Рудинский Владимир

Вечные ценности. Статьи о русской литературе

Владимир Рудинский

Вечные ценности. Статьи о русской литературе

Патриарх русской зарубежной публицистики

Вашему вниманию предлагается сборник статей самого старинного, самого многолетнего (почти 63-летний стаж – уникальный случай для русской, да и мировой публицистики), самого плодотворного и многогранного сотрудника аргентинской газеты «Наша страна» – Даниила Федоровича Петрова.

Активнейший монархический деятель; верный сын Зарубежной Церкви; талантливый писатель; крупный ученый-лингвист, владевший десятками языков, обладавший энциклопедическими познаниями и совершенно феноменальной памятью; поразительно работоспособный труженик, не переставший писать до последнего дня своей долголетней жизни (а прожил он без малого 94 года), Даниил Федорович Петров представлял собою целую эпоху в жизни русской политической эмиграции, являлся ее богатейшим олицетворением. Рудинский блестяще писал на все затрагиваемые им темы, ум его был столь же острым, как и его перо. А какие ясность суждений и богатство языка!

…Даниил Федорович родился в Царском Селе 3 мая 1918 года (в то время это было Детское Село; название «Пушкин» присвоили перед самой Второй мировой). Сын врача, он окончил там школу. А потом в Ленинграде – филологический факультет, где изучал романские языки.

Путь журналиста, литературоведа и ученого-лингвиста Даниил Федорович начал сразу же после войны, как только оказался в эмиграции, и поскольку писать под своим именем было опасно, он выбрал себе псевдоним «Владимир Рудинский». Примерно в то же время появился другой его персонаж, «Аркадий Рахманов». С тех пор все его статьи выходили под псевдонимами, исключение он делал лишь для научных лингвистических статей, которые подписывал своей настоящей фамилией. Публиковался Даниил Федорович во множестве журналов выходивших в лагерях Ди-Пи – в Германии, в Италии, особенно у H. Н. Чухнова, впоследствии редактора нью-йоркского монархического журнала «Знамя России». С Иваном Солоневичем завязал переписку, когда тот был еще в Германии. Первая статья Рудинского в «Нашей стране» появилась в № 6, от 11 ноября 1948 (!).

Даниил Федорович писал под целым рядом псевдонимов: Владимир Рудинский, Аркадий Рахманов, Геннадий Криваго, Виктор Штремлер, Елизавета Веденеева, Савва Юрченко, Вадим Барбарухин, Гамид Садыкбаев…

Его многочисленные персонажи-псевдонимы жили как бы своей жизнью, в разных странах, и отвечали за различные тематики и направления. Это был целый мир непохожих друг на друга личностей. Так, парижанин Аркадий Рахманов писал исключительно на лингвистические темы и вел в «Нашей стране» рубрику «Языковые уродства», неустанно борясь за чистый и правильный русский язык, и резко и непримиримо критикуя всевозможные модернизмы, новояз и просто лингвистические ляпы, допускаемые писателями и журналистами, как отечественными, так и русского зарубежья. Канадец Гамид Садыкбаев вел рубрику «Монархическая этнография» и публиковал исследования по истории народов России дореволюционного и советского периодов. Савва Юрченко из Швеции был, наряду с Владимиром Рудинским, ведущим литературоведом газеты и ответственным за рубрику «Среди книг». Геннадий Криваго из Италии, Виктор Штремлер из Греции и лондонец Вадим Барбарухин выступали с краткими заметками и письмами на разные темы, принимали участие в рубрике «Трибуна читателя», печатали дополнительные комментарии на темы, уже разобранные Владимиром Рудинским. Иногда персонажи эти не соглашались друг с другом, спорили и даже критиковали друг друга. И, наконец, Елизавета Веденеева из Бельгии в течение многих лет была политическим рупором Даниила Федоровича, и ее рубрика «Миражи современности» часто была самым острым, эмоциональным и ярким разделом газеты, печатавшимся, как правило, на первой полосе.

Кроме «Нашей страны», он писал в парижских «Возрождении», «Русской мысли», «Русском пути» и «Русском Воскресении», брюссельском «Часовом», нью-йоркских «Знамени России», «Заре России», «Новом журнале», «России», «Наших вестях» и «Новом русском слове», сан-францисской «Русской жизни», канадском «Современнике», германских «Русском ключе» и «Голосе Зарубежья», аргентинском «Вестнике».

Помимо очерков и статей, писал Даниил Федорович и художественные произведения, рассказы и новеллы, многие из которых в конце концов были собраны в книге «Страшный Париж», вышедшей в 1992 г. в Иерусалиме и в 1995 г. в Москве. На родине автора, в библиографическом справочнике «Литература и искусство» о ней писалось:

Этот уникальный, написанный великолепным языком и на современном материале, «роман в новеллах» можно отнести одновременно к жанрам триллера и детектива, эзотерики и мистики, фантастики и современной «городской» прозы. Подобная полифония в одной книге удалась автору благодаря лихо «закрученному» сюжету. Эзотерические обряды и ритуалы, игра естественных и сверхъестественных сил, борьба добра и зла, постоянное пересечение героями границ реального мира, активная работа подсознания, – вот общая концепция книги. Герои новелл «Любовь мертвых», «Дьявол в метро», «Одержимый», «Вампир», «Лицо кошмара», «Египетские чары» и др., оказываясь в водовороте загадочных событий, своими поступками утверждают: Бог не оставляет человека в безнадежном одиночестве перед лицом сил зла и вершит Свое высшее правосудие.

В начале своей парижской жизни он активно участвовал в общественной жизни, выступал на собраниях, делал доклады. А также проучился два года в Богословском институте на рю Криме, находящемся в юрисдикции Парижской Архиепископии. Потом его исключили – фактически за то, что поехал в Брюссель на съезд имперцев, не испросив разрешения, хотя это было во время каникул. Там познакомился с монархическим деятелем H. Н. Воейковым, с которым у него завязалась дружба на всю жизнь.

Затем поступил в Школу восточных языков, где изучал малайский, и ее окончил. Лингвистикой занимался всю жизнь. По Ленинградскому университету знал языки: французский, испанский, португальский, итальянский, румынский, латынь, английский. По Школе языков – немецкий. Позже изучал многие другие, включая малайско-полинезийские.

В первые десятилетия эмиграции Даниил Федорович жил часто впроголодь, все средства и свободное время отдавая служению России и монархической идее. И на протяжении 20-ти лет работал ночным сторожем. Он! Который сделал бы честь любой академии наук!

Один момент работал из Парижа на американском радио в Мюнхене; его пригласил писатель Гайто Газданов. Но руководителям радиостанции он не подошел, так же как и они ему; не из-за качества, конечно, а из-за политических взглядов.

Был представителем в Париже Высшего Монархического Совета и монархической подпольной организации «Русские Революционные Силы». Когда в 1960 г. в Париже ожидался приезд Хрущева, Даниил Федорович, в числе других антикоммунистов, был арестован французской полицией и сослан на Корсику, в город Иль-Русс, как опасный для советских главарей монархист. После этого, когда кто-то из большевицких «вождей» приезжал во Францию, Петрова заставляли являться в участок расписываться.

Помимо журналистской, общественно-политической и литературоведческой, Даниил Федорович вел большую научно-исследовательскую работу. Несколько лет трудился во французском Центре научных исследований, a потом в отделе американского Йельского университета. Там составлял рефераты научных статей из журналов и книг на десятках разных языках, – по лингвистике, истории, литературе и пр.

Работы Даниила Федоровича в области лингвистики (он занимался сопоставлением австронезийских и индоевропейских языков), – увы, доселе в значительной степени не обнародованные, – имеют не только научное, но и богословское, религиозное значение, доказывая существование первоначального единого языка человечества, исходящего от одной, и очевидно небольшой, группы. Если не из единой пары. А научное доказательство, что некогда был единый язык у человечества (а значит и общие предки), было бы свидетельством об истинности библейского повествования. И, следовательно, подтверждением христианству.

Многое было утеряно из того, что Даниил Федорович собирал всю жизнь. Вольно или невольно, но в 1999 году, когда он находился в больнице, при ремонте его квартирки была уничтожена значительная и очень ценная часть его архива, в частности, коллекция редчайших журналов и газет, где он сотрудничал. Уникальные, почти нигде не сохранившиеся. На машинке, потом типографским способом, – Чухнова в германских лагерях, Ефимовского в Париже, Сакова в Италии, Шапкина в Аргентине, по-французски «Russie-URSS» Майера, и многое другое, всего не пересчитать. Это была его гордость и радость, вся монархическая мысль эмиграции за весь период жизни целого поколения!

Слава Богу, значительная часть уцелевшего архива Даниила Федоровича была все же передана в русский отдел архива Бременского университета. Однако Никита Струве отказался передать оставшийся ценный материал в Дом Русского Зарубежья им. Солженицына. Буквально до самой своей кончины Даниил Федорович продолжал горько жаловаться на то, что его научные работы так и пропадут, равно как и не переданная в Бремен часть его архива, включая фотографии, книги и лингвистические рукописи. К сожалению, его худшие ожидания только подтвердились после его смерти. Нелегка была земная жизнь Даниила Федоровича Петрова, не сохранилась наиболее ценная, с его точки зрения, часть архива после его кончины, не стала пухом ему приютившая его французская земля.

Завещание, в котором он распорядился, чтобы его лингвистические рукописи, содержащие открытия в области малайского языка, фотографии, а также лингвистические и другие ценные и редкие книги были переданы на хранение в научный архив Бременского университета, так и не было выполнено. Наиболее ценная часть лингвистических рукописей была вывезена в Россию, а оставшаяся часть архива находится неизвестно где. Кроме того, поскольку Даниил Федорович не имел родственников во Франции и не оставил в завещании формальных распоряжений относительно своих похорон, его останки хранились по французским законам во временной могиле пять лет, а затем были кремированы, а прах развеян, в соответствии с буквой закона, над специально отведенным участком кладбища, где за многие годы таким же образом был развеян прах многих других не имевших наследников парижан.

Рудинского больше нет среди нас, но он жив в своих трудах. И это не клише. Потому что он пишет, как дышит. Что ни подвернется ему под перо, все живет и блестит, и восхищает. В десять, пятнадцать минут любая картина готова. Такой легкости и ясности, пожалуй, еще не знала публицистика наша. Произведения его, которые были опубликованы в «Нашей стране», можно прочесть в соответствующих номерах на сайте газеты.

Предлагаемый сборник дает возможность российскому читателю ознакомиться со статьями Даниила Федоровича Петрова (Владимира Рудинского), посвященными русской классике, советской художественной литературе и публицистике, а также с лингвистическими работами, опубликованными в журналах и газетах русского зарубежья.

Николай Казанцев,

июнь 2019 г.,

Буэнос-Айрес

Русская классическая литература Основные образы нашей литературы

Если мы попробуем разобрать героев нашей литературы с точки зрения их отношения к обществу и государству, мы легко можем убедиться, что они делятся на два основных типа: тип бунтаря, лишнего человека, индивидуалиста, и тип строителя, верного слуги Государя и Отечества, преданного чувству долга и традициям предков. Изображая подобных персонажей, русские писатели следовали жизни, ибо люди того и другого рода никогда не переводились на нашей родине. Было бы более трудно с точностью определить, к какой из этих категорий принадлежит тот или иной из известных нам живых людей или исторических деятелей. Скажем, Стеньку Разина или Пугачева можно отнести к первой группе, но Ермак, начавший как бунтарь, кончил как строитель, расширяя границы Российской Империи. Более того, в нашем прошлом мы находим целые общественные слои людей подобных ему: все казачество вербовалось из беглых преступников и людей, так или иначе восставших против власти, а между тем в дальнейшем служило центральному правительству, завоевывая для него новые территории и отбивая атаки врагов на пределы России. Вспомним также, что, например, народоволец Тихомиров стал впоследствии самым выдающимся теоретиком и идеологом русского монархизма. С другой стороны, и представители второго типа иногда оказывались в конфликте с государством и яростно с ним воевали; так, их, верно, немало было среди стрельцов и староверов, противившихся реформам Петра. Быть может, как та, так и другая формация были необходимы для роста страны и ее прогресса, хотя теперь, в свете последних событий, мы склонны отдавать все наши симпатии одним созидателям и лояльным гражданам в ущерб новаторам и разбойникам.

Вот почему удобнее всего анализировать эти типы на образах, созданных литературой, которые более заострены и ярче определены в ту или иную сторону. Без преувеличения можно сказать, что большинство наших классиков рисовали фигуры и того, и другого лагеря, но обычно более яркие и сценичные типы бунтарей сильнее привлекали внимание публики. У Пушкина есть любовно обрисованные Гринев и Миронов; но Евгений Онегин как бы оттесняет их на задний план, хотя Пушкина никак нельзя обвинить в идеализации «байронического героя»: и Онегин, и его братья – Алеко, кавказский пленник, – предстают перед нами как вольные и невольные убийцы, всюду несущие с собою горе и беспорядок. Не более того можно обвинить в подобных симпатиях и Лермонтова: героем он называет Печорина лишь в насмешку и говорит о нем: «портрет, составленный из пороков всего нашего поколения». Моральное превосходство Максима Максимыча не вызывает сомнения. Лермонтов к тому же типу возвращался и еще не раз: вспомним героя его «Завещания», который, прощаясь с жизнью, просит передать родным, «что умер честно за Царя…» Такие все люди долга у Льва Толстого: Хлопов из «Рубки леса»1, Михайлов из «Севастопольских рассказов», тогда как лишних людей он изображал также вдоволь: князь Нехлюдов, герой «Живого трупа», Протасов, и т. д. Лесков был мастером в изображении положительного типа в коротких очерках, как «Человек с ружьем» или «Очерках архиерейской жизни». Но его Иван Северьянович, хотя и вышедший из глуби народа, принадлежит скорее к бунтарям, если не к лишним людям. Сродни Лескову в этом отношении Мельников-Печерский с его множеством типов старинной, кондовой Руси; но и среди его строителей и собирателей нередко мелькают отчаянные бесшабашные герои сорвиголовы в стиле Васьки Буслаева нашего эпоса.

У Гоголя – может быть потому, что Великороссия не была для него родной стихией – труднее найти социально-положительный образ; быть может, его следует видеть в Тарасе Бульбе, несмотря на свою безудержность и необузданность, преданном идее Руси.

Своеобразно преломляется образ строителя у Алексея Константиновича Толстого, у которого он дан многократно, но более или менее, всегда в моменты конфликта с государством, в периоды резких кризисов и переходов: таковы и князь Серебряный, и Максим Скуратов, и князь Иван Петрович Шуйский, и даже Митька. У Василия Шибанова, тоже жертвы долга, дело осложнено феодальной проблемой выбора между верностью сюзерену или главе государства. Может быть ярче всего положительный образ дан в эпизодическом образе гонца из Пскова в «Смерти Ивана Грозного». Классический же тип бунтаря, разбойника, вы встречаем в лице Ванюхи Перстня, он же Иван Кольцо.

У Грибоедова положительные образы даны лишь в виде сатиры: Молчалин, Скалозуб. Остается вспомнить слова Пушкина, что в «Горе от ума» один умный человек – Грибоедов; он сам, блестящий чиновник, своей работой при жизни и своей героической смертью, бесспорно доказал свою верность России. Гончаров в «Обрыве» гораздо более ярко сумел изобразить революционера Волохова, чем положительного героя Тушина. Но в погоне за образами скромных, надежных, смелых людей, верных сынов отечества, нам лучше всего оставить его чисто беллетристические произведения и обратиться к простой зарисовке им действительной жизни: откроем «Фрегат Палладу», и мы встретим этот тип в любом из его офицеров и матросов.

Достоевский во многих отношениях представляет собою кульминационную точку в русской литературе. Странным образом, он не дает нигде изображения того положительного героя, о котором мы говорим выше. Вернее, он не дает его в его простом и химически чистом виде; зато дает массу его разновидностей со всевозможными осложнениями и вариациями в его становлении, разрушении, переломе и т. п. Таковы и Шатов, и Алеша Карамазов, и старец Зосима. Но о них, если говорить вообще, надо поговорить отдельно и более пространно, чем мы можем сделать тут.

Мы пока говорили исключительно о явлениях большой литературы. Творчество ряда наших левых писателей сюда не относится. Но нам хочется вскользь коснуться одной проблемы. Для левой литературы характерно слепое преклонение перед западом. Но в то время, как западные писатели, даже критикуя порядки внутри своей страны, всегда с безусловным почтением говорят об ее культуртрегерской роли в колониях, наши либералы в этих случаях склонны были действовать наоборот. Для Киплинга всякий английский чиновник в Индии герой и сверхчеловек: даже если он пьет, или не прочь соблазнить жену товарища, он всегда искупает это своим героизмом в несении «бремени белого человека». Таким же тоном говорят и Пьер Милль^2 или Клод Фаррер^3 о французских колонизаторах, в действительности, кажется, еще меньше стоящих похвал, чем английские. Для русских «леваков», обычно наблюдавших окраины в положении ссыльных, все чиновники и администраторы были заранее осуждены; они изображаются в виде безнадежных пьяниц, взяточников, тиранов, самодуров и т. д., и т. п. Нельзя не даваться диву, что они тем не менее так много сделали для всех глухих концов России. Своеобразие оценки и ее надежность напоминают нам отрывок из мемуаров известного революционера Зензинова^4. Бежав из ссылки, он выдавал себя за ученого геолога, путешествующего по Сибири с изыскательными целями. Каков был его ужас, когда он однажды обнаружил в исправнике, которому поднес эту историю, геолога-любителя и коллекционера, совершенно сбившего его с толку своими разговорами о предмете, о каковом сам Зензинов имел весьма смутное представление. Мы приводим этот эпизод только для того, чтобы лишний раз напомнить, что многое, очень многое, в массе воспоминаний, очерков, литературных произведений левого лагеря надо принимать cum grano salis^5; в том числе и превосходство авторов по их культурному и моральному уровню надо всеми честными слугами царского правительства.

Продолжая наш анализ основных типов русской литературы, мы без труда обнаружим те же самые два типа и в советской литературе. Некоторые из писателей рисуют их на фоне дореволюционной жизни: Сергеев-Ценский («Севастопольская страда», «Брусиловский прорыв»), В. Шишков («Угрюм-река»»); другие на фоне революции. Так, в «Тихом Доне» Шолохова они даны в рамках одной семьи, Петро Мелехов служит государству с великоросским терпением и стойкостью; никакие ужасы и тяготы войны его не пугают; он мужественно переносит все, а когда его производят в офицеры, принимает это как большую удачу и благодарен за нее Богу и Царю. Приходит революция, и он без труда находит свое место в стане ее противников, и в нем сражается, пока не теряет жизнь. Иное дело его брат Григорий. Его нервную, мятущуюся натуру война сразу надламывает; вид страданий и крови действует на него так, что все идеалы, воспринятые от отца – верность Царю, вера в Бога – рушатся как карточный домик… А тут еще ловкая, вкрадчивая агитация большевиков. Он кидается к красным, но, когда разбирается в них лучше, принужден воротиться в правый лагерь. Здесь он никак не придумает, чем заменить прежнее мировоззрение, бросаясь то к казачьим сепаратистам, то к партизанам махновского типа, и не находит себя до конца романа, хотя и искупает свои ошибки отважной борьбой против коммунистов.

Вспоминаю детские годы, первые образы, какие могу вызвать в памяти, годы НЭПа и последующие за ними… Мой отец на военной службе. Но вечерам у него нередко собираются поболтать и поиграть в карты однополчане, почти сплошь бывшие офицеры, теперь советские командиры. В своей среде они по-прежнему целуют ручки дамам и, когда нет комиссаров, оживают и весело разговаривают на разные темы, как настоящие русские интеллигенты, без осточертевшего шаблона революционной фразеологии. Посейчас помню многие лица, имена… помню и то, как они один за другим исчезали, и как отец или вообще о них больше не говорил, или упоминал, что они арестованы… помню и то, как его несколько раз вызывали на допросы, допытываясь, о чем он говорил, для чего встречался с тем или иным из осужденных «врагов народа», как он, усталый и бледный, морщась, рассказывал про это матери. Среди них, может быть, был и толстовский Вадим Рощин?

Что до Телегина, то трудно ли догадаться, что с ним должно было случиться? Крестный путь русской интеллигенции до сих пор вызывает чувстве боли в моей душе; может быть, отчасти потому, что в детстве и юности, когда впечатления воспринимаются острее, я видел ее страдания, но не сознавал ее вины, ее греха перед старой Россией… Подростком, позже студентом, я уже не удивлялся внезапным исчезновениям знакомых, моих профессоров, сослуживцев и друзей моих родных; страшные еженощные рейды «черного ворона» ни для кого не были секретом. В истреблении интеллигенции Советами была жуткая планомерность. Их мечтою было уничтожить старую интеллигенцию, постепенно заменяя ее по мере возможности новой, фабриковавшейся главным образом из социальных низов и долженствовавшей быть всецело преданной новому режиму. Видя перед собой неизбежную страшную участь, старая интеллигенция, замыкаясь в себе, с ужасом думая о том, что ждет ее детей, ежеминутно была готова к смертельному удару. Но та новая интеллигенция, на которую уповал большевизм, быстро обманула его надежды. Не потому, чтобы она не сумела достигнуть технического уровня старой… но потому, что Советы вскоре распознали в ней такую же лютую ненависть к себе, какой – они знали – горели ученые и специалисты старшего поколения, будь они в прошлом членами Союза Русского Народа или партии эсэров. За процессами «шахтинцев» и «Промпартии» последовали бесконечные процессы, жертвами которых были молодые интеллигенты, воспитанные уже при советском строе. Их обвиняли то в шпионаже, то в буржуазном национализме, то в разного рода вредительстве – их действительная вина была в негодовании против большевизма, которого они не в силах были скрыть. Большевизм, как Хронос, пожирал собственных детей, но не мог – и никогда не сможет – истребить в душе русского народа ни стремления к свободе, ни стремления к справедливому, человеческому порядку.

В этом, без сомнения, заключен смертный приговор советскому режиму – хотя бы исполнение этого приговора и затянулось еще на много лет. Он не может опереться ни на одну из двух категорий, из которых, в общих чертах, состоит русский народ, весь в целом, не только интеллигенция. Индивидуалисты, которым даже царский строй казался стеснительным, никак не могут улечься на прокрустово ложе «народной демократии», тогда как люди долга и порядка воспринимают все то, что делается сейчас в России, как сплошной беспорядок, несправедливость и хаос.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 мая 1952 г., № 123, с. 4.

Юмор в русской литературе

Трудно согласиться со словами В. Крымова^6 в его – в целом очень интересной – статье «С разных листков» в номере «Нового русского слова» от 26 апреля, о том, что у Пушкина в его произведениях мало юмора, а больше иронии и даже злобности.

Если мы возьмем, например, «Капитанскую дочку», то весь образ Савельича дан именно в юмористических тонах. Он комичен, но симпатичен и мил, так что об иронии по отношению к нему не может быть и речи. Впрочем, забавен местами и Гринев. Вспомним, как он пишет стихи к Маше, или как он объясняет немцу-генералу, которому вручает рекомендательное письмо от своего отца, что «держать в ежовых рукавицах» означает «давать побольше воли». Забавен порою даже и Пугачев, который не может разобрать «слишком мудрено написанную» челобитную Савельича, тогда как на деле он попросту неграмотен. Да и капитан Миронов с женою и его одноглазый помощник описаны не без улыбки, хотя они бесспорно положительные персонажи и вызывают у чуткого читателя не только симпатию, но – в момент их героической смерти – и восхищение.

Не иначе обстоит дело и в «Повестях Белкина». И биография Белкина, и «История села Горюхина» полны самого настоящего юмора, и он же в различных дозах раскидан по всем белкин-ским рассказам. Приведем в пример образ Алексея из «Барышни-крестьянки». Это не только жизнерадостный и веселый, но и очень порядочный молодой человек, в общем симпатичный и автору, и читателю; но Пушкин все время лукаво подсмеивается над его попытками принять романтическую позу и напустить на себя модное «байроническое» разочарование в жизни.

Много юмора у Пушкина и в драматических произведениях, где это можно отчасти приписать влиянию Шекспира; им отмечен в «Борисе Годунове» капитан Маржерет, в «Дон Жуане» Лепорелло, а местами и сам Дон Жуан.

Перейдем ли мы от прозы к стихам, и тут по «Руслану и Людмиле» разбросан заразительный и совершенно беззлобный смех, вроде рассказа о том, как Людмила подумала

Не буду есть, не стану слушать,

Подумала – и стала кушать.

Эта же интонация типична для всех пушкинских сказок. А в «Евгении Онегине» Ленский, играя в шахматы с Ольгой,

пешкою ладью —

берет в рассеяньи свою.

Вспомним, сам Пушкин, поймав случайно заглянувшего в гости соседа, «душит его поэмою в углу». Это ли не юмор?

Можно бы защитить от аналогичного упрека и Льва Толстого, о котором Крымов еще решительнее говорит, что у него «почти нет» юмора. Стоит перечитать «Анну Каренину», чтобы заметить, что юмор почти везде присутствует, лишь только на сцену появится Стива Облонский. Критики уже не раз обращали внимание на странность отношения Толстого к этому своему герою. С точи зрения морализаторства, столь присущего автору в пору написания этого романа, Стива должен бы вызвать у него негодование, – а на деле вызывает только приятельскую, почти сочувственную усмешку.

Можно предполагать, что чувство юмора у Толстого было развито сильно, и что если он его мало проявлял, то скорее всего из принципа, так как хотел писать серьезно, даже проповеднически. Но все же оно у него иногда прорывалось. Вспомним Ипполита Курагина из «Войны и мира» с его удивительными, ни к селу, ни к городу, замечаниями вроде «это, может быть, по дороге в Варшаву!», совершенно огорошивающими собеседников, тщетно ищущих в них скрытого смысла. Или, в другом роде, невероятно комичные разъяснения горничной из «Плодов просвещения» приехавшим из деревни землякам о том, как она облачает барыню в корсет. «Так ты ее, стало быть, засупониваешь?» – деловито отзывается вопросом один из мужиков.

Трудно, может быть, найти юмор у Тургенева. У него, в сущности, взгляд на мир полон грусти и жалости. Однако, в пьесах у него можно найти немало смешных ситуаций, да и в рассказах мелькает умышленно притушенный, но несомненный юмор, вроде рассказов «степного короля Лира» Харлова о том, что он происходит от «шведа Харлуса».

Крымов вполне прав, отмечая юмор у Достоевского. В самых серьезных и трагических его романах, рядом со страшными и раздирающими сценами, бывают страницы, над которыми можно покатываться со смеху, – вроде повествования отца Карамазова о некоем фон Зоне, который печально окончил жизнь, будучи убит в «блудилище», или маленькой картинки благочестивого купца в «Бесах», которому юродивый в знак особого благоволения накладывает множество сахара в чай, и который принимается «с умилением пить свой сироп».

Пример Гоголя, мрачного в жизни и веселого в творчестве (впрочем, далеко не всегда!) не должен нас особенно удивлять, ибо уже давно подмечено, что эти свойства присущи самым замечательным юмористам – ими обладали и Мольер, и Марк Твен. Но юмор Гоголя может быть в значительной степени следует отнести за счет его украинского происхождения. Юмор – характерная черта украинцев вообще, и в той части, где Гоголь писал о родных местах, его персонажи не могли бы, пожалуй, не остря, оставаться художественно жизненными и правдоподобными.

Великороссу юмор присущ поменьше, хотя у него есть свои специфические черты и свои самобытные свойства. Думается, правильно подметил Артур Конан Дойль в своей книге «Через магическую дверь», сказав, что у русских и англосаксов есть два общие качества: юмор и спокойное, лишенное рисовки, мужество в бою. Он, между прочим, последнее наблюдение делает по поводу рассказа одного британского корреспондента о том, как русские войска в крымскую кампанию шли в атаку с песней под убийственным огнем. Пораженный свидетель осведомился, что же они такое поют? Национальный гимн? Религиозный хорал? И ему в ответ перевели слова:

Как поставил меня батюшка

капустку садить…

Анализ элемента юмора в русской литературе немало затрудняется тем, что все наши писатели испытали сильное французское влияние, и в результате далеко не всегда возможно провести у них грань между иронией, обычной у французов и вообще у романских народов, и юмором, типичным для англосаксов. В целом, однако, они скорее тяготеют к последнему. Скажем, у Фонвизина и Грибоедова больше иронии, но местами она определенно переходит в юмор, который не ставит целью осуждать, а описывает смешное не без оттенка сочувствия. У Крылова же с его лукавым простодушием эта стихия явно побеждает.

Лермонтов, с его мрачным романтизмом, с его остро-трагическим восприятием жизни, казалось бы, не должен был питать сильной склонности к юмору. Но нельзя не уловить его проблесков, когда он говорит о Максиме Максимовиче и, особенно, когда этот последний сам говорит за себя. Это главным образом потому, что образ Максима Максимовича глубоко национальный, и вследствие того не мог не быть лишен столь важного оттенка нашего национального характера. Однако, юмор можно обнаружить и в других вещах Лермонтова.

Если мы обратимся к крупнейшим из более поздних наших поэтов, то у Некрасова юмор был очень многогранный, хотя поэт и не слишком часто пускал его в ход: порою с оттенком издевательства, как при изображении биржевиков, падких на всякие мошенничества, порою совершенно добродушный, как в «Коробейниках», хотя бы в описании торга:

Старый Тихоныч так божится

Из-за каждого гроша,

Что Ванюха только ежится:

«Пропади моя душа!

Чтоб тотчас же очи лопнули,

Чтобы с места мне не встать,

Провались я!..» Глядь – и хлопнули,

По рукам! Ну, исполать!

Но, пожалуй, тем из русских поэтов, у кого юмор занял больше всего места в творчестве, составляя целую область его поэзии, был Алексей Толстой, давший столь замечательные вещи, как «Сон статского советника Попова», «Русская история от Гостомысла». «Баллада о камергере Деларю», не говоря уже об его участии в создании знаменитого Козьмы Пруткова.

В прозе Чехов, собственно говоря последний из литературных деятелей нашего золотого века, считается мастером юмора. Как и Гоголь, Чехов был также человеком с пессимистическим взглядом на жизнь.

Любопытно задать себе вопрос, в какой мере это, свойственное русской литературе, юмористическое восприятие мира присуще литературам остальных славянских народов? В отношении самой в них замечательной, польской, ответ может быть только один: она в этом отношении никак не уступает русской. Сенкевич, один из самых знаменитых ее авторов, создал комический персонаж пана Заглобы, который через его «Трилогию» завоевал любовь читателей по всему миру. Сценки высокого комизма рассеяны и по менее известным вещам Сенкевича, как повесть «Та третья» или очерки о путешествиях, и находит себе место даже в таких, глубоко мрачных в целом, произведениях как «Наброски углем» или «Бартек победитель». Впрочем, и у более позднего Стефана Жеромского^7 юмористические и порою мастерские пассажи чаще всего заключены в романы грустные и иногда даже чрезмерно раздирающие. Отойдя же в более далекое прошлое, мы увидим, что и меланхолический Мицкевич обладал даром юмора, выраженного не только в «Пане Тадеуше», но и в таких стихотворениях как «Пан Твардовский», или «Сватовство». Более того, тот же национальный юмор сказался уже на самой заре польской литературы, у таких ее начинателей, как авторы XVI века Рей^8 и Кохановский^9.

Более сомнительно, есть ли настоящий юмор у чехов, ибо хотя их литература дала таких мастеров как Ярослав Гашек и Карел Чапек, в их произведениях больше бичующей сатиры, чем спокойного юмора.

Справедливость требует добавить, что во всех литературах и даже во все эпохи встречаются иногда проявления самого подлинного юмора, даже в самом узком смысле – так, в романских литературах никак нельзя отрицать его наличия ни у Сервантеса, ни у Камоэнса^10.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 8 июня 1959, № 16881, с. 3.

Несправедливо забытые

В сборнике «И. С. Тургенев. Вопросы биографии и творчества» (Москва, 1990) привлекает внимание пространное эссе Э. Гайнцевой под заглавием «И. С. Тургенев и “Молодая Плеяда” “Русского Вестника” 1870 – начала 1880-х годов».

Автор ядовито атакует писателей, объединившихся вокруг издаваемого М. Катковым^11 журнала. Передадим ей слово: «С конца 1860-х годов в “Русском Вестнике” существенную роль начинает играть группа беллетристов, которую критика журнала претенциозно называла “молодой плеядой московских писателей”. Влияние этой группы, в ней числились – Б. Маркевич^12, В. Авсеенко^13, граф Е. Салиас^14, Д. Аверкиев^15, позднее – К. Головин-Орловский^16 и др., усиливаясь в течение 70-х годов резко возрастает к исходу десятилетия».

В чем же Э. Гайнцева упрекает данную группировку? А вот: «Она должна была стать ударной силой в борьбе с революционно-демократическими и либеральными тенденциями в литературе. Призванная воспитывать общество в духе уважительного отношения ко дворянско-монархическому жизнеустройству и ненависти к тем общественным силам, которые его отрицают… она навязывала читателю модель действительности и идеал личности, сформулированные в соответствии с охранительной программой Каткова».

Из статьи вытекает, что в «Русском Вестнике» тех времен систематически сотрудничали Достоевский и, некоторый срок по крайней мере, А. Писемский^17, Н. Лесков и Л. Толстой. Как мы видим из приводимых здесь же цитат, «плеяду» и в частности Б. Маркевича весьма высоко ценил К. Леонтьев. В правительственных кругах она пользовалась поддержкой К. Победоносцева^18, Д. Толстого^19 и И. Делянова^20.

О взглядах «Плеяды» можно судить по следующему пассажу из разбираемой нами работы: «У многочисленных публицистов и критиков журнала крестьяне-землепашцы как “коренная народность” (“народная целина”) и дворянство – руководящая сила нации – противопоставлялись так называемому “общественному захолустью”, не имеющему корней ни в собственно народной среде, ни в “культурном обществе”. Слой этот “как пена носится на поверхности народной жизни… представляя самую нездоровую и разлагающую среду” – писал Авсеенко, – “Определить точные границы этого летучего слоя чрезвычайно трудно. В обширном смысле он заполняет собою все пространство между образованным, руководящимся известными принципами и преданиями, обществом, и настоящим народом. Сюда сошлись люди, не принадлежащие ни к культурной, ни к стихийной жизни, не стоящие ни на какой твердой почве и чуждые всяких преданий”.

В высказываниях “Плеяды” “Художественная школа” – Пушкин, Тургенев, Гончаров, Л. Толстой, Достоевский, Писемский, Мельников-Печерский и др. – противопоставлялись разночинно-демократической литературе 60–70-х годов, как подлинное искусство, сложившееся на основе европейских художественных завоеваний и глубокой, созданной усилиями дворянства, культурной традиции… В соответствии с этой классификацией за пределами магистрального направления русской литературы оказывались писатели натуральной школы, Чернышевский и Добролюбов, Некрасов и Салтыков-Щедрин, Глеб Успенский и вся народническая литература».

Обо всех основных участниках катковской группировки следует сказать, что они были безусловно талантливыми романистами, хотя и не первого все же разряда. Их непризнание и забвение в позднейшем литературоведении в немалой степени надо объяснить последующим торжеством в оном левых идей. Из тех же, кого Э. Гайнцева им здесь противополагает, разве что один Некрасов являлся бесспорной и значительной величиной (каковы бы ни были его политические воззрения).

Что же касается убеждений, анализа истории развития нашей национальной литературы и эволюции общественных движений в России, – как не признать, что сотрудники «Русского Вестника» обнаружили очень трезвый и глубокий здравый смысл? Не заслуживали ли бы они в наши дни известной реабилитации, в качестве весьма интересных и отнюдь не бездарных литераторов, лучше большинства своих современников, понимавших притом пользу своей родины и угадывавших те пути, которыми ей предпочтительно было бы идти (но от которых она, увы, отвернулась в погоне за гибельными миражами!)?

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 1 июня 1991 г., № 2130, с. 2.Кельтские мотивы в русской литературе

Ирландия, самая значительная из кельтских стран и единственная, пользующаяся в наши дни государственной независимостью, хотя и была издавна хорошо знакома русской публике по переводам (преимущественно с английского и французского), почти не нашла у нас отражения в художественной литературе. За одним, но зато блестящим исключением: подразумеваю пьесу Н.С. Гумилева «Гондла».

Да не заподозрит читатель, что я совершаю ту же ошибку, что и вызванный спиритами дух Гамбетты в романе Пьера Бенуа «Дорога великанов»21: смешиваю Ирландию с Исландией! Действие гумилевской драматической поэмы и впрямь разворачивается в Исландии, но главный герой, Гондла, и главная героиня, Лаик, – ирландцы, и в одной из центральных сцен фигурирует целый отряд ирландцев.

Гумилев имел привычку, – убийственную для его обычно малокультурных критиков! – говорить лишь о вещах, которые знал до глубины. Поэтому, находя у него отклонения от летописной точности, следует видеть в них не промахи, а сознательную адаптацию фактов в пользу поэтического вымысла.

Впрочем, отклонений у Гумилева мало. Наоборот, подобно Пушкину, он сумел в кратких эпизодах передать самую суть раннесредневековой Ирландии, коснуться двух ключевых проблем ее существования: ее христианской миссии и ее оборонительной борьбы со скандинавами.

При попытке соотнести хронологический сюжет «Гондлы» с реальными событиями, трудности возникают не столько с ирландской, сколько с исландской стороны: упоминаемые тут деяния Эрика Красного^22 и колонизация Гренландии относятся не к IX, а к X в. Что до Ирландии, то в ней IX столетие – «золотой век», а X – апогей войны с викингами, кончившейся полным их разгромом.

К 800 г. кельты (милезианская раса ирландских преданий), проникнув на Зеленый остров то ли из Испании, то ли с юга Франции, целиком ассимилировали местные племена (загадочный народ богини Даны, фирбольгов и фомориан), распространились на северную половину Шотландии, создали свою высокую культуру и, мирно приняв крещение из рук святого Патрика (390–461), сделались ревностными проповедниками истинной веры на европейском материке (в частности, на территории нынешних Германии, Австрии, Нидерландов и дальше). Они являлись носителями не только новой религии, но и латинского (отчасти и греческого) просвещения и имели полное право именовать свою родину страной святых и ученых: их познания намного превышали уровень остального Запада. Приспособив латинскую письменность и заменив ею свой прежний огамический алфавит, они развили также первую по времени в Европе литературу на народном языке (необычайно разнообразную и богатую).

Составляя культурное целое (как, скажем, и наша Святая Русь), Ирландия, на беду, не была политически единой, распадаясь на ряд королевств (семь больших и множество подчиненных им мелких). Правда, надо всем возвышались верховный король или император – Ард Ри, и национальный совет – риг даиль. К несчастью, власть всеирландского короля становилась реальной лишь в руках выдающихся людей.

Между тем на эту страну, где «зеленое лето никогда не сменяет зима», надвигались черные тучи, надолго ставшие кошмаром для ее жителей, исторгая из их уст молитву: «A furore Normannorum libera nos, Domine!»23 С начала IX в. на берегах Ирландии стали высаживаться люди с железными руками и железными сердцами, чужеземцы двух сортов – светловолосые норвежцы и темноволосые датчане.

Вопреки разобщенности сил, ирландцы довольно быстро среагировали на навалившееся на них вавилонское пленение (приведшее к разрушению монастырей с их сокровищами культуры и к основанию на побережьях скандинавских городов): в 848 г. ард ри Малахия нанес пришельцам тяжкое поражение. Но только в 1014 г. верховный король Бриан Бору их окончательно разгромил при Клонтарфе, причем в этой битве погибли он сам, его сын и его внук. Любопытно, что от Бриана Бору происходил по материнской линии генерал де Голль, видимо, унаследовавший кое-какие свойства от своего далекого предка.

Показанная у Гумилева попытка старого конунга устроить союз волков с лебедями вполне понятна: в этот период возникало множество династических браков и временных государственных и военных объединений; население Гебридских и Оркнейских островов и посейчас остается плодом смешения кельто-скандинавской крови; даже в самой Исландии жило немало кельтов. Вот почему совершенно естественно, что в «Гондле» ирландцы свободно объясняются между собою.

Противопоставление двух народов в пьесе – ключ к подходу Гумилева (который его толкователи часто неспособны охватить): героизм для него есть подлинный героизм, если он служит делу добра, а добро для Гумилева воплощается в учении Христа.

Викинги смелы и могучи, но служат только своему эгоизму, признают единственно культ хищнической силы. Их закон есть волчий закон. В сравнении с ними ирландцы излучают свет одухотворенности и человечности, проявляющийся, например, у их вождя в таких словах (при виде преследуемого):

Братья, вступимся, он христианин

И наверно из нашей страны.

И это после вполне реалистической картины бездушных хитростей и холодных жестокостей, царящих в Исландии.

Для ирландцев, всегда гордившихся, что их остров – земля святых, не удивителен вопрос Гондлы:

Что, скажите, в родимой стране

Так же ль трубы архангелов шумны?

И когда он осведомляется о святых и райских духах, словно бы они обитали среди холмов и болот Гибернии, начальник ирландских воинов скромно и сочувственно сообщает:

Бедный ум, возалкавший о чуде,

Все мы молимся этим святым

Но, простые ирландские люди,

Никогда не входили мы к ним.

По плану конунга, Гондла, несомненно, должен был сделаться в Эрине ард ри, а отнюдь не одним из областных королей, хотя бы и большой провинции, как Улидия, Коннахт или Ориэль. У Гумилева несколько раз подчеркнуто: «А Ирландии всей королю…»; «И корона Ирландии целой…» Причем, как выясняется, данная схема являлась вполне осуществимой (несмотря на вносимые обстоятельствами коррективы). Вождь ирландцев так описывает Гондле происшествия за время его отсутствия:

Наступили тяжелые годы,

Как утратили мы короля,

И за призраком легкой свободы

Погналась неразумно земля.

Мы наскучили шумом бесплодным,

И был выбран тогда, наконец,

Королем на собраньи народном

Вольный скальд, твой великий отец.

Выражение скальд (вместо бард) свидетельствует, что ирландец держит речь по-древненорвежски, чтобы она была понятна присутствующей толпе исландцев и их конунгу с ярлами. Выбор же на трон Ирландии барда не слишком необычен: каста филидов была там аристократической, включающей нередко потомков и боковых отпрысков младших линий царственных домов. Зеленый остров видел немало таких монархов, как Кормак Мак Кулленан, лингвист, богослов и юрист, король и епископ в Кашеле.

«Гондла» принадлежит к числу вещей, читающихся легко, но за каждой строкой целый арсенал исторических, мифологических и географических намеков. Нельзя, скажем, ни ждать, ни требовать от рядового читателя, чтобы он знал, что скрелинги – это эскимосы, но, не зная этого, он не уразумеет, что в соответствующем пассаже речь идет о Гренландии.

Поэтому издание пьесы с серьезными, толковыми комментариями было бы очень полезным. Позволим себе выразить некоторое сомнение по поводу нижеследующего примечания Г. П. Струве в опубликованном им издании Гумилева: «Кимрский (или кимрийский, как принято говорить сейчас) язык – то же, что язык валлийский».

Не знаем, кем и где принята форма кимрийский. Например, в книге Э. Агаяна «Введение в языкознание» (Ереван, 1959), в «Этимологическом словаре русского языка» М. Фасмера (Москва, 1964–1973) и в «Кратком этимологическом словаре русского языка» В. Шанского, В. Иванова и Т. Шанской (Москва, 1971) всюду стоит именно кимрский. Вряд ли стоит приветствовать внедрение сего наукообразного термина, вразумительного исключительно для узкого круга специалистов, вместо хорошо известного публике слова валлийский.

Уточним заодно, что термин кимры, как и название Уэльса Кембрией, возникли в VI в., обозначая соратников некоего завоевателя, принца Кюнеды; cymry означает по-валлийски «спутники», «товарищи».

Не удивительно, что Гумилев в своей ссылке на статью Э. Ренана^24 с присущим ему безошибочно хорошим вкусом заменил слово кимрский словом кельтский.

Хронологические неувязки пьесы имеют, очевидно, следующие корни. Гумилеву представлялось недобросовестным приписать фантастическому, хотя и вполне правдоподобному на фоне эпохи, Гондле реального исторического отца среди подлинных верховных королей Ирландии; а если бы он уточнил год, то пришлось бы.

Заодно воспользуемся тут случаем разрешить сомнение Г. П. Струве, выраженное им в примечаниях к «Гондле»: «Откуда он (Гумилев) заимствовал имя героя, остается неизвестным».

На этот вопрос как раз нетрудно ответить. В древнеирландской повести «Причина битвы при Кнухе» фигурирует некто Кондла – слуга короля Конна О-Ста-Битвах, который сопровождает Мюрни, беременную Фингалом, в ее странствованиях по Ирландии после того, как ее муж Кумалл был убит в бою, а отец от нее отрекся. Этим именем, без сомнения, Гумилев и воспользовался, умышленно изменив первую букву.

Иною оказалась в русской литературе судьба Шотландии: этим мы обязаны Джеймсу Макферсону (1738–1796) и его «Песням Оссиана», которые ученые снобы любят называть подделкою. Определение это крайне относительно: Макферсон, для которого гаэльский язык был родным, опубликовал, начиная с 1760 г., ряд английских пересказов подлинных преданий, скомпоновав и обработав их с большой свободой. Специалистам по кельтскому фольклору нетрудно обнаружить у него неточности; для широкой, тем более иноземной публики, они были и остаются драгоценным введением в сокровищницу горношотландских эпоса и лирики. Заслуга Макферсона перед его родным народом безмерна.

У нас тема Оссиана появилась уже у Державина и почти сразу породила замечательное сценическое произведение, имевшее огромный, и заслуженный, успех: трагедию В. Озерова^25 «Фингал», рассматриваемую литературоведами как наиболее яркое выражение тенденций предромантизма в творчестве этого высокоталантливого и в высшей степени несправедливо недооцененного потомством драматурга. На свою беду, Озеров был младшим современником Державина и старшим – Пушкина. Он писал в эпоху сентиментализма, когда и язык, и вкусы претерпевали интенсивные и стремительные изменения, в силу коих его слог представляется нам теперь устарелым, а классическая условность его театра – натянутой. Участь его творчества можно сравнить с таковою Карамзина, чьи художественные вещи тоже вызывают у нас улыбку, и тем не менее, роль обоих писателей в развитии русской культуры была самой благотворной. Но пожинать славу довелось не им, а их преемникам…

«Фингал», откровенно заимствованный у Макферсона, насыщенный туманом кельтских сказаний, поражает параллелизмом своего сюжета с сюжетом «Гондлы» (хотя вряд ли Гумилев пользовался Озеровым как источником). Отнюдь не вымышленное Локлинское царство есть Лохлан. Страна Озер – кельтское название Норвегии (и иногда шире, Скандинавии). Этого странным образом не замечают советские озероведы (см., например, вводную статью И. Медведевой к собранию сочинений Озерова в «Библиотеке поэта», Л., 1960). Отсюда и культ Одина у жителей Локлинского царства, чуждый и противный каледонину Фингалу, прибывающему и уезжающему морем, на корабле. Да и имя местного владыки, Старн, – явно скандинавское. Коварный монарх заманивает к себе шотландца, предлагая ему руку своей дочери, на деле же с тайным умыслом его погубить; покушение не удается, и разъяренный отец убивает девушку, перешедшую на сторону Фингала.

Драматическая история развертывается отнюдь не на фоне междоусобной войны горных кланов, но отражает историческую борьбу между кельтами и скандинавами.

Озеров с большим мастерством рисует среду, нравы и характеры своих героев. Вот бард воспевает возглавителя своего клана:

Встает Морвена вождь Фингал;

Оружье грозное приял;

Стрела в колчане роковая;

На груди рдяна сталь видна;

Копье, как сосна вековая.

И щит, как полная луна.

Вот девушка из свиты принцессы выражает ей свою преданность и желает счастья:

Цвети, о красота Моины,

Как в утро раннее весной

Цветут прелестные долины

Благоуханной красотой!

Сама Моина рассказывает о себе так:

В пустынной тишине, в лесах, среди свободы,

Мы возрастаем здесь, как дочери природы,

И столько ж искренни, сколь искренна она.

На что восхищенный Фингал ей отвечает:

Не столько звуки арф в вечерний час

Приятны при заре, сколь твой приятен глас.

Герой трагедии Озерова, это – Фингал Мак Кумал или Финн Мак Кул, сказочный гаэльский воитель III в. и отец Оссиана.

Тот же Фингал упоминается в послании Гнедича к Батюшкову:

Иль посетим Морвен Фингалов,

Ту Сельму, дом его отцов,

Где на пирах сто арф звучало

И пламенело сто дубов.

У каждого русского поэта оссиановские мотивы приобретают свою собственную окраску. «Кольна» молодого Пушкина полна радости жизни (в ней чудными стихами изложен эпизод из прозаического перевода Костровым «Песен Оссиана»). «Эолова арфа» Жуковского явно отражает его трагическую любовь к Машеньке Протасовой и разлуку с нею, надломившую всю его дальнейшую жизнь. Одна из сравнительно редких у Жуковского чисто оригинальных, а не переводных баллад, «Эолова арфа» переносит нас опять-таки в знакомую уже нам область горной Шотландии:

Владыка Морвены,

Жил в дедовском замке могучий Ордал…

Но у Жуковского есть и переводная (с английского) баллада на горно-шотландские темы – «Уллин и его дочь», начинающая» словами:

Был сильный вихорь, сильный дождь;

Кипя, ярилася пучина;

Ко брегу Рино, горный вождь

Примчался с дочерью Уллина.

Это – переложение баллады Томаса Кэмпбелла (1777–1844) «Дочь лорда Уллина». Переводы Жуковского из Вальтер Скотта («Замок Смальгольм» и «Суд в подземелье») не относятся к нашей теме, так как в них действие локализовано в южной, некельтской Шотландии.

Особые отношения были с Шотландией у Лермонтова, видевшего в ней свою исконную и утерянную родину и ностальгически о ней вздыхавшего:

Стоит могила Оссиана

В горах Шотландии моей.

Он даже высказывал, как свою заветную мечту:

На запад, на запад помчался бы я,

Где цветут моих предков поля.

Но —

Меж мной и холмами отчизны моей

Расстилаются волны морей.

Владимир Соловьев, большой философ и талантливый поэт, побывал в Шотландии в 1893 г. и под впечатлением путешествия написал «Песню горцев», представляющую собою перевод отрывка из вальтер-скоттовской «Девы Озера»:

Гордо наш пиброх звучал в Глен-Фруине,

И Баннохар стоном ему отвечал.

Глен-Люсс и Росс-Дху дымятся в долине,

Пустыней весь берег Лох-Ломонда стал.

Транскрипцию гаэльских слов и названий оставляем на совести Соловьева. Заметим только, что пиброх – это шотландская волынка, но Баннохар – не название музыкального инструмента (как можно бы подумать), а имя местности.

Последним по времени из русских поэтов обратился к шотландской теме Георгий Иванов в стихотворении, которое начинается строфою:

Шотландия, туманный берег твой

И пастбища с зеленою травой,

Где тучные покоятся стада,

Так горестно покинуть навсегда!

и завершается строчкой:

Храни, Господь, Шотландию мою!

Переходя к Бретани, мы должны вернуться к Гумилеву, к его коротенькой вещице «Дева-птица», где действие происходит «в тенистых долах Броселианы». Броселиана – огромный лесной массив, некогда существовавший в Бретани, последним остатком которого является Пемпонский лес, на территории теперешнего департамента Иль-э-Вилэн. Об этом лесе Виктор Гюго говорит в романе «93-й год», что он «весь полон ручьев и оврагов». В стихотворении не выдержаны специально ни местный, ни какой-либо исторический колорит. И все же там есть атмосфера бретонского фольклора (с ним Гумилев, бесспорно, был хорошо знаком по своей работе над переводом французских песен).

Нельзя обойти молчанием и «Сказания о замках Бретани» Балабановой^26, собранные на месте, и частично с бретонского (о знании языка свидетельствуют приводимые ею цитаты).

Самое важное отражение Бретани в нашей литературе представляет, однако, пьеса А. Блока «Роза и крест». Чрезвычайно любопытна разница в приемах работы у двух поэтов! Гумилев, следуя пушкинской традиции, не дает никаких ссылок на авторитеты и источники (иное дело, когда он начинает рассуждать о теории поэтики!). Ведь, например, мы только по косвенным данным знаем, что в «Скупом рыцаре» изображена Бургундия. Наоборот, Блок с тяжелой профессорской педантичностью приводит обширный перечень использованных трудов, словно для зашиты диссертации.

Но в пьесе Блока, в готовом виде, поражает именно отсутствие жизни вообще, в особенности же – духа Средневековья, столь ярко ощутимого и у Пушкина, и у Гумилева (и, конечно, в ином роде, у Жуковского, Лермонтова, А. К. Толстого). Вспоминается замечание Льва Толстого о замышлявшемся им, но не написанном романе из петровской эпохи: все герои, их одежды и позы им продуманы, но вот вдохнуть в них движение ему не удается.

Несмотря на изучение лирики трубадуров (которая, между прочим, немало на Блока повлияла, и, казалось бы, должна быть ему близка!), основные персонажи заимствованы, скорее, из фаблио, нежели из феодальной литературы более высокого класса: капризная и похотливая женщина, карьерист-паж, блудливый капеллан, тупой и жадный граф. А образ Бертрана явно скопирован с Дон Кихота; все же Сервантес, даже посмеиваясь над своим героем, не ставит его в столь глупые и унизительные положения, например, не заставляет дежурить под окном у любимой, когда с нею другой. Впрочем, данную ситуацию Блок позаимствовал, огрубив и утрировав, из «Сирано де Бержерака» Э. Ростана.

Относительно удачнее получилась фигура старого менестреля Гаэтана и сцены, разыгравшиеся не в Провансе, основном месте действия, а на побережье Арморики (бретонские пейзажи и природа были знакомы Блоку по кратковременным туда поездкам).

На первый взгляд можно подумать, что поэт просто не сумел понять душу Средних веков. Его интерпретация эпохи схожа со «Сценами из рыцарских времен» Проспера Мериме с их примитивными насмешками (с высоты тогдашнего прогресса! Мы-то, повидав позднейшие плоды просвещения в виде гулагов и газовых камер, не в состоянии разделить наивное самодовольство Мериме). Но ведь и Пушкин отталкивался от тех же «Сцен», тем не менее, под его пером все подлинно, переливается огнем!

От столь прямолинейного объяснения приходится отказаться перед лицом курьезного факта: у «Розы и креста» было несколько последовательных вариантов (советские издания добросовестно их воспроизводят). Первый вариант, в отличие от второго и, особенно, от третьего и окончательного, – гораздо ярче, и в нем много от настоящего Средневековья; там психология героев, включая Изору, – куда человечнее. От первоначального наброска Блок по причинам, о которых нам остается лишь гадать, повернул совсем не в ту сторону, и не улучшил, но сильно испортил свой замысел.

Куда красочнее и глубже выглядел в черновом тексте и бретонский местный колорит.

Изображенный Блоком период относится к первым годам правления Пьера де Дре по прозвищу Пьер Моклерк, французского принца и внука короля Людовика Толстого, получившего герцогский престол благодаря браку с Алисой, наследницей бретонской династии (она приходилась сестрой юному и блестящему Артуру Бретонскому, попавшему в плен к англичанам и убитому там, видимо, по приказу его дяди, Иоанна Безземельного). Это был чрезвычайно бурный период, отмеченный необычными для прежних бретонских властителей усилиями герцога сломить власть феодалов и духовенства. Все это, однако, в пьесе не нашло места: ее историческая часть целиком концентрируется на событиях на юге Франции, связанных с крестовым походом против альбигойцев.

В высшей степени интересно исследовать тот основной источник, которым пользовался Блок, – книгу виконта Теодора Эрсара де Ла Вильмарке^27 «Барзаз Брейз. Народные песни Бретани», впервые опубликованную в 1841 г., переизданную в 1867 и в 1964 г. Приложенный к сборнику параллельный французский текст сделал его доступным для Блока и других любителей. Ла Вильмарке (1815– 1895), по-бретонски Керваркер, аристократ из семьи, отличавшейся симпатией к местным традициям, уроженец чисто кельтского района Арзано-Кемперле в Финистере, был в духовном отношении учеником и последователем Шатобриана^28 и Ле Гонидека^29 (составившего бретонские словарь и грамматику, сыгравшие важную роль) и сам – создателем бретонского романтизма.

Хотя в наши дни бретонская литература стала весьма богатой и разнообразной во всех жанрах, включая театр (Т. Мальманш^30, Ж. Приэль^31), роман различных типов, от бытового (Ю. Дрезен^32) до детективного (Я. Керверхез^33, Р. Эмон^34) и, разумеется, поэзию (Я. Каллох^35), «Барзаз Брейз», пожалуй, – лучшее, что было ею создано. Не зря Жорж Санд сравнивала эту книгу с «Одиссеей».

Эти «народные песни», откликающиеся на все главные события многовекового бытия Бретани, носят явные следы пера большого мастера, хотя их мотивы всегда подлинные, и большинство из них имеет прототипы в реальном бретонском фольклоре. Представим себе русские песни, собранные Пушкиным или Лермонтовым, – вот что такое «Барзаз Брейз».

Не удивительно, что Керваркеру предъявили обвинение в фальсификации, как и Макферсону (хотя и с меньшим основанием). Он не стал этого обвинения опровергать, но в последующих публикациях (менее значительных, чем первая) со скрупулезной точностью соблюдал нормы филологической техники.

Первым критиком Керваркера выступил его современник, поэт и фольклорист Франсуа Люзель^36, или, по-бретонски, Франсе Ан Юэль. Он сам собрал и издал весьма ценные бретонские песни, мистерии и сказки, но в художественном отношении они не идут ни в какое сравнение с «Барзаз Брейз». Самые сильные обвинения Люзеля относятся к наиболее архаичным (и наименее засвидетельствованным в устной традиции) песням, изданным Керваркером. «Гибель города Ис» («Ливаден Герис») входит идейно в данную категорию, хотя подлинность легенд о затонувшем городе Ис (или Керис) никто не оспаривает, и даже его реальное существование все более начинают считать вероятным.

У Блока точнее всего передана вторая половина баллады «Ливаден Герис», тогда как первая, речь святого Геноле, предвещающая наводнение, пересказана крайне субъективно.

В подлиннике, после вступительного куплета: «Слыхал ли ты, слыхал ли ты, что сказал человек Божий королю Градлону в городе Ис?», следует примерно такая проповедь отшельника: «Не предавайтесь удовольствиям любви и развлечениям. За радостью следует страдание», то есть, приготовьтесь к наступающему бедствию, раскайтесь в своих грехах и ведите себя благоразумно. Блок же передает так;

Не верьте любви!

Не верьте безумию!

За радостью – страдание!

Тут он входит в прямое противоречие с философией подлинных бретонских песен, и в частности, одной из них, зафиксированной Балабановой: «высшее на земле счастье – любить и быть любимым».

С предельной краткостью и силой изложена суть легенды о городе Ис в прекрасном стихотворении О. Анстей^37 «Китеж», навеянном Блоком.

Неизвестно, сколько читателей прочло в России «Барзаз Брейз». Благодаря приложенной к книге французской версии, она была доступна всем образованным людям. Но сохранилось одно довольно занятное свидетельство о ее внимательном прочтении – роман Сергея Мстиславского о революции 1905 г. «На крови», где автор цитирует – по-бретонски! – по крайней мере три из включенных в «Барзаз Брейз» песен («Опора Бретани», «Иоанна Пламя» и «Горностай»).

С. Мстиславский (1876–1943), автор ряда романов – «Без себя» (о гражданской войне в России), «Грач, птица весенняя» (о подпольщике Н. Баумане), «Крыша мира» (связанный по сюжету с «На крови») представлял собою тип русского аристократа и офицера, ставшего революционером. Знавшая его Н. Мандельштам подтверждает, что Мстиславский необычайно гордился тем, что он рюрикович. Но в связи со своими революционными взглядами, Мстиславский даже отрывкам из песен придал подчеркнуто антимонархическое звучание, какового нет в оригинале. Отрывки введены в текст весьма искусно (герой знакомится с девушкой, Магдой Бреверн, которая переводит «Барзаз Брейз» на русский язык и обсуждает с ним детали перевода).

Независимо от Блока, к бретонской тематике обратился К. Бальмонт, в стихотворении «Бретань» так описывающий типичный армориканский ландшафт:

Как сонмы лиц, глядят толпы утесов,

Седых, застывших в горечи тоски.

Бесплодны бесконечные пески.

В другом стихотворении, «Сила Бретани», Бальмонт касается все того же предания о затонувшем городе:

В таинственной, как лунный свет, Бретани…

В те ночи, как колдует здесь луна,

С Утеса Чаек видно глубь залива.

В воде – дубравы, храмы, глыбы срыва.

Проходят привиденья, духи сна.

Вся древность словно в зеркале видна,

Пока ее не смоет мощь прилива.

Можно еще упомянуть стихи о Бретани крупного эмигрантского казачьего поэта Н. Туроверова^38:

Приморские деревни

Над камнем и водой…

Другой эмигрантский поэт, рано скончавшийся Владимир Диксон (1900–1929) сделал прозаические переложения нескольких бретонских легенд. Они вошли в его посмертный сборник «Стихи и проза» (Париж, 1930).

Иностранная фамилия писателя объясняется происхождением В. Диксона от шотландца, переселившегося в Ирландию в 1690 г. после трагической битвы на Бойне, где он сражался на стороне Вильгельма Оранского.

Меньше, чем Бретани, повезло у нас близкому к ней по языку Уэльсу. И, однако, как мы убедимся, о нем писали, по крайней мере три больших русских поэта.

Стихотворный отрывок Пушкина «Медок в Уаллах», к которому он сам сделал примечание, что вместо Уаллы надо читать Уэльс, имеет своим источником поэму Роберта Саути (1774–1843), английского романтика «Озерной школы», у которого Пушкин и Жуковский многое заимствовали. Согласно преданию, валлийский принц Медок в XII в. посетил Америку (в частности, Мексику). В десятитомном издании собрания сочинений Пушкина 1959 г. к стихотворению дается довольно нелепый комментарий: «Уэльс – графство в Великобритании». Следовало бы сказать «княжество» или «провинция», или как-либо еще иначе, ибо Уэльс включает в свой состав много различных графств (Кармартен, Пемброк, Гламорган, Энглеси и др.).

Вольным переложением баллады того же Саути «Лорд Вильям» является баллада Жуковского «Варвик». Действие ее происходит в пределах Уэльса, на его рубежах с Англией, в эпоху Средневековья. Название реки Северн заменено у Жуковского именем другой реки Авон, протекающей по соседству (авон по-валлийски значит просто «река»).

Наконец, уже в эмиграции, Владимир Смоленский^39 переложил на русский язык историю Тристана и Изольды, опираясь на французскую версию Бедье. Эта легенда восходит к циклу короля Артура, первоначально сложившемуся у кельтов; события локализованы в основном в Уэльсе и Корнуэльсе.

Изо всех населенных кельтами стран только самая маленькая, остров Мэн, не нашла, как будто, никакого отклика в русской литературе; во всяком случае, мне такового обнаружить не удалось.

«Новый журнал», Нью-Йорк, сентябрь 1984, № 156, с. 125–140.

Малайцы у русских классиков

В. Перелешин^40 положил в свое время небезынтересный почин, собрав высказывания русских поэтов, относящиеся к Бразилии. Могло бы представлять ценность исследовать упоминания в русской литературе о различных других странах. Конечно, о таких, как Франция, Англия, Германия и даже Италия, они очень многочисленны, и их трудно подытожить. О некоторых иных краях Европы, – скажем, о Португалии или Албании, – их, наоборот, считанные примеры; если же взять различные республики Латинской Америки, то о них порою не найдешь и ни одного. Подобные же контрасты можно наблюдать и по поводу государств Азии и Африки; из этих последних наиболее богато под пером наших писателей отражена Абиссиния.

В данной статье мы попытаемся проанализировать упоминания у наших классиков о Малайском Архипелаге, в широком смысле слова.

На первом месте, по времени и таланту, стоит пугающий пушкинский «Анчар». Стихотворение многократно комментировалось в печати; краткое резюме выраженных о нем соображений мы находим в книге Д. Благого «Творческий путь Пушкина» (Москва, 1967). Мысли самого Благого, – об «Анчаре» и о Пушкине в целом (да и о русской литературе вообще) – представляют собой смесь основательных познаний, несомненных способностей и полной бессовестности, с которой маститый пушкинист подгоняет факты под требования советских властей предержащих.

Правильно проследив происхождение стихотворения от статьи голландского врача Ф.П. Фурша, опубликованной в журнале «London Magazine» в 1783 г. и позже переведенной по-русски, с описанием реального дерева Anti aris toxicaria (но сильно преувеличенным), Благой занимается затем явно несостоятельными попытками найти тут аллегорию якобы на самодержавие! Лучше всего ответил на подобные домыслы, заранее, сам Пушкин, указав, что, если видеть в слове дерево намек на конституцию, а в слове стрела – на самодержавие, то можно до чего угодно договориться.

Пушкин таких применений и вообще не употреблял, а в поздние годы («Анчар» создан в 1828 г.) был и далек от тех политических взглядов, какие старается ему навязать исследователь.

Чрезвычайно противны смахивающие на донос выпады Благого против другого подсоветского пушкиниста, Н. Измайлова: что тот де искажает звучание пушкинского стихотворения, вносит в него всякие идеологические уклоны, вплоть до ницшеанства, и т.п. Тогда как на деле трактовка Измайлова куда правильнее, чем таковая самого Благого!

Никакой политической идеологии в стихотворении нет, кроме общей гуманности, безусловно всегда присущей Пушкину, проявленной, впрочем, с максимальной сдержанностью. Конечно, поэт сочувствует рабу, умирающему у ног своего владыки; но спекуляции Благого о том, был ли это князь или царь – надутая бессмыслица! Можно уточнить, что туземный монарх, о коем идет речь, носил, вероятно, или малайский титул раджа или яванский рату. Так же как то, что лыки, на которых раб умирает, это, очевидно, сплетенная из бамбука циновка.

Рассуждения Благого о том, что раб пошел на верную смерть, чего даже животные не делают, заведены гораздо дальше, чем у Пушкина сказано или подразумевается. Тот следовал за Фуршем, согласно которому на опасный сбор ядовитого сока посылают преступников, обещая им, в случае успеха, помилование.

В реальности, собирание сока дерева, именуемого по-малайски упас, а по-явански анчар, отнюдь не столь рискованное предприятие (яд не действует через дыхание, а лишь попадая в кровь); а рабу, вероятно, была обещана щедрая награда. Только ему выпала неудача, или он оказался неловок или неосторожен (может быть, например, порезал или поцарапал руку); как выразились бы французы, с ним произошел accident de travail^41.

Что нисколько не умеряет нашей к нему жалости и глубины размышления:

Но человека человек

Послал к анчару властным взглядом,

о котором Мериме справедливо отмечал, что оно просится на переложение по-латыни: Sed vir virum misit ad arborem^42.

Общая картина жестоких нравов, тут обрисованных, больше подходила бы, по правде сказать, к Мадагаскару (или Африке), чем к Яве либо Суматре, где рабство обычно принимало сравнительно мягкие формы.

Следующее появление малайца в русской литературе, через 50 с лишним лет, связано с другим нашим великим классиком: И. С. Тургеневым. И оно снова довольно жуткое… В «Песни торжествующей любви» мы встречаем немого (ибо у него вырезан язык) малайца, слугу знатного феррарца Муция, возвращающегося, в середине XVI в. к себе домой после длительных странствий на Востоке.

С 1511 г. португальцы владели городом Малакка на полуострове того же имени. Проще всего предположить поэтому, что малаец был родом оттуда. Но, естественно, с одной стороны, итальянский путешественник мог заехать и куда дальше; с другой же, и малаец мог попасть в этот важный торговый центр практически с любого иного острова Архипелага.

Он в дальнейшем оказывается колдуном, настолько сильным, что способен оживить своего хозяина, убитого соперником. Магия его, в описании Тургенева, имеет индийский характер (с отдельными реминисценциями Ислама). Это вполне закономерно. О жителях Малакки, в частности рыбаках и мореплавателях, английский лингвист и этнограф Винстед рассказывает, что они, будучи формально мусульманами, молятся нормально арабскими стихами из Корана; но, если налицо серьезная опасность, начинают произносить индуистские заклинания на санскрите; если же дело еще хуже, то на чистом малайском языке призывают на помощь стихийных духов, как их предки – анимисты. В Юго-Восточной Азии наложены друг на друга три культуры, смешиваясь в разных пропорциях…

Колдовство широко распространено по всем островам Индонезии, представляя разнообразные формы. Колдун в прямом смысле именуется паванг; тогда как бомор и дукун соответствуют скорее понятию «знахарь». Самая мощная магия, основанная на книгах на древнеяванском языке кави, сохраняется на острове Бали, представляющем собою уголок, куда не достиг Ислам, и где уцелели причудливо между собою переплетенные индуизм и буддизм.

Не исключено, что и безымянный малаец Тургенева был балийцем. Во всяком случае, мы в его лице сталкиваемся с павангом, наделенным выдающимся могуществом.

Род чародейства, в котором малайцы вообще, и некоторые племена в особенности, специально изощрены, – умение превращаться в животных. Если у нас на севере известны по преимуществу волки-оборотни (а иногда и медведи), то самым частым под тропиками оказывается харимау белиан, тигр-оборотень.

Рассказ Тургенева принадлежит к области вымысла и фантазии; его современник и соперник, И.А. Гончаров, дает нам в своей книге «Фрегат Паллада» зарисовки с натуры, сделанные в кругосветном плавании в 1852–1854 г. Однако, хотя он и посетил Яву и Сингапур, о малайцах он сообщает мало, описывая лишь их внешность и общую манеру жизни. Как факт, куда подробнее и наблюдательнее он изображает китайцев, монополизировавших в этих странах торговлю и ремесла.

Намного интереснее его повествование о Филиппинских островах, населенных ближайшими родственниками малайцев, в первую очередь тагалами (и множеством других племен, как илоканцы, бонток-игороты, бисайя).

Еще до прибытия туда он восклицает: «Манила! Манила! Вот наша мечта, наша обетованная земля, куда стремятся напряженные наши желания. Это та же Испания, с монахами, синьорами, покрывалами, дуэньями, боем быков, да еще, вдобавок, Испания тропическая!»

В целом, Манила его и не разочаровала, в особенности испанская ее часть: «Испанский город – город большой, город сонный и город очень приятный. Едучи туда, я думал, правду сказать, что на меня повеет дух падшей, обедневшей державы, что я увижу запустение, отсутствие строгости, порядка, словом, поэзию разорения, но меня удивил вид благоустроенности, чистоты: везде видны следы заботливости, даже обилия».

Наружность филиппинцев ему не очень понравилась: «Тагалы нехороши собой: лица большей частью плоские, овальные, нос довольно широкий, глаза небольшие, цвет кожи не чисто смуглый. Они стригутся по-европейски, одеваются в бумажные панталоны, сверху выпущена бумажная же рубашка; у франтов кисейная, с вышитою на европейский фасон манишкой. В шляпах большое разнообразие: много соломенных, но еще больше европейских, шелковых, особенно серых. Метисы ходят в точно таком же или уже совершенно в европейском платье».

Зато сильное впечатление произвели на него женщины: «Женщины, то есть тагалки, гораздо лучше мужчин: лица у них правильнее, глаза смотрят живее, в глазах больше смышленности, лукавства, игры, как оно и должно быть. Они большие кокетки: это видно сейчас по взглядам, которыми они отвечают на взгляды любопытных, и по подавляемым улыбкам. Как хорош смуглый цвет при живых страстных глазах и густой черной косе… Вас поразила бы еще стройность этих женщин: они не высоки ростом, но сложены прекрасно… У многих, особенно у старух, на шее, на медной цепочке сверх платья, висят медные же или серебряные кресты, или медальоны, с изображениями святых. Нечего прибавлять, что все здешние индийцы – католики».

Индийцы передает испанское indios, как было принято тогда называть тагалов и вообще филиппинцев.

Вполне толково говорит он кое-что и о тагальском языке: «Вас, может быть, вводят в заблуждение звучные имена Манилы, Люсона; они напоминают Испанию. Разочаруйтесь: это имена не испанские, а индийские. Слово Манилла, или, правильнее, Манила, выработано из двух тагальских слов: mayron nila, что слово в слово значит: там есть нила; а нилой называется какая-то трава, которая растет на берегу Пасига. Майрон-нила называется индийское местечко, бывшее на месте нынешней Манилы. Люсон взято из тагальского слова лосонг: так назывались ступки, в которых жители этого острова толкли рис, когда пришли туда первые испанцы, а эти последние и назвали остров Лосонг».

Все это совершенно верно: mayroon составлено из слов тау «иметься» и doon «там», nila есть, в точности, манильское индиго, Yxora Manila; lusong означает «ступка». Можно бы еще дополнить, что название реки Пасиг, о которой Гончаров замечает: «Река Пассиг – славная, быстрая река; на ней много джонок», – означает «песок». Наоборот, Гончаров не вполне правильно называет «ананасовые коренья» (из которых приготовлялись всяческие безделушки) пина; по-испански название ананаса звучит пинья.

Вообще, чрезвычайно жаль, что он не владел испанским языком, бывшим тогда главным культурным языком Филиппин (да остающимся и посейчас, в значительной мере); это мешало ему в общении с жителями, из коих лишь немногие, наиболее образованные, говорили по-французски, и почти никто по-английски, Будь он в состоянии понимать язык населения, насколько бы интереснее явилось его свидетельство!

Перед тем, как перейти к иному, более отдаленному району, заселенному малайско-полинезийской расой, остановимся на одной работе, изданной сравнительно недавно, уже в советское время, в СССР. Книга М. Колесникова «Дипонегоро» (Москва, 1962), в серии «Жизнь замечательных людей», представляет собою лишь слегка беллетризированное жизнеописание яванского принца Онтовирьо (принявшего имя Дипонегоро в честь некоего предшествовавшего ему воителя). Она выделяется тем, что автор, видимо, хорошо владеет и малайским и яванским языками, к которым часто прибегает в тексте. По содержанию, неизбежным образом, туземные феодалы, сражавшиеся за национальное освобождение, представлены, более или менее, как идейные предшественники коммунизма; впрочем, без большого вреда для изложения исторических фактов.

Восстание на Яве разыгралось в 1825–1830 гг. (сосланный на Целебес Дипонегоро прожил там в заточении 25 лет). Невольно спрашиваешь себя, не могли ли эти события, привлекавшие внимание целого мира, стимулировать интерес Пушкина к голландской Ост-Индии, выразившийся в написании «Анчара»?

Особое место в нашей поэзии занимает Мадагаскар, которому посвятили строки два больших мастера.

«Мадагаскарская песня» Батюшкова удивительно ярко передает мотивы и тон мальгашского фольклора. Правда, он опирался в ней на французского поэта Эвариста Дезире Парни, креола с острова Бурбон (расположенного рядом с Мадагаскаром):

Воспойте песни мне девицы.

Плетущей сети для кошниц,

Или как, сидя у пшеницы,

Она пугает хищных птиц…

Непосредственным наследником Батюшкова явился в дальнейшем Гумилев в своем «Мадагаскаре».

Его Мадагаскар – империя последней тамошней царицы (или королевы), Ранавалоны, накануне завоевания французами.

К ней, несомненно, относятся слова:

А в роскошной форме гусарской

Благосклонно на них взирал

Королевы мадагаскарской

Самый преданный генерал.

Они – жители Мадагаскара – представлены так:

В раззолоченных паланкинах,

В дивно-вырезанных ладьях,

На широких воловьих спинах

И на звонко ржущих конях

Там, где пели и трепетали

Легких тысячи лебедей,

Друг за другом вслед выступали

Смуглолицых толпы людей.

Люди и их основное богатство:

Между ними быки Томатавы,

Схожи с грудою темных камней,

Пожирали жирные травы

Благовонием полных полей.

Все стихотворение носит совершенно необычный в стихах Гумилева об Африке визионерский характер. Действие происходит во сне:

И мне снилось ночью: плыву я

По какой-то большой реке.

Из недоумения автора выводит только необычное, чудесное происшествие:

Красный идол на белом камне

Громко крикнул: – Мадагаскар! —

А в дальнейшем он лишь с трудом вырывается из обаяния грезы:

И вздыхал я, зачем плыву я,

Не останусь я здесь зачем;

Неужель и здесь не спою я

Самых лучших моих поэм?

Некоторые детали позволяют предположить, что большая река может быть скорее всего Бецибукой или ее притоком Икупой, служащими связью между столицей острова Тананаривой и западным его побережьем, выходящим на Мозамбикский Пролив Индийского Океана.

Дата написания стихотворения в точности неизвестна; но сон Гумилева явно приурочен ко времени независимости Мадагаскара, то есть до 1896 г.

Стихи о Полинезии русских эмигрантских поэтов часто носят не совсем приятный туристический налет.

Все же стоит отметить вещи Б. Нарциссова^43, как «Мауна Кеа» и «Океания», и В. Анта^44, как «Гавайские мелодии». Из этих последних выделим наиболее удачное стихотворение «Полинезийский центр», начинающееся строфой:

Мы знаем Джека Лондона рассказы

О южных экзотических морях,

О дивных островах и дикарях,

Тайфунах и о случаях проказы.

Тогда как довольно поверхностная вещица «В темноте» неплохо передает впечатления путешественника от беглого взгляда на Гавайские острова, и чарующие:

Ананасы, гуавы

И цветов перевалы,

И душистые травы,

И шершавые скалы

и несколько страшноватые:

А во мраке провалов,

Где пещеры – берлоги

Между черных кораллов

Залегли осьминоги.

Выпишем еще из цитированного уже «Полинезийского центра» меткую характеристику полинезийцев в целом:

Полинезиец, смелый мореход,

Бродяга тихоокеанских вод,

Единственный там древний обитатель,

При примитивной технике своей

Строитель первоклассных кораблей,

Земель необитаемых искатель.

В согласии с его характером, у более выдающегося поэта, Бориса Нарциссова, пробивается в стихах мистическая жуть:

Белые волосы белая дева

Разостлала по склону горы

Волосы тают – из горного чрева

Горячо выходят пары…

Вдруг по тропинке прорвется сверканье —

Это значит – по камню скребя,

Белая женщина в скрытом вулкане

Вдруг учуяла мясо – тебя.

Или:

Вот посвежеет, с бурунов задует…

В зелени лунных ночей

На берег страшные выйдут Ондуэ

С дырами вместо очей.

Закончим наш очерк прекрасным стихотворением Бальмонта, написанным в 1912 г. (автор был первым русским поэтом, посетившим южные моря), с исключительной глубиной затрагивающим загадку происхождения народов Полинезии, да и Океании вообще:

Тишь

Вот она – неоглядная тишь океана, который зовется Великим,

И который Моаной зовут в Гавайики, в стране Маори.

Человек островов, что вулканами встали, виденьем возник смуглоликим,

И кораллы растут, и над синей волной – без числа острова-алтари.

«Голос Зарубежья», Мюнхен, декабрь 1983, № 31, с. 29–33.

Индия духа

А. П. Керн, – та самая: «Я помню чудное мгновение», – запечатлела в мемуарах, как Дельвиг представил Пушкину маленького братишку, говоря, что он пишет стихи в романтическом жанре. Александр Сергеевич попросил мальчика прочесть свое сочинение, и тот, не робея, продекламировал:

Индиянди, Индиянди, Индия.

Пушкин в восторге расцеловал ребенка и воскликнул: «Он, точно, романтик!» Великий поэт и тут, как обычно, выразил мысль глубокую. Индия (и Испания; но в другом плане) навсегда стала спутницей русской романтики. Не зря Гумилев к любимой девушке обращался:

День, когда ты узнала впервые,

Что есть Индия, чудо чудес,

Что есть тигры и пальмы святые,

Для меня этот день не исчез.

И в другом стихотворении (одном из лучших своих) упомянул про вокзал, на котором можно:

В Индию духа купить билет.

Впрочем, задолго до него Жуковский повествовал о себе:

Мнил я быть в обетованной

Той земле, где вечный мир;

Мнил я зреть благоуханный

Безмятежный Кашемир.

Да и А. К. Толстой любил цыган за то, что:

Из Индии дальней

На Русь прилетев,

Со степью печальной

Их свыкся напев.

И охотно переносился душой туда, где:

Магадев, Земли владыка,

К нам в шестой нисходит раз…

Сколько паломников Русь высылала в загадочный, далекий южный край, от тверитянина Афанасия Никитина до Верещагина с его жуткими зарисовками усмирения англичанами сипайского восстания! Ах, зачем Павел Первый остановился в дерзком порыве и вернул уже маршировавших на восход солнца казаков! Ведь как нас там ждали… Все тут сходятся, и теософка Блаватская^45, с искренней симпатией рассказавшая о страданиях угнетенного населения, и заурядный офицер в деловой командировке Новицкий, тщетно объяснявший жадно расспрашивавшим его индусам, что Россия не собирается завоевывать их страну. Даже Хрущева простой народ приветствовал при приезде криками: «Да здравствует русский царь!» Увы, это уже была не та Россия…

Леденящий страх сдавливал горло англичанам, – включая лучших: много ли у них равных Киплингу! а перечитайте-ка «Ким»! – при мысли о грандиозной соседней Империи, на столь иных от их базах основанной, где не существовало «ига белого человека» и не имелось грани между Востоком и Западом, где не знали разницы между европейцами и азиатами, белыми и цветными.

Отнюдь не напрасное опасение! Малайский султанат Аче, изнемогая в войне с голландцами, молил русского Императора о покровительстве; близкая по вере Эфиопия тянулась к нам, открывая дороги Африки; тропический Сиам отправлял своих принцев на обучение в Петербург, откуда они часто возвращались с русскими женами; великий путешественник Миклухо-Маклай уговаривал Александра Третьего принять в подданство Новую Гвинею. Мусульманская Азия с почтением шептала имя Белого Царя, Ак Падишаха; таинственные нити связывали нас с Тибетом.

К несчастью величина задач превосходила (или так казалось только?) наши силы:

Как солнышко на всех угреть не может,

Так Государь на всех не в силах угадать…

На Дальнем Востоке ослепительные горизонты нам открывались; кабы мы следовали лишь мудрой политике графа Витте! На беду, скрежетавшие зубами враги сумели нас втравить в ошибки, затем ими воспользоваться… и что ж получили взамен? Что осталось от Великой Британии? Где колониальные владения Франции? Не поделена ли Германия напополам? А Америка, не обожглась ли пребольно об отравленный коммунизмом Индокитай?

Не рой другому ямы…

«Наша страна», рубрика «Монархическая этнография», Буэнос-Айрес, 2 июля 1983 г., № 1719, с. 4.Музыка великого времени

Надо быть музыкантом, чтобы судить об этой небольшой, – меньше 100 страниц, – но чрезвычайно содержательной книжке; однако любой интеллигентный человек может с интересом ее прочесть. И с немалой пользой для себя. Она повествует о жизни и творчестве русских композиторов, о «виртуозах и волшебниках мелодии» (как о них отзывается в предисловии В. Ганичев^46) замечательной в русской истории эпохи, XVIII века.

Под заглавием «Орфеи реки Невы», Константин Ковалев сжато, но увлекательно рассказывает о жизни и творчестве М. Березовского^47, Л. Бортнянского^48, В. Пашкевича^49, Н. Львова^50. Отдельная глава посвящена музыкальным взглядам и мыслям Г. Державина.

Кроме истории отдельных музыкантов и истории развития музыки, мы найдем на страницах работы Ковалева (изданной в Москве в 1986 году) широкую панораму русского общества тех блистательных дней, встретим имена вельмож, имена писателей и поэтов, вписанные на скрижали нашей национальной славы.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 16 апреля 2005 г., № 2769, с. 4.Мудрость Жуковского и тупость декабристов

Наверное, в наши дни мало охотников читать или перечитывать многотомную «Историю русской литературы XIX века» под редакцией Д. Овсянико-Куликовского^51, опубликованную в счастливые баснословные лета незадолго до Первой Мировой войны.

Сведения, ею даваемые, частью устарели, но, главное, – нестерпим в теперешнее время звучащий в ней самодовольный и самоуверенный тон, отражающий нерушимую веру ее составителей в прогресс и в тощие идеалы шестидесятников (отжившие уже и тогда и столь неумолимо опровергнутые потом жизнью).

Тем не менее, иные любопытные вещи в ней находишь; и часто особенно любопытно находить их в одной и той же книге, на протяжении нескольких всего порою страниц.

Вот, например, позволим себе сделать большую выписку из главы, написанной П. Сакулиным^52, в которой речь идет о В.А. Жуковском:

«Революционные движения 1848 г. в особенности заставили его высказаться с достаточной полнотой и определенностью. Жизнь держится верой, и “дерзкое непризнание участия всевышней власти в делах человеческих” ведет к разложению государств. Западная Европа представляет поучительный пример. Как только реформация пошатнула авторитет церкви и значение религии, так неизбежно начался “мятеж против всякой власти, как божественной, так и человеческой”.

С одной стороны, развивается рационализм (отвержение божественности Христа), отсюда пантеизм (уничтожение личности Бога), в заключение атеизм (отвержение бытия Божия)”.

С другой стороны, разнузданная мысль порождает учение о договоре общественном; “из него – самодержавие народа, которого первая степень представительная монархия, вторая степень демократия, третья степень социализм с коммунизмом; может быть и четвертая, последняя степень: уничтожение семейства и вследствие того возвышение человечества, освобожденного от всякой обязанности, ограничивающей чем-либо его личную независимость, в достоинство совершенно свободного скотства”.

Спасение как Европы, так и России в религии и самодержавии. Венценосные помазанники – представители Бога на земле. Самодержавие, “опираясь на Божию правду”, вернее всяких конституций приведет к истинной свободе и даст счастье народу.

Наследнику русского престола Жуковский внушал уважать и любить свой народ, уважать закон и “общее мнение: оно часто бывает просветителем монарха”, любить “свободу, то есть правосудие”, и распространять просвещение. Беззаветно верующий человек и монархист, Жуковский держался тех взглядов, которые пользовались признанием в официальных сферах, которые исповедовали его консервативные друзья, но он излагал их с оттенком библейской патриархальности как своего рода догматы веры, и тем смягчал суровую жестокость своих политических суждений.

Идеи Жуковского в этой области вполне гармонируют с общим строем его религиозных и моральных представлений».

Жуковский был, безусловно, исключительно умный человек, – помимо того, что высокоталантливый поэт; и все же, – не поразительна ли точность его предсказаний?!

Взглянешь на творящееся в Европе, и еще более того в Северной Америке, – не встает ли перед нами четвертая степень падения, до уровня «совершенно свободного скотства»?

Процитируем еще несколько строк: «Не дерзкая вулканическая деятельность нужна человеку, а работа над своим нравственным самоусовершенствованием. Если бы каждый на своем месте соблюдал Божию правду, то было бы на земле одно царство порядка».

Данная идея самоусовершенствования, неправильно понятая и сформулированная Толстым, – не она ли сейчас настойчиво предлагается нам Солженицыным? Хотя в какой мере как тот, так и другой, могли использовать подлинные мысли Жуковского, – остается неясным.

Перейдем теперь к другой главе в том же курсе русской литературы, «Эпоха Александра Первого», принадлежащей перу М. Довнар-Запольского^53. Вот как автор резюмирует планы Пестеля:

«Новое государство должно быть сильным, могущественным, цельным и нераздельным; оно должно быть связано сильным патриотическим духом. Патриотизм будущего государства Пестель предполагает поднять некоторою реставрацией старины и установлением некоторых гражданских праздников, столица государства переносится в Нижний Новгород, именуемый Владимиром в честь Владимира Святого, и т. п. Чтобы сделать государство сильным, необходимо, чтобы все нерусские народности слились с основной народностью великорусскою: все они должны составить один народ и слиться в общую массу так, чтобы “обитатели целого пространства российского государства все были русские”; в государстве должен господствовать русский язык и, вообще, все народности должны потонуть в народности великорусской, все должны “совершенно обрусеть”. Исключение Пестель делает для одной Польши, которой предоставляет национальную самостоятельность».

Бросается в глаза радикальное отличие сей декабристской программы по национальному вопросу от программы имперской, которую наши цари официально и определенно не формулировали, но на деле соблюдали; они, наоборот, любили не без гордости подчеркивать многонациональный характер своей державы и были весьма умеренны с обрусительными мерами. Обрусение шло там, где шло мирно и самотеком.

Отдельные меры стеснения прав той или иной национальности носили, как правило, временный и случайный характер; обычно, в связи с чисто политическими проблемами. Развитию же местных языков, включая создание миссионерами алфавитов для бесписьменных народов, правительство никогда не мешало.

Немедленное и радикальное обрусение, какого желал Пестель, немыслимо себе представить без жестоких принудительных мер. Тем паче, что оно, очевидно, потребовало бы и религиозных гонений: нельзя превратить татар в русских, не заставив их изменить веру… или не уничтожив веру в Бога в целом, как сделали позже большевики!

Представители национальных меньшинств, которые идут сейчас на поводу у левых диссидентов, хулят императорскую Россию и хвалят всех ее врагов, должны бы себе отдавать отчет (а они не отдают!), в том, чтобы произошло, если бы декабристы победили и смогли осуществить свои расчеты. Можно не сомневаться, что помимо кровопролития и беспорядка в области социальной, они бы вызвали и гражданскую войну между русскими и инородцами. И в случае, что им бы удалось свои мечты полностью осуществить (правда, трудно себе подобное и вообразить!), сейчас бы в России все говорили только на одном русском языке и ничем бы между собою в культурном плане не различались. Конечно, это бы многое упростило, и ряд проблем упростило бы… Но Бог в своей мудрости того не допустил! И, я думаю, мы должны тому радоваться…

«Русская жизнь», Сан-Франциско, [газетная вырезка без даты]

Иной Грибоедов

Недавно отмечали 130-летие со дня кончины Грибоедова, вспоминая при этом обстоятельства его гибели, его дипломатические заслуги перед Россией, невыясненную проблему его действительных отношений с декабристами и, конечно, прежде всего «Горе от ума». Никто не подумал обратить внимание на другую черту характера Грибоедова как человека и писателя, – черту и увлекательную, и курьезную.

Парадокс творчества Грибоедова состоит в том, что он вошел в русскую литературу, и даже занял в ней весьма почетное место, совсем не в том жанре, о котором он сам думал. Автор бытовой комедии, с которой одной для широкой читательской публики связано его имя, он забыт как поэт, и даже как автор других драматических произведений. Впрочем, из этих последних более начитанная часть интеллигенции иногда назовет «Молодые супруги», «Притворную неверность», или даже «Студента».

Мало кто знает, что Грибоедов мечтал всю жизнь написать что-нибудь грандиозное в пламенном романтическом духе. Именно на этом зиждились все его мечты о славе и известности. Современникам был хорошо знаком его характер, словно бы сложенный из двух различных кусков: страстной и бурной натуры и холодного, глубокого рассудка. Но сам он, как это видно из записок его друзей и его собственных высказываний, в области поэзии больше рассчитывал на первую половину своей природы и желал создать нечто, что бы ей в первую очередь отвечало.

Может быть, однако, он плохо понимал сам свой талант, и у него не было нужных задатков для вещи в этом роде? Едва ли. Единственное цельное, хотя и небольшое произведение Грибоедова, отмеченное этим духом, это – стихотворение «Хищники на Чегеме», поражающее своей дикой силой. И недаром оно связано с Кавказом, этой колыбелью русского романтизма, откуда Пушкин, Лермонтов, Марлинский, позже Полонский, черпали мотивы для страстных, ярких и меланхоличных стихов и прозы, пронизанных тем отрицанием будничной жизни, той экзотикой, которая составляет самую эссенцию романтизма, и к которой близки позднейшие западноевропейские писатели колониальной школы, типа Киплинга, Клода Фаррера, Пьера Милля, Конрада^54, отчасти Стивенсона и Джека Лондона.

Приведем несколько отрывков.

Окопайтесь рвами, рвами,

Отразите смерть и плен —

Блеском ружей, твержей стен!

Как ни крепки вы стенами.

Мы над вами, мы над вами.

Будто быстрые орлы

Над челом крутой скалы.

Так начинается эта картина горской вольности, перед которой автор, европейски воспитанный русский, замирает в непобедимом восхищении.

Мрак за нас ночей безлунных.

Шум потока, выси гор.

Дождь и мгла, и вихрей спор…

В третьей строфе, однако, лучше всего выражены главные элементы романтизма. присущие ему во всех странах: его любовь к прошлому и к природе.

Живы в нас отцов обряды,

Крови их буйная жива.

Та же в небе синева,

Те же льдяные громады,

Те же с ревом водопады,

Тa же дикость, красота

По ущельям разлита!

Если бы это стихотворение было единственным у Грибоедова! Но мы знаем о том, как ему дорог был план трагедии «Грузинские ночи», – опять с местом действия на том же Кавказе, – от которой, к несчастью, сохранились лишь незначительные отрывки. Но они странным образом предвосхищают лермонтовского «Демона». Появление горных духов «Али», которых вызывает старуха-нянька, потому что князь, ее хозяин, продал ее сына, чтобы выкупить своего коня… а главное, диалог между нею и князем, доказывают, что эта вещь в целом могла бы совсем изменить нашу оценку Грибоедова, доведи он свое произведение до конца. Он несомненно сделал бы это, но помешала безвременная смерть. Вот отрывок из речи князя:

Я помню о людях, о Боге,

И сына твоего не дал бы без нужды.

Но честь моя была в залоге:

Его ценой я выкупил коня,

Который подо мной в боях меня прославил.

Из жарких битв он выносил меня…

Тот подл, кто бы его в чужих руках оставил.

Драма о войне 1812 года (до нас дошел только один отрывок и план), с появлением на сцене теней русских героев от Святослава и Владимира, была, как можно предположить, скорее в манере шекспировских хроник, а не тех французских образцов с тремя условными единствами, которым Грибоедов следовал в «Горе от ума» и других своих пьесах.

В отличие от не доведенных до конца «Грузинских ночей», многое заставляет думать, что грибоедовская пьеса из времен русско-половецких войн была написана полностью или по крайней мере в главных чертах – и как жалеешь о том, что рукопись пропала, когда читаешь единственно уцелевшую сцену, «Диалог половецких мужей»! Как мастерски выражен в нем душевный строй воинов-кочевников, с какой мощью передана тоска двух стариков по ушедшей юности, как дивно схвачена вся поэзия бесконечных южных степей!

Так человек рожден гонять врага,

Настичь, убить иль запетлить арканом.

Кто на путях не рыщет алчным враном,

Кому уже конь прыткий не слуга,

В осенней мгле с дрожаньем молодецким,

Он, притаясь, добычи не блюдет, —

Тот ляг в сыру землю: он не живет!

Не называйся сыном половецким!

Вековая борьба наших предков с тюркскими племенами встает из строк Грибоедова, освещенная с иной, необычной стороны, с точки зрения противников, этих рыцарей-разбойников диких равнин:

О, плачься, Русь богатая! Бывало,

Ее полки и в наших рубежах

Корысть делят; теперь не то настало!

Огни ночной порою в камышах

Не так разлитым заревом пугают,

Как пламя русских сел, – еще пылают!

По берегам Трубежа и Десны…

Там бранные пожары засвечают

В честь нам, отцам, любезные сыны.

В русской литературе нет других строк, столь близких и по духу, и по силе к «Слову о полку Игореве». Сохранись она, эта пьеса – но мы даже не знаем ее названия! – могла бы не только заполнить пробел, но и создать новое течение…

Без преувеличения, если бы Грибоедов докончил «Грузинские ночи», написал бы «1812 год», если бы рукопись драмы о половцах не пропала бы… его фигура стояла бы перед нами теперь вовсе иной, и «Горе от ума» не удивляло бы нас как единственная гениальная вещь писателя, в остальном ничем не завоевавшего права на бессмертие.

«Новое русское слово», рубрика «Литература и искусство», Нью-Йорк, 7 июня 1959, № 16880, с. 4.

Певец империи. К 200-летию со дня рождения А. С. Пушкина

С легкой руки Достоевского, немало говорилось о всечеловеческом характере творчества Пушкина.

Оно и справедливо. В его произведениях проходят перед нами четыре континента: Европа, Азия, Африка и Америка. Только об Австралии он как будто не упоминал; хотя и находился можно сказать на подступах к ней, на Малайском Архипелаге, в «Анчаре», пере-несясь туда на крыльях поэзии. Сузим свою задачу и коснемся только его высказываний о народах России, вернее Российской Империи в тех размерах, какие она в его время имела.

Жители Финляндии никак не могут пожаловаться на Александра Сергеевича: финном он сделал могучего и благодетельного волшебника в «Руслане и Людмиле».

А об их соотечественницах не менее лестно отозвался, в ином, игривом ключе, по поводу поэмы Баратынского «Эда»:

Твоя чухоночка, ей-ей,

Гречанок Байрона милей.

Позволим себе одно замечание по поводу иного персонажа первой поэмы нашего великого поэта, сперва гордой и неприступной красавицы, а потом злой и хитрой колдуньи.

Ее имя, Наина, по-фински означает просто «женщина»: nainen.

Как ни странно, а это наблюдение вроде бы ускользнуло до сих пор от внимания пушкинистов; по крайней мере, я нигде его не встречал.

Литва представлена в стихотворении «Будрыс и его сыновья» и в переводе начала «Конрада Валленрода», Польша отражена в «Воеводе» и в «Борисе Годунове», Молдавия в «Черной шали» и в «Цыганах».

О Кавказе что и толковать!

Черкесы, чеченцы, грузины и осетины возникают перед нашими глазами не только в стихах, в «Кавказском пленнике», «Галубе» (которого советские специалисты переименовали в «Гасуба», справедливо или нет), но и в прозе в великолепном «Путешествии в Арзрум».

Даже весьма актуальные в наши дни курды появляются под пером поэта; в частности, существующая у них загадочная секта сатанопоклонников езидов, появляющаяся в том же «Путешествии».

Иной Восток, крымское ханство, описан в «Бахчисарайском фонтане» и в небольшом, подающем повод к ожесточенным спорам стихотворении «В прохладе брызжущих фонтанов».

Считать ли или нет украинцев за отдельный от русских народ, – а никак нельзя отрицать, что картины природы и истории Украины, данные в «Полтаве», отмечаются исключительной глубиной и верностью.

Особые отношения были у Пушкина с калмыками.

Калмыченок, прислуживавший за столом в семье Всеволожских (о котором, видимо, не даром сказано «отличавшийся удивительной сметливостью») «откликался на пошлые остроты словами “Здравия желаю!”, но ни разу не обратился с ними к Александру Сергеевичу, который на это реагировал фразой: “Азия протежирует Африку”».

При поездке же на Кавказ, поэт был видимо всерьез очарован пленительной юной калмычкой, которая угостила его чаем, заправленным бараньим жиром, и стукнула балалайкой по голове за попытку слишком назойливого ухаживания; он не только рассказал о ней в своих записках, но и посвятил ей отдельное стихотворение.

А если мы не находим у него данных, – кроме кратких и отрывочных, – о племенах Сибири и Севера, то тут Пушкина винить не приходится: не просился ли он в экспедицию, направлявшуюся в Китай, вместе со своими друзьями о. Иакинфом Бичуриным^55 и бароном П. Л. Шиллингом фон Канштадтом^56, на что не получил от правительства позволения? В таких-то странствиях он бы, без сомнения, на обитателей зауральских пространств нагляделся бы вдоволь, – и, вероятно, оставил бы нам свои о них впечатления.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 12 июня 1999 г., № 2547–2548, с. 1.Не тот Пушкин

Можно бы, казалось бы, порадоваться изданию в Москве книги «Последний год жизни Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники», составленной В. Куниным и датирующейся 1989 годом. В ней мы, в частности, находим письма к Пушкину и письма к другим о Пушкине его современников. Письма-то самого Пушкина обычно прилагаются к собраниям его сочинений и публике хорошо известны. Оговоримся, однако, что ценность таких материалов сильно снижается фактом, что письма, часто написанные по-французски, даны все в русском переводе, без приложения оригиналов. Между тем, перевод этот иногда вовсе не адекватен. Например, выражение homme d’honneur и honnête homme единообразно передаются через «честный человек». На деле, первое означает «человек чести», а второе «порядочный человек». Оба эти нюанса весьма существенны.

Да это бы, и другие мелочи – полбеды. Хуже то, что вся компиляция и особенно комментарии являют (и очень ярко!) собою пушкинистику вчерашнего дня, большевицкую пушкинистику, подчиненную цели представить великого поэта таким, какой был нужен коммунистическому строю: ненавистником царей и монархии, убежденным атеистом, преданным до конца дней идеям декабризма, поклонником Радищева – и тому подобное.

Когда тексты пушкинских стихов и прозы явно говорят о совсем другом, Кунин старательно объясняет, что это мол делалось для обмана правительства и представляет собою хитрое зашифрованное иносказание.

Он не задумывается над тем, что превращает Пушкина в лицемера и его произведения в какую-то тарабарщину, предназначенную якобы для узкого круга сообщников, в обман читателям. Молитвы, это мол – использование стереотипов для изложения политических идей; прямые похвалы царям – хитрость, с целью провести за нос власти.

Кунин считает, что он (и стоящий за ним советский режим) лучше понимает Александра Сергеевича, чем понимали его лучшие друзья, духовно к нему близкие и сердечно к нему привязанные как Вяземский и Жуковский.

То, что они о нем говорили, – заметим, уже после его смерти, – есть будто бы ложь, приспосабливающая его к воззрениям царя Николая Павловича и его министров. Но зачем же бы было лгать? Самому их покойному другу никакая правда повредить уже не могла, его семье – навряд ли (поскольку царь обещал ее обеспечить, что скрупулезно и выполнил).

А что они говорили? Прочтем (благо сам Кунин воспроизводит!).

Вяземский: «Да Пушкин никоим образом и не был ни либералом, ни сторонником оппозиции, в том смысле, какой обыкновенно придается этим словам. Он был глубоко, искренно предан государю, он любил его всем сердцем, осмелюсь сказать, он чувствовал симпатию, настоящее расположение к нему… Его талант, его ум созрели с годами, его последние и, следовательно, лучшие произведения: “Борис Годунов”, “Полтава”, “История Пугачевского бунта” – монархические».

Жуковский: «Я уже не один раз слышал и ото многих, что Пушкин в государе любил одного Николая, а не русского императора, и что ему для России надобно было совсем иное. Уверяю вас напротив, что Пушкин (здесь говорится о том, что он был в последние свои годы) решительно был утвержден в необходимости для России чистого, неограниченного самодержавия, и это не по одной любви к нынешнему государю, а по своему внутреннему убеждению, основанному на фактах исторических (этому теперь есть и письменное свидетельство в его собственноручном письме к Чаадаеву)».

Предполагать, что Вяземский и Жуковский притворялись, что они чего-то боялись или кому-то угождали, есть полная нелепость, зная их смелость и независимость в суждениях. Жуковский, в частности, не поколебался ведь обратиться с жестокими упреками по адресу самого Бенкендорфа^57, – а уж кого иного нужно бы было ему бояться! Не царя, конечно, который его любил почти как члена своего семейства…

Текст Кунина, когда он говорит о себе, испещрен грубыми оскорблениями не только в отношении Николая Первого, но и Александра Первого, а при случае и других императоров. Доходя до полного абсурда, он провозглашает даже, что эпоха Николая Павловича было более жестокой, чем петровская!

Не в укор будь сказано великому преобразователю, в царствование Николая массовых казней, как стрелецкие, не бывало, на кол не сажали, на допросах не пытали. А если казнили декабристов, – то в любой стране сделали бы то же самое, и еще суровее.

Относительно Радищева – довольно прочесть то, что Пушкин в действительности о нем писал, чтобы видеть фальшивость рассуждений Кунина. А о декабристах, – то, что Пушкин сказал в разъяснениях по делу о стихотворении «Андрей Шенье».

Компилятор оказывает очень плохую услугу Белинскому (предмету своего горячего почитания), перепечатывая его высказывания о сказках Пушкина, которые тот считал очень слабыми и свидетельствующими об упадке таланта поэта в его последние годы.

Такая точка зрения давно отвергнута, и никто в наши дни с нею не согласится. Отдадим должное Белинскому: он многое о Пушкине писал гораздо более верного и умного.

Хочется надеяться, что теперь (несмотря на мрачные тучи, вновь собирающиеся над Россией) такие лживые построения как данная работа отойдут в область прошлого, и изучение встанет на иные пути.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 16 марта 1996 г., № 2379–2380, с. 2.

Фурий и Аврелий

Кому не случалось, читая переводы наших классиков из Шенье^58, жалеть, что они не собраны в одном томе, где бы их можно было зараз окинуть взором? Данный пробел отчасти восполняется изданной сейчас, в 1989 году, в Москве, под редакцией В. Вацуро, книгой «Французские элегии XVIII—XIX веков в переводах поэтов пушкинской поры». Причем не только относительно Шенье, но и Парни^59, а также сравнительно реже переводившихся Жильбера^60, Арно^61, Мильвуа^62 и Ламартина^63. Более того, мы находим здесь иногда различные варианты тех же стихотворений в переложениях нескольких разных поэтов, а равно и параллельный французский их подлинный текст.

Только не напрасно ли составители ограничили себя уж очень тесными рамками пушкинской эпохи? Это не позволило им включить чудесные переводы из Шенье А.К. Толстого (например, «Ко мне, младой Хромид!», который выше по качеству приведенных тут иных переложений той же вещи) и А. Майкова (например, «Я был еще дитя – она уже прекрасна»). Одобрим мысль присоединить к переводам оригинальные стихи, посвященные памяти Шенье, пушкинские и лермонтовские; но, опять же, хотелось бы видеть, заодно с ними, и стихотворение Цветаевой «Андрей Шенье взошел на эшафот». Среди переводчиков, понятно, затмевают всех остальных Пушкин, Батюшков и Жуковский; хотя здесь рядом с ними фигурируют мастера не столь уж далеко им уступающие в силе, как Баратынский, Тютчев, Козлов^64, Вяземский^65, Дмитриев^66 и Полежаев^67. Другие появляющиеся здесь же поэты менее известны, а некоторые – и совсем неизвестные.

Многие детали будут новинкою для иного читателя. Оказывается, «Мадагаскарские песни» Парни, написанные в оригинале ритмической прозой, удостоились переводов не одного Батюшкова («Как сладко спать в отрадной сени»), но и целого ряда его современников (Ознобишина^68, Илличевского^69, Дмитриева, Редкина^70). Прозою же написан у Парни и «Le torrent», превратившийся под пером Батюшкова в замечательный «Источник». Остановимся, однако, на одном стихотворении.

Составители сборника считают, что пушкинский элегический отрывок «Поедем, я готов» представляет собою вольный пересказ элегии Шенье, начинающейся строкою:

Partons, la voile est prête, et Byzance m’appelle^71.

В свое время в «Новом Журнале» № 115 я высказал предположение, что Пушкин исходил из стихотворения Катулла (которое, в переводе А. Пиотровского^72 в выпущенной в 1929 г. в издательстве «Academia» «Книге лирики», получило заглавие «Последние слова»). Конечно, я бы охотно готов признать свою ошибку, но… внимательное рассмотрение заставляет меня, наоборот, укрепиться во мнении, что именно римский, а не французский поэт вдохновил русского на его краткий, но весьма интересный во многих отношениях фрагмент. Сами по себе та и другая версия возможны. Пушкин знал и любил поэзию Шенье; однако, и поэзию Катулла тоже. Если он часто переводил Шенье или ему подражал, то и из Катулла он перевел стихотворение «Minister vetuli puer Falerni» («Пьяной горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик»). Заметим еще, что и сама-то элегия Шенье навеяна, по всей вероятности, тем же Катуллом. Но сходство между Пушкиным и Катуллом куда разительнее, чем между ними обоими, с одной стороны, и Шенье, с другой!

Латинский лирик начинает свои излияния обращением к своим двум друзьям:

Фурий и Аврелий, спутники Катулла

(Furi et Aureli, comites Catulli)

и излагает затем план совместного с ними путешествия в далекие страны.

