шока, часто встречающегося у пострадавших во время воздушных налетов. Будучи не в состоянии дать точное клиническое определение этому понятию, врачи предложили отказаться от термина «травматический шок» и просто максимально подробно описывать различные симптомы у пострадавших. Витгенштейн заинтересовался этим подходом, так как он очевидным образом был схож с идеей, высказанной в одном из фрагментов герцевских «Принципов математики» и восторгавшей его с юных лет: если убрать проблематичное понятие силы, «наш ум… в дальнейшем уже не будет выдвигать этот, ставший тем самым неправомерным, вопрос» (см. главу 2).

Когда исследовательский отдел больницы перевели в Ньюкасл, Витгенштейну предложили должность лабораторного ассистента, которая не только лучше оплачивалась, но и давала возможность выполнять более интересные с интеллектуальной точки зрения задачи.

Витгенштейн переехал в Ньюкасл в апреле 1943-го и пробыл там до февраля 1944-го. Как и везде до того, он оставил свой след и здесь. Одна секретарша вспоминала, что Витгенштейн с трудом вписывался в здешний узкий социальный слой. Когда утром он спускался на завтрак в превосходном настроении и с желанием поговорить, его британские коллеги замолкали и принимались читать газеты. И наоборот, пока они каждый вечер с удовольствием ужинали вместе, он ел один в своей комнате. «Проф. В. испытывал трудности с поиском жилья из-за иностранного акцента и своего немного потрепанного внешнего вида; к тому же он говорил, что он профессор, чем, естественно, вызывал у хозяек подозрение»[217]. Единственным его другом здесь был доктор Рив. Тем не менее, несмотря на все эти проблемы, Витгенштейн добился больших успехов в исследовательской работе. Он не только изобрел усовершенствованное приспособление для измерения кровяного давления и его отношения к глубине и частоте дыхания, но и приложил руку к понятийным разграничениям, использованным в докладе о травматическом шоке, который стал итогом исследовательского проекта и был опубликован в 1951 году. Прибор для измерения давления впоследствии, правда, был утрачен, но вклад Витгенштейна хорошо отражен в докладе доктора Гранта:

«Он обладал проницательно критическим умом и при обсуждении медицинских и физиологических проблем показал себя полезным и вдохновляющим коллегой. Он проводил наблюдения респираторно-зависимых колебаний кровяного давления у человека, разработав собственные эксперименты и приспособления. Результаты его работы на данный момент противоречат общепринятым взглядам и представляют значительный интерес»[218].

В Ньюкасле Витгенштейн практически не занимался философией, и этот факт его все больше и больше расстраивал. Он по-прежнему не отказывался от своей главной цели – закончить и опубликовать книгу, над которой работал с момента возвращения к занятиям философией в 1929-м. У книги уже было множество вариантов рукописей и машинописных текстов, но ни один не удовлетворял его. В сентябре 1943-го, закончив очередной машинописный текст, Витгенштейн снова обратился в издательство Cambridge University Press – на этот раз с предложением опубликовать новую книгу вместе с «Трактатом» под названием «Философские исследования логико-философского трактата». Желание издать ее именно в таком виде было связано с тем, что так его новые идеи можно было бы «надлежащим образом осветить, противопоставив старым мыслям», как он и написал в предисловии. В январе 1944-го рукопись приняли, но Витгенштейн опять настолько разочаровался в ней, что вскоре отозвал ее. Кстати, идея опубликовать «Трактат» вместе с «Исследованиями» пришла ему в голову за год до этого: он перечитывал свою раннюю книгу совместно с филологом Николаем Бахтиным, братом знаменитого философа-марксиста Михаила Бахтина. Николай Бахтин происходил из русского дворянского рода и во время революции 1917 года воевал в составе Белой армии, однако в Англии он стал правоверным коммунистом, хотя и православным. Почему Витгенштейн решил перечитать свой «Трактат» вместе с филологом, мы не знаем; возможно, он счел более продуктивным обсуждать свои идеи с нефилософом. Кроме того, Бахтин был жизнелюбцем и любителем эпатажа. Витгенштейну он нравился как раз потому, что они были очень разные. Философ бывал «непривычно доволен и весел в присутствии [Бахтина] и никогда не отпускал его от себя так же легко, как других»[219]. Наверное, между ними было и интеллектуальное сродство. Бахтин яростно выступал против любого единообразия и общих рассуждений – всего, что он называл «тиранией абстрактных идей и догм над жизнью», воплощение которых он видел в философии Платона. Последней он предпочитал аристотелевские множественные отличия, «непрерывные переходы оттенков и качеств», которые вполне соответствовали новой философской ориентации Витгенштейна[220]. Однако утверждать, как это делает Терри Иглтон, что витгенштейновские идеи как-то соотносились с марксистской эстетикой Михаила Бахтина посредством его близкого родового сходства с братом Николаем, значит не замечать тонких, да и не столь уж тонких различий между идеями Витгенштейна и марксистской мыслью[221].

«Как и первобытные люди, мы, скорее всего, скажем: “Все эти предметы, хоть и выглядят по-разному, на самом деле одно и то же”, чем: “Все эти предметы, хоть и выглядят одинаково, на самом деле разные”»[222].

В феврале 1944 года Витгенштейн уехал из Ньюкасла и после короткого посещения Кембриджа отправился к Ризу в Суонси, где он уже бывал летом 1942 и 1943 годов и куда приедет еще несколько раз в течение ближайших лет[223]. Риз, преподававший в Суонси философию, был одним из его любимых учеников, а теперь стал еще и одним из ближайших друзей. Жена Риза была психоаналитиком-юнгианкой, так что Витгенштейн оказался в хорошей компании и провел в Суонси почти полгода. Именно здесь он перестал работать над философией математики – темой, которая привела его в философию и потом заставила вернуться к ней: он неустанно занимался философией математики с 1929 года; примерно половина рукописей, созданных с 1929 по 1944 год, была посвящена ей. Теперь его заинтересовала философия психологии (или философия сознания, как сказали бы сегодня), и именно из-за этого сдвига в интересах в окончательной рукописи «Философских исследований» не было философии математики, но зато было полно философии психологии[224].

В Суонси Витгенштейн интенсивно работал над своей книгой и читал лекции в университете; он подружился с несколькими местными жителями, осознав, что с ними ладит лучше, чем с англичанами[225]. «Погода ни к черту, но мне нравится, что я не в Кембридже… Здесь гораздо чаще хочется улыбаться, например идя по улице, при виде детей и т. п.»[226] Он квартировал у нескольких местных жителей и, в частности, у одного методистского проповедника, которого однажды задел замечанием, что все многочисленные книги в его доме куплены не для чтения, а чтобы произвести впечатление на паству. Когда проповедник спросил, верит ли тот в Бога, Витгенштейн ответил: «Да, верю, но разница между тем, во что верю я, и тем, во что – вы, вероятно, бесконечна»[227]. Еще один эпизод произошел с одной из дочерей его соседей, с которой он подружился. Витгенштейн следил за ее успеваемостью в школе. Однажды девочка пришла домой в слезах. Услышав, что она получила незачет, Витгенштейн ответил: «Черт с ними! Разберемся!» – и в гневе отправился в школу поговорить с учителем, которому сказал: «Я потрясен, что вы поставили ей незачет; могу со всей ответственностью сказать, что она должна была получить зачет». И действительно: учитель проверил бумаги и обнаружил, что в них закралась ошибка[228].

Opus magnum: машинописная страница текста «Философских исследований» Витгенштейна

В октябре 1944 года Витгенштейн вернулся в Кембридж, где возобновил и преподавание – в основном философии психологии, – и работу над книгой. Он вновь поселился в своей старой квартирке окнами в Хьюэлловский двор в Тринити-колледже. Рождественские каникулы 1944/45 года Витгенштейн провел в Суонси; он, вероятно, чувствовал, что приближается конец его трудов, и набросал окончательное предисловие к пока еще не завершенной книге. Это был, писал он, «концентрированный результат философских исследований, занимавших меня последние шестнадцать лет», после чего мрачно добавил: «Есть вероятность, что этому труду доведется, несмотря на скудость и мглу нашего времени, просветить ту или иную голову, но, разумеется, вероятность эта крайне мала».

И все равно он не был доволен тем, что получилось. В письме Норману Малькольму он писал:

«[Книга,] скорее всего, вас разочарует. Дело в том, что она вышла довольно паршивая (может быть, если потратить еще лет сто, ее удастся улучшить)»[229].

Бо́льшую часть 1945 года Витгенштейн занимался очередной правкой своих многочисленных рукописей, сортировал их и даже добавил новые материалы. Окончательный машинописный текст того труда, который сегодня известен как первая часть «Философских исследований», был создан в 1945–1946 годах, но даже после этого Витгенштейн так и не заставил себя его опубликовать и в последующие годы продолжал вносить в него небольшие исправления.

На что намекал Витгенштейн, говоря о «мгле времени», понятно: ведь он писал свое предисловие в конце войны, которая принесла с собой тотальное опустошение и стоила жизни тридцати двум миллионам человек только среди гражданского населения. Но Витгенштейн имел в виду не только войну; более того, когда в августе 1945-го она закончилась, он не счел нужным влиться в ряды празднующих победу, потому что был шокирован тем, что называл «торжествующим скотством союзников в Германии и Японии». Еще во время войны он писал: «Когда война закончится, все будет отвратительно, кто бы ни победил. Разумеется, ужасно, если победят нацисты, но и ужасно гнусно, если победят союзники»[230]. После прекращения огня он сделал такую запись:

«Наверное, я должен ликовать, раз война закончилась. Но я не ликую. Не могу отделаться от мысли, что это не мир, а лишь перемирие. Все это притворство, что полное искоренение “агрессоров” в этой войне сделает мир безопаснее, буквально вопиет и на самом деле сулит ужасное будущее, ведь последующие войны начинать будут именно они»[231].

Как предположил Рэй Монк, одной из причин такого уничижительного отношения к наступившему миру и к союзникам могли быть сообщения в прессе о проблемах с продовольствием в Германии и Австрии[232]. Однако очевидно, что по сравнению с тем, что творили армии держав Оси на оккупированных территориях, союзники вели себя несравненно гуманнее, по крайней мере западные. Никакого ужасного будущего у Западной Европы (и Японии) не было. Наоборот: вскоре началась реализация американского плана Маршалла, благодаря которому Германия и Австрия стали демократическими, благополучными странами. Гнусное, ужасное будущее ожидало лишь Восточную Европу, где Советский Союз – в прошлом объект грез Витгенштейна – скоро установит свою железную диктатуру. Чем же была вызвана эта критика? Не столько реальными событиями вокруг, сколько застарелым шпенглеровским пессимизмом относительно перспектив современных западных обществ, подпавших под чары науки и технологии, пришествие которых в его глазах, видимо, знаменовало начало конца человечества. С момента своего возвращения к занятиям философией в 1929 году Витгенштейн все враждебнее относился к сциентизму – догматическому применению научного мышления ко всем сферам мысли, будь то язык, математика, психология, религия, антропология или эстетика. Он попытался подорвать это всеобщее преклонение перед наукой, показав, что существенные аспекты этих дисциплин недоступны для научных теоретических построений. Философия Витгенштейна, таким образом, противостояла не только конкретным философским учениям, но и гораздо более широкому течению мысли, и он прямо заявляет об этом в предисловии к «Философским заметкам» (1930):

«Эта книга написана для тех, кто симпатизирует ее духу. Этот дух отличается от того, которым наполнен широкий поток европейской и американской цивилизации, в котором мы все находимся. Тот дух выражает себя в движении вперед, в строительстве все более крупных и сложных структур; этот же находится в поисках ясности и вразумительности любых структур».

Но даже если согласиться с витгенштейновским неприятием чрезмерного почитания науки в философии и культуре, были ли у него реальные основания отвергать всю западную цивилизацию целиком, с ее многочисленными политическими, социальными и техническими достижениями? Можем ли мы понять смысл апокалиптического желания, которое он выразил в следующей дневниковой записи:

«Истерический страх перед атомной бомбой, который сейчас испытывает либо так или иначе выражает общественность, наводит, по сути, на мысль, что наконец-то изобрели что-то полезное. Этот испуг, по крайней мере, создает впечатление, будто это реально эффективная горькая пилюля… Хотя, возможно, это тоже детская идея. Потому-то на самом деле я имею в виду лишь то, что бомба дает перспективу конца, разрушения зла – нашей отвратительной науки, отвратительной, как грязная мыльная вода… но кто может сказать, что будет после разрушения?»[233]

Витгенштейн начал избавляться от этого мрачного настроения в 1945 году, когда познакомился с Беном Ричардсом – студентом-медиком, который учился в кембриджском Королевском колледже и был на тридцать пять лет моложе Витгентшейна. По своим качествам Бен походил на Френсиса: он был добр, мягок и хорош собой. Витгенштейн глубоко полюбил его. После Френсиса в его жизни не было никого, если не считать Кита Кирка – коллегу Френсиса из рабочей среды, которому Витгенштейн давал уроки механики и математики в 1940 году. Витгенштейн был без ума от Кирка, но держал свои чувства при себе, и между ними так ничего и не произошло. Его чувства к Бену, кажется, получили больше взаимности, благодаря чему их отношения длились, со всеми взлетами и падениями, несколько лет[234]. Витгенштейн чувствовал себя старым и уставшим, и столь неожиданный эмоциональный всплеск дал ему силы и вдохновение, заставив забыть о повседневных заботах, в частности о тягостной рутине академической должности. Он, несомненно, ценил любовь Бена – «чудесный, редкий дар», «редкий самоцвет», как он описывал ее в дневнике. Однако эта любовь привела к новым неприятностям, поскольку опять поставила Витгенштейна в зависимость от другого человека. Теперь ему, видимо, было труднее переносить перипетии любви: он впадал в отчаяние и тревогу при малейшей неопределенности, например если не приходило письмо.

«Расстроен. Никаких новостей от Р. Я каждый день думаю об этом и о том, что мне надо подобрать правильное отношение к этой утрате. Ничто не кажется мне более вероятным, чем то, что он меня бросил или вот-вот бросит, и ничто, в каком-то смысле, – более естественным. И я чувствую, что должен дать всему этому случиться, как оно и должно, что я сделал все, что в моих силах, и что ситуация вышла из-под контроля. Это знак настоящей любви, когда думаешь о том, от чего страдает другой человек. Ибо он ведь тоже страдает и тоже жертва»[235].

Болезненные размышления о своем положении, которые Витгенштейн записывал в дневнике в это время, напоминают о периоде его влюбленности в Маргерит Респингер.

«Я в жуткой депрессии. Совершенно не уверен в своем будущем. Мой роман с Ричардсом полностью меня опустошил. Он держал меня в своих лапах последние девять месяцев, это, по сути, безумие»[236].

Интересно, однако, что, в отличие от отношений с Френсисом, никаких угрызений совести Витгенштейн от романа с Беном не испытывал. Рэй Монк выдвинул интересную гипотезу, что отношение Витгенштейна к сексуальности изменилось за время войны. Почти всю жизнь он придерживался вейнингеровского строгого различения между сексом и любовью. Но к 1943 году он перестал считать секс и любовь несовместимыми: на мысль об этом наводит эпизод, произошедший с Друри.