Александр Сергеевич весьма точно передает ту же ситуацию:

Поедем, я готов; куда бы вы, друзья,

Куда б ни вздумали, готов за вами я

Повсюду следовать…

Правда, в приведенных строках не указано, к скольким друзьям поэт обращается; но, как мы увидим далее, есть возможность с точностью фиксировать их число как двойственное и даже назвать их подлинные имена.

Иное вовсе дело у Шенье. Самая форма partons является, скорее всего, авторским я; а если он и имеет в виду попутчиков, то мы о них из его рассказа ничего не узнаем.

Кроме того, античный предшественник романтиков решительно подчеркивает, что речь для него идет о поездке на край света, в удаленные и таинственные пределы земли, восточные либо западные, в бегстве от возлюбленной, против власти которой он взбунтовался (этот последний мотив сохранен у Пушкина; как, впрочем, и у Шенье). И здесь перед нами по-русски рисуется примерно такой же план. Описываются не те же области земного шара; но они окрашены сходными чувствами:

К подножию ль стены далекого Китая,

В кипящий ли Париж, туда ли, наконец,

Где Тассо не поет уже ночной гребец,

Где древних городов под пеплом дремлют мощи,

Где кипарисные благоухают рощи.

Катулл, соответственно, говорит об Индии, Аравии, стране парфян, о загадочной Британии, только что тогда завоеванной Цезарем. Легко заметить параллельный ход мыслей у него и у Пушкина. Напротив, Шенье собирается в Византию, то есть в Константинополь, город не слишком отдаленный и притом для него лично родной (он там появился на свет).

Главное же, и что нам кажется наиболее убедительным, у Шенье намечается морское плавание. И трудно себе представить, чтобы, переводя его или хотя бы думая о нем, Пушкин не упомянул бы парус, волны или порт (понятия, столь многократно возникающие в его собственном творчестве). Иначе у Катулла: у того все время стоят перед глазами странствия по суше:

Sive in extremos penetrabit Indos…

Sive in Hyrcanos Arabasve molles…

(кроме, впрочем, эпизодического упоминании о Британских островах). Любопытно, что и у Пушкина, и у Шенье (если последний тоже опирался на Катулла) опущена последняя (и весьма важная!) часть трагического монолога Катулла: его резкие упреки обманувшей его женщине. У них положение совсем иное; они жалуются, но не обвиняют и не осуждают. Пушкин рвется вдаль:

надменной убегая…

И горько вздыхает:

Забуду ль гордую мучительную деву?

Шенье меланхолически констатирует:

Je suis vaincu; je suis au joug d’une cruelle^73.

Мы обещали уточнить (для тех из читателей, кто без нас не знает) имена двух приятелей, которым Пушкин адресовал свои стихи. Вот они: выдающийся востоковед и синолог отец Иакинф, в миру Никита Яковлевич Бичурин (1777–1853) и барон Петр Львович Шиллинг фон Канштадт (1787–1837), дипломат, изобретатель, член-корреспондент Академии Наук по разряду литературы и древностей Востока. Надо признать, что Пушкин друзей умел выбирать в разных кругах и, в данном случае, людей интересных и значительных! Во всяком случае, будь его разобранный выше отрывок создан под влиянием византийского француза (как тот сам любил себя называть) Андре-Мари де Шенье или веронца Гая Валерия Катулла, бесспорно, он отражает биографию и интимные переживания своего автора. Набросанный на бумагу в 1829 г., он относится к периоду, когда поэт, казалось, безнадежно отвергнутый любимой девушкой, Натальей Гончаровой, ставшей впоследствии его женой, замышлял принять участие в готовившейся экспедиции в Китай в компании с Бичуриным и Шиллингом; его намерение не осуществилось только в силу отказа правительства дать ему разрешение. Мечтал он в эти дни и об отъезде в Италию или во Францию (откуда слова о Париже и о родине Тассо^74).

Нам остается еще сделать следующие замечания. Что касается отношений Катулла с Фурием и Аврелием, их дружба, очевидно, перемежалась ссорами, увековеченными в его стихах. Пиотровский, несмотря на то, что переводит более сдержанные выражения подлинника строками:

Фурий ласковый и Аврелий верный!

Вы – друзья Катуллу,

отзывается о них довольно пренебрежительно, как о «молодых прожигателях жизни». Французский литературовед Жорж Лафей, в комментариях к изданию стихов латинского поэта (Catulle, «Poésies», Paris, 1949), еще более решительно характеризует их как «Objet des sarcasmes violents de Catulle». Ничего подобного не было налицо в сношениях нашего великого поэта с его Фурием и Аврелием. Александр Сергеевич отличался завидным постоянством в дружбе. С Бичуриным и Шиллингом он познакомился поздно; но все его с ними контакты отмечены искренним доброжелательством и симпатией – видимо, взаимной.

«Голос зарубежья», Мюнхен, март 1990, № 56, с. 9–11.

Мир во зле лежит

У замечательного русского поэта Я. П. Полонского^75 есть сравнительно мало известная и редко упоминаемая поэма «У Сатаны», содержащая исключительно глубокие и в высшем смысле слова пророческие мысли. Конечно, автор основывается-то на опыте великой французской революции; но легко убедиться, насколько суждения его применимы и к нашему сегодняшнему дню. Хотелось бы процитировать его произведение целиком; но, как оно невозможно, ограничусь отрывками и – поневоле! – дам их сплошными строками на манер прозы.

Нам представлена беседа верховного Духа Зла с его подручным, Асмодеем, которого он вопрошает:

Так отвечай же,

Что сделал ты для того,

Чтоб извратить Божье дело,

Чтоб извести душу мира

И умертвить его тело?

И вот отчет Асмодея:

Было великое время:

Из скептитизма

И злого сомнения,

Выросло семя

Уразумения.

Разум всем громко подсказывать стал:

«Равенство», «братство», «свобода».

Тут не один идеал, —

Три идеала!

Но у меня

Вышло из них три урода,

Три безобразия.

Взвесив невежество масс,

Я заключил, что в Европе у нас

Массы людей – та же Азия:

Тот же мифический мрак

Царствует в недрах народа,

И воплотилась в богиню свобода,

И нарядилася в красный колпак;

Я преподнес ей в таверне

Чашу вина

И захмелела она;

Эту блудницу, как идола черни,

Я препоясал мечом,

Ей подчинил эшафоты,

Рядом поставил ее с палачом,

И не одни идиоты

Верят с тех пор,

Что тирания народа,

Есть молодая свобода,

Что ее символ – топор.

На реплику заинтересованного хозяина: «Дальше!», Асмодей продолжает:

Из равенства тоже

Вышло Прокрустово ложе

Кровь полилась;

Вместо креста, поднялась

Над головами

Та гильотина «святая»,

Что, понижая

Уровень мыслей во имя страстей,

Стала орудием власти моей.

Люди били людей бессознательно,

Гибель равняла людей,

И так успешно равняла,

Что окончательно

Равенство пало:

Цезарь восстал,

Грозный и стопобедный.

И покорились ему как судьбе,

И поклонились

Даже фигуре его темно-медной

На темно-медном столбе!

Братство – великое слово —

Было не так уж ново,

Пастыри стада Христова

В мире его разнесли,

И говорят, что кого-то спасли…

Но это братство по-своему поняли,

Те, кого речи мои сильно проняли.

И довольный еще успехом, Асмодей рассказывает:

Новые фразы

Стал я ковать,

в таком стиле:

Слава есть дочь легковерия;

Нравственность – мать лицемерия;

Прелесть искусства – разврат;

Кто терпелив, тот не стоит свободы;

Где постепенность – там зло…

Крови своей не жалейте, народы!

Все начинай с ничего!..

А в результате:

И услыхал, наконец,

Как откликается злоба,

Как заправлять человечеством

Лезет последний глупец.

Чтоб окончательно спутать идеи

Партии стал я плодить

Непримиримые,

Неукротимые,

И в наши дни

Тем велика их заслуга,

Что без пощады друг друга

Резать готовы они…

Так, Сатана,

С ярыми криками:

«Мир и свобода!»

Буду на сцену

Я выводить

То тиранию народа,

То деспотизм одного

Вот мои планы…

Буду менять декорации,

И, может быть,

До нищеты и бесславия

Мной доведенные нации

Будут читать

Только одни прокламации

И проклинать, проклинать, проклинать!..

Кроме того, ловкий бес применил технический прогресс к военным целям:

И города превращаю в развалины,

Так сотни тысяч людей

Разорены по команде моей

И миллионы людей опечалены.

С торжеством исполнительный черт заключает хвастливо свой рапорт:

От произвола, клевет, нищеты и разврата

Полмира гниет.

Но этого, оказывается, мало:

Только-то?! А!..

Только одна половина!

восклицает Сатана,

Значит, другая в цвету обретается?

и отправляет своего клеврета обратно на Землю, довершить начатое.

Что же, дело идет. Взгляните вокруг себя, читатели! Однако, будем надеяться, что за правду сражается сам Бог; о Нем же Пушкин сказал:

Но пала разом мощь порока

При слове гнева Твоего.

Авось дождемся и мы такого слова, и рухнут от него все хитросплетения диавольские!

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 12 ноября 1987 г., № 1950, с. 4.Ангел, а не демон

Весь Лермонтов заключен в раннем стихотворении «Ангел». Душа его услышала на миг каким-то чудом ангельское пение,

И звуков небес заменить не могли

Ей скучные песни земли.

Случилось ли это через романсы, напеваемые матерью в его детские годы, – можно лишь гадать.

Отголосков этой райской гармонии поэт искал, – всю жизнь, – везде. В музыке:

Что за звуки! жадно

Сердце ловит их…

Она поет и звуки тают…

В беседах с людьми:

Есть речи – значенье

Темно иль ничтожно,

Но им без волненья

Внимать невозможно.

Он, однако, не встречал ответа «Средь шума мирского». Но мы-то божественную, ни с чем не сравнимую мелодию улавливаем через его стихи, которым в нашей литературе нет подобных.

Воспринимал он и иные голоса, в том числе в шумах природы:

Брат, слушай песню непогоды:

Она дика, как песнь свободы.

Но те с основным мотивом, заложенным в его сердце, не сливались.

Их-то отражение, однако и дало почву для домыслов о демонизме поэта, возникших еще до революции и, – как ни странно, – бытующих до сей поры, даже и в среде эмиграции.

Что до большевиков, то они (легко понять!) изображают Лермонтова убежденным атеистом и пламенным богоборцем.

Но посмотрим, что говорит он сам, в своих лирических стихах, где, как известно, автор лгать не может.

В минуту жизни трудную

Теснится ль в сердце грусть;

Одну молитву чудную

Твержу я наизусть.

Довольно странное занятие для атеиста и богоборца! И тем более продолжение:

Есть сила благодатная

В созвучье слов живых.

Еще полнее выразил он свои чувства в стихотворении, явно идущем из самой глубины сознания: «Я, Матерь Божия, ныне с молитвою», содержащем обращение к: «Теплой Заступнице мира холодного».

Или надо понимать так, что в Бога он не верил, а в Богородицу верил?

Допустим, строки из «Казачьей колыбельной песни» можно списать на местный колорит (хотя уж очень искренне они звучат), а все же их приписать атеисту трудно:

Дам тебе я на дорогу

Образок святой;

Ты его, моляся Богу,

Ставь перед собой.

Какие удивительные советы со стороны богоборца!

У которого, притом, с Творцом особые, близкие отношения: «И в небесах я вижу Бога».

И, наконец, процитируем одно из самых любимых советскими лермонтоведами стихотворений: «Но есть и Божий суд, наперсники разврата».

Если бунтовать против Бога – не абсурдно ли заранее признавать, что Его суд справедлив? Положим, по коммунистическому канону, здесь речь идет про грядущий, народный, пролетарский суд. Ну, насколько праведен сей последний бывал, мы кое-что знаем… Коли же речь о небесном суде, – то как мыслимо восставать против тут же утверждаемой справедливости?

В свете приведенных выше образцов, приходится вроде бы считать Михаила Юрьевича одним из самых благочестивых и глубоко верующих поэтов России (а верующими они были почти все). И верно увидел именно такие свойства его сочинений историк Ключевский, разгадавший их христианскую сущность.

Вовсе уж несообразны потуги советских литературоведов изгнать из творчества Лермонтова какую бы то ни было «метафизику». Курьезно поистине такое утверждение о поэте, у которого все время действуют персонажи, именуемые «Ангел», «Азраил», «Ангел Смерти» и «Демон». А слово ангел вообще у него одно из наиболее часто употребляемых.

Цветаева о себе говорила, что ей бы легче было жить в мире ангелов, чем в земном. Возможно. Но в ее произведениях это не отражено.

Тогда как Лермонтов всегда этим и дышит. Даже и в минуты горьких сомнений, когда произносит:

Нам небесное счастье темно.

Не только в стихах.

Природа Печорина есть то, что он – падший ангел. Отнюдь не демон, – он не ставит себе целью творить зло (хотя его поступки часто ведут ко злу для окружающих).

Но вот потому, по причине происхождения, он и ощущает в себе «силы необъятные», которые тратит на бессмысленные действия, – борьбу с ничтожными людьми, обольщение женщин без серьезной к ним любви.

И вот абсолютная разница между героем и его создателем. Лермонтов свои поистине необъятные силы частично реализовал своим грандиозным вкладом в поэзию и прозу (отчасти и живописи), – а мог бы осуществить бесконечно больше.

Но… он сам просил скорой смерти. Она ему и была дарована.

Не раз отмечалось, что он дерзостно говорит нередко с самим Господом Богом. Но кто больше на то имеет права, чем поэт, наделенный непосредственно от Вседержителя даром «чудных песен?»

Загадочная фигура его выглядит не падшим ангелом, а скорее небожителем, посланным в низший мир, кто знает? на испытание или для свершения порученной ему (но не открытой ему) задачи.

Крайне несостоятельны попытки выполнителей красного социального заказа доказать, будто Лермонтов был не романтик, а реалист (мол, начал-то как романтик, но потом сделался реалистом). На деле, его самые последние – дивные – стихи полны подлинно неистового романтизма: «Любовь мертвеца», «Свидание»; как и писавшийся им в течение всей его, – увы, короткой, – литературной деятельности «Демон».

О реализме, в применении к такому поэту мыслимо говорить разве только, если подразумевать высший реализм, рассказывающий о потусторонних, небесных и адских, надмирных и космических силах.

На предмет превращения великого поэта в реалиста (хорошо, что хоть не в «социалистического»!) приводятся вполне идиотские доводы вроде того, что де в «Герое нашего времени» подробно и точно описан быт Пятигорска тех лет.

Так разве Вальтер Скотт в «Антикварии» или Виктор Гюго в «Отверженных» не дают весьма обстоятельного изображения нравов и обстановки современных им Шотландии и Франции? А уж их права на звание «романтиков», сколько нам известно, никто не оспаривает!

Впрочем, по окаменелым схемам большевицкого литературоведения русские романтики чуть ли не сводятся все к Марлинскому и Жуковскому… А то, что им был, о чем сам громко заявлял, Пушкин, равно в «Кавказском пленнике» и «Бахчисарайском фонтане», как и в «Полтаве» и «Египетских ночах», что им же бесспорно был Гоголь в «Страшной мести», «Портрете» и «Тарасе Бульбе», это старательно игнорируется.

Реализм же у Лермонтова можно обнаружить разве что в «Сашке» (да в гусарских поэмах, которых бы лучше ему было не писать), а у Пушкина, допустим, в «Домике в Коломне» и с грехом пополам в «Графе Нулине».

Касательно упомянутого нами выше пресловутого демонизма, – демонические образы, конечно, налицо, в частности в «кавказских» поэмах, навеянные в немалой степени Байроном, но отчасти и самым характером горских нравов. Но можно ли отождествлять, будь то лишь на мгновение, личность Лермонтова с такими его персонажами как мрачные убийцы Хаджи Абрек или Каллы? Мало у него общего и с борцом за чеченскую независимость Измаил-беем.

Это вообще порочный метод смешивать писателя с выведенными им на сцену персонажами. Особенно яркое выражение он нашел в книге Анри Труайя^76 «L’étrange destin de Lermontof^77f », где автор выписывает целые страницы из «Дневника Печорина», относя их целиком к самому Лермонтову.

Нет уж совсем никаких оснований, как делают это советские борзописцы, приписывать Лермонтову близость и симпатии к декабристам. Напротив, известно, что при встречах с ними он у них оставлял о себе крайне неприятное впечатление (без сомнения, взаимное), как в случае с Лорером. Дружба же с А. Одоевским носила чисто личный характер, не имея ничего общего с политикой.

Отношение свое к французской революции поэт ясно выразил в поэме «Сашка», с непримиримым осуждением отзываясь о ней, и специально о казни короля и королевы.

Отметим, что в погоне за потребными им химерическими толкованиями большевики прибегали часто к вовсе уж недопустимым шарлатанским приемам.

Возьмем предназначенное для широкой публики издание Лермонтова, в Москве в 1970 году (издательство «Художественная Литература»). В стихотворении «Опять, народные витии» после 4-ой строфы, вслед за словами

Безумцы мелкие, вы правы.

Мы чужды ложного стыда!

идет провал, в форме многоточий, вплоть до начала 5-ой строфы: «Но честь России невредима».

В действительности, тут должны стоять слова:

Так нераздельны в деле славы

Народ и царь его всегда.

Веленьем власти благотворной

Мы повинуемся покорно

И верим нашему царю!

И будем все стоять упорно

За честь его как за свою.

Политическая цензура, – похуже всех дореволюционных времен! – по отношению к одному из величайших классиков нашей поэзии! Довольно тщетная, поскольку продолжали ведь существовать старые издания его произведений.

Но вернемся к вопросу о демонизме. Справедливость требует признать, что поэма о демоне кончается не торжеством, а поражением «мрачного духа сомнения», если и нельзя отрицать некоторого сочувствия к его грандиозной фигуре со стороны поэта. Смешивать их, создание и создателя, было бы передержкой; минимум, – крайним упрощением вещей.

Скажем в заключение, что самому Михаилу Юрьевичу Лермонтову можно бы с основанием применить его характеристику Тамары (хотя он, безусловно, о таком сравнении не думал!):

Творец из лучшего эфира

Соткал живые струны их,

Они не созданы для мира,

И мир был создан не для них!

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 13 мая 2000 г., № 2595–2596, с. 5.

Забытая годовщина

19-го июля исполнилось сто лет со дня смерти Константина Николаевича Батюшкова. Эмигрантская печать почти не упоминает об этой годовщине. Это не особенно удивительно, если взвесить, насколько мало публика знает этого замечательного поэта, и как мало внимания уделяли ему всегда историки русской литературы.

Вполне культурный русский человек может, как правило, вспомнить слова о нем Пушкина: «Звуки итальянские! Что за чудотворец этот Батюшков» (написано на полях стихотворения Батюшкова «К другу», против строки:

Любви и очи и ланиты.

Эта фраза непременно приводится во всех учебниках, статьях и предисловиях, когда речь идет о Батюшкове. Обидно делается, до чего затасканы, конечно, верные и меткие, слова Пушкина. Они сотню лет создавали у читателя мнение будто Батюшков только и значителен мелодичностью стиха, представляя его каким-то предшественником Бальмонта. К этому надо еще прибавить, неизбежно повторяющиеся в большевистских курсах литературы, обвинения его в изнеженности стиля и в аристократическом, – по гнусному советскому выражению «барском» – характере его поэзии.

Чтобы понять нелепость таких суждений есть одно верное средство: прочитать в подлиннике стихотворения Батюшкова, составляющие, к сожалению всех понимающих поэзию, один небольшой томик. Впрочем, спорить с «пролетарскими» – искренне или невольно – критиками было бы вполне бессмысленно. Несомненно, Батюшков принадлежит к той ослепительно яркой плеяде поэтов начала XIX века, – кульминационным пунктом которой явился Пушкин, – поражающей высотой и разносторонностью своего образования, и только и возможной в русском дворянском обществе той эпохи. И в этой плеяде его место – в непосредственном соседстве с Пушкиным.

Тот факт, что Батюшков был по своим взглядам человек правый, хотя никоим образом не обскурант и не реакционер, что он с любовью и восхищением говорил об императоре Александре II, о его военной славе, о прогрессивности его правления, может быть, немало содействовал неблагоприятному отношению к нему позднейших литературоведов. Он, в самом деле, не постеснялся сказать о царе: «Каждый труд, каждый полезный подвиг щедро им награждается… Нет сомнения, что все благородные сердца, все патриоты с признательностью благословляют руку, которая столь щедро награждает полезные труды». Совсем не то, что полагалось говорить по левому канону, ставшему в последующие годы обязательным!

Но вот насчет сладости и изнеженности, как типичных черт Батюшковской музы, мы позволим себе усомниться. Возьмем его «Песнь Гаральда Смелого»:

С сынами Дронтгейма вы помните сечу?

Как вихорь пред вами я мчался навстречу

Под камни и тучи свистящие стрел.

Напрасно сдвигались народы; мечами

Напрасно о наши стучали щиты:

Как бледные класы под ливнем упали

И всадник, и пеший; владыка, и ты!..

В русской поэзии не так уже много таких насыщенных неукротимой энергией строк, и такой экстаз битвы, такой апофеоз войны нам скорее напомнят Гумилева, чем Бальмонта. Другие, рядом стоящие строки:

Нас было лишь трое на легком челне:

А море вздымалось, я помню, горами;

Ночь черная в полдень нависла с громами,

И Гела зияла в соленой волне

не вызывают ли мысль о Тютчеве, с его мотивами борьбы с непреклонным роком и гордости смертного перед губящей его стихией?

Но вот опять курьезное предвосхищение Гумилева – «Мадагаскарская песня»:

Как сладко спать в прохладной тени…

Кроме них двоих, кажется, в русской поэзии никто не писал о Мадагаскаре. И интересно отметить, что Батюшков, подражавший своему любимому поэту Парни, креолу с соседнего с Мадагаскаром острова Бурбон, сумел великолепно передать здесь стиль и дух малгашской поэзии, вплоть до столь типичного для Имерины культа царской власти:

Протяжно, тихими словами

Царя возвеселите слух!

и обычных мотивов местного фольклора:

Воспойте песни мне девицы,

Плетущей сети для кошниц…

Самое устремление к далеким, экзотическим странам, впрочем, не особенно редкое явление на русском Парнасе – и у Пушкина есть «Анчар», но Батюшков заплатил дань и всем другим увлечениям века.

Львиная доля его стихов, в самом разном жанре, касается Греции и Рима. Но важно то, что в некоторых из них он побил рекорд проникновения в дух древнего мира. И это особенно поразительно, когда мы учтем царивший тогда условный стиль. Это верно и в применении к величаво спокойной «греческой антологии». Но более всего, поразительна, недаром вызвавшая восхищение Белинского, «Вакханка», исполненная исступлением тех мистерий, в которых прорывалась темная и бурная глубина души, внешне столь гармоничной, Эллады. Опьяненный, стремительный ритм этого короткого стихотворения вызывает мысль о совсем в другом размере и в другом, более жутком тоне написанном катулловском «Аттисе»:

Все на праздник Эригоны

Жрицы Вакховы текли;

Ветры с шумом разнесли

Громкий вой их, плеск и стоны.

И еще более того неистовый ритм строк:

Я за ней… она бежала

Легче серны молодой.

Я настиг – она упала!

И тимпан над головой!

Белинский писал, что это «Апофеоза чувственной страсти, доходящей в неукротимом стремлении вожделения до бешеного, и, в то же время, в высшей степени поэтического и грациозного безумия».

Древность, впрочем, у Батюшкова представлена не только греко-латинская, но и библейская. Тому пример его горько меланхолический «Мельхиседек».

Ты знаешь, что изрек,

Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?

Наконец, если искать разнообразия, Батюшков был наделен остроумием и чувством юмора в более чем достаточной мере. Его «Видение на берегах Леты» с убийственно меткими характеристиками современных ему поэтов недаром вошло в хрестоматии.

Чувств и образов в поэзии Батюшкова заключено так много, что исследователь, который займется им всерьез, найдет довольно труда, впрочем, очень благодарного, чтобы в них разобраться. И если исключительная красота его стиха может кинуться, прежде всего, в глаза читателю, не видеть за ней содержания, это хуже, чем за деревьями не видеть леса.

Мы перечислили выше основные типы стихотворений Батюшкова, достаточно, полагаем, чтобы можно было судить о широте их охвата. Следовало бы прибавить все навеянное Италией, как «Смерть Тасса» и множество подражаний и переводов, – знание и любовь итальянской литературы были существенной чертой в жизни Батюшкова. Впрочем, из каких только стран и литератур он ни черпал вдохновения! Найдутся у него и арабские ноты:

Ты видишь – розы покраснели

В долине Йемена от песней соловья…

Но говорить о слащавости или изнеженности… лишь немногие вещи Батюшкова позволяют это по своему сюжету, и еще такое суждение почти всегда было бы несправедливо. Критиковать ли грациозно условный романс:

Гусар, на саблю опираясь,

В глубокой горести стоял…

Его популярность – лучшее ему оправдание… Или меланхолическое «Выздоровление»:

Как ландыш под серпом убийственным жнеца

Склоняет голову и вянет…

Но его всегда причисляли к лучшему из того, что Батюшков вообще написал.

Или одну из дивно-живописных картин, отголосков с разных концов света, из Швеции и Италии:

Сквозь тонки утренни туманы

На зеркальных водах пустынной Троллетаны…

Или:

Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы

При появлении Аврориных лучей.

Еще труднее поверить, что кому-нибудь приторными могли показаться стихи из любовной лирики Батюшкова, такие, как, например, «Источник», которые по грации, простоте и эмоциональной силе нам хочется отнести к числу самых лучших в русской поэзии.

Дебри ты, Зафна, собой озарила!

Сладко с тобою в пустынных краях!

Песни любови ты мне повторила,

Ветер унес их на тихих крылах!..

Голос твой, Зафна, в душе отозвался;

Вижу улыбку и радость в очах!..

Дева любви! – я к тебе прикасался.

С медом пил розы на влажных устах!

Единственное объяснение, какое нам приходит в голову, относительно несправедливого забвения и пренебрежения, которые окутывают имя большого поэта, каким Россия имеет все основания гордиться, это установившаяся рутина: во всех курсах литературы повторяются короткие стандартные фразы, не вызывающие у публики интереса, почти никто не читает книжку, которую вдобавок и достать нелегко; а многие, если бы прочли, испытали бы подлинное и высокое наслаждение, охватывающее душу при встрече с настоящей поэзией.

Тем более жаль, что о столетии со дня кончины Батюшкова забыли; думаем, что мы выполняем свой долг, о нем напоминая.

«Возрождение», рубрика «Среди книг и журналов», Париж, ноябрь 1955 года, № 47, с. 138–141.

А. Муравьев. «Путешествие по святым местам русским» (Москва, 1990)

Можно приветствовать переиздание в Москве книги Андрея Николаевича Муравьева (1806–1874), современника и доброго знакомого Пушкина и Лермонтова, написанной превосходным языком наших классиков, какого, увы, теперь не видишь больше в печати, ни в России, ни за рубежом.

Описание московских, киевских и новгородских монастырей и церквей, которые он посетил, ярко напоминает нам лишний раз о том, насколько православная вера тесно связана с русской историей.

Приятно читать его рассказ, проникнутый теплым благочестием и искренним монархическим чувством.

Жаль только, что он, говоря о живых еще архиереях, священниках, иногда и сановниках, укрывает их имена за инициалами, теперь для нас не поддающимися разгадке.

Другое, о чем остро жалеешь, пробегая его строки, это – участь всех упоминаемых им святынь в страшное советское время; вещь, о которой – и думать не хочется!

Муравьев, глазами своей эпохи, беспокоится порою, что-то или иное древнее здание разрушается и недостаточно тщательно сохраняется. Но тогда-то врагом было только движение неумолимого времени, а не руки людей (если большевиков можно все же именовать людьми…)

Отдыхаешь, однако, душою, погружаясь в картины нашего прекрасного прошлого, периода еще далекого от надвигавшихся на нашу родину ужасных испытаний.

Собранные в этом солидном томике в 800 почти страниц фактические данные драгоценны даже с чисто научной точки зрения; не говоря об умилительных переживаниях, какие внушат, без сомнения, верующим.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 11 июня 1994 г., № 2287, c. 2.Миф о Белинском

Советская схема литературоведения гласит, – и без сомнения, многие в Эрефии в нее и доныне верят, – следующее: «Белинский был пламенный революционер. Известно, что Пушкин хотел его привлечь в свой журнал; ergo^78 Пушкин был тоже революционером».

Подлог состоит в смещении во времени. Белинский стал (подлинно обезумев!) революционером под конец жизни.

А вот, что он прежде думал о французской революции (заимствуем сведения из книги И. Золотусского «Гоголь», изданной в Москве в 2005 году): «Явилось множество маленьких великих людей и со школьными тетрадками в руках стало около машины, названной ими la sainte guillotine^79, и начало всех переделывать в римлян».

Тут его взгляды вполне сходились с взглядами Пушкина, автора, как известно, стихотворения «Андрей Шенье». Так что препятствий к сотрудничеству между ними не имелось.

А предвидеть дальнейшую бурную эволюцию выдающегося критика поэт не мог никак…

Это, начиная с 1840 года, когда в его мыслях произошел радикальный переворот, Белинский приходит к мысли, будто: «Тысячелетнее Царство Божие на земле утвердится не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами – обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов».

Ну, какое оно бывает Царство Божие, устанавливаемое путем террора, – мы повидали. Оно отнюдь не Божие, оно – сатанинское.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 11 июня 2005 г., № 2773, с. 1.А. Ишимова. «История России в рассказах для детей» (Москва, 2004)

Александра Осиповна Ишимова (1804–1881) вошла в историю литературы тем, что ей было адресовано последнее в жизни письмо Пушкина, отправленное за несколько часов перед роковой дуэлью.

А писал он ей следующее: «Сегодня я нечаянно открыл Вашу “Историю в рассказах” и поневоле зачитался. Вот как надобно писать!»

В самом деле, «История» эта (815 страниц) изложена прекрасным русским языком и с немалым литературным талантом: например, ясно и четко описаны запутанные события времен удельной Руси.

Предназначение книги для детей объясняет смягчение многих деталей (в том числе живописных повествований древних летописцев о мести Ольги древлянам за убийство мужа). Современным детям, привыкшим смотреть по телевизору самые ужасные вещи, вероятно, можно бы не стесняясь говорить и об этом, и о других жутких происшествиях нашего прошлого.

Подчиняясь, очевидно, цензуре (но, может быть, и с полным одобрением), в книге не сообщается о реальных причинах смерти императоров Петра Третьего и Павла Первого; просто указывается дата их кончины.

В остальном сжатая, но точная картина всего происходившего в России со времен призвания варягов и по конец царствования императора Александра Первого может быть полезна не только детям, но и взрослым.

Тем более в нынешней России, где хороших книг по истории нет, и где историю все время пытаются написать по-новому, безбожно ее искажая.

Она может с успехом заменить многотомные работы Карамзина, Ключевского или Соловьева.

С идеологической точки зрения Ишимова выступает как убежденная русская патриотка (без какого-либо квасного патриотизма или ксенофобии) и монархистка.

Даже нашим противникам порекомендуем с ее произведением познакомиться, чтобы по крайней мере понимать систему взглядов, построенную на любви к родине и на вере в тот строй, который многие веки (и с каким успехом!) ею руководил.

Тем более горячо советуем данное сочинение нашим единомышленникам. С должными оговорками, его с пользою можно применить к воспитанию детей и молодежи, – которым ведь принадлежит наше будущее как нации.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 сентября 2004 г., № 2754, с. 2.Благочестивая Россия

Писатель В. Крестовский^80, совершивший в 1880 году кругосветное путешествие на русском корабле, так рассказывает о плавании по Эгейскому морю: «Палуба нашего парохода представляет довольно интересное зрелище. Теперь все ее пассажиры, принятые на борт в Константинополе, уже успели разместиться, “умяться”, приладиться, и вполне свыклись со временным своим жильем на палубе, применяясь к обиходу пароходной жизни. Вся средняя и носовая части палубы покрыты этими пассажирами, которые, хотя и разбились на более тесные группы по национальностям, но все же относятся одни к другим довольно общительно и дружелюбно. Все они, соседства ради, по необходимости трутся между собою бок о бок и, не понимая язык, все же оказывают иногда друг другу взаимные маленькие услуги, угощают одни других, и в особенности детей бубликами, чайком, арбузами, дынями, папироской, словом, как говорится, живут хотя и в тесноте, но не в обиде. Большинство из них все паломники, направляющиеся ко Святым Местам: одни на поклонение Гробу Господню, другие – Каабе, третьи – обетованной земле Израиля. Тут были греки, итальянцы, армяне, болгары, сербы, румыны, евреи, турки, но большинство состояло из наших русских странников и странниц, и вообще русско-подданных, между которыми были и жиды из Западного Края, и нахичеванские армяне, и кавказские горцы, и казанские татары, и несколько сартов из Ташкента и других мест Средней Азии, и все эти “восточные народы”, сверх моего ожидания, относились к своим “поработителям” русским очень дружелюбно, на что “поработители”, конечно, отвечали взаимностью. Тут же следовала в Смирну целая партия турецких солдат, отбывших сроки своей службы и теперь возвращавшихся на родину. Между ними нашлось несколько человек, бывших в плену в России. Двое из них научились кое-как говорить по-русски и не без удовольствия сами объявили мне о своем временном пребывании в России. Хвалят Россию, “хорошо у вас!” говорят: “9 месяцев ели, пили и хорошо жили за здоровье императора Александра! И сапоги он нам давал, хорошие сапоги! И жалованье давал полтора рубля в месяц на человека, и народ у вас хороший, не обижал нас! Только и есть два хорошие народа на свете, урус и османлы”».

Вот какова была старая Россия: мирная и единая внутри, хотя и полная разнообразия и местного своеобразия; грозная для врагов, но великодушная к побежденным. И все ее народы признавали Божий закон и стремились выполнять. Вспоминаются слова, сказанные неким крестьянином общественной деятельнице и писательнице А. Тырковой: «Какая была держава, и что вы с нею сделали!»

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 10 сентября 1988 г., № 1988, с. 4.

Забытый эпизод истории

В уже поминавшейся нами книге В. Крестовского «В дальних водах и странах» есть следующий пассаж, вносящийся к 1880 году: «Проходя мимо Суматры, не излишне будет сообщить моим соотечественникам, что могущество русской державы в среде местного населения этого острова, по-видимому пользуется большим обаянием. Не далее, как год тому назад Россия легко могла бы, если бы только захотела, сделать себе роскошный подарок в экваториальных странах по южную сторону Индии, так как населения Суматры просили особою петицией принять их в русское подданство. В конце ноября и в декабре 1878 года, клипер “Всадник”, под командой капитана 1-го ранга А. П. Новосильского^81 находился в Пенанге…»

Затем описано появление малайской делегации, объявившей, «что они уполномоченные султана ачинского… что народ ачинский и соседние с ним племена доведены до отчаянного положения, но что, истощаясь в военной борьбе с голландцами, они ни под каким видом не хотят подчиниться их тяжкому и суровому владычеству. А потому, пользуясь пребыванием в Пенанге русского военного судна, их султан и соседние с ним владетельные князья решили ходатайствовать перед престолом великого Белого Царя о принятии их под непосредственное покровительство всемогущей русской державы… при этом, вслед за Ачином вся Суматра с радостью отдастся под сень его высокой руки».

А. П. Новосильский почувствовал себя «в большом затруднении», изумляясь, «что подданство целого султаната с трехмиллионным населением и с перспективой присоединения затем огромного острова с 19 миллионами населения предлагалось подобным путем». Он спросил делегатов, почему они не обратятся за помощью к англичанам, на что те ответили: «Англичане будут такие же, как и голландцы, если не хуже. Ни к кому и ни под кого, только под руку русского императора!»

Тогда Новосильский переслал их петицию в Петербург, но: «По прошествии несколького времени ему было отвечено, что прошение султана Ачинского и других не может быть принято во внимание, так как Россия находится с Голландией в дружественных отношениях».

Навряд ли такая политика была разумной. Голландия не имела права нам запрещать сношения с суверенным туземным государством, и вряд ли бы решилась нам объявить войну, да и страшна ли бы она нам была? А при нашей поддержке, даже не официальной, а хотя бы доставкой необходимого им оружия, ачинцы сумели бы свою свободу отстоять.

Даже учитывая все международные трудности, – какие возможности открывались перед нами на Дальнем Востоке! Спустя 20 лет, если бы мы и вступили все же в войну с Японией, – располагая базой на Суматре, мы вряд ли бы потерпели поражение. Очевидно, правительство думало, что Россия способна расширяться лишь за счет непосредственно к ней прилегающих территорий, где, однако, часто приходилось вести завоевание огнем и мечем. А туг мы имели шанс приобрести около 20 миллионов добровольных и преданных подданных! И богатейшую по ресурсам страну… Жаль, что наша империя была в тот момент проникнута робостью, из-за которой также не прислушалась позже к предложениям Н. Миклухи-Маклая о приобретении Новой Гвинеи. Прояви мы подобающую смелость, история пошла бы иною дорогой и, кто знает, не было бы революции 1905 года, ни тем более таковой 1917-го.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 15 октября 1988 г., № 1993 года, с. 2.Черное добро

О книге И. Федорова^82, писавшего под псевдонимом Омулевский, изданной в 1871 году, в предисловии к ее переизданию в 1923 году говорится, что она «принадлежит к числу тех многочисленных у нас в 60-е и 70-е годы программных романов, дело которых не столько изобразить верно окружающую действительность, сколько показать образцы, как надо жить и действовать в этой обстановке новым людям, сознательным борцам за лучшее будущее. По степени влияния, которое он оказал на молодежь 60-х-70-х годов роман Омулевского уступает только знаменитому роману Чернышевского “Что делать?”, а по степени художественности должен быть поставлен выше» (ну, сей последний комплимент, хотя и заслуженный, не очень-то много весит: у Николая-то Гавриловича, по части художественности, мы ведь знаем, медведь на ухо наступил!).

Содержание такое: герой Светлов, окончив университет в Петербурге, возвращается домой к родителям в некий город в Сибири (описание быта семьи провинциального чиновничьего круга представляет собою наиболее удачные страницы повествования). Здесь он, собрав кружок единомышленников, занимается вроде бы полезными делами: дает уроки, позже организует бесплатную школу для детей и взрослых, тогда как его приятель Ельников лечит даром неимущих больных, и т. п. Но работа их подчинена целиком почти нескрываемой иной цели: ведению разрушительной антиправительственной пропаганды; которая и завершается бунтом на фабрике, едва не завершившимся убийством директора. Между делом, главный персонаж успевает сделать ребенка эмансипированной дочери польского ссыльного и, развалив семью, где состоял учителем при детях, сманить их мать к себе в любовницы. Его, правда, сажают-таки в острог, но быстро и выпускают. История кончается его отбытием вновь в столицу в компании захваченной им чужой жены.

Заметим, что Светлов, в реальной жизни, был бы нестерпимым для всех вокруг педантом и резонером: его рассуждения в стиле формальной (но не безупречной!) логики лишь потому всегда завершаются победой, что автор делает его собеседников идиотами, неспособными найти на его разглагольствования подходящий ответ.

В общем, перед нами портрет и впрямь построенный на идеях Чернышевского, – одного из тех «сеятелей разумного, доброго, вечного», жуткие плоды работы коих мы (и даже весь земной шар) пожинаем и по сегодня, не в силах от них освободиться.

Страшные семена бросили в почву эти безумные люди! Сколько крови, слез, невыносимых страданий всходы разбрасываемых ими зерен принесли, на их несчастной родине и далеко за ее пределами! Спрашиваешь себя, не содрогнулись бы они сами, если бы их ткнуть носом в предстоящие результаты их активности! Кто знает; может быть и нет. Сим фанатикам важно было перестроить мир на свой лад, разрушить жизнь, как они ее видели; а о добре и зле у них были свои представления «абсурдные и непреложные».

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 23 января 1993 г., № 2216, с. 2.

М. Волконский. «Темные силы» (Москва, 2008)

Согласно анонсу, князь Михаил Николаевич Волконский^83 (1860–1917) был «одним из самых известных беллетристов в начале XX века».

Признаемся, мы о нем никогда, однако, не слыхали.

Два связанные по сюжету романа, «Темные силы» и «Жанна де Ламот» напоминают по манере Дюма, а больше – Эжена Сю.

Демонические тайные общества… переодевания… запутанные наследства… похищения документов… убийства.

Все это хорошим русским языком, от которого мы теперь отвыкли, и, нельзя не признать, в увлекательной форме.

А издано элегантно, в томике в 500 страниц.

Неизбежным образом, психология персонажей очерчена поверхностно; но, опять-таки, у каждого есть свой четко выраженный характер.

Хотя окончание почему-то чересчур свернуто и сокращено.

Любопытно, что один из главных героев, симпатичный алкоголик Орест Беспалов, напоминает mutatis mutandum^84 Степку из «Двух сил» И. Солоневича, с которым наши читатели хорошо знакомы.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 апреля 2009 г., № 2865, с. 3.М. Волконский. «Мальтийская цепь» (Москва, 2007)

Мы уже разбирали книгу Волконского «Темные силы».

В отличие от нее «Мальтийская цепь» и содержащееся в том же томе в 575 страниц «Кольцо императрицы» представляют собою не авантюрные, а исторические романы, близкие по стилю к произведениям Всеволода Соловьева^85 и графа Салиаса^86. Первый из них даже перекликается с сочинением Салиаса «Служитель Божий» наличием в том и в другом в качестве отрицательного персонажа патера Иосифа Грубера, иезуитского деятеля, погибшего в Петербурге во время пожара.

«Мальтийская цепь» есть романсированная история подлинного лица, итальянца графа Помпея Литты, рыцаря Мальтийского ордена, начавшего свою карьеру корсаром на Средиземном море и завершившего ее блистательным образом, при российском дворе в эпоху императоров Екатерины Второй и Павла Первого.

Правда, события его жизни сами по себе составляют увлекательный и даже на первый взгляд неправдоподобный приключенческий роман! Отметим верное изображение в книге петербургской жизни того времени.

В отличие от многих писателей, включая даже столь блестящих как Алданов^87 и Акунин, автор отдает должное «великой жене» (как именовал ее Пушкин) принадлежащей к числу лучших монархов на русском троне, того и другого пола.

Передадим ему слово.

Отметив бодрый вид царицы в ее последние годы, он продолжает: «Благодаря ли этому или вообще вследствие долгой привычки к управлению мудрой государыни, счастье и ум которой покрыли невиданным дотоле блеском Россию – все думали, что так будет вечно, что Екатерина еще долгие годы будет царствовать на славу».

И вот, картина ее похорон:

«Трогательные, за душу хватающие сцены происходили на улицах Петербурга, точно каждый терял более, чем императрицу – любящую мать. Люди всех сословий, пешком, в санях и каретах, встречая своих знакомых, со слезами на глазах, выражали сокрушение о случившемся».

Тогда как при ее жизни:

«Двор Екатерины был самым блестящим двором Европы. Нигде не соблюдался этикет строже, чем при ее дворе, и нигде не было выходов и приемов более торжественных и величественных, но вместе с тем нигде так не веселились, и нигде не было такой искренней непринужденности, разумеется, в строгих границах».

Второй роман, «Кольцо императрицы», рисующий быт и нравы эпохи конца брауншвейгской династии и первых лет царствования Елизаветы Петровны, несколько слабее и сюжет не всегда убедителен.

Отметим, однако, в нем слова канцлера Бестужева, сохраняющие свою актуальность вплоть до наших дней:

«Нам до развития дел Европы нет никакого отношения; мы должны знать родное, русское и оберегать честь России. Вот это – наше дело, а до прочего мы не касаемся».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 июня 2009 г., № 2870, с. 3.Монархия и республика

В весьма любопытном романе С. Фонвизина^88 «В смутные дни», изданном в Петербурге в 1917 году, главный герой, Артемий Хорват, развивает следующие идеи:

«Я не понимаю, почему, когда мне запрещают кричать “долой самодержавие”, я должен лезть на стену и вопить о насилии, когда же мне запретят кричать “долой республику», я найду это вполне естественным, должен относиться к этому совершенно спокойно. Теперь у нас вешают за попытки к ниспровержению самодержавного строя, тогда будут вешать за такие же попытки по отношению к строю республиканскому. Plus cela change, plus c’est la meme chose…89 С этой стороны глядя, революция – пошлая комедия, которая должна была бы возбуждать один лишь смех, не сопровождайся она потоками крови, превращающими ее в такую же бессмысленную, но кровавую трагедию. Если же господа революционеры стремятся к большему, к социальному перевороту, то есть к изменению существующего вполне естественного и – я на этом не настаиваю – вполне справедливого мирового порядка, по которому все умное, сильное, энергичное, способное, талантливое находится наверху, а все противоположное барахтается на дне, то хорошо понимая стремление “дна” поменяться местами, я, как принадлежащий к “верхам”, относиться сочувственно к этой перемене не могу. Поэтому я и прощаю правительству его злоупотребления насилием, сознавая, что таковые вытекают главным образом из боязни все возрастающего могущества “чумазых”. Я готов терпеть какой угодно гнет правительства, – для порядочного человека, впрочем, мало ощутимый, – лишь бы избавиться от гнета, ожидающего меня в будущем царстве свободы (?), в царстве “пролетариев всех стран… соединяйтесь”».

Нельзя отказать автору, – писателю мало известному и, вроде бы, ни в одном курсе литературы не упоминающемуся, – в даре провидения. Как в воду глядел!

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 27 июля 1991 г., № 2138, с. 2.

Столкновение героев

Роман «Рыцари гор», изданный в Петербурге в 1911 году, принадлежит к числу лучших вещей В. Немировича-Данченко^90 (а он писал много, и на разном уровне), как и некоторые другие о Кавказе, который он любил и хорошо знал. Действие происходит в годы завоевания, и выдержано целиком в традициях Лермонтова и Марлинского: уважения и сочувствия к обеим сторонам. Как мы от того далеки ныне! Теперь даже европейские державы воюют друг с другом в духе тотальной ненависти, а уж об идеологических и гражданских войнах что и говорить!

В те же времена умели сражаться по-рыцарски. Вот сцена допроса пленного черкеса русским полковником: «Ты понимаешь по-русски?» – «Да, господин». – «Как тебя звать?» – «Асланбек». – «Из Канбулатова аула» – приподнялся Вадковский – «Вы в прошлом году напали на Анат Пу?» – «Да, господин». – «Васька! Подай стул… Очень жалею, что при таких печальных обстоятельствах вы являетесь моим гостем». – «Судьба изменчива. Сегодня я, завтра, может быть, вы будете у нас»… – «Не прикажете ли чаю? Капитан, угощайте же своего пленника». Тот же Аслан-бек так формулирует потом свой взгляд: «Да… Каждый из нас служил и служит своему народу. А Бог один знает, где правда».

Автор ничуть не затушевывает ужасы и жестокости борьбы. Мы видим, как черкесы истребляют поголовно захваченный врасплох русский отряд (правда, те отказались сдаться); как позже карательная экспедиция берет штурмом и разрушает горский аул (боеспособные жители запираются в наилучше укрепленном доме и сжигаются заживо, с тем, чтобы и противники похуже пострадали).

Но у бойцов того и другого лагеря наравне царит культ чести и долга. И в этом залог их будущего союза в рамках единой империи, и их совместной работы на общее благо.

Те люди знали, что их судит Бог, и что надо вести себя по совести, согласно унаследованным традициям. А мы живем в мире, утратившем веру, потерявшем нравственность, не имеющем иного закона, кроме угождения грязным, разнузданным страстям и служения зыбким, многообразным теориям. Ни к чему иному, помимо гибели, на таком пути не придешь. Пора бы обернуться на тени великих предков и у них поучиться!

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 22 ноября 1986 г., № 1895, с. 4.Ключи несчастья

Нельзя не поражаться либеральности цензуры царской России, читая роман А. Вербицкой^91 «Дух времени», написанный в 1907 году и тогда же изданный, с пометкой: «Продается во всех книжных магазинах Москвы и Петербурга»!

Не только главный герой, богатый купеческий сынок Андрей Тобольцев, но и все положительные персонажи сочувствуют революции 1905 года и даже активно в ней участвуют; один из них, Потапов, даже прямо говорит о себе, что он большевик. Хуже того: с живой симпатией описано, как этот Потапов убивает следившего за ним сыщика… Все эти лица во время войны с Японией желают победы врагу и смеются над защитниками Порт-Артура, над морским поражением при Цусиме… Те, кто не приемлет подобных взглядов, учительница музыки Екатерина Федоровна (на которой женится Тобольцев) или купец Капитон (брат Тобольцева), представлены как люди ограниченные и отсталые.

Прогрессивность в политике увязывается и со свободой от буржуазной морали. Тобольцев, доживи он до нынешней сексуальной революции, чувствовал бы себя, верно, как рыба в воде. В ходе действия он соблазняет свояченицу (младшую сестру жены) и жену родного брата, Николая.

Вербицкая известна некоторым эротическим уклоном, включая и в своем самом популярном романе «Ключи счастья». Здесь, как видим, она и в политическом отношении не отстает от века…

Какая судьба была уготовлена героям (и автору), если оные дождались революции? Вряд ли им могло понравиться царство большевизма: оно утонченных и аморальных эстетов не слишком баловало.

А уж народу, который они претендовали спасать и освобождать, – мы знаем, что ему принесли их старания! Для него прежняя жизнь быстро стала утраченным раем, золотым веком изобилия и благоденствия…

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 28 апреля 1990 г., № 2073, с. 2.Тайны блока

Некоторые присяжные поклонники Блока время от времени печатно протестуют: всякие, мол, нехорошие «правые» ругают поэта, в творчестве которого они по своей дремучей глупости и полной некультурности ничего не понимают, за то, что он написал «Двенадцать».

Критика, конечно, бывает разная, в отдельных случаях может быть и несправедливая. Но доводы защитников, всегда одни и те же, свидетельствуют как раз о том, что они-то сами не слишком понимают, о чем говорят.

У них все время в дело идет, как решающий довод, ссылка на то, что де Блок сочинял вообще в состоянии наития, как бы в трансе, слышал некую музыку сфер и только ее воспроизводил на бумаге; а потому он и не может нести никакой ответственности за политическое или моральное значение своих стихов.

То, что поэты, да и художники в других областях искусства, творят вроде бы и не сами, а повинуясь непостижимым высшим силам, это, само по себе, весьма возможно и верно. По крайней мере, эта мысль уже неоднократно высказывалась еще до Блока.

Вот, например, А. К. Толстой очень ясно сформулировал именно такую концепцию в стихотворении «Тщетно художник, ты мнишь, что творений твоих ты создатель…»

Но вопрос-то в том, что поэт все же не мертвый инструмент, а живая, и даже, как выражались встарь, мыслящая личность. Если благочестивому человеку откуда-то извне, из пространства, загадочный голос станет диктовать богохульные строфы, то он, вероятно, их не запишет, или, допустим и записав, не опубликует. Или уж, наконец, опубликует, вставив в уста отрицательному персонажу и в какой-либо форме снабдив от себя решительной отповедью.

Блок же никаких оговорок не сделал, ни к «Двенадцати», ни к «Скифам», ни, хуже того, к кощунственным «Итальянским стихам». А значит и отвечает за них вполне.

Что же до политической левизны Блока, не в том дело, чтобы его осуждать за настроения и ошибки, которые он разделял со многими своими современниками. Но правда, что мало кто так зло и скверно отзывался о царской России, и что эти его выпады особенно нелепо звучат в нашу эпоху, когда мы-то видим падение мира в мрак жестокости и произвола по ту сторону Железного занавеса и в безудержный разврат по эту.

Опять-таки, относительно потусторонних влияний в области искусства, эту проблему, пожалуй, что небезынтересно разобрать с двух различных точек зрения, материалистической и мистической. Тут самое любопытное то, что обоими путями можно прийти к сходным выводам.

Не будет ложью сказать, что поэту кажется, мнится, будто он слышит обращенные к нему речи неземных существ, тогда как на самом деле, в нем действует его собственное сознание, питающееся его опытом и образованием, а часто в значительной степени, и литературными влияниями.

Вот почему, между прочим, Гумилев отнюдь не был неправ, – даже принимая как абсолютную истину, рассказ Блока о воспринятых им якобы «голосах и звуках, ветре, доносящимися из миров иных», – предположив, что «Двенадцать» были созданы как претворение чисто литературных мотивов. Одно другому не мешает; одно не исключает другого.

Это – объяснение психологического порядка. Однако, можно то же явление истолковать и иначе. В зависимости от поведения человека и от его внутренних устремлений, он приходит в контакт с разными силами духовного мира, добрыми или злыми, светлыми или темными.

К сожалению, анализ стихов Блока, хотя бы и самый сочувственный, лишь бы он был честный, неизбежно показывает, что силы, с которыми он общался, были мрачного, жуткого свойства. Вот их-то стихия и выразилась в леденящей буре, в волчьем вое, в хулиганском уханье «Двенадцати». Да ведь и не только в них… Те же звуки прорываются и в «Скифах», и в «Снежной маске», да н много еще где.

И впечатлительный человек от таких строк невольно вздрагивает, чувствуя, что стоит на пороге чего-то страшного…

Невольно задаешь себе вопрос: какими путями дошел Блок до подобных соприкосновений?

В памяти встают слова из письма к нему Любы Менделеевой, будущей его жены, а тогда еще и не его невесты, а только предмета его ухаживаний: «Вы от жизни тянули меня на какие-то высоты, где мне холодно, страшно и… скучно».

На эти вершины ей пришлось потом взойти на свою беду. Скверно, в сущности, сложилась ее жизнь с Блоком, который ведь – и об этом не принято было говорить, но теперь все равно В. Вейдле^92 громогласно и откровенно, вплоть до пикантных подробностей, все рассказал в своей брошюре «После “Двенадцати”» (Париж, 1973) никогда так и не стал на деле ее мужем…

Как об этом более деликатно выражается советский литературовед [Б. Соловьев. – ред.] в монументальном труде о творчестве Блока, «Поэт и его подвиг» (Москва, 1971): «Блок принес свою семейную жизнь в жертву древним мифам».

Перед леденящими тайнами этого недоброго и неправедного, нечистого аскетизма, не на нормальной человеческой морали основанного, перо останавливается…

Правильно сказал апостол Павел, что есть вещи, о которых и знать не следует доброму христианину…

«Русская жизнь», Сан-Франциско, 13 июня 1974 г., № 7990, с. 3.

Пара слов в защиту Гумилева

Под занавес, перед крахом нашей культуры, Бог послал России великого поэта, одного и лучших, каких она когда-либо видела: Николая Степановича Гумилева. И одарил его, со всей щедростью, не только талантом, но и мужеством, и высоким благородством; так что был он, перефразируя слова его ученицы Ирины Одоевцевой^93, «и герой и поэт». Печать избрания явственно сказалась в тех откровениях иной жизни, какие на каждом шагу вырывались из-под его пера. Как это было с другим гениальным поэтом, его предшественником, душа его помнила музыку рая, откуда вышла, и нет-нет да вырывался у него вздох про

То время, когда мы любили,

Когда мы умели летать

или предчувствие, что, когда придет час, ее

Белоснежные кони ринут

В ослепительную высоту.

Недаром Гумилев сказал однажды:

И ныне есть еще пророки,

Хотя упали алтари.

Пророк, он и встретил судьбу пророка в своем отечестве. Эпоха и общество, где он жил, далеко предпочитали Блока, бывшего ему прямым антиподом.

Очень непохожи эти два поэта, однако, современники и люди в точности той же самой среды: высшей интеллигенции, уходящей корнями в дворянство. С одной стороны – гениальная простота и ясность Гумилева: есть ли у него хоть одна непонятная строчка? С другой – завораживающее косноязычие Блока, почти никогда не выражающегося вразумительно. С одной – рассказы о рае, как бы по личному опыту; с другой – взгляд, обращенный во мрак и в пугающую бездну, даже когда глаза и подняты ввысь. Гумилев, подлинно православный по своим устремлениям, хорошо чувствовал темный, леденящий элемент у Блока. Отсюда, сперва, его сдержанные замечания о блоковском «сомнительном царстве», где живут болотный попик и карлик, убивающий детей, и где правит «Истерия, с ее слугой Алкоголем», а потом, много позже, горькая фраза о том, что Блок, своими «Двенадцатью», заново распял Христа и расстрелял Государя.

Умный и трезвый консерватор Гумилев органически противостоял бездумному и запутанному Блоку; оба были, бесспорным образом, вдохновлены, но – двумя разными стихиями: один – светлой и солнечной, другой – черной как ночь.

Из них двоих, Блоку вполне идет название декадента; но в применении к Гумилеву, а его к нему нередко прилепляют, – это слово звучит вовсе бессмысленно. Как же мыслимо называть «упадочником» человека, провозглашающего, равно в творчестве и в жизни, идеалы смелости и стойкости, служения долгу и веры в Бога, иначе говоря, воплощающего в себе законы рыцарства, в самом истинном значении этого термина?

Весть, с которой пришел к нам Гумилев, завет любви к родине и верности Божьей правде, осталась непонятой. Хотя, впрочем, его личный успех и был отнюдь не мал, особенно среди молодежи. Хотя созданная им школа явила себя куда более благотворной, чем влияние Блока, и произвела много талантливых стихотворцев, а подражатели ему появляются и сейчас, по ту и по эту сторону советских рубежей. Стоило бы еще и отметить ту высокую опенку, какую давали ему поэты столь от него отличные, но по-своему замечательные, как Цветаева и Есенин. Но поняты оказались только формальные приемы, а не суть того, что он имел сказать. Гумилев свою миссию запечатлел тогда кровью: более сильного аргумента не бывает.

Нетрудно угадать, кого из двоих признал бы своим преемником Пушкин, столь высоко ценивший точность описания и прозрачность мысли, или Лермонтов, с кем Гумилева, несомненно, соединяло особое родство духовного строя. В наши дни, мы, русские анти-большевики в СССР и в эмиграции, мало найдем опоры у Блока, – в жизни, впрочем, признавшего большевиков… которые затем ему заплатили, как всегда платит дьявол, разбитыми черепками; умерший в борьбе с коммунизмом, оставил нам самый действенный и яркий призыв к борьбе:

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

Продолжение прежней несправедливости: в России сейчас Гумилев под запретом, а Блок заслужил себе почетное место в советском пантеоне. В эмиграции культ Блока благоговейно поддерживается, – хотя, как факт, в хвалебные ему песни здесь врываются нередко диссонансом крики протеста.

О Гумилеве же упорно продолжают молоть чепуху – и какую чепуху!

Болтают, будто он был малообразован. Тогда как вот что о нем сказал беспристрастный современник и знакомый, знаток французской литературы А. Я. Левинсон: «Я смог оценить … обширность знаний Гумилева в области европейской литературы». (Однако тот же Левинсон грубо ошибается, говоря, что Гумилеву не хватало чувства юмора: и забавные эпиграммы на разные случаи, как «Полковнику Белавенцу», и стихотворения, как «Либерия», явно свидетельствуют об обратном).

Этим знаниям, действительно, можно только изумляться. Ведь за строками Гумилева для того, кто способен их понимать, встают целые горы ссылок и намеков на французскую, старую и новую, и английскую литературу, на провансальских трубадуров, на античность, на кельтский и скандинавский эпос… Тут с ним может сравниться лишь Пушкин. Да еще надо прибавить обширные сведения Гумилева в сфере восточных литератур, – арабской, китайской, индийской, – в особенности же во всем, что касается Африки вообще и Абиссинии в частности: здесь он был одним из редких в России специалистов.

Но врут (иного слова не найдешь!) не только об его знаниях, а даже об его наружности, рисуя его чуть ли не уродом. Хотя – сохранились ведь портреты, а главное фотографии, каковые лгать не умеют, и по ним видно, что Гумилев вовсе не был особенно нехорош собою. Впрочем, вот как его описывает его невестка, понятно, близко его знавшая, каким он был в 1900 году:

«Вошел, ко мне молодой человек 22 лет, высокий, худощавый, очень гибкий, приветливый, с крупными чертами липа, с большими светло-синими, немного косившими глазами, с продолговатым овалом лица, с красивыми шатеновыми, гладко причесанными волосами, с чуть-чуть иронической улыбкой, с необыкновенно тонкими, красивыми белыми руками. Походка у него была мягкая, и корпус он держал чуть согнувши вперед. Одет он был элегантно».

Что сказать о безобразных карикатурах Гончаровой и Ларионова, которые Г. П. Струве^94 приложил к своему изданию Гумилева? Может быть, они были набросаны в порядке дружеского шаржа, но, как источник информации, принимают чуть ли не характер клеветы. Гумилеву на них, между прочим, можно дать лет 70… Тогда как рядом – фотография этого самого времени, в военной форме, где мы видим мужественное, симпатичное лицо, которое трудно не назвать красивым…

О жизни Гумилева толкуют вкривь и вкось, но ничего, достойного осуждения, в ней не найти и в лупу: он вел себя всегда и везде безукоризненным джентльменом.

Стоит ли обсуждать советские и прочие обвинения его в империализме, колонизаторстве, чуть ли не жестокости? Это годится для тех, кто его не читал. Потому что это как раз одна из поражающих в нем вещей: христианская и человеческая жалость к врагу на войне, и умение видеть в любых дикарях, хотя бы в пигмеях и каннибалах Африки, во всем нам равных и близких людей.

Отметим, в заключение нашей статьи, что изо всех благоглупостей о Гумилеве, какие нам довелось читать, самую потрясающую и возмутительную формулировала некая эмигрантская поэтесса Татьяна Гнедич^95, заявившая, что «народный разум» де-мол Гумилеву «простил… мятежа бравурную затею!» Глазам трудно поверить… Смеем заверить эту, в остальном нам вовсе неизвестную даму, что нашему народу нечего прощать герою и мученику, погибшему за его честь и свободу, которому когда-нибудь, несомненно, немало памятников воздвигнется на необозримой Руси. Ну, а если верить в существование какого-то особого «советского» народа, неуклонно верного обожаемой компартии, то они как раз Гумилеву не простили и не простят. Для большевиков Гумилев был и остается грозным врагом, тем более страшным, что хотя они его и убили, а он, наперекор им, живет и будет жить.

«Русская жизнь», Сан-Франциско, 5 января 1974 г., № 7882, с. 3.

Драматургия Гумилева

Изданная в Ленинграде в 1990 году книга «Н. С. Гумилев. Драматические произведения. Переводы. Статьи» заполнила некоторый пробел. До сих пор пьесы Гумилева можно было найти (да и то не все) в полных собраниях его сочинений, вместе с его стихами и прозой, или, некоторые, отпечатанные отдельно. Здесь они собраны в один том в 400 страниц.

Среди театральных произведений этого выдающегося поэта выделяются три шедевра: «Гондла», «Дитя Аллаха» и «Отравленная туника». Из них трудно отдать предпочтение какому-либо одному; все замечательны. Мы бы, пожалуй, выбрали «Гондлу»; но это уж вопрос вкуса.

К блестящей тройке можно бы еще присоединить «Актеона», пьесу вполне законченную и отдельную, но уж очень миниатюрную.

Все остальное в данном сборнике стоит гораздо ниже по уровню. О «Дон Жуане в Египте» сам автор отзывается скептически. «Игра» вообще – одна сцена, а не драма или трагедия. Другие же представленные здесь вещи суть или шутки, или отрывки, не представляющие собою большой ценности.

Сюда же включены два больших перевода пера Гумилева: «Пиппа проходит» Р. Броунинга^96 и «Полифем» А. Самена^97. Выполнены они с большим мастерством, но не очень характерны в том смысле, чтобы были созвучны духу нашего поэта. Хотя у Броунинга есть вещи, гораздо более близкие к гумилевскому складу души, как, скажем, «Граф Гизмонд».

Из второстепенных вещей, предназначенных для театра, можно, однако извлечь кое-какие наблюдения, существенные для характера музы «поэта дальних странствий».

Например, в прологе к «Дереву превращений» мы читаем:

Что много чудных стран на свете,

Но Индия чудесней всех,

– любопытное свидетельство горячего интереса, питавшегося Николаем Степановичем к юго-восточному региону, где ему, однако, никогда не довелось побывать.

Тут звучит эхо его обращения к Синей Звезде:

День, когда ты узнала впервые,

Что есть Индия, чудо чудес…

и упоминания в «Заблудившемся трамвае» о «вокзале, на котором можно в Индию Духа купить билет» (некоторые исследователи думают, что речь идет о Царскосельском вокзале, хорошо мне знакомом; но полагаю, что тут много чести для этой станции в бывшей императорской резиденции).

С другой стороны, «Красота Морни», от коей сохранился, фактически, только конспект, подтверждает увлечение Гумилева Ирландией, выразившееся уже прежде в «Гондле».

Относительно примечаний, сопровождающих в разбираемом сборнике произведения Гумилева, скажем, что они, в известной степени, повторяют ошибки, сделанные в американском издании Струве.

Вместо того чтобы учесть весьма обширные познания поэта в области истории и литературы, комментаторы пытаются свести все к каким-то более или менее случайно прочитанным им статьям или брошюрам. Это – совершенно ложный путь.

Однако, поразительно не то, что Гумилев превосходно знал судьбы и нравы средневековых Ирландии, Персии или Византии. Поразительно то, что он, вслед за Пушкиным, умеет стать то ирландцем, то персом, то византийцем, полностью входя в психологию и чувства своих персонажей.

Искреннее благочестие византийцев, причудливо соединявшееся с вероломством и жестокостью; христианские, миссионерские устремления, переплетенные с поэтической и героической атмосферой древнего Эрина; живописные эстетизм и эротика персидской старины выступают у него с такою яркостью, словно бы он сам являлся уроженцем этих далеких краев.

Не станем разбирать подробно предисловие к «Драматическим произведениям Гумилева», составленное Д. Золотницким. Его рассуждения об акмеизме принимают порою форму сомнительных мудрствований, а его попытки социального анализа «Гондлы» и других пьес, выдержанные в марксоидном духе, просто смешны.

В своем роде трогательно, что он (оно и понятно с точки зрения времени) старается оправдать Гумилева от сочувствия христианству и монархизму! Увы, усилия его тщетны: сии предосудительные взгляды настойчиво прут из каждой строки защищаемого им писателя…

Не свободны составители и от мелких ошибок. Например, поэтическая форма газелла не то же самое, что животное газель. Не следовало бы их смешивать.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 12 июня 1999 г., № 2547–2548, с. 5.Советская литература «Подсоветский»

Авторы книги «Язык Русского Зарубежья» (Москва, 2001), Е. Земская и М. Гловинская, думают, что это слово имеет пейоративный, уничижительный смысл.

В этом они ошибаются.

В нашем, эмигрантском языке советский применяется или к людям пропитанным большевицким духом, или к официальным представителям коммунистических властей.

Тогда как подсоветский обозначает человека, волей-неволей живущего в СССР, но – предположительно или определенно – установленному там строю не сочувствующего, активно с ним не связанного.

Естественно, по отношению к первым мы не испытывали никакой симпатии, тогда как вторым сочувствовали.

В известной мере, данные понятия не потеряли значения и сейчас: есть на территории «бывшего СССР» особы, продолжающие культ большевизма (хотя бы и в несколько модифицированной форме, как национал-большевики) и есть те, кто советскую систему решительно отвергает.

«Наша страна», рубрика «Языковые уродства», Буэнос-Айрес, 30 ноября 2002 г., № 2725–2726, с. 5.Авгиевы конюшни

Несмотря на приход к власти большевиков, 20-е годы в России характеризуются, в сфере печати и литературы, большим разнообразием. Выходило множество журналов, еженедельных и ежемесячных, различного типа. Трудно было бы их и перечислить…

В числе приключенческих были два «Вокруг Света», московское и ленинградское, «Всемирный Следопыт», более серьезный «Мир Приключений» и целый ряд других с литературным, политическим, иногда более или менее бульварным уклоном: «30 Дней», «Экран», «Прожектор»; имелись и юмористические, помимо наиболее прочного и пережившего прочих «Крокодила».

Переводились, переиздавались и издавались иностранные авторы – Вальтер Скотт, Жюль Верн, Герберт Уэллс, Джозеф Конрад, Фенимор Купер, Роберт Льюис Стивенсон, Джек Лондон, Артур Конан Дойл, Райдер Хаггард^98; притом в хороших переводах, – над которыми работала старая интеллигенция, «бывшие люди», не находившие себе часто иного применения.

Не будем тут заниматься высокой литературой; в ней, в частности в сфере поэзии, шла ожесточенная борьба новых, советизированных, группировок; а подлинные большие поэты истреблялись и сходили со сцены: Гумилев был расстрелян, Блок умер с голоду, Есенин покончил с собой… Впрочем, насчет кровавой ликвидации крестьянских поэтов, включая и стопроцентно красных, – отсылаем к исследованиям Куняева в «Нашем Современнике»: там можно найти десятки, если не сотни, имен стихотворцев из народа с трагической судьбой.

Такое положение длилось до примерно 29-го года. Потом, и с наступлением зловещих 30-х все изменилось.

Журналы позакрывались, переводы больше не публиковались (кроме целиком созвучных коммунизму западных писателей, с ними, положим, нередко возникали неожиданные и неприятные неувязки; но сейчас в это вдаваться не станем).

Удобнее всего проследить перемену тона на творчестве относительно второстепенных подсоветских авторов, как В. Инбер^99, М. Шагинян^100, Л. Никулин^101, людей вполне культурных, знавших жизнь за границей, – если до того они писали, возможно и не искренне, но живо и ярко, – потом начинает литься из-под их перьев серая жвачка.

Воцаряется деревянный язык, суть которого в повторении последних высказываний Сталина (или меньших вождей; но это уж было рискованно, и порою кончалось плохо). Все то, что отражало какую-то другую идеологию (не дай Бог, скажем, религиозную или патриотическую!) ставилось неизменно в кавычки (этот прием, правда, был не нов, и уже в 20-е годы широко представлен).

Вот когда пал на русскую литературу истинный железный занавес! Вот когда она стала, перефразируя название «Империи Зла», литературой лжи! Солженицын правильно резюмировал рождавшийся тогда соцреализм как принесение пишущими клятвы об отречении от истины.

Читать все это, эту, как выразился кто-то из диссидентов, «отъеготину» было нестерпимо… Хотелось сказать: «пропагандируйте ваши идеи, раз иначе не можете; но – сколько-то интересно, сколько-то правдоподобно или художественно». Так нет! Изображались сплошные марионетки: злодеи-вредители, насквозь преступные заграничные капиталисты, на 100 % верные режиму советские граждане. И этой вот макулатуры, включая все отрасли науки, захламленные той же идеологией и теми же приемами, накопились несметные горы. Позже возникали просветы, «оттепели» – и снова тонуло все в прежнем болоте. Десятилетия и десятилетия, равно и честные и бессовестные литераторы занимались, – иногда с немалым мастерством! – делом обмана и подлога.

Что делать с их произведениями? Как исправлять содеянное ими зло? Пусть читатели ответят: я не умею!

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 11 сентября 1999 г., № 2559–2560, с. 1.

Что с нею делать

Имею в виду советскую литературу сталинского периода, насквозь проникнутую социалистическим реализмом и культом личности.

А соцреализм, как правильно подметил Солженицын, означал отречение от истины.

В защиту печатавшегося в СССР в 20-е годы можно многое сказать. С одной стороны, переводилось много иностранных книг, ничем не связанных с марксизмом и коммунизмом. С другой, и в продукции русских авторов была некоторая свобода, а оттого в них пробивался порою и талант.

А, кроме того, даже безусловно глупое и вредное представляло собою, в некоторой части, искреннее выражение чувств сочинителей.

Нет основания сомневаться в подлинности воззрений и настроений Блока, – который за них дорого и расплатился. Тем более всерьез могли верить в коммунизм люди нового тогда поколения, комсомольская молодежь. Но все это к наступлению 30-х годов угасло и испарилось. Стала царствовать прямая ложь, определявшаяся карьеризмом.

С тех пор, и до времен перестройки, когда стали появляться ростки правды, – основная масса подсоветской литературы состояла из серой халтуры и порою ловкой, даже талантливой лжи.

Исключения, как Солоухин, были редкими. Можно было, – с трудом, – уйти от вранья, если писать только о природе, как Пришвин; можно было вставлять кусочки правды в романы на требуемую тему, как Панова в «Спутниках» (и многих других своих вещах), можно было кое-что правдиво рассказать о войне. И только.

Спрашиваешь себя: а ведь все это фальшивое чтиво наверно занимает основное место в провинциальных, тем более деревенских библиотеках? И в какой-то степени продолжает отравлять и деформировать души наивных потребителей, включая детей и подростков.

Вот потому я и думаю о том: что же с этим добром надо сделать?

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 24 мая 1997 г., № 2441–2442, с. 1.Правые и левые в литературе

В разных странах в разные эпохи, в том числе и в России, успех левых группировок нередко определялся тем, что к ним примыкали талантливые деятели культуры, в первую очередь литературы.

Раскладка сил в данный момент им в этой области не благоприятствует.

Окидывая взором теперешнюю подсоветскую (или как прикажете ее называть? бывшую подсоветскую?) литературу, мы видим, что все даровитое сконцентрировалось там в правом стане: Солоухин, Распутин, Астафьев, Белов, Можаев, словом, так называемые «деревенщики».

Не будем говорить о поэтах, – их уж очень сейчас много; но и с ними, в целом, картина примерно та же.

А налево остаются фигуры «другой прозы», вроде Т. Толстой и Л. Петрушевской. Больше-то, вроде, похвалиться нечем.

А из этих дам сделать больших писателей, – никак не выходит (и не выйдет!). Типичные модные пустышки!

Иное бы дело А. Рыбаков, автор «Детей Арбата». Но его, похоже, как раз левые не принимают и жестоко критикуют. Да и за дело, – с их точки зрения, – выводы из его трилогии (еще не законченной) тянут определенно направо (каковы бы ни были его личные убеждения, о которых здесь судить не беремся).

Конечные выводы сделает история. Но факты-то налицо; и трудно было бы отрицать их значительность.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 18 декабря 1993 г., № 2263, с. 2.Скат в бездну

Человек несовершенен. Но в нем живет стремление к совершенству, к чему-то лучшему. Это и есть то, что в старые годы называли «искрой Божией».

Но быть, сделаться лучше – всегда трудно. А в земной природе человека заключены темные страсти, искушения греха. Поэтому многие сворачивают с верного пути вверх на другой, куда более легкий, но в конечном счете всегда гибельный – вниз.

Большинство религий, даже примитивных, учили всегда добру и предостерегали ото зла. Тому же учили прежние мудрецы и философы.

Но все это переменилось в наше страшное время, – с недавних сравнительно пор. Теперь стало модным и все больше становится обязательным сводить людскую природу к набору животных инстинктов, а порывы к бескорыстию, благородству, милосердию, объяснять иллюзиями или подспудно теми же инстинктами, – если уж нельзя какими-либо корыстными расчетами.

Нынешние литература и еще хуже радио, телевидение, пресса направлены именно в такую сторону. Философы и мыслители услужливо доказывают, что все дозволено, что все относительно и условно, что, на самом деле, нету разницы между грехом и праведностью, пороком и добродетелью.

Противиться этим внушениям становится все тяжелее для обычного человека. Хорошо если у него от природы развито чувство справедливости, если он наделен чуткой и строгой совестью! Тогда он улавливает ложь, непроизвольно осуждает и отталкивает жестокость, чувствует отвращение перед лицом извращения. Однако такую борьбу вести нелегко, и не каждому дано в ней побеждать.

А религии, и христианство в особенности, все дальше отступают под напором современных средств внушения, – диктуемых кем?!

Можно понять выгоду и отсюда соблазн, лежащие в основе деятельности журналистов, актеров, предпринимателей всякого рода. А только спрашиваешь себя: кто за ними стоит? Какая сила ими управляет и их толкает творить страшное, непоправимое дело разложения человеческого сознания?

В России наблюдаются теперь патологическое, ненормальное и болезненное увлечение сквернословием; издаются специальные словари неприличных слов, о них пишут статьи и исследования; их употребление в литературе стало считаться не только допустимым, но даже необходимым.

Это вот есть проклятое наследие большевизма, породившего оскотинение русского народа и других народов бывшей Российской Империи. Это есть позор и мерзость! И если мы не сумеем их искоренить, – никогда мы не исцелимся от язв, завещанных нам преступным режимом, царствовавшим почти сто лет на просторах нашей несчастной родины.

Отражением упомянутых выше процессов является статья Д. Ткачева «Бесценная лексика» в «Московском Комсомольце» (ну и названьице!) от 30 мая сего года; а еще больше – напечатанное там же интервью с писателем В. Сорокиным под заглавием, которое мне стыдно цитировать: «Литератор без мата как пианист с девятью пальцами».

Выскажу прямо свое мнение: человек, употребляющий безобразные похабные выражения, не достоин имени русского интеллигента; недостоин и названия джентльмен, в том смысле, в каком оно издавна существовало в русском языке.

Я это говорю о мужчинах. А уж женщина, способная пользоваться подобной лексикой, не заслуживает вообще и имени человеческой особи; она есть грязное животное, к которому порядочным людям не надлежит прикасаться.

Осквернение же русской литературы, – в прежние, царские времена справедливо расценивавшейся как глубоко целомудренная, – есть черное злодеяние, за которое совершающие его должны бы быть строго наказаны.

А уж мириться с этим, подражать этому, – мы, кому выпало на долю счастье или несчастье пребывать за границей и не быть втянутым в происходящее в Империи Зла, не имеем морального права и не смеем ни при каких обстоятельствах.

Таким смрадным гадостям мы обязаны сказать самое решительное «Нет!» На сегодня, и еще больше – на будущее.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 15 сентября 2001 г., № 2665–2666, с. 1.

Спрос и потребление

Эрефийские газеты и особенно журналы переполнены сильно уже набившими нам оскомину хихиканиями о том, что, мол, глупая читательская публика предпочитает детективные и приключенческие книги, а серьезной литературой больше не интересуется.

В царские, скажем, времена все культурные люди читали тогдашних солидных писателей, таких как Достоевский, Тургенев или Лев Толстой. Да их и не только в России читали: в переводах они покорили западную интеллигенцию тоже.

И та же русская публика читала западных писателей, – Джека Лондона, Райдера Хаггарда, Конан Дойля, Мориса Леблана^102, Луи Жаколио^103; которые были ей доступны в хороших переводах (а не в скверных нынешних) и в подлиннике – поскольку тогдашний интеллигент, скорее как правило, чем как исключение, владел двумя-тремя (нередко и больше) иностранными языками.

Теперешняя литература, претендующая на роль прежней классической, на две третьих состоит из порнографии типа всяческих Лимоновых и Медведевых.

Другие (а иногда те же самые) авторы занимаются постмодернистскими (как они полагают) опытами, превращающими их сочинения в бред (иногда больной и почти всегда отталкивающий).

Талантливых прозаиков можно перечесть по пальцам (а поэтов – менее чем по пяти пальцам; да и то – при большом снисхождении). Притом, с большой грустью отметим, что многие из самых лучших писателей сошли за последнее время в могилу.

Почему же удивляться, что публика предпочитает то, что называется легкой литературой (или, в глазах снобов, чтивом или прочими уничижительными терминами)? Тем более что – и этому можно только порадоваться – в этой области появилась целая плеяда одаренных, иногда блестящих писателей.

Вообще же, поскольку в Эрефии теперь царит капитализм, посоветуем литераторам, – и особенно критикам, – примириться с законом конкуренции: читается (и покупается) то, что больше нравится.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 2 ноября 2002 г., № 2721–2722, с. 1.Тяга к пустоте

Каким, в представлении постсоветских критиков и литераторов, должен быть серьезный, полноценный роман?

Он ни в коем случае не должен быть интересным. Нежелательно, чтобы он имел сюжет, фабулу. Не нужно, чтобы в нем появлялись сильные, оригинальные характеры. И уж во всяком случае недопустимы в нем какие-либо моральные идеи и положительные образы!

А чем же заполнять место? Универсальное средство – порнуха. Она всегда кстати; а вот без нее, вроде бы, обходиться даже и нельзя. Как бы даже и неприлично. Только вот беда: ведь получается нечто однообразное и монотонное.

Все, что в области похаби можно сказать, уже сказано, а нового ничего не придумаешь (или, по крайней мере, не удастся придумать).

Так ничего! Есть и другой еще путь. Изображать физические страдания, мучительные и унизительные, с изобилием физиологических подробностей, в том числе старческие недуги, телесные и психические деградации.

Притом – не обязательно человеческие. Годятся и животные. В первую очередь почему-то собаки; но по крайности хотя бы и кошки, да и все разновидности четвероногих.

На кого сии тошнотворные описания рассчитаны? Очевидно, на людей с сильно развитым чувством садизма.

Но ведь не из них состоит большинство читающей публики.

Чем и объясняется небывалый взлет в Эрефии детективного и так называемого готического жанра. А это вызывает у официальных критиков ярость. Особенно жестокую против подлинно талантливых писателей. Куда бы еще Маринина, но скажем Акунина или Лукьяненко, – их бездарными никак не назовешь.

И от их успеха серьезные литераторы громко скрежещут зубами. Ибо в них говорит извечное и одно из сильнейших в человеческой натуре, – и, между прочим, в области литературы, – чувство: зависть.

А чем их утешить? Не видим. Да и стоит ли пытаться?

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 13 января 2007 г., № 2811, с. 4.Кризис литературы

Из бывшего СССР несутся жалобы, которым иногда вторит и эмиграция, на то, что там публика увлекается детективной литературой, вместо, мол, того, чтобы читать более серьезную, и что, мол, это расшатывает у потребителей моральные основы.

Вопли эти чрезмерны и не очень справедливы.

Причину происходящего понять легко. Во времена твердокаменного большевизма подобная беллетристика находилась под запретом, а запретный плод сладок.

Кроме того, именно этот сорт книг помогает забывать о заботах и неприятностях повседневной жизни, – а тех и других у обитателей России сегодня хватает.

Но главное, против какой разновидности литературы направлен протест сих ревнителей нравственности?

Настоящая, так сказать, классическая детективная литература, под пером Конан Дойля, Честертона и даже гораздо менее глубокой Агаты Кристи, всегда проводила мысль, что преступление есть зло, притом обычно роковое и для самих преступников и призывала к борьбе против нарушителей закона. С тою, однако, оговоркой, что, если закон слишком жесток или несправедлив, можно его и обойти.

Такая литература никак нравственности подорвать не может. Скорее наоборот.

Отметим еще, что перечисленные выше авторы, и многие их последователи, писали отличным английским языком, часто с проницательным психологическим анализом и, в целом, на уровне хорошего вкуса.

Если теперь переводят и распространяют, под общим именем детективной литературы, американскую халтуру с мордобоем, совокуплениями и убийствами на каждой странице, и притом в скверных, часто безграмотных переводах, это уже совсем иной вопрос.

Этого типа произведения, конечно, пользы не приносят.

Но, опять же, какие книги может им теперешняя постсоветская продукция противопоставить?

Сочинения школы «другой прозы» в стиле Л. Петрушевской и иже с нею, несомненно, куда еще вреднее для впечатлительного читателя!

Литература, как, впрочем, и кино, и театр наших дней в России (да и в копируемых ею Соединенных Штатах), которые критики метко называют чернухой и порнухой, безусловно, не лучше никак.

А романов или рассказов, несущих в себе положительный заряд, в море нынешней российской книгопродукции почти что не видно!

В общем, чем обрушиваться на читателей, выбирающих де не то, что нужно, следовало бы обращать упреки к писателям, не умеющим пока что преодолеть общий кризис культуры, обрушившийся на нашу родину после ликвидации большевизма, произведенной не совсем так, как бы нужно, и потому приведшей к неожиданным ни для кого результатам.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 11 октября 1997 г., № 2461–2462, с. 3.

Художественная литература Ч. Де Габриак «Исповедь» (Москва, 1999). Л. Агеева «Неразгаданная Черубиина» (Москва, 2006)

Если кого из наших читателей интересует жизнь и творчество Е. Дмитриевой, он может найти в этих двух книгах, изданных в Москве, подробные о ней сведения.

Напомним: она, приняв имя Черубина де Габриак, якобы франко-испанской аристократки, мистифицировала в 1909 году редакцию петербургского журнала «Аполлон», посылая туда стихи в романтико-мистическом роде, имитируя католическую религиозность.

Обман был раскрыт, но привел к дуэли между Гумилевым и Волошиным, по счастью не принесшей вреда ни тому, ни другому.

В первой из двух рецензируемых тут книг приводятся полностью ее стихи, кажущиеся теперь бледными и фальшивыми, поскольку с них сдернут ореол таинственности.

Удивляет деланность и неубедительность псевдоиспанской их атмосферы, поскольку Дмитриева вроде бы была по образованию испанисткой; даже имя Черубина звучит неестественно.

Из ее сообщаемой нам во второй книге Агеевой биографии, Елизавета Ивановна Дмитриева, позже по мужу Васильева, встает в мало привлекательном свете. Изломанная и неуравновешенная женщина со склонностями к мифомании.

То, что из-за нее рисковали жизнью два поэта – один гениальный, Гумилев, второй талантливый, Волошин, нельзя не считать за серьезный грех.

Трудно не удивляться, что Гумилев был в нее сильно влюблен и даже делал ей предложение (хотя еще до поединка в ней полностью разочаровался).

Она же тем временем держала про запас жениха, за которого потом и вышла замуж, инженера-гидролога Всеволода Васильева.

После разоблачения, перестав быть Черубиной, она уехала с супругом в Среднюю Азию, баловалась теософией, при советской власти писала стихи в китайском жанре и издала биографию Миклухи-Маклая (не то, чтобы дурную, но в целом посредственную) «Человек с Луны».

Можно отметить еще, что она, в сотрудничестве с Маршаком, сочиняла одно время пьесы для детского театра.

Смерть застала ее в Ташкенте в 1928 году.

С немалым удивлением узнаю, из «Исповеди» и из «Неразгаданной Черубины», что к числу близких друзей и участников антропософского кружка в последние годы ее жизни принадлежал профессор Александр Александрович Смирнов^104, кельтолог и медиевист, под руководством которого я собирался когда-то, окончив ЛГУ, писать работу о Кальдероне!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 23 мая 2009 г., № 2868, с. 4.М. Петровых. «Прикосновение ветра» (Москва, 2000)

Оформление сборника подсоветской поэтессы, о которой мы знаем, что она была в близкой дружбе с Мандельштамом и с Ахматовой, оставляет у нас сильное чувство неудовлетворения.

Его бы следовало снабдить обстоятельными примечаниями; а вместо того, нам даются, в предисловии А. Гелескула, только самые общие и краткие сведения об ее биографии. Указана, например, дата ее рождения, – 1908, – но не дата ее смерти (1979). И ничего не сообщается об ее жизни!

А это именно в данном случае неприятно: ее лирика – интимная, личная; явно связанная с событиями ее существования. Нам же даже не говорится, была ли она замужем и за кем? Во всяком случае, у нее была дочь (о которой она сама в стихах и в письмах упоминает). И была какая-то тяжелая трагедия в области любви, без понимания коей читаешь ее стихи как бы вслепую.

Хорошо, когда она сама посвящает стихи М. Ц. (т. е. Марине Цветаевой) или прямо Ахматовой, или, когда назван Волошин. А вот любопытно бы узнать, к кому конкретно обращены ее разоблачительные, убийственные стихотворения, со словами, скажем:

Он хвастун и жалкий враль.

Примиряться с ним – позор.

Ты затаился, ты не сказался,

К запретным темам не прикасался…

И неизбежно придет возмездье —

Исчезнет слава с тобою вместе.

В целом, мы ясно чувствуем, что поэтесса была жертвой своего времени, не менее страдальческой, чем погибшие в лагере или у стенки. В страшные годы ей пришлось жить! Только и можно было писать для себя, – или, как она, делать переводы чужих произведений. Потому она почти и не издавалась (вышла, пока она еще жила, лишь одна книга).

Зато словно сегодня к нам обращены ее леденящие строки:

А нас еще ведь спросят – как могли вы

Терпеть такое, как молчать могли?

Или ее завет поэтам:

О нет, покуда живы,

Запечатлеть должны вы…

Невиданной эпохи

Невиданный размах,

Ее ночные вздохи

И застарелый страх.

Зато о себе она имела полное право воскликнуть:

О Господи мой Боже, не напрасно

Правдивой создал ты меня и ясной.

И:

Да, я горжусь, что могла ни на волос

Не покривить ни единой строкой.

Значительная часть книги отведена переписке Петровых с болгарским поэтом А. Далчевым^105 (но почему только с ним, а не с кем другим?) и переводы из его творчества (опять же: почему нет образцов ее переводов из других поэтов? Она переводила, видимо, главным образом славянских и армянских).

В воспроизведенных здесь письмах много ее интересных суждений о поэтах и писателях. Процитируем некоторые; по поводу эссе Т. Манна о Чехове, она говорит: «Его мысль, что Чехова ставят ниже Толстого и Достоевского только потому, что Чехов писал маленькие рассказы, слишком уж наивна. Конечно, не потому. А потому, что масштабы нравственных размышлений неизмеримы. Чехов жил вне Бога, а Толстой и Достоевский вне Бога не жили. Так или иначе, но понятие о высшем начале всегда присутствует в их творениях». Или, о нем же, в другом месте: «Вот что я думаю о Чехове: он был велик, когда писал о первозданном: о природе; о простонародье (мужики и бабы); о детях; о животных. Когда же Чехов писал об интеллигенции, полуинтеллигенции, мещанстве – он был зол, жесток необъяснимо. А ведь и в этих сословиях – люди же, и много прекрасных».

Здесь позволим себе одну оговорку, в защиту Антона Павловича: в рассказе «Поленька» он вот и дал пример истинного благородства, воплощенного в полуинтеллигенте, – продавце в галантерейном магазине. Но верно, что это у него скорее исключение, и даже из редких.

Еще из ее мыслей о Чехове: «Разумеется, он не был антиклерикалом. И все же, по-моему, он жил вне Бога. А Иван Карамазов с его бунтом – Бога признавал, ведь нельзя бунтовать против того, чего нет».

И вот о других писателях: «По-моему, без Пушкина жить невозможно. И на душе всегда легче, когда он рядом. А гениально у него все». – «Что же касается размышлений о жизни, проницательности, всегда поражает: насколько Пушкин и Достоевский были проницательнее Льва Николаевича Толстого». – «Бесконечно жаль, что Лермонтов погиб таким молодым, погиб так бессмысленно и случайно. Баратынского я очень люблю, но еще больше люблю любовь к нему Пушкина».

«Да, Пушкин – сама гармония. И подражать ему – невозможно. Блок, при всем своем уме сделал большую глупость – попробовал подражать Пушкину в поэме “Возмездие” и – провалился, я считаю эту вещь исключительно слабой… Да, при всей несхожести (и схожести, ибо для каждого, для обоих вопрос нравственного становления человека был главнейшим), Достоевский и Толстой любили и ценили Пушкина превыше всего, и он был для них самым главным и самым нужным». – «Многие люди говорят “люблю Пушкина” автоматически. А, по-моему, любить – это значит постоянно читать, не расставаться».

«Вот Вы написали о Гоголе всего несколько слов, но, пожалуй, самых главных, самых верных – “необыкновенный и страшный писатель”. Да, именно так. Невероятный. Мне иногда кажется, что он самого себя боялся. И вы совершенно правы, что реалистические произведения Гоголя не менее фантастичны и страшны, чем такие, как “Вий”. Да и был ли Гоголь когда-нибудь тем, что называется “реалистический писатель”».

Возвращаясь к стихам, закончим отрывком из стихотворения «Плачь китежанки», где Петровых любопытным образом сближается с Есениным:

Боже правый, ты видишь

Эту злую невзгоду.

Ненаглядный мой Китеж

Погружается в воду.

Ах, как хорошо это чувство знакомо нам всем, кому довелось доподлинно быть «детьми страшных лет России»!

Подлинно страшных, а не тех, которые всуе называл так Блок…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 23 июня 2001 г., № 2653–2654, с. 3.

Певец фантастического города

Когда занимаешься Серебряным веком, – эпохой Гумилева, Волошина, Цветаевой и Черубины де Габриак, – постоянно всплывает имя Сергея Ауслендера. О котором, однако, обычно сообщается очень мало: что он был племянником М. Кузмина, сотрудником журнала «Аполлон»… Еще меньше упоминаются его произведения.

Из них мне до недавнего времени были известны отдельные рассказы, в частности «Пастораль» и «Наташа», и, курьезным образом, его послереволюционный роман «Рабы Конго». С большим интересом читаю теперь, боле или менее «полное собрание» его сочинений под заглавием «Петербургские апокрифы» (СПб., 2005) содержащие краткие о нем биографические сведения и не всегда убедительные комментарии.

Из них узнаю, что он «трагически погиб в сталинских застенках» в 1937 году. Гибель не удивляет, когда видишь сообщение, что он сотрудничал с колчаковцами. Вот не совсем ясным остается, почему он остался в советской России? Не удалось эмигрировать? Скорее всего, так… Или не захотел? Менее вероятно, но и это возможно.

Рассматриваемое собрание сочинение состоит из романа «Последний спутник» и трех сборников рассказов (обычно коротких, а иногда и сверхкоротких): «Золотые яблоки», «Петербургские апокрифы» и «Сердце воина».

Отчетливо чувствуется время написания: эпоха декаданса и, с другой стороны, наличие оригинального и достаточно яркого таланта. Составители книги правы, говоря об Ауслендере: «одно из несправедливо забытых имен Серебряного века».

Даты его жизни: 1886–1937.

Роман «Последний спутник» рассказывает о связи и разрыве автора с Ниной Петровской, любовницей Брюсова, в обстановке их совместного путешествия вдвоем по Европе.

Невольно напрашивается сравнение, с одной стороны, с отношениями между Достоевским и Аполлинарией Сусловой и, с другой, между Альфредом де Мюссе и Жорж Занд.

Петровская, видимо, во многом и походила на Суслову.

Вероятно, ее образ отражен в ряде демонических женщин, фигурирующих в рассказах. Может быть ярче всего в «Наташе» и одноименной повести.

В рассказах в целом мы часто сталкиваемся с темами самоубийства и безумия («Ставка князя Матвея», «Веселые святки»), а иногда и убийства: «У фабрики».

В серии новелл «Золотые яблоки» главным образом проходит мысль, что важные политические события проходят незамеченными для многих их современников, занятых личными делами и чувствами. Эта идея близка Анатолю Франсу: недаром она и выражается, в числе прочего, в картинах французской революции.

Другие новеллы переносят нас в античность; из них «Флейты Вафила»» о смертоносной любви ко статуе, явно навеяна «Венерой Илльской» Мериме.

Сборник «Петербургские апокрифы» построен на фразе одного из персонажей (Дернова в «Наташе»): «Ведь недаром же это самый фантастический город на земном шаре».

Город, где живут не только капризные и жестокие женщины, но и мужчины с натурой злобного демона, как князь Андрей Поварил из «Ставки князя Матвея» или Дмитрий Лазутин из «Наташи».

Нельзя, во всяком случае, не признать, что ситуации у Ауслендера почти всегда острые, и скуки при чтении не испытываешь никак!

Остается поблагодарить издателей за то, что они, по их выражению, «возвращают Сергея Ауслендера к читателям». Вопреки взгляду его родных, которые «память о нем, конечно, сохраняли, но не думали, что о нем снова вспомнят».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 6 июня 2009 г., № 2869, с. 7.Тоска по Богу

Сборник ранних рассказов Вячеслава Шишкова, ставшего потом видным подсоветским писателем, «Колдовской цветок» (Москва-Ленинград, 1926), рисует главным образом фигуры сибиряков, – крестьян, каторжников, золотоискателей, купцов и странников. Они набросаны, явно, еще неопытной рукой, хотя и с проблесками таланта.

Любопытно другое. Вряд ли не рупором автора является дед Григорий из рассказа «Ванька Хлюст», развивающий такую философию: «А я тебе, сударик, вот что скажу: Бога я за всегда в сердце имею. И тебе советую. Бог – он и без нас обойдется, а мы-то без Него, без Батюшки, затоскуем».

Позже Шишков написал много разных вещей, – и довольно безобразного «Пугачева», и прекрасную «Угрюм-реку». Судить его за уступки советской цензуре было бы не слишком справедливо. Пронес ли он до конца в душе слова, вложенные им в уста одному из самых симпатичных его персонажей, процитированные нами выше? Во всяком случае, будем надеяться, что Бог их услышал, и ему зачел.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 12 октября 1985 г., № 1837, с. 2.«Романтика! Мне ли тебя не воспеть!» К сорокалетию со дня смерти Эдуарда Багрицкого

Этот одессит из еврейской мелкобуржуазной семьи, испытавший в начале пути сильное влияния акмеизма, сделался одним из самих ярких, одним на самих талантливых романтиков в русской поэзии, за все время ее существования.

Все лучшее из того, что он оставил, несет на себе отчетливый отпечаток романтизма; но какое разнообразие и сюжетов, и тона мы тут встречаем!

От мягкой задумчивости «Птицелова», ведущего нас с собой

Вдоль по рейнским берегам.

По Тюрингии дубовой,

По Саксонии сосновой,

через рыцарскую вальтер-скоттовскую Шотландию «Разбойника», где

Брэнгельских рощ

Прохладна тень.

Незыблем сон лесной

в буйную старую Англию «Баллады о Виттингтоне», подобную которой мы по-русски найдем разве что в «Пире во время чумы»:

Он мертвым пал. Моей рукой

Водила дикая отвага,

Ты не заштопаешь иглой

Прореху, сделанную шпагой

и назад к Черному морю нашего века, в «Контрабандистах», на котором

По рыбам, по звездам

Проносит шаланду:

Три грека в Одессу

Везут контрабанду.

В другом тоне, и средневековом стиле, была у Багрицкого чудесная благочестивая легенда «Трактир» (он ее, к сожалению, испортил в позднейших вариантах), про голодного поэта, за которым Бог послал ангела, чтобы пригласить его на небеса, в волшебный заезжий двор «Спокойствие Сердец».

Зато, по счастью, нетронутым сохранился его ранний экскурс в нашу отечественную историю, о том, как старый полководец скучал у себя в захолустном поместье, до того дня, когда вдруг

К нему в деревню приезжал фельдъегерь

И привозил письмо от матушки-императрицы.

«Государь мой» – читал он – «Александр Васильич!

Сколь прискорбно мне Ваш мирный покой тревожить.

Вы, как древний Цинцинат, в деревню свою удалились,

Чтоб мирным трудом и науками свои владения множить».

и о том, как Суворов кончал письмо

Затем подходил к шкапу, вынимал ордена и шпагу —

И делался Суворовым учебников и книжек.

Из всего этого довольно естественно родилась и самая замечательная вещь Багрицкого, эпическая поэма «Дума про Опанаса». (Она существует в двух вариантах; мы лично решительно предпочитаем второй, более развернутый, в форме либретто для оперы).

Русские слова здесь уложены в типично украинский размер, и через них звучат все время голоса Шевченко, Гоголя и даже Сенкевича, а за ними еще более древнего Бояна, вызывая перед глазами грандиозные картины богатырских схваток в бескрайней степи, истоптанной конями и напоенной кровью павших в бою и расстрелянных, окутанной клубами дыма и озаренной заревом пожаров…

Большевики, конечно, хотели бы видеть тут эпос революции. Только ведь с таким же успехом, если не большим, можно сказать, что это – эпос махновщины. По-настоящему, это – эпос гражданской войны, и притом именно в Малороссии:

Украина, мать родная,

Билась под конями.

Мелодия всей поэмы лучше всего отражена, и ее смысл ярче всего резюмирован в словах:

Опанасе, наша доля

Туманом повита.

Хлеборобом хочешь в поле,

А идешь – бандитом.

Перед нами трагическая история украинского крестьянина в годы смуты; мобилизованный в Красную Армию Опанас видит, как большевики грабят деревню, и бежит от них с мечтой вернуться к мирному труду, к своему хозяйству. Но вся страна охвачена войной, в ней нет места ни покою, и счастью. Он попадает к Махно, и воюет на его стороне, пока не оказывается в плену у красных и не идет под расстрел:

Опанас, твоя дорога

Не дальше порога.

Как мы видим, ситуация довольно похожая на «Тихий Дон» Шолохова.

В описании службы герои у Махно, во всяком случае, вложена поэзии дикой вольности, которой дышат даже слова Опанаса перед лицом смерти:

Как мы шли в колесном громе

Так что небу жарко,

Помнят Гайсин и Житомир,

Балта и Вапнярка!..

С ортодоксальной советской точки зрения, главный положительный герой поэмы – это, понятно, комиссар Иосиф Коган. Но Багрицкий нам ясно показывает малосимпатичную деятельность этого фанатика, положим, мужественного и искреннего, но неумолимо жестокого. Вот описание того, как он собирает продразверстку:

По оврагам и по скатам

Коган волком рыщет,

Залезает носом в хаты

Которые чище!

Глянет влево, глянет вправо,

Засопит сердито:

«Выгребайте из канавы

Спрятанное жито!»

Ну, а кто поднимет бучу —

Не шуми, братишка:

Усом в мусорную кучу,

Расстрелять – и крышка!

Для крестьян – он не только такой же бандит, как Махно, но еще и хуже. Однако, когда Коган попал в плен к махновцам, и Опанасу поручили его расстрелять, тот, с типичной отходчивостью русского человека, предлагает ему бежать. Комиссар отказывается, так как знает, что ему не спастись: куда бы он ни пошел, крестьяне его схватят и выдадут.

Между Коганом и Махно невозможно осуществить мечту о мирном счастье, которую выражает Опанас, его невеста Павла

И мы выйдем с тобою в поле

Мы вдвоем – только ты и я…

И может быть полнее всего махновский часовой, поющий на посту

В зеленом садочке,

У Буга на взгорье,

Цвети, моя вишня, цвети!

На тихие воды

На ясные зори

Лети, мое сердце, лети!

Надо сказать, что Махно обещает народу такой же рай, как и коммунисты. Вот как его адъютант, вполне культурный и симпатичный молодой человек, формулирует программу гуляйпольского батьки:

Анархия – высший порядок! Она

Не может поставить преград.

Ми вольной работы взрастим семена,

Из дебрей мы сделаем сад.

А вот Раиса Николаевна, делопроизводительница при махновском штабе, загадочная, «чертова красотка», которую

… увидав

Лохматые анархисты

Смиряют свой бешеный нрав,

и которой, похоже, побаивается и сам атаман Нестор Михайлович, та – как бы соответствие Когану в другом стане, и с такой же неумолимой жестокостью и целеустремленностью:

Декреты, допросы, расстрелы,

Дела по изъятью зерна

Рукой молодой, загорелой

Подписывает она.

Она из породы тех же бесов, которых революция вызвала из их прежних таинственных обиталищ. Недаром таким мраком окутано их прошлое:

Откуда она – неизвестно,

Где дом ее? Кто отец?

Помещик ли мелкопоместный?

Фальшивомонетчик? Купец?

Это песни, которые как бесы в снежной буре несутся над потрясенной бунтом страной, развевая пламя и поднимая тучи пыли…

Участник гражданской войны на стороне революции, Багрицкий вполне мог бы позже сказать, как многие: «За что боролись?» При советской власти его травили за романтизм. Он пытался писать в ином ключе – главным образом в манере крайнего натурализма – не очень успешно.

Политически, можно было бы ему поставить в упрек стихотворении «ТВС», где он славословит обер-палача Дзержинского. И, однако… не дай Бог никому дожить до таких похвал! Уж очень правдиво работа «товарища Феликса» изображена:

И подпись на приговоре вилась

Струей из простреленной головы…

Есть, на наш взгляд, у Багрицкого другое, куда худшее стихотворение, ибо сатанинское и богоборческое: «Смерть пионерки». Этот апофеоз атеизма леденит кровь и возмущает душу… не будем о нем говорить. Причины, почему поэт это написал, можно бы искать и угадывать – да не хочется.

Скажем только, что Сатана, как всегда, заплатил черепками. Вот отрывок из мемуаров писателя Сергея Бондарина, бывшего в дружбе с Багрицким («Парус плаваний и воспоминаний», Москва, 1971).

Он рассказывает о судьбе жены Багрицкого и его единственного сына, Всеволода, уже после смерти самого поэта:

«Так вот, Эдуарда Георгиевича уже не было… Потом, когда уже вышел посмертный том стихотворений Багрицкого, уже вышла книга воспоминаний о нем, мы услышали о том, что у Севы не стало и матери. Лидию Густавовну арестовали – произошла тяжелая ошибка…»

Всеволод Багрицкий, и сам подававший надежды молодой поэт, был убит во время Второй мировой войны, как, между прочим, курьезным образом, и единственные сыновья нескольких замечательных, но опальных советских писателей; например, Виктора Кина^106 и Макара Буйного^107.

Но, во всяком случае, после Эдуарда Багрицкого остались его стихи, и их достаточно, чтобы обеспечить ему место и в истории литературы, и в памяти как нашего, так и будущих поколений.

«Русская жизнь», Сан-Франциско, 24 апреля 1974 г., № 7955, с. 3.

Ревнивица

Ахматова сама по себе говорит: «Я всегда ненавидела жен великих людей».

Трудно не подумать, что она им просто завидовала!

Хотя совершенно напрасно: судьба дала ей быть супругой подлинно великого поэта, одного из лучших, каких мы вообще имели, Николая Степановича Гумилева. И что же? Она сделала все, чтобы отравить ему жизнь, потом его покинула, – и никогда не умела понять его творчество, о котором судила, мягко выражаясь, вкривь и вкось.

Но вот эта неуместная ревность совершенно ее ослепляет в суждениях о H. Н. Пушкиной, и еще хуже о А. Г. Достоевской, о которой она высказывается абсолютно несправедливо (а уж та была – поистине идеальной подругой великого писателя; если бы не она, – мы бы не имели того Достоевского, которого мы знаем). Впрочем, такие же чувства Анна Андреевна испытывала и по отношению к С. А. Толстой (тоже не слишком справедливо…) и, видимо, в самом деле, ко всем женам великих людей без исключения.

Пушкинисткой, впрочем, она было плохой, даже оставляя в стороне вопрос о ревности: например, о царе Николае Первом она всюду высказывается с тупою и вовсе необоснованною злобой.

Потому что этого требовали власти? Нет, вряд ли в данном случае у нее есть такое оправдание: в ее голосе слышится искренняя ярость.

Когда она подлинно велика и мудра, это не в оценках прошлого и не в вопросах литературы (вопрос об ее поэтических достижениях оставим пока в стороне), а это когда она глядит на современность, на то, что она видела, слышала и пережила в советской России:

«Сталин – самый великий палач, какого знала история. Чингизхан, Гитлер – мальчишки перед ним. Теперь выяснилось, что лично товарищ Сталин указывал, кого бить и как бить. Оглашены распоряжения товарища Сталина – эти резолюции обер-палача на воплях, на стонах из пыточных камер».

Или ее ответ, когда ей сказали, что были, мол, люди, искренне верившие в советскую власть: «Неправда! Камни вопиют, тростник обретает речь, а человек, по-вашему, не видит и не слышит?! Ложь. Они притворялись. Им выгодно было притворяться перед другими и самими собой. Ну, конечно, они не имели возможности выучить наизусть его бессмертные распоряжения в оригинале, но что насчет “врагов народа” все ложь, клевета, кровавый смрад – это понимали все. Не хотели понимать – дело другое. Такие и теперь водятся».

Тут с нею полностью согласимся. Это – голос правды, это, согласно судебной формуле, чистая правда, вся правда и только правда.

Не курьезно ли, что вот теперь, в наши дни, когда уже все известно, – находятся горячие поклонники товарища Сталина? Любопытно, что господа красно-коричневые думают о свидетельстве Ахматовой?

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 28 марта 1998 г., № 2485–2486, с. 5.Слова мудрости

Слабый и грубо агитационный роман Д. Нагишкина^108 «Сердце Бонивура» (Ленинград, 1947) интересен разве что тем, что вошел позднее в состав серии «Тебе в дорогу, романтик!», где в числе других печатались многие книги более или менее талантливые и даже искренние. Описание гражданской войны на Дальнем Востоке должно, по намерению автора, вызвать восторг перед красными и отвращение к белым: на деле, чувство читателей порою совсем иное. Например, когда красная сестра милосердия зверски убивает, ударом ноги в живот, тяжело раненного, могущего выдать секреты партизан…

Но есть в сочинении Нагишкина одно место, стоящее того, чтобы его процитировать. А именно, – речь японского офицера, поручика Суэцугу, перед крестьянами, оказывавшими содействие советчикам:

«Росскэ курестиане! Смею приказывать вам выслушивать меня. Вы нарушили заповедь ваши предки, вы подняли руку на священную особу императора. Вас наказывать за это надо. Вы болсевикам помогали. Болсевико Бога нет. Это плохо! Великая Ниппон желает установить настоящий порядок в России. Кто сопротивление думает оказывать, – того надо выпороть».

Какие прекрасные и верные мысли! Если бы так рассуждали наши псевдосоюзники в борьбе с коммунизмом, в эпоху революции и позже вплоть до сего дня, будь то немцы, англичане или американцы, – сатанинское владычество темных сил над нашей родиной, без сомнения, давно бы отошло в область минувшего.

Что же до пособников большевиков, сознательных и бессознательных, увы! Их ждала гораздо более страшная кара, чем упоминавшееся поручиком Суэцугу умеренное количество спасительной лозы по мягким частям. Крестьянам предстояло раскулачивание и поездка в столыпинских вагонах на Колыму, и далее на тот свет, а партизанам – кусочек свинца в затылок в чекистских подвалах. За что боролись, на то и напоролись…

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 15 февраля 1986 г., № 1855, с. 2.Мудрость и лжемудрость

Второстепенный писатель С. Сергеев-Ценский, начавший деятельность в 1900-е годы, и благополучно продолжавший ее при большевиках, ценою полной рептильности, в своем посредственном, хотя и восторженном очерке «Гоголь как художник-слова», сочиненном в 1952 году, по случаю столетия со дня смерти великого мастера (С. Н. Сергеев-Ценский. «Собрание сочинений», т. 3, Москва, 1955), приводит замечательную фразу: «Придет время, – Европа приедет в Россию не за пенькой, а за мудростью, которой не продают уже ни на каких европейских рынках». И, комментирует: «Это предсказание из “Переписки с друзьями”, и, как мы с вами видим, оно сбылось».

Сбылось, да не так, как хочет нам внушить советский борзописец. То, что он лживо именует мудростью, черпали из России (им и покупать не надо было: давали не только даром, но еще и с хорошей приплатой!) всякие арагоны, сартры и прочие ромен-ролланы. Настоящая же мудрость сама пришла в Европу, но тщетно стучится в двери ее властителей, политических и интеллектуальных, в форме книг и речей Солженицына. Вот к ней-то пророчество Гоголя и относится. Но ее час еще не настал. В России же да, действительно, идет процесс духовного возрождения подспудной переоценки ценностей и познание истины, которого нет на Западе; и только он один, в наши страшные годы, может служить надеждой на спасение мира.

Любопытно, что в том же томе Сергеев-Ценский рассказывает (в очерке «Мое знакомство с И. Е. Репиным») о своей встрече с писателем Николаем Каразиным^109, упоминавшимся недавно в «Нашей стране», и который был, оказывается, не только писателем, но и художником. Ценский с ним беседовал на выставке его картин в Москве, и даже описывает его наружность: «Чернобородый, крупноголовый, приземистый человек».

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 14 июня 1986 г., № 1872, с. 3.

Два советских романа

В течение некоторого времени иностранной печати многократно упоминался недавно вышедший в свет в Советском Союзе роман Антонины Коптяевой^110 «Иван Иванович». Французские газеты, с присущей им развязностью и потугами на остроумие в снисходительном тоне, всегда у них появляющимися, стоит им заговорить о чем-либо русском, окрестили героиню романа «якутской мадам Бовари». Когда книга попала мне в руки, я раскрыл ее с некоторым интересом. Положим, оказалось, что героиня вовсе не якутка, а русская, хотя действие происходит в самом деле в Якутской АССР, и что на мадам Бовари она похожа не больше чем, скажем, на Анну Каренину, – или на любую другую женщину, которая бросает мужа. Но это не может вызвать большого удивления у того, кто знаком со стилем французской прессы. Мне было любопытно видеть другое: действительно ли это произведение представляет собою событие в советской литературе. И в этом отношении я остался разочарован. Роман мне показался довольно слабым.

Сюжет его чрезвычайно примитивен: жена ученого оставляет его, так как на ее взгляд муж уделяет ей слишком мало внимания и недостаточно ее понимает. Особенность, которая должна выражать «советский» подход к старой теме, – в том, что трагедия героини сводится к трудности найти для себя подходящую профессию. В конце концов, она эту профессию находит, делаясь журналисткой. Почему-то при этом ей понадобилось уйти к человеку, наведшему ее на эту идею. Вероятно, в романе заключено много автобиографического элемента: в стиле автора отчетливо чувствуется перо газетного работника, а яркие описания медицинских операций, представляющие собою лучшие отрывки в книге, – наводят на мысль, что автор, как и героиня, учился прежде в медицинском институте.

События развертываются на фоне быта интеллигенции, – главным образом медицинского персонала, – партийцев, отчасти местных инородцев. Картина могла бы быть интересной, тем более, что Коптяевой описание дается легче, чем психологический анализ. Однако, и в этом отношении не чувствуешь себя удовлетворенным. Читаешь разговоры среди интеллигентов и чувствуешь все время, что здесь что-то «то, да не то». Слог их речи, сюжеты их бесед не типичны для настоящей интеллигенции, какую мы знали в СССР; все это – представители той ремесленной, наспех выпеченной интеллигенции, которой, нельзя отрицать, при большевизме развелось немало. Конечно, автор вправе рисовать жизнь именно этого слоя, – к которому, видимо, и сам принадлежит, – но для нас это уменьшает интерес и все сочинение представляется из-за этого менее глубоким. Невольно хочется предупредить читателя из иностранцев или из старой эмиграции, чтобы он не думал, что внутренний мир русской интеллигенции в целом снизился сейчас до уровня инженера Таирова или журналистки Ольги Аржановой.

Герой, именем которого названа книга, талантливый хирург Иван Иванович Аржанов, изображен как человек науки, забывающий обо всем ради любимого дела, и, в то же время, как исключительно добрый и отзывчивый человек, находящий в себе сочувствие для каждого из своих пациентов. Да, такие типы в России были и есть, и образ Ивана Ивановича вызывает у меня ряд воспоминаний о людях, которых я знал в реальной жизни. Но зачем Иван Иванович сделан в то же время убежденным фанатиком-партийцем? В этом нет прямой невозможности, но это так не типично! Люди науки, люди, сохранившие или воспринявшие те благородные традиции русского врача, какими живет Иван Иванович, обычно так далеки от партийного мира, так тщательно его избегают – и это все равно, происходят ли они из потомственной интеллигенции (где такая разновидность гоминис сапиентис^111 встречается чаще), или поднялись из низов, как это указано у Коптяевой об ее персонаже. Они могут быть формально партийцами, но убежденными…, вряд ли. Впрочем, и у Ивана Ивановича эта убежденность не так то ярко чувствуется.

А вот другой партиец, – секретарь райкома Скоробогатов, – дан как живой. Таких мы все видали во многих экземплярах. Его манеры один из героев романа характеризует так: «угрозы, окрики, оскорбления со ссылками на неограниченные права секретаря райкома». При всяком поводе, и вовсе без повода, он начинает «греметь»: «Все эти интеллигентские штучки… забываете о рабочей среде… сплошные выпады! Я предлагаю вам серьезно подумать». – «Ты идешь против партии!» и т. д. Его повелительный тон… его манера лезть с грязными сапогами в душу к людям, во все мелочи их личной и семейной жизни, все это – живой сколок с натуры. Прощаешь Коптяевой то, что он у нее в конце концов посрамлен и наказан «справедливой» партией. Ясно, на деле именно такие люди и делают карьеру в Советском Союзе.

О главной героине романа, как ни странно, почти нечего сказать. Симпатии автора на ее стороне, но вряд ли не у большинства читателей остается впечатление о ней, как о пустой мещанке, оказавшейся неспособной оценить стоящего выше нее в культурном и моральном отношении мужа. Ее неудовлетворенность собой и вечные поиски кажутся довольно смешными, если мы вспомним условия жизни большинства русской интеллигенции, перед которой все время встают куда более сложные и тяжелые вопросы.

Еще более надуманный, неживой образ – играющая в романе довольно серьезную роль девушка-якутка, помощница Ивана Ивановича, Варвара Громова. Она то и дело разражается невыносимо приторными и неискренними монологами на тему о том, как страдали якуты в царское время, и какие неизмеримые блага им подарила советская власть, – «Я счастлива не тем, что я вырвалась, а тем, что весь мой народ вырвался из грязи и нищеты! Ведь раньше только крошечной кучке интеллигентов, имевшей общение с русскими, была доступна культура. И то консерваторы-националисты упрекали их за обручение, за русские обычаи, за то, что они позорят этим звание якутов. Я ненавижу националистов! Я их не-на-вижу-у! Что они держатся? Что они могут дать народу? Ведь у нас почти одна треть населения болела чахоткой и больше половины грудных детей вымирало. А они стремились к реставрации! Мне рыдать хочется, когда я только подумаю, что революцию могли бы задушить в самом начале!» – Не хватает терпения прочесть до конца ее нудные, тошнотворные тирады. Да, все это говорили и говорят в Советском Союзе; все это приходится слышать. Но такие фразы произносятся исключительно в официальной обстановке – на собраниях, в присутствии начальства или, самое большее, перед людьми, в которых подозревают сексотов. Никто не станет, как Варвара в романе, говорить так перед близкими друзьями, в семейной обстановке. В подобном случае на человека поглядели бы с удивлением, с насмешкой.

Стоит ли приводить возражения по сути ее высказываний? Она сама роняет мимоходом, что ее отец, который был очень беден, имел 6 коров. В романе говорится о шкурках соболей и черно-бурых лисиц в руках у якутов-охотников. В царское время им бы заплатили полновесными деньгами, а теперь колхоз заберет все более или менее даром. Такие мелочи, наверное, якуты отчетливо сознают.

Ламентации Варвары по поводу тяжелой участи якутов в царской России надо признать, мягко выражаясь, преувеличенными. Конечно, они жили в тяжелом климате, но ведь и сама Варвара любит свою страну – «Олекма, нет в мире лучше края!» В отличие от других северных народов, якуты не обнаруживали никакой склонности к вымиранию или вырождению, это жизнеспособное, энергичное племя, наиболее многочисленное в Сибири, еще до прихода русских, достигло относительно высокого культурного уровня. Русские принесли им христианство, цивилизирующую роль которого даже и большевики, верно, не станут теперь отрицать. Однако, они настолько сохраняли свою самобытность, что, далекие от обрусения, втягивали в свою среду живших между ними русских, усваивавших их язык. Об этом упоминает эпизодически появляющийся у Коптяевой старый шаман, который мог бы быть очень интересным образом. Вспомним, с другой стороны, рассказ Гончарова в «Фрегате Палладе» о том, как он ехал через Сибирь, и, к его удивлению, здесь русские между собой говорили по-якутски и ему казалось, что его сейчас спросят: «Parlez vous yakoute?112», и ему будет неловко сознаться, что нет.

Упомянем здесь еще несколько не слишком широко известных фактов. Якуты до прихода русских не имели письменности – или, что довольно вероятно и находится в согласии с их легендами, ее утеряли во время своих странствий с юга на север. Уже в 1819–1821 годах священник Георгий Попов в Иркутске пробует составить якутский алфавит – «Таблицу для складов и чтения гражданской печати». Но по-настоящему грамматика их языка и алфавита (на базе русского) были составлены в 1851-м году ученым немцем Бетлингком^113 (немец, как известно, и обезьяну выдумал!)

В 1853 же году архиепископ Камчатский Иннокентий Вениаминов^114 учреждает в Якутске переводческий комитет для перевода богослужебных книг, во главе с протоиереем Димитрием Хитровым. Хитров составляет свою транскрипцию – упрощение с практическими целями таковой Бетлингка. После революции, в 1917-м году, по инициативе якутского ученого Новгородова, русский алфавит был у якутов заменен знаками международной фонетической транскрипции, оказавшимися столь неудобными, что в 1939 году правительство принуждено было вернуться к алфавиту Хитрова с небольшими изменениями. Это один из многих примеров, когда царское правительство обнаружило больше внимания и понимания в вопросах просвещения инородцев, чем советское.

* * *

Роман Коптяевой приводит мне на память другой советский роман, о котором тоже немало говорили несколько лет тому назад, и который во многих отношениях представляет с ним аналогии. Я имею в виду роман Веры Пановой^115 «Спутники».

Роман также написан женщиною; Панова тоже журналистка, и «Спутники» были ее первым романом. В нем, как и в «Иване Ивановиче», в центре внимания стоят врачи и сестры: действие «Ивана Ивановича» кончается с началом Второй Мировой войны, – действие «Спутников» происходит во время этой войны. Но в выполнении у двух писательниц налицо огромная разница. Если у Коптяевой на сцене почти исключительно полуинтеллигенты, у Пановой охват гораздо шире – и настоящие интеллигенты, и полуинтеллигенты, и совсем простые люди; и, главное, каждый из них дан, хотя иной раз и в беглой зарисовке, но так, что мы видим его характер и душу.

Есть у Пановой старый доктор Белов. Если Иван Иванович возможен и даже правдоподобен, то доктор Белов по-настоящему типичен. Но если Коптяева, говоря о своем герое, то суха, то теоретична, Панова показывает своего с массой бесконечных, мастерски подобранных нюансов. Доктор Белов и комичен, и трогателен, и порою великолепен. Автор проявил чувство меры и не сделал Белова коммунистом. Его мотивы – может быть отчасти патриотизм, а главное то чувство своего долга перед больным, которое для русских медиков характерно. Белов явно побаивается властей и партийцев и старается с ними не спорить. Но когда комиссар предлагает ему прицепить к санитарному поезду брошенные товарные вагоны, что значило бы, спасая материальные ценности, подвергнуть опасности раненых, он решительно отказывается: «Люди, знаете, самое ценное!» Здесь сталкиваются два непримиримых мировоззрения – советское и гуманитарное, то, которого так верно и упорно придерживалась старая русская интеллигенция, не сознавая, что оно идет корнями из отвергаемого ею христианства. И чего стоят те терзания, которые доктор Белов переживает от смерти пациента, которой он не мог предвидеть, но за которую все же чувствует себя ответственным!

Не менее прекрасны и другие образы «Спутников» – персонал санитарного поезда, девочка Васька, Лена Огородникова, перевязочная сестра Варвара Димитриевна… Даже комиссар Данилов, менее симпатичный, чем другие, становится нам ближе, когда мы узнаем его личную трагедию, с неудачной любовью, наложившей отпечаток на всю его жизнь. Со странным, почти не поддающимся анализу искусством, Панова делает каждого из своих персонажей живым человеком. Их язык, их образ мыслей кажутся нам совершенно естественными. Мы видим, почему в результате советской жизни люди многого не знают, о многом имеют странные представления; но мы видим в то же время, что Васька, и Лена, и Фаина по своему характеру такие же русские девушки, какими были их прабабушки, ничего не утратившие из самых драгоценных свойств русского характера. Лена Огородникова, воспитанная в детдоме, находит для каждого раненого ласковое слово, смеется с ними, а еще чаще плачет, отдает свои силы заботе о них, а в душе думает только о муже, который где-то на фронте… и который, как в конце концов оказывается, о ней забыл и ей изменил. Даже когда автор показывает нам деревенского мальчишку, дравшегося на фронте, как лев, и объяснившего в госпитале, что это потому, что немцы хотят «колхозы порушить, а землю отдать помещикам», мы не можем сказать, что это невозможно. Но, конечно, для советской власти подобные ребята плохая надежда. Подобное невежество и такие нелепые представления о положении вещей очень хрупки и легко разрушаются. А другую форму советского патриотизма найти и изобразить трудно.

Принимая во внимание советские условия, мы ничего не можем знать о подлинных взглядах ни Коптяевой, ни Пановой. Та и другая могут быть и искренними коммунистками и совсем обратным. Но там, где у Коптяевой вышла ненатуральная агитка, Панова сумела дать меткую зарисовку действительности.

Зато, если вдуматься в содержание «Спутников», то и приходишь к выводу, что они доказывают, что в России как были, так и есть чудные, лучшие в мире – врачи и сестры милосердия; что русский народ как был, так и есть народ храбрый, добрый и чистый душою. Но разве это сделала советская власть? Наоборот, ясно, что эти свойства выработаны веками в старой монархической России. Большевики не сумели и не смогли этих свойств уничтожить, и в этом залог их собственной неизбежной гибели, ибо они находятся в непримиримом противоречии с народом, которым желают править.

Нет ничего удивительного в том, что в последнюю войну, как это было раньше, как верно будет и в будущем, во множестве санитарных поездов, лазаретов и госпиталей врачи, сестры, сиделки всей душой отдаются уходу за ранеными. Это картина вечной России. Но всем им без сомнения станет легче дышать, когда исчезнет, как скверный сон, советская власть, и даже писателю будет тогда легче рассказать о них, чем было Пановой, которой мы должны все же быть благодарны за образы живых людей и за правдивое изображение их чувств, тем более, что, конечно, ее задача в советских условиях была довольно тяжелой.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 5 июля 1952 г., № 129, с. 4–5.

Возрождение авантюры

Роман Л. Платова^116 «Страна семи трав» («Молодая Гвардия», Москва, 1954) прежде всего захватил нас своим сюжетом, и только прочитав его без отрыва до последней страницы, мы задумались об его особенностях. Необычно встречать в советском издании приключенческий роман, живо напоминающий самые удачные вещи Райдера Хаггарда («Люди тумана», «Копи царя Соломона»); и между тем, это сравнение напрашивается само собой. На плоскогорьях Бырранга, на Таймырском полуострове, там, где на географических картах стоит белое пятно, живет загадочный народ, не известный ни правительству, ни науке, сам называющий себя «дети солнца» и поклоняющийся удивительной птице Маук. Попавший к ним еще до революции путешественник тщетно старается сообщить о себе внешнему миру, то пуская вниз по реке деревья с метками и с вложенными внутрь записками, то ставя знаки в виде клейма на диких оленей, уходящих в тундру, то привязывая письма на оленьей коже к лапке пойманного дикого гуся… Наконец, одно из его посланий в полустертом состоянии доходит до этнографа в московском музее, и благодаря энергии того и нескольких присоединившихся к нему энтузиастов науки, после трудной и опасной экспедиции, раскрывается секрет «потерянных людей» Таймыра и таинственного теплого плато в северной Сибири.

Но в книге много хорошего и кроме увлекательного изложения, ни на минуту не дающего вниманию читателя ослабеть, и прекрасного русского языка. Кстати, полезно все-таки читать советскую литературу. Из нее почерпаешь множество новых слов, вошедших в русский язык или недавно им созданных, тогда как в эмиграции сам себя начинаешь ловить на колебаниях и ошибках в родной речи. Недавно, участвуя в подготовке собрания, мы серьезно сомневались, можно ли сказать по-русски «стенд»? Теперь знаем, что да. Так как подлинный русский язык, конечно, – в России, и нам его необходимо знать, – помимо прочего, – даже с утилитарной точки зрения: на каком языке – не на эмигрантском же! – мы, если понадобится, будем писать листовку или текст радиопередачи для СССР?

Очень любопытны наблюдения автора над жизнью самоедов, – хотя бы картина того, как они смотрят кино, которое живописно называют «сны на стене», как удивляются при виде кур – «разве, кроме диких птиц, бывают еще ручные?» Ярко, хотя и кратко, показан простодушный и кроткий характер этих детей природы, которых, оказывается, в Советской России именуют тавгийцами или нганасанами. Первоначальное официальное название «ненцы», видимо, отошло на второй план.

Вполне психологически убедительны главные герои романа. Молодой гидрограф Алексей Петрович и его жена Лиза, геолог по профессии, которые за несколько лет после брака никогда не проводили вместе больше трех недель подряд, разлучаемые работой. Узнаешь советский быт! Этнограф Савчук – полный, неловкий, на вид типичный кабинетный ученый, – когда надо, вдруг оказывающейся смелым, неутомимым и твердым начальником экспедиции в пустынных приполярных горах. Даже пилот Жора, с любопытством прислушивающейся к спору между двумя научными работниками и не без удовольствия играющий для них роль арбитра, – все это очень живые, очень русские типы. Повелась у нас прескверная традиция считать интеллигентов непременно «мягкотелыми», «бесхребетными» и «беспочвенными», между тем как в состав нашей интеллигенции с самого начала ее возникновения, входили исследователи и путешественники, – геологи, этнографы, зоологи, – по железной воле и выносливости мало имеющие равных на земле! Так оно и было и, по счастью, есть.

В хороший роман проскальзывают время от времени скрипучие, неприятные ноты. Нашему воображению невольно рисуется такая картина. Вернувшийся из Арктики гидрограф делает доклад перед большой дружественной и заинтересованной аудиторией. Им любопытно послушать, ему приятно рассказать; сыпятся вопросы, он оживленно отвечает… но вот его глаза останавливаются на сидящих в зале представителях партийных организаций. У докладчика язык сразу прилипает к гортани, и он начинает уснащать свое повествование серыми газетными фразами, в таком, примерно, стиле: «Советская власть помогла жителям тундры перейти на более высокую ступень материальной культуры…», «Полевую работу обязательно начинаю с посещения местных партийных организаций…» Скучно и ему, и публике: но без этого нельзя. Впрочем, в книге некоторые вставки, по корявости своего слога, наводят на мысль, что их за автора добавил кто-то другой. Вот образец (врывающийся в рассказ ни к селу, ни к городу): «Этим летом латышский, эстонский и литовский народы воссоединились с братским русским народом, от которого были оторваны буржуазными националистами двадцать три года назад».

Однако, в романе раскиданы мазки, позволяющие лучше понять дело и оценить блага большевистского прогресса. Возьмем, скажем, охотника Бульчу, который открыл неведомую страну на севере и которого заставили отречься от своих слов, так как именно о такой стране издавна рассказывали шаманы, а, следовательно, в советских условиях нельзя было признать ее существования. Можно бы увидеть след советского социального заказа и в том, что одни из основных персонажей, заброшенный в условия каменного века, путешественник Петр Арианович Ветлугин – беглый ссыльный, революционер. Но и то сказать, исторически, наряду с чиновниками и миссионерами, ссыльные в самом деле были важным фактором в исследовании Сибири. А вот интересно было бы показать дальнейшее: как идеалисту-либералу, просидевшему двадцать лет в пещере, понравилась бы жизнь в «стране победившего социализма»! Верно, он не такою ее представлял в мечтах, какова она оказалась в реальности.

Отметим, что в отличие от прежнего, в книге почти нет подстрочных примечаний, и по своему уровню она рассчитана на вполне культурного читателя, – а ведь она предназначена для молодежи. Укажем и то, что она – лишнее подтверждение повышенного внимания к Сибири, которой посвящена значительная доля выходящей за последнее время в Советском Союзе литературы.

Но еще любопытнее само возникновение или, вернее, возрождение в СССР авантюрного жанра. Параллельно с этим видно, что там снова переиздают иностранных писателей, как Купера, Майн Рида, Вальтер Скотта. Их издавали и в годы нашего детства, примерно до 1928 года. Потом молодежь довольствовалась старыми книгами, до- и послереволюционными, которые зачитывались до дыр и которых остро не хватало. Радуемся за нынешних ребят – значит, и советские писатели могут теперь писать приключенческие романы. Когда-то, после революции, они развернулись пышным цветом и имели огромную популярность, тем более понятную, что и взрослым, и детям надо же куда-то «уходить», как-то забывать об ужасе окружающей жизни. Кто из читателей вспомнит журналы «Всемирный Следопыт», «Мир Приключений», два различных варианта «Вокруг Света»? Каждый имел свою физиономию – например, «Мир Приключений» последних годов отнюдь не был детским журналом. Он давал лучшие новинки авантюрного жанра, появляющиеся на иностранных языках, но еще интереснее были в нем рассказы русских авторов, в большинстве отмеченные печатью жути и трагизма и написанные часто на очень высоком художественном уровне. А сколько тогда возникло фантастических романов в разных манерах! Виктор Гончаров^117, талантливый автор «Психомашины» и создатель комсомольца Николки, с которым случаются самые невероятные приключения; Беляев^118, написавший десятки книг, – о человеке-амфибии, о путешествиях на другие планеты, о жизни будущего, – и трагически погибший от голода во время последней войны; Туров^119, с его «Островом Гориллоидов»; Орловский^120, с целым рядом страшных романов о возможном конце мира. Бурный и в общем заслуженный успех имела «Аэлита» A. Н. Толстого. В том же роде существовала массовая продукция писателей послабее, как Никулин и другие. Мариэтта Шагинян, один из столпов советской литературы, попробовала силы в создании «советского Ната Пинкертона» и написала «Месс-Менд», оказавшийся, пожалуй, лучшим из ее произведений. В подражание ему появились всякие «Чемоданы крокодиловой кожи» и т. п. Совершенно особым явлением был А. С. Грин, продолжавший творить так, будто никакой революции и не бывало, получивший кличку «самый нерусский из русских писателей» за то, что в большинстве его блестящих новелл действие происходило в условной, придуманной им стране, в среде пиратов, золотоискателей и моряков.

Более или менее подогнанные под правительственный канон, авантюрные романы и рассказы того времени были в общем ярки и увлекательны, хотя и надо делать скидку на то, что мы читали их в годы, когда все кажется ярче и лучше… Но такие книги, как «Страна семи трав», мы умеем оценить и теперь, как мастерство в рамках известного жанра и как источник удовольствия и способ провести приятно несколько часов для читателей по ту и по эту сторону железного занавеса.

«Возрождение», рубрика «Среди книг и журналов», Париж, февраль 1955 г., № 38, с. 143–146.

Новинки советской литературы

Когда нам, новым эмигрантам, случается читать свежие советские газеты и журналы, первое чувство, какое овладевает душой, это удивление, как мы вообще могли жить в той жуткой удушливой атмосфере, которую они отражают. Еще так мало лет прошло с тех пор, как мы были в СССР, и уже нам странно вновь представлять себе условия жизни, там царящие. Но и объективно, видимо, большевистская пресса пережила некоторый поворот к худшему. Славословие гениальному вождю, приветствия ему от всех мыслимых и немыслимых организаций, заполняют печатные органы страны победившего социализма почти сплошь.

В то же время, парадоксальным образом, художественная литература сильно улучшила свое качество и направление. Читая некоторые книги прямо трудно поверить, что они изданы при советской власти. Вот, перед нами отпечатанный Государственным Издательством детской литературы в Ленинграде, в 1952 году роман В. Яна^121 «Юность полководца», посвященный Александру Невскому. Только и можно сказать, что если бы такие произведения публиковались бы в свое время в Царской России, то, может быть, и революции бы не было. Нам, монархистам, надо бы постараться, чтобы молодежь, да и не только молодежь – за рубежом ее читала и изучала. Блестяще, художественно и правдиво в ней изображен наш национальный герой и святой, великий русский полководец. Показана вся прогрессивность и полезность для страны и народа единоличной монархической власти; строго осуждены все республиканские и конституционные устремления в среде тогдашних новгородцев и убедительно объяснено, как все противники монархии в России, вольно или невольно, скатываются, в конце концов, к предательству интересов отечества.

Мы видим в романе князя, живущего только для родной земли, орлиным взглядом охватывающего все ее нужды и потребности, не только нынешние, но и будущие, и стойко за них борющегося. Вокруг него – верная дружина, отдающая за него жизнь, ибо князь – залог свободы и мощи Руси. И далее под ними народ, любящий своего защитника и выражающий свое о нем мнение так: «Сокол ты наш ясный! Никуда не уходи! Пропадем мы без тебя, родимый!»

Но военных и земледельцев мало для жизни России. И вот, всегда, когда надо, князю помогают советом и трудом люди, которых В. Ян рисует совсем в стиле профессора Б. Ширяева: тогдашняя русская интеллигенция. Здесь и учитель князя, иеромонах Варсонофий, и мудрый его советник, летописец отец Пафнутий, и горячий публицист Даниил Заточник.

Мы решительно убеждены, что, если возродится когда-нибудь Православная Самодержавная Россия, книга Яна будет рекомендована для чтения во всех школьных библиотеках. И не только она одна. Многие другие произведения, только что увидевшие свет в Советском Союзе, не меньше нас порадовали и дали нам больше радости, чем все публикуемое в эмиграции. К их числу принадлежит роман Николая Задорнова^122 «Амур-Батюшка» (Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая Гвардия», Ленинград, 1960).

Это – история группы русских переселенцев в Сибирь во второй половине XIX века. И это такой яркий гимн русскому народу, какого мы никогда до сих пор не встречали, и который мы прочли с горячим чувством национальной гордости. Настоящего величия полон этот эпически спокойный, почти сухой рассказ о повседневном труде русского крестьянина, который в упорной борьбе с природой дарит своему правительству цветущую область, еще недавно бывшую глухой пустыней. «Какая она, эта самая Расея?» – спрашивает у новоприбывших сибиряк. – «Даст Бог, и тут леса порубим, землю запашем, тоже Расею сделаем – поглядишь тогда», – отвечают те.

Рассказы о переселенцах вы найдете и у иностранцев, хотя бы у Купера. Но «Амур-Батюшка» эпопея не только воли и терпения крестьянина, нет, он еще больше говорит о другой его, высшей, силе: о живущем у него в душе стремлении к правде и справедливости. Мужики из Пермской губернии встречаются на новых местах с невиданными народами; сперва с китайцами, потом и с гольдами и тунгусами. Как они на них смотрят?

Переселенцы плывут по Амуру: «Кое-где виднелись пашни. Крестьяне-китайцы подходили к плотам, кланялись вежливо, приносили овощи, бобы, лепешки, показывали знаками, что русские плывут далеко, что у них малые дети и что путникам надо помогать. Это было понятно и глубоко трогало крестьян. Егор ходил в деревню смотреть, как живут китайцы. “Такие же люди” – сказал он, воротясь…»

И потом крестьяне, не колеблясь, принимают в свою общину беглеца-китайца, пришедшего в Россию искать лучшей жизни.

На берегах Амура водворяются русские земледельцы среди охотников и рыбаков гольдов. Не обходится на первых порах без столкновений. Но уже скоро между новоселами и туземцами воцаряются дружеские отношения. Как-то само собою русские начинают учить гольдов всему, что знают сами: как пахать землю, как лечить больных, и прибывшие из города чиновники, воспитанные в европейском духе, дивятся на этот странный союз.

«А гольды, видимо, действительно вымрут и с этим приходится мириться» – рассуждает либерально и оппозиционно к правительству настроенный чиновник Петр Кузьмич Бердышов (по вине которого, между прочим, крестьяне в первую самую тяжелую зиму на новых местах остались безо всякой помощи).

«Ведь так было в Северной Америке, и везде, куда приходил белый человек». Но русские, хотя и белые люди, видно во многом отличаются от европейцев по своей психологии и приемам.

На ту же тему один из персонажей Иван Бердышов рассказывает об американцах: «Вот мы с гольдами живем, а они говорят, что на нашем бы месте давно их перестреляли… У них большое убийство дикарей идет в теплых странах…» Однако, русские колонисты смотрят на дело иначе. Одного из них, Тереху Бормотова, исправник спрашивает, как это он дружит с инородцем: ведь они язычники? – «Все Божьи!» – отвечает Тереха, выражая вековое воззрение русского народа.

Другой переселенец (главный герой романа), Егор Кузнецов, когда сталкивается с фактом, что китайские купцы жестоко эксплуатируют мирных охотников гольдов, не рассуждая, инстинктивно кидается их защищать. Китаец-купец Гао-Да-Пу забрал за долги девушку у отца; Кузнецов с дракой ее освобождает и заботится о ее дальнейшей безопасности. Остальные мужики, узнав про это дело, с некоторым ужасом смотрят на поступок китайца: один из них, которому Гао-Да-Пу бесплатно предложил муки в тяжелый год, говорит: «Зачем брать от злодея?»

Несколько лет – и нивы покрывают берега Амура; богатые, счастливые деревни поднялись средь девственного леса… Чего первым делом хочет русский человек, когда стал на ноги? Открывается церковь – и прислужник в этой церкви, главный помощник батюшки – молодой гольд Айдамбо, сам захотевший «стать русским» и миссионерствующий среди своих земляков. О священнике один из чиновников говорит: «А вы знаете, что этот поп-конквистадор составляет грамматику гольдского языка?» – а другой отзывается: «Да, он грамотный и любознательный человек…» В самом начале романа мы видим, как он приезжает на собаках к едва устроившимся в первой своей землянке новоселам в самую таежную глушь, и с ними не только беседует о божественном, но и дает им массу деловых практических советов, как опытный бывалый сибиряк и таежник. Почти пророчески он говорит Егору Кузнецову, услышав его имя: «В честь Св. Георгия Победоносца!»

Всем, кто имеет случай, советуем прочесть этот роман. Приятно прочесть о русской удали, русской силе, русском мужестве, а больше всего – о русской доброте. Всюду мы видим верный образ нашего родного размаха, нашего национального характера: и в терпении крестьянина Егора Кузнецова, и в залихватской энергии купца Ваньки Бердышова, из рядового зверолова делающегося воротилой, владельцем собственного парохода.

Надо только, читая, помнить, что автор писал под советским гнетом. Исключительно этим, вероятно, объясняются два-три маленьких отрывка, где ни к селу, ни к городу, безо всякой связи с сюжетом, отдельные персонажи (только интеллигенты, никогда крестьяне) произносят краткие тирады о том, что освоение Сибири «может совершиться только после свержения самодержавия в России, когда власть будет принадлежать народу». Это только слова, да и правда – из песни слова не выкинешь, – что некоторые интеллигенты так рассуждали, факты же, ясно изображенные автором на всем протяжении романа, свидетельствуют о том, что Сибирь могла расцвести и расцвела при царском правительстве – и каких бы успехов она достигла, вместе со всей Россией, если бы не революция!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 8 ноября 1952 г., № 147, с. 6.

Н. Задорнов. «Амур-батюшка» (Москва, 2008)

В Москве переиздан огромным томом в 1080 страниц старый роман, написанный в 1940 году, и который мы тогда же читали.

Он посвящен освоению Дальнего Востока русскими переселенцами, их отношениям с местными туземцами и с китайцами, тяжелым трудностям, какие им пришлось переживать и их быстрым успехам.

Роман почему-то сильно переработан: мы в нем не встречаем многих мест, первоначально врезавшихся нам в память.

Кроме того, он сильно увеличен в размере, и мы бы не сказали, что удачно: создается некоторая растянутость и повторы.

Добавлено и продолжение, «Золотая лихорадка», интересное по теме (о золотых приисках), но более слабое по форме, чем сам роман.

Николай Павлович Задорнов известен нам и другими своими книгами о Сибири и об Японии, в которых он воспевает подвиги русских моряков дореволюционных времен, как капитан Невельской и адмирал Путятин, и их соратников на различных постах.

Как сам Задорнов комментирует, его творчество составляет собственно один громадный роман о продвижении России на Восток и ее титанических достижениях прошлых веков.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 9 мая 2009 г., № 2867, с. 2.Леонид Соболев «Морская душа» (Москва, 1955 г.)

Когда-то, за несколько лет перед войной, роман Леонида Соболева^123 «Капитальный ремонт», только что вышедший в свет в СССР, имел огромный успех. Он рисовал быт офицеров царского флота: пропагандный элемент был в нем, в общем, сведен до минимума, а великолепный язык, каким советский читатель, особенно в то время, не был избалован, вызывал всеобщий восторг. С нетерпением ждали второй части, которая так и не появилась…

Вспоминая об этом, мы с интересом открыли «Морскую душу». – Какое разочарование! Сплошная агитация, оставляющая после первых же страниц, не рассеивающееся до конца, чувство гадливости. Талант, несомненно, у Соболева большой, задохся в большевистских условиях; нет, – грустнее того, – он этот талант сам задушил, слишком угодливо поставив его на службу советской власти со всей ее гнусностью.

Ведь, так восхвалять коммунистическую клоаку, как Соболев, мало кто восхваляет. Вплоть до превознесения чекистов и комиссаров…

И от этого беспардонного подхалимажа и приспособленчества художественный уровень рассказов в этом сборнике так низко упал, что они являются, по сути дела, просто талантливыми газетными статьями.

Не выручают ни юмор, ни литературная грамотность, ни хорошее знание морского дела… Последнее иногда даже вредит: читатель устает разбираться в технических деталях. Психологическая же неправда, увы, так и выпирает на каждой странице. Дело в том, что герои Соболева не русские люди с их типическими, хорошо всем нам знакомыми чертами, a «советские» люди. Не помогают мелочи вроде указания, откуда кто родом, и из какой среды. Эти матросы, офицеры, летчики – прежде всего, комсомольцы, всем сердцем преданные советскому режиму. И потому они носят странно абстрактный и нереальный характер, особенно, когда автор пытается их представить типичными, частью среды. Дело в том, что такой среды в России нет. Если такие твердокаменные большевики и были, то это уже некий плюсквамперфект, давно прошедшая эпоха. Нынешняя подсоветская молодежь совсем не такова. И многие советские же авторы уже давали нам куда более правдоподобное ее изображение.

Отметим еще одну деталь. Когда читаешь эти рассказы все подряд, начинает смутно казаться, что в них есть какой-то фон извращенности. Какой-то налет, смутно напоминающий Оскара Уайльда – не по его таланту и стилю, конечно, но по тому элементу декаданса, который типичен для его творчества. Это очень курьезно найти в соединении с навязчивой советской агиткой, и мы упоминаем об этом в скобках. Но интересно, наше ли это только индивидуальное и случайное впечатление, или и другие читатели «Морской души» чувствуют тот же, скрытый в ее глубине, тлетворный дух?

«Возрождение», Париж, февраль 1956 г., № 50, с. 148–149.Уроки истории

Роман К. Бадигина^124 «Путь на Грумант» интересен и потому, что вышел в свет довольно недавно, в 1953 году, и потому, что предназначен для молодежи. По своему жанру он принадлежит к новому, недавно созданному типу, но не стоит изолированно. Ближе всего он схож с серией романов Задорнова («Амур-Батюшка», «Далекий край» и другие). Можно подметить у Бадигина и у Задорнова следующие общие черты: 1) Действие происходит в прошлом – у Задорнова в первой половине XIX века, у Бадигина в начале XVII века с многократными экскурсами в XVI век и еще более далекие времена; 2) Там и тут показано постепенное расширение пределов России – у Задорнова заселение амурского края, у Бадигина продвижение поморов на север вплоть до Шпицбергена; 3) На первом плане находятся люди из народа, в одном случае переселенцы из России в Сибирь, в другом ее верные рыбаки. Если искать литературных аналогий, Задорнова можно сравнить скорее с Фенимором Купером, Бадигина с Жюль Верном и отчасти Майн Ридом. В общем, по таланту, интересу фабулы и живописи изложения Бадигин далеко уступает Задорнову; тем не менее «Путь на Грумант» и приложенный к нему исторический очерк стоит прочесть.

Типично для новых тенденций в советской литературе, что автор гораздо сильнее, чем его предшественник, подчеркивает отрицательное отношение к иностранцам, точнее западноевропейцам, роль которых в данном романе выполняют англичане и скандинавы. Всюду, где они появляются на сцену, разоблачаются их жестокость, хищнический характер, коварство и надменное презрение к русским. Им противопоставлены поморы, простые, добрые, строго честные, весь быт которых пропитан чувством долга и верным товариществом. Нельзя сказать, что то или другое положение нежизненно; еще более справедливы приводимые в книге исторические факты. Однако чувство ксенофобии, в некоторой мере содержащееся здесь, совершенно необычно для русской литературы и может свидетельствовать о двух вещах: сдвигах в народном сознании под влиянием борьбы с Германией и странной послевоенной тактики демократических государств (выдача власовцев, ставка на расчленение России, антирусские выступления) и о подготовке советским правительством войны.

Если в этом пункте видеть некоторые преувеличения, то трудно было бы отрицать справедливость той гордости и любви, с какой Бадигин показывает заслуги русских поморов в области географических открытий и развития морской техники. Картина проникновения их все дальше на север со времен вольного Hoвгорода, описание их быта, их приспособления к тяжелым полярным условиям бесспорно ценны и вероятно окажут на детей и молодежь, которые будут читать роман, вполне полезное влияние. Общая мысль показать, что Россия, идя своим путем, не только не отставала от запада, но во многом перегоняла его (суда русских рыболовов были быстроходнее скандинавских, проникали дальше на север, были лучше приспособлены к плаванию среди льдов), что в русском народе во многих областях хранилась достаточно высокая техническая культура (пользование морскими инструментами и производство вычислений), что наши северяне с небывалой точностью изучили и охарактеризовали полярные естественные явления (автор напоминает, например, множество терминов в их языке для описания различных состояний льда, частично вошедших в литературную и научную речь – «торос», «шуга», «сало» и т. д.). Все это странным образом напоминает многие высказывания И. Л. Солоневича. Но для большевиков подобная линия небезопасна: идя до конца, придется признать, что русский народ, со всеми его драгоценными свойствами, выработал себе идеологию, всю основанную на православии и самодержавии – а тогда, напрашивается вопрос, к чему же, собственно советская власть?

Прежняя система большевиков, которою, помню, меня угощали в школе, была гораздо логичнее; там все начиналось с 1918 года, до которого, де, в России царили тьма и эксплуатация. Теперь же, рассказывая правду, или, по крайней мере, значительную часть правды о русской истории они все сильнее вызывают чувства, что России следовало идти прежним своим путем, и все начиная с 1918-го – кровавое, трагическое недоразумение.

Переоценке подверглись у большевиков даже такие явления, где от них всего труднее ждать объективности. Курьезным образом, многие их утверждения сейчас ближе к истине, чем теории зарубежной левой части интеллигенции, продолжающей по привычке охаивать наше прошлое. Например, если зарубежные либералы боготворят декабристов, советские историки о них говорят весьма прохладно, часто подчеркивая нереальность их планов, их одиночество, узость их классовых интересов. Вряд ли они даже не более правы, чем многие правые из эмиграции, слишком строгие к этим наивным и беспомощным заговорщикам; вряд ли у них можно отнимать идеализм и искренность, хотя и направленные по нелепейшему руслу. Свидетельством их подлинных мыслей и того внутреннего краха, какой они пережили после разгрома, остаются многие их высказывания; напомним здесь такой чрезвычайно типичный отрывок из письма декабриста князя Александра Ивановича Одоевского, из крепости, где он сидел под арестом: «Русский человек – все русский человек; мужик ли, дворянин ли, несмотря на разницу воспитания – все то же! Пока древние наши нравы, всасываемые с молоком (особенно при почтенных родителях); пока вера во Христа и верность Государю его одушевляют – то он храбр, как шпага, тверд, как кремень; он опирается о плечи 50 миллионов людей; единомыслие 50 миллионов его поддерживает; но если он сбился с законной колеи, то у него душа – как тряпка. Я это испытал…»

Вспомним и Рылеева с его пафосом «святой Руси», с его «Ермаком» и «Сусанином».

Опереться на традицию – заманчиво, но и опасно. Это по-настоящему возможно лишь для тех, кто этой традиции верен. Большевики же пытаются использовать ее с обманной целью, и рискуют, что она в их руках взорвется, как бомба при неосторожном обращении. Напоминая народу о прошлом – что с удовольствием делают десятки писателей вот уже лет десять, с самого начала войны, – советская власть ведет игру чреватую опасностями. Героические образы Александра Невского у В. Яна, Андрея Боголюбского у Георгия Блока^125, Дмитрия Донского у С. Бородина^126 неизбежно говорят в пользу системы, при которой такие люди рождались и правили. А сравнение с тем, что эту систему сменило, может лишь вызвать у двухсотмиллионного народа желание, чтобы те золотые времена вернулись снова… Даст Бог, так скоро и будет.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 6 марта 1954 г., № 216, с. 3.

Советский роман об Египте

Роман И. Ефремова^127 «Путешествие Баурджеда» («Молодая Гвардия, 1953) относится к тому периоду «литературного нэпа», который сейчас, видимо, сменяется новым закручиванием гаек, и интересен, как одна из редких за последнее время попыток советских авторов писать об истории не русской, но иностранной, да еще столь отдаленной эпохи. Автор все же неправ, утверждая в предисловии, что «В нашей литературе совершенно отсутствуют произведения, посвященные столь древним эпохам истории, и молодому читателю нет возможности познакомиться с ними иначе, как по специальным работам». Не говоря уже о романах Мережковского^128, написанных в эмиграции и неизвестных в СССР, или о сочинениях Кржижановской, исторический элемент которых более чем сомнителен, в России широко были распространены переводы романов Эберса^129 из египетской жизни («Уарда», «Невеста Нила») и изданный уже при Советах роман Болеслава Пруса^130 «Фараон».

«Путешествие Баурджеда» производит сперва довольно тусклое впечатление, так как именно в первых главах назойливо подчеркиваются любезные большевистскому сердцу элементы «классового угнетения». Дальше, однако, действие становится интересным, даже захватывающим, и читатель с вниманием следит за борьбой жрецов Ра и жрецов Тота, в которой погибает молодой фараон Джедефра, стремившийся путем смелых реформ улучшить жизнь своего народа.

Центром повествования является путешествие сановника Баурджеда вдоль берегов Африки, предпринятое по поручению фараона в поисках богатств далеких земель. Картина трудов и мужества мореплавателей дана в героических тонах, и может увлечь молодежь, для которой книга написана.

В романе борются две струи, две разные линии. За счет автора мы относим те места, где загадочная, странная жизнь древнего Египта оживает в красочных описаниях с налетом романтической жути и мистики – изображение храма Джосера и расшифровка завещания фараона, убийство Джедефры, жизнь в подземном храме Тота, – и те, где описаны титанические усилия моряков в борьбе с бурями, жаждой, жарой, их верность долгу на службе фараону. За счет социального заказа – производящие впечатление топорности и недоделанности главы в начале и конце романа, имеющие целью показать «революционные настроения угнетенных масс» или что-то в этом роде. Было бы нелепо изображать Древний Египет неким социальным раем; но марксистские методы всегда неуклонно ведут к фальсификации истории вместо объективного исследования фактов; остается выразить сочувствие подсоветским писателям, принужденным идти по этому пути, – и за ними не следовать.

«Возрождение», рубрика «Среди книг, газет и журналов», Париж, июнь 1955 г., № 42, с. 172-173.Мост в пустоту

Роман И. Ефремова «Лезвие бритвы» (большой том в 640 страниц), выпущенный в Москве в 1964 году, принадлежит к жанру научной фантастики с приключенческим уклоном, с действием в России, в Африке и в Индии, с похищениями, убийствами, шпионажем, любовной интригой и всем, чем полагается. В данных рамках его бы можно одобрить (и уж верно публике он доставил удовольствие…); хотя не все нити фабулы находят в конце свое завершение; может быть, автор рассчитывал дать продолжение? Или его сочинение подверглось сокращению? Притом, нужно признать, что персонажи не имеют лица и характера, делясь на героев и злодеев, с одинаковым в общем языком и с достаточно трафаретным поведением.

Хуже гораздо то, что книга переполнена философскими рассуждениями (сильно ее отягощающими), – и они стоят на весьма невысоком уровне, и в моральном, и в культурном отношении. Мы бы охотно извинили автора соцзаказом; да трудно! Слишком он много пыла в них вкладывал…

Главный пункт в его диалектике – яростное отрицание христианства, при особых нападках на католичество, за якобы принижение женщины и презрение к ней. Однако, как принято выражаться в английском парламенте, сии утверждения не только не соответствуют истине, но и прямо ей противоположны. Общеизвестна роль культа Богоматери у христиан, и в первую очередь как раз у католиков (которых протестанты обвиняли именно в том, что у них Мадонна затмевает самого Христа). Обличая же Инквизицию, и специально преследование ведьм, Ефремов упорно относит их к Средневековью, тогда как эти явления принадлежат целиком эпохе Возрождения. Добавим, что он тут, в основном, некритически повторяет устарелые и надуманные построения французского историка Мишле^131. В реальности, ведьмы, в своем большинстве, отнюдь не были безгрешными мученицами: они оказывались виновны, почти всегда, в подлинных, по тем временам считавшихся тяжелыми преступлениях, как устройство абортов, детоубийство, отравление (с целью устранения обременительных жен или мужей, либо отправления на тот свет богатых родственников, на предмет наследования).

Отметая христианство и христианскую мораль, – причем он настойчиво подчеркивает, что, мол, они, наравне с исламом, суть порождения еврейского духа, – писатель гораздо снисходительнее смотрит на индуизм; но и тот он желал бы «очистить» ото всего духовного и потустороннего. Принципы же религиозной нравственности он предлагает заменить лаической моралью, в которой чуть ли не на первом месте он ставит культ человеческого тела. К сожалению, этот безобидный, казалось бы, хотя и неглубокий культ присущ, как мы наблюдаем, и фашизму, и коммунизму, обоим в равной степени, и входит в общую схему тоталитаризма, с коим хорошо мирится и увязывается. Лаическая же мораль держится, как правило, пока у людей свежи осознанные или неосознанные пережитки морали религиозной. Потом же… мы видели, к каким нравам привели безбожные режимы в Германии и в России! Лучше не надо…

Для развлечения разобранный нами роман годится; научить же он не может ничему.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 1 февраля 1986 г., № 1853, с. 3.

Преступники и герои

Подсоветский писатель Ю. Давыдов^132 специализировался на романах, построенных на биографиях русских революционеров. Мы уже упоминали его книгу «Глухая пора листопада». Как бы продолжением к ней служат «Две связки писем» (Москва, 1983), рисующие жизнь Германа Лопатина, друга Маркса и Энгельса, первого переводчика «Капитала», члена Генерального Совета Интернационала, проведшего долгие годы в Шлиссельбургской крепости.

Автор старается внушить нам симпатию ко своему персонажу; но она не возникает. Даровитый, смелый и энергичный авантюрист, не жалевший ни себя, ни других, во имя служения глубоко ложным и гибельным идеалам, вызывает вовсе иные чувства. А уж его воинствующий атеизм и совсем противен; нам, здесь, и вероятно еще больше в СССР, где люди активно борются и страдают за веру.

Появляются на сцену и другие фигуры: Лавров^133, Нечаев^134, Чернышевский (и на заднем плане Герцен, Бакунин^135, Маркс с семейством). Невольно пожимаешь плечами: зачем эти люди творили (порою, самопожертвенно!) зло, обрушившееся потом на наши головы, на следовавшие за ними поколения?

Впрочем, не будем торопиться осуждать сочинителя. У него же представлены очень симпатичные лица, принадлежащие к иному стану: сибирский генерал-губернатор Синельников^136, Тихомиров (после своего обращения от социализма к монархизму), Леонтьев, княгиня Дондукова-Корсакова^137. Формально он от них отмежевывается; но сомневаешься, искрение ли? На деле, они-то и суть подлинные герои, деятели правильной мысли и проводники в жизнь истинного добра.

Наоборот, ужасны страницы, где Давыдов с сочувствием описывает Боевую организацию эсеров, осуществлявшую террористические акты! Для него убийства губернаторов, министров, членов царского дома – подвиги; а когда виновных за это казнят, – он проливает горькие слезы и зовет нас плакать вместе с ним. Увы, наказание фанатиков, хотя бы и движимых бескорыстными побуждениями, было необходимым и справедливым. Правительство должно было от них защищаться, – и когда оно пало в борьбе, – неслыханные несчастья посыпались на Россию; и через нее, ставшую орудием нечистых сил, затрагивает теперь все больше другие государства.

Отметим один комический эпизод. Лавров систематически отучал себя от упоминаний о Творце, даже в установившихся фразах вроде «Слава Богу!» или «Не дай Бог!»; но нередко чертыхался. Лопатин ему заметил однажды, что материалисты существование черта, мол, тоже не признают. Но от этого уж Лаврову никак не удалось отвыкнуть, и дьявола он призывал постоянно. Своего рода символ: отойдя от Господа, все эти безумцы предались Сатане, и попали навек в его когти.

Кое в каких деталях, Давыдов расходится с довольно надежными источниками, быть может, ему и незнакомыми; например, об Азефе^138 – вряд ли он читал воспоминания генерала Герасимова. Удивляет тоже его слово об А. Амфитеатрове^139, которого он считает писателем-документалистом, чуждым вымысла и фантазии. Это об авторе-то вещей как «Жар-цвет», «Древо жизни», «Сатанисты» и целой кучи романов с напряженным и запутанным действием!

Уж его-то Давыдов определенно не читал и не знает…

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 26 декабря 1987 г., № 1952, с. 3.Проклятое прошлое

В прекрасном историческом романе Д. Балашова^140 «Святая Русь» (Москва, 2007) мы встречаем следующие мысли:

«И вот тут скажем горькую истину, которую очень не хочется понимать нам нынешним. Что красивое понятие “народ” – глас народа, глас Божий, воля масс или того еще превосходнее – “воля миллионов”, от имени которой выступают разнообразные кланы и партии – не более чем миф, и, возможно, один из самых вредных мифов двадцатого века. Где эта безликая или миллионоликая, что то же самое, сила, когда кучка вооруженных мерзавцев в огромной стране год за годом хватает, убивает, насилует, грабит, расстреливает и ссылает многие сотни тысяч ни в чем не повинных людей, более того, офицеров армии, то есть людей дисциплинированных и вооруженных, способных, как кажется, к отпору, и не оказывающих между тем никакого сопротивления? И это день за днем, год за годом, едва ли не до полного истребления нации! Невозможно такое? Увы! Именно двадцатый век и именно наша страна в большей мере, чем другие, доказали, что это возможно…»

Автор в краткой и исчерпывающей форме выразил тут сущность большевизма, то есть коммунизма у власти, режима царившего десятки лет в России.

Слава Богу, он рухнул! Но не изумительно ли, что многие о нем вспоминают с сожалением и, дай им волю, желали бы его возврата?

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 8 января 2011 г., № 2907, с. 1.А. Рыбаков. «Дети Арбата» (Москва, 1987)

Роман имеет огромный успех в России. Зарубежные диссиденты, наоборот, осыпают его бранью в «Русской Мысли» и в «Стране и Мире». Похоже, им бы хотелось, чтобы после их отъезда в СССР больше не было писателей!

Обвинения их во многом натянуты. Автор-де креатура Горбачева. Но и Солженицын пользовался хрущевской оттепелью, и кому же приходит в голову его за то упрекать! Возможно, и Рыбаков так же действует. Во всяком случае, книга его, – не на пользу советской власти в целом. А портрет Сталина полезно дополняет солженицынский. Особенно подчеркнута капризность этого восточного деспота, в силу коей никто из его окружения не мог за себя быть ни на миг спокоен.

Ругают слог Рыбакова, – зачем не модернистский и т. п. Но допустимо ли жаловаться, что Достоевский писал не так, как Лев Толстой, а Чехов и еще по-своему? У всякого писателя своя манера и свои задачи…

Речь идет про знакомое мне время. Хотя я был еще школьником в младших классах в годы, когда Саша Панкратов и его товарищи учились уже в вузах, а Варенька кончала девятилетку. Но если та пора мне понятна, то вот психология героев глубоко чужда. Ни я, ни моя семья, ни мои друзья детства никак не разделяли веры в большевизм или преданности новому строю, составляющими сущность мировоззрения большинства персонажей «Детей Арбата».

Положим, таких вот комсомольцев-активистов, распинавшихся за коммунизм, стремившихся перевести любой разговор на политику, мы тщательно избегали, и в свой круг не допускали. Встречать-то подобных, и в школьные и потом в институтские годы случалось, и подставить их имена вместо выведенных Рыбаковым фигур мне бы нетрудно.

Впрочем, в университете мне больше доводилось видеть комсомольцев уже иного типа, которые в откровенных беседах признавались, что комсомол для них только необходимое средство выжить и сделать карьеру.

Более мне близки Юра Шарок и его родители, рассуждающие так, что пусть большевики жрут друг друга, и чем больше, тем лучше! Но они даны в отрицательном свете, и, кроме того, представлены как принадлежащие к самым низким, серым слоям общества. На деле-то было скорее иначе: из таких вербовались сторонники советского режима.

С другой стороны, семья Марасевичей, интеллигентная, дворянская по происхождению, но старающаяся ладить с политической системой, какова бы она ни была, – тоже тип, который приходилось наблюдать нередко. Все это – неизбежная фауна обстановки принуждения и порабощения, куда была погружена Россия с первых сталинских лет (и даже раньше; но при нем пресс сразу стал давить гораздо сильнее прежнего). Мы имеем пока дело с первою частью. Весьма любопытно, как судьбы действующих лиц развернутся дальше. Уже у нас на глазах, у некоторых из них сознание проясняется: мать Саши Панкратова, после его ареста и ссылки в Сибирь, большевицкому строю сочувствовать перестала.

Наоборот, его дядя, Марк Рязанов, технократ и партиец, предпочитает думать, что племянник, раз пострадал, то значит, – и виноват. Но он сам, хотя того не знает, явно движется к той же самой участи. Посмотрим, как он будет рассуждать, попав в лапы чекистов…

Книга, во всяком случае, интересна со многих точек зрения, и принадлежит к числу наиболее значительных из опубликованных в Советском Союзе в течение последних лет.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 26 марта 1988 г., № 1965, с. 4.

Кровь вопиет к небу

Приходится слышать голоса, – в частности, по поводу «Детей Арбата» А. Рыбакова, – что, мол, разоблачения сталинских зверств идут объективно на пользу советской власти, поскольку та претендует, что якобы сумела с ними покончить. Навряд ли с этим можно согласиться.

Оно, конечно, официальная печать и все, продолжающие, – с умыслом или просто ради перестраховки, – говорить на деревянном языке, именно так дело и представляют. Но много ли найдется советских граждан, достаточно наивных, чтобы им поверить?

Люди, и самые простые и, тем более еще, образованные, тоже имеют голову на плечах и уже привыкли разбираться в происходящем. И, про себя, если еще не вслух, приходят к вовсе иным выводам.

Если большевицкий режим примерно в течение двух третей своего существования был основан на культе личности, если он данный культ породил и лет 25 практиковал, – то как же снять с него ответственность за творившееся в те годы?

Да и попытки идеализировать Ленина мало кого убеждают, полагаем. Беспощадные анекдоты про Ильича, широко циркулирующие в массах, а равно и про Чапая, в котором народ воплотил образ «революционного героя» времен гражданской войны и военного коммунизма, ясно о том свидетельствуют. Думать, будто население СССР столь уж глубоко признательно кремлевскому мечтателю за НЭП, вроде бы и не стоит: Новая экономическая политика, общеизвестно, была временной, вынужденной уступкой, а не коренным каким-либо поворотом в программе компартии. Впрочем, и все обаяние-то НЭПа состояло в том лишь, что он явился просветом и передышкой после военного коммунизма. А уж что сей последний собою представлял, – довольно почитать, кто забыл или не знает, «Думу про Опанаса» Э. Багрицкого; хотя в ней поэт и идеализирует комиссара Когана.

Существует в подсоветской России такой вот анекдот. Уговаривают цыгана подписаться на заем, а он увиливает. Задают ему тогда традиционный и провокационный вопрос: «Разве ты не хочешь помочь советской власти?», а он и отвечает: «Кому же нужна власть, которая у цыгана взаймы деньги просит?»

Ну а кому нужна власть, настолько вымазанная в российской крови, как нынешняя? Да она и не пробует отмыться, а только прячет кое-как красные пятна на своих руках и одеждах… Неизмеримо зло, которое она понаделала. Тогда как добро… добра она никакого не принесла; и если кто в него верил или его в будущем ждал, то давно разуверились. Большевикам бы надо выйти на площадь и каяться: «Простите, люди добрые, за наши преступления и заблуждения!» И уж, конечно, незамедлительно отойти от правления и бразды его передать в более чистые и более умелые руки, чем их собственные.

Пока же мы присутствуем при комедии, хотя и иного рода, чем в эпоху Иосифа Виссарионовича, но не менее лживой. Куски правды в ней лишь оттеняют и подчеркивают фальшивость остального.

Возьмем, к примеру, три рассказа покойного В. Тендрякова^141 в «Новом Мире», № 3 от с. г. Писатель последовательно рисует нам следующие картины:

1. Еще до раскулачивания, проводят в одной деревне опыт: отбирают у более зажиточных крестьян дома и отдают их самым бедным (а бывшим хозяевам взамен – жалкие халупы, которые эти последние оставляют). И сразу же бедняк, попав в благоустроенное жилище исправного середняка, сдирает и продает железо с крыши, а деньги пропивает. В кратчайший срок ладная изба превращается в развалины;

2. После коллективизации, раскулаченные крестьяне умирают с голоду на площади маленького городка, где живет рассказчик, тогда еще ребенок. Он пытается с ними поделиться куском хлеба, – на всех не хватает. Его доброту эксплуатируют, она порождает свалку; в конце концов, он, разочаровавшись в людях, переносит свою жалость на голодную собаку. По структуре тут вроде бы и вечная тема о столкновении мальчика из хорошей семьи с окружающей бедностью. Но есть здесь и недосказанный оттенок: центральный персонаж-то – сын советского бюрократа, не просто обеспеченного человека, а подлинного врага народа;

3. Полоумная дурочка, над которой грубо смеются жители городка, додумалась ссылаться на Сталина, который-де ее защищает. Ее стали смертельно бояться; а там и впрямь, – люди, которых она обличала, начали исчезать… Имя Вождя, само по себе, распространяет вокруг себя таинственное, незримое Зло.

Кошмарные, гротескные сцены, – и, однако, снимки с натуры, наброски вещей, которые все мы, кто жил в СССР, видели своими глазами.

Зато каким диссонансом звучат восторженные слова Тендрякова рядом о своем отце: «Он из тех солдат, которые первыми отказались воевать за царя, арестовали своих офицеров. Он слышал Ленина на Финском вокзале. Он был в гражданскую комиссаром».

Нашел чем восхищаться! Что же в этом хорошего? Естественно любить отца – но не за такое же!

Мы, за границей, могли наблюдать протекавшие в России злодейства издалека, – первая эмиграция с самого начала, вторая примерно с половины; а те, кто и посейчас там остались или недавно выехали – и до самого конца. И подлинно, словами А. К. Толстого:

В нас с ужасом мешалось омерзенье,

Когда над кровью скорчившийся змей,

Жуя тела, кривился в наслажденье.

Предполагать, что все это можно забыть и простить, было бы поистине беспочвенными мечтаниями. А взвалить всю вину на Сталина и свалить с плеч настоящего виновника, – КПСС в целом, – это слишком уж дешевый мошеннический трюк. Соответствующий, впрочем, тому, что народное творчество влагает в уста умиравшего Палача народов: «Валите все на меня!»

Нет, бесполезно! Как сказано в стихотворении Тургенева:

Вам уж не смыть

Той крови невинной вовеки!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 17 декабря 1988 г., № 2002, с. 1.

А. Рыбаков. «Страх» (Москва, 1990)

Название нового романа Рыбакова, – являющегося продолжением двух предшествовавших, «Дети Арбата» и «Тридцать пятый год», – выбрано как нельзя более удачно. Действительно, страх царил над Россией времен ежовщины, давил всех и все, проникал повсюду, насыщал атмосферу…

В чем и убеждается герой книги, Саша Панкратов, возвращаясь из ссылки. Но замечает он и другое. Об арестуемых партийцах, недавних начальниках, господах жизни, объявленных теперь «врагами народа»: «Говорилось без злобы, но и без сожаления, без злорадства, но и без сочувствия». Оно и не диво. Тут же добавляется: «Разорили русский народ, а деревню уже давно разорили». Это народ и запомнил.

Саша теперь, по сравнению с прежним, поумнел. Он понимает, что надо спасаться, укрываться; что с успехом и делает. Но что корень зла в советской власти в целом, в коммунистическом режиме, начиная с революции, – до уразумения этого ему еще далеко.

Как и другим персонажам его типа: Нине, Максиму, тем более Алевтине Федоровне. Правильно понимает вещи очаровательная Варя, – самый привлекательный образ во всей эпопее, и один из самых ярких. Она без колебаний и сомнений знает, что от правительства, от большевиков, от чекистов, – добра не жди. Когда ее сестру, Нину, хотят арестовать, она находит для той единственный возможный выход, – бежать подальше от Москвы, в провинцию, на окраину, на Дальний Восток, – и все устраивает, чтобы ту спасти.

Варя вот и для меня, автора рецензии, самый близкий и созвучный образ: она представительница той подсоветской молодежи, среди которой я вращался, которую знал и к которой принадлежал. Мы в марксистские идеалы не верили; потому нам было и тяжелее, чем верившим, мириться с окружающим. Зато и разочарований, таких как тем, нам переживать не приходилось.

А таким вот, как Нина, тяжело доставалось, когда строй, который они считали своим, их отвергал и предавал!

Характерен диалог между двумя сестрами:

Нина: Я не могу убегать от своей партии.

Варя: Ты не от партии убегаешь, ты от пули в затылок убегаешь.

А немного раньше, и еще энергичнее: «Партийный учет! Плевать! Ничего с твоей партией не случится!»

Действие развивается динамично, по многим различным линиям. У каждого из персонажей, – уже знакомых нам по прежним частям, – своя судьба и своя психология. Автор управляет ими с немалым мастерством, равномерно к каждому возвращаясь.

Некоторые нити, – и как раз очень интересные, но покамест лишь бегло намеченные, – уводят нас за границу. Одна из них, – участь Вики, советской девушки с сомнительным прошлым, вышедшей замуж за иностранца. Жаль, что имя ее супруга, Charles, упорно раз за разом пишется тут без s на конце.

Шарль, французский журналист правого лагеря, подан, в общем, с симпатией. Но когда он выражает мнение (не знаем, свое или автора?) о «коммунистах и тех, кто близок к ним», то весьма ошибается: «Ромен Ролан, Луи Арагон^142, Мальро^143 и многие другие. Это талантливые, но очень недалекие, наивные люди». Наивностью они никак не отличались, а умело соблюдали свою выгоду. Арагон, в частности, женатый на русской еврейке, о положении дел в СССР был осведомлен отлично.

Юра Шарок работает под руководством Шпигельгласа^144, подлинной личности, игравшей видную роль в деятельности советской агентуры на Западе. Но и тут французский язык в книге (по вине ли писателя или типографа?) не на высоте. Когда два путешественника заказывают себе в отеле: «Deux lita une plaie», то вполне естественно, если: «Портье растерялся». Мы бы и сами не без труда угадали смысл, не будь налицо сноски: «Две односпальные кровати».

Шарок и Вика, с разных сторон, приходят в контакт со зловещей парой, Скоблиным^145 и Плевицкой^146.

Рыбаков об этих последних высказывает свою оценку, расходящуюся с обычной в эмиграции.

Скоблин представлен как посредник между Шпигельгласом и Гитлером в деле изготовления фальшивых документов, предназначенных компрометировать Тухачевского и связанных с ним крупных военных; причем один из главных, движущих им мотивов, это – зависть к Тухачевскому. Особняком стоит в повествовании фигура Сталина, обрисованного как прежде в виде свирепого восточного тирана, всякое сопротивление с которым для рядовых людей опасно.

Остается пожалеть, что к роману присобачено несимпатичное послесловие Л. Аннинского, твердящего quantum satis, что во всех ужасах сталинского режима виноват-де русский народ, заслуживающий строгого наказания за свою якобы любовь к деспотам.

История показала между тем ясно, что деспотов (и, в частности, коммунистических), когда они у власти, столь же сильно любили (или и посейчас любят) на Кубе и в Албании, во Вьетнаме и в Румынии, не говоря уж о Германии, где орудовали сперва Гитлер, а потом Хонеккер. Зачем винить народы, между собою очень разные, – и отводить упрек от компартии, которая везде одинакова?

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 июня 1992 г., № 2186, с. 4.А. Рыбаков. «Прах и пепел» (Москва, 1994)

Мы с нетерпением ждали завершающей книги замечательной серии, начатой романом «Дети Арбата». И вот она перед нами.

Написанная с таким же блеском, что и прежние, она проглатывается за один присест.

Но все же ее содержание нас кое в чем разочаровывает, и во многом огорчает.

Например, мы надеялись найти подробное освещение деятельности таких сатанинских фигур Зарубежья, как Скоблин и Плевицкая. Факты-то нам известны; но интересно бы внутреннее, психологическое их истолкование. Однако о них теперь говорится, вернее упоминается, лишь мельком.

Судьба героев, конечно, – в руках автора, и его право с нею распоряжаться, как хочет; тем более, – в пределах правдоподобия.

Тем не менее жаль, что он так сурово расправился с очаровательной Варенькой, – самым глубоким и симпатичным характером изо всех его героинь, да пожалуй и всех героев обоего пола.

Она, в сущности, гораздо менее банальный образ, чем главный персонаж, Саша Панкратов. Нам теперь без конца повторяют, будто подсоветская молодежь жила идеалами сталинизма и лишь редко и с трудом оные изживала.

Варенька – живое тому опровержение. Живя с детства в советских условиях, она интуитивно и целиком отвергает большевицкую идеологию и умно, активно ей противостоит.

В этом глубокая правда; сколько именно таких девушек я знал в молодости в советской России! Впрочем, конечно, и мужской молодежи, настроенной также, – нас было немало.

Увы! Сделать тогда практически нельзя было ничего. Выбор был только, – погибнуть или выжить…

В большой плюс поставим Рыбакову, что он нигде не соскальзывает в стандарт советского патриотизма, ни даже в осуждение борцов против большевизма. Поэтому он по многим событиям, особенно времени последней войны, проходит как бы с птичьего полета, не вдаваясь в глубину. Зато художественная цельность книги не страдает.

Отметим, что, напротив, психология Сталина (занимающая в романе много места) изображена прекрасно и, вероятно, в основных чертах вполне правильно. В этой области делалось, как факт, уже много попыток другими писателями; но мы бы склонны отдать «Праху и пеплу» пальму первенства.

Подлинно таков был Иосиф Виссарионович, – жуткий восточный тиран, чудовищный титан нашего века…

Тоже, может быть, правдиво, – хотя и печально, – то, что эволюция центрального протагониста, Саши Панкратова, не идет до логического конца: он застывает на отрицании эпохи «культа личности», но продолжает, до самого конца, верить в идеалы революции.

Умышленно или нет, не знаем; но автор оставляет жить и процветать наиболее мрачные личности, созданные его воображением: Юру Шарика, Вадима Марасевича и более мелкую, но достаточно беспринципную Вику. Может быть, он хочет выразить мысль, что ближайшее, непосредственное будущее принадлежало как раз им? Как оно и оказалось в реальности…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 21 января 1995 г., № 2319, с. 3.

Прах и пепел

В своей последней книге, «Роман-воспоминание», писатель Анатолий Рыбаков, автор романа «Дети Арбата», умерший в 1998 году, рассказывает о впечатлениях от Москвы после возврата из Америки:

«В июне 1994 года, завершив роман, мы с Таней вернулись в Москву.

Она меня поразила. Вывески на английском языке – разве Москва английский или американский город?

Рекламы курортов на Багамских островах – для кого, для нашего нищего народа?

Бесконечные ларьки с водкой и коньяком, гуляй, ребята!

Супермаркеты с залежалыми заграничными продуктами.

Ничего своего – Россия перестала производить.

И всюду доллар, доллар, доллар.

Перешли на иностранную валюту…».

Стоило для этого делать революцию с ее ужасами?

Долгие годы творить безжалостный террор?

Лить кровь на войнах?

В глазах Рыбакова во всем виноват Сталин.

Он даже осуждает Солоухина за критику Ленина.

Вряд ли он прав.

Если бы не революция (включая и февральскую), Россия была бы и до сего дня великой державой с великой культурой.

Это заблуждение, будто несчастья начались после Ильича, есть давно отвергнутое и опровергнутое половинчатое решение вопроса.

Не будем им соблазняться!

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 24 ноября 2007 г., № 2832, с. 1.Реквием преступникам

Крах коммунизма в России все чаще заставляет задумываться над ролью и судьбою зачинателей и свершителей революции.

Поистине, грех их был безмерен; каковы бы ни были их побудительные причины.

Они ввергли громадную страну, – одну шестую земного шара! – на десятки лет в неимоверные страдания; тысячи если не миллионы людей в глубокое развращение, и это не только в пределах СССР, но и во внешнем мире.

Поэтому и наказание им, по справедливости, должно было быть ужасным.

И вот – свершилось над ними правосудие Божие!

Если бы победили в Гражданской войне белые, и даже если бы стихийные восстания крестьян привели бы к перевороту в 20-е годы, – можно сказать с уверенностью, что многие из советских вождей ускользнули бы от кары: смена власти всегда сопровождается компромиссами.

Но и в случае расправы над ними, у них бы имелось утешение, что они гибнут за свои убеждения, за правое, мол, дело.

Вспомним описания расстрела красных курсантов белогвардейцами. Те умирали с пением «Интернационала», чувствуя себя героями.

Но нет, не такая участь была уготовлена пресловутой «ленинской гвардии»! Им было суждено погибнуть от рук своей же власти, той системы, которую они сами же создали!

Почти никто не ускользнул; кроме разве тех, кто успел умереть естественной смертью до наступления эпохи «великого террора».

Как метко резюмировал наш народ, они «за что боролись, на то и напоролись»!

В превосходной книге Игоря Губермана^147 «Штрихи к портрету», автор так комментирует роковые пути старых большевиков и примкнувшего к ним с раннего часа пополнения, в те часы, когда начала всерьез работать советская мясорубка:

«Только не спаслись теперь от гибели даже те, кто смиренно, покаянно и преданно к символу этому был готов припасть и припадал. В низком страхе непрестанно находясь, жалкой дрожью теперь дрожали даже первосвященники империи, слуги и соучастники палача-пророка, ибо их тоже время от времени отправляли на гибель. Только крайние, запредельные выродки остались целы: молотовы, берии, кагановичи. Не спасли пресмыкаемость, яростное соучастие, дикое количество совместно пролитой крови, смерть хозяина. Остальные потом все ушли, успев перед бесславной смертью опозорить свое имя предательством друзей, соратников, близких. Ибо лишение нравственной невинности было изначальным условием участия в кровавой вакханалии-эстафете. Их было не жалко никого, только мучительно было жаль миллионы непричастных – мечущихся, невинно обреченных».

Лучше не скажешь. Присоединимся к оценке писателя. Породители чудовищной империи зла получили по заслугам.

Остается пожелать, чтобы освобожденная от них страна справилась со страшным наследством, от них ей доставшимся.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 2 декабря 1995 г., № 2364, с. 1.Василий Аксенов. «Москва Ква-Ква» (Москва, 2006)

Повествование пронизано упоминаниями об античной Греции, но автор явно не имеет классического образования. Иначе знал бы, что надо писать Калликрат, а не Калликратус. Тут налицо даже двойная ошибка: уж если бы пытаться дать греческое имя в точности методом транслитерации, то надо бы Калликратес; а античное (латинизированное?) -us тут вовсе не к месту. Также точно дальше: Икарус и Дедалус, вместо нормальных по-русски Икар и Дедал.

Весьма неприятна манера передавать иностранные фразы, – английские, французские, – русскими буквами: иногда решительно нельзя их и понять!

Хромает и передача русскими буквами иностранных имен. Португальское имя звучит на деле как Эшперанса, а не как Эшперанша. Венгерскую фамилию правильно бы писать как Эстергази, а не как Эштерхази.

Не можем разгадать, подлинно ли Аксенов думает, что половой, в смысле «сексуальный» происходит от пол в смысле «почва». В действительности, понятно, – от слова пол, в смысле «половина» (мужская или женская человеческого рода). Но, может быть, это есть идея персонажа, а не самого писателя?

Испанского названия Ивиса не следовало бы писать, как Ибица.

Курьезным образом, в типографии, очевидно, нет знака для апострофа, в силу чего (вероятно) видим тут странные комбинации Жанна… Арк, и I…m walking. Зато одобрим правильное употребление склонения в названии Внуково: во Внукове. И склонения по всем падежам имени Берия: Берию, Берии и т. п.

Перейдем к содержанию. Речь в книге о временах мне знакомых: до и после Второй Мировой. Но я совсем не узнаю тут ту молодежь, к которой принадлежал и в которой вращался, школьную и студенческую. Правда, моя была ленинградская, а здесь – московская. Да и социально. Та, какую я знал, была в основном из среды старой интеллигенции или, более или менее, с ней освоившаяся. На страницах же данного романа главные персонажи – дети крупной номенклатуры, воспитанные в чисто советском духе.

С другой стороны, послевоенные нравы рассказывают о чуждых мне явлениях: молодежный сленг (довольно противный), подражание американским нравам, джаз, Хемингуэй, и половая распущенность, в мое время вовсе не обычная.

Независимо, впрочем, от моральных норм, центральная героиня, Гликерия Новотканная, ведет себя как психопатка, трудная для понимания и не вызывающая симпатии (впрочем, ни одно из действующих лиц симпатии не вызывает; разве что первое лицо, автобиографический образ юного Аксенова, названного тут Меркуловым).

Интрига романа, начатая относительно правдоподобно, в высотном доме где обитает высшая советская элита – знаменитый поэт, ученый-атомщик с семьей, адмирал (правда, оказывающийся подложным) переходит затем постепенно в абсолютно невероятную и натянутую бредовину: титовские гайдуки охотятся за Сталиным, который в борьбе с ними в конце концов и погибает.

Ничего общего с реальностью или хотя бы правдоподобием в этих фантастических вымыслах нет, и интерес к роману в результате полностью улетучивается. Сталин (которого столь многие писатели нашего времени пытались уже изобразить) представлен маниаком, полупомешанным. То есть, скажем мягко, с большим упрощением. Карикатурно снижая образ страшного демонического тирана, автор опять-таки отходит от действительности, в силу чего его работа утрачивает ценность.

Можно привести другой пример чересчур бурного полета его воображения: оказывается, Гитлер был похищен чекистами при помощи женщины, но его выпустили под обещание окончить войну, которого он не сдержал.

Как ни странно, однако, это выглядит менее невозможно, чем титовские гайдуки в Москве. Известно, что сталинская агентша Ольга Чехова встречалась с Гитлером и чуть ли его не соблазнила.

Так что нечто подобное, пожалуй, и могло бы произойти!

Из чувства справедливости прибавим, что Аксенов – талантливый рассказчик, его проза читается легко и даже (поначалу) с увлечением.

Жаль только, что он щеголяет «раскованным языком», впадая в грубую, отталкивающую порнографию, употребляя то и дело грязные, похабные слова, на фоне, как он сам выражается – «пожилой мужской кобелятины».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 июня 2006 г., № 2798, с. 5.

Василий Аксенов. «Вольтерьянцы и вольтерьянки» (Москва, 2004)

Сей «старинный роман» (цитируем автора) только и можно расценивать как буффонаду; в силу чего и критиковать его серьезно было бы нелепостью.

Сюжет состоит во встрече Екатерины Великой инкогнито с Вольтером на неком несуществующем острове у берегов Померании.

Не возражаем: право писателя вводить в повествование, в том числе и историческое, элементы фантазии. Не выдумал ли Дюма мифического сына короля Людовика XVI в объяснение узника Бастилии в железной маске?

Перейдем ко стилистическим курьезам. Автор пытается писать языком эпохи; но, в основном, у него остается от сих покушений только употребление слова льзя вместо «можно», и уноша вместо «юноша». Хуже того, он умышленно нарушает свои же устремления, вводя ссылки на Льва Толстого или вдруг сверхмодерное название тайландский вместо «сиамский».

Совсем непонятны его эксперименты с капризными написаниями вроде названия корабля «Noli me tangere», порою представляемые как «Nulle me tangere». Или вдруг целые страницы с пропуском отдельных букв в самых обычных словах.

Не знаем и того, зачем введены бесы – не страшные и не особенно смешные. Без них бы вполне можно обойтись.

А вот что вовсе скверно, и на наш взгляд неизвинительно, – это потоки грубой похабщины и непристойных слов, не нужных уж и совсем по ходу действия.

Параллельно основной интриги даются еще и приключения двух молодых русских офицеров и история их любви к дочерям некоего (не исторического) германского владетельного князя.

Вольтера Василий Аксенов беспощадно высмеивает. Не станем возражать: то же самое делал еще и Пушкин, – и за дело! Вклад данного философа и его коллег «энциклопедистов» в мировую культуру содержал смертельный яд, быстро давший страшные плоды.

Изображение же Екатерины, хотя и концентрированное более чем надо на ее амурных увлечениях, содержит, отдадим должное писателю, крупицу правды: в ней чувствуется Великая Жена, гениальная правительница и глубокая мыслительница.

Тут он, заметим мимоходом, ближе к истине, чем Б. Акунин, у которого, в романе «Внеклассное чтение», она представлена как добрая, но недалекая старушка, которую обманывают, как хотят, ее приближенные.

Незаурядность царицы (во время действия романа Аксенова еще молодой) ясно чувствуется через приводимые тут (видимо подлинные) ее письма ко французскому философу.

Итак, если не ждать чего-то серьезного и важного, книгу можно прочесть с интересом, как чисто развлекательное сочинение.

Когда-то, в молодости, Аксенов писал иначе; его рассказы затрагивали актуальные и значительные проблемы русской жизни.

Но то время давно прошло…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 января 2005 г., № 2762, c. 5.Вознесенский. «На виртуальном ветру» (Москва, 1998)

Лично мне модернистские стихи Вознесенского ничего не говорят. (Должен признаться, – и стихи его учителя Б. Пастернака, о котором он много говорит, – тоже). Однако, например, B. Солоухин (о котором он сочувственно упоминает) давал ему высокую оценку. Так что – de gustibus non est disputandum^148.

Мемуары его, во всяком случае, интересны. С оправданным самодовольством он рассказывает о встречах с сильными мира сего и со всевозможными знаменитостями: Рейганом, Жаклин и Эдуардом Кеннеди, Лоллобриджидой и Моравией, с Керенским; не говоря уж об отечественных персонажах, от Л. Брик и Чуковского до Высоцкого и Лимонова.

Книга его представляет собою исключительно пеструю и, конечно, любопытную панораму весьма различных лиц и на территории чуть ли не всего земного шара.

Почему он всем этим высокопоставленным или чем-либо прославленным особам подходил? Очевидно, он сумел отразить дух времени, как до него Евтушенко, и писать то, что нравилось.

Искренне ли? Не будем судить. Возможно, – таковы были его настроения и мировосприятия.

Каковы его политические взгляды? Навряд ли они ясные и определенные…

С сочувствием читаем его воспоминание о злости советских критиков за слова в его стихотворении «Я в кризисе»:

О чем, мой серый, на ветру

Ты плачешь белому Владимиру?

«В “белом Владимире”, – комментирует он, —они разглядели наследника престола, живущего в Испании, Великого Князя Владимира Кирилловича.

Можно ли было тогда представить, что Владимир Кириллович официально триумфально приедет в Россию? И что он будет торжественно погребен в санкт-петербургской усыпальнице? Строка моя плачет из темных времен».

В моральном отношении Вознесенский крайне неразборчив. О чем свидетельствует его дружба с американским битником А. Гинсбергом, от коего шарахались даже левонастроенные поэты из числа его соотечественников.

Гинсберга этого характеризует такой эпизод: приехав в Москву, на литературном вечере, где выступал Вознесенский, он стал сексуально приставать к некоему композитору, который в возмущении покинул зал…

Встретившись «через пару лет» снова с «великим поэтом-битником», Вознесенский извиняющимся тоном принужден был объяснить ему: «Мы отсталые провинциалы, пуритане, ханжи, мы этого не понимаем еще…»

Обозревать такую книгу чрезвычайно трудно.

Уже просто в силу фигурирующих в ней людей, мужчин и женщин, знаменитых в самых разных сферах искусства, порою и политики. Хотя автор поневоле отзывается о них кратко, и хотя оценки его бывают весьма любопытными (верными или неверными, на наш взгляд, иной вопрос) – все же пересказ данного тома в 500 без малого страниц потребовал бы слишком много места.

Одно отметим с одобрением: непримиримо враждебное отношение мемуариста к большевизму. Тут мы с ним целиком согласны!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 мая 2000, г. № 2597–2598, с 3.

Б. Окуджава. «Свидание с Бонапартом» (Москва, 1985)

Обращаясь к теме Отечественной войны, – настоящей, 1812 года, а не псевдоотечественной недавней, – автор явно старается воспроизвести язык эпохи. Иногда это ему неплохо и удается. Но рядом, – какие досадные срывы! Например, многократно употребляется конструкция в адрес:

«Я услыхал комплименты в свой адрес»; «Проклятия в адрес французов»; «Из всей зловещей тарабарщины, услышанной мной в свой адрес, я ничего не запомнил». Между тем. сей безграмотный и нелепый оборотец возник только после Второй мировой войны, и лишь в наше время санкционирован свыше советской властью как обязательный. Даже нам, до новейшей эмиграции, равно первой и второй волны он нестерпимо режет слух. Люди начала XIX века, как и мы все, говорили и писали: по адресу. Точно также, генерал Опочинин или его современники не сказали бы Холборн вместо Гольборн; твердое л в иностранных фамилиях характерная черта 3-ей волны и людей, живущих в СССР (либо тех, кто им нарочно подражает). Да и слово умелец, если не ошибаемся, создалось (по крайней мере, в речи интеллигенции) уже во сталинские времена.

Переходя от формы к содержанию, можно удивляться, как Окуджава сумел, – и порадоваться, что он сумел, – протащить через цензуру вещь, совершенно свободную от советской пропаганды. С опасением ищешь в ней излюбленного диссидентами метода аллюзии; но слава Богу, и его не находишь. Если намеки и параллели имеются, они приглушены. Надо ли видеть в Наполеоне, ставшем из народного вождя тираном, намек на Сталина? Или в указаниях на строгую дисциплину русских и индивидуализм французов некую апологию большевизма? Навряд ли. Вот в отступлениях сперва и победном марше по Европе потом можно бы видеть сходство судеб русских войск тогда и теперь. Но какая и разница! И ее автор не скрывает и не маскирует.

Зато, пользуясь прямой речью персонажей, какие одиозные для коммунизма истины тут высказываются! Да и в описании фактов мы не встречаем, как полагалось по сусальному большевицкому канону, добродетельных крестьян и злых помещиков. Крепостные тут есть и вернопреданные, и бунтовщики; дворяне же – патриоты, отдающие жизнь за родину, вольнодумцы, терзающиеся социальной несправедливостью (причем эти их терзания никак не идеализируются) и, во всяком случае, в основном, – близкие и понятные читателю мыслящие личности.

Неприятной же для твердокаменных марксистов правды поведана уйма. Об Екатерине Великой: «Императрица была прозорлива, старуха была мудра, утверждая, что в конце концов французы сами себе отрубят голову. Она знала больше, чем все мы». Об Александре Первом: «Судьбе было угодно доверить ему наше спасение, и он оказался на высоте». О Николае Первом: «Молодой государь, проявивший чудеса храбрости и хладнокровия». Даже для Павла Первого нашлись добрые слова: «Он был отнюдь не дурным человеком». Тогда как о Французской революции упоминается так: «Тиранства не было, оно пришло вместе с кровью, а возлюбленные истины оказались плодом невежества»; «Хорош рай в обнимку с гильотиной!»; «Рабов следует освобождать, но для этого не надо гильотинировать королей».

Что до предмета самого романа, остается отчего-то впечатление, что главные герои, капризная, взбалмошная Варвара Волкова и демонический, холодный, неотразимый для женских сердец Свечин, меньше удались, вышли менее живыми и яркими, чем бравые коренные военные, генерал Опочинин и полковник Пряхин, или даже близившийся к декабристам, но вовремя от них отошедший племянник Опочинина, Тимоша; чем полюбившая всей душой Россию французская певица Луиза Бигар; или даже чем вращающиеся вокруг Волковой ее тетушка Аполлинария Тихоновна, ее дочь Лиза, ее горничная Дуня и на все готовый для своей барыни Игнат.

В целом, новый роман, несомненно, есть большая удача для писателя и далеко превосходит его первый роман о декабристах, «Бедный Абросимов».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 октября 1985 г., № 1836, с. 3.А. Битов. «Оглашенные» (Москва, 1995)

Это, конечно, не роман, хотя он и назван «роман-странствие», а скорее уж – серия очерков, посвященных посещению автором орнитологической станции в «бывшей Восточной Пруссии» и обезьяньего питомника в Сухуме. Они могли бы быть куда интереснее, если бы не стилистические выверты, коими автор украшает свое повествование.

Словечка в простоте не скажет,

Все с ужимкой^149.

Например, когда он о себе говорит в третьем лице, словно бы впадая в шизофрению.

Да и вообще, философские беседы и размышления, занимающие львиную часть повествования, навевают тоску. Изредка мелькают интересные мысли, а в целом эти многословные рассуждения о Боге, о творении, о природе, – невыносимо многословны и часто пусты.

Особенно неприятно, что беседы сии неизменно начинаются с выпивки, перемежаются выпивками и кончаются выпивками. Причем в этом нет ни веселья, ни удали, ни бесшабашности, а все как-то серо и скучно… Эти вот характерные черты подсоветской интеллигенции не радуют никак; и мы предпочли бы о них поменьше знать.

Постепенно рассказ о событиях и переживаниях перерождается просто в пьяный бред, – который уж и совсем не интересен и оставляет прегадкое впечатление.

Жаль, право. Из этого же материала писатель мог бы сделать нечто гораздо лучшее. И впечатление такое, что его беда отнюдь не в недостатке таланта, а в неправильном понимании поставленных им себе задач.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 июля 1996 г., № 2397–2398, с. 3.

Скучный совет

«Числа не было; месяца тоже не было» – говаривал Поприщин^150. Берем в руки книгу: на ней года нет, города тоже нет (засекречены?). Не иначе как проделки вездесущего НТС! Но для кого и зачем книга издана?

«Возвращение» братьев Стругацких построено на уже не новой завязке: неудачливые космонавты вернулись не в свою эпоху, а на сто лет вперед. И что ж? Беда! Советская власть как была, так и осталась. Ну и – от ней все качества. Узнаем, что детей на улице не увидишь: они у родителей отобраны и заперты в интернаты. Что дома есть не полагается: только в кафе (сие, видимо, эвфемизм для столовки: они, выясняется, всегда переполнены; место получить трудно; о качестве же пищи подробно не рассказывается). Один из пришельцев попробовал поужинать дома (на него покосились), и раскаялся; кухни нет, и машина, которую ему доставили, выпускает один пар и выбрасывает несъедобное месиво (еще бы! у большевиков, дело известное, по части ширпотреба – швах). Зато – повсюду гигантские статуи Ленина (о Сталине авторы молчат). Все механизировано: даже коров пасут киберы.

Таковы условия жизни. А люди? То ли это вновь народившиеся Павки Корчагины, энтузиасты первой пятилетки (но их, на деле, кое-кого кулаки из обрезов постреляли, а большинство сама Софья Власьевна вывела в расход в подвалах как социально опасных), то ли (скорее!) ребята осторожные, умудренные опытом и учитывающие, что и стены имеют уши. Разговоры их – или производственные: «Теперь мне совершенно ясно, что бензольные процессы здесь не годятся». Или героические: «Мы хотим работы! Большой, ответственной работы, чтобы вся Земля работала! Чтобы было весело и трудно!» Сии благонамеренные речи даже и сам Большой Брат может слушать…

Нашего брата, оказывается, вывели-таки под корень… «Сейчас больше нет некоммунистов. Все десять миллиардов – коммунисты».

В общем – в такое будущее никак не хочется! Перефразируя Гоголя, скажем: «Скучно будет жить на этом свете, господа!»

И, поскольку у эмиграции помимо того много забот и печалей, – зачем ее пугать подобными картинами? Если же они предназначены для подсоветских жителей, – то, верно, откликнутся: «Мало, что мы страдаем, – нацелились гады и на наших внуков и правнуков тоже!» И, сдается, прибавят слово-другое покрепче…

Остается нам воскликнуть, вслед за Надсоном:

Нет, не зови ты нас вперед!

Назад! Там жизнь полней кипела…

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 14 июня 1986 г., № 1872, с. 3.Аркадий и Борис стругацкие. «Хромая судьба» (Москва, 1989)

Сей фантастический роман, очень слабый и гораздо ниже обычной продукции данных авторов, но очевидно им лично чем-то дорогой, уже давным-давно циркулировал в эмиграции под заглавием «Гадкие лебеди»; правда, теперь мы имеем дело с несколько расширенным (но отнюдь не улучшенным…) вариантом, изданным в СССР.

Действие происходит в воображаемом и неправдоподобном городе, умышленно лишенном определений в национальном или географическом отношении; то же самое касается и времени событий.

Все построено на грубых и неприятных аллюзиях (но, сколько вреда наделал этот прием аллюзий подсоветской литературе недавней еще поры!). Прокаженные, – за которыми оказывается будущее, которые морально и духовно суть элита человечества, за которыми безоговорочно идет юное поколение, – это евреи. Их противники, грубые солдафоны, продажные политики, и вообще все как один и во всех отношениях мразь, – это русские националисты. Вопреки здравому смыслу, при драках и любых физических столкновениях, победа всегда остается за первыми, а вторые бывают побиты и унижены.

Можно иметь разные взгляды, но столь примитивно их пропагандировать, – стоит ли игра свеч? Кого почтенные авторы думают в чем-либо убедить? Сдается, если подвергнуть их творение анализу на машине, с точностью указывающей высоту литературного достоинства (тоже появляющейся на сцену в разбираемой книге), – результат получился бы близкий к нолю.

По сравнению с прежними изданиями, текст увеличен главами, где изображается, как современный подсоветский писатель данный роман сочиняет. Прием тоже далеко не новый, и не слишком удачный.

Несколько интереснее остального (но опять же, не столь уж высокого качества) рассыпанные здесь, там и сям, намеки на живых и мертвых подсоветских литераторов (сполна доступные, надо полагать, лишь посвященным).

Выпишем один пассаж, явно относящийся к Ирине Одоевцевой (променявшей, на старости лет, свободу и бедность на Западе, на рабство и Бог весть лучший ли материальный быт в СССР); речь идет об использовании все той же машины «Изпитал» («Измеритель писательского таланта»).

«Сама Ираида с одра поднялась и черновики свои туда потащила. Она-то думала, что машина ее подтвердит и восславит, а машина ей – бац! – ноль целых хрен десятых. Так она их всех там зонтиком, зонтиком, что ты!»

Отметим курьезную деталь. Герой современной части романа Феликс Сорокин, вспоминая о своей погибшей в годы войны библиотеке, называет: «Машину времени» и сборник рассказов Уэллса из приложения ко «Всемирному Следопыту» с иллюстрациями Фитингофа^151». Тут память ему изменяет: сочинения Герберта Уэллса в серии приложений ко «Следопыту» были без картинок. Отлично помню эти продолговатые книжки в синей обложке. А те, которые на самом деле имеет в виду Ф. Сорокин, – те были другого издания (не могу уж теперь сказать какого именно), меньше форматом, скорее квадратной формы; они бойко продавались в 20-е годы во всех вокзальных киосках. И они, – да, действительно, были иллюстрированные, и весьма возможно, что Фитингофом.

Фамилию этого последнего я помню оттого, что его отличные рисунки в журнале «Вокруг Света» бывали обычно снабжены надписью: «Рис. Фитингоф».

Добавлю уточнение: в ленинградском «Вокруг Света». Потому что тогда выходили два журнала с таким названием – в Москве и в Ленинграде. Московское «Вокруг Света» тоже было неплохое, но ленинградское – лучше. В детстве я его читал с жадностью и с наслаждением.

Жаль, что за рубежом его комплект или хотя бы отдельный номер есть нечто совершенно недоступное! Во всяком случае, мне никогда не удавалось ни то, ни другое получить в руки, за все годы эмиграции.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 октября 1990 г., № 2099, с. 2.

С. Лукьяненко. «Последний дозор» (Москва, 2006)

Крыжановская^152? Аура различных цветов… черная и белая магия…

Вроде бы и похоже, но насколько же на другом, более высоком уровне!

Ту губил, вопреки замечательным иногда прозрениям (например, о будущем Европы) беспомощный газетный язык, порою банальность ситуаций и, главное, отсутствие психологической глубины.

Тут же совсем иное. Лукьяненко языком пользуется виртуозно, – даже нынешним порченным постсоветским с канцеляритом, англицизмами и непристойностями; острота положений у него на уровне лучших детективных, шпионских и авантюрных романов.

Открыв книгу, от нее оторваться невозможно. Так я и испытал, спохватившись, что прошло несколько часов, – и снова вернувшись как можно скорее к развернутым страницам.

Отчасти, добавлю, и от того, что главное действие протекает в Эдинбурге. А я, так случилось, был когда-то в этом городе, проездом, 2-3 дня; но мог оценить его чары.

Вальтер Скотт говорил о нем с любовью: «Мой родной романтический город».

Но ладно: поищем в романе недостатки. Автор чересчур вольно распоряжается с мифами о вампирах.

Канон данного жанра основан на народных легендах (распространенных по всему земному шару) и разработан мастерами, создавшими классические произведения, начиная с Шеридана Ле Фаню^153 и Брэма Стокера.

Которые все сходятся в том, что вампир не имеет тени, ни отражения в зеркале, что ему невыносим запах чеснока и свет солнца. Отклонение от этих условий есть неуважение к традиции. Допустим, соблюдать ее и трудно, – но именно в этом и искусство.

Налицо в повествовании некоторые бродячие мотивы, но это автору не в укор, а скорее в похвалу. В таком жанре они и должны встретиться.

Не знаем, читал ли он Ловкрафта^154 о страшной книге «Некрономикон»? Читал ли К. Льюиса^155 о возвращении Мерлина в современный мир^156?

Идея об использовании донорской крови для питания вампиров тоже уже мелькала в западной печати.

Во всяком случае все эти комбинации здесь использованы удачно и не могут вызвать возражений.

Приятно видеть, что и в области фантастики (не научной, а той, которую на Западе называют готической или diffеrent story) в постсоветской России возникают яркие и высокие таланты! В советское время это было бы невозможно.

Что до соотношения современной техники с магией, поделимся с читателями мыслью, которая нам все настойчивее приходит в голову: не есть ли эта чрезмерно развитая техника путь для проникновения в наш свет темных, нечистых сил? Не грозит ли она нам вторжением зла, которому трудно окажется противиться?

«Наша страна», рубрика «Биография», Буэнос-Айрес, 4 марта 2006 г., № 2791, с. 2.П. Дашкова. «Чеченская марионетка» и «Место под солнцем» (Москва, 2000)

Литература в Эрефии все естественнее разделяется на две ветви:

1) Предназначенная для читателя, который ее ждет и ее читает с удовольствием и увлечением.

2) Творимая снобами и для снобов, которую читать скучно, – но необходимо для престижных разговоров и для писания критических статей; такая, что заполняет, например, «Новый Мир».

Авторы второго типа яростно ненавидят авторов первого, чьи сочинения именуют не иначе как чтивом. Сие вполне понятно: успех, тиражи, а значит и доход на стороне тех; а оно, понятное дело, обидно.

По здравому смыслу однако, написать детективный роман хотя бы среднего уровня, – а тем уж более хороший, – гораздо труднее, требует больше мастерства и способностей, чем состряпать лишнюю порнографическую историю (поневоле они все ужасно однообразны!) или вообще серию невнятных, часто отталкивающих псевдооригинальных переживаний.

По счастью для публики, которой жанр чернухи и порнухи до смерти надоел, талантливые романы иного типа появляются один за другим. Мы уже говорили о превосходных детективных романах А. Марининой и о блестящих попытках М. Юденич воскресить не новый, но было задушенный жанр мистико-фантастического романа.

Два романа Полины Дашковой (дошедшие до нас, из числа многих других ею написанных) не уступают по качеству упомянутым выше книгам.

Действие первого протекает на фоне войны с чеченцами; героиня, молоденькая девушка из Москвы, приехавшая на каникулы на отдых, оказывается, без своих вины или желания, в центре темных и жутких махинаций с подкупами, похищениями и кровавыми расправами.

Курьезным образом в романе встает старая тема «кавказского пленника», но в новом, жутком оформлении. Если хотя бы часть из рисуемых Дашковой картин соответствует истине, – на Кавказе происходят поистине ужасные вещи.

К чеченцам автор беспощаден. Но, к сожалению, рассказываемое ею похоже на правду. Любопытно то, что они располагают огромными деньгами; не это ли обеспечивает им горячую защиту прессы на Западе, в том числе и русскоязычной?

Второй роман переносит нас в мир «новых русских» различного типа, очерченных весьма ярко и живо. Знаменитый киноактер Калашников, умеющий угождать властям, изображая в то же время легкую оппозицию, и моментально приспосабливающийся к переменам обстановки, – не напоминает ли нам поэта Евтушенко?

Ну, его сын, владелец казино, представляет собою новую породу молодых и вполне бессовестных волков. (Вокруг его убийства разворачивается сюжет, в духе Агаты Кристи, виновный раскрывается на последних страницах. Должен, впрочем, признаться, что я угадал намного раньше!).

Не менее характерен и образ Баринова, большевицкого политического деятеля, ловко и с выгодой переключающегося на «демократические» нравы.

Вообще надо сказать, что из романов Дашковой и ее коллег мы гораздо больше узнаем о нынешней России, чем из якобы «серьезной» литературы, с ее эротическими и патологическими откровениями.

Немудрено, что люди самых разных слоев и даже с самыми разными взглядами, читают Дашкову, Маринину и Юденич, а не всяческих Л. Петрушевских, Т. Толстых и Н. Медведевых!

Жаль, что текст портят мелкие языковые небрежности, вроде Сан Мишель вместо Сен Мишель. Вероятно, не писательница, а типография повинна в несколько раз повторяющемся сочетании синильный маразм, вместо сенильный (то есть «старческий»). Синильной бывает кислота: но это из другой оперы.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 6 января 2001 г., № 2629–2630, с. 5.

А. Проханов. «Господин Гексоген» (Москва, 2002)

Редакция мне поручила написать рецензию на эту книгу. Увы, я не в состоянии исполнить данное задание…

Пробовал читать, начиная с начала, потом с середины, потом с конца. И сразу меня охватывала непреодолимая скука: совершенная белиберда, нелепые галлюцинации.

Изложенные притом серым суконным языком, каким писала в своих наименее удачных романах Крыжановская. Только у той содержание-то было посерьезнее.

Поражаюсь, читая хвалебные рецензии в «Новом Русском Слове». Н. Кожевникова, в статье «В России остался один инакомыслящий писатель, и тот антисемит» (в номере от 28 ноября 2002 года), восклицает: «Роман читается взахлеб, сделан мастерски».

Хочется, право ей сказать: «Да побойтесь вы Бога!» Это о такой-то бездарной мазне!..

Еще нелепее восхищения в статье О. Сулькина «Пир духа на костях Проханова» («НРС» от 14 февраля с. г.).

И зря приплетают к делу антисемитизм. Вопрос не в том.

Словами Пушкина:

Не в том беда…

Если бы Проханов был не необольшевиком, а нашим единомышленником, русским православным патриотом и монархистом, все равно его сочиненьице не имеет ни малейшей художественной ценности.

На обложке книжки в 470 с лишним страниц изображен лик разлагающегося трупа.

По Сеньке и шапка.

Столь же противно и содержание.

Можно бы солидаризироваться с уничтожающей критикой теперешнего режима Эрефии, предлагаемой автором. Но грош цена его критике, поскольку она делается с позиции мечты о возврате ко сталинизму.

Которого, несомненно, на нашей несчастной родине не хочет молодежь, и не хочет интеллигенция. А за этими силами будущее. Ветхие ветераны последней войны и обделенные властью пенсионеры, может быть, и заслуживают сожаления.

Но грядущее определять будут не они.

А потому и шаманские заклинания Проханова бесполезны и могут быть любопытны разве что как курьез!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 19 июля 2003 г., № 2737, с. 5.Э. Радзинский. «Игры писателей» (Москва, 2001)

Нельзя не вспоминать о Дюма, читая этот короткий исторический роман. И не столько о «Трех мушкетерах», как о серии произведений великого француза, начинающейся «Жозефом Бальзамо» и имеющей продолжением «Графиню де Шарни» и «Шевалье де Мезон Руж». Перед нами встает та же эпоха, сперва веселая и элегантная, потом трагическая и кровавая.

Книга имеет все положительные качества Дюма, и еще более – его недостатки.

Перед нами типичный роман-фельетон, все время поражающий читателя крутыми поворотами сюжета, неожиданными и увлекательными хитросплетениями. И нельзя отрицать у автора основательного знания времени, о котором он пишет, особенностей его быта и нравов.

С другой стороны, Дюма сравнительно редко далеко отклонялся от истории (хотя и позволял себе вольности с хронологией), вышивая похождения своих героев на ее фоне. Так, в его знаменитой трилогии только фантазия о сыне Людовика Тринадцатого, скрытого за железной маской, всерьез уводит нас от фактических событий.

Радзинский, напротив, в вымыслах не стесняется и о правдоподобии не волнуется. Можно вообразить себе, что Бомарше участвовал (притом, вместе с маркизом де Садом) в интригах вокруг знаменитого «ожерелья королевы», направленных на дискредитацию монархии.

Гораздо труднее поверить, что он (тайком от графа Ферзена^157!) участвовал и в попытке бегства королевской семьи, закончившейся катастрофой в Варенне.

И уж чем-то совсем невероятным выглядит роль Бонапарта, будто бы узнавшего об этой попытке и ее предотвратившего. Этого преступления на совести корсиканца нет! И навряд ли у него имелись тогда мотивы к подобным действиям: трон ему, надо думать, не рисовался еще и в мечтах, а республиканские убеждения не были у него горячими, – ни тогда, ни потом.

Но если подходить только с точки зрения занимательной фабулы, – эти упреки теряют силу.

В остальном, отметим, что Дюма никогда не употреблял неприличных слов, – а Радзинский пересыпает ими речь своих персонажей.

И не можем одобрить употребления им слов как «стукач» и «психушка» – оные суть черты подсоветской жизни, принадлежат ее местному колориту.

Не станем, наоборот, возражать против применения им формул из русской литературы. Конечно, «народный властитель» восходит ко Блоку; «грядущий хам» – к Мережковскому. Но сходные выражения, в конце концов, могли возникнуть и в беседах французов XVIII века.

Что поставим в большую заслугу писателю – это беспощадное и неумолимое разоблачение «великой революции».

Кое-что в этом плане сделал еще Алданов. Но постсоветскому читателю правда об этом периоде чрезвычайно нужна и полезна: он ведь воспитан на восхвалениях злодеяний данного периода, кои щедро изливали всякие Серебряковы и Виноградовы^158.

Здесь же, устами Казота^159 (которому посвящено стихотворение Лермонтова: «Среди друзей задумчив он сидел»), предсказывается, еще до начала бунта: «И вот во имя Разума, во имя философии, человечности, свободы начнется повальное убийство».

И далее сообщается:

«Поднимаясь на эшафот, жирондист Верньо выкрикнул: “Революция, как Сатурн, пожирает своих детей”».

И многое другое.

О короле и королеве, в целом, «Игры писателей» оставляют скорее симпатичное впечатление (хотя автор говорит о них не сам, а через действующих лиц, и потому порою плохо). Жаль, что общий тон книги остается глубоко циничен: все защитники нормальной, традиционной морали, появляющиеся в ней на сцену, – Шатобриан, Ферзен, – выглядят почему-то дурачками.

Скажу a parte: я несколько лет жил в доме на улице Ламбаль, хранящей имя растерзанной чернью княгини, и там, этажом или двумя ниже жил некий мсье де Казот, – не знаю прямой ли потомок, но уж, наверное, родственник предсказателя Казота, фигурирующего у Радзинского. Шестнадцатый округ Парижа, где я и посейчас живу, хранит много аристократических воспоминаний.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 7 сентября 2002 г., № 2713–2714, с. 5.

В. Токарева. «О любви и о нас с вами» (Москва, 2010)

Согласно анонсу, Виктория Токарева есть «создатель современной отечественной “женской прозы”».

Во всяком случае, у рассказов и повестей, объединенных в данном сборнике, как правило, есть сюжет, в отличие от бледных очерков, которые сейчас часто заполняют постсоветские толстые журналы.