Витгенштейн со своим другом Беном Ричардсом в Лондоне

Друри только что вернулся из поездки по Египту и, рассказывая о своем путешествии Витгенштейну, упомянул о том, что испытал шок, увидев барельеф с изображением древнего бога неба Гора с эрегированным фаллосом. Витгенштейн отреагировал в том смысле, что в сексуальности нет ничего шокирующего.

«С какой стати они не должны были благоговеть и почитать самый акт, благодаря которому продолжается человеческий род? Не в каждой религии должно быть августиновское отношение к сексу»[237].

Можно ли воспринимать эти слова как доказательство того, что Витгенштейн поменял свое отношение к сексу? Вполне возможно, но, поскольку о других подобных эпизодах мы не знаем, доказательства выглядят не слишком убедительными.

Несмотря на любовь к Бену, жизнь в Кембридже становилась для Витгенштейна все более невыносимой. «Всё в этом городе меня бесит, – записал он в дневнике. – Негибкость, деланность, самодовольство людей. Атмосфера в университете вызывает у меня тошноту»[238]. В общем, он считал, что английская цивилизация «разваливается и гниет». Теперь он чувствовал себя гораздо более одиноким. Френсиса, Рамсея и Кейнса уже не было в живых; Друри, Малькольм и Риз уехали из Кембриджа. С Расселом у них больше не было ничего общего ни в личном, ни в философском смысле. Мура поразил инсульт, и жена разрешала ему общаться с Витгенштейном не больше полутора часов, что приводило Витгенштейна в ярость. Почему Муру нельзя было общаться с ним столько, сколько он хотел? «Если бы он перевозбудился или устал, его бы вновь разбил удар и он бы умер, – что ж, достойная была бы смерть – смерть на посту»[239]. Кроме того, Витгенштейн совершенно не был уверен, что его преподавание идет кому-то на пользу. «Единственное семя, которое я, возможно, посею, – это некий жаргон», – говорил он в одной из своих лекций. И в этом была доля правды, ибо в Кембридже был культ Витгенштейна, считавшегося теперь величайшим из ныне живущих философов. Гилберт Райл так рассказывал о своих походах в Этический клуб: «Почитание Витгенштейна было столь несдержанным, что упоминание, например, мной других философов встречали улюлюканьем»[240]. Такой подход отчасти навязал сам Витгенштейн, ибо он не только гордился тем, что особо не изучал историю философии, но и высмеивал тех, кто занимался этим в качестве «академических философов».

Во время летнего семестра 1947 года Витгенштейн решил уволиться, уехать из Англии и жить в одиночестве. Лето он провел в Суонси, раздумывая, куда отправиться дальше: в Ирландию или в Норвегию. Иногда к нему приезжал Бен Ричардс. В итоге Витгенштейн выбрал Ирландию. В сентябре – октябре он впервые за восемь лет поехал навестить своих венских родственников. Зная о послевоенном упадке, он со страхом готовился к встрече с родным городом, и не напрасно: царившее в нем опустошение шокировало его. Столица былой империи, в армии которой он когда-то служил, изменилась безвозвратно. Особенно деморализовали его бесчинства, грабежи и изнасилования со стороны русских в советском секторе оккупации. К тому же советские солдаты разорили дом, который он построил для Маргарете. Если у Витгенштейна и оставались какие-то иллюзии в отношении советского строя, то теперь они наверняка развеялись. Вернувшись в Кембридж, он подал официальное заявление об увольнении с кафедры в конце года, потом еще несколько недель провел в Тринити-колледже, работая над текстом по философии психологии, и наконец в начале декабря уехал в Дублин. Он сказал Малькольму:

«У меня нет ни малейшего оптимизма относительно своего будущего, но как только я уволился, сразу почувствовал, что это единственный естественный шаг, который можно было сделать»[241].

Глава 8. Нет ничего скрытого: «Философские исследования»

«Лис знает много секретов, а ёж – один, но самый главный». Исайя Берлин как-то воспользовался этой цитатой из греческого поэта Архилоха, чтобы объяснить разницу между двумя видами писателей и мыслителей, и даже более того – между двумя видами людей. Есть «ежи» – люди с централизованным видением, связной системой, универсальным принципом, с которым они все соизмеряют, и есть «лисы»: мысль последних перемещается на нескольких уровнях, они осознают удивительное богатство явлений и не пытаются встроить их в единую рамку. Берлин относил Платона, Данте, Гегеля, Достоевского к «ежам», Аристотеля, Шекспира, Гёте, Джойса – к «лисам», а Толстой был смесью «лиса» и «ежа»[242]. А Витгенштейн? Его тоже трудно однозначно отнести к той или иной категории. От природы он был «ежом», и об этом говорят его ранние работы. Так, в своем «Трактате» он, подобно всем великим европейским метафизикам, попытался объять все единой системой – от оснований логики до сущности мира. Однако, как предположил Питер Хэкер, в поздних работах Витгенштейн путем огромных интеллектуальных усилий превратил себя в «лиса»[243].

Раннее творчество Витгенштейна – хрестоматийный пример философии, выстраивающей некую систему; его атомистическая интерпретация сущности пропозиции стала основой, на которой он выстроил свою теорию логики, языка, онтологии, сознания и этики. Все это должно было быть спаяно одним ключевым предположением, а именно что сущность каждой элементарной пропозиции заключается в том, чтобы описывать возможный факт и быть независимым от любой иной элементарной пропозиции. Следовательно, все утверждения необходимо толковать как образ, даже те, которые вроде бы и не являются образами чего-либо. Таким образом, изначально философия Витгенштейна была аналитической в буквальном смысле: предметы и явления – не то, чем кажутся; их реальная скрытая сущность открывается нам, когда мы делаем шаг за пределы видимости и анализируем, то есть разбираем интересующее нас утверждение или факт на реальные составные части. Да, использовавшийся для этого метод – логический анализ – был новым, но задача или, скорее, мечта – раскрыть сущность вещей – была стара, как сама философия. Мечта эта заключалась в том, чтобы учредить философию в качестве метафизики – сверхнауки, раскрывающей фундаментальнейшие особенности мира с помощью самых строгих методов. Эту мечту, как считал поначалу Витгенштейн, он воплотил в своем «Трактате».

Однако, когда в 1929 году Витгенштейн попытался разработать программу логического анализа, о которой объявил в своей книге, он понял, что его мечта химерична. Само фундаментальное утверждение оказалось неверным: такие вещи, как сущность пропозиции, сущность языка, не существуют. Из-за этого все логическое, семантическое и онтологическое здание, столь тщательно возведенное им в «Трактате», развалилось как карточный домик. К 1932 году Витгенштейн отверг большинство своих первоначальных идей, причем отверг не просто конкретные идеи, но и вообще громадную часть своей прежней концепции философии. Основной пункт, оставшийся неизменным, – это его неколебимая убежденность в том, что философия не является наукой о мире: ее задача состоит в априорном прояснении языка. Среди важнейших различий между его первоначальными и последующими идеями – отказ от метафоры глубины и идеи скрытой сущности, ибо «нет ничего скрытого»[244] («Философские исследования» [ФИ], § 435). Все, чем интересуется философ, лежит перед глазами. Ему следует не зарываться глубоко в суть явлений, а, оставаясь на поверхности, рисовать их карту. География вместо геологии. Поверхность состоит из нашего языка и выражаемых им концептов, в том числе проблематичных с точки зрения философии, в частности «предложение» («пропозиция»), «смысл» («значение»), «знание», «способность», «намерение» («интенция»), «число» и т. д. Эти базовые понятия составляют нашу концептуальную рамку, решетку, через которую мы получаем знания о мире в жизни и в науке. Но поскольку Витгенштейн теперь считал, что ни одно из этих понятий не является более фундаментальным, чем другие, то и никакого анализа в старом смысле этого слова быть не может, то есть не может быть никакого выстраивания некой системы на базе какого-то одного фундаментального понятия («пропозиции» в «Трактате»), когда все остальные сводятся к нему, вытекают из него или им объясняются. Все, что философ должен делать теперь, это описывать. Он должен описывать, как релевантные для философии концепты соотносятся друг с другом, как «пропозиция» и «смысл», «знание» и «способность» и т. д. соединяются одно с другим. Новый описательно-соединительный метод очень похож на составление карты. Витгенштейн и сам использует географические метафоры в своем предисловии к «Философским исследованиям»; он, в частности, говорит, что суть его исследования «принуждает нас странствовать по обширному полю мысли, пересекая его вдоль и поперек в разных направлениях. Философские заметки в этой книге – это как бы множество пейзажных набросков, созданных в ходе этих долгих и запутанных странствий»[245]. Далее он пишет: «Наш язык можно рассматривать как старинный город: лабиринт маленьких улочек и площадей, старых и новых домов, домов с пристройками разных эпох; и все это окружено множеством новых районов с прямыми улицами регулярной планировки и стандартными домами» (ФИ, § 18). Эту фразу можно сопоставить с другим сравнением, которое Витгенштейн привел своим студентам в одной из лекций:

«Преподавая вам философию, я уподобляюсь проводнику, который показывает вам, как ориентироваться в Лондоне. Я должен провести вас по городу с севера на юг и с востока на запад, от Юстона до набережной и от Пикадилли до Мраморной арки. Я проведу вас разными маршрутами по городу, по всем возможным направлениям, мы пройдем по каждой улице несколько раз, каждый раз пересекая ее в рамках нового похода. После всего этого вы будете знать Лондон, сможете ориентироваться в нем как лондонцы»[246].

Исследование собственного языка таким способом не является само по себе нашей задачей. Мы занимаемся им для того, чтобы решать философские проблемы и загадки. Поздний Витгенштейн – настоящий философ-лингвист, ибо он уверен, что большинство философских проблем, если не все они, возникают из-за непонимания нашего языка.

«Философию вновь и вновь упрекают в том, что она по сути не движется вперед, что те же самые философские проблемы, которые занимали еще греков, продолжают занимать и нас. Но те, кто это заявляет, не понимают, почему именно так и должно быть. Причина кроется в том, что наш язык остается тем же самым и вновь и вновь склоняет нас к постановке тех же самых вопросов. Коль скоро сохраняется глагол “быть”, казалось бы функционирующий подобно глаголам “есть” и “пить”, коль скоро имеются прилагательные “идентичный”, “истинный”, “ложный”, “возможный”, до тех пор, пока мы говорим о потоке времени и протяженности пространства и т. д. и т. д., – люди всегда будут сталкиваться с одними и теми же загадочными трудностями и всматриваться во что-то, что, по-видимому, не может быть устранено никакими разъяснениями»[247].

Следовательно, эти трудности и проблемы можно решить, точнее, они сами отпадут, если добиться четкого понимания того, как работает наш язык. Такое отношение имеет два связанных друг с другом следствия. Первое: многие философские вопросы бессмысленны и основаны на недопонимании того, как работают те или иные слова. Стоит нам преодолеть это недопонимание и сделать базовую бессмыслицу явной, вопросы не получат ответов, а просто исчезнут. Философия, таким образом, в значительной степени негативна. Как выразился сам Витгенштейн, когда размышлял о природе своего мышления: «Я разрушаю, разрушаю, разрушаю». Второе: в философии мы не занимаемся исследованием мира в тривиальном смысле слова. Мы раскрываем или «показываем» метафизическую сущность мира, но понимаем только то, как работает наш язык, предъявляя то, что Витгенштейн называет «вразумительным представлением его грамматики». Поскольку это сопряжено с предъявлением интерпретации того, как отдельные выражения употребляются в разных повседневных контекстах в жизни и науке, знание о том, как и для чего используются слова, будет предполагать и знание о мире. Но это знание, которое у нас уже есть, которое мы просто вызываем в памяти или явно выражаем посредством осознания сходств и различий в знакомой грамматике выражений. «Изучение философии – это на самом деле припоминание. Мы помним, что мы действительно пользовались словами именно таким образом». Это небо и земля по сравнению с традиционной метафизикой и с метафизикой «Трактата».

«Что такое философия? Попытка вникнуть в сущность мира? <…> На самом деле мы занимаемся упорядочиванием наших понятий, чтобы четко определить, что можно сказать о мире. Мы пребываем в растерянности относительно того, что можно сказать. Действие по прояснению всего этого и есть философия»[248].

«Когда философы употребляют слова “знание”, “бытие”, “объект”, “я”, “предложение”, “имя” и пытаются схватить сущность вещи, то всегда следует спрашивать: так ли фактически употребляется это слово в языке, откуда оно родом? Мы возвращаем слова от метафизического к их повседневному употреблению (ФИ, § 116). И именно так и выглядит разрешение всех философских трудностей. Наши ответы, если они верны, должны быть обыденными и тривиальными. Но смотреть на них необходимо по-настоящему, и тогда они не будут иметь никакого значения»[249].

Это радикально суровая концепция философии, избавляющая от иллюзий и не имеющая прецедентов. Если она верна, то способ философствования, бытовавший в последние две с половиной тысячи лет, сформулирован в значительной степени неправильно. Витгенштейн сознавал исторические последствия всего этого, несмотря на свое утверждение, что ему нет дела до истории. Так, в лекции, прочитанной в 1930 году, он охарактеризовал свою философию как новую тему, новый поворот в развитии человеческой мысли. «Ореол философии утрачен. Ибо теперь для занятия философией у нас есть метод, и мы можем говорить о философах, обладающих навыками. Сравните разницу между алхимией и химией: у химии есть метод, и можно говорить о химиках, обладающих определенными навыками». И примерно в это же время он записывает в дневнике: «Если мое имя запомнят, то только в качестве terminus ad quem[250] великой философии Запада. Как запомнили имя того, кто сжег Александрийскую библиотеку»[251]. Неудивительно, что такая концепция философии после смерти Витгенштейна натолкнулась на сильное сопротивление, и сегодня аналитические философы в значительной степени отвергают ее. Эта концепция, вопреки характерной для нашего времени вере в науку, значительно сужает диапазон того, что мы, люди, можем узнать о мире посредством абстрактного мышления. В некоторой степени она похожа на философию Иммануила Канта, то есть отрицает, что чистый разум способен ответить на великие вопросы метафизики (о существовании Бога, бессмертии души, свободе воли). Впрочем, Витгенштейн радикальнее Канта, ибо не только верит, что наши когнитивные способности слишком ограничены, чтобы ответить на метафизические вопросы, но и считает, что эти самые вопросы даже и смысла-то не имеют. Даже Бог не может ответить на такие вопросы. Il faut cultiver notre jardin — скромность вольтеровского Кандида, так нравившаяся Канту, остается в силе, но, с точки зрения Витгенштейна, только благодаря тому, что для философов ничего другого, кроме сада грамматики, нет.

Этот взгляд на философию Витгенштейн набросал примерно на пятнадцати страницах «Философских исследований» и применил потом ко всем остальным ее частям. Будучи итогом шестнадцати лет напряженной работы, эта книга чересчур неоднозначна, и изложить здесь ее постулаты невозможно[252]. Однако мы, пожалуй, можем охарактеризовать ее и привести несколько примеров из нее. Прежде всего стоит упомянуть, что она короткая: немногим более 250 страниц в английском переводе. Из десятков тысяч заметок, сделанных Витгенштейном начиная с 1929 года, он выбрал лишь небольшое количество и сгруппировал их в 693 абзаца, похожих на афоризмы. Поэтому «Исследования» можно рассматривать как верхушку огромного айсберга. В книге затрагиваются три главные темы: философия языка (значение, понимание, следование правилу и т. д.), философия сознания (мышление, память, воображение, намерение и т. д.) и уже упоминавшаяся природа собственно философии. Своих обширных изысканий в области философии математики Витгенштейн касается лишь вскользь.