И у автора есть мысли во многих случаях интересные и значительные. Так, например, в рассказе «Антон, надень ботинки!», где описывается постановка фильма из жизни декабристов, один из персонажей размышляет: «Зачем были декабристы? Чтобы скинуть царя? Чтобы в результате было то, что стояло 70 лет? И то, что теперь…»

И там же, как отступление от имени самой писательницы:

«Съемка происходила в доме, где действительно сто лет назад проживала семья декабриста… Царь не хотел унизить ссыльного. Он хотел его отодвинуть с глаз долой. Ленин в Шушенском тоже жил неплохо, питался бараниной. Наденька и ее мамаша создавали семейный уют, условия для умственной работы, Николай II поступал так же, как его дед. А то, что придумали последующие правители, – Ленин, Сталин и Гитлер, – могло родиться только в криминальных мозгах».

В повести «Лиловый костюм» подсоветская скрипачка заграницей, во Франции, попадает в среду лесбиянок, к которым относится без осуждения, но с отчуждением, прикрывающим внутреннее отвращение.

В другой повести, «Сентиментальное путешествие», описывается групповая поездка художников в Италию в брежневскую эпоху. Один из них пользуется возможностью, чтобы сбежать. И за этим следует великолепная картина всеобщего подозрения и взаимного недоверия: «Кто мог знать о его намерении?», «Кто ему содействовал?»

Лишь годы спустя рассеивается атмосфера страха и сомнений среди участников экскурсии; да и то – не вполне…

«Наша страна», рубрика «Библиография», 5 марта 2011 г., № 2912, с. 2.Людмила Улицкая. «Люди нашего царя» (Москва, 2005)

Л. Улицкая сама представляется читателям в следующих словах: «Я по культуре – русская, по крови – еврейка, по вероисповеданию – христианка».

Поэтому она считает себя «лицом непрезентабельным». Полно, так ли? В нынешней России все так перемешано, – и религии, и национальности, и мнения, – что она, пожалуй что, и не такое уж исключение из правил.

В чем скорее ее своеобразие это в том, что она – талантливый писатель, щедро наделенный даром рассказчика. Даже когда речь идет о пустяках или о вещах нам довольно-таки чуждых, – все равно, ее читаешь с увлечением. Говорит она о разном: о советском быте (который в ее описании выглядит куда как безрадостно: пьянство, грубость, тупость, чудовищные жизненные условия), о путешествиях по всему миру, в России и за границей (на все она бросает скептический и пресыщенный взгляд, будь то Франция, Япония или Египет), о вопросах религии и миросозерцания.

Сделаем по поводу всего этого несколько отрывочных замечаний.

С кошками писательнице не везет: нечистоплотные между ними суть ведь редчайшие исключения! В огромном большинстве данный вид животных как раз отличается чрезвычайной опрятностью.

Она удивляется, отчего японцы увлекаются Достоевским? Можно бы сказать, что это свидетельствует об их хорошем литературном вкусе. А, с другой стороны, – ведь если уж вообще интересоваться Россией, то вполне разумно обращаться к ее самому большому писателю, к тому, который всегда говорил о самом главном и на самой большой глубине.

Насчет же того, что содомия всегда представляла для нее нечто жуткое и отвратительное, – тут мы с ней целиком и полностью солидарны. Всегда чувствовали то же самое.

Вот касательно языка и стиля, здесь сделаем некоторые возражения.

Например, коробит слово пазл. Мы, уж если бы было необходимо, скорее бы написали puzzle, но в Эрефии печать испытывает почему-то аллергию к латинскому шрифту. Хотя напротив склонна им злоупотреблять в области вывесок, заглавий журналов или статей и тому подобном.

Еще неприятней режут нам глаз сочетания вроде церковная староста, пожилая врач. Такое согласование в роде имен существительных и прилагательных определенно идет вразрез с духом нашего языка.

Тоже вот и с падежами. Мы бы сказали не билет до Погрязново, а билет до Погрязнова. Между прочим, большинство хороших писателей в России неизменно такие формы не употребляет.

Еще вот жаль, что у Улицкой налицо склонность (по каким-то причинам необычайно распространенная в нынешней России!) слишком много и с неприятными деталями рассказывать о всяческих болезнях и физических страданиях равно людей и животных. Что до бесед в поезде, наводящих, похоже, на Улицкую ужас, мы бы их склонны принимать скорее с юмором и во всяком случае спокойно.

Они в таком роде: «Я за Россию для русских! Это тебе не Америка. Не для чернокожих. Значит, так. С силами соберемся – и всех порежем! Ох, весело будет!» И тем более: «А вы, коммунисты, что настроили? Только все распродали, да разворовали!»

В сей последней сентенции, как не подойди, а определенно есть кусочек правды! А что до намерения кого-то резать, – тут от слов до дела, полагаем, очень далеко.

В общем же они выражают не лишенное отнюдь основания чувство, что русский народ сейчас ущемлен, и что ему навязывают сверху некие чужеземные и чуждые ему стандарты поведения и существования.

Даже высказанные спьяна и в ультравульгарном слоге, мысли эти вытекают из реального положения вещей, о коем мы все принуждены постоянно думать.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 сентября 2005 г., № 2780, с. 3.

Н. Медведева. «В стране чудес» (Тель-Авив, 1992)

Нечто омерзительное! Читать перед обедом – не советуем. Впрочем, ни в какое иное время суток, – тоже.

Процитируем самое начало: «По темному коридору, помимо тараканов, ползли окурки “Беломорканала”, головы сухих рыбин, все еще пучащие глаза, выползала из кусков газеты их чешуя, позвякивали осколки неиспользованных тарелок».

Все это двигалось как мы узнаем: «от пристанища зловония, что в лагерях называют парашей, в начало темного коридора по направлению к комнате, обещанной двоим, идущим следом за ползущим дерьмом, оставленным людь… двуногими».

Перелистнем несколько страниц: «Француженка побежала вглубь коридора, по тараканам, к туалету. Русские тараканы были ленивее и рыжее парижских. Как и их французские братья, они любили сырость – поэтому и населяли туалет, ванную. Туалет был похож на римский уличный писуар. Француженка блевала, ностальгически зажмурив глаза. Так видимо поступали и все остальные – рыжая блевотина, ржавчина и дерьмо сливались в одно, оставаясь неслитым».

Испытываешь позыв последовать примеру француженки.

Если книжка написана с целью служить вместо рвотного средства, то – цель достигнута.

Ни с какой другой точки зрения похвалить ее нельзя. Она есть антихудожественная мазня, во всех отношениях отвратительная.

Кому и зачем такие гадости в печатной форме нужны? На кого рассчитаны? Не представляем себе…

На всякий случай добавим, что есть места еще гораздо и противнее. Не говоря уж о том, что мы не приводим здесь похабных слов, которые в тексте густо навалены – и на х, и на с, и на е.

Со стороны так сказать идеологической, заметна отчетливо русофобия автора: русские представлены дикарями, полуживотными, неспособными членораздельно выражаться. Впрочем, передадим слово Н. Медведевой: «Русский народ всегда был злобным, завистливым и недалеким».

Героиня, она же рассказчица, приезжает после 13 лет отсутствия в Ленинград, в 1989 году. Почему-то она оказывается в обществе воров, последних подонков (или в городе на Неве ничего другого нету? никакого другого круга общества не имеется?). С ними она кочует из одного притона в другой, из одной пивной в другую, совокупляясь то с одним, то с другим в ватерклозетах, различными противоестественными способами. Ни счастья, ни радости, ни малейшего проблеска человеческих чувств… Подлинно, не люди, а некие двуногие машины для блуда!

Все, к чему писательница прикасается, сразу становится грязным и пошлым. Не внешняя обстановка плоха и сера (она сама ее выбирает): смердит и разлагается у нас на глазах душа этого живого трупа. Для сей несчастной твари нет ничего святого. Мать она с ненавистью называет «эта женщина». Не более тепло отзывается и о брате. А ему, между прочим, принадлежат единственные разумные слова, какие мы находим в разбираемом произведении: «Есть вещи, о которых писать нельзя».

Ну, для мадам Медведевой – совет явно неприемлемый.

В наиболее удачных местах ее повествования она отдаленно напоминает разухабистый и циничный стиль Аллы Кторовой.

Только у той был талант (и, соответственно, некоторое чувство меры), а у этой – и в помине нету.

Ну, что она мажет дегтем Россию, – это, скорее всего, по заданию определенных западных кругов. Но надо сказать, она и с Францией не церемонится:

«А что, во Франции полиция добрая? – Да уж! Одно неточное движение, подозрительный жест и стреляют. А если ты какой-нибудь темнокожий – так вообще. Полицейского в девяти случаях из десяти оправдывают. Так что они на всякий случай всегда почти стреляют. Для профилактики».

Странная какая-то Франция! Не видали мы подобной… Вернее – страна описана с точки зрения milieu, уголовного мира. Бандитам и апашам, находящимся в войне с нормальным обществом, – тем вещи вполне могут представляться именно в таком свете.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 19 декабря 1992 г., № 2211, с. 2.Б. Акунин. «Алмазная колесница» (Москва, 2003)

Новая книга Б. Акунина, по своей увлекательности и по мастерству изложения – драгоценный подарок для читателей; тем более, что она из фандоринского цикла, особенно удающегося обычно автору.

Б. Акунин – один из немногих больших и несомненно талантливых писателей из числа проявивших себя уже в подсоветской России и поныне здравствующих. Он, притом, смело избрал себе поле, – детективный жанр, на который тупоумная интеллигенция прошлого века наложила табу, как на несерьезный и заслуживающий презрения. Сколь не удивительно, а сей предрассудок и посейчас живет, и пользуется в РФ немалою силою!

На деле-то в данном роде литературы тоже бывают произведения блестящие и глубокие. Но чтобы такие создавать, нужно иметь великую или по меньшей мере значительную идею. Как их имели, например, Достоевский и Честертон.

А есть ли таковая у Акунина?

Боимся, что нет. Хотелось бы сказать предположительно: еще нет. Похоже (желаем надеяться, что ошибаемся!) в голове у него порядочный ералаш, в том, что касается политических взглядов и общего мировоззрения.

Но тут происходит вещь, которая только и случается с подлинно талантливыми художниками слова. Персонажи говорят и действуют сами по себе – и говорят правду. Порою – совсем отличную от намерений автора.

Вот пара примеров. В «Алмазной колеснице» министр Окубо^160, в условиях реформирующейся Японии конца прошлого столетия, стоит за абсолютную монархию и, между прочим, за дружбу с Россией. Против него борются (и его убивают руками безумных ультраправых фанатиков) сторонники введения парламентарного режима и ориентации на Западную Европу. Мы знаем теперь, что их линия, – безудержной внешней агрессии, – привела в конце концов Страну Восходящего Солнца к небывало страшному краху. Да и лично два главных вдохновителя этой кампании предстают перед нами как подлые и бессовестные карьеристы и интриганы.

Между тем Фандорин, – он в это время занимает пост российского вице-консула в Иокогаме – отражая, вроде бы мысли автора, или, в данном случае просто рассуждающий как типичный русский интеллигент своего времени – твердит, что, мол, России нужна конституция.

Мы знаем, к чему конституция в России привела, когда была дарована: к чудовищно нелепой Государственной Думе, сделавшей все, что могла (и увы! с успехом…) для развала государства.

Отметим, однако, что прежде Фандорин был умнее; в книге «Турецкий гамбит», где действие происходит на несколько лет ранее, чем в «Алмазной колеснице», он говорит следующее: «Я вообще противник демократии. Один человек изначально не равен другому, и тут уж ничего не поделаешь. Демократический принцип ущемляет в правах тех, кто умнее, талантливее, работоспособнее, ставит их в зависимость от тупой воли глупых, бездарных и ленивых, потому что таковых в обществе всегда больше».

Вообще же, на протяжении всего посвященного ему цикла, Фандорин сознает, что революция несет гибель нашей родине и с нею мужественно борется. (Хотя все время стремится к соблюдению строгой законности и высшей гуманности… А мы-то теперь понимаем, что с бесами его эпохи, предтечами большевиков, надо было бороться беспощадно, и что царский режим грешил как раз чрезмерной мягкостью, от чего и погиб).

Эти вот думы неизбежно приходят в голову читателю, имеющему наш, современный опыт!

Фандорин все время встречает в своей работе препятствия со стороны бюрократов и интриганов, вплоть до представителей самых высших сфер. Об этом не совсем приятно читать. Но что же? Могло быть и такое (в не столь резком виде). Так ведь и в «демократиях» не лучше! Франция испытала «панаму» и «дело Ставиского»; США то и дело потешают мир всякими уотергейтами. Фандорин-то разумно следует правилу: «Выполняй свой долг, а там – будь что будет!»

Согласен ли с ним Акунин? Не уверены…

В другом цикле романов, где в центре повествования стоит монахиня Пелагия, мы встречаем чарующую фигуру епископа Митрофания. Может быть даже слишком идеализированную, но, во всяком случае, истинно христианскую, и через чьи уста мы слышим голос православной Церкви. С ним ли автор? Не будем стараться разгадать.

В детективных романах Акунин – мастер высшей марки. Думаем, что успех им на европейском рынке обеспечен (не за идеологию, а за остроту сюжетов). Хотя недостатки в них и есть. В первую очередь – чрезмерная усложненность, чрезмерное число драматических поворотов действия, от коих устаешь.

Но когда он выходит из своей сферы, то, увы, нередко нарывается на фиаско. Например, пародия на Шекспира, «Гамлет», слаба во всех отношениях. Шекспир все же гений, и на него писать пародии трудно. Да, по-видимому, именно к этому жанру у Акунина способностей нету.

Серьезнее другое. В «Алтын-толобасе» он близок к кощунству. Рассказывает о будто бы существующем «Евангелии от Иуды», порочащем Христа (да так, что даже убежденных христиан способно вводить в искушение!). Но и о нем бравый капитан фон Дорн, предок Эраста Фандорина, совершенно правильно говорит еретику Вальзеру, желающему обнародовать сию рукопись, хранившуюся в московских подземельях, что Иуда был лжец, и его хула на Спасителя достойна презрения, а распространение ее было бы величайшим вредом для человечества.

Хуже в «Пелагии и красном петухе». И недаром в этом романе и детективная интрига не на высоте и являет множество противоречий и непоследовательностей.

Переделать на свой лад Евангелие – задача человеку непосильная. На этом потерпел крах Толстой, еще более Булгаков. Не стоило бы и Акунину браться за подобные предприятия!

Впрочем, как знать… Богоборчество не всегда ведет к неминуемой гибели. Известно, что многие выдающиеся люди сперва им грешили, – а потом приходили к вере. Тогда как теплохладные агностики или тупые от природы атеисты Богу не нужны никак. Хотелось бы надеяться, что таким путем пойдет и Акунин.

«Алмазная колесница» делится на две части. В первой действие в 1905 году в России, во второй – в 1878-ом в Японии.

В первом томе мы неожиданно наталкиваемся на купринского штабс-капитана Рыбникова, японского шпиона, притворяющегося русским офицером. Справедливость требует признать, что у Куприна он реалистичнее и правдоподобнее. Зато у Акунина его похождения полны поистине захватывающего интереса.

Второй том не только повествует о приключениях в области политики, любви и философии, включая восточную мудрость, Эраста Петровича Фандорина, но и дает бесспорно интересную картину трансформирующейся Японии, переходящей прямо от феодализма к европейским структурам XX века.

Оба тома, во всяком случае, таковы, что скуки не навеют.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 апреля 2004 г., № 2746, c. 4.

Б. Акунин. «Внеклассное чтение». (Москва, 2002)

С некоторым огорчением следим за эволюцией творчества Б. Акунина. Его новый роман проявляет ряд прежних недостатков и, к сожалению, новых, еще худших. Хотя и содержит проблески немалого таланта, ему присущего.

Книга распадается на две части, слабо между собою связанные: в одной действие происходит в современной Москве, в другой – в царствование Екатерины Великой в разных местах России.

Вторая линия гораздо интереснее: настоящий авантюрный роман с напряженным действием. Но увы! Построенный на грубой, тенденциозной лжи, – как только мы попробуем на него взглянуть с точки зрения реальной российской истории.

Екатерина Великая представлена целиком в согласии с наихудшими канонами раннего большевизма. Легко рассказывать о великой императрице похабные анекдоты: но просто нелепо представлять ее глупой!

Нет уж, глупой она никак не была.

С другой стороны, куда как неубедительно изображать ее двор как какое-то собрание клинических монстров и ничтожных интриганов. Вот в романах Алданова (который, однако, тоже относился к Екатерине враждебно) те же нравы, тот же быт представлены несравненно правдивее.

Довольно сравнить Россию, какою Великая Жена (по выражению Пушкина) ее приняла – и какою оставила: расширение ее границ, развитие ее культуры и ее вес на международной арене весьма заметно изменились! Не за это ли ее и не любят?

А люди ее времени тоже были титанами: Суворов, Ушаков, несправедливо оклеветанный Потемкин, – и сколько других!

Говорить же всерьез о жестокостях тогдашней «секретной экспедиции», – нам ли, Боже мой! Мы знаем принцип Фелицы^161: лучше простить 10 виновных, чем наказать одного неповинного. Что бы сказали о нем товарищи Ежов и Берия? И что бы она сказала, увидев гулаги советских лет, пыточные допросы чекистов?

Центральный персонаж повествования мальчик-вундеркинд, начитавшийся французской энциклопедии, наставляет царицу, с беспокойством следящую за успехами якобинцев, что, мол, свободные солдаты всегда побеждают подневольных.

Ой, так ли? Суворовские солдаты выкинули французов из Италии; кутузовские разбили Наполеона.

Судьба России XVIII века, в версии Акунина, находилась в руках масонов, а в их рамках боролись добродетельные вольные каменщики и другие, ответвившиеся от оных, которые от идеи прямой борьбы с Сатаною переключились постепенно на служение ему.

Впрочем, о сути масонства у автора – через уста одного из героев, Данилы Фандорина, – вырываются весьма меткие слова: «Стоит добрым, честным, бескорыстным людям объединиться и начать войну во имя хорошего дела, как вскоре главнокомандующим у них непременно оказывается наихудший из злодеев».

Верно, конечно. И не только о масонах. Но все же: при каком изначальном направлении подобные вещи легче всего случаются?

Перейдем ко другой линии, к России наших дней.

Тут мы видим нагромождение непомерных ужасов (не всегда и правдоподобных) дикого капитализма. В обрисовке коих автору решительно изменяет чувство меры и хорошего вкуса.

Отметим, что в числе действующих лиц (и отнюдь не отрицательных) появляется некий андрогин, – молодой парень, половину времени мужчина, половину женщина, меняющий с одного дня в другой «половую ориентацию» вместе с платьем. Он обрисован с мягким юмором; но нам при чтении, право не смешно, а противно… и даже страшно.

К числу наиболее удачных типов отнесем кошмарную садистку Жанну Богомолову, плавающую в море акул от бизнеса, рвущих глотки друг у друга.

Но приключения действующих лиц и резкие повороты в их участи тут (как, впрочем, и в «екатерининской» линии) вполне невероятны, и читатель должен быть весьма нетребователен, чтобы принимать их с доверием.

Отметим вскользь, что некая дама Цецилия Абрамовна, именуется на страницах «Внеклассного чтения» Цыца, а потом, без особой мотивировки, уже Цаца.

И еще одну курьезную деталь: английские и немецкие слова, пестрящие в тексте (и специально в речи двуполого Вали) даются без перевода, в качестве общепонятных; французские же снабжены подстрочными разъяснениями.

В прежние времена, для культурной публики, было бы, скорее уж, наоборот.

Сомнителен прием (положим, употреблявшийся писателем и ранее) – заменять подлинные имена исторических лиц на выдуманные: графа Зубова на Зурова, Перекусихиной на Протасову.

Невольно думается: не напрасно ли автор оставил Эраста Петровича Фандорина и эпоху, когда тот действовал? Образ добросовестного слуги престола и борца с революцией был для публики оригинальным, неожиданным и, именно поэтому, притягательным. Перемещения же в современность или в более отдаленные времена получаются у Акунина не совсем удачны.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 21 сентября 2002 г., № 2715–2716, с. 5.Борис Акунин. «Ф. М.». (Москва, 2006)

С беспокойством следим за эволюцией творчества Акунина. Его серия романов об Эрасте Фандорине была блестящей. Хотя входившие в ее романы не все были одинаково удачны, общий их уровень оставался чрезвычайно высок. Жаль, что она прервалась: мы ничего не знаем о последующих годах Фандорина, не знаем, на ком он был женат, и от кого имел законное потомство (и сколь многочисленное?).

Другая серия, о монахине Пелагии оказалась несколько слабее; и притом первые были лучше, чем более поздние. Самое же худшее, что они соскальзывают постепенно к темам, граничащим с богохульством.

Другие его романы, в которых фигурируют предки и потомки блистательного Эраста, в основном менее увлекательны, оставаясь все же всегда увлекательными, иногда и захватывающими.

Но вот – какая недобрая сила несет автора соревноваться с титанами, что ему явно не по плечу? Если бы он тягался, допустим, с Агатой Кристи или Дороти Сейерс^162, – оно бы могло быть любопытно. С Конан Дойлем или Честертоном уже не стоило: это большие и своеобразные мастера в своем детективном жанре.

Но с Шекспиром и Достоевским (даже и с Чеховым) ему состязаться явно не следовало. А он пытается, – и крайне неудачно!

Пародировать Достоевского – напрасный труд! Известно, тот не был стилистом, писал небрежно, наспех; но за каждой его строчкой стоит глубина мысли, которую имитировать трудно, а вернее – невозможно.

В «Ф. М.» именно такой рискованный замысел. Впрочем, тут налицо две линии: одна современная, об открытии неизвестной рукописи Достоевского, содержащей вариант «Преступления и наказания»; другая – воспроизведение этого последнего.

Не знаем, использовал ли Акунин подлинные черновики, и в какой степени. Мы-то полагаем, что черновики писателей вообще не подобает использовать для широкой публики, коей они не были предназначены. Тут же мы имеем дело, явно, с неограниченными фантазиями на данную тему.

И все же эти попытки подражания великому писателю представляют собою наиболее интересную часть книги. Современная же часть полна неправдоподобия и, – неожиданно для Акунина! – местами (особенно во втором томе и ближе к концу) просто смертельно скучна.

Не спасают дело и не идущие к сюжету иллюстрации, и еще менее уместные разъяснения в конце второго тома.

Печально, если талантливый, безусловно, писатель будет и дальше топить свои способности на ложном пути!

Ему бы вернуться к статскому советнику Эрасту Фандорину и рассказать нам об элементах его биографии пока нам не известных, – и очень бы для нас любопытных!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 11 августа 2006 г., № 2801, с. 7.

Б. Акунин. «Сокол и ласточка» (Москва, 2009)

Книга распадается на две части.

Действие первой протекает в наше время, в 2009 году; действие второй в 1703 году. В первой центральный герой Николас Фандорин; во второй – Летиция де Дорн (она же фон Дорн) из замка Теофельс.

Первая часть вызывает у нас определенное разочарование.

Акунину не свойственно чувство юмора, и когда он хочет быть забавным, получается скорей скучно; и даже неприятно.

У этого Фандорина есть полупарализованная старая тетка-миллионерша, мягко сказать взбалмошная.

Она его пригласила на «круизный лайнер “Сокол”», на котором путешествуют дряхлые (но очень богатые!) полутрупы.

Появляются на горизонте жена Фандорина Алтын, и его отвратительная секретарша-дегенератка Валя (эта, по счастью, лишь мельком!).

В остальном, Фандорин с тетушкой занимаются расшифровкой старинного документа о кладе, спрятанном на Антильских островах (написать Карибских у меня рука не поднимается! по-русски они всегда нормально именовались Караибскими).

Во второй части повествование ведется от лица… попугая. Который интересуется жизнью людей и принимает в ней активное участие.

То есть перед нами – волшебная сказка. От коей реализма или хотя бы правдоподобия ни ждать, ни требовать нельзя.

Сказка о пиратах, с переодеванием молодой девушки в мужчину и с приключениями в жанре Стивенсона.

Оставляя в стороне явную невозможность многих ситуаций, можно читать с удовольствием, а то и с увлечением.

Но, увы: постепенно рассказ становится не только искусственным, а и явно неубедительным, не только с точки зрения фактов, но и психологических движений.

Так что, – совсем уж неожиданно, читая Акунина! – под конец начинаешь испытывать скуку.

Возврат на лайнер «Сокол» с корабля «Ласточка», и из эпохи флибустьеров и корсаров в наш век мало помогает делу.

Обозревая творчество Акунина в целом, приходишь к выводу, что лучше всего ему удаются приключения Эраста Фандорина, на фоне предреволюционного времени.

Отчасти и цикл о Первой мировой войне начинающийся двумя романами под заглавием «Смерть на брудершафт» и некоторые о других представителях рода Фандориных (но не те, где сюжет перенесен в современность).

Когда же автор пускается соревноваться с Шекспиром и Достоевским, да даже и с Чеховым – получаются сплошные неудачи.

И вообще стремление к экспериментам и погоня за оригинальностью не всегда гарантируют успех.

Жаль, что бесспорно талантливый и своеобразный писатель подобными приемами слишком часто злоупотребляет!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 6 ноября 2009 г., № 2879, с. 2.Б. Рябухин. «Кондрат Булавин» (Москва, 1993), «Степан Разин» (Ростов-на-Дону, 1994)

Нужно немало мужества и оригинальности, чтобы в наше время предлагать публике две исторические хроники в манере Пушкина и А.К. Толстого! Обе написаны в белых стихах, почти всегда правильных, и в обеих довольно хорошо выдержан язык эпохи (хотя сомневаюсь, чтобы разинский казак мог употреблять слово паника, как тут).

Можно бы пожалеть, что автор выбрал своих героев в соответствии с большевицким каноном, из числа революционеров и, так сказать, «коммунистов до Маркса». Но, с другой стороны, Стенька Разин издавна был романтическим персонажем, не только в фольклоре, но и в русской литературе…

Да и нужно признать, что противоречивость в действиях этих бунтарей показана у Рябухина достаточно четко; они идут не только вразрез с интересами русского государства, но даже и с глубинными интересами крестьянских масс.

Вот царь Алексей в «Степане Разине» изображен определенно несправедливо; он больше похож на Иоанна Грозного, вопреки своему добродушному характеру и, во всяком случае, внешней приветливости, которые ему были свойственны.

Что до Петра Великого, писатель ему как бы отпускает все грехи, заканчивая свою «хронику» его словами:

– Господь, спаси и сохрани Россию!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 28 января 1995 г., № 2320, с. 2.В. Бахревский. «Никон» (Москва, 1988)

Роман сделан очень неплохо; сначала вроде бы и не так интересно, но чем дальше, тем с большим увлечением следишь за развитием действия.

Подкупает объективность автора. Его сочувствие, явно, на стороне противников Никона, ревнителей старой веры. Книгу, как факт, с таким же успехом можно было бы назвать «Аввакум»: биография великого расколоучителя подробно рассказана, и его человеческий образ становится нам близок и симпатичен. Но и сам патриарх, несмотря на свои честолюбие и властолюбие и свой крутой нрав, показан в полный рост; государственные заслуги его отнюдь не умалены. Любопытны указания на его мордовское происхождение и его связь со своим родным племенем.

Еще привлекательнее их изображен царь Алексей Михайлович. Писатель широко пользуется, говоря о нем, относительной свободою, которой не имели его предшественники (вспомним, например, роман Шильдкрета^163 «Гораздо тихий государь», где царь представлен безвольным ничтожеством). Подлинно добрый человек на троне, Алексей в то же время и поистине великий монарх: его правление ознаменовывается грандиозным расширением пределов России, воссоединением с нею Белоруссии и Украины.

Эти события вызывают у Бахревского горячие слова патриотической радости, по поводу возврата временно отторгнутых у нас и завоеванных Польшей областей: «Русская земля – живое тело, – рассеченная мечом ненавистника на кровоточащие части, ныне, окропленная живою водой, вновь соединилась, и пред миром, пред светом солнца и звезд, пред надеждою угнетенных и яростью угнетающих должен был явиться богатырь отменной чистой души, ясных помыслов и великой доброй силы».

На фоне рисующих нам картин жизни русского народа той эпохи, равно бояр, духовенства и крестьян, особое место занимают описания колдовства и язычества у уцелевших среди русского моря, вкрапленных в него, остатков угро-финских народностей.

Трудно не усмотреть в повествовании некоторых аллюзий, столь любезных сердцу подсоветских литераторов; впрочем, умеренных, и употребленных со вкусом и кстати.

Стрелецкий десятник Агишев везет опального протопопа Ивана Неронова в ссылку, и дорогой всячески тиранит – а в монастыре, куда тот отправлен, его принимают с колокольным звоном как мученика за правду. Испугавшись, Агишев просит арестанта: «Прости, святой отец, и не погуби!» И Неронов ему отвечает: «Зачем мне тебя губить, сами вы себя погубите. Да уже и погубили». Слова напрашиваются на применение к чекистам нашего века.

Столь же актуальны мысли, вложенные в уста Аввакуму: «Мы и про завтра ничего сказать не умеем, а у Бога и что через год будет записано, и через 10 лет, и на каждый день, на каждый час для всякого, кто с душою рожден».

Тот же Аввакум, вернувшись из заключения, спрашивает жену, помогали ли ей его братья, а та ему за них заступается: «Не ропщи ты на братьев. Страшное нынче время. Не только за подачку, за доброе слово наказать могут». Чем не сегодняшний день?

Выпишем еще такой пассаж об образе Владимирской Богоматери: «То была воистину русская и московская святыня. Из Владимира ее перенесли в 1394 году. Святой ее силой был остановлен Тохтамыш^164, направлявшийся разорить Москву. Это была совершенная по красоте икона. Ни золото царственных одежд, ни божественное предначертание судьбы младенца Бога-человека не могли укротить в матери любви к своему ребенку. Русские люди шли к этой иконе, чтоб почерпнуть от ее любви. Но и ныне царь припадал к святыне своего отца и деда, и всего своего народа».

Рассказав о наставлении царя военачальникам, выступающим в поход, автор комментирует его чувство следующим образом: «Для Алексея Михайловича его заповедь не была пустословием для очистки совести. Эта заповедь происходила из глубочайшей религиозности царя и его понимания царской власти, где ответственность за действия всех людей царства была на его собственной совести».

Закончим воспроизведением сцены, где царь смотрит ночью на церковь в Вязьме:

«Тут как раз тучу снесло ветром на запад, полная луна воссияла на небе, и государь, глядя на трехглавый устремленный в небеса храм Одигитрии, ахнул:

– За такой-то красотой в тридевятое царство ходят, а у нас вот она!

Каменное белое, как серебро, кружево не стояло на земле, оно летело, и все три купола, как три стрелы, как три белые птицы, летели среди небес, и луна летела, и Алексею Михайловичу чудилось, что и сам он тоже летит».

Вот как стали писать в подъяремной России! А люди, достигшие внутренней свободы, добьются, верим и надеемся, и свободы физической. Бог им в помочь!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 августа 1988 г., № 1986, с. 2.

Суд над левой интеллигенцией

Если изложить суммарно содержание большого романа (780 стр.) Бориса Можаева^165 «Мужики и бабы», опубликованного в Москве в 1988 году, это есть рассказ об ужасах раскулачивания, коллективизации, закрытия церквей и подавления крестьянского сопротивления насилию властей. Тут много убийственной для режима правды. Жаль, что автор ее портит (искренне ли или по необходимости) ссылками на Ленина, при котором, мол, было лучше.

Выпишем, однако, оттуда некоторые мысли по вопросам русской истории в целом, вложенной в уста главному положительному герою Димитрию Успенскому (он, между прочим, сын священника; этого бы, однако, довольно оказалось в сталинские времена, чтобы книгу запретить, а автора отправить в места не столь отдаленные):

«Дело в той привычке традиции – пинать русскую государственность, в той скверной замашке, которая сидит у нас в печенках почти сотню лет. Дело в интеллигентской моде охаивать свой народ, его веру, нравы, только потому, что он живет не той жизнью, как нам того бы хотелось… Ну, а если русский человек гордится святыней национальной жизни, мы тотчас обвиняем его в шовинизме и требуем переделать среду, то есть разрушить памятники, выразившие эту национальную идею… Русская идея культурного призвания всегда была не привилегией, а сущей обязанностью, не господством, а служением. Посмотрите хотя бы на историю освоения Сибири, приобщения к русской культуре ее народностей. Вы заметите всюду необыкновенную жертвенность русских учителей, докторов, миссионеров. Конечно же, национализм, замыкающийся в своей исключительности, как в ореховой скорлупе, скуден и ограничен. Но идея национальности, понимаемая как культурная миссия, благотворна по сравнению с бесплодным космополитизмом. Люби все народы, как свой собственный!.. Я говорю про нашу радикальную, самовлюбленную, самоуверенную интеллигенцию. Она всегда стремилась вывести сознание из-под контроля нравственности. Она плевала на религию, на семейные устои, на общественную традицию… Ведь те дореволюционные интеллигенты имели такие права, которые нам теперь и не снятся. Но им мало было…»

Опираясь на В. Соловьева и на Достоевского, Успенский подробно разбирает и уничтожающе критикует Чернышевского и его теорию разумного эгоизма. Вторит ему и другой, тоже положительный, персонаж книги, Роман Юхно: «Устроить жизнь человека без Бога, без религии – давненько пытается так называемый прогрессивный материализм».

Сходно по сути, рассуждают и мужики. Один из них, Прокоп Алдонин, говорит так: «Сейчас ты ничего не увидишь. Эдак лет через 50 или 100 видно будет как сложится жизнь – по-божески или по законам Антихриста». Вот мы и увидели…

Любопытны вскользь упоминаемые писателем слухи в крестьянской среде о Лжеанастасии, порождающие надежду на возврат монархии.

Не везет советской власти с писателями-деревенщиками! Все больше, все громче поднимают они речь об ее преступлениях, все сильнее колеблют самые ее основы… Не близится ли уж для нее час расплаты?

Рецензируемая книга входит в состав серии Библиотека российского романа. Не так давно еще, подобная фразеология было бы невозможна: для большевиков существовал только советский роман, в крайнем случае – русский. Tempora mutantur^166…

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 10 сентября 1988 г., № 1988, с. 4.Василий Белов. Воспитание по доктору Споку (Москва, 1978)

Мы, в эмиграции, слышим время от времени (включая из уст Солженицына) о расцвете сейчас в СССР литературы на деревенские темы; но, в общем, с ней мало знакомы, кроме превосходных рассказов и романов Солоухина.

Разбираемая книга представляет собою именно образец такой литературы, и на высоком уровне; в особенности, стоящая в ней первой (и, действительно, далеко превышающая по качеству остальные четыре новеллы) повесть «Плотницкие рассказы».

Тут описаны, безо всякого нажима, судьбы двух односельчан, родившихся в конце прошлого века, Олеши Смолина и Авинера Козонкова. Оба, каждый в своем роде, – типичные русские крестьяне; только первый вобрал в себя лучшие, а второй – самые скверные черты нашего национального характера.

Смолин от роду (таков был уже его отец и, похоже, такова же и его единственная дочка) – работяга, честный и скромный, с инстинктивной деликатностью и тактичностью, сдобренной в меру развитым чувством юмора. Козонков – бездельник, наглый горлопан и, во всех случаях жизни, бессовестный плут, к которому, как по мерке, прикладывается есенинская строчка:

«Мужик, что твой пятый туз».

При нормальных условиях (и в царской России, в частности), Смолин с семьей пошли бы в гору, а Козонков – вниз, и, верно, кончил бы в тюрьме или под забором. Революция смешала карты…

Впрочем, мы видим, в наши дни, обоих в почти равном положении, в жалкой обстановке захолустного колхоза; только на совести у Козонкова – участие во всех ужасах раскулачивания (чем он сам-то лишь гордится и даже хвастается…), а у Смолина совесть чиста, хотя тяжелых испытаний у него за спиной много осталось.

«А тут еще и меня начали прижимать, такое пошло собачество…» – сжато роняет он о событиях после того, как он отказался подписать, в качестве понятого, акт о ссылке мало-мальски зажиточного соседа.

То, что эти два столь различных человека – Смолин и Козонков, между собою еще и приятели, хотя им и случается по пьяному делу вцепиться друг другу в волосы (а выпить они оба не дураки!) – такое только и бывает в России и, вероятно, иностранцу непостижимо.

Кусок правды о страшном, безумном и преступном периоде коллективизации (а мы еще все, по инерции, ахаем про жестокости помещиков!) делает честь автору. И метко он подмечает, что старый плотник, разговорившись, потом опасливо спрашивает: «А ты не партейный?»

Герой Белова^167, ведущий персонаж всего сборника, инженер Константин Зорин, замявшись, отзывается:

– Как тебе сказать… Партейный, в общем-то.

Раз люди начали всерьез стыдиться принадлежности к компартии, значит, сознание и совесть в них пробудились. И это – залог лучшего будущего для нашей родины!

«Современник», рубрика «Библиография, Книжное обозрение», Торонто, 1979 г., № 43–44, с. 258–265.

В. Белов. «Все впереди» (Москва, 1987)

Короткий роман одного из самых популярных сейчас в СССР писателей читается с напряженным интересом, но оставляет странное впечатление. Сначала действие развивается стремительно, почти что – не по дням, а по часам. Потом же, между первой и второю частью, – интервал в 8 лет. А такое обычно (кроме разве у самых больших мастеров) публику сильно расхолаживает.

Мало того, – обрывается книга тоже как-то посередине: судьба героев не решена, развязка остается неизвестной.

Есть разница между двумя частями и в другом: если в первой много событий, – во второй перед нами главным образом разговоры; споры, правда, о важных принципиальных вопросах, от каких мы в подсоветской литературе отвыкли; хотя в прежней, – у Тургенева, Гончарова, Чехова, – им традиционно отводилось значительное место.

Выведенные на сцену персонажи – московская интеллигенция высокого полета. Горестное впечатление оставляет то, как часто они, и мужчины, и женщины, прибегают к бутылке. В частности, во всех как теперь принято выражаться конфликтных ситуациях, – их первая реакция напиться, и даже не раз нализаться до чертиков, а скорее запить на несколько дней. Главный герой, Медведев, усомнившись в верности жены, пьянствует столь основательно, что за служебные упущения попадает в концлагерь, теряя буквально все: работу, положение в обществе, семью…

Его друг, нарколог Иванов, даже прямо не замешанный в происходящем, а руководимый лишь сочувствием пострадавшему, тоже подпадает под власть зеленого змия, и только чудом выпутывается из серьезных неприятностей.

О других действующих лицах мало что можно сказать: жена Медведева, Люба, хотя целые главы написаны как бы от ее лица, представляется для нас загадкой. Обманывала ли она мужа? почему бросила его в беде? – эти вопросы не разбираются и не освещаются. Остальные женщины тоже обрисованы только широкими мазками; относительно ярче прочих изображена распутная алкоголичка Наталья.

Мы коснулись слабостей и отчасти достоинств произведения. Но о нем, в эмиграции и на родине, идут горячие дискуссии, – и вовсе с иной стороны. Нашлись лица, которых взбесило, что отрицательная фигура Михаила Георгиевича Бриша дана как принадлежащая к еврейскому племени.

Поистине, – руками развести! Разве все евреи должны быть симпатичными? Или о несимпатичных запрещено говорить в печати? Впрочем, в основном-то, мы бы даже не догадались, что Бриш еврей, если бы не один эпизод в конце сочинения, где он в раздражении выбалтывает Иванову свой взгляд на русских в целом.

«Вы скифы, как сказал Блок» – кричит он – «Вам вообще суждено исчезнуть! Потому что вы нация пьяниц! Вы уже исчезаете! Ваши женщины разучились рожать! Ха-ха! Не желают, и все тут!»

На что Иванов ему довольно резонно отвечает: «Пшел ты знаешь куда?»

Безусловно, реплики Бриша вызывают негодование. Будь они выдуманы, можно бы было обидеться за евреев и упрекнуть Белова в несправедливости, даже допустим, в антисемитизме. Но горе-то в том, что ведь это не вымысел и не фантазия… Именно это (и хуже гораздо еще!) тянут дружным хором, за границей и внутри Советского Союза, Горенштейн^168, Хазанов, Вольфсон, Эйдельман и иже с ними.

Все они охотно плачутся на антисемитизм, улавливая его и там, где его в помине не было, – а сами поносят Россию и русский народ в самых грязных, в самых злобных и подлых словах. Так уместно ли им сердиться на Белова? Пословица гласит: «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива!»

Трудно понять вообще, на что рассчитывают и чего добиваются эти люди? Кроме непосредственной и верной сиюминутной выгоды: субсидии от глупых американцев они получают без промаха! Хотя вовсе не надо глубокого ума, чтобы предвидеть, что подобная пропаганда не может принести и не принесет Соединенным Штатам никакой реальной выгоды.

Отвлекаясь от красноречия Миши Бриша, отметим еще один пассаж во «Все впереди», который не исключено, взволновал известные круги критиков, inde ira^169: «Существует могучая, целеустремленная злая и тайная сила», – так думает один из персонажей романа. И, судя по контексту, тут речь отнюдь не об евреях… Скорее, можно предположить, о масонстве. Которое, впрочем, другой персонаж и в другом месте так по имени и называет.

А вообще, скажем еще, что книга наводит на мысль, что в ней многое вырезано, если не цензурой, то самим автором, почувствовавшим что не все можно высказать в печати, в подсоветских условиях. Что же, – будем ему благодарны и за то, что он сумел и поспел сказать!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 октября 1988 г., № 1992, с. 2.В. Астафьев. «Жизнь прожить» (Москва, 1986)

Входящим в состав книги романом «Печальный детектив», В. Астафьев^170 снискал себе признание и любовь народа, – и ненависть группы злобных фанатиков, которые русскому народу враждебны: г-на Эйдельмана, его мюнхенского агента Б. Хазанова, и Ко. Жалкие, ничтожные люди! Их истерический визг только и будет содействовать успеху книги и славе ее автора.

Эту грустную историю отставного служащего милиции, отдавшего здоровье борьбе с преступниками, можно было бы назвать «Прозрение». Нигде не высказывается прямое отрицание советской власти или большевицкого строя (иначе бы роман в СССР и не напечатали!). Но то, что в ней говорится, – убийственно. Оно бьет беспощадно и наповал.

Например: «На месте стадиона был когда-то патриарший пруд, с карасями, кувшинками, лилиями и могучими деревами вокруг. Борясь с мракобесием сановных, исторически себя изживших церковников, деревья свалили, воду вместе с карасями засыпали шлаками и землей, вынутыми из-под фундамента новостроек». Или вот рассуждения о жизни одного из самых положительных персонажей, крестьянина Маркела Тихоновича, тестя главного героя: «Война и пустобрехи довели до того, что села наши и пашни опустели».

Горькой иронией звучат рядом голоса уже состарившихся подружек его жены, принадлежавшей в молодости к тому классу, который И. Л. Солоневич именовал «активом»: «Худа жись была. Отсталость. Темнота. Теперь што не жить? Елестричество кругом. Телевизир смотрим…»

Но еще страшнее, еще безрадостнее выглядят результаты коммунистического просвещения, отраженные в речах неплохой в сущности деревенской девушки, прошедшей курс средней школы в своем захолустье: «Мистические настроения Гоголя, навеянные ему отцами церкви с их мрачной и отсталой философией, привели и не могли не привести к духовному краху великого русского писателя». Или, о Пушкине: «Паша вдохновенно обличала высший свет и пагубную эпоху, в которых великий поэт и мученик погряз, крыла графа Бенкендорфа, саркастически сокрушала царя, критикуя его, будто пьющего бригадира на колхозном собрании, резко и беспощадно».

Но не было ли все это еще вчера, да и не остается ли и сегодня последним словом марксистской науки?

Отметим, что пушкиноведческие исследования товарища Эйдельмана тоже ведь выдержаны в том же тоне (хотя и потоньше). Как же было ему не рассердиться?

Слава Богу! Мы видим, что массы подсоветской России сию гнусную премудрость не только что не приняли, а от нее, наконец, и вслух отрекаются! Это и есть духовное возрождение; это и есть пробуждение живых и здравых национальных сил. Остальное – приложится.

Вот отчего взбеленилась та тварь, каковую мы выше и поименно обозначили. Натянутые обиды на антисемитизм (которого в романе Астафьева и в помине нету!) – дело второстепенное, грех его в том, что он посмел посягнуть на их устои, на то, без чего их, – левых образованцев – власть распадется во прах (она и распадается…).

Оттого и взвыла нечисть, и взвились на черных крыльях вампиры-нетопыри. Да поздно! Такие слова, раз произнесенные громко, – точнее выражаясь, отпечатанные солидным тиражом в томике, расхватанном публикой, – не заглушишь. Это надпись, какую, согласно пословице, и топором не вырубишь.

Притом же… Разве Астафьев одинок? То же самое, пусть и в других словах, сказали уже немало других. Стоит ли имена перечислять? Большинство писателей-деревенщиков (да и некоторые из иных писателей) внутри СССР; кое-кто и за рубежом.

Кое-что в романе, казалось бы, должно бы прийтись по нраву плюралистам и всяческим русофобам: суровое изображение пьянства, хулиганства, бессмысленного безобразия, разврата среди молодежи. Но нет! То, да не то. Проницательных недругов на мякине не проведешь. Рядом с плохим, показано и хорошее; даже у злодеев, а тем более в отношении к ним окружающих, пробивается то, что клеветникам России нужно отрицать и скрывать. В строках «Печального детектива» отчетливо бьется:

Золото, золото… Сердце народное…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 августа 1987 г., № 1932, с. 2.

Писатель русской земли 1. Всяк сущий в ней язык

В сборник новых сочинений в прозе В. Солоухина^171 «Смех за левым плечом» (Москва, 1989), помимо повести, носящей вышеприведенное заглавие, включено еще 3 раздела, все чрезвычайно интересные: «Рассказы разных лет», «Сосьвинские мотивы» и «Ненаписанные рассказы». Остановимся на среднем из них.

Автор описывает поездку в Ханты-Мансийский национальный округ, предпринятую им вместе с его другом вогульским поэтом Юваном Шесталовым, и в компании с профессором будапештского университета М. Варгой.

С первых строк мы погружаемся в атмосферу теплоты и сочувствия русского писателя к народу манси, от которого осталось теперь примерно 7000 человек (тогда как до революции было гораздо больше; по иным подсчетам до 18000 человек). Манси или вогулы, как известно, принадлежат к финно-угорской расе, и в ее рамках являются ближайшими родственниками венгров.

Политику советской власти в отношении вогулов Солоухин резюмирует следующим образом: «У нас привыкли говорить примерно так: “Отсталый некогда край сделался индустриальным”. К этой формуле мы привыкли. Но ведь если в приуральскую тайгу врубились нефтяники и газопроводчики с тяжелой современной техникой, это что же манси развивают свою индустрию? Да нет, просто это на месте их обитания действуют нефтяники и газопроводчики».

А как эти последние и вообще советская власть действуют, он рассказывает и подробнее: «Быть богатым – не значит быть расточительным. Из кладовой природы надо бы брать столько, чтобы она не скудела. А у нас на протяжении десятилетий один только лозунг был: давай, давай, давай! Черпаем пригоршнями, торопливо, как будто дорвались до чужих сокровищ и задача – как можно больше и как можно скорее нахватать. Это не только рыбы касается. А с лесом – разве не так? Руби, вали, – выполняй план. А то, что 3-я часть древесины остается невывезенной, а также в виде верхушек, пней, сучьев, а также в виде топляка в сплавных реках, это – пустяки. Много всего. Что-нибудь да останется. А нефть? Вся Западная Сибирь искорежена, изрыта, истерзана торопливыми нефтепромыслами. Тоже половина мимо кармана сыплется. Если бы так было где-нибудь… там, у них… в Африке… Наши газеты писали бы, что это хищническое отношение к природным богатствам».

И дальше, с еще большею горечью: он подытоживает: «Когда говорят, что повысилась техническая оснащенность охотничьего и рыболовного хозяйства, это вовсе не означает, что охотники и рыболовы манси имеют теперь больше соболей или нельмы, но что их руками все больше и больше добывается богатств из их лесов и рек… А сами они… Ну что же сами… Не в соболях, конечно, ходят, в стеганках и треухах из искусственного меха… А если манси, живущий на этой реке потомственно, из поколения в поколение, добудет соболя или нельму и не сдаст ее государству, то это уж будет браконьерство, и карается оно по всей строгости законов, вплоть до тюрьмы».

Спросить об этом самих вогулов? Послушаем Ю. Шесталова^172: «Один венгр» – говорит Юван, – «написал в финском журнале статью “Пропасть между поколениями приобских югров”. Там он задал риторический, каверзный вопрос: “Можно ли помочь народу, который сам этого не хочет?”» «А ему не пришло в голову» – продолжал Юван» – «что может быть народам Севера нелегко? Севера, из недр которого черпают нефть и газ, топчут землю железными сапогами машин и трубопроводов, изводят из рек рыбу, из тайги зверя, а людей сгоняют в большие селения, где вместо зверя люди принуждены охотится за бутылками…»

Не удивительно, что однажды, потеряв терпение в споре с мелким администратором, Шесталов взрывается нижеследующим монологом: «Куда вы дели всех наших лошадей?!! Куда вы дели всех наших коров?! Куда вы дели всю нашу рыбу, наших оленей, наших соболей, наших медведей, наши игрища, наши танцы, наши песни? Где наша нельма? Где наш муксун? Где наша сосьвинская селедка? Где наши осетры? Мы их не видим. Манси питаются килькой в томате! Где наши рябчики и глухари? Где наши гуси и утки? Где наши праздники, где наши ярмарки?»

Все это, дай в руки русофобам, с какою радостью они бы обратили против русского народа и употребили бы для агитации за расчленение России (хотя куда вышли бы из России вогулы и прочие маленькие народности Империи?)! Но Солоухин сам русский патриот, и он мыслит иными категориями. Выше была речь о противопоставлении вогульского народа советской власти. А вот как складывались (в передаче самих вогулов) его сношения с русским народом, – с настоящим русским народом: завезли на Сосьву раскулаченных. «Гибли они как мухи. Начали, кто оставался жив, зарываться в землю. Приходили на наши стойбища скелеты скелетами. Подкармливали их наши, особенно с детишками на руках. До весны коротали они в норах. Потом, кто выжил, стали строить домишки. С весны начали землю ковырять, каким-то непостижимым образом появилось у них земледелие. Потом, когда у нас самих начался голод, мы уже к ним за пропитанием ходили. Они подавали нам картошинку… кусочек хлебца…»

Не следует, однако, думать, будто Солоухин специально симпатизирует именно одним вогулам. Сходные слова понимания и сочувствия он находит и для других племен нашего отечества. Вот в этом же самом сборнике очерк «Главный лама Советского Союза»:

«В Бурятии было 36 древнейших и богатейших буддийских монастырей-дацанов. В них хранились старинные тибетские книги, драгоценная утварь и бесчисленные культовые произведения искусства, главным образом статуи, скульптурные изображения Будды во всем их разнообразии, других божеств, паломников. Не говоря уж о том, что много было золота, драгоценных камней. Не говоря уж о том, что сама архитектура древних дацанов представляла собой огромную ценность.

В 1936 году все 36 буддийских монастырей в Бурятии были уничтожены и стерты с лица земли. Ценность погибшего, историческую, художественную и просто материальную, невозможно вообразить. Рассказывали, что страницами древних тибетских книг были устланы целые поля».

Кроме того, приведем, например, отрывок из пользующегося заслуженною известностью открытого письма Солоухина по поводу «Мемориала» (опубликованного первоначально в журнале «Наш Современник»): «Куда, к какой географической точке привязать, если бы захотели воздвигнуть, мемориал мученикам Украины, Кубани и Поволжья, Сибири и русского Севера, скотоводам Казахстана и Киргизии, садоводам Таджикистана, труженикам-узбекам, кавказским народам, белорусам, крестьянам коренных российских губерний?»

Скажем еще, что к армянам и грузинам наш писатель питает, определенно, особую слабость; в их обычаи и традиции, вплоть до одежды и кухни, он старательно вникает в целом ряде очерков. Кавказских же поэтов, аварского Р. Гамзатова и кабардинского А. Кешокова^173, Владимир Алексеевич даже переводил в стихах.

Из тех плюралистов, которые так громко требуют сейчас из-за границы распыления России на сотню кусков, стараясь натравить на русских все остальные народности СССР, у кого есть перед данными племенами такие заслуги, как у Солоухина? Кто из них изучал всерьез быт угро-финских или палеоазиатских народов, кто переводил творения местных поэтов? Когда уж они все же говорят о лопарях, чукчах или эскимосах, то, обычно, в тоне глумливого презрения, с фыркающею насмешкой (вспомним, на сей счет, кой-какие высказывания Л. Друскина и Ю. Гальперина). Представляю читателю сделать вывод о том, у кого более человечный и справедливый подход к национальным проблемам России: у считаемого ими за реакционера Солоухина, или у самих этих псевдо-либералов.

Замечу заодно, что события-то в Советском Союзе упорно развиваются не так, как бы этим последним хотелось: когда имеют место межэтнические столкновения, то не между инородцами и русскими (как бы того хотелось плюралистам и их американским хозяевам), а совсем иначе; между армянами и азербайджанцами, между месхами и узбеками, причем русским приходится их разнимать.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 12 августа 1989 г., № 2036, с, 1.

2. Край родной долготерпенья

Владимир Алексеевич Солоухин одарен, по-видимому, от природы, талантом рассказчика. О чем бы он ни писал, – будь то о посещении им китайского ресторана в Париже или об автомобильной катастрофе, приключившейся в его родном селе Алепине, – нам всегда интересно, и мы с увлечением следим за его повествованием.

К своим произведениям он вполне имел бы право применить то, что говорит по поводу С. Аксакова: «Давайте считать занимательной такую книгу, от которой невозможно оторваться, пока не прочитаешь ее от начала до конца, а прочитав последнюю страницу, до слез сожалеешь, что книга кончилась, что нет и никогда не будет ее продолжения».

Именно такое чувство и испытываешь, закрывая главные вещи Солоухина: роман (почему-то, увы, единственный у него!) «Мать-мачеха», очерки «Владимирские проселки», «Славянскую тетрадь», «Черные доски», сборники рассказов, афоризмы, соединенные под общим заглавием «Осенние листья», да и все, что вышло из-под его пера.

Пишет Солоухин на самые разные темы, в различных жанрах. Но можно проследить в его творчестве ведущую нить, главную (или, во всяком случае, одну из главных) линию: острую скорбь о том, что большевики сделали с Россией, с русским крестьянством, с памятниками нашей старины, с национальной нашей литературой, с духом и характером русского народа.

Отметим мимоходом, что он, бесспорно, стоял у истоков создания движения, известного теперь как «Память» В сборнике его критических статей, выпущенном в 1976 году, «Слово живое и мертвое», в короткой заметке «Пожар осветил», он говорит: «Давно пора создать всесоюзное добровольное общество по охране памятников старины», и с грустью добавляет в сноске: «Теперь такое общество существует, что, впрочем, не помешало быть взорвану собору в центре Брянска».

К предмету разрушения неповторимых ценностей искусства, он возвращается раз за разом. Приведем как пример короткий рассказик «Изъятие красоты». В нем автор беседует с неким советским работником музея в Вологодской области, и тот, показывая ему на старинный монастырь, с ободранными куполами и сбитыми крестами «хвастается перед приезжим человеком»: «Видите купола, это я их так», и на недоуменный вопрос «Зачем?», разъясняет: «Не наша это была красота, чужая, чуждая». А на возражение упрямо повторяет: «Мы смотрели иначе: прошлое – значит, чуждое, подлежит ликвидации, и никаких гвоздей». Из дальнейшего же мы узнаем, что во всем городе за годы советской власти не было построено ни одного мало-мальски красивого здания…

Однако, Солоухин, – не будем забывать, что он не только прозаик, но и поэт, – еще лучше выразил все это в стихах:

В черную свалены яму

Сокровища всех времен:

И златоглавые храмы,

И колокольный звон.

Усадьбы, пруды и парки,

Аллеи в свете зари,

И триумфальные арки,

И белые монастыри.

К тому же сюжету приводит нас миниатюра «В старинном селе». Степан Ильич, первый председатель сельсовета, который некогда устанавливал в родных местах советскую власть, вспоминает, как громил церковь: «Согнали народ на площадь, образовали круг. В круг положили все, что напоминало о старом: иконы, вышитые ризы, всякие деревянные статуи, книги по пуду в каждой, в кожаных крышках… Я пучок соломы подложил… Бутыли керосину не пожалел. За полчаса прополыхало… Которые плачут, которые крестятся, которые так стоят. Но чтобы кто-нибудь что-нибудь – ни-ни. Ну, правда, у меня наган на боку. И милиционер ради такого случая».

Его же описание прежней жизни села вызывает у героя, от лица которого ведется рассказ вопрос: «Куда же все подевалось, Степан Ильич? И девять чайных, и семь лавок, и рубленая печенка, и рубец с чесноком, и чай парами, и баранки, и лещевая икра в огромных кадках, и уха, и солянка, и пасеки, и медовое сусло, да и… пиво?» – «Кто-е знает» – отзывается советский бюрократ, – «Расточилось как-то все. Было – и нет. Как приснилось».

В другом, гораздо большем по объему, рассказе «Первое поручение» советский администратор Петр Петрович Милашкин живописует свои подвиги времен раскулачивания. И когда писатель спрашивает, за что он выкинул из дома в мороз, на гибель, крестьянскую семью, тот сбивчиво пытается растолковать: «Нет, ты неправильно ставишь вопрос. Не его одного ведь. Сейчас стало известно пять или шесть миллионов семейств. Как это – за что? Тогда об этом не разговаривали. В 24 часа… Ну… За что, за что? За то, что он подошел под рубрику, “ликвидация кулачества как класса на базе сплошной коллективизации”».

В том же рассказе Солоухин цитирует воспоминания своего приятеля из большого приволжского села: «У них будто было три волны. Первая унесла двух действительно богатеев. Потом пришла разверстка раскулачить еще восемь хозяев. Стали думать, скрести в затылках. Кое-как набрали, наметили мужиков поисправнее. О злостных здесь не было и речи. Ладно, увезли и эти восемь семейств. И старики, не слезавшие уже с печи, и младенцы из люлек, и девушки на выданье, и парни, и женщины с заскорузлыми от земли и воды руками – все пошли в общие подводы, все канули в беспредельную метельную ночь. Но оказалось, на этом не кончилось. Вскоре поступила новая директива – дораскулачивать еще одиннадцать крестьянских хозяйств. Правда, село большое. Но ведь два, да еще восемь, да еще одиннадцать… Всю ночь заседали, прочесывали списки вновь и вновь, ставя против иных фамилий зловещие, отливающие железом, жирные галочки». Для жертв это означало следующее: «С собой придется взять только то, что на себе, все добро останется в доме, который теперь уж не твой, и все, что в нем теперь останется, – теперь не твое, и вся жизнь, прожитая в доме и тобой, и отцом, и дедом».

Как бы итог – и до чего же трагический и жуткий! – подводит писатель в повести «Сосьвинские мотивы»:

«Если бы существовала единица измерения человеческих страданий (на тонны, на мегатонны), то все равно не хватило бы никакой шкалы измерить человеческие страдания на территории страны в 18-е,19-е, 20-е годы, в 30-е годы, в военные годы, произошел бы новый всемирный потоп, затопило бы весь земной шар вместе с Эльбрусами, Эверестами, Килиманджарами. Тиф и гражданская война, “расказачивание” России и соловецкие лагеря, голод на Украине и в Поволжье 1933 года (более семи миллионов человек), инспирированный, кстати сказать, голод, лагеря 30-х и 40-х годов… С верхушкой затопило бы Гималаи и сам Эверест. Боже, и Ты все видишь?»

Пытаясь осмыслить судьбу раскулаченных, автор продолжает: «Но за что? Теперь, впрочем, уже мало у кого может возникнуть вопрос: “За что?” Тогда надо спрашивать, за что люди гибли в 20-е годы, за что они гибли на Соловках, а позже и в других лагерях. За что они гибли от голода в 1933 году, за что лучшая часть российской интеллигенции оказалась в изгнании, в эмиграции, за что, за что, за что? Перечнем вопросов можно исписывать целые страницы. За что, скажем, умер от истощения в 40-летнем возрасте Блок, за что был поставлен перед жестокой необходимостью смерти Сергей Есенин. Надо теперь задавать уже другой вопрос:

Ради чего?

Ведь когда энтузиасты махали шашками и трясли наганами да маузерами в начале 20-х годов, все они махали шашками (и выкрикивали перед эскадронами) “за светлое будущее!” Не может не прийти в голову, что наши дни с очередями в магазинах, с нехваткой продуктов и жилья, с алкоголизмом, с нижайшими урожаями и надоями, с нижайшей производительностью труда и некачественной продукцией, с эпидемией рок-музыки и “видиков”, с наркоманией, с абортами школьниц – это и есть ведь то самое светлое будущее, ради которого махалось шашками. Не на тысячу же лет они заглядывали вперед, да и на 70-то едва ли заглядывали. Какие там – 70! Вот кончится гражданская война – и светлое будущее. Вот вывезем “кулаков” из деревни – и светлое будущее. Вот выполним пятилетку и светлое будущее. Вот разоблачим, расстреляем “врагов народа” и – светлое будущее, вот кончится война и – светлое будущее…»

Можно ли составить более страшный, более убийственный обвинительный акт против большевизма?

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 19 августа 1989 г., № 2037, с. 1.

3. Наперекор стихиям

Наши плюралисты, по всему Зарубежью, сосредоточили ныне свой огонь на Солоухине. Это, в некотором роде, комплимент: до сих пор подобная честь оказывалась одному Солженицыну. Почему перемена прицела? Оно отчасти понятно: Александр Исаевич уже давно молчит (хотя нам всем так бы хотелось его слово услышать!) о главных проблемах сегодняшнего дня: о перестройке, о гласности, обо всем, происходящем в СССР.

Атаки, посыпавшиеся на него в эмиграции, интересны тем, что благодаря им выявляется, в известной степени, расщепление оной на два фронта: национальный и антинациональный. За Солоухина явно высказываются «Наша Страна», «Голос Зарубежья», «Русская Жизнь», «Грани» и «Континент»; против него – «Новое Русское Слово» (устами О. Максимовой) и «Круг» (устами М. Михайлова). «Русская Мысль» распространяет, в виде своего приложения, под-советский бюллетень «Гласность», где небезызвестный русофоб Г. Померанц^174 специально ярится и аж беснуется против Солоухина. Тогда как в «Посеве» В. Казак^175 его вроде бы и защищает, но так вяло и двусмысленно, что лучше бы не надо совсем.

Самому-то писателю, вероятно, заграничные нападки безразличны: он более сильные удары привык получать от властей на родине. И, можно сказать, за дело! Значительная часть его литературной работы падала на периоды культа личности и застоя; и уже тогда нельзя было не дивиться смелости его высказываний, совершенно необычной в советских условиях.

Когда-то меня поразило одно место в выпущенной в 1972 году «Славянской тетради» (описывающей путешествие по Болгарии), где изображался разговор автора с типичным совпатриотом из среды старой русской эмиграции (а уж эту публику я как хорошо знал по Парижу, в котором она была богато представлена в первые годы после войны!). Желая подольститься к советскому туристу, тот стал ему ругать царскую Россию: «Ну что же Россия… бездарные и продажные генералы… Офицеры – без чести и совести» – и почти с ужасом услышал от гостя из СССР такую отповедь: «Позвольте, неужели так уж все бездарные и продажные? К тому же без чести и совести? Не будем брать ну там Суворова, Кутузова, Нахимова, Макарова, Корнилова. Это – хрестоматия. А храбрость Багратиона, а мужество и удаль Дениса Давыдова, а Тушин в описании Льва Толстого, да и сам Лев Толстой – офицер Севастопольской кампании. Вы живете в Болгарии, наверное, вы знаете, что здесь существует парк Скобелева. Вы знаете, что, когда Скобелев вел войска на приступ, у него вражескими пулями перешибло саблю. Притом он всегда на белом коне. А морские офицеры “Варяга”… Напротив, мне казалось, да и из литературы известно, что существовали понятия о чести, может быть, слишком уж жестокие…»

В те годы это звучало совершенно необычно. И между тем, я учитывал давление цензуры. То самое, о котором писатель теперь сам рассказывает нам в очерке «Как редактировали мою статью о Тургеневе», начинающемся фразой: «Сейчас положение таково. Одну фразу, которая была бы потом опубликована без изменения, я написать не могу. Но если я напишу страницу, то неизбежно придется там при опубликовании что-то смягчать, сглаживать, округлять, а то и вовсе вычеркивать». И продолжает, излагая свой опыт: «Правка была очень хитрой. Дело отнюдь не в объеме вычеркнутого. Там фраза, там полфразы, там и абзац, там пол-абзаца. Можно отлить половину вина, однако оставшаяся половина сохранит все вкусовые качества напитка, терпкость, аромат, и т. д. Но можно как-нибудь вытянуть из него некоторые компоненты (как соль из супа) и вкус резко изменится, при том, что по объему вроде бы и не убыло».

Далее он комментирует: «Возникает вопрос, почему же авторы соглашаются с такой правкой, с коверканьем и урезанием своих вещей?.. А что же им остается делать? Ведь печататься надо, хотя бы для того, чтобы жить. Кроме того, ну вот взял бы я тогда, в 1957 году, “Владимирские проселки” и положил бы их в стол. Взял бы в 1966 году, “Письма из Русского Музея”, взял бы в 1969 году “Черные доски”, и лежало бы все это у меня в столе. Во-первых, эти вещи не работали бы все эти годы (пусть хоть и не в полную силу), не влияли бы на сознание людей, а во-вторых, и меня самого, такого, какой я сегодня в читательском сознании есть, не было бы на свете».

И отлично, что он так сделал! Зато мы имеем, и вся Россия имеет замечательного писателя, оказавшего при том огромное и благотворное воздействие на читательскую массу.

Цензура была свирепая: «Когда журнал “Москва” взялся опубликовать “Черные доски”, мы, уединившись с главным редактором, вычеркнули из рукописи 151 место. Тоже все понемножечку да понемножечку, там словечко, там два, там целую фразу. Но ведь 151 место!» Впрочем, Солоухин рассказывает: «Кто-то из редакторов мне однажды сказал: “А чего ты боишься? У тебя же сколько фраз и слов не вычеркивай, дух все равно останется. Он же разлит по всем словам и фразам”». Умный был редактор, и попал в точку.

А дух-то, подлинно русский дух, подсказывал вещи вовсе противопоказанные большевизму: защиту крестьянства и его традиций («Владимирские проселки»), апологию православия и призыв к сохранению церквей и икон («Черные доски»), к обереганию и восстановлению дворянских гнезд («Время собирать камни»), осторожное выражение симпатии к русской эмиграции. Да и еще другое, гораздо худшее с точки зрения коммунизма: Солоухин много лет носит перстень с портретом Николая Второго (сделанный из золотой монеты царского времени). Как он объясняет «Здесь не место рассказывать о побуждениях, вернее о глубине побуждений (пожалуй, это, чтобы быть понятным, потребовало бы исповеди на десятках и сотнях страниц, каковую я и написал еще в 1976, и каковая существует – не скажу где – в виде рукописи в 500 страниц)». Будем надеяться, что ее со временем прочтем!

Так прошли долгие годы противостояния режиму. Теперь же, когда гнет над словом чуть полегчал, – Солоухину выпала роль трибуна родной страны, которую с чувством полной ответственности и берет на себя заслуженный уже литератор, выражая ее в стихотворении «Настала очередь моя!»

Мы, в эмиграции, привыкли в первую голову сочувствовать и доверять тем, кто пострадал от советской власти, сидел в тюрьме и в лагере. Но не большую ли еще стойкость и твердость убеждений надо было иметь тем, кого эта власть не преследовала и даже баловала (и кому готова была дать гораздо больше еще благ, лишь бы были лояльны и послушны)? Солоухин выдержал всяческие соблазны и поистине был бы вправе применить к себе строки Гумилева:

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

Без большой охоты, завершим статью ноткой разочарования. При контактах с земляками за границей, у подсоветского писателя возникают досадные недоразумения. Например, он явно сочувствует Зарубежному Синоду и, в частности, канонизации новомучеников; но ошибочно думает, будто епископ Иоанн Шаховской и его преемники на посту в Сан-Франциско ему и подчинены. А это ведь – совсем иная юрисдикция.

Более того, встречаясь в Париже с С. Зерновой, он считает ее за представительницу правой и вряд ли не монархической части эмиграции. На деле же всем знавшим Софью Михайловну известно, что она была человеком «прогрессивным» левых взглядов, и ни о каком монархизме и слышать не желала. Немудрено, что, высказываясь перед нею, Солоухин ловил иногда на ее лице выражение испуга!

В этой связи весьма любопытны рассказываемые им (в очерке «Голубое колечко») факты. Умирая, Зернова завещала ему кольцо, которое он и надел на мизинец левой руки, где пришлось впору. Рука начала вскоре болеть и выходить из строя; страдания перекинулись на плечо, потом и на позвоночник. Врачи недоумевали. Так шло, покамест одна женщина из окружения Владимира Алексеевича (опытная, видать, в оккультизме) ему не посоветовала: «немедленно сними это кольцо и закопай его в землю. Я знаю, что я говорю».

К чему автор добавляет: ««Ну, закапывать колечка я не стал, пожалел, но с руки снял и убрал в ящик стола. Хотите верьте, хотите нет, но рука со временем болеть перестала».

Верим вполне. Важно в жизни уметь отличать истинных друзей от ложных…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 26 августа 1989 г., № 2038, с. 1.

Послесловие

В моей статье о Солоухине я писал в «Нашей Стране» № 2038 о реакции на его творчество в зарубежной прессе. С тех пор прошло не так уж много времени, – но в данной реакции произошло немало перемен, которые стоит отметить.

Наиболее крутой вираж проделал «Континент» (под нажимом каких сил?). В номере 60-м помещено мерзкое письмо Г. Владимова^176. Приведем, к вечному его позору, отрывок из эпистолярных упражнений автора «Верного Руслана». Вот что он говорит про рассказы Солоухина!

«Нам то и дело дают почувствовать, в каких сферах обретается и вращается это литературное светило: с крупными деятелями печати, “кадрами ЦК ВЛКСМ” он пьет вино и ест воблу в Домжуре, инструктора ЦК КПСС посвящают его в свои мужские похождения, случалось ему побеспокоить звонками заместителя предсовмина РСФСР Качемасова и министра Фурцеву, а из квартиры И. Стаднюка поздравить с Крещением пенсионера Молотова; в длительных зарубежных турне общался он с советскими послами и лидерами соцстрах, по градам и весям США его сопровождает переводчик госдепартамента, с иноземными достопримечательностями знакомит ответственный сотрудник советского посольства».

Как объяснить эти злобные, истерические выклики? Одно только истолкование автоматически приходит в голову: черная зависть к несравненно более талантливому, а потому и более преуспевающему собрату по перу. Стыдиться Владимиру Алексеевичу своих достижений никак не приходится: все мы знаем, что он с самого начала своей литературной карьеры протаскивал в печать столько правды, сколько было возможно; а что советская цензура всячески силилась у него главное из текста вырвать и основные его мысли исказить, – не его совсем вина.

Изображать его как апологета большевицкой системы есть заведомая ложь (и, без сомнения, Владимов это отлично сознает); как факт его, Солоухина, отрицание советского строя – куда более радикальное и последовательное, чем у самого Владимова.

Зачем бы Солоухину нужно было замалчивать свои встречи с другими подсоветскими писателями, того или иного направления, неизбежно в профессиональном плане? Или деловые контакты с министрами, по литературным делам? А при поездках за границу, ясно, он волей-неволей общался с советскими дипломатами. Вот если бы он про эти вещи не упоминал, – можно бы было его упрекать в неискренности! Он же, в своих биографического характера очерках описывает все, как было, – и это именно есть честная и правильная линия поведения.

Углубила свою позицию и «Русская Мысль», ядовитые инсинуации которой нас не удивляют. Чего и следовало ждать от сего насквозь антинационального, антирусского органа? В напечатанной в нем статье М. Блинковой, эта последняя настойчиво науськивает кремлевское правительство на писателя, повторяя раз за разом, что он-де чужд принципам марксизма-ленинизма и заслуживает за то примерного наказания.

На ее риторический вопрос, почему же его не сажают, не высылают или не расстреливают, мы без особенного труда найдем ответ:

Солоухин стал одним из самых популярных в СССР авторов, одним из самых любимых в народной массе. Репрессии против него произведут, неотвратимо, громкий скандал; каковой совершенно не в интересах властей, особенно в настоящее время.

Чем и объясняется относительная мягкость принимаемых против него мер, как запреты выступать по радио иль выезжать за границу, которые не раз уже пускались в ход, или как разносы (достаточно свирепые!) в официальной печати. Вероятно (и даже несомненно!) номенклатура локти себе кусает: вот, мол, отогрели змею на груди своей! Да поздно…

Сперва-то, не столь уж и сложно понять, почему бдительное око партии проморгало: крестьянский сын, комсомолец, сочинитель вроде бы и аполитичных стихов, потом разъездной репортер «Огонька»… Правда, опасный огонек всегда тлел, в его творчестве, огонек патриотизма, христианской веры и стремления к правде, – но до поры до времени (отчасти и благодаря все той же цензуре, вымарывавшей у него все несозвучное принятому свыше курсу) скрыто. Могло представляться, пожалуй, и выгодным позволять ему печататься, в знак выражения некоторого либерализма. Теперь же, – и известность стала непомерно велика, да и времена переменились. При гласности расправа над пользующимся любовью публики писателя выглядела бы страх как нехорошо!

Специально отвратительна, в «Панораме», статья неумной О. Максимовой, уже и прежде атаковавшей Солоухина в «Новом Русском Слове».

На этой статье, носящей название «Особый ответ», стоит остановиться, как на образец бессовестной дезинформации. Она сплошь построена на фальшивых попытках загримировать критикуемого писателя под крайнего русского шовиниста, каковым он бесспорно на деле не является, – если таковые вообще в природе есть!

Для этой цели вырываются из контекста следующие слова: «Никто и никогда не вернет народу его уничтоженного генетического фонда, ушедшего в хлюпающие грязью поспешно вырытые рвы, куда положили десятки миллионов лучших по выбору, по генетическому именно отбору россиян». И вот Максимова принимается кричать, будто Солоухин заботится о чистоте русской крови; а Гитлер, мол, заботился о чистоте германской, и значит Солоухин фашист, и пр., и т. д. Она не замечает (вернее, делает вид, что не замечает, – а читателям отводит глаза!), что даже в выдернутой ею цитате речь идет о россиянах.

А россияне означает «народы России», «граждане Российской Империи» и, – сколь ни грустно» – по нынешним временам, «жители СССР». Автор не сказал ни великороссы, ни хотя бы русские. Его сожаление относится ко всем племенам порабощенной большевиками страны.

Недаром, немного выше, в той же работе Солоухина, «Читая Ленина», сказано (речь идет о жажде мирового коммунистического господства): «Неужели ради этого надо потрошить народы, истреблять физически лучшую часть каждого народа. Тут уж самоочевидно подразумеваете отнюдь не один русский народ. Да и в других своих вещах Солоухин постоянно повторяет, что от советской власти пострадали, наравне с русскими, и узбеки, и буряты, и вогулы.

И где, и когда он – пусть бы Максимова хоть строчку нашла! – говорит о чистоте крови, да еще таком смысле, чтобы отрицал Пушкина или Лермонтова? Он, наоборот, и Блока считает великим русским поэтом, хотя у того и фамилия иностранная. И о Мандельштаме он отзывается (вопреки тому, что он должен бы был говорить, согласно Максимовой) с полной симпатией, в своем письме о «Мемориале». Так что никакого нету дива, если он (по издевательскому выражению Максимовой) «остается поклонником Николая Второго, в котором русской крови на чайную ложку не наберется».

И когда он называет имена «Дзержинского и Свердлова, проливших реки и моря русской крови», он их называет как палачей; бессовестное занятие отсюда выжимать полонофобию или антисемитизм. Как факт, о Польше Солоухин везде пишет с симпатией, польской культурой восхищается; а иудофобии мы у него пока никогда не видали; если видела Максимова, пусть укажет, где.

Такие вот нечистоплотные переделки и подделки, явно нечестные лжеистолкования, в стиле большевицких процессов «оппозиции», составляют всю длинную статью «Особый ответ». Обмануть она может тех, кто Солоухина совсем не читал и его книг и статей под руками не имеет. Те же, кто с его творчеством знаком, только и могут сочинения г-жи Максимовой квалифицировать как мошенническую клевету.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 января 1990 г., № 2058, с. 2.

В. Солоухин. «Соленое озеро» (Москва, 1994)

Мы убеждены, и уже с давних пор, что Владимир Алексеевич Солоухин – лучший русский писатель наших дней.

С нами многие в России не согласятся. Но бывает, что издали и со стороны виднее.

Не согласятся же главным образом потому, что – нет пророка в своем отечестве! – он выражает мысли, которые не по нутру левому стану, да и значительной части того, что приходится условно именовать правым.

Но это, быть может, мысли, которым принадлежит будущее.

Новое его произведение (оно уже печаталось в московском журнале «Наш Современник») – в несколько необычном для него жанре документальной повести.

Однако в нем ясно проявляется присущее Солоухину чрезвычайно симпатичное – и чисто русское по духу, – свойство: сочувствие и понимание по отношению ко всем народам России. Недаром он активно способствовал ознакомлению русской публики с творчеством ряда племен нашей империи, будь то киргизы, якуты или вогулы.

В данном случае, в центре его внимания стоят хакасы, как он уточняет, обитатели Минусинской впадины в Сибири.

Их история, которую автор нам кратко излагает, может быть разделена на две эпохи; и трагическая линия, их разделяющая, падает на первую половину 20-х годов.

До того это был в целом счастливый народ, «красивый, свободолюбивый, трудолюбивый, своеобразный», живший в благодатной области «со своим благоприятнейшим микроклиматом и плодородными землями (все же это Сибирь, а растут абрикосы, и помидоры там вкуснее, чем где-либо)».

В сей благословенной стране мирно уживались и коренное население, и русские колонисты, в данном случае казаки, немало с ним породнившиеся. Благо между ними не было вероисповедных перегородок: хакасы, по старому названию минусинские татары, исповедовали православие, хотя у них и сохранялись сильные пережитки шаманизма.

Кровавый, леденящий перелом наступил тут не собственно с революцией, а позже. И связался навсегда в сознании переживших его с одною демоническою, сатанинскою фигурою: с Аркадием Голиковым. Тем самым, который нескольким поколениям подсоветских читателей известен в качестве детского писателя, носившего псевдоним Гайдар.

Писателя, впрочем, по нашему разумению, не особенно талантливого. Зато в другом он проявил если не способности, то по крайней мере решительность и непреклонную целеустремленность: в деле уничтожения врагов советской власти. А ими стали, волей неволей, все крестьяне, скотоводы, земледельцы, охотники, русские и туземцы, которых эта власть беспощадно грабила и разоряла.

На их усмирение и были двинуты Части Особого Назначения (ЧОН), одним из главных руководителей коих являлся совсем еще молодой тогда Гайдар. Он историю своей деятельности в Хакасии написал поистине слезами и кровью…

Нашелся ему и противовес, выдвинутый терзаемым народом герой: казачий хорунжий, бывший колчаковец Иван Николаевич Соловьев, возглавивший сопротивление, начальник «Горноконного партизанского отряда имени Великого Князя Михаила Александровича».

Борьбе между этими двумя людьми и посвящена львиная часть книги. Борьба окончилась гибелью Соловьева. Гайдар, впрочем, еще до того был отозван из Хакасии: творимые им жестокости даже в глазах большевиков оказались чрезмерными; вернее, чересчур явными и кричащими.

Знал ли он муки совести? Во всяком случае, он страдал потом до конца жизни психическим расстройством. Как говорится: Бог шельму метит.

Вполне понятно то чувство щемящей жалости и жгучего негодования, с каким Владимир Алексеевич, известный нам своей любовью к крестьянскому быту и к народным (любого народа!) традициям рассказывает о зверствах Гайдара со присными, разрушивших навсегда местную национальную культуру, приведших к безграничному упадку этого прежде благословенного Господом уголка России.

Читателю трудно было бы не разделять его благородные и человечные чувства.

В плане критики, заметим одну небольшую ошибку, касающуюся той части, где речь о покорении русскими Сибири.

В «Ермаке» Рылеева Кучум не назван «презренным царем Сибири». Эти слова Солоухин вполне мог слышать, как один из вариантов народной песни, в которую превратилась «Дума» декабристского поэта. Я и сам эту песню слышал не раз в различных версиях.

В подлинном тексте стоит иное:

Кучум во тьме, как тать презренный,

Прокрался тайною тропой.

Так что тут осуждение не Кучума как такового, а тактического приема нападения врасплох на спящих врагов. Осуждение, впрочем, несправедливое (хотя по человечеству и понятное): â la guerre comme â la guerre^177, и такие вещи запросто практикуются. Но трудно осуждать Рылеева за сочувствие Ермаку, в котором он, с полным основанием, видел русского национального героя!

Не так давно мне случилось писать статью о Вандее. И я тогда искал аналогий в России. Междоусобная война в Хакасии (о которой я не подумал) была бы самой яркой аналогией! ЧОН – чем не «адские колонны» французских революционеров? А Соловьев сильно напоминает вандейских вождей. Даже и совместные действия русских и инородцев против навязываемого им режима напрашиваются на сравнения с положением в Бретани, где основное население не было французским.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 13 апреля 1996 г., № 2383–2384, с. 3.В. Солоухин. «Последняя ступень» (Москва, 1995)

В начале книги автор рассказывает, как завязалось его знакомство с модным фотографом К. Бурениным. Тот приветствовал его словами: «Единственный русский писатель». С этим можно бы согласиться. Как и с дополнением жены Буренина, Лизы: «В то время, когда все пишут о газопроводчиках и комбайнерах, вы единственный поднимаете голос в защиту русских церквей, русской природы, старинных парков, вообще всего русского».

Эти комплименты целиком заслужены. Не знаем, насколько справедливо то влияние, которое в дальнейшем Буренин оказал на Солоухина. Сквозь строки выясняется, что тот и сам стоял на пороге (если уже его полностью не перешагнул) тотального отрицания большевизма, переоценки ложной советской пропаганды о недостатках царского режима и о благах, принесенных якобы революцией народу.

Только этим и можно объяснить, что он так легко с Бурениным в этих пунктах согласился. Дальнейшие страницы во многом перекликаются с тем, что мы уже под пером Солоухина читали, и вызывают у нас в памяти слова Николая Первого о Пушкине: «Самый умный человек в России!»

Критика достижений советской власти, коммунистической идеологии, описание реального положения населения в России даны с непревзойденным блеском.

Увлекателен и рассказ писателя о себе. В отличие от иных антикоммунистов, он ко своим новым убеждениям пришел не в результате каких-либо своих страданий или хотя бы неприятностей. Напротив, его судьба складывалась как нельзя более благоприятно: сын крестьянина (хотя, как факт, семья его едва не попала в число подлежавших истреблению «кулаков»!), комсомолец, член партии (куда он попадал как бы само собою), преуспевающий писатель, – он мог бы от существующего строя ждать всего, чего душе угодно.

Но совесть, но разум, но проницательный взгляд на суть вещей… но знание о прошлом, все углублявшееся с приобщением его ко все высшей культуре.

Вот что положило постепенно непреодолимую грань между ним и идеологией марксизма-ленинизма.

Наблюдение за живой жизнью, за подлинным положением вещей неизбежно привели этого представителя новой, – но вполне полноценной! – интеллигенции к ряду «проклятых» вопросов: «Зачем же нужно было уничтожать такую страну и такое крестьянство?» – стал он думать, читая о прошлой России даже у таких ее принципиальных противников как Некрасов.

Так что оппозиционные речи Буренина лишь пробуждали уже таившиеся в его душе чувства и мысли: «Оказалось, что все… уже жило во мне…»

Недаром он на провокационный умышленно вопрос того о достижениях советских лет отвечает: «Что за привычка – сравнивать теперешний СССР с Россией 50-летней давности?»

Более того: «Да, дворянство не носило камней, не стояло у кузнечных мехов, но дворянство управляло государством», а «труд есть труд». «Россию собирали русские цари, проводя последовательную политику расширения пределом Российского Государства при помощи русской армии».

Отсюда уже недалеко до следующего логически вывода: «Преимущество монархического образа правления. Возрождение монархии как единственный путь возрождения России». А затем и: «В результате революции Россия была обезглавлена и ограблена». И что это позор для русского народа, что он не поднялся как один человек, узнав о злодейской казни царя.

Вполне понятно, что первое время большевики, захватив власть, не допускали слова Россия, ни даже слова родина. А пришли они ко власти путем лозунгов, обещавших «что-то радужно-светлое, невообразимое, какую-то небывалую жизнь».

Мелькает в беседах Солоухина с Бурениным и идея о некоем мировом центре зла: служат ли большевики просто окостеневшей идее, или есть некие силы, которые ими управляют? Но мимо нее они как-то слишком легко проходят…

Оглядываясь на происходящее в России, автор вновь и вновь задает себе недоуменный вопрос: «И ради этого стоило убивать и замучивать миллионы и десятки миллионов людей?»

И что принесли Советы оккупированным ими и превращенным в сателлиты странам? «Резкое понижение жизненного уровня».

До сих пор мы во всем соглашались с Солоухиным. Теперь придется кое в чем ему возразить. Хотя в какой мере ему, а в какой – Буренину? Это остается неясным в силу структуры повествования, с ее не всегда различимым диалогом…

Целиком ошибочно (и свидетельствует о недостатке осведомленности в СССР) представление, что немцы, в случае победы могли бы восстановить в России царскую власть. Все, кто видел своими глазами германскую оккупацию, знают, что гитлеровский режим терпеть не мог монархистов, а в России ощеривался при любом упоминании о династии или о возврате к прошлому.

Да и о колхозах. Они, власти, роспуска таковых не желали. Иное дело, что явочным порядком, где немцы не вмешивались, где управляли военные, а не национал-социалистическая партия, крестьяне их явочным порядком распускали.

Ну, это сравнительно мелкие детали.

А вот что нам не представляется убедительным (но оговоримся, что это воззрение скорее Буренина, и что Солоухин против него даже пытался бунтовать, что чуть не привело между ними к ссоре) так это концепция, будто большевизм был создан евреями и держался благодаря их помощи.

Конечно, печальная роль евреев, в частности пресловутых «мальчиков с наганами», бесспорна; как и то, что они в первые годы большевизма с успехом оттеснили русскую интеллигенцию.

Но ведь кончилось-то преследованиями и на них! И даже справедливость требует признать, немало из них от советского режима ничего не выиграли, и даже все потеряли; а иные с ним и боролись.

Думается порою, не наоборот ли? Может быть, не евреи использовали советскую власть, а она – евреев? В частности, выдвигая их на посты в Чека и на прочие самые зловредные должности, – не придерживала ли София Власьевна камешка за пазухой? Мол, если надо, – мы на них все свалим; все мол были эксцессы… Если народ возмутится, то… Но народ, увы, подчинялся, а протесты оказалось легко подавить и заглушить.

Мы не рискуем a priori отрицать наличие какого-то «глобального центра» зла. Но он, если есть, то скорее – интернациональный. Масонство? Может быть, скорее да. Но здесь все так хорошо спрятано, так затемнено, что слишком опасно делать предположения.

Лучше воздержимся!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 6 июля 1996 г., № 2395–2396, с. 3.

Двойная бухгалтерия

Родившись в СССР, уже после революции, я волей-неволей с детства привык к советской беллетристике, хотя она всегда и внушала мне отвращение.

Поэтому я знаю, что один из ходовых в ней мотивов, – восхищение перед искусством конспирации у коммунистов и идейно близких к ним людей, в неблагоприятных для них условиях царской России или заграничных стран, где их партия находилась под запретом.

Помню, например, рассказы и очерки, посвященные революционному герою Камо, умевшему виртуозно притворяться, смотря по обстоятельствам, то грузинским князем, то наивным аптекарским учеником. С. Мстиславский, в романе о подпольном деятеле Н. Баумане, описывает с восторгом ловкость и смелость, с которой тот нелегально въезжал в Россию, откуда сбежал, с паспортом немецкого инженера.

Помнится, у Гайдара, да и в фильме «Красные дьяволята», удалые подростки, пропитанные советским духом, проникают в тыл к белым, используя случайно попавшие в их руки документы погибших сверстников, принадлежавших к другому стану.

Еще красочнее изображено сходное положение у Б. Лавренева^178, в «Рассказе о простой вещи», где большевицкий шпион разыгрывает роль француза, не говорящего даже по-русски, чтобы циркулировать среди офицеров Добровольческой Армии и узнавать их секреты.

Впрочем, подобный взгляд присущ не одной советской литературе: такие же ситуации встречаются под бойкими перьями иностранных попутчиков разных национальностей, когда они трактуют, скажем, о французском Резистансе или о подвигах немецких либо итальянских антифашистов-подпольщиков.

Не странно ли, что картина резко меняется, если речь заходит о противниках большевизма?

Когда мы, новые эмигранты, оказались, после Второй Мировой войны, за рубежом, и столкнулись, – я, в частности, испытал это в Париже, – с советскими патриотами из числа первой волны, мы, рассказывая об ужасах сталинизма, постоянно слышали в ответ:

– Это вы тут так говорите! А на родине, небось, помалкивали… Почему вы там не высказывали подобные взгляды?

Без сомнения, для чекистов было бы самое удобное, кабы антикоммунисты, и вообще все, кто в чем-то расходился во мнениях с ортодоксальной партийной линией, сами являлись бы в ГПУ и исповедовались бы в своих сомнениях и заблуждениях, подробно докладывая заодно о таковых всех своих друзей, родных и знакомых!

Тогда бы, ясное дело, всякую антисоветскую крамолу представилась бы возможность убить в зародыше, и тем предотвратить, на будущее, такие явления как создание власовской армии, возникновение второй эмиграции, да и в пределах самой страны вспыхнувшие сейчас довольно-таки ярким огнем, в условиях перестройки и гласности, разоблачения зверств времен Гражданской войны, военного коммунизма и большого террора при Ягоде, Ежове, Берии и Ко. Только мы так не делали. Помогать врагам рода человеческого в выкорчевывании инакомыслящих, – нам и в голову не приходило; совершать самоубийство для их удовольствия, – и того меньше. Естественно было, в те годы, при полной невозможности активной борьбы с режимом, «молчать, скрываться и таить» свой подлинный образ мыслей, – и ждать лучшего времени.

Как бы мастерски ни была налажена машина истребления в Советском Союзе, – мы видим: сквозь сеть многие проскользнули; те, что сейчас подымают голову внутри, и те, кто как мы попали в изгнание и можем действовать вполне открыто.

Отголоском лицемерной красной пропаганды, у коей всегда и во всем есть две меры и два веса, для своих и для чужих, являются упреки Р. Медведева В. Солоухину, что он-де человек неискренний!

Бесспорно, если бы Солоухин, – проявлявший, однако, удивительную смелость, за что и имел серьезные неприятности, – написал то, что он пишет сегодня, при Сталине, его бы давно не было в живых. А он, вероятно, уже и тогда думал то же самое, что теперь. Но он, сжав зубы, проводил в печать только то, что было все-таки возможно; и тем делал большое, полезное дело.

Навряд ли и сам Медведев был, вплоть до нынешних горбачевских послаблений, вполне откровенен с властями. Еще менее правдоподобно, чтобы он был искренен в наши дни, продолжая служить интересам большевизма. Так что корить других неискренностью ему уж и совсем не пристало. Ему бы следовало оставить эти обвинения молодежи, пришедшей к сознательной жизни в момент падения культа личности; та может их бросать от души, – по незнанию или непониманию, какова была жизнь старшего, предшествовавшего ей, поколения.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 11 ноября 1989 г., № 2049, с. 3.Литература народов СССР Солнечный владыка

Есть в русской литературе замечательный писатель Н. Тан (1865–1936). В жизни его звали Владимир Германович Богораз. Еврей родом, революционер, член партии народных социалистов (сравнительно умеренной), угодил он студентом в ссылку на Колыму. Ну да, та Колыма была не нынешняя! «Ссыльные жили коммуной… “Колымская республика” жила трудно, но ярко и весело, не унывая» (оно и не с чего бы…). В Сибири Тан стал беллетристом, этнографом и лингвистом высокого класса; его имя всем специалистам, русским и иностранным, в области изучения палеоазиатских народов, хорошо знакомо. Романы его как «8 племен», «Жертвы дракона», да и «Союз молодых», кто читал, не забудет: стоят Джека Лондона и Рони^179. Большевикам он не слишком ко двору пришелся, и большой карьеры у них не сделал; хотя, как ученого, его поневоле ценили.

Подобного человека в монархизме не заподозришь. Но вот как он описывает представление чукоч о русском царе: «Эйгелин говорит, что Солнечный Владыка живет в большом доме, где стены и пол сделаны из твердой воды, которая не тает и летом – ну, вроде как тен – койхгин (“стеклянная чаша”). А под полом настоящая вода, в ней плавают рыбы, а Солнечный Владыка смотрит на них. И потолок такой же, и солнце весь день заглядывает туда сквозь потолок, но лицо Солнечного Владыки так блестит, что солнце затмевается и уходит прочь!»

О европейской же России они думали, как о «чудесной стране, откуда привозят такие диковинные вещи: котлы и ружья, черные кирпичи чаю и крупные сахарные камни, ткани, похожие по ширине на кожу, но тонкие как древесный лист, и расцвеченные разными цветами как горные луга весною, и множество других див». Спросим себя: не стояли ли эти «простодушные полярные дикари» (как их именует автор, в рассказе «Кривоногий», откуда мы выписали цитату) выше бессмысленно злобствовавшей тогдашней левой интеллигенции, не дышат ли их слова истинным имперским патриотизмом и подлинным верноподданническим чувством? Не зря в Евангелии сказано: «Если не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное!»

Сдается нам, анализ отношений к правительству инородческого населения России много бы способен был пролить света на дух и порядки великой и трагически погибшей Империи. Изучение же мифов и первобытных религий земного шара в целом (впрочем, не только и первобытных…) немало бы помогло вдумчивому исследователю понять, касательно самой сущности и корней монархической власти вообще.

Да на беду, в иных отношениях, и впрямь, как определил Пушкин: «Мы ленивы и нелюбопытны». Мы больше насчет социальных и экономических вопросов: будто уж они – главное! А не оторвавшись немного от земли (или не став, наоборот, на нее двумя ногами, вместо парения в абстракциях и отвлеченностях), право же, иные вещи, – важные и нужные— вовсе и уразуметь нельзя, ибо:

Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам…

«Наша страна», рубрика «Монархическая этнография», Буэнос-Айрес, 4 июня 1983 г., № 1715, с. 3.

Убивающие душу

В числе преступлений советской власти, – творимое ими над литературами национальных меньшинств. Те все равно бы сформировались, конечно, даже у народностей, не имевших письменности в старое время (а у многих была уже своя литература, или, по крайней мере, начатки таковой, еще при царе). Большевики их создание, пожалуй, и ускорили, – но какой ценой!.. Все, что у них издается, – сплошь серая пропаганда коммунизма. Когда пробиваются ростки чего-то подлинно национального, или индивидуального, лирического порыва или сюжетного мастерства, – то беспощадно затаптываются и выкорчевываются.

Кое-какие любопытные вещи из них, однако, можно и извлечь. Вот у хакасского поэта Г. Сысолятина^180, в поэме «Аптекарь», описывается такое: Наследник Николай, будущий царь, проезжая через Красноярск, подойдя в музее к фигуре шамана с бубном, в бубен сам ударил. Представлена следующая реакция, на рассказ об этом происшествии, Ленина, в тот момент ссыльного в Сибири:

– Так значит, царь камлал?

– Камлал.

– Дурак! – и гость захохотал.

Ильич так и должен был, понятно, отозваться! Между тем, в жесте Николая Александровича выразилось глубокое уважение престолонаследника ко всем подданным Империи, даже самым примитивным, ко всем их верованиям и традициям, пусть и странным, экзотическим, трудно поддающимся восприятию европейца. Как известно, многого в России:

Не поймет и не заметит,

Гордый взгляд иноплеменный…

Но иначе смотрели российские государи. Строгий Николай Первый, когда ему передали дело о приношении черемисами лошадей и прочего скота в жертву языческим богам, наложил резолюцию: принимая во внимание детское простодушие обвиняемых, не накладывать на них никакого наказания.

В изданном в 1952 году романе бурята Читима Цыдендамбаева^181 «Доржи, сын Банзара», об известном ученом и просветителе конца XIX века, Банзарове, любопытно изложение его беседы с соучеником по гимназии и земляком, Галсаном Жамбаловым, напоминающим ему о национальном достоинстве их народа: «Мы потомки великого завоевателя Чингисхана… Ты забыл, что солнце встает на востоке. Свет в Россию идет с востока» и добавляющим, что он склоняется перед Белым Царем и считает его воплощением Бога, и что он против тех, кто подтачивает Его престол. Банзаров ему отвечает: «Я сын бурятского народа, гражданин великой Российской Империи».

Другой бурятский писатель, Даширабдан Батожабай^182, в романе «Похищенное счастье», изображает следующий эпизод. В Агинский дацан (монастырь), расположенный в Забайкалье, приезжает (в последние годы прошлого столетия) из Тибета старший учитель далай-ламы бурят Туван-хамбо. Он прибыл отстаивать «желтую веру» перед русским царем. Посланнику далай-ламы дается разрешение строить в Бурятии новые дацаны, укрепляя ламаизм.

Эта широкая, великодушная терпимость православной императорской России составляет убийственный контраст с беспощадным гонением на любые верования, на все религии, являющимся сущностью проклятого, кровавого советского строя.

«Наша страна», рубрика «Монархическая этнография», Буэнос-Айрес, 11 июня 1983 г., № 1716, с. 2.«Пермский край» (Пермь, 1990)

Название завлекает: еще бы, древняя легендарная Биармия, дороги из Руси в Сибирь, родина малоизученного финно-угорского племени, о котором так интересно писал еще А. Мельников-Печерский. Но читаешь оглавление, – и, право, хочется плюнуть и закрыть книжку!

«Памятные даты и события». Какие же? А вот: «К 120-летию со дня рождения В. И. Ленина»; «85 лет первой российской революции»; «К 45-летию победы советского народа в великой отечественной войне». Это все – даты скорби и позора, кровью вписанные в судьбы нашей несчастной земли! Да и всего человечества…

Отбросить данный «краеведческий сборник», не читая, было бы все же ошибкой. Есть в нем и относительно ценное, например, в отделе «Эхо дальних лет», статьи В. Мухина «Уральские крепостные и легенда о Беловодье», И. Сергеева «Камский Китеж» и И. Мюллера «Пути через Уральские горы».

Особо остановимся на очерке Г. Немтиновой «Забота о родном языке». Речь идет о коми-пермяцком языке, и автор начинает с жалоб, что мол в царское время «на территории Пермяцкого края» имелось много церквей и монастырей, но мало школ; а язык мол был вовсе заброшен. Однако она сама рассказывает, что: «Первые попытки создать коми-пермяцкую письменность относятся к концу XVIII века. Пермский священник Антоний Попов составил словарь и грамматику коми-пермяцкого языка. Впоследствии словарь и грамматику выпустили Федор Любимов, священник Евгинской церкви, и Ф. А. Волегов… Впервые на коми-пермяцком книги вышли в 60-е годы, XIX века. Это были жития святых, сделанные Н. А. Роговым и священником Авраамием Поповым из Кудымкара. «В 1860 году Рогов выпустил грамматику, а в 1869 году, в Санкт-Петербурге, “Пермяцко-русский и русско-пермяцкий словарь”. Российская Академия Наук присудила автору премию».

Так что, в общем, дело-то обстояло не так уж и плохо. Просто, – до всего у России руки еще не доходили; а постепенно все нужное делалось.

А что принесла советская власть? В стихах В. Климова, поставленных эпиграфом к очерку, говорится:

Солнце революции великой

Подарило нам тепло и свет.

Но читаем, – и узнаем следующее: «В начале XX столетия выпускник Казанской учительской семинарии К. М. Мошегов перевел на коми-пермяцкий язык басни И. А. Крылова и “Сказку о рыбаке и рыбке” А. С. Пушкина, а в 1908–1909 годах напечатал “Букварь” и “Книгу для чтения”. Имя этого человека заслуживает большого внимания: он проводил археологические раскопки, изучал свадебные обряды, сказания, легенды, мечтал писать об устном народном творчестве и истории коми-пермяцкого народа, но в 1937 году был репрессирован»; «Активным участником перестройки жизни коми-пермяцкого народа был М. П. Лихачев… Он классик коми-пермяцкой литературы… У него были большие творческие замыслы, но претворить их ему не удалось: его жизнь была оборвана в 1937 году».

Подлинно, есть пермякам за что благодарить советскую власть! А может быть, все-таки, без нее-то лучше бы было?

Вот вам и другие ее подвиги:

«В 1931 году коми-пермяцкая азбука перешла на латинизированный шрифт. Дело было кропотливое, требовало большого напряжения, но время диктовало жестокие сроки, и необходимо было в них уложиться».

То есть, значит, сделали всех грамотных пермяков снова неграмотными! Многих, надо полагать, навсегда.

Потом же: «В конце 30-х годов для народов страны появилась необходимость создания массовой письменности и новых алфавитов на единой графической основе. Латинизированный шрифт не соответствовал перспективам развития межнациональных отношений».

Так зачем же его вводили?! Теперь: «Был подготовлен проект алфавита для коми-пермяков на русской графической основе». Иначе сказать, уже третий! «Новый алфавит был утвержден 7 августа 1938 года».

Ну и дальше что же? «В 70-е годы в связи с развитием двуязычия, многие национальные школы в округе были закрыты, обучение велось на русском языке… Дети посещают 131 школу, но ни в одной из них нет преподавания на родном языке. Коми-пермяцкий язык и литература изучаются только в педучилище».

Замечательные результаты! Так кто же, все-таки вел (и с успехом!) агрессивную русификаторскую политику, направленную на ликвидацию местного языка: царская власть или советская?

Мы так думаем, первенство тут решительно и безусловно принадлежит Софье Власьевне.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 мая 1991 г., № 2128, с. 2.

Я. Кулдуркаев^183, К. Абрамов^184, Н. Эркай^185. «Кезэрень пингеде эрзянь раськеде» (Саранск, 1994); И. Кривошеев^186. «Кочказь произведеният» (Саранск, 1998)

Обе книги изданы в элегантных крепких переплетах и сопровождены прекрасными иллюстрациями. Название первой, содержащее три поэмы: «Эрьмезь», «Сараклыч» и «Моро Ратордо», по-русски означает: «О древних временах, об эрзянском народе», второй – «Избранное».

Из приложенных биографий мы узнаем, что двое из авторов подверглись большевицким репрессиям. Кулдуркаев провел в лагере 20 лет (и умер вскоре по выходе); Кривошеев отделался несколькими месяцами заключения, но вдоволь натерпелся истязаний и оскорблений.

Обоих обвиняли в мордовском национализме. Со свойственной советской системе противоречивостью, сперва маленьким народам России было позволено развивать свои культуру и литературу; а потом их стали за это с крайней строгостью преследовать. Помнится, мы где-то читали, что у черемисов под корень истребили местную интеллигенцию. Как видим, и у мордвы было немногим лучше.

Немудрено, что поэты обращали свой взгляд по преимуществу в прошлое, которое казалось более светлым (а возможно, и менее опасным, – хотя это и оказалось ошибкой).

«Песнь о Раторе» Никула Эркая (он же Николай Лазаревич Иркаев) переносит нас в седую древность. Мордвины живут среди глухих лесов, молятся языческим богам, охота для них один из главных источников существования; и капканы для зверей – самое важное искусство. Лес источник жизни; но в нем обитают могучие и недобрые духи; беда тому, кто попадает в их руки!

Поэма открывается увлекательным введением в стиле арабских сказок, сразу захватывающим внимание читателя.

Мы бы сказали, однако, что вторая часть повествования оставляет впечатление анахронизма, и потому слабее первой. История о жестоком наместнике и его свирепых солдатах явно принадлежит другой уже эпохе.

Эпическая поэма «Эрьмезь» (за которую сочинитель заплатил такой страшной ценой!) отчасти напоминает «Руслана и Людмилу»: превращения, чудеса, мотивы, взятые из фольклора (только не русского, а мордовского, где, впрочем, встречается немало сходных элементов). Как факт, первоначальное название и было «Эрьмезь ды Котова».

Эрзянский витязь Эрьмезь влюбляется в дочь мокшанского князька Котову. Но ее отец, коварный Пурейша, сперва задает ему всякие трудные поручения (типичный сказочный сюжет!), которые он все же выполняет, а потом пытается его обмануть. Эрьмезь похищает девушку и навлекает на себя мщение тестя, тот призывает на помощь враждебных соседей, половцев и русских, и в завязавшейся войне Эрьмезь в конце концов погибает.

Согласимся с негодующим восклицанием биографа о судьбе Якова Яковлевича Кулдуркаева, кандидата филологических наук И. Инжеватова: «Вот в какие времена мы жили!»

Короткая поэма К. Абрамова «Сараклыч» говорит о более ясно определенной эпохе: о татарских набегах и татарском иге, от которых мордва страдала наравне с русскими, а и то и хуже (мордовские народные песни полны о том воспоминаний). В борьбе с кочевниками мордовцы и русские действовали вместе, что здесь и показано.

Абрамов пишет исключительно ясным и прозрачным языком. Он, впрочем, не только поэт, но и автор нескольких романов в прозе.

К прошлому обращался и выдающийся эрзянский поэт Илья Кривошеев; но к прошлому уже более близкому. Положим, в его «старинной сказке» о непредусмотрительной девушке время действия определить нельзя; но персонажи носят уже христианские имена – Манюша, Алексей, – и даже местные названия отмечены русским влиянием; например, магическое озеро Зеркалка.

Напротив, в его пьесе «Олдокимень свадьбазо» («Свадьба Евдокима») время точно указано: 1880-е годы. Цепь не лишенных очарования картинок из сельской жизни, вплоть до включенных в нее остроумных частушек, отдельно напоминает «Сорочинскую ярмарку». Дочь богатого хозяина Катя избрала себе изо всех поклонников пастуха Олдокима и добивается своей цели с еще большей решительностью, чем ее суженый.

Лирические стихи Кривошеева, почти все небольшие по размеру, посвящены главным образом природе; реже любви. Иногда он отдает дань советским мотивам своего периода; но грешит он этим относительно немного.

Его ученик (не только в поэзии, он окончил педагогическое училище, где тот преподавал), А. Доронин рисует очень обаятельный образ Кривошеева в его биографии, озаглавленный «Илька Морыця» (псевдоним, которым пользовался Кривошеев; по-русски примерно «Ильюша Певец»).

Так, он рассказывает, что, ведя литературный кружок в училище, Кривошеев избегал критиковать, а всегда пытался отметить то удачное, что можно было найти в стихах начинающих поэтов и поэтесс, стараясь их ободрить к дальнейшему творчеству.

В целом, мы видим, что несмотря на испытания, литературная Мордовия пережила не без успеха ужасы советского строя. Будем надеяться, что с концом большевизма она сможет развернуться еще успешнее…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 января 2004 г., № 2743, с. 3.Литературы Поволжья

В московском журнале «Дружба народов», № 9 за 1988 г., помещен большой репортаж чувашского литературоведа А. Хузангая «Право на наследство» с подзаголовком «Молодая финно-угорская поэзия Поволжья и Приуралья». Для нас ситуация, сложившаяся в культурной жизни данных народов, представляется особо важной потому, что речь идет о племенах, которые в рамках здравого смысла не могут (да вроде бы и не проявляют желания) отделиться от России; и притом таких, которые с нами тесно связаны принятой ими православной религией и опытом долгого общения.

Хузангай рассказывает, как он, выехав из Чебоксар, посетил города Йошкар-Ола (бывший Царевококшайск и затем Краснококшайск), Саранск и Ижевск, где имел беседы с местными писателями, выражая сожаление, что мог с их произведениями ознакомиться только в русских переводах. Впрочем, он уточняет, что: «Быть чувашским критиком, оказывается, большое преимущество в данном случае, ибо, как выражаются ученые мужи, “…по мере укрепления ислама в культуре татар и башкир, в разной степени расширялись и стабилизировались центрально- и среднеазиатские традиции, а среди чувашей – язычников и христиан – доминирующим стал субстратный слой финно-угорской культуры. В результате чуваши оказались наиболее бикультуральным этносом: сохраняя архаичный тюркский язык, они в то же время развивали культуру, во многих отношениях близкую к культуре финно-угорского мира”» («Болгары и чуваши», Чебоксары, 1984).

Жаль, что этюд Хузангая не охватывает зырянской литературы (кажется, как раз весьма богатой), не говоря уже о положении дел у пермяков, вогулов и остяков. Он ограничивается, как факт, черемисами (марийцами), мордвой и вотяками (удмуртами).

О новых веяниях, или вернее о пробуждении спавших сил, свидетельствует следующий пассаж, посвященный творчеству одного из молодых марийских поэтов, Анатолия Тимиркаева: «Есть у Тимиркаева замысел новой поэмы, тема которой снова память – на этот раз память о марийских поэтах поколения “отцов”, незаконно репрессированных в конце тридцатых голов, погибших на полях войны в сороковые (Олык Ипай, Йыван Кырля, Пет Першут, Шадт Булат, Яныш Ялкайн и другие). Словно ночные бабочки, тени этих вечно юных поэтов слетаются на свет лампы, стоящей на столе поэта конца восьмидесятых, совесть которого тревожит несправедливость их судьбы, и он ведет с ними долгий разговор. Их поддержка нужна Тимиркаеву сейчас, когда поэтическое слово проходит испытание на ветру гласности. Хочу только пожелать, чтобы автор нашел в себе душевные силы воплотить трагедию того поколения, не оставляя места недомолвкам и полуправде».

Те же проблемы, что и у нас!

С этими образами перекликаются цитируемые далее оценки венгерского литературоведа Петера Домокоша: «Исследователь отмечает конец 30-х годов, когда “литература национального духа и социалистической гражданственности была разделена: национальная ветвь погибла, политическая исказилась…”».

Как формулирует сам Хузангай: «Репрессии конца 30-х годов, последующая война уничтожили самую активную часть творческой интеллигенции в автономиях Урала и Поволжья… другим навешали ярлыки… третьих обрекли на длительное молчание и открыли дорогу спекулятивному словоблудию, которое всячески отмежевывалось от национального».

Но есть и другие, более специфические проблемы, завещанные предшествующими годами, – теми, которые нынешняя под-советская печать именует временами культа личности и застоя: «Последовательно, на всех ступенях надо осуществить коренное улучшение преподавания марийского языка н литературы. Это первый шаг на трудном пути».

Хузангай приводит слова черемисского литературоведа А. Васинкина: «Серьезные проблемы связаны с литературной критикой. Мы же не имеем возможности назвать белое – белым, черное – черным. Критика конкретная, с называнием фамилий авторов, жесткая и нелицеприятная, не в чести. А с другой стороны, вот два наших молодых прозаика выступили в журнале “Ончыко” с повестями (Алексей Александров – “Узел сердец”, Геннадий Алексеев – “Сиротская душа”), попытались поглубже заглянуть в душу человеческую, острее, чем привычно, поставить проблемы современного села. Это была попытка прорвать традицию вторичной “деревенской” прозы. Наша критика встретила ее в штыки, она подошла к этим вещам с критериями чуть ли не 20-летней давности. “Городской”, “молодежной” прозы у нас нет. Молодые (к названным именам можно прибавить имена Валерия Берлинского, Геннадия Гордеева) приблизились, скажем, к некоторым “запретным” в контексте местной ситуации темам (брошенные дети, алкоголизм, более открытое изображение интимной сферы). И тут же посыпались обвинения чуть ли не во фрейдизме, натурализме, порнографии. Хотя у них через интимное, через сферу эмоций, просвечивают как раз социальные проблемы”».

Интересно упоминание о талантливом третьекласснике, стихи которого взбудоражили среду взрослых поэтов. Как-то сложится судьба этого марийского Пушкина, чье имя нам пока не названо?

Светлое впечатление осталось у чувашского критика от встреч с поэтами Удмуртии: «Уже самые первые встречи в Ижевске оставили впечатление, что организационно-творческая работа с молодыми ведется Союзом Писателей Удмуртии довольно успешно. Обычная “универсальная” система здесь срабатывает без ощутимых сбоев. Активно задействованы различные литобъединения и кружки (их в Удмуртии около сорока, вниманием не обделена и глубинка, так, например, в Глазове, Сарапуле, Воткинске, в Можгинском районе литобъединения достаточно многочисленны и сильны)».

И затем: «Мы обсуждаем и чисто полиграфические проблемы: в этом отношении продукция издательства “Удмуртия” выгодно отличается от “рядовых” провинциальных изданий. Особенно хороши поэтические книги – изящны, нестандартно оформлены».

Мы узнаем, что в целом в литературах Поволжья и Приуралья отчетливо чувствуется преобладание поэзии над прозой. Любопытное явление представляет собою особое развитие женской лирики; выдающихся поэтесс больше, чем поэтов. Привлекают внимание стихотворения Татьяны Черновой, сохраняющие очарование даже в переводе:

Была я разговорчивой и смелой, —

Ты замкнутость привил к моей судьбе.

Тогда я верить лишь тебе хотела,

Теперь не доверяю и себе.

Или:

Как жаворонок в вышине

Звенит, озвучив поднебесье,

Так песня новая во мне

Звучит, но ты не слышишь песни.

К сожалению, стихи Людмилы Кутяновой Хузангай дает только в подстрочном переложении, не могущем передать качества подлинника:

А я как человек, живущий последний день,

смотрю и смотрю пристально на тебя.

Боюсь – шальной вихрь промчится через наши жизни

или вдруг ни с того ни с сего

потеряем друг друга, не осилив счастья.

Это две удмуртки, а вот марийка Альбертина Иванова:

Улыбнись,

Когда в окошко ветер

Постучит,

Спугнув твой сон к утру.

Раствори окошко на рассвете,

Это я озябла на ветру.

Тогда как в мордовской поэзии женская лирика представлена Раисой Кемайкиной:

Я снова слышу песни детства

И вижу теплый свет в окне,

и Анной Сульдиной, о которой критик верно подмечает, что ее стихи похожи на японские:

И запах из сада

Заполнил наш дом,

И кажется жизнь

Светла и легка,

А я внутри яблока…

В оконный проем

Плывут и плывут Облака.

Курьезно, что наиболее пессимистическую оценку чувашский критик дает положению дел в Мордовии, хотя мордва остается самым многочисленным финским народом Поволжья, насчитывая 1150000 человек. Отрицательную роль играют наличие двух национальных языков, эрзянского и мокшанского, и в значительной мере чересполосное с русскими расселение.

Однако мрачному взгляду автора противоречит существование талантливых поэтесс, как названные уже выше Кемайкина и Сульдина, и поэтов, как Александр Пудин (хотя Хузангай о философских стихах этого последнего и отзывается несколько скептически):

Одною прямой неэвклидовой мир осенен,

И тварь, и Творец бесподобны на ней и согласны,

И слово идет, и мотив созывает прекрасный,

И песня звучит, словно точное эхо времен.

А о поэме поэта старшего поколения Василия Радаева «Сияжар» «даже возникла несколько лет тому назад целая дискуссия, считать ли его мордовским народным эпосом (третьим финно-угорским – наряду с “Калевалой” и “Калевипоэгом”) или авторским произведением?».

Раздел о мордовских писателях завершается стихами Константина Смородинова в память знаменитого скульптора с трагической судьбой, Эрьзи:

О Эрьзя! Как же ты сумел

Оставить головы без тел

Полуживые.

Оставить Ужасу раскрытый

Навеки рот.

А если Ужас оживет

То – что закричит тобой убитый?

«Голос зарубежья», Мюнхен, март 1989 г., № 52, с. 29–31.

В. Абрамов. «Мордовское национальное движение» (Саранск, 2007)

Книгу можно было бы назвать иначе: «Краткая история мордовского народа». И она написана самым авторитетным лицом в сфере данных проблем, какое только можно найти.

Сын самого крупного из мордовских писателей, Кузьмы Абрамова (автора увлекательного исторического романа «Пургаз»), Владимир Кузьмич Абрамов, доктор исторических наук и заведующий кафедрой новейшей истории народов России в Мордовском государственном университете, не лишен притом поэтического таланта, весьма полезного для историка: его изложение материалов всегда живо и интересно, никогда не утомляя читателя.

А история самого большого финно-угорского племени России тесно связана с судьбою нашей страны в целом, и ни один настоящий русский патриот не может оставаться к ней равнодушен. Тем более что она своеобразна и оригинальна, имея свой особый характер среди маленьких народностей, вошедших с давних пор в состав нашего государства.

Например, в отличие от других, мордовский народ присоединился к России не через завоевание, а путем свободного союза.

Его участь определялась тем, что он оказался между двух огней: монгольскими завоевателями и ширившимся Московским Княжеством. Не без колебаний и военных столкновений, вожди Мордвы сделали трезвый выбор, и в 1551 году мордовские князья приняли в Свияжске присягу на верность русскому царю.

Как комментирует автор, в результате: «Среди мордовских княжеских родов, вошедших в господствующий слой России, было немало фамилий, оставивших заметный след в истории страны: князья Баюшевы, а также Еникеевы, Кугушевы, Тенишевы и многие другие. Один только род графов Мордвиновых, например, дал государству целый ряд выдающихся деятелей: министров, сенаторов послов, генералов и адмиралов, деятелей науки и искусства».

Титаническая фигура мордвина патриарха Никона свидетельствует о том, как близко приняла мордва к сердцу новую веру, в делах которой, как видим, сыграла и свою роль.

Абрамов жалеет об оставлении ею прежней религии: но ведь в реальности, та, при всей своей поэтичности и красоте не могла удовлетворить интеллектуальные запросы развивающегося народа. Что до того, что христианство вводилось частично насильственно, – этого бедствия не избежали и русские, как множество других народов; но это был несомненно важный шаг в развитии культуры и общественной жизни.

Итак, в начале «местные князья, дружественные Москве, сохраняют свои вотчины, долю в налогах и даже свои дружины». Как замечает автор, «отрыв местной знати от племенных корней» имел постепенный и долгий характер. Жаль, что он не уточняет; вот по его же сведениям при переписи 1897 года в 10 губерниях 34 дворянина указали как родной мордовский язык. Вероятно, это зависело от сохранения связи с начальной территорией, где находились их исконные поместья.

Как мы знаем, мордва, в отличие от русских крестьян, избежала крепостного права, оставаясь вольной. К сожалению, лишь частично: иным помещикам удавалось, вопреки закону, закрепостить в отдельных местах коренное население. «Правительство боролось против захватов и наказывало виновных… отбирало захваченные земли…» Но громоздкий царский административный аппарат не всегда оказывался эффективным…

Трагическую страницу в прошлом мордвы составляет ее массовое участие в разинщине и пугачевщине, с огромными потерями людьми, сперва в боях, а потом при усмирении.

Вопреки Абрамову, мы не видим тут проявление национального сопротивления. Ведь нигде даже не упоминалось о какой-либо попытке создать или возродить мордовское царство или мордовское княжество! Пугачевцы стояли за русского царя, только царя-то фальшивого (и даже неправдоподобного; удивительно, если могли в его подлинность искренне верить!).

Курьезный феномен религиозного реформаторства представляла собою деятельность «пророка» Кузьмы Алексеева, в начале XIX века. Но и тут национальные чувства не вполне убедительны.

Терюшевский проповедник ратовал не за восстановление старой веры, а за какую-то особую и свою собственную (за что и поплатился ссылкой в Сибири) с элементами иудейской («царь Давид») и христианской («Николай-угодник») религий.

К числу очень интересных страниц книги принадлежит картина зарождения и развития мордовской просветительской интеллигенции, при активном участии духовенства: создание народной письменности, а затем и литературы на ней и оживления любви к своей национальности и ее культурным традициям, связанные с именами И. Евсеева, А. Юртова, и, в несколько другом виде И. Ильминского.

Дальше мы вступаем в зловещую эпоху коммунизма, и тут многие страницы Абрамова словно бы кровью написаны и звучат нестерпимой болью за свой родной народ.

Коллективизация, раскулачивание, партийные чистки и расстрелы, концлагеря и подавление до глубины свободной мысли и творческого духа…

Деловито и обстоятельно, опираясь на статистику, мордовский историк разоблачает ужасы советского строя.

Согласимся с ним, что для мордвы (как и для других малых народов СССР) большевизм был даже страшнее чем для русских – сильных многочисленностью: их народности стояли перед угрозой полного уничтожения. В этом разделе его труда, должны признаться, мы часто чувствуем себя дальше от позиций Владимира Кузьмича, его мировоззрения и мировосприятия.

Когда он произносит трафаретные фразы о достоинствах «ленинской политики», или о «достижениях советского строя», – ощущение, что он еще не полностью освободился от иллюзий, навязывавшихся большевиками порабощенному ими народу и в особенности интеллигенции.

Что уж искать светлые проблески (хотя они, понятно, тоже были) в море кошмара, страданий и черной несправедливости, каковые представляет собою большевицкий режим! Почему не сказать правды, что он решительно плох и несет чудовищные бедствия странам и народам, которые надолго или пусть на миг попадают в его лапы!

Это особенно чувствуется во второй половине его труда. Но не обойдем вниманием и некоторых концепций в первой. В частности, предвзятое и слишком строгое отношение к дореволюционной России и ее внутренней и внешней политики.

При власти большевиков все были принуждены и обязаны следовать именно такой линии; но теперь? При том минимуме свободы, каким пользуются люди в послесоветской России, – не пора ли бы отказаться от подобных стандартов?

Иногда Абрамов просто очевидным образом неправ. Возьмем такое место:

«До начала XIX века Россия практически не знала деления по национальностям… Мордвин Никон мог стать Патриархом всея Руси, потомок татарского мурзы Годунов-царем, не говоря уж о роли остзейских немцев в истории России и др. А когда Николай I в рамках идеи “официальной народности” разделил население на великороссов, малороссов, белороссов и прочих “недороссов”, было нарушено этническое единство страны».

Разве роль остзейцев уменьшилась при Императоре Николае I? Вспомним Бенкендорфа и Дубельта! А позже армяне Делянов и Лорис-Меликов стояли на самом что ни на есть верху! Как в армии граф Келлер и Хан Нахичеванский, и множество поляков и грузин. И вот о чем он говорит сам, но прежде, академику В. Ключевскому мордовское происхождение в карьере не препятствовало!

Ну, разумеется, отдельные сомнительные утверждения не меняют факта, что перед нами книга исключительной ценности и написанная с высоким мастерством.

Которую мы от души рекомендуем всем читателям, кого интересует история России и входящих в нее многообразных племен и народностей.

Эти последние суть богатства нашего отечества. Не зря русские цари любили в торжественных случаях собирать представителей разных национальностей от самоедов до туркмен в живописные и столь красноречивые группы!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 17 ноября 2007 г., № 2831, с. 2.

Две точки зрения

В книге «Под сенью волшебной горы» (Москва, 1974) Юрий Рытхэу^187, русский писатель, чукча родом, описывая свою поездку в Канаду, видит в чрезвычайно мрачном свете положение коренных жителей этой страны, индейцев и эскимосов.

«Свидетельства о бедственном положении эскимосов за рубежами нашей страны часто появляются в печати».

«Из каждой тысячи новорожденных эскимосов умирает в младенчестве почти двести детей. Это почти в десять раз больше, чем умирает новорожденных у белого населения в провинции Онтарио».

«Вместе с индейцами и эскимосами древнее исконное население Канады составляет всего лишь четверть миллиона человек. Однако для 28-миллионной страны это достаточно заметно… Но если внимательно посмотреть на эту страну, которая по всем показателям считается образцом процветающего капиталистического государства, обнаруживается, что древние жители этой страны, “суперситизаны”, оказались в самом плачевном положении. От большого пирога, который ежегодно выпекается в поварне капиталистического производства, им достается даже не кусочек, а всего лишь крошки. И эти крошки настолько малы, что численность населения индейцев и эскимосов Канады систематически снижается».

Рассказывая о встрече с единственной в Канаде студенткой-эскимоской, Рытхэу передает: «Мери Карпентер с чувством великой обиды отзывается о деятельности белых людей на ее родине, о том, что правительственным чиновникам и торговцам местные жители кажутся чем-то вроде арктической фауны».

«У нас – передает он ее слова – из-за того, что в наших школах обучение ведется только на английском языке, молодое поколение эскимосов как бы оказывается между двух культур – между своей, эскимосской, и культурой белого человека, до которой молодые эскимосы из-за скудности образования и материального положения не могут дорасти». На пожелание «встретиться с кем-нибудь из писателей, выходцев из эскимосов или индейцев», Рытхэу получил будто бы ответ: «К сожалению, пока такого человека нет».

Между тем, в США, где положение туземцев значительно хуже, чем в Канаде, подобные писатели вроде бы имеются.

Но приехавший из СССР писатель все время вращался в среде местных коммунистов или левых прогрессистов, что, возможно, наложило отпечаток на его впечатления. Впрочем, главное-то и не это, а то, что он, – волей-неволей, – должен был выполнять социальный заказ. Что ярко выразилось в его книге в форме почтительных цитат из Брежнева.

И в таких вот, вовсе уж позорных строках: «Я слышал, что среди русских и украинцев, живущих в Канаде, есть незначительная группа отщепенцев, изменников родины, окопавшихся в этой стране и ведущих подрывную работу против установления дружеских отношений между народами Канады и Советского Союза».

Не будем ставить автору сих мерзостей в вину его угодливости перед большевицким режимом! Тогда было трудно, а то и невозможно, вести себя иначе. Теперь Рытхэу пишет по-другому; может быть, он и сам стыдится делавшихся в те годы уступок времени.

Перейдем, однако, к высказываниям на ту же тему, о поездке в Канаду, другого писателя, остяка Еремея Айпина, которого мы знаем, как талантливого и правдивого.

Вот что он говорит в своих «путевых заметках» под заглавием «Во льдах Нунавута», в «Нашем Современнике», № 12 за 1995 год. (Можно пожалеть, что в таком журнале… Но, как известно: «Не место красит человека, а человек место»):

«Сравниваю жизнь коренных народов у нас и у них. Несомненно, в России мы в чем-то ушли дальше, мы в чем-то имеем преимущества. Но сейчас речь не о нашем, а о канадском опыте. Вернувшись домой после поездки, и продолжив в Государственной Думе работу над проектом федерального закона “Основы правового статуса коренных малочисленных народов России”, я пришел к выводу, что надо было идти по канадскому пути. Подписывая соглашение о земле, правительство берет на себя очень конкретные юридически оформленные обязательства перед народом. И народ, уступая свои земли, обязуется выполнять условия правительства. Все остальное пока не срабатывает. Наше правительство само принимает программы по народам Севера и само же их не выполняет. Но оно продолжает извлекать баснословные прибыли, пользуясь землями и ресурсами недр в местах проживания этих народов. При этом правительство ни перед кем не несет юридической ответственности. А о моральной стороне дела и говорить не приходится».

«Почему коренные народы Севера России так бедны и несчастны по сравнению с их канадскими собратьями?! Возьмем хотя бы ненцев и ханты. Это Ямал и Югра. Разве можно сопоставить объемы добываемых здесь газа и нефти с весьма скромными ресурсами канадского Севера? Да это и в голову никому не придет. Потому что цифры несопоставимые. Почему же мы на богатейшем российском Севере не можем решить ни одну проблему? В ряде районов просто-напросто голодают в условиях экономического кризиса. Наши народы сами себе не могут помочь, и правительство России бессильно…»

Весьма различно отношение к религии у Рытхэу и у Айпина. Первый о ней говорит всегда во враждебном и пренебрежительном тоне; второй – совершенно иначе.

Вот его отзыв об инуитах, то есть канадских эскимосов (так они сами себя называют): «Инуиты помнят Бога. В каждом городе есть церковь. И когда идет служба, все другие мероприятия отменяются, чтобы прихожане хоть на время отвлеклись от мирских забот. Это мне понравилось. Человеку нужна твердая вера. Мне также подумалось, что в переговорах с правительством инуитам помогал Бог и твердая вера в свою правоту. Без таких опор трудно рассчитывать на успех».

Приведем еще наблюдения Айпина по поводу воспитания детей:

«Тема воспитания детей, как будущего наших народов, всегда присутствовала в беседах с хозяевами. И у инуитов есть дети, которые не хотят учиться. Грубят учителям. Не слушаются родителей. Как правило, это подростки. Что с ними делать? Обычно разговор с каждым отдельно начинает Минни Грэй, или мэр Джонни Адамс, или кто-то другой из Совета Старейшин. Подростку говорят: не хочешь учиться – хорошо, не учись. Надоела опека родителей – хорошо, оставь родительский дом. Но ты же еще ничему не научился. Как станешь жить? Подумай… Подросток задумывается. Потом ему предлагают: может, ты походишь по тропам наших предков? Возможно, их дело понравится тебе. Подросток обычно сам соглашается. А что, это интересно! И его отправляют к опытному наставнику, охотнику или рыбаку, живущему в избушке на угодьях. И начинают его обучать азам древнего занятия инуитов. Это охота на диких оленей, морских животных, тундровых зверей и птиц, ловля рыбы в реках и озерах. Ученик сам изготовляет промысловые инструменты, потом применяет их на деле.

И первая добыча – неизгладимое впечатление!

Если ребенок не смог овладеть письменной грамотой, то пусть постигнет премудрость своих предков. В жизни все пригодится».

Как мы убеждаемся, оценки у двух представителей малых народов России весьма различны! По причине их характера, или смены эпох?

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 19 декабря 1998 г., № 2523–2524, с. 2.

Е. Айпин. «Божья Матерь в кровавых снегах» (СПб., 2010)

Роман остяцкого писателя Еремея Айпина, знакомого нам по публикациям в «Континенте», рисует восстание в 1933–1934 годах коренных народов Обского Севера против большевицкого режима.

Раздирающее сердце описание свирепого подавления бунта остяков против навязанного им красного строя дано на фоне картины их нравов и обычаев.

Участником борьбы является белый офицер, бывший полковник, чувства которого рассказаны так:

«Боль кольнула душу Белого в то мгновение, когда он узнал, что российский государь Николай Александрович отрекся от престола. Он еще ничего не мог понять и осмыслить, а только интуитивно почувствовал, что Россия погибла, что у него теперь нет родины, нет отеческого дома, нет семьи и близких. Ведь Николай Александрович был не просто государем императором. Государь – это символ России, символ нации, символ веры. И тот, кто замахнулся на государя, замахнулся на русский народ и на Бога, на российскую государственность».

Для остяков, чувствовавших себя частью России, появление большевиков глубоко непонятно, а их требования, разрушающие их нормальную жизнь, скоро становятся невыносимы. Они сражаются против коммунизма с крайним упорством, но терпят, естественно, поражение. Рассказ о их сопротивлении подкреплен приведенными в конце книги подлинными документами (протоколами допросов, рапортами усмирителей и т. п.). Показаны и представители советской власти, опьяненные возможностью делать, что пожелают и ничем не ограниченные в своей жестокости и зверствах. Книга свидетельствует о способностях небольших народов России, и о том, сколько они могут поведать об ужасах коммунизма, угнетавшего их, как и основной русский народ, но тот не стоял перед угрозой полного исчезновения, в силу своей многочисленности.

Если, как можно надеяться, теперь все народности и племена нашей родины смогут сказать правду о недавнем прошлом, – она будет страшной, но весьма поучительной и важной для того, чтобы пережитый нами всеми вместе кошмар не вернулся и не повторился.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 января 2011 г., № 2907, с. 2.Армянский Солоухин

Сравнение напрашивается, как прочтешь сборник повестей Гранта Матевосяна^188 «Август» (Москва, 1972). Иная природа, иные традиции, иной национальный характер, но сходная поэзия крестьянского быта, неизменного уклада сельской жизни, на которую правительство лишь внешне способно наложить свою лапу.

Советский строй вроде бы и не критикуется, воспринимается как нечто данное и неизбежное. Но исподволь ясно чувствуется, что исходящее от него – нечто чуждое народу, вредное и вполне инородное. Мимоходом затронуто доносительство; то об одном, то о другом персонаже сообщается, что он сидел, побывал в концлагере.

Впрочем, и армянский национализм, – или, по крайней мере, шовинизм, – в частности, в форме вражды с азербайджанцами подвергнут автором неумолимой критике и меткому осмеянию.

Главное же, что с радостью чувствуешь, оканчивая книжку, – мы имеем дело с подлинно талантливым писателем, каких в СССР убийственно мало. И которых совсем уж мало среди национальных меньшинств Советского Союза. Без сомнения, не потому, что не хватает способных людей, – а целиком по вине давящего, удушающего большевицкого режима.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 19 апреля 1986 г., № 1864, с 2.Ф. Искандер. «Яблоня, шелестящая под ветерком» (Москва, 2002)

В предисловии к этой «автобиографической прозе», писатель^189 говорит: «Главная ошибка нашего нового, демократического государства, из которой вытекают все его остальные ошибки, по-моему, состоит в том, что власти, сами того не заметив, повторяют ошибку марксизма: экономика – базис, а все остальное надстройка. Государство, которое живет по этому закону, обречено на гибель, личинку смерти оно уже несет в себе. Советское государство именно поэтому погибло. Это могло случиться несколько раньше или несколько позже, но должно было случиться.

То, что экономика не является базисом человеческого общества, сравнительно легко доказать. Во-первых, человечество тысячелетия жило, когда никакой экономической науки вообще не было и никому в голову не приходило экономическую сторону жизни объявлять базисом. Во-вторых, все великие религии утверждают, и наш личный опыт подтверждает это, главное в человеке – совесть. То, что главное в человеке, то является главным и для человеческого общества, и для государства».

Книга превосходно рисует весь идиотизм сталинского быта, всю жуть, пронизывающую в те годы сознание людей. Автор начинает с воспоминаний раннего детства, но его рассказ становится все интереснее, по мере того как он переходит к годам школы, непосредственно перед Второй Мировой войной. Повествование протекает на фоне южного города, многонационального и даже многоязычного, но при всем своем разнообразии ярко отражающего происходящее во всем Советском Союзе.

Зная то время по опыту, скажу, что ни у кого еще не встречал столько правды! О нем писали многие; и Солженицын, и Ржевский, – но Искандер гораздо ближе к подлинным чувствам той эпохи.

Его молодежь не верит ни в Сталина, – «рябого дьявола», – ни в Ленина. И ясно понимает творящееся на белом свете: «В общих чертах, мы знали все, что происходит в стране. Я это говорю к тому, что все еще бытует мысль, мол, многие ничего не знали. Ничего не знали те, кто не хотел ничего знать».

То же самое, между прочим, говорила ведь и Ахматова; но как много мифотворцев старается ныне изобразить нечто иное, – и насквозь ложное!

А молодежь Искандера – это именно та, среди которой я жил, хотя и на другом, противоположном конце России, на северо-западе.

Вот как он описывает ее переживания: «Книжка Фейхтвангера “Москва, 1937 год” была высмеяна вдоль и поперек. Мы только спорили: Джугашвили купил Фейхтвангера или тот запасался нашей страной как пушечным мясом против Гитлера? Сейчас я думаю, что дело обстояло еще хуже. Европейский интеллектуал был заинтересован в продолжении опыта над Россией: не умрут – тогда и мы кое-что перенимем».

Для этих ребят и девушек самое нестерпимое есть необходимость притворяться, лгать, делать подлости, – то, к чему обстоятельства их принуждают…

А всякий срыв ведет к немедленной и страшной гибели: и не только себя – всей семьи… Что тоже ясно показано на страницах данной автобиографической прозы.

Ту же идеологию, которую нам навязывали, и которой наша душа не принимала, автор разоблачает беспощадно: «Думать, как некоторые, что наша идеология, разрушив старую нравственность, создала новую, хотя бы зачаточную, хотя бы частичную, хотя бы для правящей элиты, абсолютно неверно. Нравственное чувство или универсально, или его нет. Простейшее доказательство – безумная жестокость, с которой идеологи расправлялись со своими же соратниками. Сейчас жестокость снизилась, но ровно настолько, насколько снизилась идеологичность».

Тому, кто по опыту тогдашней жизни не знает и хотел бы ее понять – от души порекомендуем книгу Фазиля Искандера.

Курьезна точность мелких бытовых реалий. Он упоминает фильмы «Мисс Менд» и «Знак Зеро». Именно так они и назывались, помню: хотя роман Мариэтты Шагинян и носит на деле наименование «Месс Менд», а вторая кинокартина озаглавлена «Знак Зорро». Дело в том, что испанское слово zorro («лисица») мало кому было знакомо; вот его и путали с термином зеро, т. е. «ноль», более известным.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 19 октября 2002 г., № 2719–2720, с. 5.

По закону отцов

Из двух повестей Ч. Айтматова^190, включенных в сборник «Пегий пес, бегущий краем моря» (Москва, 1977), первая, носящая то же имя, что и весь сборник, – очень хороша; в значительной степени потому, что она целиком свободна от мертвящей большевицкой пропаганды. Да она свободна и от всякой политики: в ней изображена жизнь гиляков в старые годы, до прямого и близкого контакта с европейской и в частности русской культурой.

Группа туземцев, выехавшая на лодке в море на охоту за нерпой, попадает в шторм, потом в туман, и много дней проводит без воды и пищи. В конце концов, все погибают, кроме мальчика, первый раз взятого на промысел, которого течение прибивает к берегу вблизи родной деревни.

История напоминает рассказы Джека Лондона, и представляет собою гимн мужеству и стойкости людей в борьбе со слепой стихией; причем их героизм обусловлен традициями предков, силою обычая, непреложными, раз навсегда установленными моральными правилами.

Отметим тоже такой разговор между жертвами бури: «Помнишь, как-то купцы приезжали на оленях, топоры меняли и разные вещи. Вот тот, Рыжий большой, говорил, что был в какой-то далекой стране великий человек, который пешком прошел по морю. Вот были такие люди». – «Значит, он очень великий человек, самый великий изо всех великих».

Вторая повесть, «Ранние журавли», хотя и не плоха, а много слабее. Казахские школьники-подростки, во время войны, впрягаются в каторжную работу по распашке полей в горах. Они тоже действуют, чтобы выжить и спасти свои семьи, – но все это как-то увязано с трудом на преступное, человекоубийственное советское государство. И это невольно расхолаживает…

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 25 июля 1987 г., № 1930, с. 3.Еще об Айтматове

Киргиз Чингиз Айтматов, пишущий и на родном языке и по-русски, один из самых сейчас известных и популярных писателей в России. Успех его вполне заслужен, талант несомненен. Но можно в его творчестве различить как бы две струи. Это ясно заметно в сборнике его сочинений «Повести и рассказы» (Москва, 1970).

Когда он разоблачает советскую власть, его пером водит правда, придавая его руке неотразимую силу. Он как хлыстом бьет по гнусному режиму, который только и умеет испортить жизнь что человеку, что лошади, от которого овцы мрут, и природа гибнет, даже те, кто в него поверил, со временем убеждаются, что их обманули.

Когда же, будь то искрение, или, – скорее, – чтобы избегнуть репрессий и добиться публикации своих книг, Айтматов пытается привести какие-то оправдания или извинения проклятой большевицкой системе, сразу мы слышим скрип и скрежет, сразу прорываются в его голосе фальшивые ноты.

Например, несправедливо валить тяготы и ужасы существования в СССР на войну и немцев; и до, и после войны мало чем лучше было. Вот в повести «Прощай, Гульсары!» пастух Танабай пошел сразу после революции в партию, раскулачивал, подвел под ссылку родного брата; а потом почувствовал, будучи человеком прямым, ложь и притворство вокруг себя. А его старый приятель, парторг Чоро, думает про него: «Простак ты, ничему-то тебя жизнь не научила. Ничего-то ты не знаешь и не замечаешь. Каким был в молодости, таким и остался. Все бы тебе рубить сплеча. А времена-то уже не те. Теперь важнее всего – как сказать, при ком сказать, и чтобы слово в духе времени звучало, как у всех, не выделяясь, не спотыкаясь, а гладкое, как писаное было. Тогда все будет на месте». Нечего сказать, построили себе рай! Добились свободы и справедливости!

Танабая из партии вышибают. Чоро умирает, главным образом с тоски и от безнадежности. Это зарисовано вполне реалистически. Зато, когда уже совсем старый Танабай задумывает в партию вернуться, – про такое и читать тошно! Остается предположить, что он от дряхлости рехнулся.

И совершенно прав молодой чабан Бектай, говоря ему: «А таких, как ты, я не люблю. Это вы расшибались в доску. Все – ура, ура! А человеческой жизни и сами не видали, и нам житья не давали».

И в самом деле: в повседневной жизни кому хорошо? Таким как лесничий Орозкул из рассказа «Белый пароход», хищник, мошенник, тиран и садист в семье, а в работе – взяточник и браконьер. На него и ему подобных – управы нет.

С другой стороны, как доходит до сцен, вроде той, где жена выдает мужа-дезертира («Лицом к лицу») – стыдно за автора; словно бы он решил по-новому повторить историю Павлика Морозова!

По счастью, сходных положений у Айтматова сравнительно мало, и похоже, – чем дальше, то меньше встречается. В целом, он близок к писателям-деревенщикам, и, как и они, делает самое сейчас нужное и полезное: раскачивает и подрывает затянувшееся господство зла над нашею и его родною землей.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 5 сентября 1987 г., № 1936, с. 4.И. Друцэ. «Белая церковь» (Москва, 1988)

Пишущий по-русски молдаванин Ион Друцэ уже нам знаком как близкий по духу к школе деревенщиков (в частности, по сборнику пьес «Каса маре»). На этот раз он, однако, выступает в роли автора исторического романа – и превосходного! – из времен Екатерины Второй.

Сама великая императрица, ее фавориты Потемкин и Зубов выступают здесь на сцену и занимают много места; но гораздо более важную роль играет старец Паисий Величковский (1722-1794), настоятель Нямецкого монастыря у подножья Карпат.

Действие развертывается главным образом на фоне Молдавии, раздираемой войною между турками и русскими, в которой сочувствие населения целиком на стороне последних, с которыми его связывает общая с ними православная вера.

Трудно представить себе, что подобная книга издана под игом большевиков! Советского в ней даже самый настороженный взгляд ничего не уловит…

Наоборот, она пронизана религиозными мотивами, редкими теперь и на Западе, и воспевает величие Российской Империи в тонах самого искреннего патриотизма.

Наряду с историческими событиями, одной из существенных сюжетных линий является восстановление разрушенной церкви в деревне Салкуца на берегу Днестра.

В предисловии И. Дедков вполне справедливо сравнивает Друцэ с Федором Абрамовым^191 и с Грантом Матевосяном; все трое, конечно, – подлинно народные писатели, хотя и отражают быт трех разных народов.

Он же сообщает нам следующие биографические данные: «Ион Пантелеевич Друцэ родился в 1928 году в Молдавии, в крестьянской семье. Учился в сельской школе, работал секретарем сельсовета, сотрудничал в газетах, стал журналистом, окончил высшие литературные курсы. Первая книга рассказов на молдавском языке вышла в 1963 году, первая книга на русском – 5 лет спустя… Роман “Белая церковь” – первый исторический роман писателя».

Процитируем, в заключение, еще один кусочек из того же предисловия: «Произнесем и это имя: Ион Друцэ. Но отзовемся на него и скажем прежде всего не о прекрасных восходах-закатах в воспетой им Сорокской степи, не о гудящих день и ночь телеграфных проводах, разносящих по степи тревогу, а о древнем шляхе народного оптимизма, на который этот писатель, как бы ни было трудно, всегда умел выбраться. Этот шлях пролегал и через Сорокскую степь, и через все остальные окрестные пространства, черезо всю жизнь. Но так ли просто было найти тропку, которая к нему выведет? И так ли беспечально и легко идти тем шляхом?»

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 12 августа 1989 г., № 2036, с. 4.

Е. Ольшанская^192. «Сиреневый час» (Киев, 1991)

В этой небольшой книжке собраны, бесспорно, талантливые стихи, посвященные главным образом природе, и почти исключительно украинской (в частности, Киеву и его окрестностям). Пейзаж переплетается, впрочем, и органически сливается с переживаниями поэтессы, как, например, в строках, давших название сборнику в целом:

Сиреневый час: полусвет, полумгла.

Прощание с домом, в котором жила…

Или, в других:

День отлит из янтаря,

Листьев тихое паренье.

Хоть и поздняя заря

Все равно – благодаренье.

Или еще (с оптимистическими нотами, редкими в творчестве Ольшанской):

Пахнет травами: завтра «Троица»,

Это значит, лето в зените…

Все устроится, все устроится,

Лишь на жизнь с доверьем взгляните.

Важное место занимают ссылки на любимых автором мастеров, среди коих она специально называет следующих:

Ахматова, Тарковский, Мандельштам, Самойлов^193, Чичибабин^194, Петровых^195.

Сдается, однако, что на деле более сильное влияние оказали на нее другие предшественники, сравнительно недавние и более старые.

Отметим два стихотворения о Гумилеве. Одно начинается такими строфами:

Стихи возвращены и празднуется дата,

Для жаждущих удить – сейчас особый клев.

Но не могу простить того, что был когда-то

У юности моей украден Гумилев.

Как пламенен поток пульсирующей крови,

Как молодость поет из-под его пера!

И Африка живет в невыгоревшем слове

Предсмертного почти – волшебного «Шатра».

Из второго выпишем

И стихи звучат как заклинанье,

Одаряет мужеством строка.

Ольшанская права: стихи Гумилева в первую очередь – для молодежи, лучше всего способной его понимать. В этом смысле нам, нашему поколению, еще юными вырвавшимся за границу из советского ада, повезло: мы смогли тогда же прочесть и полюбить дивного поэта дальних странствий, запрещенного в ту пору и надолго еще оставшегося под запретом для жителей Империи Зла.

Упомянем тоже стихотворение «Памяти Максимилиана Волошина»:

Повсюду степь да степь с полынными дарами,

Цветут по сторонам скупые деревца,

А дальше – гребни гор, и на одной ветрами

Изваяно лицо поэта – мудреца.

Культ Ахматовой в творчестве Ольшанской вряд ли не чрезмерен: о ней тут целый венок сонетов, да еще и цикл «Памяти Анны Ахматовой».

Политические мотивы у нее встречаются редко. К ним, видимо, надо отнести стихотворение, начинающееся строками:

А я вас уверяю, что дороже

Обходятся нам в жизни компромиссы,

Чем смелость, бескорыстье, прямота!

И, еще более того, другие:

Приснился ночью мне расстрел,

Стреляли в тех, кто добр и смел.

По одному вели к стене.

Пришел черед идти и мне.

Удивляют восторженные четыре строфы в честь Кампанеллы! Заслуживает ли восхвалений сей предтеча утопизма?

Другой знаменитый итальянец находит под пером Ольшанской куда более суровую оценку, в стихотворении «Флоренция»:

Но вступил в тебя Савонаролла —

Иступленный яростный монах.

Небезынтересен отдел, представляющий собою отклики на античные мифы: о Диоскурах, Ариадне, Галатее.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 1 февраля 1992 года, № 2165, с. 2.«Литература народов России. XX век» (Москва, 2005)

Без Армении и Грузии, без Украины и Белоруссии, без Средней Азии… можно ли остающийся кровоточащий обрубок назвать Россией? Неясно, но перо не поворачивается. Хочется добавить «бывшая Россия». Или надо сказать «бывший СССР»?

Но не только это делает данную книгу, – 365 страниц большого формата, – страшной.

А то, что она рассказывает о судьбах народов, переживавших советское иго, и о судьбах их культур, в первую очередь литератур.

Особо, пожалуй, финно-угорских племен – черемисов, мордвы, вотяков.

В несколько приемов их лучшие писатели уничтожены; порою, как вот у черемисов (по советскому, марийцев) дочиста.

Впрочем, у татар дело обстояло не на много лучше.

Да что там! Даже столь малые народности, как юкагиры, пережили ту же участь.

И вот на каждой странице читаешь, вслед за именами писателей и поэтов, более или менее представлявших цвет своей национальности, ее наиболее культурных и талантливых людей, зловещие указания: «расстрелян», «репрессирован». Изредка – с последовавшей посмертной реабилитацией.

А уж о сосланных нациях, как там калмыки или ингуши, – что и говорить…

Так что то, что могло бы быть предметом гордости Российской Империи, при иных обстоятельствах, представляет собою позорный и жуткий мартиролог.

Если бы тут была включена русская литература – картина была бы столь же мрачной.

Но русские – народ великий, как еще в глубокой древности арабские путешественники констатировали. А небольшим народностям, включая те, где культура только начинала развиваться, будет куда труднее восстановить истребленную элиту.

Пожелаем им справиться с тяжелой задачей.

А пока – выразим им свое сочувствие.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 января 2009 г., № 2860, с. 3.«Карпато-русские писатели» (Бриджпорт, Коннектикут, 1977)

Надо быть признательным Карпато-русскому Литературному Обществу за переиздание книги профессора Аристова, опубликованной первоначально в Москве, в 1916 году. Она является вполне добросовестным, обстоятельным и компетентным научным исследованием, с более широким охватом предметов, чем указано в ее заглавии; ознакомившись с нею, читатель получает представление не только о литературе, но и об истории карпатороссов, а равно и о политических и идеологических проблемах их бытия вплоть до Первой Мировой войны, поскольку писатели Галиции, Угорской Руси и Буковины в основном активно участвовали в общественной и духовной жизни их родины.

Сведения же эти весьма ценны, ибо в силу позднейших событий нам часто приходится задумываться о судьбе и роли карпато-россов в пределах Советского Союза и за границей.

Аристов подробно излагает биографии главных карпаторосских писателей, разбирает их творчество, дает список их работ и даже прилагает их портреты.

Любопытно, что вопреки нашему обычному представлению о карпатской словесности как о преимущественно простонародной, наиболее крупные из ее деятелей принадлежали на деле по происхождению к знатным, но обедневшим дворянским родам (Д. Зубрицкий^196, Я. Головацкий^197, А. Духнович^198, А. Добрянский^199), причем такие из них, как Головацкий и Добрянский, были учеными специалистами с мировой репутацией.

При выборе языка для своих сочинений, перед лицом диалектальной разобщенности и культурной необработанности местных наречий, они предпочитали пользоваться общерусской литературной речью, в силу чего их произведения, до известной степени, входят в состав русской литературы.

Отметим как курьез и авторский каприз употребление Аристовым имени Угрия вместо Венгрия (каковое у него встречается только в цитатах), так же как и индивидуальную передачу мадьярских фамилий, скажем: Зичий вместо принятого Зичи, Сепешгазий вместо Сепешгази и т. п. Более защитимо, хотя и сомнительно, что он и все местные названия дает в принятом у карпато-россов их варианте, например, Черновцы вместо Черновицы. Все же вряд ли допустимо писать Ердель вместо Трансильвания или хотя бы Семиградье.

Если высокое качество разбираемого нами труда в целом можно считать бесспорным, более проблематичный характер носят предпосланные ему при перепечатке вступительные статьи.

В первой из них, озаглавленной «Вместо предисловия» и дающейся от имени Карпато-русского Литературного Общества, мы с некоторым удивлением читаем (после упоминания о вековечной мечте карпатороссов об объединении их края с Россией): «Эта мечта в наши дни сбылась, однако не полностью, так как Лемковская и Пряшевская Русь еще остались вне пределов русской государственности». Почтенные переиздатели явно смешивают понятия Россия и СССР!

Зато согласимся с их следующей здесь же фразой: «Крепкий, сознательный и неистребимый патриотизм русского населения этой самой отдаленной западной русской Украины вносит отрезвляющую ясность в безнадежную драму современного украинского сепаратизма, убедительно разоблачая и опровергая его нищую, вздорную и ложную сущность».

Что же до очерка Пантелеймона Юрьева «Федор Федорович Аристов» (1888–1932), резким диссонансом звучат в нем, непонятно для чего введенные, гневные инвективы по адресу охранки, царской власти, русской военщины и даже славянофилов! Они тем более не на месте, что сам то Аристов везде говорит о российских государях с глубоким почтением, об успехах русского оружия – с чувством патриотической гордости, а о славянофилах как их верный последователь…

Если же взять карпаторосских писателей, про коих он пишет, то они ведь, подобно другим славянам, всегда смотрели на Русскую Империю с надеждой, чая от нее освобождения и радуясь ее победам и завоеваниям; а славянофилы, натурально, изо всех течений русской мысли, пользовались их особыми поддержкой и симпатией.

Ибо, как верно и отмечает Аристов: «идея общерусского национально-культурного единства являлась основным фактором всей общественной жизни Карпатской Руси».

«Современник», рубрика «Библиография», Торонто, 1979, № 41, с. 232-233.

Василий Кельсиев. «Галичина и Молдавия» (Бриджпорт, 1976)

Карпаторосское Литературное общество в США прекрасно сделало, переиздав книгу В. Кельсиева^200, первоначально опубликованную в Петербурге в 1868 году.

Столкнувшись в Галиции и Закарпатии с двумя типами культуры – польской и русинской, Кельсиев всей душой возлюбил последнюю. Один из главных упреков полякам у него – аристократический характер их литературы, искусства, их быта. Не замечает он только того, что ведь аристократична не меньше и русская литература, хотя и на иной лад. Впрочем, тут не только в этом дело. Кельсиев остро чувствует враждебность поляков к России (в большей мере понятную, собственно говоря), а карпатороссов отождествляет с русскими (пункт довольно-таки сомнительный).

Привязанность Кельсиева к темным, забитым хлопам и к униатскому духовенству (почти единственной среди них интеллигентной прослойке) не знает границ и выдерживает любые испытания. Даже когда он сталкивается с тем, как некрасиво эти мужики надувают своих добродушных и беззаботных панов; как они, в пору польского восстания, грабят и выдают властям молодежь, героически (если и неразумно) борющуюся за свободу отчизны; и даже когда вовсе дикие гуцулы, в горы коих он заехал из этнографического любопытства, его самого обносят жандармам как опасного шпиона, да так, что его в результате высылают из пределов Австро-Венгрии!

Все с той же порывистой страстностью Кельсиев невзлюбил евреев, в которых увидел эксплуататоров беззащитных галичан и угророссов (между тем, из его же сочинения видно, что те не просто хищники, а часто и советники селян, и даже их союзники против помещиков и чиновников). И уж тут он никак не хочет входить в положение народа, каковому тоже нужно жить и для того заниматься торговлей, ремеслом и пр.; в нем он замечает только дурное. Причем придирки его удивляют подчас мелочностью и желчностью: и молятся-то не так, как надо (а уж как русским свойственно уважать всякую молитву, соблюдение своего закона, как бы он странен и необычен ни казался!), и светских манер не проявляют, даже когда радушны и любезны (вот уж вовсе не типичный для великоросса формализм!).

В остальном, чего не отнимешь, дорожные записки экс-революционера, эволюционирующего к славянофильству, Василия Ивановича Кельсиева набросаны живо, метко, с задором, и читаются с удовольствием, даже если местами и раздражают своей предвзятостью. Однако, сколь опасна роль предсказателя! Он вот заверяет, что Польша не возродится. Возродилась! – правда, чтобы вновь скатиться под власть угнетателей, худших, чем когда-либо прежде. Но верно и опять еще восстанет, как Феникс из пепла: великий народ с подлинно великой культурой убить трудно. Finis Poloniae уже не раз наступал; и всегда – не окончательный.

«Современник», рубрика «Библиография, Книжное обозрение», Торонто, 1979 г., № 43–44, с. 258–265.Мемуарная литература «Жизнь Николая Гумилева» (Москва, 1991)

Эти «воспоминания современников» чрезвычайно содержательны. Многие материалы совершенно новы. В том числе подробное описание предков Гумилева и всей его семьи, составленное его старшей сестрой (от другой матери) А. Сверчковой.

Некоторые другие сообщения, – невестки поэта А. Гумилевой, В. Неведомской, – нам уже известны по публикациям в «Новом Журнале», но представляют большую ценность; хорошо, что они отныне доступны читателям в России.

Удивляют (хотя это – вещь обычная) противоречия мемуаристов. Даже в таком, казалось бы, простом, вопросе, как рост Гумилева. Большинство свидетелей, в том числе людей к нему близких, говорят, что он был высокого роста (иные даже добавляют очень). Но другие пишут «среднего» и даже «низкого»!

Составители комментариев, за что надо их поблагодарить, не пытаются отрицать участие Николая Степановича в таганцевском заговоре. Зато они весьма упорно выражают сомнение в его монархических взглядах, видя в них только позу и браваду.

Нам сдается, что это «попытка с негодными средствами». Гумилев свои взгляды выражал многократно, перед самыми разными людьми, и не имея к тому никакого расчета (скорее, наоборот).

Тот факт, что он, в литературной среде и в обществе, не затевал политических споров и имел хороших знакомых и друзей из числа лиц с иными убеждениями (республиканскими и даже советскими) доказывает только то, что он был хорошо воспитан и отличался широкой терпимостью.

Настолько же неубедительны и ссылки на то, что в заговоре Таганцева принимали участие люди различной ориентации, в частности эсеры. Это был заговор против большевиков. Ничего нет странного, если в него входили представители различных партий и направлений.

В примечаниях воспроизведены прекрасные слова о Гумилеве А. Куприна: «Да, надо признать, ему не чужды были старые, смешные ныне предрассудки: любовь к родине, сознание живого долга перед ней и чувство личной чести. И еще старомоднее было то, что он по этим трем пунктам всегда готов был заплатить собственной жизнью».

Многие высказывания, – Е. Полонской, Н. Павлович, отчасти даже и Н. Тихонова, – неприятно читать, в силу их враждебности Гумилеву или, по меньшей мере, стремления от него отгородиться. Но и они, конечно, нужны: в них проявляется дух эпохи.

Разочаровывают своей неожиданной пошлостью соображения К. Чуковского с очень неумными насмешками над африканскими стихами поэта.

Совсем уж идиотский отзыв о Гумилеве сделал Горький, о чем передает В. Рождественский: «Описывает всякие убийства и страсти… а сам крахмальные воротнички носит». В чем же тут, собственно, противоречие? Еще Пушкин констатировал:

Быть можно умным человеком

И думать о красе ногтей.

Для Горького Гумилев был «не русским» писателем. Вероятно, автор «Буревестника» полагал, что русский писатель должен трактовать только о Чухломе. Но опять же, а как быть тогда с Пушкиным? А что до «страстей», Гумилев-то, путешественник и кавалерийский офицер их, несомненно, повидал за жизнь больше, чем Алексей Максимович!

И. фон Гюнтер (тут – в плохом переводе с немецкого) рассказывает историю Черубины де Габриак, оставляя, видимо, много недоговоренного и не всегда будучи искренним. Во всяком случае, Гумилев вел себя в этом темном деле как джентльмен; и он, и Волошин явились, к несчастью, игрушками в руках этой взбалмошной женщины.

Очень хорошо, что книга раз навсегда кладет конец рассказам, будто Ленин хотел отменить казнь Гумилева. Приведены его подлинные слова в ответ на хлопоты: «Мы не можем целовать руку, поднятую против нас».

Нет нужды приписывать Ильичу чрезмерную гуманность, которою он отнюдь не грешил.

Ценной информацией является, – как будто в первый раз публикуемое в печати, – указание имени той девушки, которой Гумилев посвятил свой цикл любовных стихов, самых замечательных во всей русской литературе, под названием «К Синей Звезде»: Елена Карловна Дюбуше.

До сих пор мы только и знали ее христианское имя, Елена:

И всю ночь я думал об Елене,

А потом томился целый день.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 29 января 1994 г., № 2269, с. 2.

«Марина Цветаева. Неизданное. Семья: история в письмах» (Москва, 1999)

Книга – исключительно увлекательная; и не только для тех, кто любит Цветаеву.

Эта переписка между Цветаевой, Волошиным, Эфроном^201 с его сестрами, и между другими лицами, есть история целой эпохи, вернее нескольких различных эпох, и каких интересных! Серебряный век, первые годы революции, русская эмиграция (в Чехословакии и во Франции), затем страшные сталинские годы у нас на родине.

Ценность большого тома, в 500 с лишним страниц сильно повышается еще тем, что он снабжен фотографиями большинства действующих в нем лиц.

Читатель найдет тут отражение высокой культуры русского общества в годы перед роковым крахом, драматических чувств и порывов фигурирующих тут персонажей, равно как и их интеллектуальных интересов, всякого рода, вплоть порою до жутковатых; и, во всяком случае, он найдет тут много для себя неожиданного.

Действия самой Цветаевой и ее окружения часто рисуются иначе, чем мы привыкли себе представлять.

Хотелось бы проследить позорную эволюцию С. Эфрона, от участия в Белом Движении до службы чекистам; но это как раз остается не слишком ясным. Видно только, что немалую роль сыграло озлобление против французов, довольно-таки распространенное у русских во Франции, но, разумеется, никак не могущее быть оправданием переходу во стан большевиков.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 29 апреля 2000 г., № 2593–2594, с. 5.«Марина Цветаева. Николай Гронский» (Москва, 2003)

Переписка Цветаевой с молодым, трагически погибшим поэтом, датирующаяся 1928–1933 годами, неожиданно интересна. Из нее видно, что Гронский^202 сильно отличался от предметов нелепых увлечений Марины Сергеевны, интеллектуально ничтожных и морально отталкивающих: Родзевича или посредственного, незначительного Бахраха. Он, напротив, в культурном отношении и по своим литературным интересам стоял с поэтессой на примерно одном уровне.

Благодаря этому в письмах содержатся высказывания, иногда очень интересные, Цветаевой (и, понятно, Гронского тоже) о писателях и поэтах, как Рильке, Цвейг, Ромэн Роллан, Гете. В том числе очень любопытные мысли о Льве Толстом (о которых Гронский справедливо замечает: «умнейшие!»).

Многое говорится и о других вопросах и, помимо прочего, ряд деталей существенно дополняют наши сведения о повседневном быте цветаевской семьи в парижский период.

Отметим ее слова о себе, что она «христианка невыправимая» (а ее некоторые исследователи пытаются изобразить атеисткой!). Хотя ее размышления о христианстве и не выглядят вполне ортодоксально; как часто и в других вопросах, ее верования носят резко индивидуальный характер.

Дружба не мешает ей видеть сравнительную слабость юного поэта во сфере творчества, где она дает ему ряд ценных советов.

О политике в письмах мало, но в оценках исторических событий оба корреспондента сходятся; например, о французской революции, о которой процитируем стихи Гронского:

Ты священною станешь, машина,

Обагренная кровью святых.

И тебя я точу, гильотина,

Острый нож – металлический стих.

Отметим проницательные слова матери Гронского (талантливой скульпторши) по поводу Мура: «Нельзя жить ребенком, нельзя, чтобы кроме – ничего, нужен противовес (Бог, работа, любовь…), иначе – залюбишь». И впрямь, ведь: чрезмерная любовь к сыну привела гениальную мать к гибели…

Гибель самого Гронского выглядит несколько загадочно: попал под поезд метро… Но как? Тем более, что в письмах он несколько раз говорит, что его чуть-чуть не сбил трамвай, а в другом месте о том, что спас из-под вагона метро падавшую туда девушку.

Издание писем подготовлено, как сообщает анонс, Ю. Брадовской и Е. Коркиной, снабдивших их подробными комментариями.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 февраля 2005 г., № 2764, с. 5.«Марина Цветаева. Борис Пастернак» (Москва, 2004)

Переписка двух выдающихся поэтов за период с 1922 по 1936 год, представляет несомненный интерес для раскрытия их внутреннего мира, и в частности их литературных вкусов. Так, мы узнаем, что Пастернак был поклонником Суинберна^203, а Цветаева – Джозефа Конрада.

Напротив, оба корреспондента не любили Есенина, – что не делает чести их способности к оценкам; он по таланту, несомненно, не уступал ни одному, ни другой из них. Враждебность к нему Пастернака легко понять, особенно принимая во внимание, что критика и публика их часто сравнивали, отдавая предпочтение второму. Цветаева, сама черпавшая порою сюжеты из русского фольклора, скорее казалось бы, могла понять значение «рязанского соловья»; но, очевидно, находилась под влиянием интеллигентского набора воззрений, несколько пренебрежительного по отношению к певцу крестьянской России.

Хотя, мы видим из ее писем, Марина Цветаева не считала себя интеллигенткой, а подчеркивала, что она по духу и воспитанию аристократка. Однако она как раз не без удивления отмечает, что в Лондоне именно стихи Есенина вызывали бурный восторг аристократических слушателей, включая представителей династии Романовых.

В других литературных суждениях мы готовы вполне согласиться с Цветаевой. Например, касательно Бабеля: «Захлебывание зверствами и уродствами. Какой романтизм ненависти!» И даже о Чехове: «Чехова с его шуточками, прибауточками, усмешечками, ненавижу с детства».

С интересом открываем, что она в действительности думала о Маяковском (за увлечение которым ее часто осуждают, а то и хвалят): «Маяковский ведь бессловесное животное, в чистом смысле слова скот. Маяковский – сплошной грех перед Богом; вина такая огромная, что надо молчать. Падший ангел».

Вот ее безоговорочное восхищение Пастернаком, оно наводит на сомнения. Хотя опять же, оно не мешало ей резко критиковать, например, его поэму о лейтенанте Шмидте.

Но тут мы скорее сходимся во мнении с Ходасевичем, говорившим: «Пастернак – сильно раздутое явление». И в более полной форме: «Восхищаться Пастернаком мудрено: плоховато он знает русский язык, неумело выражает свои мысли, и вовсе не глубиной и сложностью самой мысли объясняется непонятность многих его стихов. Не одно его стихотворение вызывает у читателя восклицание: “Экая, ей Богу, чепуха!”» (Эти высказывания выдающегося литературного критика приведены, – в примечаниях, – в самой разбираемой нами книге).

Впрочем, сама же Цветаева трезво писала своему кумиру: «Тебя широкие массы любить не могут».

А вот к себе она подчас бывала несправедлива. О своей дивной прозе, которая, безусловно, не менее драгоценна, чем стихи, и иногда даже выше их, она говорит: «Моя проза. Пойми, что пишу для заработка».

С политической точки зрения, отметим слова поэтессы: «В Россию никогда не вернусь. Просто потому что такой страны нет. Мне некуда возвращаться. Не могу возвращаться в букву, смысла которой не понимаю (объясняют и забываю)».

Как жаль, что в силу обстоятельств, она все же вернулась! На страшную гибель.

В отличие от нее, Пастернак, в своих письмах часто пытается обосновать и оправдать революцию. Правда, в те годы. Под конец жизни он, вероятно, яснее понимал реальность вещей.

Совершенно неверны, – или сознательно фальшивы или в корне ошибочны, – его рассуждения о Гумилеве: «Проживи он до наших дней, он был бы человеком революции». Такая фраза, – это почти что клевета!

Цветаеву любят изображать атеисткой или язычницей. Вряд ли правильно. В письмах она просит Пастернака прислать ей немецкую Библию (он в тот момент был в Германии); чего он видимо не сделал.

А об Евангелии она говорит: «Я ведь знаю, что Евангелие – больше всего. Если бы я то оспаривала, нет, я знаю, что больше и выше нет, а все-таки не живу им». – Но кто же из нас живет! Как говорится: «Кто Богу не грешен».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 августа 2005 г., № 2778, с. 4.

«Марина Цветаева. Вадим Руднев» (Москва, 2005)

Переписка Цветаевой с издателем «Современных Записок», эсером В. Рудневым, охватывающая период с 1933-го по 1937 год представляет безусловный интерес для тех, кто ценит творчество Марины Ивановны. Мы видим, как ей приходилось бороться против редакторских поправок, переделок, а особенно сокращений, часто чрезвычайно неудачных, просить об авансах, добиваться справедливой оплаты, – все это на фоне удручающей нужды.

В предисловии к сборнику В. Лосская радуется, что «в лице Руднева Цветаевой попался деликатный и умный издатель».

Увы, сама-то Цветаева была о нем иного мнения, которое зафиксировано и в данной книжке, в отделе примечаний: «А он – не прямо дурак? Хотя старик, но к сожалению дурак». И комментирует его себе наставления (она предлагала написать об историке Иловайском, а он советовал писать о писателях): «Пусть писатели пишут о писателях, философы о философах, священники о священниках, помойщики о помойщиках и т. д. – ведь он вот что предлагает!»

Так что восторги г-жи Лосской, если и не излишни, то, право, чрезмерны!

В остальном, конечно, Цветаева желала, чтобы «Современные Записки» продолжались и отнюдь не закрывались (а они переживали нередко финансовые кризисы). Но не потому, чтобы она была ими довольна, а просто потому, что нужен же был хоть какой-нибудь русский журнал, где бы можно было печататься.

Из данного сборника мы узнаем некоторые любопытные детали. Например, о ее дружбе и переписке с поэтом Арсением Несмеловым в Харбине, о том, что знаменитый советский историк М. Покровский ухаживал в молодости за ее сестрой Валерией. Не раз упоминает она в письмах о своей работе над поэмой о Царском Селе, – поэмой, увы, для нас утраченной…

Примечания, составленные Л. Мнухиным, порою причудливы и экстравагантны. Нужно ли объяснять читателям, берущим в руки книгу о Цветаевой, что «Война и мир», «Детство и отрочество» – романы Л. Н. Толстого? Если уж быть столь пунктуальным, не следовало ли бы тоже уточнить, что мол: «А. Пушкин – известный русский поэт»? Чего, по счастью, г-н Мнухин все же не делает!

Совсем уж идиотский характер носят на наш взгляд переводы с русского на советский, типа: «Ревель (Таллинн)». Притом же, отметим, – с двойным н! Французского языка комментатор, полагаем, не знает. Иначе почему у него появляется фантастическое издательство Hauchette? Сколько нам известно, существует только Hachette.

Ну да собранные в этом томике в 100 страниц материалы представляют серьезную ценность независимо от дефектов оформления.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 сентября 2005 г., № 2780, с. 3.А. Эфрон. «Письма 1942-1945» (Москва, 1996)

Чувствуешь, читая, отвращение и… ужас. Не потому, что автору досталось, как она выражается сама, «нелегкая судьба». Такая же и еще хуже выпала несчетному множеству жителей СССР в ту проклятую сталинскую эпоху.

Но что творилось с душой этой молодой женщины, вполне культурной и даже талантливой?! Она погубила себя, свою мать, выдающуюся поэтессу Марину Цветаеву, своего брата (тот тоже был не без вины; но и был-то еще ребенок). Если бы не она, – никогда бы их семья не вернулась в Россию! Она являлась движущей силой этого безумного поступка…

Но где в ее письмах выражение раскаяния, покаяния, – хотя бы тень подобных чувств? Ни капли… Положим, в письмах из концлагеря и из ссылки, – не разоткровенничаешься. Но ведь никто же ее не заставлял, в письмах к теткам, поздравлять их с годовщиной Октябрьской революции (и в таких пламенных словах, как у нее…). Хороши и тетушки; одна из них – лишенка, дочь священника. За что же бы ей любить большевиков?

И как нелепо звучат выражения радости, что она мол «вернулась на родину», что она живет мол в такой замечательной стране… Что же это за жизнь, – в северных лагерях, потом в Туруханске, о прелестях которой она довольно подробно рассказывает?

И совсем уж дико выглядят ее пожелания сохранить и передать потомству память об отце Сергее Эфроне. О нем память, – к несчастью для него, – сохранится: как о муже Цветаевой. А его чекистские подвиги, о коих с гордостью, настойчиво твердит дочь, – они ведь уже вызывают у современников и, несомненно, еще больше будут вызывать у грядущих поколений, глубокое омерзение.

Вещи, вроде участия в убийстве невозвращенца И. Рейсса и многое другое… Увы, и сама Аля к чекистской работе была тесно прикосновенна.

Переписка ее делится на две части. Вторая, главным образом, посвящена ее хлопотам по изданию произведений Цветаевой в СССР. И тут, с удивлением, приходится констатировать, как плохо она творчество матери понимала! Она энергично отталкивается от лучшего в ее сочинениях, от прекрасных романтических пьес (Аля вообще терпеть не может никакой романтики) и, уж конечно, от гимна в честь Белого Движения, который представляют собою поэмы «Белый Стан» и «Перекоп». Будь оно возможно, – она бы, без сомнения, эти стихи просто уничтожила!

А близки и дороги ей по-настоящему, – только заумные, экспериментальные произведения Марины Ивановны (в значительной мере навеянные влиянием Пастернака и Маяковского). Тщетно ей трезвые друзья, как Казакевич и Тарасенко, пытаются объяснить, что до подсоветской публики лучше дойдут ранние, а не поздние сочинения Цветаевой.

Впрочем, дурной вкус твердо присущ Ариадне Сергеевне: достаточно почитать ее безапелляционно глупые суждения о Ростане, Готье, Гюго…

Презрительные, враждебные отзывы о белогвардейцах (за исключением тех, кто «искупил вину» служением советскому режиму!) попадаются в ее письмах даже в конце ее жизни. А критика Сталина, – каковая все же возникает, – носит очень робкий, осторожный характер. Осуждения же революции мы не найдем у нее нигде…

Немудрено, что она не могла сойтись с Н. Мандельштам. Та-то, человек большого ума, все поняла и оценила. А Аля сама о себе говорит в одном месте, что «чересчур умна». Надо признать, что своим поведением она такой оценки, в жизни, никак не подтвердила!

Из книги мы узнаем, что существует и хранится под запором, дневник Мура, сына Цветаевой, о ее предсмертных днях. И еще записки ее сестры Валерии, тоже пока не опубликованные. Жаль! Очень бы интересно с ними ознакомиться.

О Валерии Ивановне Аля отзывается с резкой враждебностью. Но справедливо ли? Ее суждениям как-то не очень доверяешь…

Как курьез, отметим, что редкие французские цитаты в книге подверглись грубым искажениям. Например, многократно повторено éspace, вместо espace. А такое сочетание, по законам французской орфографии, совершенно немыслимо.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 29 марта 1997 г., № 2433–2434, с. 1.

Эфрон и Цветаева

В книге «Крылатый лев, или… судите сами», изданной в Москве в 2004 году, Лидия Анискович на 376 страницах в пух и прах уничтожает Сергея Эфрона. Притом, надо признать, в блестящей форме: читается как увлекательный роман! Попутно она дает интересные сведения об его семье, в особенности об его матери, аристократке по происхождению и пламенной революционерке по убеждениям.

Сам же он, как она показывает, не имел никаких заслуг, кроме того, что был «мужем Цветаевой». Причем такая роль изумительно терзала его самолюбие и разжигала в нем желание чем-то доказать свою особую ценность.

Не хочется его защищать ввиду скверного конца его жизни, когда безрассудный советский патриотизм довел его до участия в мокрых делах по распоряжению чекистов.

И в награду, – ибо Сатана платит черепками! – до гибели в застенке от их же руки.

Но вряд ли можно считать его начисто лишенным литературного таланта, судя по его воспоминаниям и письмам. И в Белом Движении он, очевидно, участвовал честно: никто из сослуживцев или начальников о нем плохо не отзывался.

В остальном, согласимся с Анискович: героем и рыцарем его сделала Цветаева, из любви, продолжавшейся целую жизнь. А она, как и рассказывает Анискович, даже при минутных увлечениях превращала в своем воображении вполне заурядных людей в гениев и титанов:

«Цветаева со своим немыслимым поэтическим даром любую пустоту могла возвысить, ибо для того и была сотворена Всевышним».

Что и проявлялось в ее тесной связи с Родзевичем, советским агентом и более чем сомнительной личностью. Автор книги считает с почти полной уверенностью, что Мур был сыном именно сего последнего. Которого она справедливо определяет словами: «человек с довольно мутной биографией».

Невольно думаешь, что – если и впрямь было так, – судьба Марины укладывается в жесткую формулу протестантской морали: «Беззаконную небо карает любовь».

Ребенок, предмет ее бесконечного обожания, о котором, впрочем, она сама скажет, что у него «неразвитая душа», послужил одной из главных причин ее страшной и трагической смерти.

Другая книга о Цветаевой, опубликованная тоже в Москве, в 2005 году носит заглавие «Берегите гнездо и дом» (автор-составитель Т. И. Радомская).

Цель ее издания сформулирована в анонсе так: «В этой книге через слова поэта о своем времени мы попытались увидеть ту Россию, которая никогда не умирала и останется в веках “верней гранита”».

Здесь собраны стихи Марины Цветаевой, писавшиеся «в годы лихолетья» (1917–1921) и, из более поздних, фрагменты утраченной поэмы о Царской Семье и стихи посвященные Белому Движению.

Далее к ним приложены «Дневниковые записи» за разные годы, а также отдельные стихотворения И. Савина и Н. Туроверова о гражданской войне.

Категорическое неприятие большевизма сопровождается у поэтессы чувством острой ностальгии по рухнувшей монархии.

Эти ее настроения глубоко неприятны многим из ее позднейших критиков и даже поклонников; но их трудно было бы целиком затушевать. В данной же работе они, вполне справедливо, напротив вскрыты и подчеркнуты. За что составительницу следует горячо поблагодарить!

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 9 мая 2009 г., № 2867, с. 5.А. Цветаева. «Моя Сибирь» (Москва, 1988)

Анастасия Цветаева нас обычно интересует не сама по себе, а в качестве сестры Марины Цветаевой. В данной книге она о той, хотя и часто упоминает, ничего сколько-нибудь существенного, однако не сообщает.

Зато ее рассказ о ссылке в Сибирь в советское время (после долгих лет концлагеря; но об этом периоде она наглухо молчит) представляет большую ценность; едва ли она не первая дает нам детальное описание жизни политкаторжан сталинской эпохи, с изображением условий их существования, невероятных трудностей их быта и неразрешимой проблемы выживания в чудовищной обстановке; притом же, рассказ ее сделан прекрасно с литературной точки зрения.

Трогательна ее любовь к животным и острая к ним жалость, будь то кошки, собаки или даже свиньи; вызывает сочувствие ее стремление и умение сохранять культурные навыки и потребности даже в оторванности ото всякой интеллигентской среды; живо набросаны портреты ее товарищей по несчастью; убедительно передана ее любовь ко внучке (оказавшейся, вместе со своею матерью, ее снохою, в тех же страшных местах, на тех же началах).

Все это, естественно, располагает нас к жертве большевизма, – притом же, ничем не заслужившей выпавшие на ее долю преследования.

Но немалое удивление вызывают вкусы А. Цветаевой в области как литературы, так и политики! Она боготворит М. Горького и чрезвычайно высоко ставит М. Шагинян. (А об этой последней вспоминаешь невольно совсем иную оценку, данную ей проницательной Н. Мандельштам). Полагаем, и тот и другая были людьми, на деле весьма мало симпатичными; да и таланты их не стоило бы преувеличивать (что до Шагинян, мы ей склонны многое простить за удачные ее авантюрные романы 20-х годов, вроде «Месс-Менд» и «Лори Лэн»).

Еще больше, пожалуй, удивляет преклонение Цветаевой перед Куйбышевым, о котором она, оказывается, даже целую книгу написала (сочинение ее погибло за годы заключения; о чем, вероятно, нет оснований жалеть).

С любопытством читаем мы и продолжение повести о Сибири, «Старость и молодость», рисующее дальнейшую судьбу Анастасии Ивановны и ее близких. Досадно только, что тут так много недоговоренного, столько пропусков в ее биографии, неуточненных перемен местожительства; даже имена встречавшихся ей людей часто обозначаются лишь инициалами или даже условным прозвищем (несмотря на то, что ведь речь идет, в основном, о довольно далеком уже прошлом).

Сложны были внутренние отношения в семействе Цветаевых! Например, о старшей сестре Марины и Аси (от другой матери), Валерии, Аля Эфрон едва-едва упоминает, в холодном, почти враждебном тоне; вопреки тому, что та ей сделала немалое добро, завещав участок земли. Вслед за нею и биографы Марины Ивановны уделяют ей весьма скудное внимание.

Наоборот, Анастасия Цветаева отзывается о Лере самым сердечным образом, рассказывая, что та ей энергично помогала в течение ее пребывания в Сибири, – деньгами, посылками и теплыми, ободрительными письмами. В том же тоне говорит она и об их последующих встречах. Упоминая здесь же о муже Леры, но, к сожалению, не называя его имени. Такие подробности, между тем, представляют как раз существенную важность для цветаеведов; и их покамест, сколько можем судить, ни в каких других источниках не найти.

Pro domo sua, отметим, что некоторые вещи, здесь недосказанные, именно нам и хотелось бы знать. Например, прочесть поэму А. Цветаевой «Близнецы», о Джозефе Конраде и A. С. Грине. Сходство между двумя писателями кинулось и нам в глаза, и мы пытались когда-то его исследовать. На беду, Р. Гуль^204, которому мы послали наш очерк, заинтересовался лишь частью, относившейся к Конраду, и ее одну опубликовал в «Новом Журнале».

Удивляет и недомолвка в напечатанной в том же томике повести «Московский звонарь», где мимоходом появляется на сцену И. А. Алексеев, «зачинатель письменности одной из поволжских народностей, подобно герою народному, проложивший след на века». Почему же, казалось бы, не уточнить было, какая народность тут подразумевается? Поволжских народностей можно насчитать, по меньшей мере три, а то и больше!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 17 июня 1989 г., № 2028, с. 4.

А. Цветаева. «Воспоминания» (Москва, 2005)

Анастасия Цветаева интересна нам как сестра Марины Цветаевой; ее собственное место в русской литературе – более чем скромное. Но в силу ее родства с выдающейся поэтессой, ее книга драгоценна для литературоведов, содержа много фактов, дополнений и уточнений, важных для биографии и творчества трагической фигуры писательницы, чья жизнь началась в Москве и затем, пройдя этапы Берлина, Праги и Парижа завершилась страшным концом в Елабуге.

Картины детства и ранней молодости, рисуемые Асей, – бледный сколок с рассказов самой Марины, овеянных поэзией и написанных неподражаемой и дивной цветаевской прозой.

Но в них передано многое, о чем у Марины нет (потому что и не хотелось вспоминать?). В частности описание тех настроений, которыми болела интеллигентная молодежь, зараженная революционным безумием начала XX века.

Тяжело окунаться в атмосферу русского пансиона в Италии, куда мать с двумя девочками уехала лечиться от чахотки (и где на время, казалось, блистательно исцелилась), облюбованного политическими эмигрантами левых группировок. Где темная личность Кобылянский (которого даже его соратники по революционному движению чуждались и избегали) на глазах детей строил адюльтер с женой профессора Цветаева, а головы девочек засорял атеизмом и «прогрессизмом».

Конечно, этот, как бы выразился Боборыкин^205, мусьяк ничего не стоил по сравнению с мужем несчастной женщины, крупным ученым и благородным до мозга костей человеком. Но в ней очевидно с выздоровлением от зловещего недуга проснулась бурная жажда наслаждений и опьянения текущим моментом. Понятно, что совсем не глупая старая швейцарка Тьо (вторая жена покойного дедушки Марины), приехав в Нерви, с ужасом глядела на создавшийся там гадюшник и делала все что могла, чтобы оторвать внучек от вредного влияния.

И, по счастью, католический пансион в Лозанне, куда их потом поместили, во многом их отрезвил. Но, похоже, Марину больше, чем Асю. Там проникнутые добротой директриса и умный вдумчивый священник, monsieur l’abbe, учили их совсем иному, чем демонический «тигр» Кобылянский, будущий большевик.

Серый и скучный пансион в Германии, в котором приехавшую туда их маму постиг рецидив болезни, возвращение в Россию, в Крым, затем в Тарусу, где Мария Цветаева, урожденная Мейн, умерла и, затем, постепенное погружение в богемный быт Серебряного века, предстают нашим глазам в изложении Аси. А этот последний период мы уже знаем в преломлении Марины.

Стремительный брак Марины с Эфроном по крайней мере прочен и навсегда, хотя и таит в себе путь для нее к гибели. Замужество же Аси с Трухачевым, какое-то насквозь нелепое, лишенное всякого взаимопонимания и сразу порождающее конфликты, чревато разрывом.

А тут их всех постигает сперва война, а позже – ад революции, с голодом и муками, потерей близких людей и всех условий нормального существования. К счастью для профессора Цветаева, он мирно скончался до наступления этих страшных, апокалиптических времен.

Странное дело! Из записок Аси мы узнаем, что она с Мариной была вместе, делила нужду и лишения послереволюционных лет. А ведь Марина об этом нигде не упоминает! Когда ее читаешь, создается впечатление, будто ее с сестрой события тогда разлучили, и они страдали порознь. Отчасти это объясняется, быть может, тем, что вот, оказывается, Ася сильно ревновала Марину к Волконскому, дружба с которым ей сильно не нравилась.

С момента действительной, и окончательной разлуки, с отъезда Марины заграницу, интерес «Воспоминаний» резко уменьшается. После того как Марина попала за рубеж, они встречались лишь один раз, эпизодически и ненадолго.

Заключительная часть книги посвящена знакомству Анастасии Цветаевой с Горьким, который явился предметом ее неумеренного и чрезмерного обожания.

Трудно не удивляться ослеплению вполне, казалось бы, культурной женщины, ставящей Горького на один уровень с Достоевским и выше Розанова!

А уж восхищение вполне бездарным и скучнейшим «Делом Артамоновых» и поздними, нудными и вялыми пьесами Горького и совсем непонятно! Пошлые и неглубокие высказывания ее кумира, которые она для нас заботливо сберегла, – право же не стоило труда и записывать!

Последняя же встреча с сестрой, в Париже, явно свидетельствует в ее передаче, что они к тому времени перестали друг друга понимать, и их связывало только прошлое.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 7 января 2005 г., № 2787, с. 3.А. С. Гершельман. «В рядах добровольческой Северо-Западной Армии». Часть I (Москва, 1997)

Книжка (вернее брошюра, в 85 страниц) написана хорошим, ясным языком, за которым чувствуются правдивость повествования и меткость наблюдений.

Она тем более ценна, что большинство публикуемых сейчас воспоминаний и материалов относятся к армиям Деникина и Врангеля, гораздо реже – Колчака; тогда как о северо-западном (и еще более о северном) направлении белого наступления мы узнаем очень мало.

Жаль, что перед нами только небольшие, отрывочные фрагменты из обширных воспоминаний полковника Гершельмана^206, о существовании которых кратко упоминается в предисловии.

Они показывают нам отдельные моменты движения на Петербург (показывают ярко и картинно); но не общие действия и планы армии Юденича.

Курьезным образом, о самом Юдениче мы встречаем тут только несколько фраз, – и притом в резко отрицательном тоне! Причины чего остаются для нас загадочными.

Любопытно следующее место, связанное с деятельностью известного монархиста H. Е. Маркова:

«Одновременно с началом работы Маркова Второго мы начали регулярно получать печатаемую в Ямбурге антикоммунистическую пропаганду. Ее мы и распространяли, задерживая в то же время и уничтожая литературу, издаваемую правительством, созданным в Ревеле при Северо-Западной Армии. Литература из Ревеля говорила о грехах “старого царского строя” и о том, что он больше не вернется. Фронт был явно монархичен, и можно было с уверенностью сказать, что, если бы кто-либо из министров рискнул прибыть во фронтовые части, он немедленно отбыл бы к праотцам. Между фронтом и тылом было полное идеологическое расхождение».

Тут автор касается одной из самых трагических ошибок Белого Движения в целом: вместо всем понятного лозунга о возврате царской власти, вожди Добровольческой Армии, в уступку левой интеллигенции говорили об Учредительном Собрании и прочей чепухе, глубоко чуждой народу и подавляющему большинству бойцов против большевизма.

Увы, мы знаем, что из того получилось…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 сентября 1998 г., № 2509–2510, с. 2.

А. Гершельман. «В рядах добровольческой Северо-Западной Армии». Часть II (Москва, 1998)

Всегда горько (хотя и интересно) читать воспоминания участников Белого Движения. Верность долгу, смелость, стойкость, часто и военное искусство, – и в завершение неудача.

Когда-то, еще в советской России, я смотрел фильм «Разгром Юденича». И как хотелось, чтобы – пусть бы только на экране хотя бы! – белые одержали победу. Но, конечно, в соответствии, увы, с историей, дело кончалось триумфом красных.

Со сходными чувствами читаешь и эту небольшую по объему, написанную хорошим русским языком, со следами литературного таланта книжку.

Больше чем до половины, почти до последних страниц, – взлет, наступление… и затем поражение и откат.

Правда, автор с самого начала рисует картину тех тяжелых условий, в которых он и его соратники воевали, – нехватка амуниции, не только одежды и главное сапог, но даже и снарядов, патронов (что трагически сказывалось в самые решающие моменты).

Предательство союзников, в частности англичан, двуличие эстонцев…

По поводу бездействия английского флота, вопреки обещаниям поддержать армию Юденича, Гершельман прямо заявляет: «Англичане снова, и не в первый раз, оказались изменниками, вполне сознательно посылая на истребление своих недавних союзников».

Впрочем, действовали и другие вещи, как отсутствие у командования четкой и разумной политической линии и недостаток в войске дисциплины.

Обо всем этом можно из интересных воспоминаний, которые перед нами, многое узнать.

Мне же как их было бы читать без волнения: Павловск, Царское Село, мои родные места, соседняя Гатчина… белогвардейцы на пороге имперской столицы, большевизм, тогда еще начинающий только свой кровавый путь, – под тяжелой угрозой…

Так же вот и в последнюю войну, когда эти же города были заняты немцами (и испанцами) какая-то зловещая звезда спасла сатанинскую красную власть от сокрушения.

Она рухнула, в конце концов, сама собой. Но мы с омерзением наблюдаем ее попытки возродиться, – и кто знает, не увенчаются ли они успехом?

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 25 декабря 1999 г., № 2575–2576, с. 3.И. Дьяконов. «Книга воспоминаний» (СПб., 1995)

Мемуары выдающегося подсоветского востоковеда, Игоря Михайловича Дьяконова, могут быть интересны, даже увлекательны, для любого читателя: они написаны живо, хорошим языком и содержат правдивый, хотя порою и субъективный «рассказ о времени и о себе; об эпохе с 1915 года по наши дни».

Но насколько еще более интересно его повествование для тех, кто, как автор этих строк, тоже учился в ЛГУ, хотя и в гораздо более поздний период, чем Дьяконов! Он-то, как факт, застал еще то время, когда это учреждение не было филологическим факультетом Ленинградского Университета, а именовалось сперва Л. И. Л. И., а потом ЛИФЛИ.

Биография Дьяконова не совсем обычна для советского гражданина: значительную часть своего детства он провел в Норвегии, в Осло, где его отец служил в торгпредстве.

Позже, и очевидно в первую очередь по причине этой службы тот был арестован и погиб в заточении; видимо, расстрелянный, поскольку родным сообщили роковую формулу: «заключен без права переписки».

Несчастье, постигшее их семью сравнительно поздно, не помешало, однако, Игорю Михайловичу и его старшему брату сделать крупную научную карьеру, одному в области ассириологии, другому – иранистики.

Моя-то специальность, в студенческую пору, была иная – романские языки. Но с волнением читаю под пером маститого ученого имена былых профессоров, а некоторых и студентов. Кое-кто из них достиг важных академических постов.

Путь Дьяконова, развитие его мировоззрения, – довольно типичны для потомка интеллигентской семьи, чья жизнь разворачивалась под коммунистическим игом.

Подходя к концу книги, чувствуешь, что он целиком разочаровался в большевизме. Можно, пожалуй, удивляться, что не раньше! Но он и его семья принадлежали к тем кругам, которые, чтобы выжить, пытались с красными властями поладить. Не идя, впрочем, на непорядочные компромиссы.

Несколько раз он повторяет, на протяжении своих воспоминаний: «Так хотелось верить!»

То есть верить, что правительство поумнеет, станет более терпимым и либеральным… а оно, вместо того, становилось все свирепее, требовало все новых и новых жертв!

Как ни трудны были условия, И. М. Дьяконов с честью служил русской науке, побывал на войне, на Карельском фронте, вернулся в университет, завоевал по своей специальности мировую известность.

На прошлое он и его близкие не хотели оглядываться. Курьезная деталь: он несколько раз подчеркивает, что он – не дворянского происхождения. Хотя его род идет от татарского мурзы, – что по русским масштабам очень неплохое дворянство, хотя бы юридически и не оформленное, а по женской линии от солдата суворовских времен, произведенного за храбрость в офицеры; чем бы тоже можно гордиться.

Также и о Белом Движении, где участвовали кое-кто из его родственников, он вспоминает нехотя, подчеркивая его ошибки (которые и были, да не стоило бы их преувеличивать).

Зато гибельность советской системы он видит ясно; особенно ее роковую роль для российской интеллигенции.

Которую он определяет так: «Группа населения, которая является носителем наиболее ценных генов (сосчитайте, какой процент русских писателей, ученых, художников с 1817 по 1917 годы был не из дворян, в крайнем случае – священников, купцов?). И много ли равноценного мы получили за те десятилетия, когда дворяне и прочие “лишенцы” были избавлены от возможности образования, и, по большей части, лишены жизни?»

Закончим нашу рецензию на этих горьких, но справедливых словах…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 7 декабря 1996 г., № 2417–2418, с. 4.

А. Мариенгоф, В. Шершеневич, И. Грузинов. «Мой век, мои друзья и подруги» (Москва, 1990)

Главный интерес воспоминаний этих трех посредственных поэтов и второстепенных литераторов состоит в том, что они входили некогда в группу имажинистов и были близки к Есенину. Рассказывают они о нем, впрочем, противоречиво и вряд ли всегда достоверно.

Не лишены ценности и их зарисовки фигур других современников, включая Маяковского, Брюсова и многих менее значительных деятелей смутной эпохи, которая непосредственно следовала за нашим блестящим Серебряным веком.

Мариенгоф^207 порою почти симпатичен, когда рассказывает с любовью о жене и о сыне. Резким диссонансом врываются вовсе не связанные с нитью повествования грубые атеистические выкрики. Специально неприятно, когда он те же богоборческие устремления пытается приписать Есенину: творчество этого последнего явно свидетельствует о другом. Убогая логика отрицания сводится у Мариенгофа к пресловутой формуле: «Интеллигентный человек не может верить в Бога».

Бог страшно его и покарал: его единственный и обожаемый сын старшеклассником покончил с собою из-за несчастной любви. Строки, посвященные этому событию тяжело читать: столько в них жгучего страдания.

У Шершеневича^208 отвратительны злобные выпады против писателей-эмигрантов, как Арцыбашев, Мережковский, Бальмонт, за их антикоммунизм, какой, понятно, делает им только честь. Вряд ли он тут даже искренен; скорее – запуган эпохой и хочет властям угодить. Фальшивы и его попытки изобразить Есенина убежденным большевиком, в явном несоответствии с действительностью.

Краткие заметки Грузинова^209, в отличие от двух остальных участников сборника, литературно беспомощны и мало что важного сообщают.

Примечания С. Шумихина выказывают неожиданную эрудицию в сфере зарубежной русской литературы: он в них ссылается, когда нужно, на книги Б. Ширяева, И. Одоевцевой и других еще эмигрантских писателей.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 апреля 1991 г., № 2125, с. 2.Летопись темной души

По отзывам современников, Н. Крандиевская, состоявшая много лет в супругах у А. Н. Толстого, была когда-то хороша собой. Фотография, приложенная к ее «Воспоминаниям» (Ленинград, 1977), изображает ее уже старухой с расплывшимися и отталкивающими чертами лица. Отталкивающие, в основном, получились у нее и мемуары.

В 7 лет, забившись под одеяло, она повторяла: «Бог маленький, Бог горбатый, Бог дурак!», и не диво, что испытывала затем непреодолимый ужас. Истинно, наваждение дьявольское! Однако и ребенок с такими задатками есть нечто пугающее. Неистово честолюбивая, она с детства хотела быть предметом всеобщего внимания: когда среди позванных к ней в гости детей оказалась талантливая девочка, очаровавшая сверстников и взрослых своим пением и танцами, маленькая Наташа добилась, чтобы ту больше не приглашали.

Но был ей послан и настоящий Искуситель, опасный не только малым сим… Воспитанная в свободомыслящей левоинтеллигентской семье, она рано начала обожать посещавшего их М. Горького. Доброта этого последнего рисуется ею своеобразно. Он, например, пожалел понаслышке бедную безработную учительницу с маленьким сыном, и родители Крандиевской приютили ту у себя. Но, приехав в Москву, где он был их соседом, Горький, увидев непривлекательную женщину, рассыпавшуюся в униженных благодарностях, невзлюбил ее и потребовал немедленно убрать! С некоторой неловкостью, Крандиевские пристроили ее куда-то в далекую провинцию…

Добро Горький делал не на свои, конечно, деньги, а на средства некоего Скирмунта, боготворившего его поклонника, внезапно получившего большое наследство. Скирмунт попал позже в ссылку, бежал за границу, имел глупость вернуться после революции, и кончил жизнь приживальщиком у брошенной жены Горького, Е. Пешковой. Ссылка-то, впрочем, была не тяжелая, в Лодейное Поле, где пострадавший жил все равно что в родовом поместье, и даже руководил оттуда действующим в Петербурге издательством!

Роман Крандиевской с Толстым носит сумбурный и шалый характер декадентства Серебряного века. У нее, не слишком талантливой поэтессы, имелся муж, адвокат (она его не называет; но, видимо, его фамилия была Волькенштейн); у него – уже вторая по счету жена; а ухаживая за нею, он попутно стал женихом балерины Кандауровой! Все же они распутали эти узлы и сошлись. Ветер революции вынес их во Францию. Вернулись они якобы из патриотизма: только очень фальшиво звучат соответствующие страницы «Воспоминаний»!

Вот картина пиров и оргий у Толстого в Царском Селе (тогда называвшемся Детское Село) описаны ярко; причем сожительница не стыдится жаловаться, что, мол, трудно было найти к обеду миноги или лучшие сорта вина, какие прихотливо заказывал модный советский писатель!

Потом она Толстому надоела, и он ее цинично выкинул из дому. Об этом ей явно хотелось рассказать откровенно; но, как довольно бесстыдно указывает в предисловии В. Рождественский, книга ее была при печатании подвергнута «некоторым сокращениям».

Лживые картины старой России, кишевшей будто бы сыщиками (но столь добродушными, что их могла отвлечь со следу девочка, попросив покатать ее на салазках!), эмиграции, состоявшей будто бы из конченых людей, мечтавших воздвигнуть виселицы в России после контрреволюции (что ж, отчего бы и не помечтать! виселицы еще и понадобятся…), – книжку закрываешь с облегчением… А ведь о многом могла сочинительница рассказать; но: об одном не пожелала, а о другом ей не позволили.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 21 июня 1986 г., № 1873, с. 4.

Служитель зла

Начиная свои двухтомные воспоминания «Люди, годы, жизнь» (Москва, 1966), И. Эренбург восклицает: «Я выжил – не потому, чтобы был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но лотерею».

Вспоминается диалог князя Звездича с Арбениным у игорного стола:

Быть может, счастие…

О, счастия здесь нет!

Во всякой игре есть элемент удачи. Но в долгой партии еще важнее умение. Сталин пощадил Эренбурга, так как тот был полезен. Конечно, при характере кремлевского тирана гарантий не было никому. Но тут он вел себя последовательно.

Эренбург распинается в любви к Испании, к Франции, к Европе. Из таких чувств он участвовал в гражданской войне на Пиренейском полуострове. Что бы сталось с Испанией, с Францией, с Европой, победи красные?.. Можно извинять темных партизан и красноармейцев первых лет революции в России, с усилием – даже и тогдашних фанатизированных интеллигентов; можно и испанских анархистов и республиканцев: «Ибо не ведали, что творили!»

Но Илья Григорьевич знал все… В те же годы в СССР сажали и расстреливали его лучших друзей, твердокаменных коммунистов (расправа над другими-то жертвами его мало беспокоила). Такого он желал для Запада?! Когда вызванный в Москву полпред в Болгарии Ф. Раскольников отказался вернуться, Эренбург считает, что тот потерял голову. Следовало, значит, покорно нести голову под нож (тоже ведь способ ее потерять)? Нет, о любви большевицкого борзописца к Западу подобает сказать, как Л. Толстой говорил об эгоистической любви вообще, что такая любовь есть волк, которого надо убить!

Западных писателей, художников, тем более политических деятелей Эренбург неуклонно расценивает с точки зрения их большей или меньшей преданности большевизму; вот почему его оценки нам надлежит принимать с обратным знаком. То же и с русскими писателями; вот почему его похвалы Цветаевой или Ахматовой – насквозь ложные: ни та, ни другая коммунизму не сочувствовали никак!

Случалось ему и промахиваться. Если его книгу переиздают в Советском Союзе, то уж верно из нее вычеркивают теперь ставшие одиозными имена В. Некрасова^210, Н. Коржавина^211 и В. Гроссмана^212; и тем паче имя Солженицына, названное с умеренными ему комплиментами. По странной рассеянности не вычеркнули уже и в 1966 году имя красного испанского генерала Эль Кампесино: в СССР его посадили в концлагерь, откуда он бежал в Персию, и потом стойко боролся против большевизма, пока не умер с год тому назад, в Испании.

Любопытны, как свидетельство врага, слова Эренбурга о Власове, встреченном в годы войны (и которого он в целом-то, понятно, ругает): «Говорит о Суворове, как о человеке, с которым прожил годы».

В длинных мемуарах выделяется краткая, раздирающая в своем роде история Нюши. Шведский рабочий-коммунист, поехав с делегацией в СССР, расхворался и попал в больницу. За ним ходила и его выходила молоденькая сиделка, которую он полюбил и на которой женился (запрета на браки с иностранцами еще не существовало). Эренбург встретил ее в Швеции, и она ему откровенно и неосторожно выразила удивление и возмущение тем, как глупо ведут себя ее муж с товарищами, живущие бесконечно лучше, чем люди в России, и еще недовольные! «С жиру бесятся» – прибавила она, и пожалела, что еще не может им все разъяснить, по незнанию языка. Интересно, сообщил ли ее собеседник, куда нужно?

В совокупности, суждения и рассуждения мемуариста построены на кривой логике и на диалектике безумия. Хотя советский режим ужасен, надо его поддерживать, за него бороться и жертвовать собою! Почему же и зачем?! Он сам, допустим, отдал сердце коммунизму с юности, в пылу иллюзий, – но для чего упорствовал потом, видя, что получилось? И, главное, как мог, как смел требовать того же от других?!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 21 декабря 1985 г., № 1847, с. 3.Эпикуреец

Революция поставила перед талантливым молодым человеком из приличной интеллигентской семьи Валентином Катаевым выбор.

У него была полная возможность уйти в эмиграцию: Одесса, где он жил, многократно переходила из рук в руки.

Еще бы естественнее для него, прошедшего через фронт и получившего награду за храбрость прапорщика, присоединиться к Белому Движению.

Но нет! Он предпочел красных… Почему?

Он сам мимоходом нам объясняет: их победа сулила полную свободу, – и прежде всего свободу ото всех стеснительных моральных устоев. Правда, позже все эти свободы оказались отменены, – но тогда уже для сделавшего карьеру и обеспечившего себе и славу, и деньги писателя данный вопрос потерял актуальность.

Любопытно, что в своей книге о Лиле Брик А. Ваксберг рассказывает то же самое о любовнице Маяковского: для нее, и для ее круга, советская власть была своя и родная, ибо упраздняла какую-либо нравственность.

Культ Катаева продолжает жить в РФ, чему свидетельство шикарное переиздание в Москве, в 1999 году, его книги, где объединены два мемуарных опуса: «Алмазный мой венец» и «Трава забвения». Хотя, казалось бы, репутация автора долгие годы угодничавшего перед большевицким строем, должна бы в наши дни подвергнуться пересмотру…

Рассмотрим сперва вторую из данных вещей. Много места в этой автобиографической повести занимает знакомство сочинителя с Буниным. Весьма похоже, что Катаев сильно преувеличивает степень близости со знаменитым уже тогда писателем. (Он, впрочем, того воспринимал в первую очередь как поэта; и тут мы с ним готовы согласиться: стихи Бунина, обычно недооцениваемые, сильнее – и намного! – его прозы).

Сам-то Бунин, в своих воспоминаниях, о Катаеве упоминает мельком, – и весьма критически, уже тогда поняв его оппортунистические склонности.

Кое-что, однако, в катаевских рассуждениях об его тогдашнем кумире поражает своею несостоятельностью. Например, по поводу рассказа «Господин из Сан-Франциско», он изрекает следующее: «Рассказ, открывший – по моему мнению – совершенно новую страницу в истории русской литературы, которая, до сих пор – за самыми незначительными исключениями – славилась изображением только русской жизни: национальных характеров, природы, быта. Если у наших классиков попадались “заграничные” куски, то лишь в той мере, в какой это касалось судеб России или русского человека».

Очевидно Катаев не очень внимательно читал наших классиков! Как быть с «Каменным гостем» и со всеми драматическими отрывками Пушкина (о стихах уж упоминать не будем!)? С «Испанцами» Лермонтова? Или опять же с его кавказскими стихами, где связь с Россией только та, что мы с горцами тогда воевали? Или даже с «Неосторожностью» Тургенева, где действие в Испании?

Но главная ложь воспоминателя (и это уж не по невежеству, а с умыслом) носит политический характер. Нам внушается, что, мол, Бунин совершил роковую ошибку, покинув родину, под впечатлением буйства пьяных матросов и вообще всяких полустихийных эксцессов.

Но ведь это были лишь цветочки зверств коммунизма; ягодки пришли во времена Большого Террора. Бунин оказался проницательнее Катаева.

Вообще, мыслимо ли представить себе судьбу Бунина в большевицком мире? Можно вообразить себе несколько сценариев – но все они одинаково ужасны…

Иное дело путь Катаева. Он рассуждал просто и логично, по принципу поговорки «Однова живем!» Жизнь одна, и надо стараться взять от нее все радости и удовольствия, избегая страданий и, прежде всего, гибели.

Схема хороша. Но ведь вот, кто из нас сумел бы ей следовать? Допустишь непорядочный поступок, – и совесть начинает так тебя терзать, что никакие материальные выгоды не утешат… Нет, нужен определенный строй души, – такой как у него.

Конечно, и на этой дороге не все шло гладко. Автор нам рассказывает о периодах нужды, вплоть до голода, об эпизоде, когда его, посланного агитатором в деревню захватили «бандиты», то есть боровшиеся с красными крестьяне, и хотели пристрелить (причем у него приключился приступ «медвежьей болезни»); но в конце концов дело обошлось пинком в зад.

В целом-то он начал преуспевать на службе новому режиму, и его благополучие лишь возрастало вплоть до старости и смерти.

Другая нить в «Траве забвения» посвящена героической «Девушке из Совпартшколы», по заданию чекистов влюбившей в себя контрреволюционного заговорщика и раскрывшего его организацию, подведя членов под расстрел.

Восхищение у нас не получается. Трогательный для писателя образ вызывает у нас, напротив, острое отвращение. Лучшее, полагаем, что Катаев создал за долгие годы деятельности, остались веселые и задорные пьесы и рассказы типа «Квадратуры круга», отражающие первые годы советской власти и особенно период нэпа, – когда главные-то ужасы были еще впереди.

Написанный позже – в 1977 году – «Алмазный мой венец» не столь противен, и в нем не лишены интереса очерки о подсоветских литераторах тех времен, – хотя часто слышатся ноты, фальшивые как скрип пальцем по стеклу.

Говоря о Багрицком (талантливом поэте, хотя и с мозгами, трагически вывихнутыми революцией), Катаев приветствует его-де постепенное освобождение от гумилятины (sic!); а именно влияние Гумилева и породило лучшее, что одесским стихотворцем было создано.

Словесные портреты не только крупных величин поэзии как Есенин и Маяковский, но и менее знаменитых, как Нарбут или Асеев, прозаиков, как Бабель, Олеша, Булгаков, Зощенко и другие сохраняют, безусловно, свою ценность (при всей своей эмоциональности, не обеспечивающей достоверности). Удачно и то, что в книге к ним приложены их фотографии.

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 16 сентября 2000 г., № 2613–2614, с. 5.

Россия и мир

У «классика советской литературы», Валентина Катаева, есть, в его воспоминаниях под заглавием «Трава забвения», потрясающе нелепые строки, которые даже странно читать! И на которые, однако, как будто никто до сих пор не откликнулся с возражениями.

Описывая свои беседы с Буниным, в Одессе, во времена Гражданской войны, он говорит следующее:

«Я часто наводил разговор на “Господина из Сан-Франциско”, желая как можно больше услышать от Бунина о том, как и почему написан им этот необыкновенный рассказ, открывший – по моему мнению – совершенно новую страницу в истории русской литературы, которая до сих пор – за самыми незначительными исключениями – славилась изображениями только русской жизни: национальных характеров, природы, быта. Если у наших классиков попадались “заграничные куски”, то лишь в той мере, в какой это касалось судеб России или русского человека».

Глазам своим не веришь! Или автор совсем вообще не читал «наших классиков»? Или читал их с такой уж крайней рассеянностью: тогда возможно, следуя выражению баснописца, «слона и не приметил»?

Куда же подевался, в его странной схеме русской литературы, пушкинский «Каменный гость»? И разве великий поэт не изображает (и с какой глубиной!) характеры иностранцев в кратких пьесах «Скупой рыцарь» и «Моцарт и Сальери»? Не будем уж касаться стихов, оставим в стороне недоконченные сцены из средневековой жизни Европы…

Не лучше выходит и с Лермонтовым, написавшим «Испанцы». (Если даже считать, что картины Грузии в «Демоне» и мусульманского Кавказа в поэмах и стихотворениях можно подвести под понятие изображения «национального характера и быта» русских людей).

Ближе к Бунину по времени, напомним, что Тургенев написал пьесу «Неосторожность», а А. К. Толстой «Дона Жуана де Маранья» с действием в Испании.

Как видим, одной Испании лучшие наши поэты и писатели посвятили чуть не дясяток произведений!

Мы ищем у Катаева уточнения: может быть, он имел в виду писателей только своей эпохи, в самом тесном смысле?

Но даже и тогда не выходит: Брюсов написал роман «Огненный ангел» и «Алтарь победы», Кузмин – роман о Калиостро.

Гумилев приблизил к нам Африку, как другие писатели Среднюю Азию и Кавказ. Гончаров во «Фрегате Паллада» (и отчасти Григорович в «Корабле Ретвизан») дали картины путешествий, ничем не уступающие бунинским этюдам вроде «Братьев».

Так что: где были у Катаева глаза? Куда глядели?

Даже если бы (что невозможно) он русских классиков вовсе не читал, не мог же он не слышать о речи Достоевского, где гениально сказано о вселенском характере русского человека?

«Останемся с вопросом», как в пушкинском стихотворении к лицейскому товарищу…

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 11 декабря 2004 г., № 2760, с. 6.«Чукоккала». Рукописный альманах К. Чуковского (Москва, 1999)

Изданный под редакцией внучки писателя, Е. Чуковской, этот альманах, или, скорее, альбом, – представляет, безусловно, высокую ценность: в нем участвовало множество замечательных людей, от Блока, Ахматовой и Гумилева до В. Катаева, Е. Евтушенко и А. Солженицына.

Интересно и то, что по данной книге можно, в известной мере проследить эволюцию политических взглядов Чуковского.

Он бывает порой крайне непоследователен. Так о переводчице и поэтессе М. В. Ватсон^213 он отзывается крайне враждебно, называя ее «фанатичкой антибольшевизма» (что в наших глазах делает ей величайшую честь!) и приводит ее слова о том, что Гумилев был «зверски расстрелян». А в другом месте сам пишет, что Гумилев был «зверски убит». В чем же разница?

Постепенно трезвея, он позже приводит, например, такую расшифровку сокращения В. Ч. К.: «Всякому человеку крышка».

Естественно, что опубликование полностью «Чукоккалы» стало возможным лишь теперь, в самое последнее время.

В прилагаемом списке лиц, оставивших в ней свои автографы или просто упомянутых, многие имена сопровождаются уточнениями: «расстрелян», «умер в заключении», «умер за границей».

Еще совсем недавно упоминать о них в печати никак не полагалось.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 14 апреля 2001 г., № 2643–2644, с. 3.Медленное просветление

Первое впечатление от этой книги – К. Чуковский, «Дневник 1930–1969» (Москва, 1997), – сильное разочарование.

Автор с восторгом, с энтузиазмом говорит о колхозах; считает идиотами народников, желавших улучшить жизнь крестьян как единоличников.

Ну, допустим, Чуковский был городской интеллигент, никак не связанный с деревней. Все же глупость его высказываний поражает.

При посещении колхоза, – татарского, в Крыму, – ему руководители объясняют, что-де люди работают вяло, не так, как на своей земле. Но это его мало впечатляет.

А вот настоящий мужичок, извозчик, ему трезво и сжато выражает, на вопрос, свое мнение: «Колхозы – молхозы…»

Не глубже на писателя действует и рассказ парикмахера, вырвавшегося с голодающей Украины: «У нас там истребление человечества!»

Лишь постепенно начинает Чуковский замечать «приказ думать» так, а не иначе, исходящий от правительства и обязательный для интеллигенции в целом.

Собственные его дела, – чего мы, за рубежом, себе не очень ясно представляли, – долгое время были катастрофическими: нужда, чуть ли не голод…

А гнет не слабел, скорее рос. Не только преследовали жанр сказки вообще, но его лучшая вещь, «Крокодил», долго находилась под запретом. Под нелепыми предлогами: «Зачем Петроград, а не Ленинград? Зачем упоминается городовой?». В конце же концов запретили уже вполне резонно: описание зоологического сада, где мучаются звери, слишком походило на быт концлагерей.

Когда вокруг террор начинает косить его друзей и тех политических деятелей, которым он симпатизирует, – в голове у него мало-помалу проясняется. Погибли Пильняк^214, Кольцов^215, Мирский^216, Табидзе^217, Квитко^218, Косарев^219… Очевидно, советская власть не так уж хороша, как ему мнилось…

О расстреле мужа его дочери, Чуковский упоминает вскользь, в двух словах: «Лидина трагедия».

И, несмотря ни на что, в гораздо более поздние годы, он не задумывается утверждать: «Впервые всякому стало отчетливо ясно, что воля истории за нас». Можно ли быть настолько слепым!

И однако, автор «Крокодила» прошел уже долгий путь; повернуться назад было бы трудно. По случаю самоубийства Фадеева, он комментирует: «Вся брехня сталинской эпохи, все ее идиотские зверства, весь ее страшный бюрократизм, вся ее растленность и казенность находили в нем свое послушное орудие».

Но вдруг, рядом, читаем безобразную фразу, относящуюся к роману Пастернака «Доктор Живаго»: «Белогвардейцам только это и нужно».

Клубок противоречий… Если сознавать, сколь ужасна была сталинская эпоха, помнить о ее жертвах, о собственных от нее страданиях, – откуда же сия тупая ненависть к российскому Зарубежью? Логика тут и не ночевала; кричат эмоции, – и глубоко неразумные!

Впрочем, выпишем еще нижеследующие его наблюдения:

«Откуда-то появилась у меня на столе ужасная книга: Иванов-Разумник^220 “Тюрьмы и ссылки” – страшный обвинительный акт против Сталина, Ежова и их подручных: поход против интеллигенции. Вся эта мразь хотела искоренить интеллигенцию, ненавидела всех самостоятельно думающих, не понимая, что интеллигенция сильнее их всех, ибо если из миллиона ими замученных из их лап ускользает, один, этот один проклянет их навеки веков, и его приговор будет признан всем человечеством».

Или, когда его на лекции спросили: «Отчего застрелился Маяковский?» – «Я хотел ответить, а почему Вас не интересует, почему повесился Есенин, почему повесилась Цветаева, почему застрелился Фадеев, почему бросился в Неву Добычин^221, почему погиб Мандельштам, почему расстрелян Гумилев, почему раздавлен Зощенко, но к счастью воздержался».

«Больно к концу жизни видеть, что все мечты Белинских, Герценов, Чернышевских, Некрасовых, бесчисленных народовольцев, социал-демократов и т. д., и т. д. обмануты – и тот социальный рай, ради которого они готовы были умереть, – оказался разгулом бесправия и полицейщины».

Во всяком случае, многое можно Чуковскому простить за такие мысли, уже в последние годы жизни, в 1967 году:

«Замучен корректурами 5-го тома своих сочинений – где особенно омерзительны мне статьи о Слепцове. Причем я исхожу в этих статьях из мне опостылевшей формулировки, что революция – это хорошо, а мирный прогресс – плохо. Теперь последние 40 лет окончательно убедили меня, что революционные идеи были пагубны».

Давно бы так!