По стилю книга сильно отличается от «Трактата». «Исследования» написаны не столь загадочно, а наоборот – ясно и без особой терминологии, с использованием ярких метафор и аналогий, мысленных экспериментов, придуманных им языковых игр, риторических вопросов, монологов и т. п. Имеется также несколько диалогов между «голосом ошибочности» и «голосом точности» (которые можно интерпретировать как диалоги молодого Людвига с ним же нынешним), но было бы ошибкой рассматривать всю книгу как сократический диалог, как это сделали некоторые толкователи. Витгенштейн не был поклонником этого жанра: «При чтении сократических диалогов возникает мысль: какая жуткая потеря времени! В чем смысл этих аргументов, которые ничего не доказывают и ничего не проясняют?»[253] Несмотря на ясный стиль, у книги есть и мрачная сторона, которая одних очаровывала, а других раздражала. Отчасти это связано с любовью Витгенштейна к «освобождающему слову» и нелюбовью к избыточности. В своих заметках он говорит скорее намеками, чем явно, дает читателю зерно мысли, а не четко прописанный аргумент. Но, несмотря на то что он сам любил афоризмы Лихтенберга, Карла Крауса и других авторов, было бы неточно рассматривать «Исследования» как сборник афоризмов, ибо это систематизированный, аргументированный труд по теоретической философии. Однако читатель часто теряет из вида эту систематизированность, поскольку не всегда ясно, как заметки связаны друг с другом и о каких теме, объекте исследования или философе в данный момент идет речь. Иными словами, в «Исследованиях» нет ни легко отслеживаемого линейного «нарратива», ни непосредственной прозрачности авторских намерений и убеждений. Это создает для читателя серьезные, хотя и не непреодолимые трудности.

Речь в «Исследованиях» идет об очень широком диапазоне тем, в том числе о природе сознания, намерения, знания, мышления и т. д. Однако центральная тема книги – природа языка. В ней предпринята попытка исправить чрезвычайно авторитетную концепцию языка, доминировавшую в европейской философии веками, – концепцию, которая естественным образом приходит в голову большинству людей, когда они задумываются о языке. Согласно этой концепции, обнаруживавшей себя и в «Трактате», суть языка – в изображении и описании действительности. Точнее сказать, эту концепцию можно разбить на три основных тезиса. Во-первых, важнейшая роль слов – называние объектов; соответственно, смысл слова – объект, который оно обозначает. Во-вторых, язык выходит на контакт с миром через фундаментальные акты наименования. Мы явным образом указываем на какой-либо объект и так придаем слову «А» значение, говоря: «Это А». В-третьих, главная функция предложений – описывать, как обстоят дела. Витгенштейн приводит детальнейшие доводы в опровержение этих тезисов и их следствий не только в «Исследованиях», но и в работах по философии математики. Во-первых, он отмечает, что имена не являются фундаментальным типом слова, вопреки тому, что четко утверждали Рассел и он сам в «Трактате». Слова выполняют не только функцию наименования или отсылки к объектам. Их значение – это их употребление (ФИ, § 43), и они вполне могут употребляться, не относясь ни к чему. Слова «однако», «флогистон» и «унесенные ветром» не обозначают какой бы то ни было объект, несмотря на то что отличаются вполне устоявшимся употреблением. Расселовский анализ фразы «Нынешний король Франции лыс» (см. главу 2) возник от отчаяния: раз субъектный член «нынешний король Франции» ни к чему не отсылает, он сделал вывод, что он не имеет смысла, и, следовательно, либо все предложение бессмысленно, либо «нынешний король Франции» – это псевдореференциальное выражение, а реальная структура предложения совершенно иная, и она должна быть раскрыта посредством логического анализа. Но как только мы осознаем, что «король Франции» имеет вполне достойное употребление, не зависящее от того, означает ли эта фраза что-нибудь или нет, расселовская проблема отпадает, а вместе с ней и потребность в его теории дескрипций.

Во-вторых, акт наименования хотя и важен, но не фундаментален. Более того, он уже предполагает свободное владение языком.

«Указательное определение объясняет употребление значения слова, когда роль, которую это слово призвано играть в языке, в общем уже достаточно ясна. Так, если я знаю, что кто-то намерен объяснить мне слово, обозначающее цвет, то указательное определение “Это называется «сепия»” поможет мне понять данное слово. А говорить это можно, если не забывать при этом, что со словами “знать”, “быть понятым” также связаны многочисленные проблемы. Нужно уже что-то знать (или уметь), чтобы быть способным спрашивать о названии» (ФИ, § 30).

В-третьих, Витгенштейн отмечает, что традиционная концепция языка догматически утверждает, будто определенный тип предложений, более или менее господствующий в науке, то есть повествовательное субъектно-предикатное предложение (типа «Плутон – это планета»), представляет собой форму всех предложений. На самом же деле это лишь один из многих видов предложений, и не самый фундаментальный. Ибо язык имеет не одну функцию, а бесчисленное их множество. «Язык – это инструмент. Его понятия – инструменты» (ФИ, § 569). «Рассматривай предложение как инструмент, а его смысл как его применение» (ФИ, § 421). А у инструментов могут быть очень разные цели. Молитва, шутка, довод не описывают факты. Когда я говорю: «Купи мне кольцо с бриллиантом!» – или спрашиваю: «Сколько мне сегодня съесть ирисок?», я участвую в языковых играх, которые сильно отличаются от языковой игры описания, а именно в языковой игре заказа или задавания вопросов соответственно. Эти языковые игры – не менее, а столь же фундаментальны, как и языковые игры описания, и большая ошибка – пытаться уподоблять их языковой игре описания. Повествовательное субъектно-предикатное предложение не является фундаментальной формой предложения (пропозиции).

«Сколько же существует типов предложения? Скажем, утверждение, вопрос, повеление? – Их бесчисленное множество, и столь же разнообразны способы употребления всего того, что мы называем “знаками”, “словами”, “предложениями”. Эта множественность не представляет собой чего-то устойчивого, раз и навсегда данного; наоборот, возникают новые типы языка или, можно так сказать, новые языковые игры, а другие устаревают и забываются. (Приблизительную картину этого процесса способны дать нам изменения в математике.) Термин “языковая игра” призван подчеркнуть, что говорить на языке – это компонент деятельности или форма жизни» (ФИ, § 23).

Поскольку не существует фундаментального вида слов или предложений, говорить о сути языка – значит вводить в заблуждение. Ответ на вопрос «Что такое язык?» растворяется в нескончаемом перечне описаний разнообразных языковых игр. Они более или менее связаны друг с другом, но при этом не обладают одной-единственной общей особенностью. Витгенштейн сравнивает понятие языка с понятием игры. Можно ли дать четкое определение игры? Что общего во всех играх?

«Не говори: “В них должно быть что-то общее, иначе их не называли бы «играми»”, но присмотрись, нет ли чего-нибудь общего для них всех. Ведь, глядя на них, ты не видишь что-то общее, присущее им всем, но замечаешь подобия, связи, и таких общих черт целый ряд. Как уже говорилось: не думай, а смотри! Присмотрись, например, к настольным играм с их многообразными взаимными связями. Затем перейди к играм в карты: ты находишь здесь много совпадений с первой группой игр. Но одни общие черты исчезают, а другие появляются. Если теперь мы перейдем к играм в мяч, то опять много общего сохранится, но многое и исчезнет. Все ли они “развлекательны”? Сравни шахматы с игрой в крестики и нолики. Во всех ли играх есть выигрыш и проигрыш, всегда ли присутствует элемент соревновательности между игроками? Подумай о пасьянсах. В играх с мячом есть победа и поражение. Но в игре ребенка, бросающего мяч в стену и ловящего его, этот признак отсутствует» (ФИ, § 66).

Витгенштейн утверждает, что разнообразные связи между этими играми сродни похожести между членами семьи. Понятие «игра» он объясняет через свою знаменитую концепцию семейного сходства, поскольку его смысл невозможно зафиксировать с помощью какого-либо определения. Понятие «язык» также объясняется концепцией семейного сходства. У обоих концепций нет четких рамок, но это можно счесть недостатком, только если думать, что формальная логика, изобретенная Фреге и Расселом, должна давать нам стандарт точности или адекватности. Однако для такой точки зрения нет никаких оснований. Должны ли мы вслед за Фреге утверждать, что слово не выражает никакой идеи, если мы не можем указать во вселенной какой-либо объект, который бы воплощал эту идею? Но тогда не только слова «игра» или «язык» станут бесполезными, но и слова «стул», «террорист», «старый» или «лысый». Если фотограф очерчивает рукой примерное место и говорит тому, кого собирается сфотографировать: «Станьте где-нибудь здесь», разве нельзя понять, что он имеет в виду? Или, может, ему лучше воспользоваться GPS? Это был бы верх неэффективности и абсурда. В большинстве случаев неточность – одно из достоинств естественного языка. Более того, даже концепция числа укладывается в концепцию семейного сходства. С точки зрения Витгенштейна, монументальный логицистический проект Фреге вырос из неспособности это понять.

«Почему мы называем нечто “числом”? Ну, видимо, потому, что оно обладает неким прямым родством со многим, что до этого уже называлось числом; и этим оно, можно сказать, обретает косвенное родство с чем-то другим, что мы тоже называем так. И мы расширяем наше понятие числа, подобно тому как при прядении нити сплетаем волокно с волокном. И прочность нити создается не тем, что какое-нибудь одно волокно проходит через нее по всей ее длине, а тем, что в ней переплетаются друг с другом много волокон. Если же кто-то захотел бы сказать: “Во всех этих конструкциях общее одно, а именно дизъюнкция всех этих совокупностей”, я ответил бы: ты тут просто обыгрываешь слово. Вполне можно было бы также сказать: нечто проходит через всю нить, а именно непрерывное наложение ее волокон друг на друга» (ФИ, § 67).

Здесь, кстати, видно, как Витгенштейн пытается убедить своего воображаемого собеседника: он вовлекает его в диалог, предлагая ему не только общие аргументы, но и множество конкретных образцов, красноречивых аналогий, ироничных ответов. В «Философских исследованиях» очень много подобных пассажей. Еще один пример аргументации, примененной Витгенштейном в «Исследованиях», – это анализ потаенного характера внутренних состояний человека. Внутренние состояния, как представляется, скрыты от посторонних и уникальны, знаю о них и чувствую их только я. Остальные могут только догадываться. Я сам могу ошибаться по поводу восприятия тех или иных аспектов внешнего мира, но в отношении мира внутреннего я всегда прав. Идея субъективной личной тайны представляется большинству из нас не только совершенно самоочевидной – она была и остается важнейшей для европейской философии, особенно на современном этапе. Благодаря тому, что есть такая личная тайна, я даже могу придумать свой собственный тайный, частный язык, который бы соотносился с моими внутренними состояниями и который никто другой бы не понял. Более того, наш обычный язык вообще представляется неким подобием такого частного языка. Ибо с учетом концепции языка, о которой шла речь выше (то есть идеи, что слово имеет смысл только тогда, когда обозначает какую-либо сущность), можно было бы утверждать, что слова имеют смысл благодаря своей связи с внутренними ментальными состояниями, эмоциями, образами, идеями и т. п. Смысл слова, таким образом, можно истолковать как нечто частное, тайное, доступное только самому говорящему; это опять же скорее естественное предположение, имеющее огромное историческое значение. Возьмите, например, Локка и его «Опыт о человеческом разумении» (1690): «В своем первичном или непосредственном значении слова обозначают только идеи, имеющиеся в уме того человека, который пользуется этими словами… и слова в качестве знаков никто не может употреблять непосредственно ни для чего, кроме как для своих собственных идей»[254]. Шалтай-Болтай из «Алисы в Зазеркалье» говорит об этом более прямо: Когда я беру слово, оно означает только то, что я хочу, не больше и не меньше»[255].

С помощью весомых аргументов Витгенштейн доказывает не только тот факт, что наш обыденный язык не функционирует подобным образом, но и что никакого частного языка вообще быть не может, ибо эта идея внутренне противоречива (его аргументы мы здесь пропустим). Более того, он критикует и саму идею частной тайны и тем самым уничтожает ключевое положение европейской мысли, показывая, что эта идея зиждется на неправильном понимании функции психологических понятий. Он не только отвергает идею, что только я знаю, что я чувствую, но и утверждает, что на самом деле только другие могут знать, что я чувствую. Иными словами, он по сути опровергает утверждение, что я в принципе знаю, что я чувствую! Под этим, однако, он не имеет в виду, что я совсем не знаю о своих чувствах. Скорее бессмысленно приписывание мне знания моих же внутренних состояний. Витгенштейн доказывает это утверждение с помощью описательного метода, о котором шла речь выше. Иными словами, вместо того чтобы принимать его за базовый или объяснять его с точки зрения других концептов, Витгенштейн рисует карту связей между знанием и связанными с ним концептами. Например, он показывает, что знание связано с возможностью доказательств, сомнений, ошибок, незнания и т. п. Если эти возможности исключить, то будет исключено и знание. Если их включить, будет включено и знание. Рассмотрим пример: у меня болит голова, и я говорю: «Голова болит», держась за голову. Без сомнения, вам уместно было бы поискать доказательства (выражение моего лица, например), действительно ли у меня болит голова, но одновременно и поставить этот факт под сомнение, ошибиться или остаться в неведении об этом. Следовательно, уместно приписать вам знание, что у меня болит голова. А что же я сам? Могу ли я не знать, что у меня болит голова, а потом узнать посредством предоставленных мне доказательств? Что это могли бы быть за доказательства? В какой ситуации было бы уместно сказать о себе: «У меня болит голова, но я в этом сомневаюсь»? И будет ли вразумительной фраза, которую я бы сказал доктору со всей серьезностью: «Простите, минуту назад я был абсолютно уверен, что у меня болит голова, но я только что понял, что ошибался»? Кажется, ни то, ни другое не работает. Истоки ошибочной идеи о частной тайне – в непонимании роли утверждений типа «у меня болит голова», ибо они выглядят как обычные описания состояния дел, наподобие: «Я у Мраморной арки». Разумеется, есть возможность выяснить, или ошибиться, или поставить под сомнение тот факт, что я у Мраморной арки, и, следовательно, знать, что я у Мраморной арки. Но при всей схожести фраз «Я у Мраморной арки» и «У меня болит голова» последнее предложение выполняет совершенно другую функцию. «Боль» – это не название внутреннего, частного состояния, и поэтому предложение не является описанием внутреннего, частного состояния. Фраза «У меня болит голова» – это обычно выражение или признание боли.

«Ребенок ушибся, он кричит; а взрослые при этом успокаивают его и учат восклицаниям, а затем и предложениям. Они учат ребенка новому, болевому поведению. “То есть ты говоришь, что слово «боль» по сути означает «крик»”? Да нет же: словесное выражение боли замещает крик, а не описывает его» (ФИ, § 244).