К числу наиболее ценных страниц «Дневника» надо отнести зафиксированные в нем высказывания подсоветских писателей друг о друге. Приведем (будучи ограничены размерами статьи) одно – Тынянова^222 об А. Н. Толстом, в связи с «Петром Первым»:

«Так как у нас вообще не читают Мордовцева^223, Всев. Соловьева, Салиаса, то вот успех Ал. Толстого. Толстой пробовал несколько желтых жанров. Он попробовал желтую фантастику (“Гиперболоид инженера Гарина”) – провалился. Он попробовал желтый авантюрный роман (“Ибикус”) – провалился. Он попробовал желтый исторический роман – и тут преуспел – гений!»

Относительно общей культурности Чуковского, приходится ее несколько переоценить. Он, видимо, знал только один иностранный язык – английский; а ведь настоящая русская интеллигенция как правило знала минимум три.

Да и чувство вкуса нередко ему изменяет: читаешь не без удивления его презрительные отзывы о Конан Дойле и об Агате Кристи, и одобрительные о смертельно скучных Троллопе^224 и Джейн Остин^225. Сказывается наследие Чехова и шестидесятников.

А вот о Фолкнере согласимся с его отзывом: «Противный писатель!»

Исключительное значение имеют составленные Е. Чуковской примечания к запискам ее деда: десятки страниц имен людей, помянутых в «Дневнике» с уточнениями, на каждом шагу: «расстрелян», «умер в заключении», «покончил с собою».

Подлинно, мартиролог! И какой жуткий…

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 20 января 2001 г., № 2631–2632, с. 5.

Чуковский как критик

Мы привыкли думать о Чуковском как о блестящем литературном критике, которому большевицкий строй помешал развернуть его талант. Хотя его критические статьи часто представляют больше совершенства формы и остроумия в выражениях, чем проникновение в глубину вопроса.

Опубликованный в Москве в 1997 году, его дневник за годы с 1901 по 1929 приносит нам скорее разочарование, чем удовлетворение.

Он со слепым восторгом говорит о Блоке, вплоть до того, что восклицает: «С его смертью кончилась литература русская!» Тогда как о Гумилеве, с которым был близко знаком, отзывается с оттенком снисходительности.

Хуже того, когда поэтесса М. Ватсон выразила свое негодование по поводу расстрела поэта, Чуковский обругал ее сволочью (правда ему потом и стало стыдно…).

Хорошо, что он прожил долгую жизнь: в конце ее он о том же расстреле и сам писал с возмущением, как и о других злодеяниях советской власти (в которой, – что ему делает честь – полностью тогда разочаровался).

Мы знаем, что позже слава Блока в какой-то мере померкла; а слава Гумилева стала расти, – и растет чем дальше, то больше.

В очень скверном свете встает из «Дневника» А. Ахматова, с наивной хвастливостью заявляющая, что ее стихи-де лучше, чем стихи Гумилева, и с ядовитой злобой передающая сплетни об его вдове. Ревность к человеку, которого она сама не умела ценить, не вызывает сочувствия, а похвалы себе самой звучат смешно, вызывая в памяти поговорку: «Гречневая каша сама себя хвалит».

Совсем уж плохой вкус и полное отсутствие проницательности выражено в суждении Чуковского о Честертоне: он мол – «пустое место» (!). Признавая заслуги автора «Дневника», особенно в области детской литературы, и, в частности, как создателя бессмертного «Крокодила» – думается, что не ему бы судить о гениальном мыслителе, справедливо пользующемся теперь признанием и в постсоветской России.

Такого же рода высказывания о Конан Дойле – не лучше. Конечно, тут у Чуковского сказывается извечное презрение серенькой российской интеллигенции к детективному жанру вообще; но все же рассудил бы, что образ Шерлока Холмса – один из не столь многих известных по всему миру литературных персонажей (наряду, скажем, с Робинзоном Крузо, Маугли и Дон Кихотом).

Вовсе уж чудовищно звучит передаваемое Чуковским упоминание Ахматовой о белой эмиграции (выслушанное им с сочувствием!): «И как они могут в этой лжи жить!»

Нам-то теперь, – да даже и людям в «бывшем СССР», – весьма даже ясно, кто жил тогда во лжи…

Позорный характер носят и попытки Чуковского уговорить эмигранта Репина вернуться в советскую Россию. Если бы мы не знали, что он в своих заблуждениях в конце-то концов раскаялся, – то закрыли бы книгу с чувством отвращения…

В целом, впечатление от этих дневников то, что их составитель сделал тяжелую ошибку, оставшись под властью большевиков (что он легко мог избежать), а потом уж пытался сам себя обмануть, – без большого успеха…

Впрочем, превосходно выразилась о нем его внучка, Е. Ц. Чуковская, в предисловии ко второй части дневника (1930–1969): «Смесь трезвого и меткого наблюдательного взгляда с испуганными попытками объяснить необъяснимое и принять неприемлемое…»

Лучше не скажешь!

А вот переход от благополучной, нормальной жизни в царство кошмара под игом коммунизма, он в первой части «Дневника» весьма отчетливо виден. Появляются фразы: «Нету хлеба»; «Хлеб лакомство» – и им подобные.

Одна из подлинно метких и проницательных характеристик под пером Чуковского, – об его дочери, Лидии Корнеевне: как о человеке абсолютной честности и принципиальности.

В литературе, главный интерес Корнея Ивановича, оставляя в стороне поклонение Чехову и Некрасову (и упомянутому выше Блоку) относился к английским писателям.

Любопытно, что он (опять-таки, в согласии с шестидесятническими заветами?) предпочитал из них скучных и тяжеловесных, – Троллопа, Г. Джемса^226, Гарди^227, Беннета^228. Относительно же его пристрастия к О. Уайльду и к У. Уитмэну, забавное замечание сделал ему знаменитый анархист – князь Кропоткин, напомнивший, что они оба были гомосексуалисты и отозвавшийся о них с омерзением.

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 9 февраля 2002 г., № 2685–2686, с. 5.В. Каверин. «Письменный стол» (Москва, 1985)

Вениамин Каверин всегда принадлежал к числу наиболее порядочных и либеральных подсоветских писателей, наряду с К. Паустовским и К. Чуковским, которых он тепло поминает в этих своих воспоминаниях. В книге мы чувствуем ту меру искренности, какая возможна при большевицком режиме. Сколь ощутима разница по сравнению с относительно недавно увидевшими свет мемуарами В. Катаева «Алмазный мой венец»! О них Каверин мимоходом уточняет, что они абсолютно не заслуживают доверия…

Сам же он старается говорить правду, но увы! принужден все время прибегать к недомолвкам. Отзываясь с восхищением о выдающемся лингвисте Е. Поливанове^229, с дружеской симпатией о писателе С. Колбасьеве^230, он не имеет возможности прямо сказать, что они были расстреляны. Очерк о Колбасьеве, он заканчивает, вместо того, многозначительной фразой: «Но судьба решила иначе…» Что судьба, в данном случае, носила чекистскую форму, мы знаем из других источников.

О Поливанове же, Каверин, скупо констатирует, что ученые, издавая теперь его специальные труды, многие должны признать потерянными, и не в состоянии даже найти его портрет для публикации…

Так и преследования, которым подвергались М. Зощенко, А. Ахматова, Н. Заболоцкий, отмечаются тут только короткими горькими намеками.

Много интересных подробностей, мы находим здесь о Ю. Тынянове, с кем Каверин был связан двойным свойством, об И. Андроникове; кое-что о Твардовском, о Фадееве, о Пастернаке; мало, к сожалению, о литературной группе «Серапионовы братья», в коей Каверин в 20-е годы состоял.

В целом, надо быть благодарным старому писателю за кусочки правды, какие он нам сообщает. Несомненно, будь у него руки развязаны, он бы рассказал больше, а порою – и совсем иное. Но для того было бы нужно или чтобы он покинул Россию, или чтобы в ней строй изменился. Пока этого нет, – постараемся быть довольными и тем, что он нам дает.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 октября 1985 г., № 1836, с. 3.

В. Каверин. «Литератор» (Москва, 1988)

В. Каверин принадлежит к числу наиболее порядочных из подсоветских писателей старшего поколения; таких, кто не запятнал себя явно бесчестными поступками. О них, как он сам пишет, Ю. Тынянов говорил: «Нас мало, да и тех нет».

Новая книга его, однако, не оправдывает надежд, какие сперва вызывает – тем более, что в других своих сочинениях автор много интересного рассказывал о прошлом, особенно о 20-х годах, когда он начинал свою литературную карьеру.

Дело в том, что теперь, поскольку лед в известной степени сдвинулся, мы уже успели привыкнуть к довольно откровенным высказываниям. А у человека, хлебнувшего страшных лет России, подобно Каверину, уже видимо не хватает отваги решительно критиковать режим и бросать вызов властям.

Нередко он тут, сознательно или бессознательно, повторяет вкоренившиеся штампы, близкие деревянному языку официальной идеологии; еще чаще обходит молчанием острые эпизоды из творившихся у него на глазах несправедливостей.

Его вполне реальные заслуги, вроде того, что он отказался выступить с осуждением Пастернака, в наши дни кажутся уже относительно бледными. А он лишь время от времени рискует выражать открыто свой взгляд на вещи, которых свидетелем Господь его поставил, в сфере разрушения российской словесности на протяжении целых десятилетий. Например, его голос звучит искренним негодованием при упоминании о В. Катаеве и о В. Ермилове^231, с которыми ему доводилось лично сталкиваться. О Катаеве он выражается так: «В книге “Алмазный мой венец” В. Катаев пишет о своих близких отношениях с Пастернаком. Под псевдонимом “Мулат”, более подходящим на кличку, он милостиво включает его в круг “бессмертных”, которые вращались вокруг Катаева, как на карусели. Если бы кому-нибудь захотелось найти антипод Пастернаку в нравственном отношении, им оказался бы сам Катаев». О втором же прямо говорит, что при общении с ним с трудом удерживался от рукоприкладства.

Тема о Пастернаке вообще волнует Каверина и толкает ярче выражать свои подлинные чувства. В частности, он рассказывает о нем следующий эпизод: «В 1937 году, когда был процесс по делу Якира, Тухачевского и других, среди писателей собирали подписи, одобряющие смертный приговор, Пастернак отказал.

– Видите ли, если я это сделаю, мне придется подписать, когда и вас будут расстреливать, – будто бы сказал он своему посетителю.

К таким же откровенным страницам принадлежит и посвященная литературоведу Ю. Оксману^232: «Он не терпел компромиссов – может быть, это отчасти осложнило ему жизнь. В расцвете его деятельности он был арестован, отправлен в лагерь и провел почти 11 лет в крайне тяжелых обстоятельствах».

Ценным материалом могли бы явиться ряд писем, воспроизведенных в данных мемуарах. Надо, однако, пожалеть, что, – по тем или иным соображениям, – Каверин публикует здесь, как правило, только свои письма, и не цитирует письма своих корреспондентов.

Но и помимо того, самые его письма разочаровывают. В отличие от переписки наших классиков, – как Пушкин, А. К. Толстой, Достоевский, – письма эти полны или личных вопросов (вопросы и сообщения о здоровье, о близких людях), или деловыми подробностями (об издании книги, публикации статьи), включая отчасти и проблемы писательской техники. Меньше всего мы тут найдем обсуждения широких или глубоких литературных, политических либо моральных проблем. Оно и понятно, учитывая времена, в которые Каверину пришлось жить и творить. А все же грустно…

Из сколько-либо значительных фигур, мы находим тут рассказы о встречах с Горьким (в благоговейном тоне), об участии в группе Серапионовых братьев, о контактах с К. Симоновым, с К. Фединым, с В. Быковым и со многими менее крупными или менее известными литераторами.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 октября 1988 г., № 1992, с. 2.Волчье время

В книге «Новое зрение», выпущенной в Москве в 1988 году, в сотрудничестве с В. Новиковым, В. Каверин, вспоминая о своем друге, выдающемся писателе и литературоведе Ю. Тынянове, рассказывает, с каким отчаянием тот наблюдал массовое уничтожение дневников, документов, писем и фотографий, имевших порою огромную историческую ценность, происходившее в годы ежовщины, в результате страха перед обысками и арестами:

«Мало кто знает – да почти никто не знает, что в 1937 году он пытался совершить самоубийство. У него была мученическая жизнь. В “Освещенных окнах” я глухо написал о ней: “Его ждет трудная жизнь, физические и духовные муки… Упорная борьба с традиционной наукой, жестокости, которых он не выносил… Хлопоты за друзей… Пустоты, в которые он падал ночами”.

Здесь многое зашифровано, многое не досказано, из боязни, что все равно будет срезано цензурой. Что значит “хлопоты за друзей”? Это значит хлопоты за арестованных друзей, за моего старшего брата Льва, за Ю. Оксмана, за Н. А. Заболоцкого…Что значит “пустоты, в которые он падал ночами”? Это волчьи ямы, вырытые волчьим временем, перед которым мы все были опустошены и бессильны. И не только ночами – при свете дня он пытался выкарабкаться из этих ям, преодолевая смертную тоску, одиночество, болезнь».

Только теперь вот – сколько лет спустя! – оказалось возможным хотя бы часть правды (и вероятно, далеко не полной…) сказать про это страшное время. Что же, спасибо и за то. Из подобных фрагментов постепенно слагается картина сталинской России; и пусть она будет уроком всем тем, кто, – в отличие от нас, – на своем опыте ее радостей не испытал: потому ли, что был за границей или потому, что родился позже.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 22 апреля 1989 г., № 2020, с. 3.

В. Шаламов. «Воспоминания» (Москва, 2001)

Первая глава называется: «Несколько моих жизней». В самом деле, темы книги делятся на несколько различных групп.

Одна из них – рассказы о концлагере. О быте там мы все уже столько слыхали и читали, – в том числе и самого Шаламова, – что вроде бы и хватит. Вообще же, разница между Шаламовым и Солженицыным весьма отчетлива. Второй рассказывает об очень страшных вещах, но художественно; и потому – умеренно. А у первого – сплошной, голый ужас… Получается убийственное свидетельство против режима, раздирающий душу человеческий документ; но только – это не литература.

Автор напоминает нам, что «провел около 20 лет в лагерях и в ссылке». Нельзя ему не сочувствовать. Но за что он сидел? Увы – за совершенно ложную идею: за троцкизм. А победи троцкисты большевиков, они бы ведь народу загнули салазки еще и покруче (если это вообще возможно). И надо признать, что, – с точки зрения советского правительства, – он сидел не зря: он, действительно активно в троцкистских организациях участвовал.

И другое, в чем мы ему никак сочувствовать не можем: в его горячем, воинствующем атеизме. Это, кстати, явилось одной из главных причин его ссоры с Солженицыным, которого он тут честит «дельцом» и «графоманом» (с чем согласиться трудно…). Тут у Шаламова, по-видимому, сказывается Эдипов комплекс, подсознательная ненависть к отцу-священнику; который, однако, по его же судя рассказам, был человек добрый и высококультурный; и даже левых, либеральных взглядов (что ему должно бы нравиться).

Впрочем, автору «Колымских рассказов» вообще свойственны комплексы; порою причудливые. Например, через его книги проходят, повторяясь, злобные отзывы о Ворисгофере – С. Ворисгофер^233 был немецкий писатель, автор недурного романа «Корабль натуралистов», в стиле Жюль Верна; каковой я с немалым удовольствием читал в детстве.

Дело же было в следующем эпизоде. В публичной библиотеке в Вологде пожилая дама дала ему книгу Ворисгофера и сказала принести через две недели (и логично: это толстый том, с описанием путешествий по Африке и Океании, с массой иллюстраций). Он отчего-то оказался разочарован приемом и: «Надо ли говорить, что я не был больше в этой общественной библиотеке».

Отчего же, однако? Нам не очень понятно!

В остальном, круг его чтения в детстве, – помимо не русских классиков, – вполне обычный и нормальный: Дюма, Конан Дойль, Майн Рид, Виктор Гюго; и, запрещаемый отцом Понсон дю Террайль^234 (для меня-то этот последний в первую очередь автор не «Рокамболя», поминаемого Шаламовым, а серии исторических рассказов «Молодость Генриха Наваррского»).

От детства, писатель переходит к юности. И это – самая интересная часть его мемуаров; по крайней мере, для меня. Я тоже помню эту эпоху, довольно яркую; только для Шаламова она являлась периодом молодости и активного участия в общественной жизни, а для меня – годами далекого за дымкой лет детства.

Но как по-разному мы на дела тех времен смотрим! Он был увлечен новизной, проникнут революционными (вплоть до самых крайних!) идеями. А мне все это было чуждо и ненавистно. Но тогда, – и вот про это вспоминать и посейчас приятно, – при всех творившихся уже жестокостях и несправедливостях, существовала некоторая свобода мысли. В частности, переводились и продавались произведения иностранной литературы; выходили превосходные журналы «Мир Приключений», «Вокруг Света» (два: московское и ленинградское), «Всемирный Следопыт». В качестве приложений к ним давались сочинения Джека Лондона, Герберта Уэллса, Жюль Верна; упоминаемое Шаламовым издательство «Зиф» («Земля и Фабрика») выпускало романы Майн Рида; книги Райдера Хаггарда, Роберта Льюиса Стивенсона, Вальтер Скотта, Джозефа Конрада были доступны (выставлялись в вокзальных киосках). Другие же книги, издания царского времени, передавались из рук в руки у школьников, да и у взрослых.

Помню и те журналы, которые называет тут Шаламов, менее тогда меня интересовавшие: «Красная Новь», «Прожектор», «Экран», «30 Дней»; ну и «Крокодил» (а имелись и другие юмористические журналы).

Кстати, насчет романа 30 писателей, «Большие пожары», Шаламов вроде бы путает: он печатался не в «Красной Нови», а в «Огоньке».

Но факт, что если воспоминания у нас и общие, то акценты расставлены иначе! Герои тогдашних дней Шаламова, как Лариса Райснер, Луначарский, Маяковский – не говорю уж о Троцком! – мне не импонировали никак. Любопытно отметить, что, хотя и безбожник, Шаламов не без симпатии упоминает обновленческого митрополита А. Введенского (конечно, сыгравшего для православной Церкви крайне отрицательную роль; вероятно, – именно и потому).

Естественно, рисуемые в «Воспоминаниях» картины тем и ценны, что автор их вращался тогда в артистической, писательской, поэтической и журналистической среде, и может воскресить фигуры людей из этого мира, давно сошедших со сцены, частично и забытых.

Сам о себе он настойчиво подчеркивает, что он – поэт. Хотя его стихов мы покамест нигде не читали. Что до его вкуса в поэзии, – он с моим расходится далеко. Мне советская лирика в жанре Маяковского и Асеева никогда ничего не говорила. Да с точки зрения красоты и оставляемого ими впечатления, должен признаться, что оппозиционные то поэты, как Мандельштам и боготворимый Шаламовым Пастернак никогда до меня не доходили.

Конечно, можно сказать, что на вкус и на цвет товарища нет…

После просвета в 20-е годы советская жизнь канула в сплошную тьму «социального заказа», «деревянного языка», сплошной всеобщей лжи и всяческой мерзости. Шаламов провел их большею частью в лагере; но, как известно, «большая зона» тех лет мало чем отличалась от «малой».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 3 июня 2001 г., № 2651–2652, с. 5.

Д. Гранин. «Скрытый смысл» (СПб., 2009)

Согласно анонсу, книга содержит интервью, беседы и воспоминания известного подсоветского писателя, которого издательство представляет публике как «классика российской литературы».

Приведем несколько цитат, наиболее ярко отражающих его взгляды и наблюдения:

«Если поручить лучшим в мире экономистам придумать систему, при которой самую богатую в мире страну надо за 70 лет превратить из преуспевающей в самую нищую, да при условии, что народ ее, талантливый, многочисленный, будет все это время надрывно трудиться, сеять, пахать, учиться и нищать, – они бы думали, думали и не придумали, а наша славная КПСС сумела!»

«Как мне кажется, журналисты должны больше напоминать людям о том, как мы жили. Беда нашего общества в том, что у людей короткая память. Все забыто – и голод, и карточки, и унижения»…

Или вот беседа с немцем, побывавшим в России в плену:

«Нас не очень хорошо кормили, но ведь и вы питались не лучше. На улице женщины давали нам хлеб, к нам относились как к людям, а я знаю как мы относились к советским военнопленным. И я тогда понял великую душу великого народа!»

«“Крымскую область передали Украине. Весть об этом радостно встречена народом нашей страны. Советские люди видят в этом благородном акте проявление ленинской национальной политики. Великодушный акт русского народа выражает любовь к украинскому народу”. Так преподносил нам горкомовский лектор. А когда Хрущева сняли (1964), он же в перерыве рассказывал, как Хрущев совершил по пьянке свой великодушный акт, никого не спрашивая».

«Есть два пути. Первый – путь поиска оптимизма. Но где его сегодня взять? Прежний оптимизм сгорел вместе с нашими сбережениями… Другой путь – во весь голос говорить о том, что существующая система ни на что не годится».

«Агата Кристи, Жорж Сименон – такая литература тоже всегда имела своего читателя, и ничего плохого в ней нет. И хорошо, что у нас появились авторы, работающие в “легком жанре”».

«В период сталинских репрессий 1936–1938 годов восхваляющие в “Литературной Газете” печатали письма и телеграммы писателей, чекистов, с требованием уничтожить врагов народа, подлую банду, проклятых выродков. Они славили наркома Н. Ежова. Это были писатели Евгений Шварц, Юрий Тынянов, Всеволод Иванов, Михаил Слонимский, Григол Абашидзе. Я их любил и продолжаю любить и уважать. Не думаю, чтоб они делали это искренне. Они боялись. Степень ужаса и страха того времени передать словами невозможно. Лишь немногие сумели устоять. Там не было подписей Ольги Берггольц, Анны Андреевны Ахматовой».

Многие из интервью и заметок посвящены раздирающим описаниям ленинградской блокады.

Их тяжело читать.

У меня самого старший брат и другие родные погибли тогда там от голода.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 марта 2010 г., № 2888, с. 2.Вечные ценности

Открываем книгу Д. Гранина «Священный дар» (СПб., 2007).

Гранин – талантливый писатель и проницательный критик. Тем более досадно, когда он вдруг начинает говорить деревянным языком советского социализма.

Правда, речь, может быть, идет о старом очерке, времен, когда ложь была обязательной и неизбежной?

Но вот что он пишет в эссе под заглавием «Священный дар» (которым назван и весь сборник, включающий несколько статей и роман «Иду на грозу»):

«Во времена Пушкина имелось множество экспертов, знающих как создавать талантливое и великое. Лучшие специалисты работали в цензуре и в III Отделении. Писателям рекомендовали – преданность монарху, народность, воспевание побед российского оружия».

Приходится заключить, очевидно, что наши самые лучшие поэты охотно выполняли инструкции правительства! Или, – что нам кажется вероятнее, – разделяли его чувства и сами думали как раз то, что было властям нужно.

Потому что, если взять наудачу «Полтаву» Пушкина, «Бородино» Лермонтова и «Певец во стане русских воинов» Жуковского, то что они собою представляют, если не «воспевание побед русского оружия»?

Опять же, вот Пушкин восклицает: «Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю», и нет причины его подозревать во лжи.

А Лермонтов считал, что «едины в деле славы народ и царь его всегда» (слова столь неприятные большевикам, что в некоторых изданиях Лермонтова они просто выкинуты).

Ну, насчет Жуковского, воспитателя царского сына, вряд ли стоит спорить об его политических взглядах.

И трудно отрицать, что все они стремились выразить в своем творчестве именно народность.

То, как Пушкин старался уловить дух русского языка, запечатлено в его письмах и заметках, – и уж он ли не сумел достигнуть цели!

Те же чувства легко обнаружить и у двух его великих современников.

А уж патриотизм и гордость подвигами и успехами России на полях сражений, и у них всех трех, и у большинства других наших поэтов засвидетельствован в преизобилии; последним, пожалуй, по времени был Гумилев.

Потому что такие же чувства и в советское время выражались, – да это уж совсем не то!

И, во всяком случае, в них то уж никак нельзя обвинять царя Николая Первого, Бенкендорфа или Уварова, что делает Гранин.

«Наша страна» рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 6 февраля 2010 г., № 2885, с. 1.Наталья Сац. «Жизнь – явление полосатое» (Москва, 1991)

Автобиография «устроительницы первого в мире театра для детей» производит крайне неприятное впечатление.

Автор^235 скучно перечисляет свои успехи, в том числе и за границей, где ей помогало увлечение западной левой интеллигенции коммунизмом.

Сама она коммунизмом пропитана неисправимо и насквозь.

Даже несколько лет в концлагере и расстрел мужа (второго по счету; да и первого, бывшего тогда уже у нее в отставке, постигла та же участь) ее не образумили ничуть.

Специально противно читать ее злобные отзывы о женщинах-антикоммунистках, с которыми она одно время находилась в том же самом лагерном бараке.

Малосимпатична и ее «личная жизнь»; не станем входить в подробности.

Какие идеи она вколачивала в головы своих юных зрителей, – можно догадаться… Не знаем, делала она это с обычной большевицкой тупостью, или же с огоньком, с талантом. Если так, то тем хуже.

Из текста не видно, чтобы она хоть сколько-то поумнела даже и теперь, когда бахвалиться преданностью коммунизму вышло из моды.

Она, оказывается, особенно всегда любила известную песенку «Широка страна моя родная», представляющую собою верх цинизма: о сталинской эпохе в ней рассказывается в восторженных словах:

Я другой такой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

А где уж, как не там, было трудно дышать? Кто хлебнул того воздуха, как мы, – ввек не забудет.

Чувствуется у г-жи Сац большая привычка лгать, привычка, ставшая второй натурой.

Что ж, ее книга именно тем и интересна, что тоже в своем роде – картина эпохи.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 19 июня 1993 г., № 2237, с. 2.

Е. Шварц. «Позвонки минувших дней». (Москва, 2008)

Дневники подсоветского драматурга и сценариста Евгения Шварца (1896–1958) составлялись со старанием избегать политических высказываний; только о личных делах и о людях, с которыми ему приходилось встречаться.

В том числе о Чуковском (о котором он говорит с неожиданной враждебностью), Маршаке, Зощенко, Житковском и многих других; к сожалению, часто как раз об интересных людях – всего несколько слов.

Однако выпишем из его книги несколько отрывков, ярко характеризующих ту жуткую эпоху, в какую ему довелось жить.

«Начиная с весны разразилась гроза и пошла все кругом крушить, и невозможно было понять, кого убьет следующий удар молнии. И никто не убегал и не прятался. Человек, знающий за собой вину, знает, как вести себя: уголовник, добывающий подложный паспорт, бежит в другой город. А будущие враги народа, не двигаясь, ждали удара страшной антихристовой печати. Они чуяли кровь, как быки на бойне, чуяли, что печать “враг народа” прошибет всех без отбора, любого – и стояли на месте, покорно, как быки, подставляя голову. Как бежать, когда не знаешь за собой вины? Как держаться на допросах? И люди гибли, как в бреду, признаваясь в неслыханных преступлениях: в шпионаже, в диверсиях, в терроре, во вредительстве. И исчезали без следа, а за ними высылали жен и детей, целые семьи».

«К этому времени воцарилась по всей стране чума. Как еще назвать бедствие, поразившее нас? От семей репрессированных шарахались, как от зачумленных. Да и они вскоре исчезали, пораженные той же страшной заразой».

«Мы… ложились спать умышленно поздно. Почему-то казалось особенно позорным стоять перед посланцами в одном белье и натягивать штаны у них на глазах».

Шварц – мой старший современник; то, о чем он рассказывает, что он видел взрослым человеком, падает на время моей ранней юности. Но все равно я его ясно помню; и это, хотя террор не коснулся серьезно моей семьи и моего ближайшего окружения. Теперь, перед новыми бедами, об этом прошлом в России стараются забыть. Но кто те времена повидал, память о них, волей-неволей, хранит и порою, в кошмарах, переживает вновь и вновь…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 октября 2009 г., № 2878, с. 2.Лидия Чуковская. «Процесс исключения» (ИМКА-пресс, Париж, 1979)

Сам по себе рассказ об изгнании автора из Союза советских писателей порождает безоговорочную симпатию: «Блаженны гонимые правды ради»! Как и описание мытарств других исключаемых ее товарищей по несчастью.

Мужественное поведение, стойкость и находчивость Чуковской достойны часто восхищения. Например, такая ее реплика перед Секретариатом Союза: «С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей общей родины Москве неизбежны: площадь имени Александра Солженицына и проспект имени академика Сахарова». Многие ее мысли – неоспоримая правда: «Уморив в тундре миллионы ни в чем неповинных крестьян, Сталин подверг уничтожению и цвет интеллигенции: сотни талантливых людей, – тех, кто уже успел проявить себя в науке или искусстве, – и тысячи неуспевших погибли в лагерях». Или, – о временах ежовщины: «Для мозга рядового человека происходившее имело вид планомерно организованной бессмыслицы…»

В основу бед писательницы лег ее роман «Софья Петровна», переизданный во Франции под заглавием «Опустелый дом». Чуковская протестует против данного переименования и, сдается, напрасно! Оно ярче и точнее, чем просто имя героини (которое можно бы заменить другим, и к которому можно бы приделать иную фабулу, включая и вполне благополучную), ибо в нем – намек и на общество, утратившее понятие о праве и справедливости, и на женщину, потерявшую и совесть, и рассудок.

Основная борьба Лидии Чуковской шла за то, чтобы не были преданы забвению, для морального и практического комфорта советских властей, кошмарные ужасы сталинской эпохи. Читая об этих ее героических и напрасных усилиях, разбивающихся о стену бюрократического сопротивления, вспоминаются стихи Агриппы д’Обинье^236:

On dit qu’il faut couler les exécrables choses

Dans le puits de l’oubli et au sépulcre encloses

Et que par les écrits le mal ressuscite

Infectera les mœurs de la postérité^237.

Однако, другой аспект ее деятельности наводит уже на некоторые сомнения: ее стремление добиться опубликования утаенного наследства, то есть книг погибших писателей или книг, не смогших увидеть свет в силу запретов советской цензуры. Казалось бы, что может быть почтеннее? Но, если издадут эти книги, мы в них неизбежно найдем славословия Сталину, чекистам, доносам: ибо, желая печататься, приходилось подобные места включать (иногда со скрежетом зубовным)! Не выйдет ли, во многих случаях, такое издание или переиздание не в честь, а в поношение покойным писателям; лгавшим, обычно, не по своему желанию, а по принуждению?

Отметим несколько деталей языка. Воспитанная в высококультурной семье, Чуковская правильно склоняет местные названия типа Преределкино: в Переделкине, о Переделкине, лето Переделкина. Любопытно ее колебание о том, как надо писать о КГБ: ворвалось или ворвался? Полагаем, что правильнее – ворвалось; ибо Ка-Ге-Бе, в произношении кончающееся на е, по законам русской грамматики – среднего рода, как и Энкаведе. Да это им и лучше подходит: некое леденящее, бездушное оно…

На наш взгляд главный недостаток книги, – полная расплывчатость политических позиций писательницы. Она против сталинизма; но отвергает ли она октябрьскую революцию в целом? Это остается совершенно неясным… О дореволюционной России она везде отзывается отрицательно; о февральской революции не упоминает вовсе. Если она признает большевизм (что трудно себе все же представить!), то какого именно периода? До какого момента он был хорош и с какого стал плохим?..

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 января 1982 г., № 1658, с. 3–4.

Л. Чуковская. «Прочерк» (Москва, 2009)

Эту раздирающую сердце книгу Лидия Корнеевна Чуковская посвятила жизни и гибели своего мужа, выдающегося ученого, астрофизика, Матвея Петровича Бронштейна, умученного чекистами в 1938 году.

В тексте она несколько раз беспокоится, что говорит слишком много о себе (чего, понятно, трудно было бы избежать!).

Совершенно напрасно! Нам как раз хотелось бы как можно больше знать об этой женщине, высококультурной и неизменно благородной.

Тогда как о многом она пишет чересчур кратко.

Например, глухо упоминает, что, пережив неудачную любовь (о которой ничего не сообщает) вышла необдуманно замуж за литературоведа Ц. С. Вольпе, от кого имела дочь и с кем позже развелась, став женой Бронштейна.

Далее она описывает подробно свою совместную жизнь с этим последним, закончившуюся его внезапным арестом и свои титанические усилия узнать про его судьбу, после того как за ним захлопнулись двери тюрьмы.

Вопреки всем хлопотам, при поддержке отца и крупных ученых, лишь долгие годы спустя она узнает, что зловещая формула «10 лет без права переписки» означает просто расстрел.

Мы уже читали «Реквием» Ахматовой и книги Н. Мандельштам.

Вместе с ними «Прочерк» выражает стон нестерпимого страдания тысяч, – нет, миллионов, – жен и матерей бесчисленных жертв большевицкого правительства.

Для автора остается неразрешимым вопрос, за что такая свирепая расправа постигла человека, далекого от всякой политики и ничего не предпринимавшего против властей (за что бы мы его, конечно, никак не упрекнули бы; но ставили бы в заслугу!).

Как объяснил Чуковской один из друзей, лучше понимавший положение вещей, задача ГПУ была наводить страх, не считаясь ни с образом мысли, ни с поведением захватываемых им по готовой разверстке граждан.

В том числе: столько-то физиков, – вот в это число Бронштейн и попал.

Почему именно он, а не другой, ответа так и не было (несмотря на все смены власти), и не могло быть.

Понятен, – и справедлив! – жгучий гнев, с каким Лидия Корнеевна говорит о чекистах и большевиках и обо всех тех, кто их поддерживает, защищает или извиняет, и о самом вожде, их действиями руководившим.

Но вот почему она все это поняла только после того, как молот обрушился на ее семью?

Она с горечью отмечает страдание интеллигенции; более отстраненно – трагедию крестьянства.

Но не «смотрит в корень», как советовал Козьма Прутков!

Не признает прямо, что все это было естественным и неизбежным результатом революции.

Поражаешься ее наивности, когда она вдруг жалеет о поражении коммунистов в Испании!

Как же она не видит, что победи красные там, – участь испанцев была бы та же, что и нас всех в кровавом и противоестественном СССР?

И это хотя зверства интернациональных бригад, анархистов и разнуздавшихся подонков успели себя ярко проявить при активном содействии западной левой интеллигенции и всяких Хемингуэев.

Она объясняет свое долгое усыпление тем, что участвовала в полезной и интересной работе по созданию в России детской литературы.

Которая, и вправду, была блистательной: Чуковский, Маршак и другие (хотя… и им партия эффективно ставила постоянно палки в колеса!).

Для нас, детей интеллигенции, о коих она упоминает (причисляя к ним, впрочем, и саму себя), да и для значительной части народа дело было ясно с самого начала: власть у нас на родине захвачена сатанинскими злодеями, от коих никакого добра ждать не приходится.

Творимые ими ужасы были для нас страданием и испытанием, – но отнюдь не моральной проблемой, как для Чуковской.

Это были враги, стоявшие с нами по другую сторону баррикады; враги, увы, ликующие и торжествующие.

А то, что они порой делали и добро (вот, в том числе, издавали превосходные научно-популярные книжки для детей, да и для взрослых), – это делалось по их расчетам, порою и в силу их ошибок.

Впрочем, Лидия Корнеевна могла (и должна бы была) заметить, как посерела и потускнела русская литература, начиная с 30-х годов.

Что она даже и делает в последних главах своего произведения.

«Обнищала за тридцатилетие сталинского правления страна, обнищала.

Уничтожение крестьянства, природных богатств, лесов и пастбищ, чистых рек и прозрачных озер.

Обнищала трудовыми людьми: людьми труда.

В том числе и трудящейся интеллигенцией.

Обнищала духом».

В заключение отмечу одну деталь, которая в «Прочерке» удивляет, оставляет в недоумении.

Чуковская много говорит об отце, – но почти ничего о матери!

Ни хорошего, ни дурного. С полным отчуждением…

Отчего?

Лидия Корнеевна ни словом не объясняет…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 сентября 2009 г., № 2875, с. 2.«Вторая книга» Надежды Мандельштам

Воспоминания вдовы известного поэта-акмеиста, друга и сподвижника Гумилева, Осипа Эмилиевича Мандельштама, умученного в советском концлагере, опубликованные в 1972 году издательством И.М.К.А.-Пресс в Париже, наделали много шума. Читая их, хочется все извинить автору и во всем с ним согласиться, за то вполне последовательное отрицание большевизма, которым пропитано все в этой волнующей и увлекательной книге в 700 с лишним страниц.

Однако, честность требует признать, что дело обстоит сложнее: мы находим тут много действительно глубоких, умных и совершенно верных мыслей; но рядом с ними, увы, попадаются порой и другие – парадоксальные, сомнительные, а то и явно неправильные.

К числу бесспорно справедливого относится та суровая отповедь, которую Надежда Яковлевна Мандельштам, на основе своего опыта советской жизни, дает всем западным попутчикам большевизма, как французам Сартру, Арагону и Элюару или англичанину Элиоту.

Вот что она о них говорит: «Но каждый день подрывает надежду, потому что новые поколения на Западе ничему не верят и не хотят задуматься о чужом опыте. Их слепота, равнодушие и идиотический эгоизм приведут Запад к тому, что мы испытали, только сейчас это несравненно опаснее…» – «На сегодняшний день меня интересуют мальчики, живущие на Западе и отпустившие длинные волосы. Кому они завидуют, и какие недомерки руководят ими? Почему около них юлят Сартры и чем их соблазняют?» – «Нельзя позволять Сартрам проповедовать мнимую свободу и садизм…»

«От нас выпускали за границу самых отборных, зернышко к зернышку, и впускали тоже отборных – вроде Арагона с супругой. Строя свою карьеру на любви к нам, они отлично вели пропаганду у себя дома. Говорят, он сейчас обиделся на людоедство и подписывает какие-то протесты. Почему же он забыл, что кормился с людоедского стола? Пусть только не притворяется, что ничего не подозревал. Он все знал и слышал в родственных домах немало людоедских разговоров… Не знали только те, кто знать не хотел, а это не оправдание».

Также нельзя не согласиться с основными мыслями Мандельштам об отношениях между народом и интеллигенцией: «Если есть разрыв и пропасть, то она проходит не между интеллигенцией и народом, а между народом в целом и правящими кругами». «Интеллигентская верхушка революционного лагеря использовала народ для победы, а захватив власть, тотчас прибрала его к рукам. Народ был лишь орудием и, как всегда и всюду, остался ни с чем».

«Наш опыт показал, что мужик Марей, если он не стал “аппаратчиком”, отлично поймет интеллигента, которого выслали в его деревню. Мне случалось пить с ним чай и распивать четвертинку, а разговаривали мы шепотом, чтобы нас не подслушивали стукачи. Мне легко было и с бабами, у которых мужей угнали по той же дороге, что и Мандельштама… Никто не отшатнулся от меня, оттого что я еврейка».

Хорошо и то, что она пишет и об эволюции культуры в СССР: «Полуобразование – худшая форма невежества, и мы пожинали его плоды в течение многих десятилетий». «Дегуманизация проявлялась в двух формах. Первая форма: дегуманизация протекает под прикрытием сладчайших слов из гуманистического словаря и обещает неслыханный расцвет личности и полную социальную идиллию. Вторая форма дегуманизации откровенно антропофагская: сильный порабощает слабого и пользуется плодами победы».

Но может быть лучше всего ее наблюдения над постепенным развитием террора: «Все, что происходило до 37 года, считалось закономерностью и вполне разумной классовой борьбой, потому что крошили не “своих”, а “чужих”. Зато, когда по закону самоуничтожения зла бывшие соратники приступают к уничтожению своих, то есть тех самых, которые допрашивали, били, убивали или санкционировали “ради пользы дела” убийство “чужих”, вчерашние “свои” вопят от удивления, рвутся доказать свою кристальную чистоту и рассыпаются на куски».

Увы, наряду с этими суждениями, как нельзя более верными и меткими, Н. Мандельштам время от времени выпаливает претенциозные нелепости, словно желая непременно поразить читателя. Вроде такой: «у меня слово “роман” отождествлялось с чтивом, а “Войну и мир” или “Идиота” я романами не называла и не называю». Это почему же, собственно? И как быть со множеством других бесспорно гениальных романов, русских и иностранных, разных эпох, заслуженно признанных всем миром?

Или вдруг, прожив сама всю жизнь с одним мужем, сохранив ему верность и после его смерти, Н. Мандельштам зачем-то утверждает, что она вообще-то не верит ни в брак, ни в семью!

Вызывает сомнение и другое. Многие из ее резких отзывов о советских писателях, к несчастью, вполне заслуженны, даже в отношении безусловно талантливых, как Константин Федин и Мариетта Шагинян. Об иных она судит даже более снисходительно, чем стоило бы – о Суркове^238, об Эренбурге, о Симонове. Но другие удивляют своей вряд ли справедливой суровостью – об Эдуарде Багрицком, о Леониде Борисове^239, о Всеволоде Рождественском и, пожалуй, особенно, о Николае Чуковском^240. Можно присоединить сюда же и ее выпады против некоторых эмигрантских писателей, как Георгий Иванов и Ирина Одоевцева. Часто ее раздражение имеет причиной какие-либо неточные или неверные, – но, обычно, отнюдь не враждебные, – высказывания этих авторов о Мандельштаме, притом в некоторых случаях по весьма второстепенным, в конце концов, поводам: был ли он маленького или среднего роста, какого цвета были у него глаза? и т. п.

Попадаются иногда, впрочем, редко, и вовсе несусветные, и для всех нас обидные замечания о России, в таком роде: «Народ у нас любит начальство, а начальство – только себя». Впрочем, следует это простить, как крик боли тяжело исстрадавшегося человека.

Самая же может быть тяжелая и серьезная ошибка Н. Мандельштам, это – ее необоснованно холодное и недоверчивое отношение ко всем послереволюционным поколениям, в котором она, внутренняя эмигрантка, столь же слепа и пристрастна, как многие эмигрантки внешние. Она не понимает, что если люди молчали и лгали, то – как и она сама, – в силу необходимости, а не потому, чтобы верили в большевизм.

Ярче всего это проявляется в ее рассказе о том, что, когда она (во время войны) работала преподавательницей в школе, ученики будто бы за ней следили и на нее доносили. На деле, легко почувствовать по ее же описанию, – следили-то и доносили не все ученики, а те же стукачи и активисты, которых советская власть насаждает везде, и которых она сама встречала и в писательской, и в академической, к в артистической, и даже в крестьянской среде. Так же несправедливы и ее суждения о теперешнем, более смелом и свободном поколении: что мол под пыткой и запугиванием еще как-то они себя поведут, если к тому опять придет. Тогда как ведь она и сама говорит:

«У нас уничтожали “своих” еще больше чем чужих, то есть “нас”. Мне понятно, кто такие “мы”… Это те, которые называли пять имен только под пытками, а не добровольно, по первому приглашению».

Вот в этом-то вся и разница. Под пыткой и из страха – так тут никто за себя вполне ручаться не может.

Это книга в первую очередь о Мандельштаме и об его эпохе; но в ней читатель найдет довольно много об Ахматовой, Цветаевой, Волошине, о второстепенных акмеистах, как Городецкий^241, Нарбут и Зенкевич^242. И хотя о самом Гумилеве, с которым Н. Мандельштам не встречалась, говорится относительно мало, литературоведы будущего, занимаясь его биографией и его творчеством, – значение которого в русской литературе теперь начинают понимать, – увидят, без сомнения, в этих воспоминаниях ценное и необходимое для их работы пособие.

«Русская жизнь», Сан-Франциско, 29 августа 1973 г., с. 5.

Н. Мандельштам. «Книга третья» (Париж, 1987)

Нечаянная радость для всех нас, кто считал, что больше ничего нового не прочтет, вышедшего из-под пера этой замечательно умной и честной женщины! Издательство, в предисловии, характеризует ее как «вдову великого поэта и свидетельницу страшных лет России». Сдается, что главное в данном определении, – вторая его половина. Будь Надежда Яковлевна замужем за кем-либо иным, или ни за кем вообще, – она бы все равно осталась тем же человеком, выдающимся самим по себе; и вероятно ее взгляд на происходившее в сталинское время у нас на родине существенно бы не изменился.

Заметим даже, что значительная часть небольшого томика, который сейчас перед нами, многочисленные страницы, посвященные комментариям к стихам О. Мандельштама, представляют ценность главным образом для специалистов (да и читать их надо, имея текст стихотворений под рукой), а все, что она рассказывает о себе, о своем детстве, о своей семье, о своей жизни вместе с мужем и после его смерти, – полно увлекательного интереса для самой широкой публики.

Ее проницательное и решительное отрицание большевицкого строя делает для нас дорогою и симпатичную каждую строчку ее повествования.

Жаль право, что она себя целиком приносит в жертву памяти погибшего супруга, и про себя говорит слишком скудно и слишком кратко.

Однако мы с любопытством удостоверяемся из ее воспоминаний, что она была, помимо прочего, компетентным лингвистом, университетской преподавательницей, ведшей такие курсы, как историю германских языков и теоретическую фонетику, а ее суждения о ликвидации марризма полны здравого смысла и верности взгляда.

«Выступление Сталина по языкознанию вызвало смех, но всем грамотным языковедам – их была горсточка – облегчило жизнь» – констатирует она. Вполне дельны и ее отзывы об отдельных подсоветских лингвистах, – В. Виноградове^243, С. Бернштейне^244, И. Мещанинове^245.

Не менее трезво высказывается Н. Мандельштам, например, и о вопросах пушкинистики; хотя и преклоняясь несколько преувеличенно перед мнением Ахматовой, она скептически относится к открытиям сей последней, вроде того, будто Пушкин, в своей известной маленькой трагедии, отождествляет себя с Сальери, а в образе Моцарта изобразил Мицкевича.

К числу важнейшего в книге принадлежат афористические описания эпохи террора в СССР. Процитируем несколько фраз:

«Те, кто выжил, помнят только перерывы между приступами ужаса, а сам-то ужас не запоминается. Это какое-то мучительное напряжение съежившегося, застывшего, полубезумного человека. Сопротивляемость утеряна, да ее и не может быть. Есть только скованность, она и заменяет силу: все силы уходят на то, чтобы не закричать и не упасть».

Или в другом месте: «Просвета не было, и нам казалось, что всегда так и будет. Сколько нас было, рано проснувшихся? (Не засыпавших уничтожили, выслали или затравили на самой заре). Вероятно, единицы, во всяком случае, среди интеллигенции больших городов…»

По странной аберрации, писательница не видела, что рядом росло поколение, не верящее в большевизм и его ненавидящее (слой, к которому вот и автор сих строк принадлежал…).

Курьезны в своем роде, включенные здесь же несколько очерков, опубликованных Н. Мандельштам в СССР: не отступаясь от правды, она в них говорит с той защитной окраской, какая являлась неизбежной и обязательной в советских условиях, не раскрывая своих подлинных мыслей и чувств.

Закончим выдержкой, рисующей ее впечатления при приезде в добрые старые годы царской семьи в Киев: «Сначала проехали царь с царицей и, кажется, с наследником – прехорошеньким мальчиком, а потом четыре грустных девочки, одна из которых была мне ровесницей. Я вдруг сразу поняла, что я гораздо счастливее этих несчастных девчонок: ведь я могу бегать с собаками по улицам, дружить с мальчишками, не учить уроков, озорничать, поздно спать, читать всякую дрянь и драться – с братьями, со всеми, с кем захочу. А эти бедные царевны во всем связаны: вежливы, ласковы, приветливы, внимательны… Даже подраться нельзя… Бедные девочки!»

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 декабря 1987 г., № 1949, с. 2.А. Войтоловская. «По следам судьбы моего поколения» (Сыктывкар, 1991)

Еще одна книга концлагерных воспоминаний! Конечно, в СССР десятки миллионов людей прошли через ужасы Гулага, и уцелевшим хочется о них рассказать. Так что эта «Чаша народного горя» бездонна. Жаль только, что редко пишут те, о ком бы нам хотелось знать, которые в самом деле что-либо предпринимали против советской власти. Но такие, наверно, редко и в живых оставались… А пишут вот даже не те, кто явился невинными жертвами, а часто такие, которые, в сущности, пострадали-то по заслугам!

Вот и Войтоловская. Наше к ней сочувствие слабеет с момента, когда она (в первых же строках своих мемуаров) нам сообщает, что и она, и ее муж, Карпов, были пламенными коммунистами. И тем более еще, когда она с гордостью рассказывает, что уже и ее родители принадлежали к той революционной интеллигенции, каковая активно подготавливала великую катастрофу.

Забавно, когда она рассказывает, с каким неодобрением их семья в целом отнеслась к И. Бунину (с кем они были лично знакомы), решившемуся уехать за границу. А чего бы они хотели? Чтобы он остался и разделил в последствии участь самой Войтоловской? Или (еще хуже!) имел судьбу Горького (о котором и они говорят с презрением)?

В общем, данное сочинение составлено в том же ключе, что и давно знакомый нам «Крутой маршрут» Е. Гинзбург^246. Как урки считают человеком только своих, блатных, так для партийцев в счет идут только большевики (или, по меньшей мере, социалисты); прочие как бы не существуют. О прочих, на протяжении 335 страниц, тут почти и не упоминается.

Невольно думаешь, что всемогущий Промысел милостиво даровал Войтоловской и ее единомышленникам возможность искупить свои грехи и покаяться. Казалось бы, видя страшный лик революции, пожирающей своих детей, они бы могли осознать, какому Молоху они служили, какую тяжелую вину перед Россией взяли на плечи! Но – ничуть… Они так и остаются твердокаменными марксистами. Самое большее, если осуждают Сталина; а многие просто думают, что все другие действительно преступники, а они – жертвы ошибки.

Единственную, по словам Войтоловской, женщину, сказавшую ей в тюрьме о себе, что она – против советской власти, та зачислила сразу же в провокаторы (как же можно, как же мыслимо быть против советской власти).

Наказание всему этому поколению (ну, положим, они отнюдь целого поколения не составляли, а разве что его незначительную, но – на беду! – очень активную часть), вполне заслуженное, было осуществлено (словно бы нарочно, чтобы дать им возможность прозреть) не их противниками, а их же, ими же созданной системой. А название врагов народа, глубоко их возмущавшее, являлось, как поразмыслишь, совершенно, заслуженным. Устроители и осуществите-ли революции не суть ли самые подлинные, самые вредоносные враги народа в целом? Да когда они еще и не исправимые… То, что у них были благие намерения, – плохое утешение для многомиллионных обитателей страны, кому пришлось за их ошибки расплачиваться.

Опять же, то истребление самых искренних и самых энергичных революционеров, о коем с ужасом повествует составительница книги, представляло собою по сути, для России, – благодетельный процесс. Они, в основном, хорошо образованные, в то время еще молодые (как Войтоловская прикидывает, преимущественно в возрасте 30–40 лет) кабы не погибли, сильно бы укрепили советский строй. И как знать, рухнул ли бы оный тогда в наши дни (как мы не без удовольствия ныне наблюдаем) или продолжал бы и дальше существовать, – на горе России и всему человечеству?

Нет, это очень хорошо, что данное «поколение революционной демократии» (как его определяет автор воспоминаний) было радикально уничтожено! Жалеть не стоит…

Если верить Войтоловской, что лагерные конвоиры с особой враждебностью относились к бывшим партийцам, – то что ж? У тех, значит, брезжило некоторое понимание реальности.

На 100 % прав оказался изображаемый ею Должиков, бывший врангелевский офицер, игрою случая попавший в начальники одного из лагерей, сказавший заключенным из бывшего партактива: «Что вы от меня хотите? Я что ли подготовил для вас лагерь? Это вы для меня все подготовили и попали в ту самую яму…» Типично, что Должиков, не в силах глядеть на страдания зэков (которым мог бы безнаказанно предоставить вымирать от голода), нарушил ради них инструкции, – и был расстрелян за свою чрезмерную и неуместную гуманность… Характерно и то, что воинствующая коммунистка не находит для его памяти доброго слова (а растекается в ламентациях по поводу весьма мало симпатичных «жертв» режима…). Но какого понимания вещей можно ждать от человека, прямо заявляющего: «Обвинения исходили от партии и правительства, которым мы себя не только не противопоставляли, но в той или иной мере все фетишизировали?» Хотя она сама признает, что при большевиках «все самые священные понятия: правда, свобода, народ, совесть – утратили подлинный смысл».

Прав автор послесловия к воспоминаниям Адды Львовны Войтоловской (скончавшейся, как мы от него узнаем, в 1990 году), В. Шаронов, подводящий следующий итог: «Самая большая трагедия в том, что многим, оказавшимся в лагерях, в действительности не надо было бы этому удивляться, поскольку они, по существу их лично выстроили».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 4 апреля 1992 г., № 2174, с. 2.

В. Самсонов. «Жизнь продолжится» (Петрозаводск, 1990)

Концлагерная тема в подсоветской литературе выглядит неисчерпаемой. Однако, каждая новая книга вносит свои оттенки. Мы читали книгу А. Войтоловской, которая, вслед за Е. Гинзбург, рисует судьбы той прослойки, которую, в одном из самых удачных рассказов В. Аксенова некий мужичек именует «партейная кадра». Ее-то представителям их страдания казались несправедливыми; но вполне понятно, почему они, с точки зрения Сталина, подлежали истреблению. А для народа они были на воле, оставаясь в лагерях и выйдя потом на свободу, – лютыми врагами.

Напротив, О. Волков в своем «Погружении во тьму», рассказывает о судьбах «бывших людей», которые, положим, ни в чем не были виноваты, но, вполне понятно, рассматривались советским правительством как потенциально вредные и опасные.

К иному еще типу людей принадлежит автор разбираемой книжки, Виктор Самсонов. Такие как он, поистине, – невинные жертвы, и даже трудно осмыслить, почему и зачем они попали в мясорубку!

18-летний ученик 4-го курса горного Карельского индустриального отделения, он был в 1937 году арестован в Петрозаводске по совершенно нелепому обвинению в участии в антисоветской группе молодежи, каковой на самом деле никогда не существовало.

Насколько этот юный выходец из крестьянской семьи и интеллигент в первом поколении был далек от политики, явствует из его простодушного замечания, что арест его удивил, поскольку обычно хватали «взрослых».

Несмотря, на стойкое поведение на допросах, его, вместе с несколькими другими студентами, приговорили к 8 годам лагерного заключения.

В страшных условиях лесоповала, он не раз близок был уже к смерти; но потом ему удалось зацепиться за медицинское обслуживание, стать лекпомом, по отбытии срока сдать экзамены на фельдшера в Сыктывкаре. Полюбив свою новую профессию, он сделался после освобождения врачом.

Самсонову помогли выжить в тяжелых условиях молодость и выносливость (хотя здоровье у него было не очень крепкое), а также смекалка и способность к ремеслу на все руки, вынесенные им из родной деревни; например, не имея посуды, он ухитрился выточить себе кружку из дерева и смастерить котелок из железного листа.

Помог, видимо, и хороший характер, склонность ладить со всеми товарищами по несчастью. Он часто повторяет поговорку: «На свете не без добрых людей!», и редко о ком отзывается плохо. Даже о блатных он отзывается без злобы, хотя те несколько раз его обирали до нитки.

А уж о докторах, под чьим руководством он на медпунктах работал и у кого учился, он упоминает не иначе как с трогательными любовью и благодарностью.

По мере того как он включался в свои фельдшерские обязанности, повествование Самсонова перегружается медицинскими терминами и разбором болезней, с каковыми ему приходилось сталкиваться. Об ужасах лагерного быта он говорит умеренно и сдержанно, отнюдь их не преувеличивая. Но они говорят сами за себя: постоянно он трактует о лечении (часто безуспешном) алиментарной дистрофии, пеллагры, цинги и крайнего истощения, то есть о результатах голода.

Книга написана ясным, простым слогом и не без литературного таланта. Жаль, что о своей дальнейшей жизни, после освобождения, автор сообщает нам очень уж скупо и кратко.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, рубрика «Библиография»,18 апреля 1992 г., № 2176, с. 2.Т. Петкевич. «Жизнь – сапожок непарный» (СПб., 1993)

Книгу можно бы назвать, на манер Короленко, «История нашей современницы».

Незаурядный литературный талант автора превращает автобиографию в увлекательный роман.

С родителями Тамаре не повезло: отец, рижский поляк, комиссар времен гражданской войны, был в семейной жизни тираном и садистом, истязавшим дочь, поколачивавшим при случае и жену. Мать кажется бесцветной и безвольной; однако она тоже участвовала в Гражданской войне на стороне красных.

Это, положим, обеспечивало семье материальное благосостояние в первые послереволюционные годы. Но Владислав Петкевич разделил участь многих старых большевиков, по принципу: «За что боролись, на то и напоролись!» В 1937 году его арестовали и «сослали без права переписки».

Дочь с тех пор была под неусыпным надзором чекистов, рассуждавших, что она не может любить советскую власть.

Семья не была выслана и осталась в Ленинграде. Тамаре удалось поступить, как она пишет, в «Институт иностранных языков». (Ломаю себе голову, о каком идет речь? Вроде бы подобного в Ленинграде не было. А по ее описанию судя, – больше всего похоже на филологический факультет Университета, бывший, впрочем, тогда отдельным институтом и называвшийся ЛИФЛИ).

Описание ее тогдашнего круга друзей и их увлечений и настроений принадлежит к числу самых интересных страниц данных воспоминаний.

Словами Петкевич: «Это была кампания очень неглупых, интеллигентных молодых людей. Объединяла нас не только приязнь друг к другу, но и любовь к музыке, стихам… Говорили о книгах, были в курсе всех конкурсов, спорили о Боге, в ходу были афоризмы Оскара Уайльда»…

Увы, как выясняется дальше, и в их кружок проникли провокаторы.

От ареста Тамару видимо спасло то обстоятельство, что она решила выйти замуж за старого поклонника, уже высланного вместе с его матерью в Среднюю Азию. Там однако арест ее все же позже и постиг; мужа тоже.

Дальше идет рассказ о концлагерном аде, ничуть не утрированный, но настолько же, и даже более ужасный, чем в других воспоминаниях жертв.

Казалось бы, уже столько про это напечатано! И тем не менее, очевидно, надо снова и снова говорить про то же самое: не нашлись ли в России люди и целые могучие группировки, сумевшие «про все забыть и ничему не научиться», и тянущие ныне страну обратно в большевизм?!

Читая, испытываешь сожаление не только ко страданиям, но и к духовным поискам писательницы. Она долго искала взгляды, которые могли бы удовлетворить ее душу и совесть. Но почему-то попадала все время на людей мало чему способных научить: бывших коммунистов, в лучшем случае троцкистов или эсеров…

Она все же пришла к вере в Бога; хотя говорит об этом глухо и без уточнений. Главное же, она отчетливо поняла сущность большевизма: «нечеловеческий общественный строй». Вернее не скажешь!

Не станем пересказывать подробности. Число жизней, разбитых, как у повествовательницы, не поддается никакому учету. Она все же вышла из заключения живой, – и это уже можно считать за счастье…

А все то, о чем она говорит, – урок новым поколениям; урок необходимый и, дай Бог, чтобы пошел на пользу!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 мая 1995 г., № 2337, с. 2.

За что?

Чекистский обер-палач Ягода, в заключении и в ожидании расстрела, говорил: «Перед Сталиным я ни в чем не виноват; но перед Богом… да, перед Богом я виноват…»

Глубокие, мудрые слова!

В уже обильной и все множащейся концлагерной литературе в бывшем СССР постоянно повторяется вопрос: «За что?» Причем нередко он увязывается с протестом: как мог Бог допускать такие ужасы! Очевидно, Бога нет, если они творятся…

Характерно, что это рассуждение в первую очередь делалось неверующей или слабо верующей советской интеллигенцией, денационализированной и оторванной от традиций.

Настоящие верующие, страдавшие за свои убеждения, – те, напротив, терпели самые тяжелые страдания и принимали смерть с мужеством, основанным на сознании своей правоты.

У тех же, кто задавал упомянутый выше вопрос, отсутствовало как раз понимание сути дела: перед кем и в чем они были виноваты?

Между тем, если вдуматься, то – Бог ли, рок ли их карал, – а они наказывались, в конечном счете, за свои же поступки; они осудили сами себя…

Н. Гаген-Торн в своих «Memoria» рассказывает, как некогда она, юная энтузиастка, приветствовала революцию, – не только февральскую, но и октябрьскую! – возмущалась даже введением нэпа, как отступлением от коммунистических идеалов… Не сама ли она себе подготовила ад на земле, куда потом попала?

С. Снегов, в «Норильских рассказах», прямо называет себя советским человеком, продуктом большевицкого воспитания. Не заключена ли была некая высшая справедливость в том, что он на себе испытал изнанку революционных фраз?

По-настоящему жаль тех, кто пытался в той или иной форме бороться с чудовищным строем, царившим в России. Или, по крайней мере, тех, кто внутренне его не принимал и отвергал, – даже если им активно действовать никак не довелось.

Но для тех вопрос «За что?» и не вставал: они знали, что попали в руки врагов, свирепых и беспощадных…

Они-то, подлинно, были виноваты перед Сталиным (или Лениным, Хрущевым и т. п.), – но не перед Богом!

Вот перед нами большой и обстоятельный труд В. Сойфера «Власть и наука», с подзаголовком «История разгрома генетики в СССР» (Тинафляй, 1989).

Главную линию повествования составляет гибель гениального ученого Н. И. Вавилова в результате интриг шарлатана Т. Д. Лысенко.

Тут свет и тени распределены как нельзя более ярко.

Мы вполне верим, что Вавилов был большим ученым, – недаром имевшим мировое признание! – обаятельным человеком, исключительно способным организатором. И никак нельзя отрицать, что его работы приносили – и, главное, принесли бы в дальнейшем, – огромную пользу стране, на которую он трудился.

Что такого человека обрекли на тюрьму, и в ней – на смерть от голода, конечно, вызывает в душе горячее негодование. И те, кто с ним вместе боролись за научную истину (многие за нее и пострадали) безусловно заслуживают нашего сочувствия и уважения.

Но у дела есть и иная сторона.

Трагическая вина Вавилова была в том, что он принял революцию и искренне хотел служить победившим большевикам.

Оказалось, однако, что для тех проходимец Лысенко, вполне бесполезный с практической точки зрения, но достаточно ловко умевший спекулировать марксистской фразеологией, ближе, чем блестящий и высококультурный специалист в области земледелия.

Проклятая идеология врагов человечества втягивала в мясорубку в первую очередь все лучшее в нашем несчастном отечестве, и честная служба ей еще вернее влекла за собою уничтожение, чем внутреннее ей противостояние.

Таков печальный урок страшных лет, через который прошла Россия.

Когда и в какой мере заживут раны, нанесенные той эпохой, покажет будущее…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 10 июня 1995 г., № 2339, с. 1.Павел Бутков. «За Россию» (СПб., 2001)

О войне, в которой я и сам принимал участие, мне уже доводилось читать столько книг, – написанных с разных сторон и с разных точек зрения, – что я не ждал найти в еще новой что-либо важное.

Неожиданно, она оказалась увлекательной, особенно в той части, которая посвящена войне. Я нашел в ней многое, что мне было неизвестно, или недостаточно известно.

Автор вырос в Болгарии, где его отец, военный священник, жил в качестве политического эмигранта, и воспитывался в традициях Белого Движения, активно участвуя в работе Русского Обще-Воинского Союза.

Болгария, хотя и являлась союзником Германии, была достаточно независимой. Настолько, например, что в ней не проводилось никакого преследования евреев. Более того, она не объявляла войны СССР и даже сохраняла дипломатические сношения с Советской Россией.

Но посылала туда своих представителей, с согласия и в контакте с германскими войсками. И в качестве таких представителей отправила туда, в частности на территорию Украины, русских эмигрантов, в том числе вот и Буткова.

Которые все там с сочувствием и пониманием относились к местному населению и старались его защитить от самодурства немцев. Впрочем, военное командование быстро стало понимать, что нельзя штатских жителей слишком-то раздражать, – их обиды питали партизанское движение. Зато партийцы, когда администрация попадала в их руки, свирепствовали. Бутков и его товарищи оказывались потому часто в конфликте с национал-социалистическими чиновниками, имея, однако, солидный вес, в своей роли представителей союзной с Германией державы.

Отмечу, что в данном случае обитатели юга нашей страны находились в лучшем положении, чем мы, жившие на северо-западе; мы с русскими эмигрантами сталкивались только в виде переводчиков, состоявших на службе в Голубой Дивизии.

В дальнейшем Бутков примкнул к РОА, и спасся от выдачи, своевременно переодевшись в штатское и уйдя в горы. Приятно узнать, что некоторые американцы из встреченных им офицеров так и советовали русским поступать, – вопреки линии своего правительства.

Позднейший его путь лежал через Германию, потом Аргентину и закончился в Соединенных Штатах. По сравнению с военными впечатлениями, эта часть менее интересна, как и последняя, о его поездке в Россию после краха там большевизма. Хотя стоит отметить его стойкую антикоммунистическую работу везде, где он жил.

Не хочется останавливаться на ошибках, к сожалению, многочисленных, в тексте книги, особенно в последних ее частях. Порою испытываешь чувство, что перед тобою плохой перевод с английского.

Столица Лихтенштейна, Вадуц переделана в Вадус, Ямайка в Джамайку. Что уж и говорить об уродливом Шляйсгайм, вместо Шлейсгейм и Сен-Женевьев, вместо Сент-Женевьев…

Еще более странно, когда известный историк и политический деятель С. П. Мельгунов^247 назван Мелгуновым, а генерал Штейфон^248 – Штефоном.

Ну и, вроде бы, Елисеевградской кавалерийской школы не было, а была Елисаветградская. Да и румынский орден был в честь воеводы Михая Храброго, а не святого Михая.

Но будем на все это смотреть как на мелочи, которые авось будут исправлены, если состоятся переиздания книги, – безусловно ценной и интересной.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 января 2004, № 2743, с. 3.

Незавершенный маршрут

Вторая часть воспоминаний Евгении Гинзбург, «Крутой маршрут» (Милан, 1979) во многом еще интереснее, чем первая. Составлены они с большим мастерством и читаются без отрыва, – можно предположить, что в авторе пропал, в силу обстоятельств жизни, крупный писатель, – и чувствуется в них везде подлинная культурность и личная обаятельность. Любовь к детям, своим и чужим, жалость к людям, включая и мало для нее симпатичных, верность друзьям, – все это, естественно, подкупает, и располагает в ее пользу.

Невольно думаешь даже, что Бог неспроста послал этой безусловно выдающейся женщине такую страшную судьбу (оставим в стороне миллионы других, испытавших ту же участь; быть может, и в каждом случае была своя, иная и нам непостижимая закономерность) и сохранить ее в чудовищных условиях, в течение долгих лет. Представительнице большевицкой номенклатуры, пламенной коммунистке, дано было спуститься в глубины концлагерного ада и на своей шкуре испытать сущность советской системы (слово, которое она часто употребляет). То есть, отведена была возможность понять и покаяться. Извлекла ли она из своих мук правильное заключение? Не хочется осуждать, – особенно, только что прочитав ее превосходную и оставляющую громадное впечатление книгу; – но все же нельзя не сделать (с грустью) ряд оговорок.

Пришла ли она к Богу, остается неясным; упоминания ее о внутреннем кризисе (какой-то, бесспорно, она пережила…) глухи и неясны; тем сомнительнее было бы искать у нее примыкание к какой-либо конкретной религии. Ее второй, лагерный муж (первым был тоже попавший под репрессии и сосланный партиец Аксенов), доктор Антон Вальтер, родом из немецких колонистов в Крыму, убежденный и стойкий католик, определенно на нее в известной степени повлиял.

Все же кидается в глаза следующее: свои, наши, в лагере, это для нее всегда – коммунисты; особенно, бывшая номенклатура. Даже говоря о событиях внешнего мира, для нее ужасы большевизма воплощаются в преследование, в Чехословакии, коммунистов. Редактор «Нового Мира» Твардовский не без основания указал, как на недостаток ее мемуаров, на то, что ее отрицание режима началось с эпохи чистки партийных кадров; а доля раскулаченных крестьян ее волновала мало (в отличие, например, от Н. Мандельштам, посвятившей им раздирающие строки в своей «Второй книге»).

Кроме своих, она видела только блатных, вызывавших в ней понятные отвращение и ужас, случайных бытовиков, да серую мужицкую массу (в зоне-то она уж не могла ее не замечать…). А где же священники, бывшие офицеры, интеллигенция, провинившаяся ненавистью к большевизму, если не активной против него борьбой? Непостижимо, как она ухитрилась мимо них пройти, не рассмотрев: они, в тот период, представляли собою, немыслимо оспаривать, весьма значительный процент населения Архипелага! Почему же о них – ни слова; и уж тем более, никогда, – ни слова сочувствия?

Скрепя сердце это замечаешь; и оно расхолаживает… И тогда уже начинаешь себя спрашивать: а что она в большевизме отвергает, и начиная с какого момента? О Сталине, – да, она о нем выражается беспощадно, метко, с жестоким, проницательным остроумием; неплохо разбирается и в чекистах (хотя порою странно к ним снисходительна; скажем, к группе офицеров НКВД, которым она, уже по освобождении, преподавала русские грамматику и литературу). Но нигде нет отрицания коммунизма в целом …

И потому трудно удержаться от горького вопроса, когда она, в тяжелые минуты, находит утешение в запомненных наизусть стихах Гумилева: а кто расстрелял поэта, создавшего эти чудные строфы? Коммунисты, Евгения Семеновна; и задолго до Сталина; в те годы, когда Вы к их партии принадлежали и с ними активно сотрудничали…

Ну да, Бог ее прости! Он ей, наверное, зачтет хорошее и простит дурное; а книгу ее мы можем только рекомендовать читателям; поправки каждый сознательный человек сумеет внести от себя.

Еще одно добавим: сыном покойной Е. Гинзбург является талантливый писатель Василий Аксенов, недавно покинувший СССР; за что ее тоже можно поблагодарить. В одном из лучших своих рассказов, он прекрасно изобразил старого коммуниста, хлебнувшего вдоволь горя в заключении (а его посадили, как резюмируют его земляки, рязанские крестьяне, когда партейную кадру чистили…) Вряд ли мы ошибемся, высказав догадку, что многие детали в данной истории восходят к разговорам автора с матерью (с которой он некоторое время жил вместе, на Колыме, уже после ее выхода на волю).

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 12 декабря 1980 г., № 1606, с. 4.Е. Евтушенко. «Волчий паспорт» (Москва, 1998)

Товарищ Евтушенко переимел за жизнь 5 жен (покамест; возможно, он на этом не остановится).

Конечно, для голливудских актрис – цифра не столь уж значительная; но для них это – часть их профессии. А писателю оно вроде бы и не обязательно… Отметим еще, что его внебрачным похождениям (о коих он с большим смаком рассказывает) и вовсе числа нет.

С несколько навязчивой интимностью сей «многих жен супруг» повествует нам о своих страданиях по поводу развода с первой женой, молодой и очаровательной Беллой Ахмадулиной (притом – талантливой поэтессой). Но причина, узнаем мы, была в том, что ей хотелось ребенка, а он настоял на аборте… После чего наше сочувствие стремительно увядает. Да вот и с 3-ей женой, англичанкой, вышло неладно: он ее, беременную, (случайно?) пнул в живот. Ей не понравилось, и они расстались. Другие – те просто не мирились с его внесупружескими проказами.

Да хватит о семейных делах! Интереснее политические… Тут Евгений Александрович проявил острый нюх, избрал себе завидную роль «оппозиции Его Величества». Он как никто умел критиковать советскую власть в ту меру, чтобы никогда не подрывать ее устоев: и в то же время выбирать такие темы для (умеренных) протестов, которые бы импонировали Западу (и в первую очередь его левой интеллигенции). А такими сюжетами являлись, – без промаха! – борьба с антисемитизмом, защита и пропаганда авангардного искусства, интернационализм и, разумеется, раскрепощение плоти. Тактика была ловкой, и, следуя ей, певец грязных простынь (как его довольно-таки метко окрестили враги) сугубо преуспел.

Насчет врагов… А кто для Евтушенко враги, всерьез и надолго? Отнюдь не коммунисты, конечно. Но вот последовательных антикоммунистов он абсолютно не переносит: Солоухин, Солженицын (о котором он говорит самые оскорбительные вещи, прикрывая их фальшивыми комплиментами), даже Глазунов, – это для него жупелы.

И, самое главное, – старая, царская Россия. О ней он иначе не поминает как скрежеща ото злобы зубами (что его объединяет и примиряет с большевиками, при наличии с ними конфликтов, – не слишком острых; как никто он умеет не переходить границ!).

Несколько более странным может показаться его нелюбовь ко многим диссидентам, включая, например, Бродского и Горбаневскую^249. Однако, в сущности, и тут ларчик открывается просто. Люди, которые, – сколь бы ошибочны их взгляды ни были, – активно выступали против советского строя и несли за то вполне реальные страдания, не могли испытывать особенно теплых чувств к человеку, коему все сходило с рук (ибо он искусно вертелся как флюгер, в нужную сторону).

Ну, а Бродский, к тому же, и успеха имел больше чем нужно (таких вещей Евтушенко никому не прощает! Вот он даже и Маринину лягнул, без специально политического повода, а так: зачем ее публика ценит?).

Между прочим, трудно нам поверить, что Бродский плакал Евтушенко в жилетку о том, как-де тяжело жить за границей! Уж ему-то, Нобелевскому лауреату и кумиру американских салонов, зарубежное бытие было – разлюли малина! О том, чем оно являлось даже для первой, а уж наипаче для второй эмиграции, – ни Бродский, ни Евтушенко понятия не имели, и вообразить бы себе не смогли.

В избытке скромности, полагаем сочинителя «Волчьего паспорта» не упрекнет никто. Он себя запросто сравнивает с Пушкиным, у которого аудитория никогда не достигала таких размеров, как у него. Только вот: Пушкин-то живет, хотя и больше 100 лет прошло; а Евтушенко уже устарел.

Его популярность не удивительна: в СССР, где любое противостояние властям пребывало придушенным, его выступления, – при всей их осторожности – представлялись смелыми и его слушали с жадностью. А действовал он, повторим опять, с примерной ловкостью!

Начал с культа Ленина. Он де, – объясняет он нам теперь, – не знал кровожадных декретов Ильича. Врет. Тот или иной декрет могла широкая публика не знать; а сущность Ленина знали все.

Да и тогда находились, – даже в среде комсомольской молодежи, – люди с ясным взглядом, как поэтесса Юнна Мориц, прямо сказавшая, к ужасу Евтушенко: «Революция сдохла, и труп ее смердит».

Ему, безусловно, подобные высказывания были и остались неприемлемы. Его даже привели в негодование (куда позже) настоящие патриоты и подлинно смелые граждане России опрокидывавшие статую Дзержинского (хотя он отлично знал заслуги железного Феликса; а все же вот – как можно!).

Когда сделалось уж очень очевидным, что народ не больше чтит Ленина, чем Сталина, – тогда и Евтушенко поправел (он-то бы сказал полевел), и поплыл по гребню антисталинизма, обещавшего и славу, и выгоды. Искусство заключалось в том, чтобы быть неизменно чуть-чуть впереди советских реформаторов (не слишком их сердить, но и как бы с ними не вполне соглашаться).

Рисковал он немногим: иные стихотворения печатались не сразу, случалось несколько лет ждали своей очереди; поездки за границу задерживались (это, впрочем, редко); ради мировой известности и немалого богатства, – это можно и стерпеть.

Обратим все же внимание на резкие непоследовательности мемуариста.

Он горячо против смертной казни, о чем спорил с женой (№ 4), считавшей, что в некоторых случаях она заслужена: скажем, за изнасилование с убийством. Нет: человек не имеет права убивать! Но при встрече с профессиональным убийцей, сатанинским Че Геварой, он млеет от восторга и рад пожать его окровавленную руку… Два веса, две меры.

Спросим себя, что самое лучшее в данных воспоминаниях? Безусловно – то, что автор говорит против Сталина и сталинизма (как и стихи, которые он этой теме посвятил). И еще, – отдельные меткие характеристики подсоветских персонажей. Например, Шолохова: «хитренький, недобрый маленький человечишка». Ну и некоторые бытовые зарисовки: как его вербовали в КГБ (только: вправду ли оно так было, как он рассказывает?).

А к числу самого наимерзкого принадлежат его холуйские, целиком советские по духу ругательные зарисовки генералиссимуса Франко и генерала (тогда, впрочем, полковника) Пиночета.

Хотя, что собою представлял для подобных титанов второстепенный по таланту поэт с лицом мелкого жулика?

Да он, конечно, и для нас небольшая величина…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 14 октября 2000 г., № 2617–2618, с. 3.

B. Бережков. «Тайны Гороховой 2». «Внутри и вне Большого Дома» (СПб., 1995)

Мемуары чекистов нынче в моде. Кто как, а мы их читаем с отвращением!

Об авторе в предисловии сообщается, что он в 1946 году «стал сотрудником органов госбезопасности, где почти четверть века работал контрразведчиком и разведчиком».

В первой половине книги, Бережков «подводит итоги о руководителях ВЧК-ГПУ-ОГПУ Петрограда-Ленинграда с марта 1918 года по декабрь 1934 года»: За этот срок у руля питерской ЧК побывало 11 человек.

«Урицкий имел высшее образование, Бокий – незаконченное высшее, Яковлева закончила гимназию, остальные получили незаконченное среднее или низшее образование. Лобов не занимался ни в каком учебном заведении, он грамоте научился от отца.

Шесть человек (Антипов, Скороходов, Лобов, Бакаев, Комаров и Семенов являются выходцами из неустроенных крестьянских семей…).

Трагична судьба всех одиннадцати. Ни один из них не умер естественной смертью. Урицкий и Скороходов были убиты, остальные расстреляны во время репрессий 1937–1938 годов».

Что ж: собаке – собачья смерть! Но страшно, что эти люди, малообразованные, примитивные, бессовестные долгие годы вершили судьбами народа, творили свою волю как царь и Бог, – пока не постигла их заслуженная ими Немезида.

Судьбы и карьеры их рассказаны здесь сухо, серо и крайне сжато. На каждом шагу, – о том, как они кого-либо приговаривали к ВМН^250 (это у Бережкова эвфемизм для слова «расстрел»).

Язык автора корявый, почти малограмотный. Например: «В этот день в бюро пропусков на Гороховой 2, пришел молодой, приятной наружности и опрятно одетый молодой человек».

Курьезным образом, во второй половине, сочиненной в виде романа, стиль гораздо правильнее. Надо ли думать, что товарищ Бережков имел больше времени на отделку, – или что он пользовался чьей-либо помощью?

Ставимая им задача – доказать, будто после войны состав и правила у советских чекистов изменились по сравнению с прежним. Позволим себе не поверить; тем более, что текст ничем этого и не подтверждает.

На последней странице читаем:

«В органах государственной безопасности в основном работают лучшие представители нашего общества, потому что здесь проходит особо тщательный отбор».

Это уж – верх цинизма! Как бы плохо ни обстояло дело в современной России есть гнусная ложь утверждать, что в ней лучшие люди идут в палачи и шпионы.

Кстати, отвергнем миф, выдвигаемый тут и распространенный отчасти даже в эмиграции: будто советские шпионы чем-то лучше, чем, скажем, следователи или расстрельщики, работающие в КГБ.

Не только они ничем не лучше, но для нас, эмигрантов (как и для граждан свободного мира), были всегда гораздо хуже и опаснее, чем чекисты в СССР, расправлявшиеся со своими жертвами из числа тамошнего населения: они и сами убивали и похищали, и снабжали свое начальство в СССР сведениями, позволявшими ловить и истреблять врагов советской власти.

Каковыми мы были и остались, чем и гордимся!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 7 декабря 1996 г., № 2417–2418, с. 4.В. Крючков. «Личное дело» (Москва, 1996)

Удивительны хрупкость и чувствительность психики советских оберчекистов! Казалось бы, это должны бы быть личности, если не железные, как товарищ Феликс, то по крайней мере наподобие турок, описываемых некогда Лермонтовым, то есть люди:

«С душой холодною и твердою как камень».

Ан глядь, они, едва попав в тюрьму, раскалываются и плачут как дети. Мы видели это в мемуарах Судоплатова, теперь наблюдаем то же в воспоминаниях Владимира Крючкова, «бывшего председателя КГБ СССР, члена просуществовавшего три дня Комитета по Чрезвычайному Положению (ГКЧП)».

Угодив в «Матросскую Тишину», матерый старый палач переживает: «60 лет свободы, честной, ничем не запятнанной жизни, и вдруг тюрьма!» А каково жертвам его учреждения приходилось?!

Остается пожалеть, что его, подержав недолго и в неплохих условиях в заключении, отпустили восвояси. Следовало бы – к стенке! Вот уж, доподлинно, служитель зла и враг народа!

Мемуары его написаны суконным языком по форме, а по содержанию – языком деревянным, большевицким, где правда неизменно выворачивается наизнанку.

Это заметно с первых же страниц, с описаниями тягостей жизни рабочих до революции (а уж и хорошую жизнь им, как и всем прочим, уготовили коммунисты!).

Чем дальше, то больше.

«К концу лета 1955 года я получил назначение на работу в наше посольство в Будапеште», где он и работал под началом Андропова. В Венгрии, оказывается, все было хорошо: и экономическое положение блестящее, и культура чудесно развивалась (что доказывается… большим числом выходивших там газет), а стоявший во главе страны Ракоши^251 был отличным, высоко гуманным человеком.

С чего венгры взбунтовались – диву даешься! Надо их революцию строго осудить (а мы-то ее считали святым, героическим делом…).

Однако учтем нижеследующее сообщение Крючкова о прошлом Имре Надя^252, игрой судьбы сыгравшего важную роль в восстании (о прошлом, вероятно, неизвестном его народу): «Надь, будучи агентом НКВД (псевдоним Володя), сделал ложный донос о якобы имевшей место антисоветской деятельности ряда венгерских эмигрантов (в эту группу попало более 200 человек). Многие из них были осуждены, а некоторые даже расстреляны».

Надь, долгие годы проживший в СССР, фигурировал, как теперь известно, в числе расстрельщиков царя и его семьи. Странная судьба была у этого человека!

В КГБ, куда он попал благодаря покровительству Андропова, Крючков занимался сперва делами разведки в иностранных государствах. Вот как он комментирует работу «разведчика»: «Ему суждено постоянно нарушать большинство библейских заповедей». Особенно советскому разведчику, добавим мы. Впрочем, не видно, чтобы именно этот пункт Крючкова сильно стеснял…

Он старательно отрицает участие коммунистов, в том числе болгарских, в покушении на римского папу. Только звучат эти отрицания как-то неубедительно.

В целях опровержения «мифа о жестокости и коварстве советской разведки», Крючков нам весьма некстати рассказывает историю о похищении перебежчика Артамонова, которого чекисты, схватив, захлороформировали и оставили несколько часов лежать на снегу. А он возьми, да и умри! Что, мол, не предусматривалось руководством: его надо было допросить. Бедняге повезло: он спасся от пыток и унижений… Но разве эта история свидетельствует о мягкосердечии советских шпионов и о гуманности их методов?!

Одно место в «Личном деле», касающееся советской агентуры за границей, привлечет наше особое внимание:

«У нас был один ценнейший агент, который работал на советскую разведку около 40 лет. Многое было сделано им для укрепления нашей обороноспособности. Он работал, не считаясь с большим риском, и при этом наотрез отказывался от какого-либо вознаграждения. Будучи в душе искренним другом Советского Союза, тем не менее среди своих сослуживцев и даже дома он слыл оголтелым антисоветчиком, в таком же духе воспитывал и своих детей».

Если бы не утверждение об отказе от денег (вставленное, быть может, для отвода глаз?) мы бы подставили сюда имя известного нам провокатора, действовавшего в Италии, Франции, и Германии, и сейчас живущего в богатстве и в почете на покое. У нас есть о нем материалы, собранные авторитетными лицами (включая покойного Р. Б. Гуля, редактора «Нового Журнала»). Со временем, мы поделимся ими, возможно, с читателями.

Теплые слова находятся у советского темных дел мастера для лидеров «социалистических стран», как Живков и Чаушеску. Мы их подвиги знаем с несколько иной стороны.

Владимир Александрович – горячий сторонник афганской войны и очень удручен, что она не была доведена до нужного конца. Необходимость и законность ее он аргументирует весьма своеобразно. Оказывается, в Афганистане пришли ко власти «левые экстремисты». Но разве СССР управляли не левые экстремисты тоже? И, во всяком случае, дело ли кремлевских вождей руководить внутренними делами суверенной страны (хотя бы и соседней)? Тогда почему бы не вмешаться в дела Франции, Бельгии или Испании (там мы, впрочем, уже и вмешивались… без успеха)? Кроме того, видите ли, у афганцев вошел в моду мусульманский фундаментализм; а он опасен для России, где тоже есть магометане. Непонятно, почему же Советы поддерживают наилучшие отношения с персами, у которых данный фундаментализм представлен в самых уж ярких формах?

Об Афганистане Крючков рассказывает небезынтересные вещи, вроде того как Советы организовали отстранение от власти Амина, который был сперва усыплен подкупленным поваром, а потом случайно (?) убит при штурме его дворца. Восторженно отзывается он о Наджибулле, недавно повешенном в Кабуле. По-видимому, афганцы по другому оценили его характер и поступки…

Увы! Судьбы России пошли не теми путями, какими хотелось бы автору разбираемой книги. И вот уже: «Более чем 70-летняя история советской власти стала изображаться как трагедия страны от начала до конца». То есть стала говориться правда! А что же иное можно об этой «истории» сказать?

Особое раздражение вызывает у заскорузлого советского функционера раскрытие секретов КГБ. Но оно идет, – и немало страшного и любопытного мы еще узнаем!

Свой взгляд (впрочем, типичный и для национал-большевиков наших дней) у бывшего вождя КГБ и на внешнюю политику «Российской Федерации». Он требует дружбы с красным Китаем и с красной Кубой, – любой ценой и во что бы то ни стало! И непременной враждебности с Японией (опираясь на якобы необходимость для нас Курильских островов).

Второй том посвящен главным образом ГКЧП. Попытавшись устроить государственный переворот, заговорщики – казалось бы, опытные люди! – вели себя удивительно глупо и неловко. Как ни оправдывать их поведение, – они предстают в самом жалком виде.

Конечно, и не могут быть умными людьми, искренне верящие (или продолжающие зачем-то притворяться будто верят?), что «Маркс, Энгельс, Ленин… Эти гении, титаны человеческой мысли, устоят и останутся гигантами».

Впрочем, Крючков – явно человек посредственного ума и малообразованный. До интеллигентского уровня этот советский выдвиженец далеко не дорос, оставшись образованцем, да и то не ахти каким.

Даже когда он защищает сами по себе правильные тезисы: о необходимости сохранения целостной России, о недопустимости ее порабощения Северной Америкой, – все это звучит в его устах фальшиво и отталкивающе.

Потому что желал-то бы он не восстановления Российской Империи, а восстановление империи советской, империи зла. А сие было бы на горе и России, и миру.

Падение большевизма есть все-таки факт, и попытки к нему вернуться бесплодны. Чему можно только порадоваться!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 26 октября 1996 г., № 2411–2412, с. 2.

Вы лжете, Вера Александровна!

Прочитав с большим опозданием книгу В. Пирожковой «Мои три жизни», изданную в Санкт-Петербурге в 2002 году, с изумлением и негодованием обнаружил в ней следующие слова по адресу «Нашей Страны»:

«После смерти Солоневича газета постоянно сползала влево, кончив союзом с национал-коммунистами, хотя и называла себя монархической».

Сие есть прямая и наглая ложь, тем более удивительная, что наша газета теперь проникает в большом числе экземпляров в Россию и публика легко может убедиться в полной несостоятельности подобных обвинений.

Никогда никакого союза с нацболами мы не заключали, и даже ошибочного впечатления на этот счет ни у кого не могло бы возникнуть: в «Нашей Стране» регулярно печатались и печатаются весьма критические отзывы о вождях данного направления, об его программе и выступлениях. Любому желающему достаточно проглядеть комплект газеты, чтобы в этом убедиться.

Мне лично г-жа Пирожкова посвящает несколько страниц, написанных мягко сказать серной кислотой, – чтобы не повторить пушкинского выражения: «слюною бешеной собаки».

Смешивая правду и ложь, она выкликивает (бесчестно пользуясь моим прежним к ней доверием) все, что может мне повредить (клад для моих врагов, – а я их имею достаточно…) и все, что может меня оскорбить и возмутить.

За что, собственно говоря? Я много лет работал, вполне бескорыстно, в ее мюнхенском журнале «Голос Зарубежья», ведя там отдел «Обзор зарубежной печати».

Сейчас Пирожкова говорит, что мое сотрудничество ей вредило, что я ее ссорил с нужными людьми.

Однако в те годы она напротив сама мне писала, что подписчики и покупатели, получив в руки журнал, первым делом читают мои статьи.

Да и по здравому смыслу, – если я ей «вредил», зачем она меня печатала (начиная со второго номера и почти до самого конца)?

Что до ссор… Все, кто с Пирожковой соприкасались, знают и признают, единогласно, что у нее нестерпимый характер, и что она ссорится со всеми окружающими или имеющими с нею постоянные сношения. Ссорить ее с кем-либо было бы излишним трудом: наоборот, я иногда пытался ее в таких делах остановить, – но, увы, неизменно безуспешно.

Я же, по своей работе литературного критика, должен был, сколько умел справедливо, одобрять или осуждать прочитанное, равно с политической и с литературной точки зрения. Понятно, это не могло всем нравиться. Но если критик хвалит всех и всегда (неизбежно – неискренне), он обязательно становится неинтересным и его наблюдения теряют всякую ценность.

Но довольно говорить о себе (я и так уже сказал слишком много); поговорим об «автобиографических очерках» бывшего редактора «Голоса Зарубежья».

Первые две ее «жизни» можно бы поставить ей в плюс; однако третья решительно не делает ей чести. В России, при большевиках и во время германской оккупации, она вела себя как антикоммунист-ка; позже в Германии, – тоже. (Почему я с нею и сотрудничал; а все конфликты рассматривал как несогласия внутри общего фронта борьбы с сатанинской советской системой).

Все переменилось с момента, когда она признала новую власть, установившуюся ныне на нашей несчастной родине, за свою и начала петь ей фальшивые дифирамбы.

Мы видим в ее книге, что все те, кто себе позволяет осуждать сегодняшний режим Эрефии, вызывают у нее крайнее раздражение: Солженицын, Крахмальникова, рядовые люди… Ей кажется, что там все хорошо. Оно, впрочем, и понятно: имея достаточно немецких марок жить в Петербурге, вероятно, неплохо; да не у всех ведь они есть…

Нужда и горе, наполняющие нынешний быт, постсоветское существование масс – остаются вне поля ее зрения.

Она с восхищением восхваляет иностранную политику Эрефии, а уж чем тут восторгаться? Нарастающая враждебность со всеми граничащими с «Российской Федерацией» странами, пережитки коммунистических союзов на базе марксистской идеологии.

Еще неприятнее: она теперь полностью одобряет расчленение России. В чем я отказался за ней следовать (а прежде, в своем журнале, она сама категорически занимала антирасчленительскую позицию). Якобы, выбор стоял между расчленением или сохранением большевицкой диктатуры, – тогда как ничего подобного не было: сохранить единство можно – и нужно! – было при любой форме власти.

Особенно отвратительны раболепствующие, грубо льстивые словеса по адресу сегодняшних кремлевских правителей, сперва Ельцина, потом Путина. О коем она влюбленно восклицает, что он-де «молодой и энергичный», тоном светской дамы, увлекающейся модным jeune premier’ом. Прямо-таки вспоминается персонаж «Двенадцати стульев» людоедка Эллочка: «красивый и толстый парниша»!

А то, что эта власть, эти вожди открыто возглашают, что они суть наследники и продолжатели красной, советской России, а отнюдь не дореволюционной, – об этом бывшие антикоммунисты предпочитают забыть.

Напомню ей мнение прежнего ее сотрудника, покойного польского писателя Иосифа Мацкевича, одного из редких польских друзей России: «Советская Россия есть не продолжение, а прямая противоположность Царской России».

Перед возглавителями такой России мы преклоняться или им повиноваться не желаем и не собираемся.

Так что с Вами, Вера Александровна Пирожкова, больше не по пути. Вы поклоняетесь тому, что прежде сжигали и сжигаете то, чему прежде поклонялись.

А это есть, на наш взгляд, пример вовсе не заслуживающий подражания.

ОТ РЕДАКЦИИ: Увы, нас совсем не удивляет, что В. Пирожкова могла вонзить нож в спину своему бывшему сотруднику, предать его. Ведь задолго до этого она была способна на гораздо большее: изменить вере своих отцов, перейти в католичество. Кто горазд на высшее ренегатство, тому не в диковинку более мелкие измены.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 20 мая 2006 г., № 2795, с. 2.

Хорошо или плохо?

При чтении воспоминаний И. Глазунова, «Россия распятая», печатавшихся в виде приложения к журналу «Наш Современник», возникает ряд вопросов, которые так и остаются без ответа.

Их удобнее всего разгруппировать согласно формуле Маяковского: «Что такое хорошо, что такое плохо?»

Автор выражает горячее отрицание большевизма. Это очень хорошо, и в этом мы с ним целиком согласны. А когда он говорит о преследованиях и ущемлениях, коим подвергался со стороны советской власти, то мы ему от глубины души сочувствуем.

Но зачем и почему он публикует свои мемуары в органе печати, который открыто ставит своею целью восстановить в России большевицкий строй?

Этого мы ни одобрить, ни просто понять никак не в силах!

Не можем поверить, чтобы Глазунов был настолько наивен, чтобы верить, будто коммунисты стали какими-то иными! Они всегда и всюду те же: в Китае, во Вьетнаме, на Кубе и, конечно, у нас. А что они делают самые сладкие обещания, – так они перед обещаниями никогда не останавливались; и мы отлично знаем, в какой форме они их сдерживают.

Мы понимаем: всякому автору хочется свои мысли видеть в печати; ему важно, чтобы читатели с ними ознакомились. А это не всегда легко осуществить. Но все же! В таком журнале, ставящем себе такие задачи! Не чересчур ли большой выходит компромисс? Правда и то, что «Наш Современник» пережил некоторую эволюцию. Сперва он не был, – или, по крайней мере, не казался, – выразителем воли товарищей Зюганова и Проханова. Может быть, Глазунов завязал с ним связь тогда, не учитывая и не предвидя дальнейшего? Но и то: теперь-то уж сотрудничество там превращается в скандал…

Можно и так поставить вопрос: но отчего же его там печатают? Но это разгадать легко: имя известного и популярного художника привлекает подписчиков и покупателей, и редакции выгодно его сочинения помещать, что бы уж там он ни говорил.

Парадокс данного сотрудничества предстает все более очевидным по мере знакомства с высказываниями, содержащимися в «России распятой».

Мемуарист провозглашает свою верность православию, и даже рассказывает с нескрываемым ужасом о гонениях на веру, в частности при Хрущеве.

Но разве ему не ясно, что, вернись компартия к управлению нашей родиной, те же гонения возобновятся? Не может быть иначе; материалистическая доктрина не допускает ни одной религии, сама идея о бессмертии души, о Высшем Существе, о загробном суде, – для коммунистов абсолютно неприемлема.

Благожелательные гримасы по адресу верующих и духовенства делаются с чисто конъюнктурных позиций, – и, нормально, на короткое время. Глазунов же как раз помнит и эпоху Сталина, и царствование Никиты Сергеевича…

Но оставим даже проблему православия; будем говорить о более широкой, – о проблеме свободы совести.

Опять же, коммунизм неразлучен с террором. Нет другого пути, кроме террора, для установления всеобщего единомыслия, для тоталитарного подчинения себе не только действий, но и мышления масс in corpore^253. Глазунов поминает мимоходом «черных воронов…» Как же он может желать их возвращения на родные просторы?!

Свобода творчества ему, видимо, дорога, – но ведь ее при большевизме как раз не было, и если будет опять большевизм, то ее вновь не будет!

Как же мыслимо сейчас, когда в России большевики неистово рвутся ко власти им содействовать? Самое подозрение в сочувствии им должно бы быть для каждого порядочного человека позором и несчастьем…

Глазунов утверждает, что он сторонник монархии (и даже самодержавия). Так ведь не секрет, что именно коммунистический блок есть сегодня главное препятствие для восстановления монархии в России. Поэтому всякая помощь краснокоричневым, любой союз с ними является на деле изменой монархическому идеалу, предательством по отношению к монархической идее.

Вообще, не совсем понятно, какое место монархические чувства занимают в сердце знаменитого художника. Если они для него играют только роль благочестивых воспоминаний о прошлом, ценность их не велика. Если же они для него суть, – как должны быть для всякого настоящего монархиста, – программа будущего, то естественно за нее активно бороться, – а уж никак не поддерживать ее решительных и энергичных противников!

В остальном, воспоминания Глазунова интересны, когда он рассказывает о встречах с людьми, излагает свои мнения об искусстве и даже о литературе. Когда же он пытается судить об истории, – приходится согласиться с оценкой Д. Лихачева, сказавшего о нем, что не дело художника пробовать разрешать загадки прошлого.

Например, с тем воспаленным национализмом, который был присущ и большевикам, Глазунов проповедует антинорманские теории, ссылаясь на более чем сомнительных специалистов, вроде В. Флоринского или С. Лесного. В том же «Нашем Современнике», В. Кожинов, со знанием дела, разоблачил еще не так давно пустопорожность всех этих антинорманских бредней. А ныне мы здесь же читаем противоположное.

Конечно, можно и восхититься широтой и терпимостью журнала, допускающего на свои страницы разные точки зрения. Но что же останется в головах его читателей? Думаем: величайший сумбур…

Занявшись интересным сам-то по себе вопросом о немецкой колонизации восточной Пруссии, художник странным образом прошел мимо вопроса о сохранившихся еще в Германии славянах; тех, кого обычно называют венды, лужичане или сораби (а он, почему-то, – сорбы).

Жаль. О них, не знаем отчего, вообще больше не видишь упоминаний в печати, ни в русской, ни в иностранной. Словно бы их больше не было… А не могли же они сразу сквозь землю провалиться!

Ну, когда наш автор углубляется в бездны премудрости об арийцах, санскрите, венетах, – не будем за ним следовать, чтобы не утонуть в море чепухи. Не имея специального образования, предпочтительно о вещах, коих не знаешь, и не говорить.

Опять-таки, разделим восторг Глазунова перед Достоевским, вполне заслуженный и справедливый. Но и тут возникает прежнее у нас недоумение: великий писатель ясно выразил свое отношение к «бесам», породителям коммунистов. Можно не колебаться о том, что бы он сказал об их порождении…

А почему же Глазунов оказался в компании с бесами наших дней? От души пожелаем ему из этого неподходящего общества поскорее выйти. Как вышел, к примеру, писатель В. Астафьев, распознав в краснокоричневых сатанинские хари кровавых злодеев столько уже набесчинствовавших в нашем злосчастном отечестве.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 16 августа 1997 г., № 2453–2454, с. 4.

Леонид Бородин. «Без выбора» (Москва, 2003)

Леонид Иванович Бородин^254 – фигура героическая: непреклонный борец (хотя он, вроде бы, не любит этого слова!) против большевизма, отбывший два заключения в лагере (и не вышедший бы оттуда живым, если бы не перемена режима).

Он строго судит других диссидентов; может быть и слишком строго; но как оспаривать, что он имеет на то право? Принадлежность к ВСХСОН^255, организации наиболее радикальной, и из самых ранних, подобное право дает.

Он вот строго осуждает отъезд за границу, с чем трудно согласиться. Впрочем, допуская его в случаях, когда речь шла о спасении жизни (как в моем случае, так что за себя мне обижаться не приходится).

То, что советская власть развалилась как бы сама собой, и противодействие ей снизу вроде бы не имело серьезного значения, не уменьшает, понятно, заслугу тех, кто делал против нее все, что могли и жестоко из-за этого страдали. Если их работа и не имела эффектных и решительных результатов, свою роль они сыграли.

А в отношении таких, как Бородин, можно применить гумилевскую формулу: «Все, что свершить возможно человеку, – он совершил…»

Последствия же падения советской власти вызывают у него (что и выражено в его книге) глубокое разочарование.

Которое вполне нам понятно.

Но не заходит ли он слишком далеко, – до границ с полным отчаянием, – сомневаясь в судьбах и силах русского народа?

Корни чего лежат, мы полагаем, в отсутствии у него самого (и круга его друзей и соратников) определенной программы, ясных целей их действий и стремлений. Они все основывались на христианстве, даже на православии. Но, во-первых, сами были в нем не столь уж тверды, а во-вторых это же не является конкретным определением политического строя. Каковое бы тут и потребно.

Собственно говоря, применяясь в политике, православие требует дополнения, в виде известной триады: «Православие, самодержавие, народность». К сожалению, к монархической идее Бородин относится скептически: «Красивая игра взрослых дядей…»

Хотя сам в другом месте говорит: «За такие мелочи, как конституция, “учредиловка” и говорильня-парламент, русский народ класть головы не пойдет. За Россию-матушку, за царя-батюшку, за веру православную и торжество коммунизма, за счастье всего человечества – это мы можем!»

Да, но «земшарная республика Советов», – эта идея теперь похоже окончательно отпала. А те идеи которые вроде бы отошли в далекое прошлое, они иногда оказываются как раз актуальными. Особенно, если соответствуют глубинному духу народа.

Оставляя в стороне философские рассуждения, «автобиографическое повествование» Бородина интересно и даже увлекательно, когда он рассказывает о своей жизни.

А политическая панорама взглядов, группировок, движений, и в период сталинизма, и в наши дни интересны и поучительны тем более.

Притом они пестрят краткими, но точными и исчерпывающими характеристиками персонажей, имеющих некоторое историческое значение. Например:

«Главный теоретик философского русофобства Г. Померанц»; «Вспомним как у Горького: “Раньше говорили – сплетня. А теперь говорят – информация”. Как раз про Янова. Сей бойкописец каких только прогнозов не насочинял под сенью свободы импровизации».

Или о Зиновьеве^256: «С первых же страниц полыхнуло на меня утробным отвращением к стране, к народу, к его слабостям и грехам…» Или о. Дмитрий Дудко^257, «повествующий о том, как он всегда хорошо относился к советской власти», потому что «нет власти, аще не от Бога», и как попал он, горемыка, в злокозненные сети нехороших антисоветчиков» (а какие надежды мы, в эмиграции, на него возлагали!); «Все книги Андрея Амальрика^258 проникнуты почти физиологическим отвращением к исторической России».

Неприятно поражает у Бородина враждебный, почти ненавистнический отзыв о В. Солоухине, одном из самых талантливых и самых честных писателей послереволюционной России.

И наводит на сомнения безоговорочный культ у автора «автобиографического повествования» по адресу И. Глазунова, не допускающий ни малейшей критики относительно сего последнего.

С любопытством читаем у Бородина об его любимых авторах и поэтах, часто совпадающих с моими: «Мартин Иден» Джека Лондона, Гумилев (о котором он написал прекрасное стихотворение и которого называет «самым странным русским поэтом», скорее бы сказать «самым оригинальным»), «93-й» Гюго, Достоевский, Хаггард, «Овод» Войнич (в котором он разочаровался, и справедливо; хотя роман все же талантливый).

Зато уж никак не пойму увлечение фадеевскими «молодогвардейцами», – хорошо еще что не «подвигами» Зои Космодемьянской!

Вообще, комсомольская молодежь, от которой автор «Без выбора» постепенно отходит, мне абсолютно чужда и непонятна. Как можно было верить в советскую власть, ее любить? В мои годы, до Второй Мировой войны, искренних комсомольцев было уже мало (зато много шкурников). Они расплодились после войны.

Но, безусловно: «Быль молодцу не в укор!» Он свои заблуждения сумел полностью преодолеть.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 августа 2007 г., № 2826, с. 6.Ю. Сенкевич. «Путешествие длиною в жизнь» (Москва, 1999)

Аншлаг гласит: «Юрий Александрович Сенкевич родился в 1937 году в семье врача. Как и отец, окончил военно-медицинскую академию имени С. М. Кирова в Ленинграде. Увлекшись наукой, стал ученым-физиологом. Работал в Институте Медико-Биологических Проблем Министерства Здравоохранения СССР, где занимался вопросами космической медицины. Кандидат медицинских наук. Как врач участвовал в экспедиции в Антарктиде на станции «Восток», а также в международных экспедициях под руководством норвежского ученого Тура Хейердала. В начале 1970-х годов был приглашен на телевидение ведущим популярной передачи “Клуб кинопутешествий”».

Эти воспоминания написаны хорошим русским языком, без претензии и вывертов, отмечающих, к несчастью, многие нынешние сочинения эреферийских авторов, и читаются легко и не без удовольствия.

Интересны не только экзотические приключения автора, но и даваемая им картина эпохи, ее быта и настроений, периода с 1937 года посейчас. О тех годах, после страшной даты его появления на свет, мы обычно знаем из сочинений диссидентов или, наоборот, из официальных источников.

Здесь же налицо представитель интеллигенции, на высоком уровне, чуждавшийся политики и уходивший от нее в работу и в семью. О творившемся в стране, он в одном месте как нельзя более трезво отзывается: «Идиотизм тогдашней нашей жизни».

Его семьи события не могли не коснуться, и вот что мы про это узнаем: «Надо рассказать о трагической странице в биографии моего отца, о том, в чем он так и не решился признаться мне до самой своей смерти. Однажды я увидел, как отец заполняет какую-то анкету, и мне захотелось прочитать, что же в ней написано. В графе “Отец” стояло примерно следующее:

“Осип Георгиевич, из рабочих, скончался от хронического алкоголизма в таком-то году…”» Тогда как подлинный О. Г. Сенкевич был дворянином и помещиком и (что еще страшнее в глазах советского режима!) сделался позже священником. Это, понятно, нужно было скрывать, хотя отец с сыном втайне продолжали видеться много лет после революции.

Поскольку о том в книге много говорится, коснемся экспедиций Тора Гейердаля (фонетическую транскрипцию на советский лад позволим себе не употреблять).

Он прославился сперва своим путешествием, в 1947 г., на плоту из Перу до острова Туамоту в Тихом океане. К сожалению, он создал совершенно немыслимую с научной точки зрения теорию, будто заселение Океании шло не с азиатского материка, а из Южной Америки. Всякому, кто изучал малайско-полинезийские языки, несостоятельность подобных домыслов ясна как день. Впрочем, об этой гипотезе Сенкевич не говорит почти ничего (может быть и сам норвежец понял позже ее неприемлемость?).

Сам он участвовал не в той, а в трех других, гораздо более поздних, экспедициях Гейердаля: в 1968, 1970 и в 1977 гг.; первые две – из северной Африки в южную Америку (одна – неудачная; вторая – успешная), а третья из Ирака в Индию. Целью являлось доказать, что суда, построенные из тростника, согласно древним рецептам, могут выдержать столь долгие плавания.

Надо, впрочем, заметить, что не следовало бы смешивать две разные вещи: возможность подобных плаваний и уверенность в том, что они когда-то имели место. В подтверждение гипотез Гейердаля можно бы сослаться на свидетельства конквистадоров, встречавших негров в центральной Америке. Но и то: они скорее могли попасть туда случайно, занесенные ветром, чем в результате планомерного путешествия.

По замыслу руководителя, в состав команды должны были входить люди из разных стран, в силу чего он и сделал соответствующее предложение Хрущеву, благодаря чему Сенкевич занял на его кораблях место доктора.

Географическая номенклатура в книге, в основном, сравнительно правильная, хотя коробят нелепые Карибские острова, вместо «Караибских».

Удивляет тоже сочетание: «пакет замороженных шеек лангустов». Мы-то полагали, что слово лангуста по-русски женского рода! Как и слово рея; а у Сенкевича систематически употребляется рей.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 августа 2001 г., № 2661–2662, с.3.

Михаил Ардов. «Мелочи архи…, прото…, и просто иерейской жизни» (Москва, 1995)

К сожалению, эта исключительно интересная книга попалась мне в руки с большим опозданием. Несмотря на каковое, хочу дать о ней отзыв.

Протоиерей Михаил Ардов напрасно называет себя графоманом. Составленный им сборник анекдотов из жизни русского духовенства, – отчасти дореволюционного, но главным образом советских времен, – часто забавных, а иногда и трагических, – свидетельствует о хорошем литературном вкусе и о развитом чувстве юмора.