Еще одна тема, о которой говорит Витгенштейн, – это концепция мышления. Опять же, для нас совершенно естественно думать о мышлении как о процессе, который происходит внутри нашего ума или мозга подобно электронным процессам, которые происходят внутри, скажем, компьютера. Предполагается, что этот процесс, происходящий внутри нас, не зависит от реального языка, на котором мы говорим, например от английского или суахили, и когда мы говорим, мы переводим наши внутренние мысли на социальное средство общения – язык. Как писал Томас Гоббс в своем «Левиафане» (1651), «общее употребление речи состоит в том, чтобы перевести нашу мысленную речь в словесную, или связь наших мыслей – в связь слов»[256]. Более того, это, кажется, объясняет, как ребенок научается значению слов «мышление» или «мысль»: он слышит эти слова, заглядывает внутрь себя, и все, что находит там, и есть то, что означает «мышление». Эта концепция также позволяет думать животным и компьютерам, даже несмотря на тот факт, что у них нет языка, сравнимого с нашим, если вообще есть какой-то язык. И снова Витгенштейн утверждает, что такая модель нашей когнитивной жизни и отношений между мыслью и языком, вытекающих из нее, не просто все упрощает, но глубоко ошибочна. Выдвигая такую модель, мы останавливаемся на определенном способе обретения словами своего смысла, а именно путем указания на что-либо и последующего присвоения этому чему-то имени; и концепцию мышления мы тоже пытаемся запихнуть в эту же схему. Но, как утверждает Витгенштейн, эта концепция так не познается и не используется, и если мы не посмотрим внимательно на многообразные и сложные контексты, в которых на самом деле применяется концепция мышления, мы в лучшем случае добьемся лишь карикатуры на нее. «Это походило бы на то, как если бы я, не зная правил шахматной игры, пытался выяснить, что означают слова “поставить мат” путем пристального наблюдения за последними ходами какой-то шахматной партии» (ФИ, § 316). Мы должны быть намного осторожнее и ограничивать сферы, в которых применима концепция мышления. «Только о человеке и ему подобных мы говорим, что они думают» (ФИ, § 360).

«Стул думает про себя: …ГДЕ? В одной из своих частей? Или вне своего тела, в окружающем его воздухе? Или же вообще нигде? Как же тогда различить внутреннюю речь этого стула и другого, стоящего вон там? Ну а как обстоит дело с человеком; где он разговаривает с самим собой? Отчего этот вопрос кажется бессмысленным? И почему в данном случае не требуется уточнять место, а достаточно указать, что именно этот человек говорит с самим собой? В то же время вопрос, где происходит разговор стула с самим собой, кажется требующим ответа. Дело в том, что мы хотим знать, каково предполагаемое подобие стула человеку; имеется ли в виду, например, что в верхней части спинки находится голова, и т. д. Как, собственно, человек мысленно говорит с самим собой, что при этом происходит? Каким образом я должен объяснять это? Ну, лишь таким образом, каким ты мог бы научить кого-то значению выражения “говорить с самим собой”. Ведь мы еще детьми усваиваем значение этого выражения. Только о нашем наставнике никак не скажешь: он учит этому, объясняя, “что здесь происходит”» (ФИ, § 361).

Если прав Витгенштейн, то, следовательно, когда современные нейробиологи задаются вопросом, где происходит процесс нашего мышления, и сами отвечают, что оно происходит в нашем мозгу, они на самом деле рассматривают не материальный объект, например стул, как человека, а скорее человека – как стул! Ибо в противном случае вопрос о том, где происходит мыслительный процесс, вообще бы не возник. Действительно ли, когда я заполняю за столом налоговые документы, мой мыслительный процесс происходит у меня в мозгу за левым глазом в восьми сантиметрах от его роговицы? А если бы я стал прыгать вверх-вниз на батуте, продолжая при этом думать про налоги, мой мыслительный процесс тоже стал бы прыгать вместе со мной? Не показывает ли этот бред, что у нас ошибочное представление о том, что такое мышление? Нам, видимо, стоит вообще отбросить идеи, что глагол «думать» и другие родственные ему слова употребляются, чтобы сообщить или описать нечто, что происходит внутри нас. Как ребенок, который узнаёт о значении слова «думать», вообще поймет, что ему искать внутри себя? Да и разве то, что имеет место внутри меня, – не «поток сознания»? Не мыслительный процесс? Фиксирование «потока сознания» (если мы вообще понимаем, что эта фраза значит), как это попытался сделать Джеймс Джойс в своем знаменитом «Улиссе», не имеет никакого отношения к рассказу о том, что кто-либо думает. Когда я говорю: «Идет дождь», я действительно рассказываю, о чем думаю, а именно о том, что идет дождь, но это ведь явно происходит вне меня, а не внутри, даже если моя мысль об этом сопровождается разнообразными ментальными образами и событиями. Но есть и другие значения слова «думать». Чтобы понять широко разветвленную концепцию мышления, нужно подробно рассмотреть все эти значения.

Аналогичным образом очень сложны и отношения между мыслью и языком. Если бы была верна модель перевода, то наши мысли были бы похожи на язык, иначе как бы тогда мог возникнуть перевод? Мышление было бы сродни говорению, только про себя, в душе (важная идея в истории философии). Тогда сразу появился бы кто-то, кто стал бы постоянно и непреднамеренно неправильно переводить собственные мысли, а это – полный абсурд. Да и существовали бы в том «языке мысли» элементы, похожие на глаголы, существительные и предлоги? Как бы они получили свои значения? Но если мысли не похожи на язык, на что тогда они похожи? Из чего состоят? Возьмем мысль, выраженную следующим предложением на диалекте кокни английского языка: Iran’s hard-line president on Saturday inaugurated a heavy-water produckshun plant, a facility th’ Wess fears will be used t’develop a nucular bomb, as Tehran remained defiant ahaid of a un daidline thet c’d lead t’sanckshuns[257]. Как такая мысль могла прийти в голову кому-то, кто не говорит на кокни или на каком-то близком ему диалекте? Язык – не просто одежда мысли, как считали Фреге и молодой Витгенштейн, но по сути предпосылка способности членораздельно мыслить, как мыслим мы, люди. Пределы мысли – это пределы ее возможного выражения, или, если довести эту идею до крайности, без языка мысли быть не может. Если это утверждение верно, оно имеет принципиальное значение для понимания нашего сознания, более того – для любой антропологии. «Мы говорим: собака боится, что хозяин ударит ее, но не говорим: она боится, что хозяин завтра ударит ее. Почему?» (ФИ, § 650).

В «Философских исследованиях» присутствует множество других аргументов и тем, но читателю уже ясно, как философствует Витгенштейн в этой книге и в других поздних работах. Философия служит у него делу недопущения философской спутанности посредством прояснения языка. Однако такое прояснение – задача совсем не тривиальная, наоборот, это один из сложнейших видов интеллектуальной деятельности.

«Философия распутывает мысли в нашем мыслительном процессе, поэтому результат ее должен быть простой, но сама эта работа – столь же сложна, как и узлы, которые она распутывает. <…> Вы спросите, почему грамматические проблемы столь сложны и с виду неустранимы. Потому что они связаны с древнейшими мыслительными привычками, то есть с древнейшими образами, которые впечатаны в сам наш язык. <…> В сознание людей глубоко впрессованы разнообразные примеры философской, то есть грамматической, спутанности, и освобождение от них предполагает их извлечение из бесконечно разнообразных связей, в которые они вовлечены. Необходимо, что называется, перестроить весь свой язык. <…> В нашем языке заложена целая мифология»[258].

Глава 9. Последние годы: 1947–1951

Последние годы жизни Витгенштейна были продуктивны, хотя и отмечены болезнью, одиночеством и меланхолией. Собственного жилья у него больше не было, он жил то у друзей, то в гостиницах. В 1940 году он записал в дневнике: «Чувствую себя скорее мертвым, чем живым» и «Мне кажется, моя жизнь кончится скверно». В 1947-м – в момент увольнения из университета – ничего не изменилось. Он снова надеялся найти утешение в одиночестве: раньше это была Норвегия, теперь – Ирландия. Здесь он с перерывами прожил с декабря 1947-го по июнь 1949 года. Первые несколько недель он провел с Друри в Дублине, затем один приятель договорился, чтобы Витгенштейн пожил в семье фермеров в Ред-Кроссе, графство Виклоу. Иногда ему удавалось много писать, в основном по философии психологии; он испытывал мощный прилив вдохновения, «идеи приходили столь быстро, что казалось, будто кто-то направлял мою руку». Он часто молился, но бремя на душе никуда не исчезало. «Чувствую себя нехорошо, – записал он в феврале 1948-го. – Не физически, а морально. Боюсь, что подступает безумие. Одному Богу известно, в опасности я или нет». Его снова мучили депрессия и чувство вины из-за Френсиса.

«Не давай печали себя изводить! Тебе нужно впустить ее в свое сердце. И бояться сумасшествия тоже не надо. Возможно, оно придет к тебе как друг, а не как враг, и единственное, что здесь плохо, – это твое сопротивление. <…> Много думаю о нашем последнем общении с Френсисом, о своей гнусности по отношению к нему. Я в то время был ужасно несчастлив, да еще и со злым сердцем. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь при жизни избавиться от этой вины»[259].

В столь нервном состоянии жить на шумной ферме было для него невмоготу. Друри предложил Витгенштейну переехать на его дачу в Коннемаре – местности на западном побережье Ирландии. Из окон открывался вид на море, и Витгенштейн наконец обрел здесь столь чаемый покой. В Коннемаре он пробыл до апреля; за ним присматривал слуга Друри Томас Малкерринс. Витгенштейн подолгу гулял; иногда Малкерринс катал его по морю на катере. С людьми он общался редко. Соседи считали Витгенштейна настолько сумасшедшим, что не просто не захотели иметь с ним никаких дел, но даже запретили ему ходить по своему участку, боясь, что тот распугает их овец[260]. Хотя с чего он должен был пугать овец и вообще зверей? Наоборот, он умудрился настолько приучить к себе нескольких диких птиц, что те залетали к нему в окно и клевали хлебные крошки у него из рук. Перед отъездом из Коннемары Витгенштейн даже оставил Малкерринсу деньги, чтобы тот продолжал их подкармливать. Увы, общение с Витгенштейном оказалось для птиц фатальным: привязанность к людям сделала их легкой добычей для кошек[261].

Прибежище Витгенштейна в Ирландии: бухта Киллари в местности Коннемара, графство Голуэй. Фотография 1890–1900-х годов

После Коннемары с октября 1948-го по июнь 1949-го Витгенштейн бо́льшую часть времени провел в Дублине. Здесь он поселился в отеле «Росс», довольный своим уютным и тихим номером, и ближе сошелся с Друри. В этот период он совершил ряд поездок. Витгенштейн несколько раз ездил в Аксбридж к Ричардсу, а также в Кембридж. Там он закончил часть рукописей и навестил Георга Хенрика фон Вригта – своего бывшего студента, который теперь занял его место на кафедре философии и быстро превращался в одного из самых видных философов своего поколения. В сентябре 1948-го Витгенштейн на три недели отправился в Вену, к сестре Эрмине, которая тяжело болела и была при смерти. В феврале 1949-го он записал в дневнике: «Мининг умирает. Огромная потеря для меня и для всех. Больше, чем я предполагал». И через несколько недель: «Корни, от которых питается моя собственная жизнь, обрубают со всех сторон. В душе боль. У нее было много разнообразных талантов. Скрытых, не столь выраженных. Как и должно быть с качествами человека»[262]. В Вену он приезжал еще два раза: весной 1949-го и в последний раз с декабря 1949-го по март 1950-го.

Витгенштейн со своим другом – финским философом Георгом Хенриком фон Вригтом

Витгенштейн тоже чувствовал себя все хуже. В мае 1949 года он прошел обследование в Дублине по поводу проблем с кишечником, и у него выявили атипичную форму анемии. Несмотря на это Витгенштейн решил отправиться в свое последнее путешествие – на этот раз в американскую Итаку. Норман Малькольм, преподававший тогда в Корнелльском университете, много раз приглашал его. В ответ на одно из приглашений Витгенштейн отшутился, что примет его только при условии, что тот познакомит его с Бетти Хаттон – любимой актрисой философа. В июле Витгенштейн поднялся на борт Queen Mary и в каюте третьего класса отправился в Нью-Йорк. Безуспешно настаивая, чтобы Малькольм не встречал его по приезде, Витгенштейн писал ему: «Может быть, как в кино, я на корабле познакомлюсь с красивой девушкой, которая мне и поможет». Витгенштейн пробыл у Малькольмов три месяца. В целом ему здесь понравилось. Он писал Ризу в Суонси:

«Здесь есть приятные места для прогулок, хотя с побережьем Гауэра и не сравнить. Природа здесь выглядит как-то неестественно, не то что в Уэльсе. Единственное, что мне здесь по-настоящему нравится, – это как поставлено инженерное дело; здесь оно на высоте. Мне нравится смотреть на американскую технику. Люди, с которыми я общался, часто были очень любезны, но в большинстве своем, хотя и не всегда, совершенно чужды мне»[263].

Сам он считал, что не способен больше заниматься философией, хотя у философов, с которыми он общался в Корнелле, в частности у Макса Блэка, Джона Нельсона и Утса Баусмы, сложилось другое впечатление. Он выступал с лекциями, посещал или, скорее, вел многочисленные семинары и диспуты, поражая всех своей харизматичностью. Как вспоминает Нельсон, два часа встречи с Витгенштейном оказались для него

«…вероятно, самыми напряженными с философской точки зрения. Под его испытующим напором мне казалось, что у меня вот-вот лопнет голова. <…> Он был совершенно беспощаден и не давал соскальзывать с темы, если она становилась слишком сложной. Когда мы закончили дискуссию, я был совершенно без сил»[264].

По словам Нельсона, Витгенштейн в 1949 году был для Корнелльского университета фигурой загадочной, внушавшей трепет и благоговение. Когда Макс Блэк обратился к Витгенштейну на лекции со словами: «Не будете ли вы так любезны, профессор Витгенштейн», аудитория ахнула, будто Блэк сказал: «Не будете ли вы так любезны, Платон»[265]. Дольше всех Витгенштейн дискутировал с Малькольмом и Баусмой – философом, на которого оказал влияние Мур.

С Малькольмом они обсуждали проблемы эпистемологии, особенно знание и скептицизм – темы, которых Витгенштейн не касался со времен «Трактата». Последующими заметками на эти темы, вышедшими в 1969 году под названием On Certainty[266], Витгенштейн занимался до самой смерти. Эти заметки многочисленны и оригинальны, но он так и не придал им отшлифованную форму. Его ответ на традиционную проблему скептицизма («Откуда я знаю, что мир существует? Откуда я знаю, что это дерево действительно существует?») был в некоторой степени аналогичен ответу, который он дал в «Трактате»: «Скептицизм не неопровержим, скорее совершенно бессмыслен, поскольку он хочет сомневаться там, где не должно спрашивать» («Логико-философский трактат», 6.51, перевод В. П. Руднева). Теперь же Витгенштейн не только привел более подробные аргументы в поддержку своего тезиса, но и предложил решение проблемы скептицизма, которое больше соответствовало его поздней философии. Он утверждал, что скептик по-настоящему не ставит под сомнение наше обыденное знание или опыт, а на самом деле просто не в состоянии задать какой-либо вразумительный вопрос. Ибо языковая игра сомнения осваивается ребенком только на фоне неких не вызывающих сомнения предпосылок и, следовательно, уже предполагает их наличие. Вы можете что-либо поставить под сомнение, если предполагаете, что что-то другое сомнению не подлежит. Если вы поставите под сомнение все сразу, вы тем самым спилите ветку, на которой сидите и которая позволяет вам ставить что-либо под сомнение. Употребляемый скептиком термин «сомнение», таким образом, бессмыслен, ибо вырван из привычного контекста. Это упускают из виду и скептик, и его оппонент, например философ-картезианец, который сначала всерьез воспринимает радикальное сомнение скептика, а потом, чтобы противопоставить что-нибудь этому радикальному сомнению, ищет истинные пропозиции, известные с абсолютной достоверностью. Дж. Э. Мур, например, утверждал, что разумные пропозиции, например «Это рука» (произнесенное одновременно с поднятием руки), «Это дерево» (произнесенное стоя перед деревом) или «Мир существует много лет», – настолько абсолютно достоверные пропозиции, что мы можем использовать их против скептика. Ответ Витгенштейна в том, что в философских контекстах эти предложения вообще не выражают никакого знания, а относятся к нашей концептуальной рамке, нашей картине мира. Отвергать их – не то же самое, что отвергать предложения вроде «Суши набирают популярность в Лондоне» или «У Ирана мирные намерения». Скорее речь может идти о нарушении всей картины мира и тем самым рамки, в которой в принципе имеют смысл языковые игры знания и сомнения. «Выскажи Мур предложения, противоположные тем, которые он объявил несомненными, мы не только не разделили бы его мнения, но приняли бы его за душевнобольного»[267]. Короче говоря, и скептик, и его оппонент картезианец по-настоящему добиваются не радикального сомнения или абсолютного знания соответственно, а отказа от самой рациональности, и это не такое уж незначительное событие в эпоху разветвленных теорий заговоров и исторического ревизионизма, у которых много общего с отношением скептика к знанию.

В дискуссиях Витгенштейна с Баусмой речь заходила и о более общих вопросах. Например, Витгенштейн подчеркивал, что между его философией и психоанализом есть определенные сходства, причем как в положительном, так и в отрицательном отношении. Он считал, что его учение, так же как и учение Фрейда, принесло больше вреда, чем пользы, прельстив студентов наличием некоей универсальной «формулы». Кроме того, Витгенштейн высказал Баусме свое неприятие платоновских диалогов:

«Сократический метод! Аргументы негодные, инсценировка дискуссии слишком очевидна, сократическая ирония – противна; почему человек не может прямо сказать, что у него на уме? Что касается сократического метода… его просто нет. Собеседники – какие-то болванчики, у них никогда не бывает своих собственных аргументов, они говорят “да” или “нет”, когда это нужно Сократу. Какое-то сборище идиотов»[268].

Однажды вечером Баусма повел Витгенштейна прогуляться на холм, возвышавшийся над городом. Глядя на открывшуюся его взору панораму, Витгенштейн произнес нечто характерное для непостижимой стороны его личности: «Если бы мир делал я, я вообще не стал бы создавать солнце. Смотрите, как красиво! От солнца слишком ярко и жарко. <…> Хотя если бы была только луна, то не было бы ни чтения, ни письма»[269].

В Итаке Витгенштейн заболел и вынужден был лечь на обследование. Подозревая у себя рак, он испугался, что придется ложиться на операцию и он не сможет вернуться в Европу.

В сердцах он сказал Малькольму: «Не хочу умирать в Америке. Я европеец, хочу умереть в Европе. <…> Какой же я идиот, что сюда приехал»[270]. К счастью обследование дало обнадеживающие результаты, и в октябре Витгенштейн спокойно вернулся в Англию. Недолго пробыв в Лондоне, он заехал в Кембридж к фон Вригту. Его план состоял в том, чтобы вновь поселиться в дублинском отеле «Росс». Но в Кембридже ему снова стало плохо, и он опять обратился к врачу, на этот раз к доктору Эдварду Бивану – семейному врачу фон Вригтов и знакомому Друри. Вскоре после обследования Витгенштейн написал Малькольму:

«Дорогой Норман, спасибо за письмо! Врачи поставили мне диагноз. У меня рак предстательной железы, хотя звучит это гораздо хуже, чем есть на самом деле, поскольку имеются средства (какие-то гормоны), которые, как мне сказали, могут смягчать симптомы болезни и с которыми можно жить еще долгие годы. Врач даже говорит, что я смогу снова работать, хотя я себе представить этого не могу. Когда мне сообщили, что у меня рак, шока у меня никакого не было; он был, когда я услышал, что его можно лечить, потому что жить еще долгие годы никакого желания у меня нет. Но вопреки отсутствию у меня этого желания ко мне все относятся с большой добротой, и у меня добрейший доктор, который к тому же еще и не дурак. Часто с благодарностью вспоминаю вас и [вашу жену]. <…> С признательностью, Людвиг»[271].

Витгенштейну назначили эстроген, который должен был продлить его жизнь на несколько лет, и – спустя какое-то время – химиотерапию. Он писал Ризу: «Еще одного года такого полураспада было бы достаточно»[272]. Поначалу Витгенштейн скрывал свою болезнь от большинства окружающих, в том числе от родственников. На Рождество он летал в Вену, чтобы побыть с Эрминой, которая скончалась в феврале 1950 года, и через месяц вернулся в Англию. Последний год жизни он провел с различными друзьями, продолжая, правда с перерывами, править уже написанные рукописи и даже, несмотря на тяжелое физическое состояние, работать над новым материалом, особенно по эпистемологии и цвету. С апреля по октябрь 1950 года он жил в Оксфорде по адресу Сент-Джон-Стрит, 27, у Элизабет Энском – своей бывшей ученицы и, видимо, самой выдающейся женщины-философа XX века. Здесь он перечитал Шекспира, к которому относился со сдержанным восхищением.

«Если Шекспир велик, его величие выражается только во всем корпусе его пьес, в которых создан свой отдельный язык и мир. Иными словами, он совершенно нереалистичен. (У него все там происходит как во сне.) <…> На Шекспира можно только смотреть с изумлением и ничего с ним не делать… Можно говорить о “большом сердце Бетховена”, но никто никогда не скажет о “большом сердце Шекспира”… Люди глядят на него в изумлении, почти как на явление природы. Но у них не возникает ощущения, что они соприкасаются с великим человеком. Скорее – с явлением»[273].

Витгенштейн подружился еще с одним обитателем дома Энском – Барри Пинком, который, как и Энском и другие друзья Витгенштейна, обратился в католицизм. Во время одной из их бесед с глазу на глаз Пинк спросил Витгенштейна, связана ли как-то его философия с его гомосексуальностью. Подобными вопросами некоторые задавались и после смерти Витгенштейна. Так, Колин Уилсон предположил, что неспособность молодого Витгенштейна сопротивляться своим гомосексуальным наклонностям вызвала в нем «жажду ясности, которая привела его к созданию философской системы – “Логико-философского трактата”»[274]. Это, конечно, сущий бред. Теория логики, предложенная Витгенштейном в первой книге, и его сложные толкования естественного языка и основ математики, данные в поздних работах, имеют такое же отношение к его сексуальности, как кантовский трансцендентальный идеализм к его целомудренной (во многом) жизни или эйнштейновская теория относительности – к его многочисленным внебрачным связям. Мы точно так же смогли бы понять, обсудить, согласиться или отвергнуть работы всех этих мыслителей, даже если бы поменяли им «сексуальную ориентацию» (то есть сделали бы Витгенштейна неверным мужем, Канта – измученным гомосексуалом, а Эйнштейна – целомудренным холостяком). Неудивительно, что Витгенштейн со злостью отмахнулся от вопроса Пинка, сказав: «Конечно нет!»[275]

В Оксфорде Витгенштейн почувствовал, что скоро умрет, и попросил Эском познакомить его с католическим священником отцом Конрадом Пеплером. Последний вспоминал:

«Витгенштейн хотел поговорить со священником, при этом не хотел обсуждать философские проблемы. Он знал, что сильно болен, и хотел поговорить о Боге, видимо имея намерение полностью вернуться к своей религии, но в итоге у нас было, по-моему, только два разговора о Боге и душе, да и те – скорее в общих чертах»[276].

Вероятность того, что Витгенштейн вдруг захотел стать католиком, то есть решил воспринять веру, в которой он был крещен, сомнительна, учитывая его открытое нежелание верить в буквальную истинность учения католической церкви. Однако совершенно невозможной ее тоже назвать нельзя. Упомянутый эпизод показывает, что в последние месяцы жизни Витгенштейном, видимо, двигало желание верить и характерный для всей его жизни интерес к религиозным вопросам. Согласно имеющимся свидетельствам он четко отделял эти вопросы от философии.

Последняя дневниковая запись Витгенштейна, сделанная за два дня до смерти

В октябре 1950 года Витгенштейн в последний раз отправился в длительное путешествие: с Беном Ричардсом они поехали на месяц в Норвегию. Они жили в его старом домике, а когда Ричардс заболел – у старой хозяйки Витгенштейна Анны Ребни. Витгенштейн получил от поездки огромное удовольствие и решил вскоре приехать сюда снова, на этот раз один. Однако ни этому, ни другим подобным планам не суждено было сбыться: в январе 1951 года состояние здоровья Витгенштейна начало быстро ухудшаться. После обследования стало понятно, что жить ему осталось несколько месяцев, и лечение было прекращено. Теперь ему требовался постоянный уход, но Витгенштейн пришел в ужас от перспективы умереть в больнице. В этих обстоятельствах доктор Биван выдвинул поистине щедрое предложение: он пригласил Витгенштейна прожить последние дни в его кембриджском доме, причем бесплатно. Витгенштейн согласился и в феврале переехал в свой последний приют. За ним ухаживала жена Бивана, которая не только готовила ему ванны, носила продукты и книги, но и покупала его любимый журнал детективов Street & Smith’s Detective Story Magazine[277] и каждый вечер ходила с ним в паб, где они вели непринужденные дружеские разговоры. Удивительно, но в последние два месяца жизни у Биванов Витгенштейн испытал свой последний творческий подъем, сочинив вторую половину своих заметок «О достоверности», многие из которых являют лучшие качества его письма: ясность и остроумие. В одном необычно самоироничном пассаже он даже высмеял себя самого: «Я философствую здесь как старая дама, которая то и дело что-то теряет и вынуждена искать: то очки, то связку ключей»[278]. Его последняя запись в последнем дневнике – размышление о вере, сновидениях и потере сознания – была сделана через день после его 62-го дня рождения, за два дня до смерти. Он умер утром 29 апреля 1951 года. Прежде чем потерять сознание, он сказал миссис Биван: «Пусть все знают, что у меня была чудесная жизнь». По решению друзей-католиков Витгенштейна отпели по католическому обряду в кембриджской церкви Святого Эгидия (St. Giles’s Church).

Могила Витгенштейна в Кембридже

Глава 10. После смерти

Своим литературным душеприказчикам Энском, Ризу и фон Вригту Витгенштейн оставил задачу отредактировать и издать свое огромное Nachlass[279] – тетради, рукописи и машинописные тексты общим объемом до двадцати тысяч страниц. После смерти Витгенштейна вопрос о публикации его работ оказался весьма насущным, поскольку о его поздних идеях знали лишь несколько его преданных поклонников, а остальным они были известны исключительно понаслышке. Наконец в 1953 году вышли «Философские исследования»; они были изданы в двуязычном варианте, на английский их перевела Энском. Вскоре многие рецензенты уже хвалили книгу. Питер Стросон, в частности, начал свой отзыв – один из самых первых – такими словами:

«В книге, написанной гениальным философом, рассматривается ряд сложных проблем, сложным образом связанных друг с другом. Она и сама по себе являет сложную проблему – проблему, которая заключается в том, как ясно видеть и понимать взгляды автора на обсуждаемые им темы и как эти взгляды связаны друг с другом»[280].

В течение последующих десятилетий вышло множество томов его заметок, лекций и бесед. Наконец в 2001 году всё его Nachlass, в том числе факсимильные копии всех его рукописей, издали на компакт-диске.

Вплоть до 1970-х годов идеи Витгенштейна оказывали решающее влияние на развитие философии, особенно в Оксфорде – оплоте послевоенной аналитической философии, где преподавали некоторые его ученики и сотрудники, в частности Энском, Тулмин и Вайсман, а также поколение более молодых мыслителей, находившихся под влиянием работ Витгенштейна или относившихся к ним благосклонно. В Кембридже на кафедре философии его сначала сменил фон Вригт, затем Джон Уисдом и наконец Энском. Влияние Витгенштейна из Британии распространилось на остальной англоязычный мир. Благодаря Норману Малькольму и Максу Блэку философский факультет в Корнелле стал одним из ведущих в США. Эрик Стениус, Георг Хенрик фон Вригт и Яакко Хинтикка познакомили с его идеями Скандинавские страны. В других частях Европы внимание к работам Витгенштейна росло медленнее, отчасти из-за отсутствия интереса к аналитической философии и влияния других философов, в частности Гуссерля и Хайдеггера. Работы Витгенштейна также были хорошо восприняты в Азии, особенно в Японии и позднее в Китае. В момент его максимального влияния в англосаксонском мире многие отрасли философии находились под воздействием его работ, в том числе и те, о которых он писал мало или вообще не писал, например философия социальных наук, философия морали, философия права и политическая философия. Однако сильнее всего его идеи повлияли на ключевые дисциплины теоретической философии, особенно на философию логики, языка и сознания (но не на философию математики). Его концепция философии как ненаучного лингвистического исследования нашей концептуальной рамки также стала авторитетной. В те дни среди его сторонников бытовало предположение, что, вооружившись витгенштейновским методом, можно наконец заняться делом и решить великие проблемы философии. Как заметил по прошествии времени Энтони Кенни, они «вообразили, что, усвоив его философские идеи, мыслители в разных отраслях знания начнут применять их в своих сферах, и это окажет на их работу благотворный эффект»[281].

Как ни странно, но, когда труды Витгенштейна стали доступнее, влияние его идей в среде академических философов пошло на убыль. Основная причина та, что его идеи затмила новая метафизика и вдохновленная наукой философия, особенно в США, где активно работали Уиллард ван Орман Куайн, Дональд Дэвидсон, Дэвид Льюис, Сол Аарон Крипке, Ноам Хомски и другие философы. Столь же важным для развития англо-американской философии оказалось возникновение новых научных дисциплин, в частности информатики, молекулярной и эволюционной биологии, нейробиологии и когнитивной психологии. Витгенштейн, вероятно, воспринял бы такую сциентификацию философии как симптом нездорового модернизма. Однажды он сказал Друри: «Мой способ мыслить никому не нужен в наше время; приходится изо всех сил плыть против течения. Может, лет через сто людям понадобится то, что я пишу»[282]. Время покажет. Но несомненно и то, что «Трактат» и «Философские исследования» сегодня считаются классикой. В 1998 году среди профессиональных философов провели опрос, и Витгенштейн занял пятое место в списке величайших мыслителей всех времен после Аристотеля, Платона, Канта и Ницше, опередив Юма и Декарта. По результатам другого опроса, который проводился в 2000 году, «Философские исследования» оказались важнейшим философским трудом XX века; «Логико-философский трактат» занял четвертое место. Однако формальная популярность не означает идейного доминирования. Наоборот: стоит взглянуть на ведущие философские журналы – и станет видно, что его философия, особенно поздняя, сегодня отходит на второй план.