Вероятно, при наличии этих свойств, он сумел бы без труда найти и сюжет для романа, в особенности – разыгрывающегося на фоне той же самой иерейской, протоиерейской или архиерейской жизни.

Советский и постсоветский быт дает больше чем достаточно поводов для смеха. Люди, даже искренне тянущиеся к вере отцов, не разбираются ни в вопросах религии, ни в проблемах связанной с Церковью терминологии. Вплоть до употребления слова протоеврейский вместо «протоиерейский». И уж тем более молебен закатистый вместо «молебен с акафистом». Или зловещее место упакования, вместо «место упокоения».

Любопытна хитрость, к которой прибегало духовенство, чтобы не молиться, – как от него требовали, – о советских властях: вместо «о России и властех ее» произносилось «областех ее».

Немудрено и то, что народ – после долгого царствования атеизма, – путает нередко обряды оставшиеся от древнего язычества с ритуалом православного богослужения.

Великий туман, в том числе идеологический, засоряет головы и простых людей, и духовенства, вплоть до занимающих высокие посты.

Сам отец Михаил имеет, однако, вполне ясное сознание; к нему большевицкий дурман не прилип никак, хотя он и вырос уже в красную (проклятую!) эпоху советского строя.

Вполне кстати цитирует он слова преподобного Серафима Саровского, запрещавшего своим ученикам иметь общение с революционерами, ибо «первый революционер был Сатана». И рядом тоже мудрые слова архиепископа Киприана Зернова (хотя и левого по убеждениям), сказанные советскому послу в Японии, в ответ на фразу того о его равнодушии к религии: «Религиозными бывают люди или совсем простые, или высокообразованные».

Любопытен рассказ того же архиепископа о том, что он, будучи в Берлине, молился за Гитлера, по приказу которого в этом городе была отстроена русская церковь.

Позволю себе припомнить тут воспоминание детства, связанное с чудом претворения вина.

Я учился тогда в советской школе, и это было в разгар безбожнической агитации. Вот проводится собрание с целью доказать ложность евангельских чудес. К которому были, – вольно или невольно, – привлечены преподаватели. В том числе учитель химии, показавший нам некоторый фокус. Он слил в банку две бесцветные жидкости, и они вдруг приняли красный цвет. Однако все дело испортил ученик, деловито крикнувший:

«А пить это можно?»

«Не советуем», ответил учитель. Вчистую сорвав тем эффект своего опыта…

Подобных случаев можно бы привести много; да это не относится к делу; и я уже отклонился от предмета.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 октября 2005 г., № 2781, с. 3.Биографическая литература Книги о царе

Издательство «Анкор» в Москве, похоже, специализировалось на выпуске книг об Императоре Николае Втором и его Семье. Перед нами три опубликованные за 1993 год. Каждая из них по-своему интересна.

Записки А. Мосолова^259, начальника канцелярии Министерства Императорского Двора, «При дворе последнего российского императора», содержат обстоятельные анализы характеров самого Государя, его Супруги, членов династии, наиболее видных придворных и даже кое-кого из иностранных монархов.

Любопытны чрезвычайно трезвые политические взгляды министра двора графа Фредерикса^260, которые автор нам сообщает:

«Фредерикс считал, что для блага монархического принципа России следует поддерживать наиболее дружеские отношения с Германией. Пруссия, по его мнению, была последним устоем принципа легитимизма в Европе: в этом отношении она столь же нуждалась в нас, как и мы в ней… Граф считал, что никакой союз с республиканской Францией не должен умалять династическую связь между Петербургом и Берлином.

Ни Франция, ни даже Англия, – сказал он мне однажды, – не постоят за нашу династию. Они были бы слишком довольны переходу России к республиканскому строю, видя в этом ослабление ее мощи. Они знают судьбу Самсона, после того, как Далила его остригла».

В самом деле, какую силу мог бы представлять собою союз трех монархий, России, Германии и Австрии! К сожалению, как свидетельствует Мосолов, и Царь, и его Супруга очень враждебно относились к германскому кайзеру, хотя тот и делал одно время настойчивые попытки ко сближению с ними.

Книга не объясняет нам, какой же страшный моральный кризис заставил нашего Императора забыть свои самые глубокие убеждения о нерушимости монархического строя, о важности наследственного порядка и о долге передать власть, полученную от предков своему законному потомку.

Акт отречения был нарушением законов о престолонаследии и худшим несчастьем для России. Проигранная же война, – даже если и вообразить себе победу Германии (что очень трудно), – грозила лишь потерей нескольких западных провинций с нерусским населением, без которых страна легко бы обошлась.

Воспоминания А. Волкова^261, камердинера Императрицы Александры Федоровны, «Около царской семьи» написаны в ином ключе, но не менее увлекательны. Он меньше занимается психологическим анализом, но рассказывает, в прекрасной литературной форме, обо всех главных событиях в жизни Царской Семьи.

Как он сам говорит, он видел «царский дом во время мощи и славы России» и ему «довелось разделить с Царской Семьей тяготу и горе ссылки», в которую он за нею добровольно последовал; он лишь чудом и благодаря своей энергии и ловкости спасся затем от расстрела, смог попасть в эмиграцию и рассказать важную правду о происшествиях, от которых мало свидетелей осталось в живых.

Ко книге приложен очерк С. Полякова «Правда о Лжеанастасии», сильно устаревший, и притом составленный в не совсем приятном антимонархическом духе; хотя общая его линия разоблачения самозванки вполне и справедлива.

Работа Т. Мельник, дочери доктора Е. Боткина, погибшего вместе с Царем, его Женою и Детьми, «Воспоминания о царской семье» ценна, главным образом, описанием жизни в Тобольске. Она дополнена, впрочем, рассказами других очевидцев, включая таковой надзиравшего за узниками комиссара временного правительства В. Панкратова.

Напрашивается мысль, что, вспоминая о Царственных Мучениках, мы бы не должны зазывать в молитвах и прославлениях тех немногих верных людей, которые последовали до конца за ними на их Голгофу.

Символичен, в своем роде их состав: представители высшей аристократии, как графиня Гендрикова^262, интеллигенции как доктор Боткин^263 и простого народа, как матрос Нагорный^264. Одни умерли рядом с Царем, Царицей и Наследником; другие были отделены и расстреляны в тюрьмах; но их заслуга, конечно, одинакова. Как, впрочем, и тех единиц, которым удалось спастись, вроде Волкова.

Сюда же надо, – и это тоже символично, – прибавить двух иностранцев, швейцарца Жильяра^265 и англичанина Гиббса^266, тоже верных до конца, но которых избавило от гибели их иноземное подданство.

Конечно, список был бы куда больше при свободе выбора; но в него вошли, на деле, в первую очередь те, чья близость ко двору давала им возможность и даже делала их долгом, умереть со своими хозяевами.

Все три книжки сопровождены обстоятельными и полезными примечаниями.

В них однако встречаются странные неувязки. Так мы читаем, в примечаниях ко книге Волкова: «Кобылинский, Евгений Степанович^267 (ум. в 1927 году)… полковник, командир охраны домов в Тобольске и в Екатеринбурге, где находились под арестом Николай Второй с Семьей. Погиб в застенках ЧК». И там же: «Битнер, Клавдия Михайловна, учительница Царских Детей в Тобольске. В эмиграции вышла замуж за полковника Кобылинского».

Если за того же, то когда же и где? А если за какого-то другого, – следовало бы непременно уточнить (хотя бы инициалами)!

Попадаются и ошибки порою досадные.

Например, упоминается французский журнал «Ревю де Монд». На самом деле, это, несомненно, – «Ревю де Де Монд» («Revue des Deux Mondes»).

Очевидно, комментаторы решили, что два де подряд не нужны, и взяли на себя одно из них упразднить!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 сентября 1994 г., № 2302, с. 2.

Идеализация опричнины

«Царствование Ивана Грозного памятно России во всех отношениях: памятно по расширению ее пределов, по ее страданиям и по необычайности добродетелей, вызванных самими страданиями» – писал Хомяков^268 в своей работе «Тринадцать лет царствования Ивана Васильевича». «Эпоха Ивана Грозного отличается не только блестящими завоеваниями, земельными реформами, установлением северного торгового пути и введением самодержавного правления – царствование Ивана Грозного отмечено усилением культурной и литературной деятельности», – пишет больше чем через сто лет Юлия Сазонова^269 в своей «Истории русской литературы» (Издательство имени Чехова, 1955 г.)

Но не только за этот период, а за все время, прошедшее с эпохи Грозного Царя, его личность служила предметом напряженного интереса, догадок и толкований писателей, поэтов и историков – и, наверное, навсегда останется объектом любопытства потомков эта жуткая и грандиозная, отталкивающая и притягательная фигура, самая поразительная из всего, что дала миру Московская Русь. Недаром писали о нем А. К. Толстой, Лермонтов, Мей^270, Островский, Михайловский^271, Карамзин, Костомаров и Соловьев, и только что Сергей Максимов^272, и ни в какой мере не могли исчерпать сюжета. Характер Иоанна Четвертого как будто нарочно создан для того, чтобы заранее обрекать на неудачу всякую попытку упрощенного или схематического объяснения.

Когда иной историк или романист пробует его представить просто кровожадным зверем, мы невольно чувствуем несправедливость такого подхода. Иван Васильевич бесспорно был человеком богато и многогранно одаренным, не только тонким и хитрым политиком, но и мощным мыслителем, создателем собственной концепции власти и долга неограниченного монарха, не только имел прекрасное для своего времени образование и умел писать и говорить по-русски с настоящим мастерством и блеском, но и был наделен великолепным чувством юмора, принимавшим, правда, весьма нередко у него зловещий оттенок. Он был, очевидно, обаятельным всегда, когда этого желал. Более того, он обладал не только эстетическим чувством, но и чувством моральной красоты и устремлением к правде – свидетельством тому первый, светлый период его царствования и многое из его позднейших высказываний и даже поступков.

Но не лучше выходит, когда вам хотят изобразить этого великого и ужасного монарха в виде некоего идеального самодержца, действовавшего по глубокому и последовательному плану, всегда спокойно и разумно. Увы! Кровавая одержимость, подчинение страшным и темным страстям, вспышки безумного гнева, маниакальная боязнь перед мнимыми врагам встают из свидетельств современников и самого Иоанна с неопровержимой убедительностью. Признаться, редко мы встречали до сих пор столь решительную и настойчивую попытку оправдания и возвеличивания Иоанна, как та, какая не без таланта сделана в трехтомном романе Валентина Ивановича Костылева «Иван Грозный» (Государственное Издательство Художественной Литературы, 1955 г.), отмеченном, между прочим, сталинской премией.

Если анализировать это произведение с чисто литературной точки зрения, можно упрекнуть его в некоторой неровности. Так, язык героев местами очень хорош, но нередко однообразен и пресен – этим особенно грешат все любовные сцены, производящие впечатление лубочности и приторности – и не свободен от грубых анахронизмов. Недоработанность психологии отдельных героев, их не всегда достаточно мотивированные появления и исчезновения, многократные резкие скачки через много лет, все это создает впечатление дефектов композиции. Но поспешим подчеркнуть: эти недостатки ничуть не мешают автору в его основной задаче. В центре всего стоит Царь, его мысли и действия, его политическая программа и его сподвижники – поскольку они важны для его целей. И о Грозном Костылев говорит с любовью и восхищением, к сожалению, приводящими его к прямому искажению и замалчиванию невыгодных для его кумира исторических фактов.

Скажем, жестокость Грозного, столь для него типичная, показана сознательно недостаточно, мельком и в смягченном виде. Впрочем, она настойчиво объясняется борьбой государя за благо страны и простого народа, по отношению к которому Иоанн у Костылева везде добр и отзывчив. Так ли это было на деле? Свирепые расправы с целыми деревнями, например, в имениях опальных бояр, с целыми городами, не говоря уж об отдельных лицах из любого класса, впавших в царскую немилость, общеизвестны. Вдобавок, все время подчеркивается, что жестокость была характерной чертой века, в Европе не менее, чем в России; приводятся аналогии и с Варфоломеевской ночью Карла Девятого, и с казнями Марии Кровавой и с бесчеловечным развратом Генриха Восьмого. Это так, но навряд ли Иван Васильевич не превзошел все эти образцы. Да и притом, дурной пример – вообще плохое оправдание, а для человека, столь сильного и выдающегося, как он, особенно мало убедительное.

Очень интересно, что внимание Костылева, в отличие, сколько мы можем припомнить, от всех беллетристов, до сих пор занимавшихся правлением Грозного, сосредоточено не на внутренней, а на внешней его политике и настолько, что роман можно было бы без большой натяжки назвать «Ливонская Война». Недаром он начинается с началом этой войны, – о Казани, Астрахани и начале, таком радостном и богатом несбывшимися обещаниями, царствования Иоанна Четвертого упоминается лишь вскользь, в форме воспоминаний, – и кончается даже не смертью Грозного, а вполне уместным эпилогом, в котором Петр Великий, завоевавший для России Балтийское море, теплым словом поминает «блаженной памяти прадеда своего царя Ивана Васильевича».

Необходимость для России выхода к морю, правильность внешней политики царя проходят лейтмотивом через всю книгу. Отметим другой мотив: имперский характер страны и ее правительства. Много раз подчеркнуто, что царю служат и на войну с ним вместе идут не только русские, но и татары, и черкесы, и мордва, и чуваши, и вотяки, и черемисы, говорящие на разных языках, молящиеся разным богам, но которые все товарищески помогают друг другу и выручают в беде один другого. Не случайно и героиня романа – мордовка Охима. Идея схвачена совершенно верно, хотя для убедительности и заострена, быть может, слегка чрезмерно.

В отношении внутренней политики московского государства у Костылева красной нитью проходит то самое оправдание, которое всегда приводил сам Грозный Государь: измена бояр, мешающих царю работать и пытающихся отнять у него верховную власть, врученную ему Богом. Вполне умышленно ставим последние слова: религиозный характер идеологии Иоанна, как и всех русских людей того времени, их преданность православию, проникающему собою всю их жизнь, являющемуся основой их патриотизма и национального сознания, как и морали, регулирующей их быт, переданы автором с бескомпромиссной четкостью – и без малейшей критики; он пишет, как если бы сам был глубоко верующим человеком.

Но оправдание – то, каким Иван Васильевич защищал себя перед современниками и историей, не очень основательно. Специалисты не раз отмечали, что боярская крамола на деле существовала только в воображении повелителя Руси, что если бояре и осуждали его в душе, они никогда не решались с ним активно бороться, и что представление о незыблемости царской власти, о ее сакральном значении, парализовало какую бы то ни было оппозицию. Рисуя в романе заговор с целью убить царя, связь московских вельмож с Польшей, их саботаж мероприятий самодержца – Костылев увлекается или нарочно кривит душой. Без преувеличения сказать, здесь получается перенесение в историю чекистских методов, неплохо соответствующее, впрочем, психологии Иоанна: автор видит злоумышление везде, где его видело больное воображение, а подчас, может быть, и коварный расчет самого Грозного. Между прочим, в церковных делах все симпатии автора на стороне «иосифлян»: заволжские нестяжатели представлены, как вдохновители и идеологи оппозиции.

Но, может быть, самым любопытным и своеобразным в советском романе является настойчиво проводимая в нем реабилитация опричнины, как учреждения, и опричников, как людей. Центральные персонажи книги – все опричники, поднявшиеся из низов, сделавшие карьеру благодаря милости Царя, обязанные ему всем, вплоть до личного счастья, и преданные ему не за страх, а за совесть, в убеждении, что, служа ему, они служат России.

Непривычным покажется русской публике, что Малюту Скуратова поминают такими словами. Царь говорит о нем: «Жаль Малюту. Недолго мне пришлось пожить с ним – добрым, храбрым рыцарем». А Годунов: «Позорят его, сыроядцем величают, а того не возьмут в толк, что своею жизнью и смертью Григорий Лукьянович пример любви к родине показал». Сам же автор всячески рисует нам воинскую доблесть Малюты (впрочем, исторически несомненную), его верность царю, чистоту его семейной жизни, его, якобы, прямой и благородный характер.

Это небольшой образчик. Не только Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский удостоился посмертного возведения в сан героя… чуть не оговорился «Советского Союза». Опричники в целом по Костылеву прогрессивный слой, самый умный и честный отбор Земли Русской. Словно бы его роман написан в наставление работникам МГБ, для поднятия их духа, и в благодарное поминание далеких предшественников.

Но если и можно найти объяснение возникновению опричнины или доказывать ее необходимость, если и можно говорить, что в ней разные были люди – общий ее разбойный характер несомненен. Проекция современности в прошлое, бесспорно имеющая место у Костылева, освещает дело совсем иначе, чем бы ему хотелось. Опричники, по роду своей деятельности, не могли не напоминать морально чекистов и эсэсовцев, которых мы, попущением Божеским, знаем по собственному опыту. Что, кстати, объясняет и наличие в их рядах, наравне с русской, и всякой международной шпаны, вроде фигурирующего в романе Генриха Штадена, у которой уж было бы вовсе бессмысленно искать каких-либо идейных и патриотических побуждений. Интересны и другие детали этой проекции. Так, личность Курбского, по Ивану Грозному и Костылеву, конечно, «изменника родины», часто также трактовавшаяся в прошлые века официальной историей, не встает ли перед нами в другой роли, роли протестанта против несправедливости? Василия же Шибанова Костылев нам явно причесывает под нового эмигранта, решившегося вернуться на родину. Немножко обидно за благородный образ гонца Курбского, но не будем спорить: если учесть его судьбу, пример для потенциальных возвращенцев до некоторой степени назидательный.

Если взвесить пропагандный элемент романа, без сомнения именно и снискавший ему одобрение высших сфер, выразившееся в премии, то против аналогии Сталина – либо нынешних вождят – с Иоанном Грозным, и его служителей с опричниками, есть один убийственный аргумент. Сила Иоанна Четвертого была в том, что он был помазанный Богом Государь, и в мистическом восприятии всенародных масс, от князей до смердов, бунт против него был бы бунтом против Бога. Такого оправдания советская власть не имеет, и никакие заигрывания с Церковью ей его дать не могут. Если религиозного мировоззрения у русского народа больше нет – нет и опоры у власти. Если оно есть – оно обращено против власти, и это еще хуже. По свирепости, не будем спорить, советская власть догнала и перегнала Ивана Васильевича. Но это еще не все. Comparaison n’est pas raison^273.

«Возрождение», рубрика «Среди книг и журналов», Париж, октябрь 1955 г., № 46, с. 142-145.

«Иван Третий»

Если мы перейдем от романа Костылева «Иван Грозный», о котором мы недавно говорили, к роману Валерия Язвицкого^274 «Иван Третий, Государь Всея Руси», мы не только подымимся дальше вглубь времен, но и на куда более высокий художественный уровень. Здесь язык никогда не кажется аляповатым или искусственным; он служит все время, и как нельзя лучше, тому, чтобы читатель чувствовал эпоху. Но эпоха здесь чувствуется не только по языку, а по всей психологии героев и всем деталям быта, поданным без нажима, но с мастерством, заставляющим понимать многое, прежде представлявшееся чужим и далеким.

Бесспорно, исторический роман в СССР развился за последние годы так, что во многом превосходит достижения этого жанра в дореволюционный период. Отметим одну курьезную деталь его развития. Тогда как старые, классические наши романы рисовали обычно среднего человека, как героя, глазами которого читатель смотрел на современную этому герою жизнь, а цари и царицы появлялись на сцене лишь эпизодически – возьмем «Ледяной дом», «Юрия Милославского» – в советских романах почти всегда главным героем является сам царь, сам правитель. Так это в «Димитрии Донском» Бородина, «Москвитянах» Георгия Блока (об Андрее Боголюбском), «Юности полководца» Яна (об Александре Невском).

Что до политической идеологии, как бы это ни было странно, бесспорный факт, что все они проводят идею необходимости в России Царской власти и ее исторической оправданности.

Мало кто из писателей справляется с этой задачей так блестяще, как Язвицкий. Самый выбор героя немало ему в этом помогает. Картина свирепых удельных раздоров, бросивших тень на детство Иоанна, и то величие, к которому поднялась за его жизнь Россия, уже почти объединенная, свободная от татар и грозная для врагов, составляют резкий контраст. Конечно, надо было быть гениальным человеком, чтобы это величие осуществить. Может быть, Язвицкий немного и преувеличивает образование и даже способности Ивана Третьего, но в основном его восхищение перед его главным персонажем по справедливости должно разделить.

Ничего нельзя возразить и против многократно показанного им факта, что народ все время решительно стоял на стороне московских князей и особенно самого Иоанна, видя, что лишь они сумеют объединить все русские земли и положить конец междоусобным войнам.

Государственная мудрость, с какой Иоанн идет к осуществлению своих, велика в романе, – но она была велика и в истории.

Очень многие из наших прежних романистов и историков, говоря о Московской Руси, не могли удержаться от искушения, когда добродушно, а когда и презрительно похлопать наших предков по плечу и подчеркнуть их глуповатость и невежество. Язвицкий этого не делает, и поступает весьма благоразумно. Ведь, в самом деле, предки-то эти весьма неплохо справлялись со всеми проблемами, поставленными им эпохой – а проблемы, нельзя не признать, – были трудные!

Автор, может быть, слегка преувеличивает знакомство Иоанна и его двора с итальянской культурой; но кое-что из нее им было, конечно, знакомо. Что до того самобытного здравого смысла и до основанной на опыте житейской мудрости, какими они в его изображении руководствуются, – только их наличием и можно объяснить реальные и громадные успехи московских князей.

Грандиозная фигура Иоанна, образы его бабушки Софьи Витовтовны, сильной, волевой женщины, не забывающей и на смертном одре напутствовать внука – «Круг Москвы собирай!», – его отца, его брата Юрия – все встают перед нами, не как схемы, а как живые люди, борьба и судьба которых вас волнуют и увлекают. Отчасти, впрочем, и потому, что от их участи – автор не дает нам этого забывать – зависит участь России.

Несмотря на суровость времени, роман не имеет мрачного фона. Показаны происходящие зверства и ужасы, но показано и то светлое, что было в быту, в характерах и нравах, а, главное, тот прогресс, который в этот момент бурно совершался. Единственный путь, возможный тогда для России, – когда ей надо было прогнать одних врагов и не допустить других, – лежал через власть единого государя и через верность православию. Язвицкий несколько раз с разных сторон объясняет, почему нельзя было принять тогда ни феодальной раздробленности, ни начавших было возникать еретических религиозных учений.

Блестящий в художественном отношении, глубокий психологически, и, сколько мы можем судить, исторически очень точный, этот роман решительно ни в чем не несет отпечатка советчины. По всем развитым в нем идеям он может быть только полезен любому антибольшевику и мог бы быть с выгодой употреблен для воспитания зарубежной молодежи. В нем, во всяком случае, нигде нельзя уловить ничего специально притянутого ad hoc^275 для оправдания каких-либо действий или теорий советского правительства.

Чем объяснить, что у большевиков стало возможным издавать такие романы, – об этом в прежние годы невозможно было бы и помыслить, – романы последовательно православные и монархические? – вот вопрос, который невольно себе ставишь. «Иван Третий» выпушен Государственным Издательством Художественной Литературы в Москве, в 1955 году. Но он является, несомненно, лишь некоторой вехой того движения по изучению и описанию в художественной форме событий русской истории, которое началось с войной против Германии и не кончилось и поныне.

При попущении ли или против воли вождей, русские писатели встали на правильный путь и не поколебались реабилитировать тех монархов, которые создали величие России, как и всех, кто им помогал, как и православную Церковь, сплотившую нацию вокруг высшего идеала, неустанно ее учившую и направлявшую. Очень хорошо: когда большевизма больше не будет, для новой России, какой бы она ни была, книги, подобные роману Язвицкого, целиком сохранят свою ценность.

«Возрождение», рубрика «Среди книг и журналов», Париж, декабрь 1955 г., № 48, с. 137–139.

А. Боханов. «Николай I» (Москва, 2008)

Этот великий царь был с давних лет предметом специальной ненависти всех леваков и за ними понятно большевиков, как и иностранцев – тут объединялись Герцен и Кюстин.

Поэтому приятно видеть книгу, изданную в России в наши дни и содержащую пламенную его защиту; в основном, конечно, и справедливую. Жаль, правда, что автор попутно подвергает резкой критике других русских монархов, как императора Александра Первого и даже великую Екатерину.

Отчасти потому, что он придает большое значение клевете на Николая Павловича, имевшего будто бы множество мелких любовных интрижек; что, как он убедительно доказывает, не имеет под собой никаких оснований.

Вопрос, однако, полагаем, не столь уж и важный. А вот факт небывалого культурного расцвета России в период его царствования есть факт неоспоримый и неповторимый.

Боханов отводит целую главу отношениям императора с его великим современником, Пушкиным. Он и прав. О них тоже чересчур много лжи уже сказано.

А ведь читая, например, письма Александра Сергеевича отчетливо видишь, что между этими двумя людьми взаимно ощущалась живая симпатия. Которую мелкая дрянь, вроде Бенкендорфа или Булгарина, могла лишь минутами затмить, но не в силах была серьезно поколебать.

Вот что удивляет в книге, это – отсутствие всякого упоминания о Лермонтове; как впрочем и о других блистательных писателях и поэтах того времени. Может быть оно отчасти связано с тем, что вообще очень мало говорится о шедшей на Кавказе войне с горцами, – хотя о действиях против турок и персов сказано достаточно.

Что до общей характеристики императора Николая Павловича, присоединимся к автору: он был в первую очередь рыцарем по натуре, и именно этим его поведение определялось, и в личной жизни и в политике. Как, между прочим, и Пушкин отметил тоже.

Разбирая введенную графом Уваровым триаду, Боханов верно определяет ее как парафразу «старого воинского призыва: “За веру, царя и отечество!”, с которым многие поколения русских воинов шли на поле брани».

Слова «православие, самодержавие, народность», определяемые как «теория официальной народности», выражают ту же самую мысль.

И они суть именно «русская национальная идея», которую теперь зачем-то ищут, хотя она многие века известна! – с которой наша родина росла и побеждала, и измена которой толкнула ее к гибели.

Подробно разобрано отношение царя к крепостному праву, отмену которого он неустанно готовил (и, может быть, провел бы удачнее, проживи он дольше).

Как резюмируется на страницах разбираемого труда, нельзя было допустить разорение и оскудение дворянства.

«Именно дворянство поставляло первых и верных слуг Государству Российскому, именно из этого сословия все монархи получали надежных, преданных помощников, именно дворянство первым откликалось на нужды страны, когда надо было идти на бой с врагами, защищая честь и независимость Отечества».

Отметим также оценку писателем выбора царем Николаем Первым своих сотрудников: он исходил целиком из их способностей и порядочности, не придавая значения их происхождению, в частности, этническому. Когда его упрекали в чрезмерной будто бы роли немцев в его окружении, он отвечал, что те ему верно служат.

А нужда в честной и умелой службе была велика! Россия стояла перед лицом тяжелых и важных проблем, – тогда как безумная измена декабристов лишила правительство помощи остро потребных культурных и подготовленных кадров войска и администрации.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 июня 2009, № 2870, с. 3.А. Тюрин. «Правда о Николае I» (Москва, 2010)

Книга имеет подзаголовок «Оболганный император».

В анонсе мы находим такие уточнения: «Эта книга впервые отдает должное оболганному императору, неопровержимо доказывая, что его царствование было одно из самых великих и созидательных эпох в истории России».

Она как нельзя более своевременна; как факт, излагаемое в ней должно бы было быть давно сказано и принято.

Но, как констатирует автор: «На протяжение полутора веков Николай Первый изображался в виде коварного, жестокого чудовища, который вешает декабристов, мучает поляков, пытается отнять у турок Константинополь и Проливы, порет крестьян и душит таланты».

А. Тюрин обстоятельно опровергает сложенные о Николае Павловиче мифы, давая нам краткую историю декабристов, внешних и внутренних событий в России того периода, войн, которые ей пришлось вести с Турцией, на Кавказе, с польскими повстанцами, и, в завершение, с главными странами Европы.

А равно и подготовку к отмене крепостного права, стремительное проведение которой было экономически и политически невозможным, но которое мудрыми мерами царя постепенно приближалось и было осуществлено его преемником.

Мы находим здесь также обозрение жизни и политики Англии, Франции и других держав за тот же период и объяснение их тактики в отношении России.

Сочинение проникнуто русским патриотизмом и содержит резкую критику воззрений и действий левой интеллигенции, как дореволюционной, так и современной.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 ноября 2010 г., № 2904, с. 2.А. Песков. «Боратынский» (Москва, 1990)

Перед нами превосходная биография Е. Баратынского (будем уж придерживаться традиционного написания, вопреки автору). Ценность ее несколько уменьшается лишь тем, что она доведена примерно до половины жизни поэта, оканчиваясь на пороге его женитьбы, сразу после его освобождения от военной службы в Финляндии.

Мы здесь очень далеки от вульгарного социализма, весьма живучего, увы, в советском литературоведении. От него осталось, разве что, предубежденно отрицательное отношение к царям, Павлу I и Александру II (до Николая I повествование не доходит).

Ценность труда Пескова состоит, помимо прочего, в привлечении, – и частично воспроизведении, – массы документов, относящихся к жизни талантливого стихотворца, создателя «Эды» и «Гиеров», современника Пушкина, о котором тот всегда отзывался самым лестным образом, в использовании данных о нем, содержащихся в мемуарах его друзей и знакомых. Не забыта и литературная полемика, в коей он принимал активное участие.

Книга построена как художественное произведение, – «истинная повесть», – что делает ее доступнее и интереснее для читателей.

Впрочем, на наш взгляд, вставные новеллы принадлежат к числу наиболее в ней неудачного.

Баратынский, по преимуществу поэт мысли, в чем он сходен с Тютчевым, хотя и принадлежит к пушкинской плеяде, в целом меньше знаком читающей публике, чем многие другие, стоявшие в житейском отношении ближе к величайшему из их среды.

Тем более надо приветствовать впервые посвященный ему обстоятельный труд Пескова, и тем более желательно, чтобы автор продолжил свои изыскания, и рассказал нам о второй половине жизненной истории избранного им героя, – кстати – гораздо более счастливой и благополучной, чем первая.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 22 августа 1992 г., № 2194, с. 2.

И. Сурат. «Вчерашнее солнце» (Москва, 2009)

И. З. Сурат, наравне с В. С. Непомнящим, – наиболее авторитетные пушкинисты современной России.

Как она указывает в предисловии, в данной книге собраны главные ее работы за истекшие 20 лет, составляющие 656 страниц большого формата, с подзаголовком «О Пушкине и пушкинистах».

В числе разбираемых ею вопросов мы выделим статью «Пушкин как религиозная проблема» и «Пушкин о назначении России»; в которых автор далеко позади оставляет советскую пушкинистику с ее опротивевшими читателям трафаретами.

Для нее бесспорно, что для Пушкина декабристские увлечения его молодости были давно пройденным этапом, и он считал единственно приемлемым для России строем монархию, а также и то, что он все более сближался с убеждениями христианской веры, отходя от сомнений своей молодости.

Отметим, что религиозный дух вообще глубоко проникает концепции исследовательницы.

В частности, ее наблюдения над стихотворениями «Пророк», «Жил на свете рыцарь бедный» и «Родриг».

Интересны ее соображения о «Памятнике», о «Моцарте и Сальери», а также о переводе из Горация «Кто из богов мне возвратил»; отражающем дружбу поэта с Пущиным.

Большой раздел книги посвящен поэту Владиславу Ходасевичу как пушкинисту, чья деятельность оставалась малоизвестной в советской России.

Грустно читать высказывание писательницы об ослаблении у нас на родине интереса к Пушкину, и в связи с тем – изучения его жизни и творчества, каковые она связывает с расцветом технократической цивилизации, касающимся в наши дни отнюдь не только России.

Передадим ей слово:

«Процесс отчуждения от культурных ценностей прошлого связан не только с перипетиями исторической судьбы России. В этом отношении Россия пошла общим путем – общим для Европы, а может быть, и для всего мира».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 19 февраля 2011 г., № 2910, с. 3.П. Щеголев. «Помещик Пушкин» (Москва, 2006)

Известный пушкинист, Щеголев запятнал навеки свое имя несмываемым позором, сочинив грязный, мерзкий пасквиль, подложный «Дневник Вырубовой», полный чудовищной клеветы на Царя Николая Второго и его семью, – которые ныне заслуженно признаны святыми.

Поэтому неприятно рецензировать его, переизданные теперь в РФ работы, хотя бы и чисто научного характера.

Но постараемся дать о них объективный отзыв. В статье «Утаенная любовь Пушкина» он вполне убедительно опровергает гипотезу М. Гершензона будто бы таковой являлась княгиня М. Голицына и доказывает, что ею была М. Раевская. Справедливо отмечая автобиографические указания на нее в «Полтаве» в образе молодого казака.

В статье «Амалия Ризнич в поэзии А. С. Пушкина» он разбирает вопрос о том, какие стихи поэта посвящены его увлечению женой одесского негоцианта и делает ряд явно ошибочных заключений. Например, вопреки его мнению, дивное «Заклинание» безусловно навеяно именно ее образом. (Хотя оно и представляет собою, – чего Щеголев не знает или во всяком случае о чем не упоминает, – весьма точный перевод из Барри Корнуолла, английского романтика, которого Пушкин высоко ценил).

«Император Николай Первый и Пушкин в 1826 году» выражает несправедливо враждебный взгляд на царя и дает крайне тенденциозное и потому ложное изложение инцидента со стихотворением «Андрей Шенье». Негодяй Леопольдов пустил строфы из него в оборот под заглавием «14 декабря», представив осуждение французской революции как восхваление декабристов. Разоблаченный клеветник был за то осужден на каторгу; о чем Щеголев предпочитает умолчать.

В длинной и довольно скучной статье, давшей название всему сборнику, «Помещик Пушкин», автор рисует постепенное разорение семьи Пушкиных. Главным образом, – в силу мошеннических проделок их крепостного М. Калашникова, которому они доверили управление поместьями.

Щеголев идиллически и восторженно рисует фигуру Ольги Калашниковой, крепостной любовницы поэта. Но невольно напрашивается вопрос, не была ли она орудием в руках своего преступного и отвратительного папаши, втершегося в доверие и Сергея Львовича и Александра Сергеевича Пушкиных и долгие годы их бесстыдно грабившего?

«Дуэль и смерть Пушкина» очень обстоятельно рассматривает последние годы жизни и трагическую гибель великого стихотворца. Рассматривает, однако, со специфической точки зрения составителя, которому очень не нравится постоянное поправение убеждений Пушкина и его сближение с Царем Николаем Первым. Он обвиняет в этих переменах Жуковского, преувеличивая его степень влияния, – впрочем, несомненно благотворного!

В остальном, в истории дуэли и анонимных писем, исследователь ставит важные вопросы, но не в силах их разрешить. Они остаются без разрешения и по наши дни…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 30 декабря 2006 г., № 2810, с. 2.На литературные темы: книги о Пушкине и о Пушкинской эпохе

Шикарно изданная большим форматом с красивыми иллюстрациями книга Генриха Волкова «Мир Пушкина» (Москва, 1989) открывается правдивыми словами: «Никогда еще наша страна не переживала такого всенародного и горячего увлечения Пушкиным, такого взрыва читательской, да и писательской любви к нему. Любви не книжной, а теплой, живой, идущей из самой глубины народной. Даже на Западе это заметили…»

Что верно, то верно. И изобилие книг о нашем великом поэте, появляющихся в СССР, сие явственно подтверждает. Вольно глупому «Октябрю» перепечатывать и восхвалять мерзости Синявского, потерпевшего со своей антипушкинской кампанией громкое фиаско в русском Зарубежии. Ну что ж, полагаем, такого же провала он удостоится и у нас на родине… Пожелаем ему от души быть заслуженно освистанным там, как мы его освистали здесь.

Однако книга Волкова, хотя и написанная живым слогом, местами (особенно в начале) напоминающим манеру Тынянова, быстро разочаровывает.

Автор скатывается в деревянный язык и в мертвые шаблоны вульгарного социологизма, и работа его представляет собою пушкинистику вчерашнего дня, ту, которую убедительно разгромили уже пушкиноведы новой формации, как В. Непомнящий и О. Чайковская.

Значительно интереснее сборник «Пушкинист» (опять же, Москва, 1989). Статьи в нем – разных авторов и разного качества; есть короткие и малосодержательные; есть даже и отдающие все той же самой социологической мертвечиной; но есть целый ряд и первосортных, иногда замечательных.

С. Абрамович («Пушкин. Труды и дни») обстоятельно прослеживает, день за днем, жизнь поэта в 1836-ом году.

Ю. Лощиц («Из предыстории “Песен западных славян”») подробно разбирает культурные связи России с Сербией в первой половине XIX в. и соприкосновения Пушкина с южными славянами во время ссылки в Кишиневе и в Одессе, справедливо рассматривая стихотворение «Дочери Карагеоргия» как представляющее собою нечто вроде введения ко грядущим «Песням».

Р. Гальцева и И. Роднянская («В подлунном мире») дают очень неплохой обзор пушкиноведческих работ иностранцев и исследуют степень понимания его творчества в Западной Европе и в Америке.

Недурен (хотя и не вовсе свободен от советской тенденциозности) очерк Н. Скатова о Лицее («Прекрасен наш союз»).

Б. Тарасов («Эхо русского народа») пытается разобраться в различных влияниях, испытанных Пушкиным со стороны прочитанных книг и контактов с его современниками; тема неисчерпаемая!

Украшением сборника являются статьи упомянутых уже нами В. Непомнящего и О. Чайковской. Эти двое – из тех, которые вносят в подсоветскую пушкинистику новое дыхание, за которыми стоит будущее; они образуют подлинный авангард в деле исследования и понимания лучшего поэта России.

Из их статей, «Пророк» и «Гринев», выпишем несколько отрывков:

«Для общества, захваченного идеей революционной ломки и революционного переустройства, – комментирует Непомнящий, – он, понятый как прежде всего певец декабризма, то есть как поэт в первую очередь политический, сразу становится “своим, близким и понятным”. Но эта понятность, это понимание были слишком узкими по качеству: тут не было кратности… Результаты были печальные, – прежде всего, для самой же науки. Возникало множество заблуждений, неясностей и белых пятен, – но не таких, которые возникают в естественном ходе познания, а таких, которые получаются, когда длину окружности пытаются измерить линейкой».

А вот что говорит Чайковская, по поводу «Капитанской дочки»:

«Литературоведение одно время явно спутало себя с социологией. Но ученый-социолог, исследуя закон поведения той или иной общественной группы, не станет, разумеется, утверждать, будто у каждого, предположим, слесаря слесарное мышление и слесарная душа. А литературоведение не затруднилось применить закон больших чисел ко внутреннему миру человека, установить непосредственную причинную связь между его социальным положением и духовным миром».

Эти суждения под корень разрушают то устарелое пушкиноведение, представителем которого и в наши дни продолжает выступать Г. Волков.

Далеко не со всеми мнениями, высказанными в сборнике, можно согласиться. Например, Г. Красухин («Наше все») с уничтожающим презрением отзывается о Ленском. Вряд ли это заслуженно, и тем более вряд ли соответствует взгляду самого Пушкина, который, безусловно, вложил в образ молодого поэта частицу своей души, и который о нем говорил, что, быть может его ждали слава и величие, не погибни он такою раннею и трагическою смертью.

Как курьез выделим перепечатанную в «Пушкинисте» статью театрального критика Н. Черняева (1854–1910) «Под впечатлением пушкинских дней 1899 года», содержащую нижеследующий изумительный по невежеству пассаж:

«По глубине и многосторонности своего гения Пушкин представляет в полном смысле слова исключительное явление. Эсхил, Софокл, Эврипид, Аристофан, Мольер были только драматурги; Сервантес, Вальтер Скотт, Диккенс, Теккерей и т. д. были только романисты; Петрарка, Данте, Байрон писали только стихами. Пушкин же равно велик и в лирике, и в эпосе, и в драме».

С последними строками согласимся. Остальное же тут, как говорится, «не только не соответствует истине, но и прямо ей противоположно». Сервантес писал не только романы, как «Дон Кихот», «Галатея», «Персилес и Сигизмунда», но и рассказы, объединенные под заглавием «Назидательные новеллы», а также и пьесы (во множестве). Часть из сих последних была переведена на русский язык А. Н. Островским, – о чем уж театралу Черняеву надлежало бы знать! К числу наиболее известных из них принадлежит «Нуманция».

Данте писал отнюдь не только стихи. Он, помимо прочего, составил латинский трактат «De monarchia»276, где доказывает, что монархический строй предпочтителен всем другим политическим системам.

Вальтер Скотт начал свою литературную карьеру и завоевал себе прочную славу как поэт; он – автор замечательных «Песен последнего менестреля», откуда Жуковский перевел широко известного «Смальгольмского барона». Вот почему «шотландский чародей» не хотел даже сперва подписывать свои романы (первым из коих был «Веверлей»), из опасения испортить возможной неудачей в прозе свою установившуюся репутацию в качестве стихотворца.

Можно бы добавить, хотя это уже второстепенно, что и Диккенс кроме романов писал рассказы, а Шекспир, кроме театральных пьес, – сонеты.

Как видим, примеры у Черняева подобраны исключительно неудачно. Пушкин же не нуждается в возвышении за счет других выдающихся писателей: он и без того достаточно велик.

На особое место надо поставить работу В. Вацуро «С. Д. П.» (опять-таки: Москва, 1989). Она не о Пушкине, но имеет подзаголовок «Из литературного быта пушкинской эпохи». Книга посвящена литературному кружку Софьи Димитриевны Пономаревой, в котором в разные периоды принимали участие Гнедич, Измайлов, Баратынский, Кюхельбекер, Дельвиг и ряд других друзей и знакомых Александра Сергеевича, хотя он сам, по случайным обстоятельствам, салон Пономаревой и не посещал.

Что больше всего поражает в данном блестящем исследовании, это – полное отсутствие марксистского подхода, большевистской фразеологии, цитат из вождей и «классиков» коммунизма. Трудно поверить, что оно издано в СССР!

Вацуро, несомненно, тоже входит в число плеяды новых пушкиноведов, на которых можно возлагать много надежд.

«Голос зарубежья», Мюнхен, сентябрь 1990 г., № 58, с. 26–27.

Пушкинская плеяда в советском освещении

Сборник литературных очерков известного поэта Всеволода Рождественского, посвященный истории русской поэзии начала XIX в., «В созвездии Пушкина» (Москва, 1972), вызывает невольное разочарование своим твердокаменно большевистским тоном. Давая краткий анализ жизни и творчества ряда тогдашних поэтов, автор настойчиво старается найти у них революционные и в первую очередь антимонархические устремления. В результате, книга много теряет и в живости, и в правдивости, тем более, что факты, явным образом, нисколько не подтверждают того, что Рождественскому хотелось бы видеть.

Не совсем понятно, по каким соображениям он выбрал, из многочисленных стихотворцев блестящей эпохи, следующих: Державина. Жуковского, Батюшкова, Крылова, Давыдова, Вяземского, Языкова, Баратынского, Дельвига, Кюхельбекера и Рылеева. Между ними трудно было бы установить какую-либо специальную идеологическую связь или хотя бы единство литературной школы. Общего остается только то, что все они, в широком смысле слова, – современники Пушкина.

Но тогда, почему же остались за бортом Катенин, Козлов, Марлинский, Веневитинов, Федор Глинка, А. Одоевский, которые все писали, во всяком случае, не хуже Кюхельбекера? И даже Карамзин и Грибоедов, которые тоже писали стихи, и притом хорошие?

Так или иначе, в том составе, в каком они здесь даны, все эти большие и малые звезды из Пушкинской Плеяды служат живым отрицанием априорного тезиса Рождественского о якобы левом и «прогрессивном» характере русской поэзии обсуждаемого им периода.

В самом деле, из них Державин, Жуковский и Крылов были, бесспорно, решительными консерваторами и, более того, убежденными монархистами. Консерватором был и Баратынский, и рассуждения Рождественского о том, что не умри он в 44 года, а проживи подольше, его взгляды могли бы перемениться, производят впечатление совершенно произвольной фантазии.

Критика общественных зол, и иногда выраженная с большим мужеством, какую у них у всех можно найти, никогда не носила характер подрывания основ государства, а преследовала цели общего блага и правительства, и народа сразу.

Ничего революционного нельзя найти также ни у Давыдова, ни у Батюшкова, если только не высасывать из пальца. Возмущение Давыдова, что штабные офицеры в тылу продвигаются по службе быстрее, чем вояки, проливающие кровь в битвах, относится к явлениям, которые бывают во все времена и во всех странах, при любом режиме. Меланхолические же мотивы в стихах Батюшкова и вовсе ничего не имеют общего с политикой.

Не был никаким революционером и Дельвиг, и, если он, как журналист и издатель, воевал с цензурой, нелепо делать из этого какие-либо далеко идущие выводы: это случалось в ту пору всем литераторам, и правым, и левым.

Что же до Вяземского и Языкова они, наоборот, начав с некоторого, впрочем, относительного, либерализма, стали в дальнейшем приверженцами охранительных начал, за что их слева активно клеймили как революционеров и ретроградов. Революционерами можно всерьез назвать только Кюхельбекера и Рылеева. Но первый был шальной, увлекающийся идеалист, что говорится, без царька в голове, и явно второстепенный поэт, – хотя отнюдь не столь бесталанный, как это иногда изображают. А если говорить о Рылееве, нельзя не признать, что именно гражданская его поэзия кажется теперь устарелой и неубедительной, полной однообразной риторики. Лучшее у него, это некоторые из «Дум», в которых проявляется патриотизм и героическое служение России. Недаром его «Ермак» стал подлинной народной песней.

«Русская жизнь», Сан-Франциско, 15 декабря 1973 г., № 7869, с. 5.«Зарубежная Россия и Пушкин. Образ совершенства» (Москва, 1999)

Сборник носит подзаголовок: «Из наследия первой эмиграции».

Выбор статей, – 18 числом, – совершенно произвольный. Например, о Пушкине писали М. Цветаева, А. Тыркова-Вильямс^277. Конечно, впрочем, нельзя объять необъятного… Из включенных сюда авторов, – люди весьма разного веса и значения, от митрополита Анастасия до К. Померанцева^278.

Разнообразны, естественно, и их суждения, – порою прямо противоположные; иногда умные и глубокие, иногда пустые и поверхностные.

Что их в целом объединяет, – это преклонение перед Пушкиным, являющимся для них всех бесспорной и громадной величиной.

Хорошо, что сюда вошли и решительные высказывания против тех, кто пытался «поколебать треножник» великого поэта. А. Бем дает здесь отповедь Г. Адамовичу (представителю, однако, той же самой первой волны эмиграции! воплощавшему, правда, во многом самое в ней отрицательное: художественный декаданс и моральное падение); Р. Гуль – А. Синявскому с его нашумевшими «Прогулками с Пушкиным».

Это надо тем более приветствовать, что, к сожалению, в нынешней Эрефии хватает хулителей Пушкина; остались, увы, последователи Абрама Терца и в Зарубежьи. То, до коих крайностей их представители способны доходить, продемонстрировал недавно Ю. Дружников^279 в «Русской Мысли».

Многие из авторов, чьи статьи мы в данной книге находим, вполне обоснованно указывают, что взгляды Пушкина, отраженные в его творчестве, являются абсолютным отрицанием большевицкой идеологии, и что все попытки его представить предтечей марксистов-ленинистов суть сплошное мошенничество.

Жаль, что это, видимо, и посейчас не все понимают в постсоветской России. А ведь довольно бы перечитать «Андрея Шенье», чтобы в том убедиться!

Насчет оформления, можно бы отметить ряд ошибок. В том числе, израильская журналистка и критикесса (довольно-таки известная, однако) переведена росчерком пера из женского в мужской род: Наталья Рубинштейн превращена в Н. Рубинштейна.

С отвращением читаем написание Луций вместо Люций. Хотя бы терминологию классической античности, четко испокон веков разработанную в России, оставили бы нынешние реформаторы правописания в покое!

Как правило, все местные названия и собственные имена, в области истории и географии переделываются теперь в Эрефии на американский манер (ибо в колонии – если не прямо политической, то в духовном отношении, – Соединенных Штатов орфография должна быть подчинена законам метрополии). Но ведь тут, в сфере латинского языка, вроде бы и на сие сослаться нельзя?

Или налицо просто зуд нововведений?

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 29 декабря 2001 г., № 2679–2680, с. 5.

В. Русаков. «Уважены за имя» (Москва, 1987)

Книга, посвященная изысканиям о потомках Пушкина, содержит ценные фактические данные. Мы с удовольствием узнаем, что потомство великого поэта многочисленно, как в СССР, так и за рубежом; хотя лишь небольшое число их носит фамилию Пушкин, нисходя по прямой мужской линии от своего гениального предка.

Большинство их, живые и мертвые, – люди относительно рядовые; и если встречаются выдающиеся, то не в области поэзии или вообще литературы. Подтверждение унаследованной ими впечатлительности и эмоциональности можно видеть в том, что двое среди них покончили с собою в ранней молодости, и еще один пытался застрелиться и потом до конца дней своих носил застрявшую в груди пулю. Они то совершили самоубийство кто из-за любви, кто из-за неудач в учении; а вот правнук Пушкина А. Н. Быков, тот застрелился в 34 года, в 1917 году, узнав об отречении государя.

Что поразительно в работе Русакова, – и что, вероятно, совсем не входило в его планы, – это, что его труд превращается в подлинный гимн русскому служилому дворянству среднему, а отчасти и высшему, конца прошлого и начала нашего века!

Не диво, что внуки и правнуки Пушкина, равно как и мужья его внучек и правнучек, в основном офицеры российской армии или провинциальные землевладельцы, более ли менее все проявляли себя людьми храбрыми, высоко порядочными и гуманными. Даже и с точки зрения советского писателя, приходится их признать добросовестными, культурными и в хорошем смысле прогрессивными деятелями в своей сфере. Но ведь не исключением же они были в своей среде! Да и из их биографий вытекает, что они были окружены друзьями и соратниками того же типа.

Мы узнаем, что старший сын Пушкина, Александр Александрович, участвовал в роли командира кавалерийского полка в войне за освобождение Болгарии от турок, и болгары сохранили о нем благодарную память; в ней же отличился П. Воронцов-Вельяминов, ставший позже его зятем, женившись на его дочери.

То об одном, то о другом из потомков поэта, включая женщин, мы слышим, что они устраивали в своих поместьях школы и больницы для крестьян, приходили тем на помощь в случае нужды или бедствий. Настолько, что позже мужики, когда их распрашивали, дружно вспоминали добром своих помещиков и твердили, что ни в чем не могут на них пожаловаться.

Любопытно, что через браки кровь поэта смешалась с кровью двух других русских писателей, Гоголя и Данилевского. Еще более курьезно, – к сокрушению советских исследователей! – что семья Пушкиных породнилась с семьей Романовых: младшая дочь Александра Сергеевича, Наталья, вышла замуж за герцога Нассауского, а ее дочь София сделалась супругой Великого Князя Михаила Михайловича. Впоследствии породнились они и с британским королевским домом; английская ветвь пушкинских праправнуков занимает место в рядах высшей аристократии; но она же – и самая денационализированная, оторвавшаяся от русского языка и традиций. В той же примерно позиции находятся потомки Пушкина в Германии и в Соединенных Штатах, где среди них находятся удачливая женщина-адвокат и винодел в Калифорнии, по образованию китаист. Зато живущие во Франции и в Бельгии отрасли семьи Пушкина остались по мироощущению русскими (один из них даже – православный священник).

Менее весело сложилась судьба их сородичей, оставшихся в советской России или позже попавших в ее пределы. Русаков с гордостью указывает, что некоторым из них большевики предоставили академический паек или выдавали единовременное пособие. Плохое утешение для людей, потерявших из-за революции состояние и положение в обществе!

Что уж и говорить об эмигрантах, угодивших позже в зону советского влияния! Семья Воронцовых-Вельяминовых, жившая в Западной Белоруссии, оказалась, ко времени Второй Мировой… в Казахстане! Можно догадаться, как.

Есть в сочинении Русакова и детективный элемент: загадочная, так и не выяснившаяся до конца история с дневником Пушкина, хранившимся у его внучки, Елены Александровны, эмигрировавшей в 1918 году с матерью в Турцию, где она вышла замуж за белого эмигранта Н. Розенмайера. Из Турции они уехали неизвестно куда, – собирались в Южную Америку, а потом, много позже, Елена Александровна появилась в Ницце, где встречалась с Буниным, и там же и умерла. Что сталось с рукописью, неизвестно. Некоторый свет на это дело проливает книжка С. Космана «Дневник Пушкина. История одного преступления», изданная в Париже в 1970 году, и о которой, впрочем, Русаков отзывается с пренебрежением.

Наиболее выдающимся из потомков Пушкина в СССР был энтомолог Александр Данилевский, скончавшийся в 1969 году.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 26 сентября 1987 г., № 1939, с. 2.И. Золотусский. «Гоголь» (Москва, 2005)

Как не испытывать любопытства к биографии писателя, в жизни которого столько загадок! И о котором, надо добавить, столько фантазий публиковалось, иногда, в том числе, поганых.

К сожалению, узнаем из анонса, книга есть 4-е переиздание; следовательно, не столь уж новая по времени.

И в ней анонс гласит: «Настоящее издание сохраняет первоначальный авторский текст книги, искаженный в первых изданиях неизбежной для того времени цензурой».

А в угоду ли «времени» (нам-таки остается неизвестно, когда сначала книга появилась на свет) или по искренним взглядам автора, книга полна злобных и часто совершенно необоснованных нападок на Царя Николая Первого, который как раз по отношению к Гоголю вел себя с неизменной благожелательностью и, по здравому смыслу, не заслуживает в этом отношении никаких упреков?

Можно бы и в некоторых других пунктах отметить чересчур мрачное изображение тогдашней России, – России Золотого века нашей литературы и культуры! – каковое подлежало бы в наши дни пересмотру.

Увы, до этого пересмотра пока еще далеко. Не знаем, когда и придет для него «времечко»:

«Приди, приди, желанное!»

Биография дает обстоятельные сведения о фактах жизни Гоголя, о его семьи и даже предках, – но не дает разгадок многих проблем, интересных для читателя.

Например, об отношениях Гоголя к женщинам; хотя подробно разобрана история его сватовства к А. Виельгорской.

Но хорошо хотя бы и то, что Золотусский не строит на эту тему рискованных предположений, и без того уже слишком часто делавшихся.

В области анализа творчества Гоголя, многие страницы в данной работе вылились живыми и удачными. В том числе, посвященные «Вечерам на хуторе близ Диканьки»: «Стихия сказки, предания, народной песни вольно чувствует себя в этой, может быть, единственно гармонической книги Гоголя. Как ни страшны страсти, которые раздирают ее героев, как ни много здесь горя, страдания и искусов, книга эта все же светлая, праздничная… Сказка пересиливает существенность, но не отрывается от нее. Тут и обыкновенная жизнь сказочна, фантастична».

Верно подмечена и любовь писателя ко Средневековью, времени «этих гигантов, богатырей и рыцарей, рыцарских обетов, рыцарского самоотвержения и божественного культа женщины». Можно согласиться с параллелями, проводимыми здесь между «Тарасом Бульбой» и «Словом о полку Игореве». Напротив, напрасно биограф истолковывает образ полячки, пленившей Андрия, как демонический, и романтическую любовь между ними только с точки зрения измены и падения.

Более проницательный наш современник Солоухин уловил, наоборот, у Гоголя широту взгляда, не исключающую сочувствия полякам в осажденном городе и к пришедшему к ним спасению.

Не лишены интереса картины знакомства между Гоголем и Пушкиным. Хотя, полагаем, зря составитель биографии противополагает их друг другу как аристократа и плебея: «плебеем» Гоголь не был и себя, без сомнения, не чувствовал!

Много места отведено столкновению Гоголя с Белинским. Жаль, что не приведено полностью письмо этого последнего к писателю, по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями»!

Сей документ, истерический крик осатаневшей левой интеллигенции очень уж характерен для периода, в котором протекал конец – столь преждевременный! – жизни великого писателя. Именно ведь эта атмосфера его и свела в раннюю могилу.

При разборе «Мертвых душ» биограф приходит к выводу, что сожженный и погибший для нас второй том романа был бы еще более замечательным, чем то, что мы имеем возможность прочесть. В частности, что в нем были предугаданы последующие шаги в развитии русской литературы, получившие осуществление в работе Гончарова, Тургенева и Достоевского.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 28 мая 2005 г., № 2772, с. 5.

А. Марченко. «Лермонтов» (Москва, 2009)

Исследований о Лермонтове в советской России, до и после ее распада, издано много. В том числе громадная «Лермонтовская энциклопедия» 1981 года и объемистый сборник статей о Лермонтове В. Вацуро (Москва, 2007, 715 стр.). А до того, замечательные работы И. Андроникова (особенно интересные в том, что касается цикла стихов о Н. Ивановой). Немало появилось и романов о жизни поэта, некоторые не лишенные таланта.

Книга Марченко, уже известной многим в качестве специалистки по творчеству Есенина, дает биографию в развернутом виде и анализ главных сочинений в стихах и в прозе «того, кто мог бы заменить Пушкина», как выразился о нем Царь Николай Первый.

Написанная живо и доступно, она читается легко, с не слабеющим интересом, а в виде иллюстраций приложены портреты более или менее всех женщин, кого поэт за свое короткое существование любил (кроме, к сожалению, княгини М. Щербатовой, чье изображение не сохранилось, а жаль!). Относительно событий жизни поэта, у Аллы Марченко часто свое мнение, расходящееся порою с общепринятым, и обычно интересное, хотя и не всегда убедительное. Например, трудно поверить, что причиною переезда из Москвы в Петербург было опасение, – если не самого поэта, то его бабушки, – как бы он не подвергся политическим преследованиям по мотивам студенческих беспорядков.

Лермонтов, за свое пребывание в Московском Университете, был от какого-либо вольнодумства далек, и навряд ли ему что-либо угрожало.

Зато она целиком права, отметая вздорные обвинения Шугаева о моральном поведении юного поэта и якобы потворствовавшей ему бабушки.

Отметим, что, хотя, следуя советским канонам, автор книги во всем враждебна царю, она опровергает возводимые на него обвинения, будто он нарочно отправил Лермонтова в самые опасные места на Кавказе. Разрушает она, вполне справедливо, и легенды, связанные с гибелью Лермонтова, якобы подстроенную высшей властью, выдумки о стрелявшем из кустов наемном убийце, о вине Монго Столыпина, – родственника и ближайшего друга поэта! – и иные.

Хотя не может удержаться от шатких предположений об особых обидах Мартынова (и даже припутывает подозрения по адресу Васильчикова, одного из секундантов).

Слишком больно примириться с фактом, что поединок произошел из-за пустой и довольно безобидной шутки. Правда, сказанной в присутствии девушки, за которой не в меру самолюбивый офицер, «горец с большим кинжалом» волочился… Вот и возникают все новые версии, в поисках причин произошедшей трагедии. Каких случалось на деле много, – но гибли в них люди не такого масштаба.

Понять-то поведение Мартынова можно; но извинить нельзя! В отличие от иностранца Дантеса он вполне мог бы, – и должен был! – «понять, на что он руку подымал».

Что до характера Лермонтова, до душевных мотивов, определявших его поступки, – в них остается для нас много загадочного.

Марченко, быть может, чересчур упрощая, видит ключ к ним в строках одного из самых знаменитых его стихотворений:

Увы, он счастие не ищет

И не от счастия бежит

И дальше:

А он, мятежный, ищет бури,

Как будто в бурях есть покой.

Оно бы и впрямь могло бы служить объяснению многому в его судьбе. Да не слишком ли, все же, прямолинейным?

Отметим еще убеждение писательницы, что Печорин был для Лермонтова отнюдь не идеальным, а напротив, отрицательным героем. Так, действительно, он сам и утверждал. Но, с другой стороны, невозможно отрицать, что он дал этому своему персонажу очень много своих чувств, мыслей и переживаний! Которые и делают того навсегда привлекательным (и даже увлекательным!) для безграничного множества читателей; в том числе и далеко за пределами русского мира…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 2 октября 2010, с. 2.Жребий русского поэта

Самый выдающийся из советских лермонтоведов, И. Андроников, в книге «Я хочу рассказать вам» (Москва, 1965), описывает свою поездку в Тарханы и беседу со старым сторожем, помнившим местные легенды о поэте.

«Михаил Юрьич, – говорит он, бывало, как приедет – первым делом на колокольню. “Мне вольней дышать там. Простор, – говорит, вокруг большой”. Будто он там и стихи написал, на колокольне. Вот эти:

Дайте волю, волю, волю,

И не надо счастья мне…

Жалко, до нас не дожил: была б ему полная воля!»

Слова эти звучат горькой иронией. Бессознательной? Кто знает… Люди той поры лгали, как дышали, а что думали – для нас закрытая книга…

Какая участь ждала бы Лермонтова при большевизме, угадать легко: та же, которая постигла другого большого поэта, ему духовно близкого, – Н. Гумилева.

Впрочем, живи он в иную, более к нам близкую эпоху, можно не сомневаться, что он, гвардейский офицер, оказался бы в том же стане что и «поручик Голицын, корнет Оболенский».

Более странное впечатление, чем очерк Андроникова, оставляет фантастический рассказ Е. Польской «Эксперимент», включенный в ее книгу «это мы, Господи, пред Тобою…» (1998).

Советские ученые сумели воскресить Пушкина. И что же? Он целиком примирился с советским строем, одобрил новую жизнь; только стихи больше писать не мог (это-то мы, пожалуй, понимаем!), да вот и интерес к женщинам потерял (к женщинам современного типа, быть может?); терзался, что не в силах быть полезен, и постепенно зачах, и угас.

Кому-кому, а уж Польской, свидетельнице выдач в Лиенце, проведшей долгие годы в концлагерях, было уж, конечно, понятно, с какими сторонами большевицкой системы Александр Сергеевич первым делом пришел бы в контакт, и как бы он к ним отнесся.

Очевидно, рассказ был написан в расчете на опубликование, в доперестроечные времена, и ему была придана обтекаемая форма. А все же, уж очень явную ложь он содержит!

Оживи Пушкин в рамках коммунистической системы, – не миновать бы ему Гулага, а то и пули в затылок!

Взвесим судьбу поэтов, которые и впрямь оказались в царстве большевиков: Цветаевой, Есенина, даже тех, кто готов был служить красным злодеям, – Блока, Маяковского.

Факты говорят сами за себя…

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 25 декабря 1999 г., № 2575–2576, с. 1.

Около Лермонтова

Подсоветская поэтесса Белла Ахмадулина горячо любит Пушкина и Лермонтова и со жгучим сожалением относится к их страданиям и гибели. В этом мы ее вполне понимаем и ее чувства разделяем.

Только напрасно она придает значение большевицким выдумкам о том, будто Лермонтов пал жертвою заговора, где участвовал царь, жандармы и Бог весть кто еще.

Дело, конечно, обстояло проще. Для заурядного и самолюбивого человека, Мартынова, Михаил Юрьевич был не гениальным поэтом, а товарищем по юнкерской школе, – позволившим себе его оскорбить. Понять его поведение можно (простить-то никак нельзя!): он оказался в смешном положении перед девушкой, за которой ухаживал и перед которой старался порисоваться.

Все остальное в его глазах в тот момент не имело значения.

Напрасно винить и секундантов. Они следовали установленному обычаю, – а если в мелочах и нарушили правила, так ведь так оно часто бывает. И они совершенно не ждали страшного, трагического исхода дуэли.

А избежать ее не могли: Мартынов был ослеплен злобой, Лермонтов же из гордости никогда бы не сделал первый шаг к примирению.

То же, что они всячески пытались выгородить Мартынова перед возможным судом, – так того от них требовал кодекс чести; так уж полагалось в случаях поединка, кто бы с кем ни дрался.

Понимали ли они, что произошло чудовищное преступление перед русской и даже мировой культурой? Но даже если и понимали, действовать иначе уже не могли.

Ахмадулина тщательно исследует психологию и биографию Мартынова. Но это – почти что исследовать пустое место. Даже сравнение его с Дантесом чересчур для него лестно.

Тот был вполне мерзавец, но не лишенный способностей, сделал-таки во Франции карьеру как делец и политический персонаж.

Остановимся над другой мыслью Ахмадулиной (все это мы берем из ее книги «Много собак и собака», Москва, 2005, где собраны рассказы и очерки за разные годы).

Она с некоторой горечью отмечает, что вот имя Мартынова известно всем, вошло в историю. Тогда как, например, имя Лисаневича известно лишь литературоведам. Оно, конечно, так. Но ведь не приведи Господь никому такой славы! Славы убийцы Лермонтова… Ее можно сравнить со славой Герострата; но тот безумец ее и искал и знал, на что шел; что вряд ли можно приписать Мартынову, чересчур для того недалекому.

Но кто был упомянутый выше Лисаневич? Это был молодой офицер, над которым Лермонтов колко подшутил, и которому знакомые говорили, что, мол, за такие слова можно и на дуэль вызвать.

Он на это ответил: «На такого человека у меня рука не поднимется!»

И тем навечно завоевал себе в истории русской литературы место, – если и скромное, то прекрасное! – умного и порядочного человека.

И другое имя, называемое Ахмадулиной, стоит всем, кому дорога, как подобает лира русского Байрона, помнить навсегда.

Имя Кати Быховец, написавшей по поводу роковой дуэли замечательное письмо, с полным пониманием, с совершенно правильной и трезвой оценкой, – драгоценной для исследователей жизни и гибели поэта.

Молоденькая девушка, познакомившаяся с Лермонтовым незадолго до его гибели на Кавказе, его очень отдаленная родственница, она оказалась если не свидетельницей самой дуэли, то одной из числа немногих людей, которые близко знали участников рокового столкновения, – и единственным человеком, сумевшим о нем живо и толково рассказать. Ей тоже мы обязаны глубокой благодарностью.

Кроме вопросов лермонтоведения и пушкиноведения, книга Ахмадулиной содержит ее высказывания о Цветаевой, о Пастернаке и о многих менее известных ее подсоветских современниках, причастных к литературе или искусству: Ерофееве, Антокольском, Довлатове, о ряде грузинских поэтов.

Ее воспоминания о них, субъективные, мимолетные, но во всяком случае интересные, представляют бесспорную ценность.

Отметим с сочувствием ее твердое отталкивание от большевизма, неприемлемого для ее души и разума.

Любопытно в этом смысле ее впечатление от Твардовского.

В разговоре с ним она употребила однажды привычное для подсоветских людей сопоставление: они и мы, то есть власть и подчиненное ей население. И к ее удивлению Твардовский, как выяснилось, причислил себя к ним, считая, что, мол, «в самом главном» (в чем, спрашивает себя Ахмадулина?) советский строй все же правилен и советские вожди правы.

Не лишне об этом впечатлении помнить при оценке творчества и деятельности данного популярного в СССР поэта и редактора «Нового Мира» в течение важного периода, ознаменовавшегося появлением Солженицына и разгаром диссидентства.

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 24 декабря 2005 г., № 2786, с. 5.Б. Егоров. «Аполлон Григорьев» (Москва, 2000)

Согласимся с заключительными словами данной биографии А. Григорьева: «Живой при любых несчастьях, страстный, говорливый, романтически возвышенный… Духовное светило русской культуры, классик русской словесности».

Григорьев был, несомненно, большим, замечательным поэтом.

Автор книги ставит его «в один ряд если не с гениями уровня Тютчева, Некрасова, Фета, то, по крайней мере, вместе с А. Майковым, Полонским, Огаревым, графом А.К. Толстым».

Классификация, по правде сказать, сомнительная. А.К. Толстого мы бы передвинули в этой таблице далеко наверх, рядом с Некрасовым, а Огарева, например, далеко вниз. Но место рядом с Полонским, тоже очень талантливым, Григорьеву принадлежит по праву.

Он являлся также выдающимся литературным критиком, и жаль, что его работы в этой области в наше время мало известны.

Хорошо, что о нем вышла сейчас из печати солидная работа; но оная – не без недостатков.

Впечатление такое, что Б. Егоров если не писал целиком свое произведение в годы большевизма то, первоначально его тогда подготавливал, приспособляясь волей-неволей, к требованиям момента; а потом уже переделал его в условиях большей свободы.

Отсюда оставшееся стремление придать Григорьеву характер, если не революционера, то оппозиционера, – каковой ему совсем, совсем не к лицу.

Если можно выловить в его сочинениях сочувственный отзыв о фольклорной и романтической фигуре Стеньки Разина или досадливые замечания о надоедливой цензуре или даже о казенном характере синодальной Церкви, – все это не мешает бесспорному факту, что он был в целом решительным консерватором, убежденным православным и монархистом.

О чем свидетельствует и перечисление биографом друзей: Фет, Т. Филиппов, А. Майков; последние годы его жизни связаны с тесным сотрудничеством с братьями Достоевскими.

Напротив, он долго энергично боролся против Чернышевского и не мог найти общего языка с Некрасовым.

Его, Григорьева, программа выражалась, прежде всего, словами православие и самобытность России.

Культ Карамзина и Пушкина, отчасти Гоголя (периода «Переписки с друзьями»), близость со славянофилами (хотя возникали и расхождения) можно рассматривать как главные вехи в деятельности и мировоззрении Григорьева.

Что до его личной жизни, о ней читаешь с горестным вздохом. Поистине, доля «проклятого поэта»! В которой все сумбурно и непоследовательно…

Человек многогранно одаренный, с огромной работоспособностью, блестящий ученик Московского университета, драгоценный сотрудник журналов, где трудился, прекрасный преподаватель, когда приходилось быть педагогом, – но с полной неспособностью к чиновничьей карьере… И, хуже того, с полным неумением распоряжаться деньгами; откуда вечно преследовавшие и губившие его долги.

Два раза глубокая и неразделенная любовь, неудачный брак, кончившийся полным разочарованием; связь на много лет с женщиной гораздо ниже его по образованию и столь же, как он, беспорядочной в житейских делах.

И ранняя неожиданная смерть.

К нему, лучше, чем к кому бы то ни было, можно применить строки:

Братья писатели, в нашей судьбе

Что-то лежит роковое.

Но будем ему благодарны за то литературное наследие, какое он нам оставил, безусловно имеющее высокую ценность.

Егоров справедливо констатирует, что Григорьев в продолжении всего своего существования плыл против течения.

То же самое можно сказать о таких его современниках как А. К. Толстой и Ф. М. Достоевский. Увы, их борьба не привела к их победе. Победили те, кто плыл по течению.

А к каким страшным берегам это течение принесло Россию, – это мы по горькому опыту знаем теперь…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 3 февраля 2001 г., № 2633–2634, с. 5.

Знаменосец свободы

Книга выдающегося литературоведа и публициста В. Кожинова^280 «Тютчев» (Москва, 1988) содержит следующий пассаж:

«В 1828 году в своих известных “Путевых картинах” Гейне писал, что “самый пылкий друг революции видит спасение мира только в победе России и даже смотрит на императора Николая как на гонфалоньера свободы… Те принципы, из которых возникла русская свобода… это – либеральные идеи новейшего времени; русское правительство проникнуто этими идеями, его неограниченный абсолютизм является скорее диктатурой, направленной к тому, чтобы внедрить эти идеи непосредственно в жизнь… Россия – демократическое государство”».

Сама книга представляет собою значительный интерес в качестве первой фундаментальной биографии Тютчева, далеко оставляющей за собою довольно слабую работу К. Пигарева «Жизнь и творчество Тютчева» (Москва, 1962). В ней налицо разбор не только поэтических произведений Тютчева, но и его политических взглядов, не считая подробного жизнеописания его. Автор предлагает нам также ряд любопытных, хотя и спорных концепций об отношениях поэта со славянофильством и панславизмом. Затрагивая мимоходом гибель Пушкина, Кожинов приписывает ее целиком интригам Нессельроде и его окружения, включая Геккерна, и целиком оправдывает в этом деле царя, а Дантесу отводит лишь второстепенную роль.

Любопытен приводимый Кожиновым отрывок из письма Тютчева к дочери (весьма злободневно звучащий и в наше время): «Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей. Раньше они говорили нам, и они действительно так считали, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д., и т. п., что именно бесспорным наличием в ней всего этого им и нравится Европа. А теперь что мы видим? По мере того как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается. Они никогда так сильно не ненавидели прежние установления, как ненавидят современные направления общественной мысли в России. Что же касается Европы, то, как мы видим, никакие нарушения в области правосудия, нравственности и даже цивилизации нисколько не уменьшают их расположения к ней. Словом, в явлении, о котором я говорю, о принципах как таковых не может быть и речи, действуют только инстинкты».

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 3 июня 1989 г., № 2026, с. 2.Специализация

Книга Ю. Короткова «Писарев» (Москва, 1976) написана с большим мастерством и способна бы вызвать симпатию к ее персонажу, если бы его дикие взгляды на литературу, искусство и политику не говорили сами за себя, даже в благожелательном изложении. Выпишем оттуда, однако, нижеследующие мысли Писарева об образовании:

«Развелось пропасть разных образований: это, говорят, юридическое, а вот это – техническое, а вон то – военное. Идя по этому пути, можно дойти до образования кирасирского, отличающегося от гусарского и уланского, до образования, свойственного чиновнику казенной палаты и совершенно непохожего на образование сенатского или почтамтского чиновника, до образования кожевника, не имеющего ничего общего с образованием мыловара или мясника. Когда мы доведем свое развитие до такого невиданного совершенства, мы даже не заметим того, как общее образование совершенно уничтожится и превратится в миф, потому что сотни различных образований растащат его по кусочку… Образованный специалист может быть мастером своего дела и в то же время оставаться неучем и полудикарем, находящимся в плену многих предрассудков, имеющим самые смутные понятия о достоинстве человека, об интересах общества, об отношениях гражданина к своим согражданам и семьянина к своему семейству».

Все это вполне резонно и убедительно. Но разве в Советском Союзе специализация не доведена как раз до крайних пределов, в ущерб общему и особенно гуманитарному образованию? Так что тут один из основополагателей советского мировоззрения бьет именно по нынешней большевицкой системе!

Отметим, кроме того, курьезное совпадение высказываний Писарева с тем, что столетие спустя провозгласил Солженицын по поводу образованщины. Подлинно, les extrémités se touchent^281!

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 9 июля 1988 г., № 1980, с. 4.Границы свободы

Документальная повесть С. Тхоржевского «Высокая лестница», посвященная жизни и творчеству замечательного русского поэта прошлого века Я. Полонского и изданная в Ленинграде в 1978 году, свидетельствует, с одной стороны, о том, что в СССР теперь все же больше свободы, чем в проклятые сталинские времена, а с другой, – что ее еще слишком мало для честных и объективных литературоведческих исследований.

Автор явно любит Полонского и готов его защищать от несправедливых оценок и вражеских нападок; каковые, главным образом, на него делались как на служителя чистой поэзии и искусства для искусства, сочинителя лирических стихов без политической тенденции.

В своей борьбе за правду, Тхоржевский не останавливается перед частичным развенчиванием таких лжеавторитетов, как Писарев, Добролюбов, Минаев^282 и даже сам Салтыков-Щедрин; да и о Белинском отмечает, что тот не сумел разглядеть дарование начинающего писателя, в годы его молодости. В ходе повествования не слишком симпатичным предстает и революционер П. Лавров.

Зато дружеские отношения Полонского с Достоевским и с Победоносцевым в книге старательно приглушены, как и его восхищение перед царем Александром Вторым и милостивое к нему расположение царя Александра Третьего.

Наоборот, всячески подчеркнут его либерализм. Он и был либералом, по сравнению, например, с его ближайшим приятелем А. Фетом; но либералом в хорошем смысле, в смысле искренних гуманности и любви к свободе. Впрочем, несомненно, будучи человеком своей эпохи, он разделял и некоторые из увлечений и иллюзий тогдашней интеллигенции. Что, однако, не помешало ему служить цензором и достигнуть в этой должности генеральских чинов.

Общее обаяние талантливого стихотворца и высоко порядочного человека с доброй и отзывчивой душой вызывало к нему невольное уважение не только друзей, но порою и врагов.

Судьба его была довольно тяжелая: долгая бедность, побудившая его отказаться от любимой девушки, сожаление о чем преследовало его потом навсегда; позже смерть первой его жены после кратковременного брака; заключенный в драматических условиях, но оказавшийся удачным второй; несчастный случай, в результате которого он остался хромым…

Жизнь его пришлась на конец золотого века, вторую половину 19-го столетия, так что ему случалось сталкиваться со многими выдающимися деятелями нашей литературы, включая и Тургенева, и Толстого, и Некрасова. Собственная его биография до сих пор привлекала далеко меньше, чем бы следовало, внимание. Так что можно порадоваться изданию разобранной выше очень неплохой в общем работы о нем.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 24 января 1987, № 1904, с. 4.

Л. Н. Толстой и его близкие (Москва, 1986)

Для толстоведов и поклонников Толстого книжка в 375 страниц под редакцией Т. Н. Волковой представляет значительную ценность. Собранные здесь воспоминания о Льве Николаевиче его родственников и его почитателей, вместе с многочисленными фотографиями, приближают к нам его личность и разъясняют нам кое-какие особенности его характера.

Наиболее интересны записки племянницы Толстого, М.С. Бибиковой. Помимо прочего, она живо обрисовывает фигуру сестры писателя, Марии Николаевны, позже принявшей монашество; с нею он, как известно, виделся незадолго перед смертью. Любопытны и различные детали о нем самом, не всегда ему благоприятные. Так, придя однажды в гости к сестре и застав у нее трех монахинь, несколько смутившихся, понятно, при его появлении, он, выйдя оттуда, разразился по их адресу злобными грубейшими словами, которые здесь и повторять не хочется.

Многозначительна и его резкая реакция на то, что две его племянницы, сестры М. С. Бибиковой, дочери Сергея Николаевича Толстого, заключили неравные браки, одна с крестьянином, другая – с башкиром. Яснополянский мудрец был крайне недоволен подобными мезальянсами. Он даже сказал первой из них, что лучше бы ей выйти замуж, скажем, за офицера, будь тот хоть пьяница. Когда же он услышал, будто и его родная дочь, Мария Львовна, увлеклась мужиком, то был глубоко огорчен и расстроен; по счастью, дело оказалось кратковременным капризом.

Больше последовательности проявил Толстой, строго осудив брак своего сына Андрея с женщиной, разошедшейся ради него с мужем (их история курьезно похожа на сюжет «Анны Карениной»!), Е. В. Арцимович; но его жесткие морализаторские высказывания при сем случае не внушают большого сочувствия (брак, между прочим, оказался чрезвычайно счастливым).

Мемуары Н. Ф. Страховой и Е. Е. Горбуновой рисуют, наоборот, преимущественно симпатичные стороны в характере Толстого, и более подробно, чем другие, останавливаются на его взглядах и мнениях в области политики и религии.

«Голос зарубежья», рубрика «Обзор зарубежной печати», Мюнхен, июнь 1986 г., № 41, с. 44.С. Белов. «Ф. М. Достоевский и его окружение» (СПб., 2001)

Нельзя без восхищения говорить о монументальном двухтомном труде профессора С. В. Белова! Этот «энциклопедический словарь» есть вещь как нельзя более нужная и своевременная.

Достоевский имеет право считаться самым великим русским писателем; и во всяком случае является им в глазах Запада, – где популярность соперничавшего с ним Л. Толстого заметно понизилась, а его собственная все растет. И, хотя ему при советском режиме было посвящено несколько книг, – они все страдают вполне понятной политической однобокостью.

Которой у Белова обнаружить никак невозможно. Его оценки – объективные и справедливые, и о монархических и православных убеждениях Достоевского он говорит с полным пониманием и даже с видимой симпатией. А если их не понимать, – можно ли вообще понимать Достоевского? А уж любить – нельзя никак…

Данная же работа есть именно дело великой любви, выполненная с огромной эрудицией и с безошибочным хорошим вкусом; более того – с подлинным литературным талантом.

Эту книгу можно читать подряд как увлекательный роман; можно и искать в ней имена чем-либо знаменитых современников писателя (и много находишь нового и интересного); можно, наконец, открывать наудачу, на ничем специально не известных именах (и часто натыкаешься на интересные сведения, отзывы о Достоевском или отзывы о людях Достоевского; порою и данные о возможных прототипах его романов, – хотя, конечно, в этой последней области предположения надо делать всегда с большой осторожностью).

Перед нами раскрывается, – и во всех подробностях, – не только картина жизни и творчества «гения нечеловеческой силы», как метко именует его автор «энциклопедического словаря», но и панорама современного ему быта, истории и характеристика его друзей и врагов. Из первых мы с глубоким сочувствием следим за подвигом его жены, Анны Григорьевны, без которой он не смог бы выполнить свои задачи; из вторых, – оцениваем по достоинству предательскую клевету ложного друга, H. Н. Страхова.

Впрочем, – и друзей, и врагов у Федора Михайловича было множество, и о каждом Белов нам сообщает важные детали; в результате, – его работа составляет ценнейший справочник, который всякому литературоведу полезно будет впредь иметь под рукой.

Покамест подобные сборники существуют в России о Пушкине – Л. Черейский, «Пушкин и его окружение»; – и о Лермонтове – «Лермонтовская энциклопедия» под редакцией В. Мануйлова. О Блоке и об Есенине, хотя такого рода изданий и нет, но имеются налицо в изобилии исследования их биографий и произведений (хотя и тенденциозные, что их сильно портит).

Хотелось бы дождаться таких же вот «энциклопедических словарей» об А. К. Толстом и о Н. Гумилеве.

Отрадно все же, что уровень свободы в нынешней России допускает правдивое освещение прошлого, в том числе деятельности столь грандиозных фигур, как Федор Михайлович Достоевский.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 мая 2002 г., № 2699–2700, с. 5.Борец с демонами

С удовлетворением наблюдаем растущий в России интерес к Достоевскому, который был бы невообразим в годы большевизма. Явление это не только радостное, но и открывающее надежды на будущее.

Великий писатель, – величайший из русских писателей и один из величайших в мире, – выражаясь бытовым языком: «Плохому не научит!»

Идея православной монархии и русского патриотизма, которым он служил, – именно те, какие нужны сейчас народу нашей родины. И кто лучше в силах их проповедовать, чем этот могучий мыслитель и страстный борец за правду?

Возник спрос – есть и предложение. К счастью России, нашлись талантливые и одушевленные исследователи творчества выдающегося романиста и публициста.

Мы уже упоминали в нашей газете о превосходном «энциклопедическом словаре» посвященном Достоевскому С. Беловым.

Не менее замечательна и деятельность Л. Сараскиной, о которой нам тоже случалось уже упоминать.

Ее книга «Федор Достоевский. Одоление демонов» ставит главной задачей анализ романа «Бесы», и в еще более узком смысле, выяснение того, в какой мере прототипом Ставрогина послужил петрашевец Н. Спешнев.

Автор, однако, далеко выходит за пределы данных вопросов. Дает он тут и описание семьи родителей Достоевского, и картину формирования его характера и испытанных им литературных влияний.

Говорит довольно много и о других его книгах, помимо «Бесов», как о «Неточке Незвановой», «Униженных и оскорбленных», «Записках из мертвого дома» и «Игроке». И даже об его неосуществленных, но намечавшихся планах. Разбирает и проблемы его сношений с издателями и с публикой.

Все это захватывающе интересно и рассказано с большим мастерством, так что данный труд можно самым горячим образом рекомендовать всем тем, кто любит Достоевского или хочет о нем побольше знать.

Жаль, что не затронут последний роман писателя «Братья Карамазовы». Может быть о нем Сараскина написала – или напишет, – отдельное сочинение?

Возражений ей можно сделать мало. Позволим себе все же некоторые замечания.

Она видит известное противоречие в том, что отец писателя, с одной стороны, гордился видимо своим происхождением из литовского дворянства, а с другой, был пламенным российским патриотом и убежденным православным.

Но если он принадлежал, например, к православной шляхте, права коей до какой-то степени ущемлялись в Речи Посполитой, – то и противоречия никакого нет. Напротив, понятно, что этот класс держался за свою веру и с надеждой смотрел всегда в сторону России.

Не можем полностью согласиться и с нижеследующим замечанием исследовательницы (отмечающей, что будущий писатель никогда не подвергался телесным наказаниям, ни в родной семье, ни в пансионе где учился):

«Писатель Достоевский – редкий, может быть, единственный представитель русской классической литературы, который не был бит в детстве».

Навряд ли хрупкий, болезненный и обожаемый бабушкой Мишель Лермонтов испытывал когда-либо физические наказания. Не думаем тоже, что знал их на опыте А. К. Толстой, воспитывавшийся высоко культурным и гуманным любящим дядей, старавшимся – с успехом! – развивать и способности, и чувство достоинства в своем одаренном питомце.

А Пушкин, как все лицеисты, если и бывал «бит» в раннем детстве, то не старше 12 лет. Иное дело Тургенев с его капризной само-дурной матерью и Л. Толстой в руках нечутких гувернеров.

Любопытен список литературы для чтения, рекомендовавшийся Достоевским для детей: весь Вальтер Скотт, весь Диккенс, «Дон Кихот», «Жиль Блаз», весь Пушкин, весь Гоголь, Карамзин, Шекспир, Шиллер, Гете. Несколько неожиданно – также и весь Л. Толстой (но позднейшую эволюцию сего последнего Федор Михайлович все же не знал!). Тургенев и Гончаров в список включены, так сказать, факультативно. А в целом – совет неплохой и в наши дни!

Много места в книге отведено (и правильно!) опровержению гнусной клеветы, возведенной на Достоевского Страховым, – ложным другом и злым ангелом великого человека, относившегося к нему с доверием, хотя и видевшего его недостатки. Корни поведения этого клеветника прослежены Сараскиной, как уже и сделали до нее объективные анализаторы истории литературы.

Абсурдно приписывать писателю преступления его персонажей, – особенно, если он именно старается их заклеймить! Что бы пришлось думать тогда об авторах детективных романов и рассказов, от Конан Дойля и Честертона до Агаты Кристи и Дороти Сейерc!

Конкретно о Ставрогине Сараскина проницательно замечает, что Федор Михайлович создал в нем образ своего антипода, ни в чем на него не похожего, – ни в жизненном быту, ни в поведении и в устремлениях.

Сам же Достоевский был, – как и сообщали близко знавшие его современники и честные исследователи его жизни и творчества, – благороднейшим и добрейшим человеком незапятнанной честности.

И, конечно: «Одним из самых вдохновенных и глубоких художников нашего времени», – как писал о нем Всеволод Соловьев.

Всех времен, скажем мы от себя…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 26 апреля 2003 г., № 2734, с. 2.

Инфернальница

Превосходно оформленная, составленная с большой эрудицией и хорошим вкусом книга Л. Сараскиной «Возлюбленная Достоевского» (Москва, 1994) посвящена биографии Апполинарии Сусловой и ставит себе несколько сомнительную цель оную в пределах возможного реабилитировать, идя в этом вослед работам А. Долинина, уже пытавшегося сделать то же самое.

Но ведь вот что получается (или, точнее, сказать, как раз не получается): автор задает (в предисловии) риторические вопросы: мог ли о Сусловой говорить объективно Достоевский, которого она обманула и жестоко мучила; или его жена, ревновавшая обожаемого мужа к его прежней любовнице; или их обоих дочь, естественно стоявшая на стороне отца; или, наконец, Розанов, жизнь которого она превратила в ад, отказывая ему в разводе, и делая тем его детей от второй жены незаконнорожденными?

Вспоминаешь тут невольно басню Крылова «Волк и кот». Хищник, преследуемый охотниками, забежал в деревню и спрашивает у кота, не найдется ли кого из крестьян, кто бы над ним сжалился и согласился его спрятать? Кот ему и называет наиболее добродушных и милосердных. Но выясняется, что у каждого из них тот задрал у кого овцу, у кого теленка и т. п.

Так вот и тут: если данная женщина, каковы бы ни были ее достоинства, ухитрилась стольким людям (из коих двое – выдающиеся писатели) сделать серьезное зло, – не означает ли это, что она в самом деле была плохим, недобрым человеком?

Опять-таки вспомним народную прибаутку, проникнутую бесспорным здравым смыслом: «Хороши наши ребята; только славушка плоха».

Сараскина пишет: «Так случилось, что мужчины, которые любили ее, обеспечили ей бессмертие. Оно, бесспорно, дает право на биографию».

Не станем никак подобное право оспаривать. Только биография-то – такая, которая ей отнюдь не делает чести.

Нельзя отрицать за Аполлинарией Прокофьевной способность и умение вызывать у мужчин страстную к себе любовь. Посмотрим, однако, как она эти свои свойства употребляет.

Став (причем первоначальная инициатива исходила от нее) любовницей Достоевского, она собирается с ним вместе в поездку за границей. В последний момент его задерживают дела; она едет одна, обещая ждать его в Париже. А там влюбляется в студента, испанца Сальвадора, и встречает прибывающего Федора Михайловича словами, что мол: «Слишком поздно!»

Сальвадор между тем ее совсем и не любит; он смотрел на их сношения как на минутную связь, ни к чему не обязывающую. Чем она смертельно уязвлена, – и решает с тех пор мстить всем мужчинам и вообще всем на свете.

С Достоевским она, тем не менее, пускается в путешествие по Италии, требуя, чтобы он с нею был как брат с сестрой (можно себе представить, какие муки он переживал!).

Когда они расстаются (он возвращается в Россию), Суслова ведет более чем легкомысленный образ жизни (в Париже, в Монпелье, в Бельгии… меняя любовников и поклонников (в дневнике их называет только кличками вроде «зин», «валах», «лейб-медик») и на судьбу великого писателя продолжает оказывать демоническое влияние. Не зная, что он женился (на второй жене) посылает ему письма. Он отвечает; причем деликатно не говорит о своей любви к подруге, а дает понять, будто брак был заключен по житейским соображениям.

Жена узнает о переписке и тяжело страдает. Трогательно, грустно и даже отчасти смешно следить по сохранившимся источникам за тем, как эти два человека, глубоко друг друга любящие и ценящие, долгое время оба мучатся из-за призрака прежней, уже давно отлетевшей страсти…

Что до «Поленьки», как ее называли друзья, она мечется по заграницам, потом по России, кидается в крайний нигилизм (вплоть до планов убить царя; по каковому поводу умный католический священник, которому она свои мечты поверяет, ей трезво замечает, что Император Александр Второй – идеал правителя).

Любовные похождения, неудачные опыты в литературе, потом на педагогическом поприще… И, когда ей уже под 40, влюбляет в себя молодого Розанова (которому 20 с небольшим), расходится с ним и, упорно не желая дать ему развод, терзает его как палач, не позволяя ему узаконить свое положение с новой женой и будущее его трех дочерей.

Достоевский, как бы его не ослепляли увлечение и потом жалость, совершенно правильно определяет характер своей в прошлом любовницы (в письме к ее сестре): «Аполлинария – больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства, сама же избавляет себя от самых малейших обязанностей к людям».

Лучше не скажешь!

По страницам книги мелькают слова инфернальница и еще ближе к делу, медея.

Отразился ли ее образ в творчестве Федора Михайловича? Вероятно, да: в лицах Полины (в «Игроке»), Настасьи Филипповны (в «Идиоте»), в других еще персонажах. Хотя никак не можем согласиться с Сараскиной, будто тоже и в образе пленительной Аглаи Епанчиной (в том же «Идиоте»); та – совсем в другом роде…

Саму попытку найти в Сусловой хорошие стороны и ее, хотя бы отчасти, оправдать, – можно бы одобрить и к ней отнестись с полным сочувствием как к гуманной, – если бы не одно тут обстоятельство.

А именно то, что, стремясь ее обелить, Сараскина бросает тень на Достоевского, его супругу Анну Григорьевну, их дочь Любовь и дальше на Розанова: они-де были несправедливы, обвиняли Аполлинарию Прокофьевну не по заслугам, поддаваясь своим эмоциям и интересам.

Между тем, так судить нет оснований. Зачем брать под сомнение их слова, в основном, – а часто и целиком, – правдивые?

Любопытно, что нашелся все же человек, полностью стоявший на стороне Сусловой и никогда в привязанности к ней не поколебавшийся (в отличие от ее отца, сестры, не говоря уж о долгом ряде поклонников): графиня Салиас де Турнемир (мать известного писателя Салиаса, и сама писательница под псевдонимом Евгения Тур), относившаяся к ней, до самой смерти, с глубокой материнской нежностью, всегда готовая дать хороший совет (которых та не слушала…) и оказать услугу и помощь (иногда очень серьезные).

Импульсивная и мятущаяся «инфернальница» проделала, в политическом отношении, долгий и сложный путь: под старость сделалась, из пламенной революционерки патриоткой и чуть ли не черносотенкой!

Сие последнее могло бы вызвать у нас симпатию; но как-то не вызывает, – принимая во внимание ансамбль остальных ее качеств…

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 2 ноября 2002 г., № 2721–2722, с. 1.

В. Лобас. «Достоевский» (Москва, 2000)

Попытка проследить всю жизнь великого писателя, из года в год, когда возможно изо дня в день, казалось бы, заслуживает глубокого уважения и должна для нас быть чрезвычайно ценной.

Можно, правда, заметить, что фрагменты, выдернутые из контекста воспоминаний, писем или официальных документов не всегда полностью сохраняют смысл, какой имели в совокупности в источнике. Это бы не столь уж важно. Гораздо хуже другое, и это – большая ложка дегтя среди меда интересных сведений.

Автор склонен изображать Достоевского смолоду развратником и, похоже (хотя прямо этого не решается сказать), готов верить в архимерзкую клевету о нем лжеца Страхова. В поддержку своих (превратных) идей он приводит слова Ковалевской со ссылкой на каких-то – не названных! – друзей молодости писателя.

Но ведь подлинные его друзья, – Ризенкампф, Яновский, – ясно и определенно говорят обратное. Оба были медики, о здоровье писателя рассказывают подробно и откровенно, – и о его грехах, буде таковые бы существовали, не преминули бы упомянуть. Да они бы и не видели особого зла в легкомысленном поведении холостого, молодого и ничем не связанного мужчины. Но они категорически (с некоторым удивлением даже) утверждают, что он, в те годы, до ареста и каторги, совсем не имел связей с женщинами. Напротив, «был врагом вина и кутежей».

Желая (зачем?) его опорочить, Лобас с подозрением указывает, что он-де куда-то тратил все свои деньги. Но это Яновский как раз подробно объясняет: Достоевский не умел отказывать и, будучи сам не богат, раздавал деньги окружающим приятелям и знакомым, охотно пользовавшимся его щедростью. А, кстати, тот разврат, – с уличными женщинами, – какой Лобас видимо предполагает, стоил бы недорого и больших расходов не объяснял бы.

Совсем бессовестно – и просто несерьезно! – приписывать Достоевскому слова его отрицательного персонажа – «человека из подполья». А это Лобас настойчиво и делает, раз за разом.

Шутливую фразу в письме к брату о хорошеньких Минушках и Кларушках ранний биограф писателя, О. Миллер, совершенно правильно характеризует как игру воображения.

Именно такими путями и методами и была создана гнусная легенда о растлении малолетней. Раз-де Достоевский мог это описать (повествуя о Ставрогине), да еще и так правдоподобно, – значит, мог и сделать; значит и сделал.

Но вот он и убийства описывал, значит, кого-то и убивал? На таком пути – до чего только не додумаешься!

Подлые вымыслы были изобретены после смерти Достоевского злобным завистником Страховым, долгие годы притворявшимся его верным другом (уже в силу всего этого, было бы наивностью придавать им значение!).

Если Тургенев что-то подобное и говорил Ясинскому (да как проверить?), то по слабости ко сплетням.

Может быть, Достоевский что-нибудь ему рассказал о ком-то другом? Или еще скорее, сказал, например, что вот видел девочку с гувернанткой, и у последней такая физиономия, что она, пожалуй, способна ребенка продать развратнику?

А у Тургенева это превратилось в выдумку о Достоевском самом.

Лобас не замечает, что, допустив на миг такие вещи о Достоевском, мы бы его превратили в лицемера, в иудушку, тартюфа, всю жизнь проповедовавшего принципы христианской морали, и их втайне нарушавшего.

Что психологически абсолютно невозможно. Все его поведение не то, что свидетельствует, а кричит о другом: он постоянно жертвовал собою, всегда стремился помочь страдающим, заступиться за обиженных.

Не только пером, но и на деле.

А обидеть ребенка он как раз считал за худшее из мыслимых преступлений и за самый тяжелый из грехов.

Отдает себе Лобас в этом отчет или нет, а все приводимые им факты, – и высказывания людей, когда они порядочные, – категорически опровергают любезные его сердцу скверные фантазии.

В остальном, отметим, что он придерживается версии об убийстве отца писателя крестьянами. Тогда как подлинно компетентный и объективный исследователь биографии и творчества Достоевского, С. Белов, убедительно доказал, что тот умер от апоплексического удара. Приводимые же Лобасом рассказы мужика (родившегося уже после смерти доктора Достоевского!) изложенные в 1925 году (когда ругать помещиков было в моде) – решительно не заслуживают доверия.

К числу самого захватывающего при чтении принадлежат отрывки из писем, воспоминаний и дневников рисующие отношения между Федором Михайловичем и его второй женой.

Какая трогательная, какая прекрасная любовь! Особенно в первые годы во время их жизни за границей; но, впрочем, до конца и в самые последние дни жизни гениального писателя. И после его смерти – Анна Григорьевна служила его памяти до самой своей могилы. Если бы все русские писатели имели подобных жен! Но ведь и Достоевский в первый-то раз выбрал совсем неудачно; только вот во второй ему повезло.

Скажем еще, что Лобас вовсе неубедительно предполагает, что у Достоевского был туберкулез. Доктор Сниткин, кузен его жены, за много лет до конца определил у него эмфизему и предсказал точно, как она может завершиться.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 15 мая 2004 г., № 2747, c. 3.М. Басина. «Жизнь Достоевского» (СПб., 2004)

Книга описывает очень короткий период жизни великого писателя, включая пребывание в юнкерском училище и его первые шаги в литературе, вплоть до ареста. Что соответствует, впрочем, и подзаголовку: «Сквозь сумрак белых ночей».

Ни новых идей, ни новых фактов мы тут не найдем; элементарное изложение событий могло бы, пожалуй, быть полезно для детей или вовсе простых людей.

Могло быть… если бы не навязчивая тенденция представить бытие Царской России в подчеркнуто черных тонах. Когда же заходит речь о царях, эмоции автора переходят в полыхающую злобу: имп. Павел Первый – «тиран», имп. Николай Первый – «театрал» и садист. Впрочем, не в лучшем свете представлены, – когда появляются на сцену, – все генералы, аристократы и вообще представители высшего сословия.

Так полагалось писать в недоброе старое время, – когда правили-то страной уж подлинно тираны и садисты. Если Басина сочинила свою работу тогда, – несправедливо к ней придираться: «С волками жить, по-волчьи выть».

Но и то, – следовало бы ее основательно переработать. А если книга составлена сейчас, то это уж и вовсе не извинительно.

Теперь так откровенно врать и клеветать просто стыдно…

Достоевский, своих зрелых лет, отнесся бы к подобной трактовке своего прошлого с возмущением и отвращением.

Из аннотации мы узнаем, что Басина писала тоже про Пушкина и про Гоголя (экая мастерица на все руки!). Если в таком же ключе, – лучше ее труды не читать.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 13 ноября 2004 г., № 2758, с. 2.

Е. Дрыжакова. «По живым следам Достоевского». (СПб., 2008)

Серьезное научное исследование, во вполне общедоступной форме, содержит множество интересных фактических данных и изобилие живых, любопытных мыслей.

В частности, автор разбирает отношения писателя с Герценом, с Чернышевским, его участие в кружке петрашевцев, его отношение к евреям.

Большую ценность представляют два очерка о профессорах, под чьим руководством она училась и с кем сотрудничала в научной работе, А. С. Долининым и Б. Г. Оксманном.

С глубокой симпатией читаем принципиальное высказывание Дрыжаковой по вопросу об октябрьской революции, о котором, мы узнаем, она горячо спорила со своим учителем Долининым:

«Для меня, сколько я себя помню, революция вообще, прежде всего, означала человеческие страдания. Я никогда не могла понять, что существуют какие-то “высшие цели”, во имя которых можно убивать людей. Кажется, это сознание вошло в меня в очень раннем детстве, когда я, еще не будучи способной прочитать, рассматривала картинки в многотомной истории XIX века Лависа и Рамбо. Незабываемое впечатление, в частности, оставило во мне “Прощание Людовика XVI с семьей перед казнью”. Никакое идеологическое воспитание в школе и по радио не смогло перебить этого впечатление. Более того, я была уверена, что все умные люди считают революцию ужасной ошибкой и только из страха говорят и пишут по-другому».

Конечно, такого рода чувства долгие годы испытывала подсоветская интеллигенция, не имея возможности их открыто высказать!

Приятно слышать их хотя бы теперь. Немногие и сейчас выражают свои мысли столь откровенно.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 июня 2010 г., № 2893, с. 3.Жизнь Лескова

Естественное любопытство возбуждает книга о Лескове, изданная в СССР, да еще написанная его собственным сыном (Андрей Лесков, «Жизнь Николая Лескова по его личным, семейным и несемейным записям и памятям», Государственное издательство художественной литературы, Москва, 1954). Казалось бы, вспоминать о Лескове не очень с руки большевикам. Всем известно, как он жестоко боролся с нигилистами: именно травля его левой интеллигенцией лишила его в свое время заслуженного признания и исковеркала его жизнь. И его интерес к религиозным вопросам, и его обостренный русский национализм, с особой любовью к традиционной старине – все это довольно мало подходит официальной советской идеологии. С другой стороны, когда автор книги – родной сын Лескова, можно бы ждать сочувственной оценки творчества этого крупного писателя.

Ознакомление с книгой разрешает загадку. Сам автор ее в одном месте говорит о разнице между родными по духу и родными по плоти. Сын Лескова для отца оказался куда худшим, более строгим и менее справедливым историком, чем мог бы быть кто-либо из почитателей его таланта, стоявших от него вдалеке. Книга является в значительной степени обвинительным актом, в котором не стоит искать объективности. Бесспорно, в семейной жизни, Лесков был тяжел – суров, требователен, вспыльчив, часто несправедлив. Он не сумел завоевать любви сына, которого, очевидно, по-своему любил; не сумел и привить ему свои взгляды, так, что тот духовно остался ему чужим.

Личная антипатия, к сожалению, заходит у Андрея Лескова слишком далеко. В оправдание отцу можно было бы привести то напряжение нервов, в каком его держала интенсивная литературная работа, борьба с политическими противниками, с цензурой, – проявлявшей подчас самую тупую близорукость, – с материальными трудностями, в которых он жил. И, главное, – дело писателя, это его книги. Отмечая множество человеческих слабостей Лескова, биограф нечувствительно доходит до весьма серьезной недооценки его творчества.

Да даже и в человеческом плане многое вызывает сомнение. Читая Андрея Лескова, выходит, что во всех столкновениях, прежде всего семейных и личных, но затем и литературных, и общественных, его отец всегда бывал неправ. Так ли? Из того, что он сам же рассказывает, напрашивается вывод, что часто бывало совершенно иначе, и если Лесков реагировал на все с силой своего необузданного характера и истрепанных нервов, он все же был во многих случаях жертвой, а вовсе не виноватым. И почему так строго ставить ему в счет все слабости? Вот маленький пример. Сын иронизирует над его гордостью дворянским происхождением, будто бы очень недавним, – однако, сам показывает, что Лесковы, почти несомненно, старый, но захудалый дворянский род, влившийся в духовное сословие, и потом получивший снова дворянство по службе. Да и гордился Лесков больше всего своим коренным русским происхождением, и не меньше своей связью с духовным званием, чем с дворянским. А вот Андрей Лесков, надо признать, что-то уж очень чернит предков; даже о деде он говорит странным тоном; приводит его умное, глубокое и сердечное завещание и находит его выспренним, притом еще смеется, что, мол, написано оно было по поводу пустого недомогания. Так, ведь, завещание и лучше писать загодя; и выспреннего в нем – только форма, нормальная для времени.

Если личные свойства Лескова даны в сомнительном освещении, еще сомнительнее то, что говорится о его политических взглядах. Можно подумать, что он только и делал, что ругал правительство, царя, жандармов, духовенство и все власти предержащие… Почему же он тогда писал совсем другое? Будем уж лучше судить его по его произведениям. Они достовернее.

Язык Андрея Лескова, писавшего в глубокой старости, полон архаизмов, но ничего не имеет общего с тем живым, полным оттенков языком, каким писал его отец. Наоборот, он отдает какой-то мертвенностью.

Ценность книги – в тех обильных фактах и документах, которые в ней приведены. Этим она может быть полезна для историков русской литературы и для людей, специально интересующихся Лесковым, – при условии внимательного анализа и отделения бесспорного от не совсем бесспорного. Надо делать скидку на личные, весьма своеобразные чувства сына в отношении отца. И на то, что книга, как-никак, издана в советских условиях. Timeo Danaos et dona perentes^283.

Чеховское издательство выпустило года два назад книгу Слонима «Три любви Достоевского», местами интересную, местами же поражающую грубым непониманием характера и психологии великого писателя. Так вот, в ней автор горько жалуется на жену Достоевского. Она, когда речь шла о муже, которого она любила, вспоминала только хорошее, а о плохом забывала. Может быть, это и неудачно в чисто научном отношении; но, признаемся, куда симпатичнее, чем обратное поведение, образцом которого можно считать книгу Андрея Лескова, подмечавшего в своем отце в первую очередь плохое. Это приводит на память сына Ноя, насмеявшегося над наготой отца. Зато его имя и стало, ведь, из собственного нарицательным, в поучение всем его будущим последователям.

«Возрождение», рубрика «Среди книг, газет и журналов», Париж, июль 1955 г., № 43, с. 148–149.

Страшные слова

Д. Карамышев выражал недавно (в № 1926 «Нашей Страны») пожелание перечислить Блока из левого в правый или, если воспользоваться удачным определением Д. Панина, из лагеря разрушителей в лагерь созидателей. Оно бы хотелось; но возможно ли?

Вот передо мною роскошное издание советской Академии Наук, из серии «Литературное наследство»: «Александр Блок. Новые материалы исследования» (в 4-х томах). И в первом из них (выпущенном в Москве, в 1980 году), в воспоминаниях Е. Книпович, я не без ужаса читаю следующие записанные ею слова поэта, с которым она была близка в последние годы его жизни: «Всякая преждевременная попытка примирить мораль с музыкой революции безнадежна. Помирятся они лишь тогда, когда все звенья, все составные части морального кодекса старого общества уйдут в небытие; требуется действительно похоронить отечество, честь, нравственность, право, патриотизм и прочих покойников, чтобы музыка согласилась примириться с миром».

Мороз пробегает по коже! Тут оправдание всего: и расстрела царя с семьей, и коллективизации, и чисток, и концлагерей, и беспримерной, удушливой полувековой лжи… Сдается, – счастье Блока, что он не дожил до осуществления своих безумных грез. Хотя – немыслимо угадать, как бы он себя вел тогда… А доживи он до наших дней, – и совсем бы ему не понравилась тяга всего народа к тому прошлому, которое он сам так ненавидел. О котором писал матери (цитирую из той же книги): «Единственный общий враг наш – российская государственность, церковность, кабаки, казна и чиновники».

Поражает в этом издании, предназначенном для высшей под-советской интеллигенции и подготовленном самыми авторитетными специалистами, изобилие грубых ошибок всюду, где приводятся иностранные слова, названия или фразы. Например, роман А. де Виньи «Сен Марс» назван тут “Сер Марс”. Знаменитый роман Флобера «Education sentimentale» назван «Educations sentimental» (sic!).

Вместо:

Grains de muse qui git invisible,

получается:

Grains de muse qui git inoisible (sic!).

To же самое происходит и с цитатами на немецком языке. Как не воскликнуть: «И скучно, и грустно!».

Ну а сатанинская музыка революции, которою заслушался Александр Блок, – слава Богу, мало у нее найдется в теперешнее время поклонников в пределах СССР!

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 2 апреля 1988 г., № 1966, с. 2.«Н. Гумилев и русский Парнас» (СПб., 1992)

Казалось бы, можно радоваться, что Гумилеву, память о котором до недавних еще пор была под запретом, посвящена была в «бывшем СССР» научная конференция (17–19 сентября 1991).