С учетом десяти тысяч книг и статей о Витгенштейне, вышедших к концу XX столетия, такие утверждения могут показаться неправдоподобными. Ведь труды Витгенштейна нужно толковать и интерпретировать точно так же, как, например, труды Аристотеля или Канта. Однако «Витгенштейн-индустрия» не ограничивает себя тем, что необходимо, и едва не загораживает доступ к витгенштейновским идеям, производя бесчисленные альтернативные интерпретации, философские дебаты, новые «прочтения», введения, учебники, сборники статей, материалы конференций, диссертации и т. д. Эта индустрия с удивительной регулярностью выдает на-гора издания с названиями «Новый Витгенштейн», «Кочерга Витгенштейна», «Лестница Витгенштейна», «Третий Витгенштейн», «Витгенштейн за 90 минут», «Витгенштейн запускает воздушного змея» и т. п. При взгляде на эту схоластическую продукцию может возникнуть впечатление, что она диаметрально противоположна тому, чего рассчитывал добиться сам Витгенштейн. Ведь он явно хотел совершить революцию в самой философии, а не создавать целую отрасль из специалистов, пишущих про него и его работы.

Сам факт, что витгенштейноведение процветает, при том что интерес к витгенштейновской философии увял, может быть следствием проблемы «четкого понимания взглядов автора», как выразился Стросон в упомянутой выше рецензии. Ибо главная сложность, связанная с творчеством Витгенштейна, заключается в необычном характере его работ, которые вызывают противоречащие друг другу прочтения и бесконечные споры. У нас может возникнуть вопрос, не оказалось ли отношение Витгенштейна к философской прозе, внедрение им эстетических критериев в свой дискурс пагубным для восприятия его работ. Интересно, что сам он куда критичнее относился к своему стилю, чем некоторые современные ему сторонники его идей: это следует из ряда заметок, сделанных им в 1940-е годы. В 1941-м он записал в дневнике: «Мой стиль – как плохое музыкальное произведение», а в 1945-м в предисловии к «Философским исследованиям» признал, что лучшее из написанного им – лишь философские заметки и не более. В 1948-м он сделал поразительное сравнение:

«Изюм, может, и самый вкусный компонент кекса, но мешок изюма не лучше, чем сам кекс, и тот, кто даст нам мешок изюма, не сможет испечь с ним кекс, не говоря уже о том, чтобы сделать что-то еще более вкусное. Я имею в виду не только Крауса и его афоризмы, но и себя и свои философские заметки. Они – прореженный изюм, но для кекса маловато»[283].

Попытка Витгенштейна совместить философские аргументы и их идеальное выражение – «освобождающее слово» – отнюдь не единственные в философии Нового времени. В разных формах к этому стремились континентальные философы, в частности Гегель, Гёльдерлин и Ницше, но еще более явно эта тенденция прослеживается у мыслителей XX века: Хайдеггера, Беньямина, Адорно и Деррида, которые в разной степени и по разным причинам нарочно выбирали себе определенный стиль изложения. Обостренное осознание акта письма – на самом деле очень современная черта, и встретить ее можно не только и не столько у философов, сколько у литераторов, даже если взять лишь таких писателей, как Джеймс Джойс, Марсель Пруст и Андре Жид. Витгенштейн прекрасно вписывается в это модернистское течение, хотя его случай уникален, ибо в важных аспектах он все-таки принадлежит к аналитической философии – философскому течению, у которого больше сходств с логикой, математикой и естественными науками, чем с континентальной философией и литературой[284]. Двойственный характер его творчества, проистекающий из его связи и общности с двумя разными интеллектуальными течениями, завораживает, но одновременно создает большие трудности для его интерпретации, и, возможно, этим частично можно объяснить возникновение вокруг него целой «индустрии».

Это что касается положения Витгенштейна внутри современной академической философии. Но, как и в случае с Фрейдом, влияние Витгенштейна вышло далеко за пределы научных кругов. Став легендой еще при жизни, в эпоху поп-культуры Витгенштейн превратился практически в поп-звезду, в «героя думающих людей», как выразились в одном телешоу. Композитор Элизабет Лаченс сочинила на основе «Логико-философского трактата» мотет, а М. А. Нумминен – сюиту Tractatus Suite. Эдуардо Палоцци создал цикл графических работ «Витгенштейн в Нью-Йорке», а Дерек Джармен с успехом поставил по сценарию Терри Иглтона фильм «Витгенштейн». Вышло несколько романов, вдохновленных историей его жизни; среди них – «Племянник Витгенштейна» близкого философу по духу австрийского писателя Томаса Бернхарда, «Малина» столь же близкой ему по духу австрийской поэтессы Ингеборг Бахман (она также читала лекции о Витгенштейне и Хайдеггере), а также «Мир, каким я его нашел» Брюса Даффи. Более того, загадочные высказывания из «Трактата», особенно по этике, и многочисленные афоризмы из более поздних работ привлекли интерес широкой публики и часто цитируются. Увы, их смысл понимается редко, тем более что это, как правило, не самодостаточные афоризмы, а риторические верхушки огромного айсберга систематической мысли. В последнее время Витгенштейна стали изображать постмодернистом, релятивистом, поэтом (и даже пирронистом, дзэн-буддистом и талмудистом). Странные прочтения идей человека, который к концу жизни говорил, что его основной вклад – вклад в философию математики[285], человека, который в юности провозглашал, что собирается «не доказывать что-либо, а выяснять, как устроен мир на самом деле»[286], и который позднее сказал: «Я знаю, что мой метод верный. Мой отец был деловым человеком, и я тоже – деловой человек: я хочу, чтобы моя философия была деловой, хочу добиться чего-то, чтобы все работало»[287]. Все это плохо сочетается с постмодернистской настороженностью, неуверенностью и пассивностью.

Первая страница Motet Excerpta Tractati Logico-Philosophici («Мотета Витгенштейна»), написанного Элизабет Лаченс в 1952–1953 годах

Тем не менее народное увлечение Витгенштейном как притягательным архетипом мыслителя-страдальца можно понять.

«Время от времени в нашей культуре деятели литературы и искусства становятся объектами поклонения в гораздо более широких кругах, нежели аудитория их творчества. Считается, что их жизнь – нечто гораздо более глубокое, чем просто завораживающая биография. Их труды, интеллектуальные и духовные искания смутно осознаются как заключающие в себе и являющие собой образ глубочайших противоречий и конфликтов внутри культуры их времени. Так что, видимо, именно это и произошло с Людвигом Витгенштейном»[288].

Тогда становится понятна и наша завороженность Витгенштейном, ведь, несмотря на свои интеллектуальные достижения, он так и не нашел свое Sitz im Leben – место в жизни – как и любой современный человек. Он стремился быть идеальным, но его жизнь напоминала отрывок, богатый триумфами, противоречиями и поражениями. Именно в этом смысле он прожил прекрасную, вернее, хрестоматийную жизнь.

«После смерти человека мы воспринимаем его жизнь в умиротворяющем свете. Жизнь умершего кажется нам сглаженной, словно мы видим ее сквозь дымку. Для него же она была не гладкой, но полной острых углов и несовершенной. Этой сглаженности для него не существовало; жизнь была неприкрашенна и жалка»[289].

Кадр из фильма Дерека Джармена «Витгенштейн»; исполнитель главной роли Карл Джонсон в клетке с попугаем, сидящим в другой клетке

Избранная библиография

Цитируемые работы Людвига Витгенштейна:

Lecture on Ethics // Philosophical Occasions.

Lectures and Conversations on Aesthetics, Psychology and Religious Belief. Oxford, 1966; рус. Лекция об этике // Историко-философский ежегодник. 1989. С. 238–245; Лекции и беседы об эстетике, психологии и религии / пер. с англ. В. П. Руднева. Дом интеллектуальной книги, 1999.

Zettel / ed. G. E. M. Anscombe and G. H. von Wright, trans. Anscombe. Oxford, 1967.

Lectures on the Foundations of Mathematics, Cambridge, 1939. Ithaca, NY, 1976.

Culture and Value. Oxford, 1980; рус. Культура и ценность / пер. Ю. А. Асеева и М. С. Козловой // Даугава. 1992. № 2.

Wittgenstein’s Lectures. Cambridge, 1930–1932. Oxford, 1980.

Philosophical Occasions. Indianapolis, IN, 1993.

On Certainty. Oxford, 1996; рус. Культура и ценность. О достоверности. Астрель, 2010.

Cambridge Letters. Oxford, 1997.

Philosophical Investigations. Oxford, 1998 [в книге используется сокращение «ФИ»]; рус. Философские исследования / пер. Л. Добросельского. АСТ: Астрель, 2011.

Wittgenstein’s Nachlass: The Bergen Electronic Edition. Bergen and Oxford, 2000. [Ссылки на рукописи Витгенштейна должны быть опубликованы после выхода этого издания в свет.]

Tractatus Logico-Philosophicus. London, 2001; рус. Логико-философский трактат / пер. и параллельный философско-семиотический комментарий В. П. Руднева // Логос. 1999. № 1. С. 99–130; № 3. C. 147–173; № 8. C. 68–87.

Public and Private Occasions. Lanham, MD, 2003.

Ludwig Wittgenstein: Briefwechsel. Innsbruck, 2004.

The Big Typescript: ts 213. Oxford, 2005.

Дополнительная литература:

Architekturzentrum Wien: [электронный ресурс]. URL: www.nextroom.at/building_article.php?building_id=2338&article_id=2967 (дата обращения: июнь 2006 г.).

Ambrose, A. Essays in Analysis. London, 1966.

Ludwig Wittgenstein: Philosophy and Language / A. Ambrose and M. Lazerowitz, eds. London, 1972.

Amis, M. Koba the Dread: Laughter and the Twenty Million. London, 2002.

Anscombe, E., Geach, P. Three Philosophers. Oxford, 1967.

Bachtin, N. Lectures and Essays. Birmingham, 1963.

Baker, G., Hacker, P. An Analytical Commentary on the Philosophical Investigations. 4 vols. Oxford, 1980–1996.

Bartley, W.W. Wittgenstein. III. La Salle, IL, 1986.

Berlin, I. Russian Thinkers. London, 1979.

Bouveresse, J. Wittgenstein Reads Freud: The Myth of the Unconscious. Princeton, NJ, 1995.

Bouwsma, O. K. Wittgenstein: Conversations, 1949–1951. Indianapolis, IN, 1986.

Brod, M. Franz Kafka: A Biography. New York, 1995.

Cornish, K. The Jew of Linz. London, 1998.

Drury, M. Conversations with Wittgenstein // Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections / ed. R. Rhees. Oxford, 1981; рус. Друри, М. Беседы с Витгенштейном / пер. В. П. Руднева // Логос. 1999. № 1. С. 131–150.

Eagleton, T. Wittgenstein’s Friends // New Left Review. 1982. I/35.

Idem. Introduction to Wittgenstein // Wittgenstein: The Terry Eagleton Script; The Derek Jarman Film. Worcester, MA, 1993.

Eakin, H. In Vienna, a New View of Wittgenstein Home // New York Times. 2003. 28 August.

Engelmann, P. Letters from Ludwig Wittgenstein with a Memoir. Oxford, 1967.

Gasking, D.A.T., Jackson, A. C. Wittgenstein as a Teacher // Ludwig Wittgenstein: The Man and His Philosophy / ed. K. T. Fann. New York, 1967.

Glock, H.-J. A Wittgenstein Dictionary. Oxford, 1996.

Idem. Was Wittgenstein an Analytic Philosopher? // Metaphilosophy. 2004. XXXV/4.

Hacker, P. Wittgenstein’s Place in Twentieth Century Analytic Philosophy. Oxford, 1996.

Idem. Insight and Illusion. Bristol, 1997.

Idem. Wittgenstein, Ludwig Josef Johann (1889–1951) // Oxford Dictionary of National Biography. Oxford, 2004.

Idem. Gordon Baker’s Late Interpretation of Wittgenstein // Wittgenstein and His Interpreters / ed. G. Kahane, E. Kanterian and O. Kuusela. (Выходит в ближайшее время.)

Hamann, B. Hitler’s Vienna: A Dictator’s Apprenticeship. Oxford, 1999; рус. Хаманн, Б. Гитлер в Вене. Портрет диктатора в юности. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

Hargrove, E.C. Wittgenstein, Bartley, and the Glöckel School Reform // Journal of the History of Philosophy. 1980. XVIII.

Heidegger, M. Being and Time. Oxford, 1962; рус. Хайдеггер, М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. Фолио, 2003.

Idem. Die Selbstbehauptung der deutschen Universität. Frankfurt, 1982; рус. Хайдеггер, М. Самоутверждение немецкого университета / пер. с нем. В. В. Бибихина // Хайдеггер, М. Работы и размышления разных лет. 1993.

Idem. Introduction to Metaphysics. New Haven, CT, 2000; рус. Хайдеггер, М. Введение в метафизику / пер. с нем. Н. О. Гучинской. Высшая религиозно-философская школа, 1997.

Hertz, H.R. The Principles of Mechanics. London, 1899; рус. Герц, Г.Р. Принципы механики, изложенные в новой связи / пер. с нем. В. Ф. Котова и А. В. Сулимо-Самуйло. Изд-во АН СССР, 1959.

Hintikka, J. On Wittgenstein. Belmont, CA, 2000; рус. О Витгенштейне / Хинтикка Яаакко. Из «лекций» и «заметок» / Людвиг Витгенштейн / сост. и ред. В. А. Суровцева. М.: Канон+, 2013.

Janik, A., Toulmin, S. Wittgenstein’s Vienna. New York, 1973.

Johannessen, K.S., Larsen, R., Åmås, K.O. Wittgenstein and Norway. Oslo, 1994.

Kenny, A. Wittgenstein. Oxford, 2005.

Leitner, B. The Wittgenstein House. New York, 2000.

Liiceanu, G. The Paltinis Diary. Budapest, 2000.

Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections / Rhees R., ed. Oxford, 1981.

Ludwig Wittgenstein: The Man and His Philosophy / Fann K. T., ed. New York, 1967.

McGuinness, B. Approaches to Wittgenstein: Collected Papers. London, 2002.

Idem. Young Ludwig: Wittgenstein’s Life, 1889–1921. Oxford, 2005.

Malcolm, N. A Religious Point of View? London, 1993.

Idem. Ludwig Wittgenstein: A Memoir. Oxford, 2001.

Mehta, V. Fly and the Fly-Bottle: Encounters with British Intellectuals. Harmondsworth, 1965.

Midgley, M. The Owl of Minerva: A Memoir. London, 2005.

Monk, R. Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius. London, 1990.

Nedo, M., Ranchetti, M. Wittgenstein: Sein Leben in Bildern und Texten. Frankfurt, 1983.

Pascal, F. Wittgenstein: A Personal Memoir // Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections / ed. R. Rhees. Oxford, 1981.

Pears, D. The False Prison: A Study of the Development of Wittgenstein’s Philosophy. Oxford, 1987–1988.

Perloff, M. Wittgenstein’s Ladder: Poetic Language and the Strangeness of the Ordinary. Chicago, IL, 1996.

Recollections of Wittgenstein / Rhees R., ed. Oxford, 1984.

Redpath, T. Wittgenstein: A Student’s Memoir. London, 1990.

Rozema, D. Tractatus Logico-Philosophicus: A Poem by Ludwig Wittgenstein // Journal of the History of Ideas. 2002. LXIII/2.

Russell, B. Autobiography. London, 2000; рус. Рассел, Б. Автобиография / пер. с англ. Т. Казавчинской (ч. I), Н. Цыркун (ч. II, III) // Иностранная литература. 2000. № 12.) Ryle / O. P. Wood and G. Pitcher, eds. London, 1970.

Sarnitz, A. Adolf Loos. London, 2003.

Schroeder, S. Wittgenstein: The Way out of the Fly-Bottle. Cambridge, 2006.

Stern, D. The Significance of Jewishness for Wittgenstein’s Philosophy // Inquiry. 2000. XLIII.

Idem. Was Wittgenstein a Jew? // Wittgenstein: Biography and Philosophy / ed. J. Klagge. Cambridge, 2001.

Strawson, P. F. Freedom and Resentment, and Other Essays. London, 1974.

Timms, E. Karl Kraus: Apocalyptic Satirist: Culture and Catastrophe in Habsburg Vienna. New Haven, CT; London, 1986.

Waismann, F. Wittgenstein and the Vienna Circle: Conversations. Oxford, 1979.

Idem. The Principles of Linguistic Philosophy. Basingstoke, 1997.

Wall, R. Wittgenstein in Ireland. London, 2000.

Wang, W. The Wittgenstein House – Review // Architectural Review. 2001. September.

Weininger, O. Sex and Character. London, 1906; рус. Вейнингер, О. Пол и характер / пер. с нем. В. О. Лихтенштадта. Астрель, 2011.

Weinzierl, U. Der Fluch des Hauses Wittgenstein // Die Welt. 2003. 5 July.

Wijdeveld, P. Ludwig Wittgenstein, Architect. London, 1994.

Wilson, C. The Misfits: A Study of Sexual Outsiders. London, 1988.

Wittgenstein and His Interpreters / G. Kahane, E. Kanterian and O. Kuusela, eds. (Выходит в ближайшее время.)

Wittgenstein: Biography and Philosophy / J. Klagge, ed. Cambridge, 2001.

Wittgenstein, H. Recollections. 1948. Unpublished.

Idem. My Brother Ludwig // Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections / ed. R. Rhees. Oxford, 1981.

Wright, G.H. von. The Tree of Knowledge and Other Essays. Leiden, 1993.

Интернет-ресурсы:

www.nextroom.at (Haus Wittgenstein)

www.spiluttini.com (Haus Wittgenstein)

gandalf.aksis.uib.no/wab/ (Архив Витгенштейна в Бергене)

plato.stanford.edu/entries/wittgenstein/

www.uweb.ucsb.edu/~luke_manning/tractatus/tractatus – jsnav.html («Логико-философский трактат» онлайн)

www.marxists.org/reference/subject/philosophy/works/at/wittgens.htm (Лекции Витгенштейна по философии, 1932–1933)

Благодарности

Хочу поблагодарить Эми Берджес (Ame Berges), Якоба А. Берцбаха (Jakob A. Bertzbach), Анну Дмитриевич (Anna Dimitrijevics), Питера Хэкера (Peter Hacker), Стивена Холла (Steven Hall), Гая Кахане (Guy Kahane), Майкла Стойнова (Michael Stoynov) и Ивайло Влаева (Ivaylo Vlaev) за дискуссию и высказанные предложения. Живописный портрет сестры Витгенштейна работы Густава Климта (с. 20) находится в мюнхенской Новой Пинакотеке. Фотография на с. 217 получена из Библиотеки Конгресса, Вашингтон (Отдел графики и фотографий). Первая страница «Мотета Витгенштейна» воспроизведена с любезного разрешения компании Schott Music Limited, Лондон (с. 237; все права сохраняются).

Примечания

1

Подробнее см.: Timms E. Karl Kraus: Apocalyptic Satirist. Culture and Catastrophe in Habsburg Vienna. New Haven, CT, and London, 1986. Р. 3–39.

2

Fin-de-siècle – букв. «конец века»: название периода европейской культуры 1890–1910-х годов. – Примеч. ред.

3

Weinzierl U. Der Fluch des Hauses Wittgenstein // Die Welt. 5 July 2003.

4

Monk R. Ludwig Wittgenstein: The Duty of Genius. London, 1990. Р. 13. Со слов Витгенштейна Рашу Ризу, который в свою очередь пересказал их Рэю Монку.

5

McGuinness B. Young Ludwig: Wittgenstein’s Life, 1889–1921. Oxford, 2005. Р. 26.

6

Nedo M., Ranchetti M. Wittgenstein: Sein Leben in Bildern und Texten. Frankfurt, 1983. P. 54.

7

Друри, М. Беседы с Витгенштейном / пер. В. П. Руднева // Логос. 1999. № 1. C. 131–150.

8

Cornish K. The Jew of Linz. London, 1998.

9

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 15.

10

См.: Хаманн, Б. Гитлер в Вене. Портрет диктатора в юности / пер. с нем. О. В. Козонковой. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016.

11

Rhees. Ludwig Wittgenstein. Р. 2.

12

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 16.

13

McGuinness. Young Ludwig. Р. 47–48.

14

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 498.

15

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 78.

16

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 23.

17

Ibid. Р. 23ff.

18

Друри, М. Беседы с Витгенштейном. С. 131–150.

19

Вейнингер, О. Пол и характер / пер. с нем. В. О. Лихтенштадта. Астрель, 2011.

20

McGuinness. Young Ludwig. Р. 54.

21

Герц, Г.Р. Принципы механики, изложенные в новой связи / пер. с нем. В. Ф. Котова и А. В. Сулимо-Самуйло. Изд. АН СССР, 1959.

22

McGuinness B. Young Ludwig. Р. 73–74.

23

С недавних пор предпринимаются попытки возродить фрегевский логицизм; этим занимаются, в частности, Джордж Булос (George Boolos) и Криспин Райт (Crispin Wright).

24

Поскольку письмо Витгенштейна не сохранилось, каким именно было это решение, мы не знаем.

25

Anscombe E., Geach P. Three Philosophers. Oxford, 1967. Р. 130.

26

Возможную интерпретацию этой истории см.: McGuinness. Young Ludwig. Р. 89–92.

27

Письмо леди Оттолин Морелл от 16 марта 1912 г.; Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 43.

28

Рассел, Б. Автобиография / пер. с англ. Т. Казавчинской (ч. I), Н. Цыркун (ч. II, III) // Иностранная литература. 2000. № 12.

29

Блумсберийцы – объединение английских интеллектуалов, писателей и художников – выпускников Кембриджа, возникшее в 1905–1906 годах в Лондоне. – Примеч. ред.

30

Quelle souffrance (франц.) – какое страдание.

31

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 48.

32

См.: McGuinness. Young Ludwig. Р. 127–148.

33

Дэвид Пинсент. Дневник. Запись от 30 мая 1912 г.

34

Там же. Запись от 25 августа 1913 г.

35

Там же. Запись от 12 июля 1912 г.

36

Письмо леди Оттолин Морелл от 5 сентября 1912 г.

37

Пинсент. Дневник. Запись от 5 сентября 1912 г.

38

См.: McGuinness. Young Ludwig. Р. 53, 122–123.

39

Ibid. P. 123.

40

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 63.

41

Письмо леди Оттолин Морелл от 13 октября 1912 г.; Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 53.

42

Письмо леди Оттолин Морелл от 9 ноября 1912 г.; Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 65.

43

Письмо леди Оттолин Морелл от 27 мая 1913 г.; Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 81–82.

44

Письмо леди Оттолин Морелл, 1916 г.; Ibid. Р. 80–81.

45

Wittgenstein L. Philosophical Occasions. Indianapolis, IN, 1993. Р. 2–3.

46

Об отношении Витгенштейна к Норвегии см. в кн.: Johannessen K. S., Larsen R., Åmås K.O. Wittgenstein and Norway. Oslo, 1994.

47

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 86.

48

Wittgenstein L. Cambridge Letters / ed. B. McGuiness and G.H. von Wright. Oxford, 1995.

49

Письмо Люси Мэри Донелли от 19 октября 1913 г.; McGuinness. Young Ludwig. Р. 184.

50

Goodstein // Ludwig Wittgenstein: Philosophy and Language / ed. A. Ambrose and M. Lazerowitz. London, 1972. Р. 271–272.

51

Витгенштейн, Л. Культура и ценность / пер. Ю. А. Асеева и М. С. Козловой // Даугава. 1992. № 2.

52

Письмо Расселу, ок. декабрь 1913 // Wittgenstein. Cambridge Letters.

53

Письмо Расселу, январь 1914 // Ibid.

54

Письмо Расселу, февраль 1914 // Ibid.

55

Письмо Муру, 7 мая 1914 // Ibid.

56

Константин Нойка (Constantin Noica; 1909–1987), румынский философ. См.: Liiceanu, G. The Paltinis Diary. Budapest, 2000.

57

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 107.

58

Письмо Фикеру, 13 февраля 1915 // Ibid. P. 110.

59

McGuinness. Young Ludwig. Р. 209.

60

Sarnitz A. Adolf Loos. London, 2003.

61

MS 101, 25 октября 1914 г. Все ссылки на рукописи отсылают к рукописному наследию Витгенштейна (Nachlass. Bergen and Oxford, 2000).

62

MS 101, 18 августа 1914 г.

63

MS 101, 13 сентября 1914 г.

64

MS 102, 8 декабря 1914 г.

65

McGuinness B. Young Ludwig. Р. 238.

66

MS 103, 4 мая 1916 г.

67

MS 103, 29 марта 1916 г.

68

MS 103, 30 апреля 1916 г.

69

MS 103, 30 марта 1916 г.

70

Здесь и далее «Тетради 1914–1916» цитируются в переводе В. П. Руднева. – Примеч. пер.

71

MS 103, 11 июня 1916 г.

72

MS 103, 6 июля 1916 г.

73

MS 103, 30 июля 1916 г.

74

MS 103, 28 августа 1916 г.

75

McGuinness. Young Ludwig. Р. 242.

76

Ibid. P. 252.

77

MS 103, 7 октября 1916 г. Sub specie aeternitatis — с точки зрения вечности (лат.).

78

McGuinness B. Approaches to Wittgenstein: Collected Papers. London, 2002. Р. 34.

79

Ibid. P. 34–35.

80

McGuinness. Young Ludwig. P. 263.

81

Ibid. P. 264.

82

MS 102, 16 марта 1915 г.

83

Здесь и далее фрагменты из «Трактата» цитируются в переводе В. П. Руднева. – Примеч. пер.

84

См., например: Perloff M. Wittgenstein’s Ladder: Poetic Language and the Strangeness of the Ordinary. Chicago, IL, 1996; Rozema D. Tractatus Logico-Philosophicus: A “Poem” by Ludwig Wittgenstein // Journal of the History of Ideas. 2002. LXIII/2.

85

См.: Eagleton T. Introduction to Wittgenstein // Wittgenstein: The Terry Eagleton Script; The Derek Jarman Film. Worcester, MA, 1993. P. 5.

86

Wittgenstein L. The Big Typescript: TS 213. Oxford, 2005. P. 302e.

87

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

88

Там же.

89

Recollections of Wittgenstein / Rhees, R., ed. Oxford, 1984. Р. 159.

90

Письмо леди Оттолин Морелл, 27 мая 1912 г.; Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 54.

91

В переводе В. П. Руднева используется термин «картины». – Примеч. пер.

92

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 178.

93

Письмо Расселу, 19 августа 1919 г.; Wittgenstein L. Cambridge Letters.

94

Письмо фон Фикеру, октябрь 1919 г.; McGuinness. Young Ludwig. Р. 287.

95

McGuinness. Young Ludwig.

96

Ibid.

97

Ibid. Р. 274.

98

Ibid. Р. 280.

99

Письмо Расселу, 6 октября 1919 г.; Wittgenstein L. Cambridge Letters.

100

Письмо Энгельману, 30 мая 1920 г.; Engelmann P. Letters from Ludwig Wittgenstein with a Memoir. Oxford, 1967.

101

Уильям Бартли III выдвинул предположение, что Витгенштейн чувствовал себя столь подавленно из-за того, что не мог заставить себя не ходить в ту часть городского парка, где собирались молодые гомосексуалы. Бартли, однако, не приводит никаких доказательств этого предположения. См.: Bartley. Wittgenstein. La Salle, Il, 1986; критическую дискуссию см.: Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 581ff.

102

Письмо Расселу, 6 августа 1920 г.; Wittgenstein. Cambridge Letters.

103

Письмо Расселу, 20 сентября 1920 г.; Wittgenstein. Cambridge Letters.

104

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 194.

105

Ibid. Р. 196.

106

Ibid. Р. 195–196.

107

Письмо Энгельману, 2 января 1921 г.; Engelmann. Letters.

108

См.: Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 181.

109

Рассел, Б. Автобиография / пер. с англ. Т. Казавчинской (ч. I), Н. Цыркун (ч. II, III) // Иностранная литература. 2000. № 12.

110

Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections / R. Rhees, ed. Oxford, 1981. Р. 127–128.

111

Письмо Рамсея матери, 20 сентября 1923 г.; цит. по книге: Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 216.

112

См.: Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 234.

113

См., например: Hargrove E. C. Wittgenstein, Bartley, and the Glöckel School Reform // Journal of the History of Philosophy. 1980. XVIII. Р. 461. См. также: Bartley. Wittgenstein.

114

Engelmann. Letters. Р. 114–115.

115

Как и другие оригинальные рукописи и издания, сегодня словарь является библиографической редкостью. В 2005 году гранки словаря были проданы за 75 тысяч фунтов.

116

О Витгенштейне / Хинтикка Яакко. Из «лекций» и «заметок» / Людвиг Витгенштейн / сост. и ред. В. А. Суровцева. М.: Канон+, 2013.

117

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 235.

118

Забавно, что сегодня различные компании продают дверные ручки à la Витгенштейн.

119

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 236.

120

См.: Leitner B. The Wittgenstein House. New York, 2000; Eakin H. In Vienna, a New View of Wittgenstein Home // New York Times. 2003. 28 Aug.

121

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

122

Architekturzentrum Wien, www.nextroom.at/building_article.php?building_id=2338&article_id=2967 (дата обращения: июнь 2006 г.) Такое прочтение можно также увидеть у Лейтнера (Leitner. The Wittgenstein House).

123

См.: Wang W. The Wittgenstein House Review // Architectural Review. 2001. September; Wijdeveld P. Ludwig Wittgenstein, Architect. London, 1994.

124

Stilbruch (нем.) – нарушение стиля, стилистическая неуместность.

125

Письмо Маргарете, сентябрь 1949 г.; цит. по: Wang. The Wittgenstein House.

126

Wittgenstein L. Public and Private Occasions. Lanham, MD, 2003. Р. 25.

127

Ibid. P. 33–34.

128

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 318.

129

Ibid. P. 339.

130

Ibid. P. 239.

131

Ibid. P. 314.

132

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

133

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

134

Malcolm N. Ludwig Wittgenstein: A Memoir. Oxford, 2001. Р. 35.

135

См.: Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 316–317.

136

McGuinness.Young Ludwig. Р. 48–49.

137

Stern D. The Significance of Jewishness for Wittgenstein’s Philosophy // Inquiry. XLIII. 2000. Р. 398. См. также: Stern. Was Wittgenstein a Jew? // Wittgenstein: Biography and Philosophy / ed. J. Klagge. Cambridge, 2001.

138

Брод, М. Франц Кафка: узник абсолюта. Центрполиграф, 2003.

139

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

140

Там же.

141

Хайдеггер, М. Введение в метафизику / пер. с нем. Н. О. Гучинской. Высшая религиозно-философская школа, 1997.

142

Хайдеггер, М. Бытие и время / пер. с нем. В. В. Бибихина. Фолио, 2003.

143

Витгенштейн цит. по: Вайсман, Ф. Людвиг Витгенштейн и Венский кружок / пер. В. В. Анашвили, http://www.socialistica.lenin.ru/analytic/txt/w/weismann_1.htm.

144

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 271.

145

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

146

Malcolm N. Ludwig Wittgenstein. Р. 57–58.

147

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 256.

148

Оба письма от 12 марта 1933 г.; Ludwig Wittgenstein: Briefwechsel. Innsbruck, 2004.

149

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 263.

150

Ibid. P. 262.

151

Ibid. P. 263.

152

Midgley M. The Owl of Minerva: A Memoir. London, 2005.

153

Ludwig Wittgenstein: The Man and His Philosophy / K. T. Fann, ed. New York, 1967. Р. 67.

154

Здесь и далее фрагменты «Лекции об этике» даны в переводе А. Ф. Грязнова, опубликованном в «Историко-философском ежегоднике» (М., 1989). – Примеч. пер.

155

Витгенштейн, Л. Лекция об этике // Историко-философский ежегодник. 1989. С. 238–245.

156

Рассел, Б. Автобиография // Иностранная литература. 2000. № 12.

157

Обмен мнениями между Витгенштейном и Тьюрингом приводится в кн.: Wittgenstein L. Lectures on the Foundations of Mathematics, Cambridge, 1939. Ithaca, NY, 1976.

158

Mehta V. Fly and the Fly-Bottle: Encounters with British Intellectuals. Harmondsworth, 1965. Р. 52.

159

Malcolm. Ludwig Wittgenstein. Р. 25.

160

Ibid. P. 26.

161

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

162

Wittgenstein L. Public and Private Occasions. Р. 31.

163

Вайсман, Ф. Людвиг Витгенштейн и Венский кружок / пер. В. В. Анашвили, http://www.socialistica.lenin.ru/analytic/txt/w/weismann_1.htm.

164

Wittgenstein. Philosophical Occasions. Р. 119.

165

Ibid. P. 123, 125, 131.

166

Письмо Витгенштейну, 20 октября 1933 г., в: Wittgenstein. Briefwechsel.

167

Письмо Витгенштейну, 6 декабря 1936 г., в: Wittgenstein. Briefwechsel.

168

Упоминается только одна такая встреча, в MS 118, 22 сентября 1937 г.

169

MS 120, 2 декабря 1937 г.

170

См.: Monk. Ludwig Wittgenstein. Appendix.

171

MS 133, 26 октября 1946 г.

172

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 427.

173

MS 125, 28 декабря 1941 г.

174

MS 133, 10 ноября 1946 г.

175

См.: Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 342.

176

Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections. Р. 35.

177

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

178

Хайдеггер, М. Самоутверждение немецкого университета / пер. с нем. В. В. Бибихина // Хайдеггер, М. Работы и размышления разных лет. 1993.

179

Один из его студентов, Казимир Леви (Casimir Lewy), якобы утверждал, что Витгенштейн был политически наивен.

180

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 353.

181

Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections. Р. 158.

182

Amis M. Koba the Dread: Laughter and the Twenty Million. London, 2002. Р. 21.

183

См.: Johannessen K. S., Larsenand R., Åmås K.O. Wittgenstein and Norway.

184

Подлинной (франц.).

185

MS 183, 19 февраля 1937 г.

186

Цитата приводится по синодальному переводу Библии.

187

MS 120,12 декабря 1937 г.

188

Об этих лекциях см.: Витгенштейн, Л. Лекции и беседы об эстетике, психологии и религии / пер. с англ. В. П. Руднева. Дом интеллектуальной книги, 1999.

189

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

190

Wittgenstein. Public and Private Occasions. Р. 211.

191

Wittgenstein. Lectures and Conversations. Р. 56.

192

Wittgenstein. Public and Private Occasions. Р. 203.

193

Wittgenstein. Lectures and Conversations. Р. 70.

194

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

195

Друри, М. Беседы с Витгенштейном // Логос. 1999. № 1. С. 131–150.

196

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 343.

197

Ibid. P. 386.

198

Judenpaß (нем.) – удостоверение личности еврея.

199

MS 120, 14 марта 1938 г. На самом деле Витгенштейн не был гражданином Германии, так как цель Нюрнбергских законов как раз и заключалась в том, чтобы лишить евреев германского гражданства. По нацистскому законодательству он был «националом», а не «гражданином Рейха».

200

MS 120, 16 марта 1938 г.

201

Письмо Кейнсу, 18 марта 1938 г.; Wittgenstein L. Cambridge Letters.

202

Эмброуз осталась верна философии Витгенштейна и опубликовала несколько статей о витгенштейновской философии математики, которые до настоящего времени остаются одним из наиболее авторитетных описаний его идей. См.: Ambrose A. Essays in Analysis. London, 1966.

203

Ludwig Wittgenstein: Personal Recollections. Р. 156.

204

Письмо Экклзу, 27 марта 1938 г.; Ludwig Wittgenstein: Briefwechsel.

205

Витгенштейн, Л. Лекции и беседы об эстетике, психологии и религии / пер. с англ. В. П. Руднева. Дом интеллектуальной книги, 1999.

206

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

207

Wittgenstein. Lectures and Conversations. Р. 8.

208

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 431.

209

Rhees. Ludwig Wittgenstein. Р. 159.

210

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 433.

211

См.: Wittgenstein. Lectures and Conversations.

212

Wittgenstein. Lectures and Conversations. P. 24.

213

Ibid. P. 51.

214

Ibid. P. 51.

215

Wittgenstein. Lectures and Conversations. P. 43.

216

MS 133, 31 октября 1946 г. Правда и то, что примерно в это же время Витгенштейн говорил, что его философия похожа на психоанализ, но сходство между ними не следует переоценивать. См.: Hacker P. Gordon Baker’s Late Interpretation of Wittgenstein // Wittgenstein and His Interpreters / ed. G. Kahane, E. Kanterian and O. Kuusela. Oxford, 2007. Подробнее о высказываниях Витгенштейна о Фрейде см. в кн.: Bouveresse J. Wittgenstein Reads Freud: The Myth of the Unconscious. Princeton, NJ, 1995.

217

Со слов Хелен Эндрюс Рэю Монку; см.: Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 449–450.

218

Bachtin N. Lectures and Essays. Birmingham, 1963.

219

Rhees. Ludwig Wittgenstein. Р. 28.

220

См. его эссе Aristotle versus Plato в кн.: Bachtin. Lectures and Essays.

221

См.: Eagleton T. Wittgenstein’s Friends // New Left Review. 1982. I/35.

222

Wittgenstein L. Lectures on the Foundations of Mathematics. Р. 15.

223

Сегодня при университете работает Центр витгенштейноведения (Centre for Wittgensteinian Studies) и издается посвященный философу журнал под названием Philosophical Investigations («Философские исследования»).

224

См. также его Remarks on the Philosophy of Psychology и Last Writings on the Philosophy of Psychology, опубликованные посмертно в четырех томах (на русском языке: Витгенштейн, Л. Заметки о философии психологии / пер. В. Калиниченко // Логос. 1995. № 6. С. 217–230).

225

Суонси находится в Уэльсе. – Примеч. пер.

226

Письмо Малькольму, 15 декабря 1945 г.

227

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 463.

228

Ibid.

229

Письмо Малькольму, 20 сентября 1945 г.; Wittgenstein. Briefwechsel.

230

McGuinness B. Approaches to Wittgenstein: Collected Papers. Р. 51.

231

Письмо Малькольму, ок. 20 августа 1945 г.

232

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 480.

233

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

234

В настоящее время единственным источником информации об их отношениях является дневник Витгенштейна. В Австрийской национальной библиотеке хранятся 20 писем Ричардса Витгенштейну, но вплоть до 2020 года они недоступны.

235

MS 131, 14 августа 1946 г.

236

MS 130, 22 июля 1946 г.

237

Rhees. Ludwig Wittgenstein. Р. 162; Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 453–454.

238

MS 132, 30 сентября 1946 г.

239

Malcolm N. Ludwig Wittgenstein. Р. 56.

240

Ryle / O. P. Wood and G. Pitcher, eds. London, 1970. Р. 11.

241

Письмо Малькольму, 16 ноября 1947 г.; Wittgenstein. Briefwechsel.

242

См.: Berlin I. Russian Thinkers. London, 1979. Р. 22ff.

243

См.: Hacker P. Wittgenstein’s Place in Twentieth Century Analytic Philosophy. Oxford, 1996. Р. 98–99.

244

Здесь и далее цитаты из ФИ приводятся в переводе Л. Добросельского. – Примеч. пер.

245

Еще одна метафора, которую использует Витгенштейн, взята из делового мира. Он сравнивает философа с «аудитором, [который] досконально исследует и проясняет хозяйственную деятельность предприятия». Подобно аудитору, философ делает «полный обзор всего, что может вызвать неясность». См.: Wittgenstein L. Zettel / ed. G. E. M. Anscombe and G.H. von Wright; trans. G. E. M. Anscombe. Oxford, 1967. § 273.

246

Gasking D.A.T., Jackson A. C. Wittgenstein as a Teacher // Ludwig Wittgenstein: The Man and His Philosophy / ed. K. T. Fann. New York, 1967. Р. 51.

247

Витгенштейн, Л. Культура и ценность. № 2.

248

Wittgenstein L. Wittgenstein’s Lectures: Cambridge, 1930–1932. Oxford, 1980. Р. 21–22.

249

Wittgenstein L. The Big Typescript: TS 213. Р. 304e.

250

Terminus ad quem (лат.) – конечная точка.

251

Wittgenstein L. Public and Private Occasions. Р. 73.

252

Существует множество комментариев к этой книге, самые лучшие среди них следующие: Hacker P. Insight and Illusion. Bristol, 1997; Kenny A. Wittgenstein. Oxford, 2005; Schroeder S. Wittgenstein: The Way Out of the Fly-Bottle. Cambridge, 2006.

253

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

254

Глава II, 2. (Перевод А. Н. Савина.)

255

Перевод Н. М. Демуровой. – Примеч. пер.

256

Глава IV. (Перевод А. Гутермана.)

257

Iran’s hard-line president on Saturday inaugurated a heavy-water production plant, a facility the West fears will be used to develop a nuclear bomb, as Tehran remained defiant ahead of a UN deadline that could lead to sanctions («В субботу не желающий идти на компромиссы президент Ирана торжественно запустил установку по производству тяжелой воды, которая, как опасаются на Западе, будет использоваться для создания ядерной бомбы. Тегеран по-прежнему несговорчив, несмотря на приближающийся крайний срок, установленный ООН. Это может привести к введению санкций против страны»). Новость с сайта Yahoo.com от 26 августа 2006 г., переведенная на кокни с помощью The Dialectizer на сайте: www.rinkworks.com/dialect/.

258

Wittgenstein. The Big Typescript. Р. 311e, 317e.

259

MS 137, 28 июня 1948 г., 11 июля 1948 г.

260

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 525.

261

Ibid. P. 527.

262

MS 138, 25 февраля 1949 г.

263

Письмо Ризу, 31 августа 1949 г. Гауэр – полуостров недалеко от Суонси.

264

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 553.

265

Ibid. P. 558.

266

В русском переводе: «О достоверности». – Примеч. пер.

267

Витгенштейн, Л. О достоверности: [фрагменты] / под ред. А. Ф. Грязнова // Вопросы философии. 1984. № 8. С. 142–149; Витгенштейн, Л. Культура и ценность. О достоверности. Астрель, 2010. Здесь и далее перевод Ю. А. Асеева, М. С. Козловой. – Примеч. пер.

268

Bouwsma O. K. Wittgenstein: Conversations, 1949–1951. Indianapolis, IN, 1986. Р. 60.

269

Ibid. P. 12.

270

Malcolm N. Ludwig Wittgenstein: A Memoir. Р. 77.

271

Письмо Малькольму, конец ноября 1949 г.; Ludwig Wittgenstein: Briefwechsel.

272

Письмо Ризу, 7 мая 1950 г.; Wittgenstein: Briefwechsel.

273

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

274

Wilson C. The Misfits. Р. 225.

275

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 567–568.

276

Ibid. P. 573.

277

Норман Малькольм иногда присылал номера этого журнала Витгенштейну прямо из Америки. Витгенштейн, по-видимому, с огромным удовольствием читал и этот, и другие подобные журналы как минимум с начала 1930-х годов. Выражая благодарность Малькольму, Витгенштейн как-то написал: «Ваши журналы прекрасны. Меня удивляет, как люди могут читать Mind, когда есть Street & Smith. Если философия и имеет какое-то отношение к мудрости, ни одного зерна мудрости в Mind нет, зато довольно часто они попадаются в детективах» (письмо Малькольму, 15 марта 1948 г.).

278

Витгенштейн, Л. О достоверности: [фрагменты] / под ред. А. Ф. Грязнова // Вопросы философии. 1984. № 8. С. 142–149; Витгенштейн, Л. Культура и ценность. О достоверности. Астрель, 2010.

279

Наследие (нем.).

280

Strawson P. F. Freedom and Resentment, and Other Essays. London, 1974. Р. 133.

281

Kenny A. Wittgenstein. Oxford, 2005. Р. XII.

282

Monk. Ludwig Wittgenstein. Р. 486.

283

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

284

Два противоречащих друг другу мнения по этому вопросу приведены в кн.: Wright G.H. von. The Tree of Knowledge and Other Essays. Leiden, 1993, и: Glock H.-J. Was Wittgenstein an Analytic Philosopher? // Metaphilosophy. 2004. XXXV/4.

285

См.: Monk. Ludwig Wittgenstein.

286

McGuinness. Young Ludwig. Р. 100.

287

Recollections of Wittgenstein. Р. 125–126.

288

Hacker P. Wittgenstein, Ludwig Josef Johann (1889–1951) // Oxford Dictionary of National Biography. Oxford, 2004.

289

Витгенштейн, Л. Культура и ценность // Даугава. 1992. № 2.

Content

Эдвард Кантерян
Людвиг Витгенштейн

Предисловие

Глава 1. Семья, детство и юность: 1889–1911

Глава 2. Кембридж, Норвегия и философия: 1911–1914

Глава 3. В окопах Первой мировой: 1914–1918

Глава 4. Логика и мистика: «Трак тат»

Глава 5. Жизнь в глуши: 1918–1929

Глава 6. Возвращение в Кембридж и к философии: 1929–1939

Глава 7. Профессорство и военный период: 1939–1947

Глава 8. Нет ничего скрытого: «Философские исследования»

Глава 9. Последние годы: 1947–1951

Глава 10. После смерти

Избранная библиография

Благодарности

Примечания