Увы! Ознакомление с материалами данной конференции вызывает сперва разочарование, а потом – и возмущение.

Ни новых фактов, ни новых мыслей. Пережевывание цитат из Гумилева, цитат, приводимых Гумилевым, возможных источников той или иной фразы в каком-либо из его стихотворений…

Николай Степанович был человеком высоко культурным, что и вообще типично для поэтов и писателей Серебряного века. Но, в отличие от других, он имел очень широкий круг интересов: занимался европейским Средневековьем, поэзией и историей Дальнего и Ближнего Востока, Византией, Африкой. Чтобы о нем судить – необходимо самому стоять на весьма высоком уровне познаний. А сие для подсоветских специалистов отнюдь не характерно…

Ну да Бог с ними! Педантические профессорские исследования если и бесплодны то, как правило и не вредны.

А вот что уж вовсе скверно – это попытка сделать Гумилева… масоном и чуть ли не сатанистом!

М. Иованович в статье «Николай Гумилев и масонское учение» старается изо всех сил.

Положим, гора рождает мышь. Горе-исследователь принужден закончить выводом:

«Предположение о принадлежности Гумилева к масонам, наверное, таковым и останется: загадка эта неразрешима, к тому же возможная разгадка, подобно ряду аналогичных случаев, вряд ли могла бы способствовать более тонкому пониманию гумилевского творчества».

Добавим, незачем бы это нелепое и необоснованное «предположение» вообще и делать!

Но рассмотрим аргументацию г-на Иовановича. Ее несерьезность и недобросовестность сразу же кидается в глаза.

Мы знаем, что франкмасоны кощунственно используют в своих обрядах христианские терминологию и символику. Они тоже, как и мы, употребляют выражения, как, скажем, «Новый Иерусалим»; но совсем в другом смысле. Что же, неужели мы должны отказаться от слов, которые повторяем постоянно в своих молитвах?

Но вот, для Иовановича, если Гумилев пишет:

Взойдут ясны

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны,

это доказывает, что он был масоном!

То же самое и в массе других примеров. Даже строки:

Но все в себе вмещает человек,

Который любит жизнь и верит в Бога,

рисуются исследователю как подозрительные.

Помилуйте мол, вольные каменщики тоже говорят о Боге! Значит… Ничего не значит, г-н Иованович! Они-то говорят о другом боге, чем мы; о том, который не наверху, а внизу…

Дело известное: и Сатана может цитировать Священное Писание. Только это никак не означает, что все православное духовенство, – как и духовенство других христианских религий, – и все благочестивые миряне, ссылающиеся устно и письменно на Евангелие, состоят в масонском братстве!

Мало того, наталкиваемся мы тут и на еще более странные рассуждения.

Гумилева не зря называют «поэтом дальних странствий»: он, действительно, много путешествовал. В том числе он побывал в Каире, в Смирне и в Париже. А это, оказывается, – сообщает нам Н. Богомолов, в статье «Оккультные мотивы в творчестве Гумилева», – священные города розенкрейцеров. Можно ли сомневаться, что он был масон?

Логика великолепная! Что же, ему было этих городов избегать как огня? И мало ли куда еще он заезжал! Можно его заподозрить и в конфуцианстве (мечтал о путешествии в Китай…), и в приверженности к кровавой религии ацтеков (замышлял поэму о завоевании Мексики Кортесом…), да и просто, – в чем угодно!

Всякий истинный поэт умеет перевоплощаться в разные лица. У Пушкина есть стихи, составленные от имени турецкого янычара, молдаванского боярина, испанского гидальго, – что же это доказывает? Единственно, – его большой талант!

Так и Гумилев. В стихах-то у него дается слово и богоборцам, и чернокнижникам, и язычникам, – но это отнюдь не свидетельство об его взглядах! О нем-то мы знаем, что, – как подтрунивали современники, – он крестился на каждую церковь; был человеком глубоко православным, а по политическим убеждениям – монархистом.

Как же бы это могло сочетаться с масонством? Мы знаем, что масоны (по крайней мере, в то время) яростно боролись против монархии; почти все члены Временного Правительства принадлежали к их сообществу.

Если бы еще приписывали вступление в братство раннему Гумилеву, не определившему четко свою позицию! А нас хотят уверить, будто он записался в вольные каменщики в 1918 году! Когда уже его мировоззрения твердо сформировались.

И записался будто бы в Англии, где был недолго, и по уши занят материальными затруднениями; или (по другой версии) во Франции, где опять же, был поглощен службой, и неудачной любовью. Впрочем, усердный Иованович и в его любовных стихах находит масонские намеки!..

Вряд ли не нелепее всего таковые искать (как он делает) в «Гондле», где четко противопоставлены скандинавское язычество и христианство, носителями которого выступают ирландцы.

И какими приемами пользуется изыскатель, Боже мой! У Моцарта была музыка к «Волшебной флейте» (а Моцарт был масон!); у Гумилева упоминается «Волшебная скрипка»! А вот в пьесе «Актион» упоминается «строительство», «камень»… Не правда ли, подозрительно?

Не будем дальше разбирать эту пристрастную, неубедительную и, в сущности, очень глупую клевету на великого поэта! Такими методами, ясно, можно самого себя уверить в чем угодно. Но г-н Иованович даже и самого себя не сумел обмануть…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 ноября 1993 г., № 2260, с. 2.

Однобокий Гумилев

Не лишенная сама по себе интереса книга Веры Лукницкой «Николай Гумилев», опубликованная в 1990 году в издательстве «Лениздат», оставляет смутное впечатление.

Она представляет собою итог длительной работы писателя Павла Лукницкого, всю жизнь собиравшего материалы о Гумилеве, но не имевшего возможности их в советских условиях продвинуть в печать. После его смерти, его жена взяла на себя обработку накопленных им сведений, – и вот результат ее труда перед нами.

Личность самого Лукницкого нам не совсем ясна. В предисловии уточняется, что он принимал участие в Гражданской войне. Но на чьей стороне? Вряд ли белых, – как бы это сошло ему с рук? А если красных, – почему про это рассказывается столь скупо? И тогда, – несколько удивляет его симпатия к Гумилеву…

Как писатель, Лукницкий нам знаком по недурному роману «Ниесо», – истории девушки из глухой памирской деревни в советское время.

Основой представляемых в разбираемой нами сейчас работе сообщений явились частные беседы составителя с Ахматовой. К ним присоединены данные со слов других людей, знавших поэта. К сожалению, получается нечто не вполне стройное. В целом это, так сказать, «Гумилев глазами Ахматовой».

Конечно, Ахматову никак нельзя исключить из биографии Гумилева. Но, может быть, было бы уж тогда лучше посвятить ей отдельное сочинение?

А то выходит несколько извращенная критика. Ахматова выполняет роль камертона, определяющего правильность или ошибочность всех остальных сообщений. И это, – несмотря даже на то, что автор все же оговаривается, что ее мнения часто субъективны, а факты в ее интерпретации не всегда точны.

Между тем, картина часто получается превратная. Например, когда Анна Андреевна, разведенная первая жена Гумилева, говорит об его второй жене, Анне Николаевне Энгельгардт, вполне естественно, что в ее голосе слышны злобные, мстительные нотки, и что о своей преемнице она передает только самое худшее, – возможно, и целиком выдуманное!

Второй Анне, как ее называли в окружении поэта, вообще очень не повезло; все литераторы сочувствовали Ахматовой, и именно эту последнюю расценивали до конца как супругу Гумилева.

Между тем, сочувствие это имело мало оснований. Она никогда Гумилева не любила, вышла за него замуж лишь потому, что другие ее сердечные дела не ладились, и потому, что ей хотелось освободиться из-под ига семьи родителей.

Мало того, она творчество своего мужа не умела ни ценить, ни понимать. Может быть, именно потому, что сама была поэтом; но ее талант был вовсе иного характера, а ее вкусы и убеждения совершенно иные, чем у него.

Ее оценки стихов Гумилева поражают своею неверностью: отзывается с презрением об его лучших вещах, как «Капитаны» и «Заблудившийся трамвай» и восхваляет относительно второстепенное стихотворение «Звездный ужас». Впрочем, ведь и ее отзывы о Пушкине убийственно некомпетентны!

Чужды ей были и политические взгляды гениального человека, который с нею связал свою судьбу. В значительной степени от нее идет миф, многократно повторяемый в разбираемой нами книге, об аполитичности Гумилева.

Хороша аполитичность! Николай Степанович всегда заявлял, что он – монархист, хотя это было вовсе невыгодно, а потом и прямо опасно; крестился на все церкви, когда религия находилась совсем не в моде; пошел добровольцем на войну защищать родину, от чего другие интеллигенты всячески уклонялись… И умер, героем в борьбе с большевизмом.

Очевидно, для лево-настроенных снобов того времени, причастность к политике могла означать только принадлежность к партиям эсеров или социал-демократов; все прочее не считалось.

О характере своего мужа Ахматова в целом судит нечутко и поверхностно; а уж понятно, что о женщинах, которыми он увлекался, до или после брака с нею, рассуждает абсолютно необъективно.

Проницательные современники давно заметили, что Анна Андреевна строила, – особенно, под конец жизни, – легенду о себе и о Гумилеве, подгоняя события и свидетельства под свою определенную схему. Отражением такой версии теперешний опус Лукницкой и является.

Не будучи красавцем, Гумилев имел большой успех у женщин. Но его преследовала в этой области какая-то роковая судьба… Любовь к Ахматовой сыграла для него печальную роль, причинив тяжелые страдания.

С другой стороны, известно, что он делал предложение Е. Димитриевой, будущей Черубине де Габриак, но та предпочла ему Волошина. С нею бы он, без сомнения, счастья тоже не нашел. Это было создание демоническое, насквозь изломанное.

Самая видно подлинная и глубокая любовь его относилась к Елене, «Синей Звезде», в Париже. Но и та его отвергла; что легко понять, учитывая шаткость и неопределенность его положения в тот момент.

«Вторая Анна» его, похоже, искренне любила, но не могла целиком заполнить его сердце, и для нее любовь обернулась бедою: его казнь, последующее безвыходное положение… и даже отсутствие понимания и сочувствия в окружающей среде.

Думаем, ее память заслуживала бы реабилитации.

Ценную сторону книги представляет собою детальней хронологический список произведений Гумилева. Среди данных тут фотографий, отметим таковую Л. Гумилева в молодости; из нее видно, что он был очень похож на отца, но лучше него внешностью.

Жаль, что ни здесь, ни пока нигде, мы не находим портретов женщин, сыгравших важную роль в судьбе поэта: Елены Дюбуше, Анны Энгельгардт, Татьяны Адамович. Ни таковых близких к нему людей и друзей, как его племянник Н. Сверчков, с которым он ездил вместе в Африку, как С. Ауслендер, ни людей, с кем он общался, включая и врагов, как М. Кузьмин. Правда, те из них, кто сам по себе был знаменит, оставили след в разных других книгах: Брюсов, Мережковские, Белый, И. Одоевцева, Г. Иванов, Л. Рейснер. Но их изображения были бы весьма на месте и тут.

Зато тут даны материалы следствия, из коих ясно видно, что Гумилев действительно принимал активное участие в таганцевском заговоре, вербовал людей, хранил у себя и распределял деньги (что уж давно и подтверждала И. Одоевцева). Что он не спешил признаваться, вполне понятно; однако, этого и не отрицал.

Любопытно, что в следствии мелькает имя М. Шагинян. В какой роли? Вовсе загадочно…

Изумляемся и возмущаемся попытками «обелить» Гумилева от борьбы с большевизмом! Если прежде это могло делаться по стратегическим соображениям, – теперь-то зачем?!

Неприятны и старания В. Лукницкой, – чтобы придать своей книге обтекающую форму? – изобразить будто Гумилев «рвался на родину». На деле, он оказался принужден туда вернуться, поскольку не удалось ни уехать в Месопотамию, как ему хотелось, ни задержаться на Западе.

Очень интересны сообщения Г. Адамовича о словах Гумилева, что Европа ему по сравнению с Петербургом казалась провинциальной в культурном отношении, и восторженное обращение к памяти Гумилева Марины Цветаевой.

В целом, эту биографию «поэта дальних странствий» стоит прочесть, и даже можно из нее полезные сведения почерпнуть, – но читать надо с большим разбором!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 августа 1994 г., № 2296, с. 2.

А. Варламов. «Александр Грин» (Москва, 2005)

Книга, в основном, повторяет в сокращенной форме материалы, содержащиеся в «Воспоминаниях об Александре Грине» под редакцией В. Сандлера, изданных в Москве в 1972 году. Не прибавляя к ним почти ничего нового, – кроме, впрочем, описания преследований, которым подвергалась вдова писателя, оставшаяся в Крыму в зоне германской оккупации и имевшая неосторожность, – или героизм, – вернуться затем в советскую Россию. В остальном, Варламов отбросил вынужденные расшаркивания по адресу большевизма, портившие работу Сандлера (и, конечно, хорошо сделал).

Остается однако впечатление, что составитель этой новой биографии по духу мало созвучен романтическому писателю, чью жизнь берется воссоздать. А это качество очень бы тут нужно и важно!

Неприятно читать вот такое его размышление: «Из Грина вышел бы первоклассный писатель-реалист. Он мог пойти по традиционному пути психологической русской прозы, мог оказаться в ее – как теперь говорят – “мейнстриме”, с Куприным, Буниным, Горьким, Андрееевым».

Слава Богу, что так не получилось! Но и не могло получиться. Если первые свои рассказы Грин писал в общепринятой тогда манере, то лишь потому, что искал свою настоящую дорогу, согласную с его натурой, которую позже и нашел.

А если бы он продолжал, как множество его современников, писать тусклые рассказики в духе Чехова, – но без блестящего таланта Антона Павловича, – русская литература и мы все многое бы потеряли. Но он сумел сохранить свою яркую индивидуальность, на беду себе, в житейском смысле слова, но на благо своим бесчисленным грядущим поклонникам.

Варламов повторяет ту же ошибку, какую совершила первая супруга Грина, Вера Абрамова, которая всячески его уговаривала писать бытовые романы из русской жизни. Ее приземленному мышлению именно подобный образ действий соответствовал. Но дело кончилось семейным разрывом, – а Грин продолжал писать по-своему.

Чему остается и порадоваться.

Отмечаемая нами склонность эрефийского биографа (который, впрочем, и сам писатель не без дарования в области деревенщицкой прозы) проявляется и в том, что он максимум внимания уделяет рассказам (преимущественно ранней поры) с мрачным, тоскливым колоритом, и где действие и впрямь обычно на русской почве. Хотя гораздо чаще и больше Грин писал в ином тоне.

Очень подробно останавливается Варламов на периоде связи Грина с эсерами и террором; связи мимолетной и быстро минувшей, хотя, – нельзя отрицать, – и оставившей следы на его дальнейшем творчестве.

И здесь, между прочим, (отчасти и дальше) он допускает методологическую ошибку, нередкую вообще у биографов. Решив, что писатель должен отражать в своих сочинениях образы встреченных им и сыгравших роль в его жизни людей, он пытается истолковывать его произведения с этой точки зрения, – и недоволен, когда на деле происходит иное!

Он ищет, например, в женских образах Грина непременно фигуру революционерки Кисы Бибергаль (в которую тот был влюблен и которую чуть не застрелил при бурном с нею разрыве). И недоумевает, почему же появляются на сцену девушки и женщины совсем иного типа?

Ту же самую ошибку, но на свой лад, делала и упомянутая нами первая жена писателя, искавшая в его романах и рассказах своего портрета, – часто вовсе неубедительно. (И именно такие потуги отнимают у ее очерков о жизни с ним значительную долю ценности).

Отметим заодно вопиюще нелепую характеристику, каковую Варламов дает Блоку, о ком мельком упоминает, как о человеке нравственно ясном. Вот уж, поистине, что об сей трагической и сложной фигуре большого поэта и невероятного путаника в жизни, никак нельзя сказать!

Мы знаем, что большевики Грина затравили, справедливо поняв его полную несозвучность эпохе, – то есть их режиму. Варламов приводит массу ругательных отзывов, выпавших на долю творца Гринландии. Который на все их нападки реагировал презрительным равнодушием и умер в горькой нищете.

А потом, еще при советской власти, наступило время бурного им увлечения, – публика-то, рядовой-то читатель его всегда любили, и его книги никогда не залеживались в магазинах!

И тогда власти, и вместе с ними, – с благими, но не заслуживающими похвалы намерениями, – его поклонники стали стараться его изобразить как попутчика, чуть ли не как «беспартийного коммуниста».

Теперь, на счастье, можно о нем и его творчестве говорить хотя бы с относительной объективностью.

Выделим из хора хулителей Грина одного убежденного его врага и противника, имевшего некоторый литературный вес: Андрея Платонова. Которому жизненное восприятие, окрашенное романтизмом и мечтой о красоте, – особенно ярко выраженное в новелле «Алые паруса», – было просто нестерпимо, расходясь с его, Платонова, концепцией мира и его художественными приемами.

Напротив, упомянем о критике, лучше других и раньше всех других сумевшем понять и оценить оригинальный хотя и гонимый талант: о А. Горнфельде, отзывы которого цитируются в разбираемой нами книге.

Напоследок упомянем достаточно нелепое искажение имени одного из персонажей в замечательном (одном из самых лучших!) рассказе Грина, «Фанданго»: вместо Бам-Гран, Варламов его почему-то называет Бан-Грам.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 июня 2006 г., № 2798, с. 5.С. И С. Куняевы. «Жизнь Есенина» (Москва, 2001)

Все россияне, к какой бы национальности они ни принадлежали, включая живущих в отпавших от России областях, живущих в эмиграции и пребывающих в Эрефии, имеют право предъявить большевизму страшный, кровавый счет. Но в той негодующей, полной пролитых и непролитых слез жалобе, которую каждый из них мог бы сформулировать, есть весьма различные нюансы.

Для одних самое худшее – истребление всего лучшего в России, тех классов, которые определяли ее силу, ее культуру и ее богатство: дворянства, офицерства, духовенства, интеллигенции, лучшей части крестьянства; для других – уничтожение целых народов, ссылаемых, удушаемых и унижаемых; для других… да этот жуткий счет легко бы продолжить до бесконечности!

Для авторов разбираемой книги, известного и талантливого поэта Станислава Куняева и его сына Сергея есть свое главное в жалобе, какую они предъявляют: ликвидация расстрелами, тюрьмой и концлагерем крестьянской поэзии, расцветшей было в предреволюционные и непосредственно послереволюционные годы, и беспощадно выкорчеванной затем красным режимом.

Есенин, которому они посвящают свою работу, «Божья дудка» как они его именуют, являлся, безусловно, вершиной и высшим достижением этой поэзии.

Они перечисляют многих (кому интересно, – найдут на их страницах длинный ряд имен). Мы думаем, все же, что кроме – сильно переоцененного, – Н. Клюева, самым талантливым был почти забытый ныне А. Ширяевец^284. Хотя, конечно, разные могут быть точки зрения…

Но вот напрашивающийся вопрос: как же, почему же составители данной работы пребывают (оно, увы, нам известно…) во стане национал-большевиков? Это понимая и чувствуя всю тяжесть преступления советских тиранов, описывая ужасы их черной работы! Читаем с недоумением, и при нем остаемся, закрыв том в 600 страниц…

Куняевы горячо любят и ценят Есенина; в чем мы полностью с ними согласны. И, бесспорно, надо их поблагодарить за обширный и детальный труд, из коего немало важного узнает любопытный читатель.

Любят, да… Но вот – хорошо ли они его понимают? Об этом у нас нет уверенности.

Они упрекают поэта в том, что он не препятствовал, а то и прямо содействовал созданию о нем мифов, – вроде, например, происхождения из семьи старообрядцев (а на самом деле выяснилось, что в местах, где он родился и провел детство, раскольников вообще не водилось…). Наверное, Есенин на подобные упреки ухмыльнулся бы свойственной ему задорной, мальчишеской усмешкой. Не его забота была беспокоиться о возможных затруднениях будущих биографов! Ему нравилось считаться представителем глубинной России, наследником древней Руси. Такой образ он и хотел передать векам, а особенно – такое произвести впечатление на среду, где вращался (в том числе на писательскую богему и на столичную культурную публику).

Совсем уж несправедливо, полагаем мы, требовать от него биографической точности в его лирическом творчестве! Смешно жаловаться, что, мол, его мать была совсем не похожа на ту, которую он изобразил в стихах! Если он в ее образе слил своих мать и бабушку, или даже придал обеим черты, коих у них не было, – важно не это, а созданная им живая, трогательная фигура крестьянской матери, матери вообще, берущая всякого русского человека за сердце. Поэт, писатель имеют полное право обобщать и даже выдумывать: что важно, это – полученный результат. Дивные стихи не нуждаются в фактических оправданиях; иное дело, будь они бездарными…

Совсем уж нелогично уличать Есенина в том, что его Анна Снегина не соответствует биографии Л. Кашиной, послужившей, предполагается, ее прототипом! Конечно, не соответствует: Кашина была, как-никак, мать семейства, а «девушка в белой накидке» – сверстница юного Сергея и, судя по их разговору у калитки, никакими брачными узами не связана. Кашина не эмигрировала, а Анна бежала в Лондон. Но ведь поэма-то о ней, о сотворенной мечтою стихотворца мечтой…

Не слишком удачным кажется нам выбор произведений рязанского соловья; тех, на коих авторы книги настаивают. Идеологические (довольно путаные) поэмы времен революции и сразу после, тем более тогдашние литературные декларации, не суть главное, самое существенное в его наследстве.

А вот упомянутая выше, и разбираемая весьма поверхностно Куняевыми «Анна Снегина» – одно из самых высших его художественных достижений. И начисто обойдены вниманием его чудесные «персидские» стихи; тогда как о них непременно бы следовало поговорить подробнее.

О конце Есенина, мы уже давно знаем, у Куняевых своя теория: что его физически убили чекисты. Мы в это не верим, и приводимые ими аргументы отнюдь не кажутся убедительными. Большевики убили Есенина; но не физически, а морально. В той России, какую они строили, он жить не мог… И то, что он сам наложил на себя руки – есть еще худшее обвинение большевицкой системе, чем было бы настоящее убийство в гостинице «Англетер»…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 23 марта 2002 г., № 2691–2692, с. 5.

В. Безруков. «Есенин» (СПб., 2005)

Хотя эта книга официально называется романом, она вряд ли имеет на то право. Она есть изложение биографии Есенина, сделанное языком газетного фельетона без каких-либо художественных достоинств. Биография, впрочем, неполная: опущены детство и ранняя юность, а рассказана (не в хронологическом порядке, а с отступлениями) только жизнь поэта с момента, когда он уже стал известным и признанным.

Причем весь упор, к сожалению, делается на описание пьянства, дебошей и скандалов (о которых известно и без того слишком много).

Социальные и политические причины поведения «рязанского соловья» почти не затрагиваются. Материальное положение крестьянства в тот момент не было на деле столь трагичным как в приближавшиеся годы «великого перелома» (в которые Есенин погиб бы уж непременно!); хуже обстояло с разрушением традиционного быта и, в первую очередь, православной религии.

Но все это если и затронуто, то вскользь и крайне поверхностно. Никаких же попыток психологического анализа автор не предпринимает. Да оно и к лучшему! Подобная задача была бы ему явно не по плечу…

Зато приплетена, – приплетена довольно беспомощно и с неувязками, – попытка расследования смерти Есенина с целью превратить самоубийство в убийство. Попытка ложная и неудачная. Вина большевиков в том, что они довели Сергея Александровича Есенина, безусловно, одного из великих русских поэтов, до добровольного ухода из жизни. А это, пожалуй – и даже бесспорно! – еще худшее преступление, чем если бы они его физически казнили.

А уж мотивировки, с выдуманными привнесениями какого-то письма Каменева, попавшего будто бы Есенину в руки, и искусственным связыванием дела с борьбой различных группировок в среде кремлевских вождей, – они уж и совсем, совсем неубедительны!

Есенин, видимо, – особенно к концу своей жизни, – вообще был разочарован в советском строе, а в политику старался не вмешиваться. Убивать его властям было не нужно, и обвинять их в убийстве, никогда не имевшем места, есть занятие совершенно праздное и бессмысленное. По сути дела, оно представляет собою неуважение к памяти выдающегося человека, которого мы бы должны уважать, несмотря на его ошибки и недостатки, какими бы там они ни были.

Коснемся вопроса – поскольку он то и дело на страницах разбираемого сочинения встает, – об антисемитизме Есенина. Вряд ли о нем можно говорить всерьез, когда тот имел множество ближайших друзей и даже возлюбленных из среды евреев! Даже бытовой антисемитизм, не говоря уж об идеологическом и с научными претензиями, подобных отношений не допускал бы.

А ведь в этой связи все же любопытно, кто из друзей Есенина был, и кто не был евреем? Например, Бениславскую часто называют еврейкой. А если верить Безрукову, то ее мать была грузинка, а отец – француз. Безруков называет еврейкой Берзинь. Но фамилия то ее несомненно латышская. Или это по мужу? Не объяснено и не уточнено… То же и об Эрлихе. Которого автор книги обвиняет в самых страшных вещах, – в содействии к убийству…

А ведь он был видимо, на самом-то деле, одним из ближайших друзей и доверенных лиц Есенина! Хорошо ли бросаться подобными обвинениями?

Отметим еще одну неудачную на наш взгляд черту в «Есенине»: привлечение цитат (в частности, из «Анны Снегиной» – лучшей, несомненно, из поэм Есенина!) как биографических свидетельств. Тогда как она есть плод творческой фантазии, отнюдь не прямо связанной с фактами.

Относительно русской эмиграции В. Безруков проявляет поистине чудовищное невежество. Так, Ремизова он называет «ярым черносотенцем». К его сведению: Ремизов по политическим взглядам занимал самую левую позицию, какая только в Зарубежии допускалась, и очень гордился тем, что в царское время подвергался преследованиям и был сослан в провинцию. Опять же, А. Н. Толстой в описываемую в романе эпоху был белым эмигрантом и о возврате в Совдепию не помышлял; название «советский граф» он получил лишь много-много лет спустя.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 декабря 2005 г., № 2786, с. 3.Н. Макарова. «Сергей Есенин и Айседора Дункан» (Москва, 1999)

Сжатый и объективный очерк Н. Макаровой прибавляет мало нового к истории этой странной любви, но ценен тем, что прослеживает ее от начала до конца, уточняя все мелкие детали.

Жуткий рок тяготел над американской танцовщицей! Проницательная цыганка наверно сказала бы ей: «Берегись автомобилей!» Одна автомобильная катастрофа отняла у нее двух ее детей, другая, позже, отняла и жизнь…

Что до ее связи с Есениным, в основе которой лежало, видимо, сильное взаимное влечение, – оная была обречена на крах с первого момента, в силу отсутствия у них общих взглядов и разница, весьма глубокая, в их миропонимании.

Эксцентричная американка создала себе фальшивый кумир из советской России; впрочем, довольно типично для западной левой интеллигенции! «Ах, великий социалистический опыт!» Есенин же, даже если на какой-то момент и мог иметь иллюзии подобного рода, быстро их изжил и большевизм становился для него все более и более невыносимым. Как они могли друг друга понять?

Характерен запечатленный в данной книге разговор этих курьезных супругов (через переводчицу):

Айседора: «А ведь большевики-то правы. Никакого Бога нет. Это понятие устарело». Есенин: «И все-таки какой же ты, Изадора, в сущности, ребенок… До седых волос вот дожила, а так и не поняла самого главного: в этом мире все от Бога. И музыка, и поэзия, и живопись, и даже танцы твои – все от Него».

Движимые от природы в разные стороны, не имея духовной близости, они не могли дать друг другу ничего важного в жизни. Откуда их разрыв…

А после разрыва, они оба пошли, – разными путями, – к трагическому концу.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 17 марта 2001 г., № 2639–2640, с. 5.

Подлинный Есенин

Меня всегда удивляла острая враждебность к Есенину, заметная у старой эмиграции в Париже, в особенности же в литературных и паралитературных кругах. Стоит упомянуть его имя, и непременно услышишь одну из следующих вещей: что все его стихи, это – «сердцещипательные частушки под тальянку»; или что «любить Есенина, это – такой же дурной вкус, как любить Надсона»; или, наконец, от более культурных, что «вся лирика Есенина вышла из двух строчек Блока».

Если вообще имеет смысл отвечать, то разве что на это последнее обвинение, менее глупое, чем все остальные. «Две строчки» или точнее четверостишие, о каковом идет речь, это, понятно: «Россия. Нищая Россия…» Но как же не понимать, что у Блока это – лишь перепев гениального тютчевского начала: «Эти бедные селенья…»? Если бы не было Блока, рязанский соловей почерпнул бы свои мотивы из оригинала; да и без Тютчева нашел бы их у Лермонтова («Люблю отчизну я, но странною любовью»), у А. К. Толстого («Край ты мой, родимый край…»), или, уж если на то пошло, у Державина («Зрел ли ты, певец Тииский…»).

Отбросим мимоходом дремучую ерунду, какую иногда городят о некультурности Есенина: русских поэтов он знал превосходно, да и вообще образование у него было весьма неплохое; кроме разве знания иностранных языков; да и то…

Что есть общего во всех этих замечательных стихах, это – русский патриотизм, в чистом виде, искренний и неподдельный. Поэтому они и говорят так властно нашему сердцу. И если Есенин внес тут вполне неповторимое свое, то это – истинную, нутряную народность, в которой его, пожалуй, в русской литературе никто не превзошел. Именно потому и звучат так часто его слова той видимой безыскусственностью, которая и есть как раз самое истинное, самое высокое искусство.

Чтобы этого не ощущать, нужна та стена глухого предубежденья, какой, увы, парижским литераторам не занимать. Но откуда же она взялась? Чем их нелюбовь к «последнему поэту деревни» объясняется? Упреки в большевизме отдают фальшью, так как те же люди снисходительно, а часто и с симпатией, говорят о Маяковском. Обвинения в богохульстве (они всегда делаются) тоже лишены содержания: Есенин, как раз не Блок. Религиозное чувство у него слишком ярко, слишком сильно проявляется, чтобы его можно было отрицать; а те элементы кощунства, какие у него встречаются (половину того, что при спорах цитируют, вообще притягивают по недоразумению) есть неизбежная дань противоречивой эпохе и тем внутренним и внешним конфликтам, какие ему пришлось пережить.

Или уж поэта ненавидят за самый факт его крестьянского происхождения? Вероятно, для многих по крайней мере, не без того. Но главное-то, по-видимому, не в этом.

Не так давно, я испытал вдруг впечатление, что наконец нашел объяснение всем изумлявшим меня аномалиям эмигрантских вкусов. Это случилось, когда мне зачем-то понадобилось перечитать «Петербургские зимы» Георгия Иванова, и я наткнулся там на такое место:

«Поздней осенью 1916 г. вдруг распространился и потом подтвердился “чудовищный слух”: “Наш” Есенин… представлялся Александре Федоровне в Царскосельском дворце, читал ей стихи, просил и получил от Императрицы разрешение посвятить ей целый цикл в своей новой книге!»

Теперь иже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю «передовую общественность», когда обнаружилось, что «гнусный поступок» Есенина не выдумка, не «навет черной сотни», а непреложный факт. Бросились к Есенину за объяснениями. Он сперва отмалчивался. Потом признался…

Не произойди революции, двери большинства издательств России, притом самых богатых и влиятельных, были бы для Есенина навсегда закрыты. Таких «преступлений», как монархические чувства – русскому писателю либеральная общественность не прощала. Есенин не мог этого не понимать и, очевидно, сознательно, шел на разрыв.

Наконец, дальше, говоря о поведении Есенина во время революции, Иванов добавляет: «От происхождения до душевного склада – все располагало его отвернуться от “керенской России”…»

Вот, значит, в чем вопрос! Не в каком-то «большевизме» Есенина (какого никогда и не было), а в его неприятии февральской революции, в его монархических чувствах. Inde ira…285

Скажем определенно: наша здесь задача – установить факты, выяснить действительные убеждения Есенина, а отнюдь не оценивать ту или иную идеологию и дискутировать проблемы, что лучше: монархия или республика.

Факты же, они таковы, как их приводит советский литературовед П. Ф. Юшин в книге «Поэзия Сергея Есенина» (Москва, 1966):

«Есенин после Октябрьской революции вновь оказался в Царском Селе, когда там не было уже ни царя, ни царицы, но группировались и готовили монархический переворот верные царю слуги. 14 декабря … поэт принимает в Царском Селе клятвенное обещание на верность царю. Таким образом, царистские настроения поэта выражались не в одних лишь стихах, посвященных царевнам, но принимали и более определенные и решительные формы, как раз в то время, когда все яснее становился характер совершившейся революции».

Сергей Косман, в своей статье «Есенин в Царском Селе» («Возрождение», № 240, 1973 г.) цитирует этот «многозначащий рассказ об участии Есенина в монархическом заговоре» и заодно отвергает легенды о том, будто поэт был дезертиром или служил в дисциплинарном батальоне. На самом деле, он то конца выполнял свои обязанности при санитарном поезде, о чем и получил от своего непосредственного начальника, полковника Ломана, свидетельство от 20 марта 1917 г.

Что произошло дальше? Монархии больше не было; царь был в заключении; заговор распался… Есенин мог только погибнуть, и притом вполне бесполезно. Можно понять, что ему, еще совсем молодому и сознающему таящиеся в нем силы и возможности, хотелось жить! Впрочем, даже если он и ставил на первое место задачу продолжать борьбу – прежде всего следовало уцелеть: а над ним нависала грозная опасность. Не исключено, что и Ломан ему посоветовал соблюсти осторожность и беречь себя для будущего.

Вот почему Есенин постарался, – и довольно ловко, – замести свои следы; вот почему он позже наплел, для большевиков, в своей автобиографии, и даже в стихах, турусы на колесах, представляя себя дезертиром, говоря об отказе написать стихи в честь царя и т. п. Царю было все равно, а для поэта – вопрос жизни и смерти. Винить его никак не приходится. Да и кто из нас не врал большевикам?

Это другое дело, насколько они поверили. Вероятно, нисколько. Но такие поэты, как Есенин, на улице не валяются; советской власти талантливые люди были нужны; имело смысл на время прикрыть глаза.

Здесь нам надо перейти к другим источникам, и в первую очередь к книге мелкого советского поэта Матвея Ройзмана «Все, что помню о Есенине» (Москва, 1973).

Ройзман любил Есенина, бывшего для него другом, покровителем, и даже учителем, – это ясно чувствуется в его книге, – но вряд ли Есенин был до конца с ним откровенен. Во всяком случае, Ройзман изо всех сил приписывал покойному поэту, стараясь защитить его память, свои собственные чувства горячей ненависти к монархии и православию. Различие между мировосприятием Есенина и Ройзмана ясно сквозит и через их стихи, если их сравнивать, и даже через записи их разговоров, хотя бы и неточные. Но воспоминания эти вообще ценны: автор в них выбалтывает много весьма интересного.

Ройзман, например, горячо возражает против рассказанных Юшиным фактов (см. выше), и также против его сообщения, что «полемика между Есениным и Клюевым началась сразу же после принятия Есениным клятвы на верность царю в Федоровском государевом соборе. При всей своей приверженности к старине, Н. Клюев был последовательным и непримиримым врагом Романовых».

Но только он не может привести ни одного серьезного довода, а развитие ссоры Есенина с Клюевым, как он сам описывает, скорее подтверждает мнение Юшина. Включая и те стихи, которыми Есенин, в конце концов, охарактеризовал творчество своего прежнего друга:

И Клюев, ладожский дьячок,

Его стихи, как телогрейка.

Но я их вслух вчера прочел —

И в клетке сдохла канарейка.

Для воссоздания той гнетущей атмосферы, в какой поэт жил при большевиках, очень типична зафиксированная Ройзманом, случайно им услышанная беседа между Есениным и Михаилом Герасимовым, основателем литературной группы «Кузница»:

– Да и грешки твои помнят.

– Это какие же?

– Писал стихи о царе.

– Я писал стихи о царевнах. Они были попечительницами лазарета в Царском Селе…

Под таким Дамокловым мечом – не диво, если бы Есенин отказался ото всякой мысли о борьбе с советской властью. Но отказался ли он? Именно рассказы Ройзмана заставляют нас в этом сомневаться.

Согласно Ройзману, в 1920 г., Есенин и Мариенгоф попали в неприятную историю, из которой едва выпутались: чекистская облава задержала их в подпольной столовке Зои Шатовой. А про этот «салон», называвшийся «Зойкина квартира», в 1929 г., в журнале «Огонек», Т. Самсонов, начальник отряда В. Ч. К., писал, что там собирались контрреволюционеры, притом попадая туда «конспиративно: по рекомендации, по паролям и по условным знакам».

Сам Ройзман описывает это заведение так:

«Враждебные советской власти элементы собирались сюда, как в свою штаб-квартиру, в свое информационное бюро, на свою черную биржу».

Думается, что Есенин все же не по торговым делам туда ходил… Спекулянтом его, вроде бы, еще никто не называл.

Впрочем, если бы это был единственный случай… Но вот другой отрывок из тех же самых воспоминаний, относящийся к 1923 г.:

«Выйдя из санатория, Есенин приобщился в “Стойле” к компании А. Ганина^286, журналиста Б. Глубоковского^287, художника В. Чекрыгина^288, его брата, поэта Владимира Галанова… Каково же было мое удивление, когда летом 1924 г., я узнал, что не только брат Чекрыгина, но и вся компания, одно время сидевшая с Сергеем за столиком, арестована в связи с раскрытием заговора “Белого центра” и выслана в Соловки».

Не лишена, может быть, интереса и такая деталь. Советский писатель Юрий Либединский сохранил нам свидетельство о том, что, в последние годы жизни, Есенин несколько раз с восторгом читал ему наизусть и комментировал стихи Гумилева. Напрашивается мысль, что Есенина привлекала, возможно, к погибшему поэту не только чисто художественная сторона его творчества…

Наконец, мало симпатизировавший Есенину Георгий Иванов говорит (и его слова перекликаются с некоторыми местами в книге Ройзмана):

«Пьяный Есенин чуть ли не каждую ночь кричал на весь ресторан, а то и на всю Красную площадь – “Бей коммунистов – спасай Россию” – и прочее в том же духе. Всякого другого, на месте Есенина, конечно бы, расстреляли».

Вопрос-то в том, почему он пил? До последних лет, все современники подтверждают, что он не пил совсем, или очень мало… Но тут… Он, очень умный, предчувствовал без сомнения, что надвигается на крестьянство, которое любил; видел, что большевики делают с верой и традициями русского народа; понимал все яснее, что никакой компромисс с ними для него невозможен.

Что меня всегда интриговало в биографии Есенина, это – два эпизода: странный брак с Дункан и мало понятная поездка на Кавказ. Не было ли то и другое неудавшимися попытками вырваться из-под советской власти?

Но Дункан была глупо влюблена в коммунизм; ей довериться, на нее опереться, Есенин не мог. Но эмиграция, встреченная в Берлине и Америке, видимо, глубоко его разочаровала: одни и сами собирались возвращаться в СССР, другие, вероятно, оттолкнули его от себя столь частой у эмигрантов тупой озлобленностью и нетерпимостью. Да и Запад, очевидно, противен ему показался своей пошлостью, грязью и делячеством; как он обычно кажется русским людям, да еще из народа…

Тогда он попробовал бежать не на Запад, а на Восток. Однако, большевики, наверное, лучше, чем мы, понимавшие, что происходило у него на душе, в Персию его не пустили… В этой обстановке, затравленный и отчаявшийся поэт, даже в близких людях не встречавший поддержки, был обречен… он погиб бы все равно, если не от своей руки, то замученный в чекистском застенке… Но этого он предпочел не ждать…

«Русская жизнь», Сан-Франциско, 7 декабря 1973 г., № 7863, с. 3.

Горький глазами поклонника

Выпущенная в Москве в 1990 году книга И. Шкапы «Семь лет с Горьким», несмотря на то, что автор, общавшийся с писателем в период с 1928 по 1935 годы, говорит о нем с восхищением и прямым обожанием, рисует его кумира в мало привлекательном свете. Отметим, что сам Шкапо был тогда молодым журналистом и начинающим литератором, и что их знакомство прервалось в виду его заключения в концлагерь с последующей ссылкой, отнявших у него 20 лет жизни (причем, видимо, Горький ничего не сделал, чтобы ему помочь).

Все фразы, произносимые на страницах этих воспоминаний автором «Песни о буревестнике», увы, – расхожие общие места большевицкой пропаганды. Мы видим, что он хотел верить в достижения и успехи советской власти, – и на все ее отрицательные стороны старательно закрывал глаза, приписывая их личному недовольству тех, кто о них рассказывал.

Столкнувшись с непреложным фактом голода и разорения в деревне, он отделался неопределенным сожалением, что ничего не может изменить. Что, само по себе, было не совсем верным, – и что не мешало ему пользоваться почестями и материальными благами от этой власти исходящими…

Со стороны писателя, сперва не лишенного таланта, хотя и быстро исписавшегося, мы бы ждали хоть каких-то оригинальных и интересных мыслей; но тут мы их не находим. Или их вообще не было, или Шкапо их не схватил. Напротив, некоторые изречения Алексея Максимовича по общим вопросам, – например, о любви, – поражает своею банальностью и поверхностным, неглубоким рационализмом.

Интересны лишь немногие места, где мы узнаем об индивидуальных пристрастиях Горького. Скажем о том, что он специально любил чехов и считал их самым «умным и культурным народом в Европе». Или еще о том, что он был страстным поклонником эсперанто и думал, что этому искусственному языку предстоит великое будущее.

Может быть, в самом конце пути – Горький, унизив себя рептильным служением чудовищному советскому строю, кое-что и понял, кое о чем и пожалел. На что намекают последние его слова, зафиксированные Шкапой, в беседе между ними в 1935 году: «Окружили… обложили, ни взад, ни вперед! Непривычно сие!»

Реакция слушателя была такая: «Мне показалось – я ослышался: необычны были голос Горького и смысл его слов».

Ну, если раскаяние и посетило душу погубившего свое дарование и свою репутацию старого человека – оно было слишком поздним, бесплодным и бесполезным…

В тот же том включены очерки путешествия Шкапы, в 1928 году (с группой ударников) по Европе на советском теплоходе, с посещением Германии, Англии, Италии и Турции. Это – картины зарубежного мира, увиденные молодым энтузиастом коммунизма через специфические очки своих воззрений и привитых марксизмом идей. Они любопытны как отражение своего времени.

Мы упомянули выше, что преданный и экзальтированный приверженец революции и великих задач построения нового мира заплатил за свои заблуждения долгим прохождением адских кругов Гулага. Участь, постигшая многих подобных ему.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 11 июня 1994 г., № 2287, с. 3.А. Ваксберг. «Гибель Буревестника» (Москва, 1999)

Перед нами очерк жизни Горького, составленный на основе неизвестных до сих пор документов и бесед с людьми, имевшими отношение к событиям.

Очерк, написанный как увлекательный детективный роман. Да и по жанру отчасти близкий к тому: особенно в конце, где речь идет об остающихся и посейчас загадочными обстоятельствах смерти писателя, а еще до того – его сына.

Мы узнаем, во всяком случае, что у НКВД руки были очень длинные: в его сетях находилась не только сноха Горького, Тимоша, но и жена Ромэн Роллана, по первому браку княгиня Кудашева, урожденная Кювелье. Не говоря уж об интернационального размаха авантюристке Закревской (она же Бенкендорф, она же Будберг).

Книга, конечно, разоблачает «Буревестника», в карьере которого много темного (в различных смыслах). Но надо отдать должное большой объективности автора: он подчеркивает все то добро, какое исходило из тех же рук, что и некрасивые поступки разного рода.

Горький, в первые годы после революции (да иногда и позже) спас немало жизней; дал хлеб и шанс выжить многим интеллигентам, предоставляя им работу в своих культурных предприятиях (а те тоже могут расцениваться как полезные для России).

Только, к несчастью, все это делалось путем союза с сатанинской властью, и в какой-то мере на пользу ей.

В целом же, рисуется довольно банальная картина. Горький любил широкую (можно сказать и роскошную) жизнь, в кругу льстецов и прихлебателей (и напротив не выносил критики и возражений).

Сперва он, как выходец из низов, рвался вверх, что сближало его с революционерами. Хотя идейные-то революционеры часто происходили из богатых, а то и знатных семей! Да и революционный писатель мог гораздо скорее дорваться до славы и бытовых благ, чем консервативный.

Февральская революция его вполне устраивала: он был уже известен и материально обеспечен; поэтому октябрьскую он принял сначала в штыки. Но, убедившись в ее победе, поспешил с нею примириться.

Возможность влиять на правительство, играть важную роль в стране очень ему понравилась; но на этом пути он встретил сопротивление Ленина, хотя и ласкавшего его, понимая пользу, которую из знаменитого сочинителя возможно было извлечь.

Это привело к отъезду, – но не к эмиграции: деньги, и весьма солидные, шли из СССР; и это определяло все.

Ненависть к эмиграции, гнусная брань по ее адресу составляет, уже и в заграничный период, одну из позорных страниц в истории А. М. Пешкова, alias^289 Горького.

«Живые мертвецы», «гниль» и т. п. – самые еще скромные из его выражений о людях без компромиссов боровшихся за правду, перенося тяжелые лишения.

Между тем, он знал правду и для себя не имел иллюзий. О чем свидетельствует его фраза, сказанная уже после возврата в Россию Юлии Данзас (которую он, между прочим, вызволил с каторги на Соловках): «Советская литература не что иное, как гримаса гальванизированного трупа».

Однако волей-неволей, и уже не находя выхода, он шел все далее и далее по пути уступок, жертвуя совестью ради выгоды.

И, как известно, с Сатаной сговор рано или поздно оборачивается скверно. Видимо, по ряду высших соображений, его понадобилось устранить, – что и было сделано.

Очень интересную часть повествования Ваксберга занимают отношения Горького с женщинами. Которых в его жизни было очень много, – и все, если верить автору, – как на подбор красавицы.

Жаль, что не приложено их портретов, Каминской, Пешковой, Андреевой, Грушко, Закревской, других еще, включая и его невестку, упомянутую выше Тимошу (на деле-то Надю), с кем у него по слухам (впрочем, достоверным ли?) тоже был роман.

А вот о литературном значении Максима Горького, приведем, вслед за Ваксбергом, оценку, данную ему другим крупным писателем, Михаилом Пришвиным:

«За спиной Толстого, Чехова, пользуясь их простодушием, прошел этот хитрый самозванец русской культуры. И теперь, когда все покончено с русской правдой и совестью, когда по городам все ходят в лохмотьях, а в колхозном доме даже в праздник не увидишь кусочек сахару, когда маленькие дети там у земли никогда не видят ни баранок, ни сладкого, – наш отец, объедаясь итальянским вареньем, на глазах у всех устраивает себе очередной юбилей. Постепенно Горький как бы сбрасывает с себя гуманитарно-босяцкие одеяния, орех раскрывается, является самое ядро русского хама. Что же останется? Литературно-третьестепенный писатель, ничтожный публицист и такой же ничтожный оратор».

Присоединимся от души к этому мнению! Все лучшее Горький создал в самом начале своего писательского пути; в дальнейшем его творчество становилось все слабее, и он держался за счет старой славы.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 мая 2000 г., № 2597–2598, с 3.

Оболганная

Читаешь биографии Марины Цветаевой, – их множество, вот, например, монументальная, громадная по размеру книга Анны Саакянц «Жизнь Цветаевой» (Москва, 2000 год) – и, как дойдут до вопроса о ее политических взглядах, составители начинают мямлить и бормотать: она-де была вне политики, у нее-де никаких убеждений не было.

А как же так? Раскроем ее сочинения, и видим:

За царевича молодого Алексия

Помолись церковная Россия!

И вот известно, что она в советской Москве с трибуны, на публичном вечере поэтов бросила в зал:

Да, ура! За царя, ура!

И это – с немалою для себя опасностью. Не все монархисты могут такими действиями похвалиться.

Дело было бы куда яснее, сохранись ее поэма о Царской Семье. Да только… произведение это исчезло. Теперь каждую строчку Цветаевой ценят на вес золота, публикуют, комментируют, – а большая вещь зрелой Цветаевой, последних лет ее жизни – пропала, испарилась при непонятных обстоятельствах.

Вернее, при обстоятельствах, вникать в которые исследователи не хотят ни за какие коврижки.

Цветаева вроде бы передала рукопись в какой-то социалистический музей, и там она сгорела при пожаре. Пожара, положим, выяснилось, никогда и не было… но рукопись погибла. И точка.

Конечно, наивно было монархическую поэму (притом, видимо, замечательную по силе!) передавать в руки… социалистов. Но, похоже, выбора у поэтессы не было: не могла же она такое вести в СССР? А других, более подходящих, более заслуживающих доверия знакомых у нее не нашлось.

Однако специалисты с торжеством ссылаются на то, что Цветаева сама мол не раз говорила, что политикой не занимается.

Говорила, – чтобы избежать споров. И людям, которым слова о монархии в положительном смысле были бы как красная тряпка быку, – и с которыми ей ссориться было неприятно.

Да и вообще, говорила в том плане, что не состояла в определенной партии, эсдеков или эсеров, или там в Союзе Михаила Архангела. И правда, не состояла.

Но взгляды-то выразила в своих стихах! А в стихах она никогда не лгала и не притворялась.

Так что – уж лучше поверим ей, чем ее весьма пристрастным комментаторам!

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 13 ноября 2004 г., № 2758, с. 2.М. Цветаева. «Неизданное. Сводные тетради» (Москва, 1997). «Бродский о Цветаевой» (Москва, 1997)

Внешне бессвязный набор дневниковых записей, воспоминаний, писем, черновиков в стихах и в прозе. Читаешь сперва с трудом, потом – с увлечением. Приоткрывается вплоть до интимных деталей драматическая судьба замечательной женщины, судьба с таким страшным концом (тетради обрываются, однако, в момент перед отъездом в Россию).

Лишний раз убеждаешься сколь нереальный (и потому, в конечном счете, невинный) характер носили увлечения Цветаевой.

Волконский, который вообще был равнодушен к женщинам, в том числе и к ней; Бахрах – дружба и затем ссора при переписке, и полное разочарование при встрече; Пастернак – серия «невстреч» (из них наиболее печальная последняя: он отказался ее приютить у себя на даче, и тем подтолкнул к эвакуации… и смерти в Елабуге); Рильке, с которым она никогда в жизни не виделась совсем…

Начинаешь даже сомневаться: было ли у нее что-либо с Родзевичем? Вопреки вроде бы конкретным подробностям свиданий и разговоров. Во всяком случае, он был совершенным ничтожеством, созданием ее воображения.

И, конечно, если бы она разошлась с Эфроном, а не хранила ему верность, лучше было бы для нее (и для нас!). Но, как она упоминает, она не сталкивалась с мужчинами, руководству которых могла бы подчиниться; напротив – с такими, которые сами ждали от нее руководства. В душе же у нее жила мечта об ангеле, – не о человеке с ангельским характером, а о подлинном, метафизическом ангеле. Но, если это вообще и возможно, – с нею такого не произошло.

Она отдается материнской любви. И не видит – а со стороны ясно видны, по сделанным ею записям, – черствость души, безразличие к ней и внутреннюю пустоту своего сына, сказывавшуюся с самых малых лет. Сколько Мур был способен на чувства любви и уважения, – они принадлежали отцу. О матери же он убийственно говорил (когда она сказала, что мать бывает одна), что, когда она умрет, папа, мол, женится на другой.

Мы наблюдаем ее движение к неизбежной гибели, – но не нашлось никого, кто бы сумел ее на этом пути удержать…

Наброски сочинений (в том числе не осуществленных, как поэма об Ахилле) часто очень интересны; там и сям натыкаешься на глубокие, умные и верные мысли, – а иногда и на парадоксальные, с которыми трудно согласиться.

В чем еще состояло ее заблуждение, – это в желании подражать и следовать поэтам, на деле куда менее значительным, чем она сама, – Пастернак, Маяковский. Сомнительно и то, было ли для нее благодетельно влияние Рильке, – типичного «поэта для немногих».

Так или иначе, для тех, кто любит Цветаеву, это «неизданное» представляет большую ценность.

Высказывания о Цветаевой Бродского, – ныне уже покойного кумира любителей модернистской поэзии, – во многих отношениях любопытны: смесь верного и неверного, иногда симпатичного, а порою отталкивающего.

Книжка дает больше, чем обещает название: его отзывы о многих поэтах Золотого и Серебряного века, а также и о современных.

Цветаеву он категорично считает крупнейшим поэтом XX века, – не только в России, а и во всем мире! С чем все же трудно согласиться, даже и для одной России, где ее современниками являлись Гумилев и Есенин (курьезным образом, она сама первым восхищалась как героем, но, видимо, не как творцом; а ко второму, относилась с пренебрежением).

Приходится признать правильным замечание Бродского: «А эта поголовная аморалка есть именно то, что XX век предложил нам в избытке». (Он и ценит особо Цветаеву за то, что ей такое положение вещей было неприемлемо).

Выпишем его характеристику Эфрона: «Негодяй Эфрон или ничтожество – не знаю. Скорее, последнее, хотя в прикладном отношении, – конечно, негодяй. Но коли Марина его любила, то не мне его судить».

Целиком подпишемся под его отзывом о Батюшкове: «Батюшков колоссально недооценен: ни в свое время, ни нынче».

Наоборот, его полные шипящей злобы фразы о Тютчеве приподымают завесу надо всем худшим в воззрениях и в душе самого Бродского: за то, что Тютчев был «верноподданным», он приравнивает того ко сталинским подхалимам! И с ужасом предсказывает, – вероятно, правильно! – грядущие успех и популярность Тютчева в России, именно в его качествах славянофила и патриота. Увы! Несмотря на все испытания, что Нобелевский лауреат перенес со стороны советских властей, он в глубине сердца сохранил немало из заветов Октября.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 29 августа 1998 г., № 2507–2508, с. 5.

И. Кудрова «Версты, дали… Марина Цветаева: 1922–1939» (Москва, 1991)

О Цветаевой теперь пишут много; главным образом, женщины. Небольшая книжка Ирмы Кудровой очень неплоха, и подкупает любовью автора к разбираемой ею писательнице. В отличие, заметим, от целой школы за границей, русских и иностранных специалистов по очернению памяти талантливой поэтессы с трагической судьбой. Мы не имеем, конечно, в виду таких серьезных и честных работ, как книги М. Разумовской, В. Швейцер и В. Лосской.

Кудрова нам о ней сообщает сравнительно мало нового. Что и понятно: трудно из СССР (или, хотя бы, как теперь принято выражаться, из «бывшего СССР») разбираться в сложных поворотах истории жизни Марины в условиях эмиграции. Даже спрашиваешь себя, не лучше ли бы было исследовательнице сосредоточиться на периоде пребывания поэтессы на родине, в царское и потом в советское время? Ведь об этом в России должны были сохраниться богатые материалы…

Любопытен описываемый здесь, – в предисловии, – успех творчества Цветаевой у нынешнего подсоветского читателя; он, впрочем, нас не удивляет.

Что до содержания, Кудрова вполне кстати цитирует слова самой Марины Ивановны об ее жизни в изгнании и о неуместности для нее возврата в советскую Россию: «Здесь я не нужна. Там я невозможна… Там меня раз (на радостях!) и два – упекут… Там мне не только заткнут рот непечатанием моих вещей – там мне и писать их не дадут».

Так, в общем, и произошло… Справедливо замечание Кудровой, что 17 лет в эмиграции суть для Цветаевой «годы, выигранные у судьбы».

Об отношении русского Зарубежья к ее поэзии, опять же, дело лучше всего резюмирует цитата из ее же высказываний, «Ибо любящие – не имеют, имеющие – не любят».

Очень справедливо недоверие автора данной книги к рассказам Ариадны Эфрон, на которые, волей-неволей, приходится часто опираться для восстановления биографии ее матери.

Чрезвычайно подробно, и надо признать интересно, проанализированы увлечения Цветаевой, часто платонические и ограничивавшиеся порою перепиской, но иногда и более серьезные, как в случае с Родзевичем. Хорошо, что, – в числе вообще ценных иллюстраций, – даны несколько портретов этого последнего, один и с женой, дочерью известного богослова Булгакова.

Странно, однако, что некоторые из дружб Марины с мужчинами, игравшие для нее важную роль, более или менее обойдены молчанием; в частности, с Гронским и со Штейгером.

Приведены и воспоминания о ней Родзевича (правда, представляющие собою повторения уже опубликованных В. Швейцер и В. Лосской).

Подробно разработаны вопросы отношений поэтессы с различными деятелями зарубежной литературы: критиками, редакторами, собратьями по перу. Кудрова, может быть, чрезмерно сурова к тем из них, кто с самого начала враждебно относился к «поискам» Эфрона и его единомышленников вроде Святополка-Мирского, ведшим к примирению с советским строем. Когда мы взглянем, чем это кончилось (включая и гибель самой Марины)! Живо изображена борьба внутри семьи, при нежелании Цветаевой ехать в СССР, вызывавшем раздражение Эфрона: «с Мариной прямо зарез… с ней ужасно трудно» – восклицает он – «Если бы я был один!»

Она же комментирует: «Я решительно не еду, значит, расставаться, а это (как ни грыземся) после 20-летней совместности – тяжело».

Очень метко определила сама Марина Ивановна настроения окружавших ее советских патриотов: «Не дал мне Бог дара слепости!»

Кудрова верна пиетету по отношению к Пастернаку, установившемуся в советской России. Но и сквозь ее почтительные строки видно отчетливо его не совсем красивое поведение с Цветаевой: он побоялся или просто не пожелал ее в ясной форме предупредить о творившемся в России.

Правда, тут напрашивается одно жутковатое предположение: вокруг них обоих вертелась Аля, которая, – как мы сегодня знаем, – активно сотрудничала с чекистами (вплоть до главного резидента НКВД в Париже, Шпигельгласа). Так что откровенность и впрямь могла бы оказаться для Бориса Леонидовича роковой. А что поделаешь: «Своя рубашка ближе к телу…»

Так или иначе, он, приехав в Париж на гнусный, инспирированный большевиками конгресс писателей, только ей невнятно пробормотал: «В России холодно…» Что, естественно, она могла понять в прямом – и потому невинном – смысле слова.

Впрочем, Цветаева его позицию вполне трезво определила, сказав, что он «на ее глазах предавал себя…»

Кудрова явно слишком снисходительна а Эфрону: «Он чересчур доверчив и политически недальновиден»; «Прекраснодушие Эфрона, соединенное с острым чувством вины перед родиной, незаметно вывело его на путь нравственного разрушения».

Этим определилось его участие в убийстве И. Рейсса, перебежчика из советского лагеря, смело бросившего красному режиму вызов письмом в ЦК, где говорилось, между прочим: «Наши дороги расходятся! Кто теперь еще молчит, становится сообщником Сталина».

Понятно, что такого человека большевикам надо было убрать.

Забавны слова, сказанные по этому поводу автору книги Алей Эфрон: «Сергей Яковлевич не предполагал, что Рейсс будет убит. Но он считал, что Рейсс должен предстать перед справедливым советским судом». Это оказалось удачей для Рейсса, – и он бы сам, наверно, предпочел такой выход, – что он был только убит, а не попал в лапы чекистов живым! Что такое есть «справедливый советский суд», это – и довольно скоро! – Эфрон испытал на своем собственном опыте…

Весьма существенны размышления Кудровой об его деятельности: «Убийство Рейсса было не первым и не последним: за полгода до того был убит невозвращенец Навашин, спустя несколько месяцев, в Бельгии, другой невозвращенец, Агабеков. Прямая причастность Эфрона несомненна лишь в случае с Рейссом». Видимо, участвовал он, однако, и в похищении генерала Миллера.

Книгу отнюдь не украшают бесчисленные ошибки и опечатки. Вроде коильфо вместо «коми льфо» (то есть comme il faut); Комерц вместо Комерс; Юманите Компорен вместо Юманите Контампорен. Перевираются не только французские названия: итальянская революционная организация «Джустициа э Либерта» превращается в «Джустициа э Либерте». Имя знаменитого польского поэта Красинского уродливо изображено как Красиньский; французский писатель Габриэль Марсель назван Гариэлем Марселем. Имя французского путешественника и писателя Алэна Жербо дано как Jerbault вместо Gerbault. Иногда получается просто непонятно. Что это за улица Венеэ? В Париже такой нет. Есть Винез (Vineuse) и есть Вениз (Venise). Про которую из них речь?

«Наша страна», Рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 17 октября 1992 г., № 2202, с. 2.

М. Белкина. «Скрещение судеб» (Москва, 1988)

Еще одна книга о Цветаевой – и опять-таки женщины! – удачно дополняет превосходные работы М. Разумовской и В. Швейцер, именно в том, чего там не хватало. Перед нами подробное описание последних лет жизни поэтессы, в условиях Советской России, и судьбы ее детей, Мура и Али.

Бытие Марины Ивановны в СССР – трагическая via dolorosa; спрашиваешь себя, как она сумела столь долго все же продержаться, прежде чем положила на себя руки? Удары следовали один за другим: арест дочери, затем и мужа… нужда… невозможность найти постоянное жилище… Нельзя упрекать измученную женщину, что она, видимо, вовсе потеряла голову с началом войны. Мы, кто пережил те годы, могли наблюдать, что порою люди, даже мужественные в других делах, оказывались не в состоянии переносить бомбежки или бомбардировки, с их оглушительным шумом и вспышками огня.

Отъезд в Елабугу являлся, разумеется, совершенным безумием. Трудолюбиво, тщательно, с большой интуицией Белкина (лично знавшая и часто встречавшая Цветаеву в Москве) восстанавливает ее маршрут и ее испытания, день за днем, иногда час за часом. Остается, однако, загадкой, что ее толкнуло на роковой шаг, что послужило последней соломинкой? Мы с некоторым удивлением убеждаемся, что реальное положение Марины отнюдь не представлялось столь безнадежным, как это рисовали в эмиграции на основе первоначальных сведений. В Чистополе ее прописали; квартиру там легко оказалось найти; на сцену появились сочувствовавшие ей люди: Л. Чуковская, Ф. Лейтес, Шнейдеры. Ей обещали место судомойки в столовой, и могли найтись другие возможности. Кроме того, когда после ее смерти Мур распродал оставшееся имущество, то получил больше 1000 рублей, на что некоторое время можно бы было прожить; да оставались еще и продукты. А позже, писатели из Чистополя смогли перебраться в Среднюю Азию, где жилось легче.

Удручающее впечатление производит Мур, чьи письма и дневник мы можем теперь прочесть (жаль только, что не указывается точно, когда они по-русски и когда по-французски; перевод же вряд ли на высоте). Белкина старается его оправдать, ссылаясь на переходный возраст (от 14 до 19 лет!) и на избалованность; с грустью отмечая, тем не менее, что он был дурно воспитан (чему приводит ряд примеров). Но переходный возраст бывает у всех, а далеко не все юноши и девушки-подростки проявляют столь крайний эгоизм и эгоцентризм, которые мы видим у него; наоборот, молодости не чужды великодушные порывы, подчас и чрезмерные. Черственность и безжалостность не зря на него навлекли отзыв одной из знавших его дам: «самоубийственный мальчишка». Вообще, он, видимо, никому не нравился, – за исключением матери!

Избалованность здоровую натуру портит внешне, но не вглубь. А откуда взялось дурное воспитание, – диву даешься! Родители у Мура были высококультурные; рос он не в глуши, а в Париже; в среде интеллигентной русской эмиграции; учился в дорогой французской школе, куда наверное ходили благовоспитанные буржуазные мальчики.

Тяжело читать его слова о самоубийстве матери, что это мол было наилучшее решение, в коем он ее понимает и оправдывает. Как мы показали выше, это совсем и не верно. Ближе к правде выразилась квартирная хозяйка Цветаевой А. Броделыцикова, сказав, что ей бы следовало подержаться еще. Объяснять фразу Мура желанием выказать бесстрастие и не вызывать к себе жалость (как это делает Белкина) неубедительно: он мог с таким же успехом сказать, что решение Марины было неудачным и несвоевременным. Да и какая некрасивая поза! Самую суть этого юноши, всегда больше всего думавшего о том, как бы получше одеваться и поэффектнее выглядеть, определяет мимоходом сама же Белкина: ему хотелось быть наравне со временем и слышать голос эпохи. А какая это была эпоха и время, – нам известно! Освобожденный от материнской опеки, Мур сполна сумел использовать покровительство писателей (Асеева, А. Н. Толстого, Ахматовой, Лебедева-Кумача) и справиться с трудностями существования. Но, увы, его ждали призыв в армию и смерть на фронте…

Другую картину предлагает нам Аля. Нам было бы легко сочувствовать молодой женщине, внезапно вырванной из счастливой для нее жизни и брошенной в ад Гулага. Но когда мы читаем в ее письмах из лагерного барака любовнику, Самуилу Гуревичу (она-то его именует мужем; но это трудно признать, поелику у него имелась законная жена, с коей он до конца и сожительствовал) клятвы в пламенных любви и преданности к Вождю (сиречь, Иосифу Виссарионовичу), а в письмах к теткам – поздравления с годовщиной октябрьской революции, то наша симпатия умирает! О таких людях, вспоминаешь горьковскую формулу, что дураков надо бить по голове, пока поумнеют. И – били! Аля отстукала 16 лет заключения (с небольшим перерывом); Гуревича расстреляли (годами позже). Прав оказался Бунин, предупредивший Алю перед отъездом в СССР: «Дура, тебя сгноят в Сибири!» Она и приехала… в Туруханск.

Аля выражала сожаление, что ее не было с матерью, когда та покончила с собою. Но не она ли ее и погубила, завлекая под власть большевиков? Отметим еще ее дурной вкус при попытках (неудавшихся) посмертно издать книги М. Цветаевой в СССР: Аля настаивала выбросить чудные романтические пьесы 20-х годов и включить экспериментальные поэмы поздних лет (которые не то, что неискушенному подсоветскому читателю, а самому-то образованному трудно понять!).

Жаль, что и в «Скрещении судеб» налицо белые пятна. Например, были ли вообще, и какие, сношения у Марины с ее сестрой Асей, уже сидевшей под замком к моменту ее прибытия? И по каким именно причинам другая сестра, старшая, Валерия, отказалась с нею встречаться?

Страх себя скомпрометировать перед властями? Осуждение за эмиграцию? Тут, может быть, наоборот – за возврат?

В более благоприятном свете, чем прежде, встает Асеев. Оказывается, не он, а Тренев был против прописки Марины в Чистополе. И он приютил осиротевшего Мура (что тот сумел себя сделать нестерпимым – особь статья).

Зато несимпатичен Пастернак, сам признавшийся, что стал к Цветаевой равнодушен, и не помог, когда следовало. Курьезно, что даже Лебедев-Кумач^290, покровительствовавший Муру, и Жаров^291, выручивший из неприятностей Алю, когда та жила в Рязани, проявили больше человечности, или, по крайней мере, профессиональной спайки!

Удивляет крайняя неряшливость в воспроизведении и в переводе иностранных цитат, отличающая книгу; и которую вряд ли можно приписать автору. В удачно выбранном эпиграфе ко всей работе в целом, «Requiem aeternam dona eis!» (Покой вечный даруй им), вместо requiem напечатано reguiem (!).

Вместо patusage поставлено patupage. Слово select переводится как «естественный»; а оно означает «изысканный» или «отборный». Вмесго j’y mets des frais стоит s’y mets des frais. «Je suis assis a 1’ombre du pilier» переведено «Я сижу в тени быка», вместо «в тени столба», создавая двусмысленность или просто нелепость.

Очень неприятна манера писательницы всюду употреблять формы вроде: жить в Голицино, уехать из Большево, при Берия; тогда как сами Марина и Аля пишут правильно: в Голицине, в Большеве, при Берии. Неправильно назван (многократно!) особняк графов Соллогубов: сологубовский (через одно л).

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 февраля 1989 г., № 2011, с. 4.

Большевики и искусство

В книге академика В. Обручева «Григорий Николаевич Потанин. Жизнь и деятельность» (Издательство Академии Наук, Москва-Ленинград, 1947), излагающей биографию известного путешественника по Монголии, Китаю и Тибету, мы находим следующее место:

«Из крупных политических ошибок, сделанных Г. Н. Потаниным после 1917 года, упомянем о следующем. Летом 1918 года, противники Октябрьской революции внушили ему, что диктатура пролетариата – это смерть культуре, живописи, нашим классикам – Пушкину, Гоголю, Тургеневу, это гибель талантов, нивелировка способностей и дарований. Будучи с ранней молодости поклонником художественного слова, Потанин ужаснулся и написал в местной газете статью, в которой упрекал советскую власть в преследовании талантов, которые своими произведениями создают человечеству радость, помогают хорошему в человеке одолевать его плохое. А весной 1919 года, Г. Н. Потанин, уже почти совсем слепой, не вдумавшись в содержание, подписал воззвание против советской власти».

Потанин-то, без сомнения, как раз хорошо понял сущность советской власти, и прекрасно таковую сформулировал. На его счастье, он умер своею смертью в 1920 году; не то бы ему, уж наверное, позже эти грехи бы припомнили. И если он физически в те годы ослеп, то морально и политически оставался, безусловно, вполне зрячим.

Вероятно, и Обручев все это отлично понимал. Но он писал уже в такие годы, когда о правде в «стране победившего социализма» и речи не могло быть, в силу чего и писал согласно большевицкой указке.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 31 января 1987 г., № 1905, с. 5.Служитель зла

В книге «Дело Кольцова», изданной в Москве в 2002 году, В. Фрадкин старается доказать, что известный советский журналист был расстрелян безвинно, на основе вымученных у него ложных признаний, и изумляется несправедливости Сталина, осудившего на смерть искренне преданного ему и, казалось бы, нужного и полезного человека.

Но Сталин рассуждал, на свой лад, вполне логично. Отправленный в Испанию, во время шедшей там гражданской войны Кольцов общался с анархистами и троцкистами, – пускай и боролся с ними, выполняя инструкции компартии, а все же… Напротив, идеологией франкистов, – патриотизмом, монархизмом, – советский литератор навряд ли мог соблазниться; но вот к учениям Бакунина и Троцкого вполне мог.

А в искренность большевицких убеждений кого бы то ни было Иосиф Виссарионович, наверное, не слишком-то верил. Будучи реалистом, он сознавал, что ему служат не по идеологическим, а главным образом по корыстным соображениям, – и Кольцов был типичным карьеристом и приспособленцем.

Значит, мог и изменить.

Автор книги чувствует, что для нынешнего читателя похвала его герою за то, что тот добросовестно проводил в жизнь, в своей работе, требования ВКП(б) и приказы вождя, «отца народов», звучат скорее как осуждение. И оправдывает его тем, что-де в те годы все думали мол и чувствовали так же как он.

Но это как раз неверно. Интеллигенция старалась молчать и не высовываться, сжималась в себе, в тесном кругу семьи и друзей, работала – чтобы выжить, притворяясь в меру неизбежного и необходимого. Те, кто хотел вылезти наверх, рвался к жизненным благам и участию во власти, – те шли на заведомый риск, а главное жертвовали своей совестью.

И если их по-человечески можно жалеть, – нельзя не признать некоторой имманентной справедливости, когда кривой путь приводил их ко страшной гибели.

Согласно поговорке: «Сатана платит черепками».

«Дело» Кольцова как раз и служит к этому изречению убедительной иллюстрацией!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 10 февраля 2007 г., № 2813, с. 4.Алексей Варламов. «Алексей Толстой» (Москва, 2006)

Об А. Н. Толстом до недавнего времени в Советской России позволялось писать лишь в хвалительном тоне. Данная книга отчасти пересматривает позиции. Однако Варламов, из чувства великодушия, или, – скорее, – подчиняясь заказу, исполняет роль «адвоката Диавола» и всячески ищет смягчающие обстоятельства поведению писателя, мягко сказать продажного.

Впрочем, он сам совершенно правильно резюмирует характер Толстого: «очень талантливый и совершенно безнравственный человек».

Именно безнравственный, бесчестный, аморальный…

Его измену белым и перебег на сторону красных Варламов защищает его разочарованием в успехе Белого Движения. Но какое же это извинение? Люди сделали все, что могли. Не их вина, что интересы графа Алексея Николаевича пострадали; да и столь ли это было важно? Потери потяжелее были тут налицо…

Оправдывает его Варламов и тем, что он содержал большую семью. Но этим доводом можно ведь оправдывать что угодно: взяточничество, дезертирство, предательство, любые преступления. Он желал хорошо жить, даже не просто хорошо, а роскошно; а совесть, честь, – это для него были пустые слова. Поэтому и осуждать мы его имеем право беспощадно. Что, впрочем, превосходно сделал Солженицын, заклеймив его в рассказе «Абрикосовое варенье».

А что он будто бы иногда все же пытался (обычно неуспешно) заступаться перед советской властью за ближайших друзей и знакомых, искупить его поведение не может: капля в море… в море преступной лжи…

Поразителен род Толстых! Он неустанно производит талантливых людей в разных областях: дипломатии, поэзии, скульптуре; людей с могучими страстями, духовными и физическими силами. Но – с морально противоположными моральными свойствами.

Петр Андреевич Толстой, губитель несчастного царевича Алексея; неукротимый авантюрист, игрок и дуэлист Федор Иванович Толстой; рыцарь и джентльмен, поэт Алексей Константинович Толстой; искатель истины, блуждающий часто по ложным путям, великий писатель Лев Николаевич Толстой.

И, в нашу эпоху, беспринципный циник Алексей Николаевич Толстой и Николай Дмитриевич Толстой, доблестный защитник казаков и власовцев, и разоблачитель преступной британской политики.

История его рода рассказана подробно этим последним в книге по-английски «The Tolstoys» (London, 1985).

Которую рекомендуем читателям.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 12 мая 2007 г., № 2820, с. 2.

В. Петелин. «Жизнь Алексея Толстого» (Москва, 2001)

Да был ли переворот в России? Пала ли советская власть? Или – ужасная мысль! – большевики ни захватили ли уж вновь бразды правления?

Протираешь себе глаза… Но нет, вещи и впрямь-таки изменились. Не изменился лишь товарищ Петелин, целиком оставшийся верным коммунистическому, марксистскому мышлению. В духе коего он и излагает все события, связанные с жизнью «красного графа», поминутно цитируя Ленина. Ему невдомек, что Владимир Ильич вышел из моды, что его, того и гляди, даже и из мавзолея-то выкинут.

Не брезгует автор этого огромнейшего тома (940 страниц! Бунину, например, – как-никак писателю покрупнее, – книга была посвящена более чем вполовину тоньше; a quasi^292 тезке А. Н. Толстого, замечательному поэту А. К. Толстому, и того меньше…) самыми пошлыми штампами и стереотипами густопсового вульгарного социологизма: «германофильство царицы», «роль Распутина», и пр., и т. д. Белое движение, это были «помещичьи сынки». С возмущением поминается «отвратительная сущность дворян-крепостников», со смаком «классовая ограниченность» правых писателей; царь Николай Первый, это «царь-провокатор», etc. Противно, – но все это, увы, такое знакомое!

Только вот видеть дату, 2001 год, – удивительно! Неужели Россия покатилась назад, колесо истории повернуло вспять?! Ведь даже нынешние национал-большевики таким языком, прогнившим насквозь деревянным языком эпохи сталинизма, – больше уже не выражаются!

Специальная сконцентрированная ненависть к монархии, бьющая фонтаном из-под пера Петелина, нас не удивляет; чего иного ждать от апологета марксизма-ленинизма! Знает кошка, чье мясо съела…

При всем том, некоторые его откровения неожиданны. Скажем, похвала М. Кузмину за «здоровое отношение к миру». Это у извращенца-то гомосексуалиста!.. Или что А. Ремизов был «глубоко национальным художником». Причем о нем сообщается: «любил рассказывать сюжеты из “Четии Миней”, пересыпая их порнографическими отступлениями».

Об эмиграции мы тут находим сплошную злобную чушь. Впрочем, оно, не диво; поскольку основано на вранье А. Н. Толстого после его возврата в большевицкий рай.

Об образовательном уровне Петелина можно судить по таким мелочам: название корабля «Corcovado» у него превращается в Карковадо, название улицы Иоахимсталлерштрассе – Иоахим-Сталлерштрассе (?). Похоже, что в иностранных языках он не больно-то силен.

Вся эта романсированная биография есть хвалебная иконография «красного графа». Некоторыми диссонансами звучат в ней отзывы об оном современников (из весьма разных лагерей). М. Булгаков выразился так: «Грязный, бесчестный шут». В заметке в «Возрождении» сказано: «Бывший граф Толстой, подававший надежды стать неплохим писателем, ныне гнусный лакей на службе Г.П.У.»

А вот беспристрастный, нейтральный набросок Н. Асеева: «Все в нем было вкусно, чувственно, крупно». Портрет беспринципного гедониста… А еще лучше охарактеризовал его И. Бунин: «Человек редкой личной безнравственности», и притом «восхитительный в своей откровенности циник».

После этого нас не может удивить испепеляющее презрение, с которым его заклеймил А. И. Солженицын в убийственной новелле «Абрикосовое варенье».

А. Н. Толстой поистине пример того, что бывает с людьми, продающими душу Диаволу. Князь Мира Сего в таких делах скрупулезно честен: дает просимое, в данном случае – славу, богатство, здоровье, чтобы ими пользоваться… а уж какая потом расплата, сие нам знать не дано, и о том страшно и думать.

Скажем напоследок несколько слов о методе написания сочинения В. Петелина. Он хвалится тем, что для разговоров в своем опусе использовал письма, дневники и произведения упоминаемых тут лиц. Способ сомнительный: то что естественно в письме звучит фальшиво, данное в форме разговора: часто выглядит слишком длинно, натянуто и искусственно.

Притом подобран-то материал часто – весьма необъективно. Например, в вопросе о женах А. Н. Толстого (их было четыре: Ю. Рожанская, С. Дымшиц, Н. Крандиевская и Л. Баршева) он бескомпромиссно принимает точку зрения последней по поводу развода с предпоследней. А та оставила мемуары, в которых данная история выглядит совсем иначе…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 15 декабря 2001 г., № 2677–2678, с. 5.О двух Толстых

Из книги «Русская эпиграмма» (составитель Б. Евсеев), изданной в Москве в 1999 году, процитируем эпиграмму А. Рославлева^293, посвященную А. Н. Толстому:

Он тоже граф и даже Алексей,

Но отличить покойника нетрудно;

Тот был умен и пел, что соловей,

A этот лишь сверчит и мыслит скудно.

Она датирована 1912 годом, но вполне пригодна к последующим временам.

Вспомним заодно и другую эпиграмму на то же лицо, более известную, начинающуюся словами:

Ты Алексей, но Николаич.

Ты Николаич, но не Лев.

Связывающую «советского графа» еще и с другим знаменитым родственником.

Впрочем, ныне здравствующий и заслуженно широко известный представитель того же блестящего рода, граф Николай Толстой, в своей английской книге «The Tolstoys» (London, 1985) отзывается о нем так:

«Не было лжи, предательства или подлости, которых бы он с готовностью не совершил, лишь бы набить себе карманы, и в лице Сталина он нашел себе достойного хозяина. Немногие в мире семьи породили более высокий литературный талант, чем талант Льва Толстого, но и немногие произвели на свет талант столь развращенный, каким был талант Алексея Николаевича».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 1 сентября 2001 г., № 2663–2664, с. 6.

О. Михайлов. «Жизнь Бунина» (Москва, 2001)

Все течет, все меняется… Автор начинает книгу с описания улицы Оффенбаха в Париже, где жил Бунин, и с сокрушения о том, что его дом не помечен памятной доской. Улицу с тех пор целиком перестроили, правда того дома не коснувшись; а доску на стену присобачили.

Труд Михайлова, в целом, разочаровывает. Право, мы предпочли бы читать работу на данную тему эмигранта. Да таких работ уже многое множество и есть, только посвященных отдельным вопросам, а не творчеству и жизни писателя в полном объеме.

Автор сам рассказывает о возражениях ему по поводу каких-то прежних выступлений в печати вдовою Бунина, указавшей, что ему бы лучше не говорить о предметах, как дворянские традиции старой России, вовсе ему непонятные. Добавим, что и быт русского Зарубежья для него чужд и далек, и это часто под его пером отчетливо проявляется.

Самое же худшее, – отметим это сразу, – это чувствующееся у него порою наследие советского мышления и обветшалых большевицких штампов.

Никак не можем согласиться с такими вот его высказываниями о революции и Гражданской войне: «Своя правда была и у белой, и у красной идеи». Правда была одна, у белых; а у красных был обман, для темных масс и для неразумных энтузиастов из левой интеллигенции.

Или вот двусмысленные слова о том, что Бунин не пожелал (делает ему честь!) участвовать в 20-е годы в «контактах, которые, возможно, могли бы привести к национальному примирению». – Никакие «контакты» эмиграции с большевиками к добру привести не могли никак!

Отметим еще, как курьез, отрыжку эпохи «борьбы с космополитизмом», странное утверждение, будто все русские дворяне были чисто русского происхождения, а отнюдь не иностранного; хотя ведь о многих родах, в том числе Пушкина и Толстого, их чужеземные корни бесспорно исторически установлены.

Но перейдем от идеологии к структуре данного сочинения. Если читатель надеется найти тут подробную биографию Бунина, – он не встретит то, чего искал. Тут и там – видные пробелы. Прямо после Константинополя – Париж… Бунин побывал в Болгарии, где его обокрали, и это резко изменило его материальное положение в первые годы беженства. Сообщается о Нобелевской премии, – и никаких объяснений, как же и почему писатель ее истратил (а ведь ее обычному человеку хватило бы на всю остальную жизнь!). Ничего почти о болезнях последних лет – только описание смерти с подачи А. Бахраха.

Специальный аншлаг на переплете обещает (для подсоветской публики?) подробности жизни на вилле в Грассе. Но мы все детали уродливых любовных треугольников и четырехугольников знаем уже досконально, – лучше, чем нам хотелось бы! Им посвящены записки Кузнецовой, Бахраха и многих эпизодических свидетелей.

В основном же, о событиях существования Ивана Алексеевича Бунина Михайлов говорит чрезвычайно кратко; зато пространно рассуждает про его творчество, – но рассуждает не глубоко, не очень интересно и порою неубедительно.

Согласимся с ним в одном: Бунин как поэт не менее, а возможно и более значителен, чем как прозаик.

Странный у автора книги литературный вкус! Вот как он перечисляет таланты Серебряного века: А. Блок, И. Бунин, М. Горький, И. Анненский, Ф. Сологуб, А. Куприн, Л. Андреев, В. Маяковский, А. Ахматова. В списке отсутствуют Гумилев и Есенин, два крупнейших поэта тех лет! Неужели г-н Михайлов ставит не только Ахматову, но и Анненского выше Гумилева, а Маяковского выше Есенина? Пожалеем его; он, значит, крайне близорук.

Другие его оценки тоже наводят на сомнения. Он раз за разом твердит о «духовном здоровье» Чехова. Хмурый, безрадостный взгляд на мир, беспощадные развенчивания окружающей среды, – такое ли уж это здоровье?

Он подчеркивает преклонение Бунина перед Толстым. Любопытно бы знать, что сказал бы Лев Николаевич о «Деревне» с ее чудовищной, явно преувеличенной картиной пороков и недостатков русского крестьянства?

Cum grano salis^294 принимаем и утверждение об «аполитизме» Бунина. С началом революции, да и раньше, он свои политические взгляды четко выразил, в следующих, например, строках (датирующихся 1915 годом): «Народ сам создает правительство, и нечего все валить на самодержавие. Очевидно, это и есть лучшая форма правления для русского народа, недаром же она продержалась 300 лет!»

Сильно преувеличивает эрефийский литературовед близость Бунина с демократическими, левыми кругами литераторов. Он принужден был, так и так, вращаться в их среде, – иной не было. И, волей-неволей, к ней, понятно, приспосабливался.

Нравится Михайлову изобразительная способность разбираемого им писателя, умение подметить у людей их характерные внешние черты. Увы, тот пользовался этим даром для написания «злых карикатур» (как сам Михайлов выражается). Возьмем его портрет Брюсова: «Говорил этот гостинодворец высокопарно, с отрывистой и гнусавой четкостью, точно лаял в свой дудкообразный нос». Нам сохранилось много отзывов о наружности Брюсова (человека, может быть, и мало симпатичного), но так гадко о нем никто другой не говорил.

Вообще, хотим мы или нет, а надо признать правоту Горького, охарактеризовавшего Бунина словом «недобрый». Все его суждения о современниках убийственно злы. Хотя иногда целиком или частично и справедливы.

Вот он о том же Горьком: «Когда же наконец раскусят этого плута, когда наплюют в эти бесстыжие зеленые глаза?»; «У Горького была болезненная страсть к изломанному русскому языку (“вот я вам приволок свою книжицу, черти лиловые”)».

А вот о Катаеве: «Очень способный и пустой прохвост, порой даже очень глупый и плоский».

Да что цитировать! Таких отзывов из-под его пера вылилось – несть числа…

О нем же самом с неожиданной проницательностью дельно выразился Б. Зайцев, в письме Михайлову: «Настаивая на связи Бунина с Толстым, Вы правы, связь есть, но есть и огромная разница: духовный мир – совесть, человеколюбие, сочувствие обездоленным, сострадание, чувство греха и ответственности перед Богом – этого у Бунина почти нет, а у Толстого, в его душе, как раз занимало огромное место. (Да и вся наша великая литература XIX века была полна этим, в этом и величие ее)».

В самом деле, морально у Бунина мало чему можно научиться. Нестерпимый страх смерти… жажда удовольствий… любовь как жестокая жажда удовлетворения (и потому – источник страдания…). Иной вопрос – красивости стиля. Да ведь не в них главное! Писатель должен иметь что сказать…

Политически звездный час Бунина пробил, когда он написал «Окаянные дни» (и когда клялся себе не мириться с большевизмом). Самое же низкое падение произошло, когда он, опьяненный лжепатриотизмом послевоенных лет, ходил на «светские беседы» к советскому послу Богомолову и производил ряд других неприличных курбетов перед ликующей в тот момент советской властью.

По-человечески, его можно понять. Ему сулили золотые горы, и он видел пример А. Н. Толстого, реально получившего горы благ, продав душу Дьяволу. Бунин все же одумался, за что достоин похвал. Но успел прочно себя скомпрометировать в глазах всех порядочных людей Зарубежья, – и наделал тем себе массу бед.

Михайлов говорит, в этом томе в 500 без малого страниц, о многих других писателях, кроме Бунина, главным образом эмигрантских.

И судит о них, на наш взгляд, вкривь и вкось. Он настойчиво противопоставляет Бунину его современника Куприна. Но противопоставление – в пользу сего последнего: он был добрым, отзывчивым человеком, а как писатель вряд ли ниже своего прославившегося собрата. Об Алданове, одном из самых талантливых писателей Зарубежья, Михайлов отзывается с совершенно незаслуженным пренебрежением. Да тоже и об Амфитеатрове, совсем немалой величине! Даже и В. Немирович-Данченко отнюдь не был полной бездарностью, каковой, очевидно, Михайлову рисуется.

В книге немало нелепых опечаток, порою явно искажающих смысл. Отметим одну – в цитате из Пушкина! – бездуханный (цветок) вместо «безуханный».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 1 сентября 2001, № 2663–2664, с. 5.

А. Найман. «Рассказы о Анне Ахматовой» (Москва, 1989)

Написанная хорошим слогом книжка дает яркую картину жизни Ахматовой в последние ее годы. Начинающий молодой поэт, каким был автор в момент встречи с престарелой поэтессой, говорит о ней с должным почтением и искренним восхищением. Сие вполне уместно и похвально.

Хуже то, что, не допуская ни малейшей критики по адресу своего кумира, он доходит до вовсе несправедливых выпадов против Н. Мандельштам, которая, однако, Ахматову тоже любила и с нею дружила, но тем не менее трезво отмечала некоторые ее недостатки. Забавно, что и из описания самого Наймана, – какое оно ни восторженное, – явно проглядывают те же самые ее несовершенства.

Более того, даже о Л. Чуковской, преданном друге Анны Андреевны, игравшей при той роль Эккермана при Гете, Найман отзывается не вполне дружелюбно, и как бы подвергает ее свидетельство сомнению. Напрашивается мысль, что тут его устами говорит ревность.

Еще курьезнее, что как раз, когда Ахматова высказывает интересные и оригинальные мысли, – в частности, проницательно и метко критикуя Чехова и Л. Толстого, – биограф чувствует себя шокированным и осторожно пытается ее мнения отвести или затушевать. Вовсе уж напрасно!

Повторим снова, это хорошо, что он выдающуюся поэтессу ценит и уважает; хорошо и то, что он подчеркивает ее высокую культурность. Но, право, недоумеваешь, когда он поражается ее эрудиции по поводу того, что она приводит цитату из Данте насчет «горького хлеба изгнания» – одну из самых заезженных в устах русской интеллигенции, с весьма давних пор.

Совсем уж неприятно, когда автор позволяет себе несколько пренебрежительные отзывы о Гумилеве, которого, будто бы, Ахматова превосходила по таланту (!). Отметим еще, что видимо она о Гумилеве вообще говорила редко и мало.

Зато интересны собранные здесь ее отзывы о других поэтах, предшественниках и современниках. Мы узнаем, что она высоко ставила А. К. Толстого, специально любила «Коринфскую невесту» и сатирические его стихотворения, как «Балладу о камергере Деларю» и «Сон статского советника Попова».

Вот ее наблюдения о Кузмине: «Как бы гнусно Кузмин не поступал, – а он обращался с людьми ужасно, – все его обожали. И как бы благородно себя ни повел Коля, все им было нехорошо. Тут уж ничего не поделаешь». И дальше: «Но с раздражением могла хлестнуть наотмашь: “Может, Кузмина и чтят свои педерасты” (к тому, что “Вячеслава Иванова – кто его сейчас чтит?”)». Еще об В. Иванове: «Это был великий мистификатор». Или о Маяковском: «Маяковский за всю жизнь не взял в руки ни одной книги».

Никак не делает чести Ахматовой ее злобный и совершенно несправедливый отзыв об эмиграции: «Эмиграция, как сказала она раз навсегда, состояла из тех, кто бросил землю на растерзание врагам». Фраза абсурдна: за рубеж ушли как раз те, кто боролся за Россию. А что же им и оставалось делать? Сдаться большевикам? Дать себя истребить до последнего? Но это бы и вовсе было неумно. Как известно:

Кто убежал, тот может снова драться.

А кто убит, тому уж не сражаться.

Что до характера поэтессы, вот что о ней констатирует безоговорочно приверженный ей Найман: «Она бывала капризна, деспотична, несправедлива к людям, временами вела себя эгоистично».

Атмосфера остроумия на высоком уровне, царившая в кругу Ахматовой, просвечивает сквозь повествование о не всегда веселых обстоятельствах ее быта. Например, когда приводится Некрасов в переводе на латынь:

Heptadactyius mercutor servos semper nutrit carne, или частушка о советских академиках от лингвистики, по поводу посещения Ахматовой Виноградовым:

К нам приехал Виноградов,

Виноградова не надо,

Выйду в поле, закричу:

Мещанинова хочу!

Курьезная деталь. Ахматову считали специалисткой в вопросах любви, к ней обращались за советами… В реальности, знала ли она, что такое настоящая любовь? Не больше ли ее, в этой сфере, понимала любая верная и преданная жена? Она меняла мужчин как перчатки, без сожаления переходя от одного к другому, не задумываясь, причиняет ли им страдания… Самое грустное, что в числе ее жертв оказался и Гумилев.

Мы сказали, что книга составлена хорошим языком. Необходимы все же некоторые оговорки. Писать неудобопроизносимое макабрный вместо общепринятого макаберный, определенно бы не следовало. Особенно, однако, неблагополучно обстоит с переводом (произведенным тем же Найманом) эссе И. Берлина «Встречи с русскими писателями 1945 и 1956 гг.». Здесь, на каждом шагу, встречаются перлы вроде: монархистский заговор, вместо «монархический»; саможаление (весьма неуклюжий и тяжеловесный перевод английского self-pity); анафемствование, вместо анафематствование. Граф Юзеф Чапский назван почему-то… Йозефом (sic). Надо было, если уж не Юзеф, то хотя бы Иосиф.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 27 октября 1990 г., № 2099, с. 2.Д. Хренков. «Анна Ахматова в Петербурге-Петрограде-Ленинграде» (Ленинград, 1989)

Сия книжица (Хренков любит и часто употребляет это слово) нам не приносит никаких важных сведений о покойной поэтессе и полностью подчинена весьма гадкой задаче превратить Ахматову в беспартийную большевичку (слава Богу, еще, что не в сталинист-ку!). Для достижения своей цели, автор бессовестно жонглирует ее текстами; тогда как, взятое в его ансамбле, ее творчестве несомненно доказывает противоположное. Ложь щедро разлита на каждой странице хренковского опуса, который тем более скучно читать, что и написан он на деревянном языке, достойном мрачных времен проклятого культа личности.

Немудрено, что сочинитель особенно восхищается самым худшим в Ахматовой: ее озлобленностью против русской эмиграции, ее пушкинскими штудиями (а надо признать, что Анна Андреевна Пушкина совершенно не понимала, и что суждения ее о нем насквозь фальшивы, и звучат как скрипение пальцем по стеклу). О себе самом советский литературовед, не без наивности, откровенно объясняет: «Поколение, к которому принадлежу я, привыкло внимать каждому слову партии, слышать в нем то, что может и должно помочь в нашей жизни и труде». Ну, не поколение целиком, конечно (не было такого поколения!); но имелись люди и даже некоторые слои общества, кои и впрямь ловили все дуновения сверху и всемерно тщились (не всегда успешно) любому зигзагу партлинии следовать. Им бы надо своего прошлого стыдиться.

Отмечу одно место, где Хренков грубо врет, искажая факты. О Царском Селе (которое он называет «город Пушкин»), он утверждает следующее: «Здесь три долгих года хозяйничали гитлеровцы. С непостижимым для нормального человека упорством они пытались стереть с лица земли все, что было предметом гордости нашего народа. Кажется, они преуспели, как никакие другие вандалы, прошедшие за историю человечества по земле. Помню, в 1944 году мы вошли в город, в котором не было не только дома, но, кажется, кирпича, не раненного пулей осколком. Сердце кровью обливалось от боли».

Я находился во время войны в Царском Селе, и потому имею право свидетельствовать как очевидец. Немцы заняли город без боя, без единого выстрела, двигаясь по следам панически бежавших красноармейцев. А заняв его, и в нем надолго укрепившись, – зачем бы они его стали разрушать?! Их пушки, их винтовки, бомбы их авиации били по вражеским позициям, расположенным дальше в сторону Ленинграда; или по самому Ленинграду. А нас обстреливала советская тяжелая артиллерия, без колебания снося с лица земли дворцы и памятники, уничтожая мирное население, превращая в развалины человеческие жилища.

Вот они, большевики, и ответственны за весь ущерб, нанесенный нашему неповторимому городу муз. И нечего валить на чужого дядю!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 4 ноября 1989 г., № 2048, с. 2.

Трагедия обманутой любви

Работа А. Петрова «Анна Ахматова и Николай Гумилев» (Минск, 1999), построена на оригинальном и остроумном приеме. Студент взялся сторожить квартиру профессора, уехавшего в заграничную командировку. Во всех комнатах он видит портреты и фотографии Ахматовой, на письменном столе находит рукопись исследования об ее жизни. Его посещает друг, потом две девушки. Все они спорят и фантазируют о судьбе Ахматовой и постепенно, анализируя множество цитат из ее стихов, восстанавливают биографию и смену настроений поэтессы.

Можно бы упрекнуть автора в том, что он почти не приводит, напротив, стихов Гумилева, посвященных Ахматовой; а ведь их много, и они бы тут важны!

Но есть в его книге и более серьезные дефекты. Он подробно разбирает детство и воспитание Ани Горенко; даже иронизирует по этому поводу надо нравами дореволюционной России и строгостью моральных правил для барышень приличного общества.

Почему же (из деликатности? из уважения и преклонения?) он обходит молчанием уже довольно давно установленные факты из curriculum vitae^295 будущей госпожи Гумилевой?

Интервьюировавший Анну Андреевну уже в преклонные ее годы П. Лукницкий рассказывает, что перед свадьбой она была принуждена жениху признаться, что потеряла невинность. На Николая Степановича это произвело очень тяжелое впечатление; но он ее простил. Однако они ведь были уже несколько лет помолвлены… Так что фактически она ему изменила и его обманула еще и до брака.

Что до ее компаньона по согрешению, называют литературоведы и его имя: Владимир Голенищев-Кутузов, о котором мы мало что знаем. Петров же его называет только мельком и по другому поводу. Хотя, как он мог эту историю не знать, прочитав письма А. Горенко к фон Штейну, на которые ссылается и в которых данная история описывается?

Приглушает он – опять же, касаясь вскользь и мимоходом, – и другой некрасивый эпизод: отношения уже замужней Ахматовой с художником Модильяни. Зато другой автор, Б. Носик, безо всяких церемоний рассказывает про это ее приключение в своей книге «Русские тайны Парижа« (СПб., 2001).

Даже воспроизводя модильяниевские картины, изображающие Ахматову в нагом виде, что вряд ли вообразимо, если она не была его любовницей.

Раскрывая заодно и подлинного адресата стихотворений адресованных для прикрытия «таинственному графу». Хотя на деле живописец был куда более скромного происхождения: из рода итальянских евреев-сефарадитов, обедневших купцов.

Ну, если уж автор разбираемого нами сочинения предпочел про все это промолчать – его дело. Дальше, все равно, идут другие похождения, коим несть числа и кои он фиксирует. Появляются на сцену Недоброво, Анреп, Лурье… Покушение на соблазнение Блока остается безрезультатным, – тот, когда речь о женщинах, был вообще непредсказуем и загадочен.

Можно понять, что положение Гумилева становится невыносимым. Не только в сфере чести, где он был крайне чувствителен (хотя все же напрасно Петров говорит о «чести мужа и офицера»: офицером он сделался лишь намного позже). Прибавим к тому, что Анна Андреевна в поэзии как бы взывала к публике:

Муж хлестал меня узорчатым Втрое сложенным ремнем.

И читатели так буквально и воспринимали.

Когда дело дошло до развода, «поэт дальних странствий» должен бы был испытать облегчение. Но нет! Он ее любил и такой. Мы узнаем, что он смертельно побледнел, и тем не менее согласился, не ставя никаких препятствий.

Прихотливая супруга его оставила, – и ушла к Шилейко.

Легко понять одну из девушек в разбираемой книге, риторически спросившую: «Чего ей было нужно?» Не только Гумилев вел себя по отношению к ней с предельным благородством, не только был замечательным поэтом (бесспорно – намного выше нее самой), и подлинным героем, но и пользовался у женщин немалым успехом. У других женщин. А привезенная им «из города Киева, из логова змиева» капризница, – та искала что-то другое.

Вряд ли знала и сама чего. Любовников и даже мужей она до конца существования меняла как перчатки (и, похоже, они ей все время приходились не впору: «левая на правой руке!»). Но не будем выходить за рамки интересов А. Петрова. Он посвятил свои наблюдения только отношениям между Анной Ахматовой и Николаем Гумилевым, и после развода за ней не следует. Не станем следовать и мы!

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 5 октября 2002 г., № 2717–2718, с. 5.A. Казанцева. «Анна Ахматова и Николай Гумилев» (СПб., 2004)

Составительница не вполне справедлива по отношению к Гумилеву. Она охотно повторяет враждебные о нем отзывы современных ему критиков, например упреки его стихам за «холодность». Но какую же хмурость можно усмотреть, например, в стихах, обращенных к Синей Звезде, принадлежащих к числу лучших по-русски стихов о любви? Или в стихах о войне? Или даже в стихах об Африке?

Что же до комментариев к его стихам со стороны Ахматовой, – уже не раз отмечалась их субъективность и стремление этой последней объяснить на свой лад их происхождение и их смысл.

Казанцева явно отдает предпочтение Ахматовой как поэту и сильно ее идеализирует, далеко отходя от действительности. Она признает, однако, что в жизни Гумилева его первая жена сыграла трагическую роль и была для него источником немалых страданий.

Что до биографии Ахматовой, наиболее интересные в книге данные касаются ее любви к B. В. Голенищеву-Кутузову, с которым она потеряла свою невинность (о чем Казанцева умалчивает).

В. Срезневская: «Ане Гумилев не нравился: вероятно, в этом возрасте девушкам нравятся разочарованные молодые люди, старше 25 лет, познавшие уже много запретных плодов и присытившиеся их пряным вкусом».

До чего же пошлый и жалкий идеал! Которому, конечно, молодой и глубоко ее любивший Гумилев никак не соответствовал. Зато Голенищев-Кутузов – вполне: на 10 лет старше нее, тогда студент, позже дипломат, относившийся к ней свысока…

Жаль, что Казанцева не пишет о его дальнейшей судьбе.

Гумилев с ней поступил вполне по-рыцарски, дав ей развод, когда она пожелала, хотя и с болью в сердце.

Отметим одну биографическую деталь: это Ахматова скучала в Слепневе, имении Гумилевых; сам же Николай Степанович отнюдь нет (вопреки тому, что говорит Казанцева): мы имеем на сей счет воспоминания В. Неведомской, соседки по поместью, рассказывающей (и вполне убедительно!) противоположное.

Отметим еще, что навряд ли можно утверждать, будто Гумилев не интересовался фольклором и сказочными мотивами; стихотворения о Змее-Горыныче и о княгине Ольге тому противоречат. Как и многое другое в его творчестве: интерес к Африке, к Востоку, к европейскому средневековью никогда не мешали ему оставаться подлинно русским человеком.

Не будем входить в обсуждение литературоведческих и технических наблюдений, которым в данной работе отведено большое внимание.

Более половины книги занимает словарь рифм Гумилева и Ахматовой. По поводу первой части заметим, что она все же не всегда полна. Например, не приводится рифма: бич-клич («Князь поднял бич – и кликнул клич»),

А насчет рифм Америка-Истерика, о которой автор книги сомневается, кто из них, Ахматова или Гумилев, у другого ее позаимствовал, напомним, что она встречается у Некрасова (которого, вероятно, оба читали).

Процитирую на память:

Но не впадайте в истерику!

Вы нам продайте паи,

Сами сбегите в Америку^296.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 25 декабря 2004 г., № 2761, с. 3.

С. Коваленко. «Анна Ахматова». (Москва, 2009)

Как нам сообщают в предисловии, автор, Светлана Алексеевна Коваленко, умерла, не закончив свою работу.

Этим объясняются, может быть, некоторые недостатки, о которых мы поговорим дальше. В остальном книга оригинальная и интересная.

Писательница обращает особое внимание на способность Ахматовой ко предвидению и предсказанию, приводя к тому много примеров. Подобный дар, надо сказать, вообще не чужд поэтам, особенно из числа самых талантливых.

С другой стороны, Коваленко подробно разбирает генеалогию поэтессы, принадлежавшей, со стороны матери, к старинному русскому дворянству, хотя в основном и обедневшему.

Мы узнаем, что свой псевдоним она приняла в память своей прабабки, Прасковьи Федосеевны Ахматовой. Достаточно детально описано ее детство, семья и родственники.

Нас только удивляет, что автор игнорирует сообщение Лукницкого, со слов самой Ахматовой, что она потеряла невинность с Владимиром Голенищевым-Кутузовым, тогда студентом, а позже дипломатом, в которого была безумно влюблена (по ее словам, он был ее единственной любовью).

Хорошо дано описание Царского Села, в котором Анна Андреевна провела большую часть юности и многие годы последующей жизни.

Трудно оправдать ее поведение с Гумилевым, за которого она вышла замуж без любви и которого обманывала с первых лет брака, – с Модильяни, с Недоброво, с Анрепом и другими; тогда как он вел себя по отношению к ней с исключительным рыцарством.

Теперь вот о некоторых странностях в книге. Гумилеву приписывается авторство стихов

Нэт умерла в начале мая.

Которое, во-первых, цитируется неверно: Кэт, а не непонятное и загадочное Нэт. То есть речь идет о какой-то Екатерине, Кате, с англизированным прозвищем, какое было у русской интеллигенции, и особенно дворянства, в ходу, наравне с Китти. А во-вторых, вряд ли это стихи Гумилева!

У нас в доме (кстати, в Царском Селе, тогда именовавшемся уже Детское Село) хранилась изданная в Тифлисе брошюра, содержащая стихотворения нескольких малоизвестных поэтов. Не помню, каким именем (безусловно, не Гумилева!) данные грациозные стихи были подписаны^297. Но по стилю они, во всяком случае, совсем не гумилевские…

Я даже помню полностью первую строфу стихотворения, из которого в данной книге дана только одна строфа:

Кэт умерла в начале мая.

Ей было восемнадцать лет.

Как жаль! Веселая такая

Беспечная такая Кэт.

А вот стихотворение Ахматовой о роковой женщине у меня запечатлелось в памяти в ином варианте, чем тут, и вроде бы лучшем (может быть, и верном – проверить не имею возможности):

Негр за спиною, надменный и грубый,

Смотрит лукаво.

Здесь же дано «нарядный и грубый». Что звучит куда хуже…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 10 октября 2009 г., № 2877, с. 2.«Женщина-миф»

Таков подзаголовок книги В. Самсоновой «Дочь Сталина», опубликованной в Смоленске в 1998 г. Еще бы лучше, пожалуй, подошло заглавие «Мятущаяся душа»! Такова была Светлана Аллилуева, – вероятно, такою и остается, поскольку она еще жива (и не исключено, что нас снова чем-нибудь удивит…).

Работа эта, в 480 страниц и весьма неплохая, дает больше, чем дает название. Поскольку она содержит генеалогию Сталина и его жены, Надежды Аллилуевой, и историю всех ближайших родственников, в том числе двух сыновей кремлевского вождя.

С комментариями автора, которые вряд ли понравятся застарелым или новоявленным коммунистам, русским или иностранным.

По поводу мемуаров отца Надежды, Самсонова отмечает: «Поражает то наивное добродушие, с которым эти восторженные идеалисты все воспринимали: красный террор, многочисленные процессы Ульбрихта и Вышинского, коллективизацию. Да, они скорбели душой, наблюдая за тем, как их друзья, стойкие большевики-ленинцы, появляются на судебных процессах изможденные, с выбитыми зубами… Да, они ужасались, путешествуя по голодной Украине… Голос же свой не повышали».

Поистине, как и сказано тут же: «Кролики, идущие в пасть удаву»!

По поводу заключения Сергея Аллилуева в Метехский замок, в 90-е гг., говорится следующее: «Режим в тюрьмах тех лет был намного легче, чем в тюрьмах, которые вскоре по всей стране воздвигает соратник Сергея Яковлевича Сосо. По сравнению с Сухаревской башней, с оборудованными по последнему слову техники пыточными камерами и Лефортово, где узникам по ночам не давали уснуть нечеловеческие вопли истязуемых – Метехский замок кажется санаторием».

«Сам того не желая, Аллилуев рисует умилительные картины, описывая свои заключения подпольщика. “Улыбающийся начальник тюрьмы”, “галантно раскланивающийся” губернатор… И снова поневоле думаешь о том, что, если бы власть поменьше улыбалась, раскланивалась и заискивала перед господами революционерами, судьба Российской Империи сложилась бы совсем иначе».

Подробно рассказана: «История жизни Надежды Аллилуевой, вчерашней гимназистки из Питера, интеллигентной девушки из революционно настроенного семейства, связавшей свою жизнь с героем-подпольщиком, которому суждено было стать безраздельным властелином одной шестой части мира», вплоть до ее несколько загадочной гибели.

Что до отношения Сталина к дочери: «Светлану он любил… Он любил ее в те годы, когда Светлана была ребенком, так, как не любил ничего в жизни».

Вот именно, пока она была ребенком… и тогда она ему платила полной взаимностью, да и существование ее текло счастливо и спокойно. Исчезновение близких родных и знакомых сперва не составляло для нее проблем, а после она находила тому какие-то объяснения.

Лишь потом, взрослая, она стала чувствовать свое одиночество, свою изоляцию от остального мира. Которая превратилась в трагедию с ее первой любовью, к режиссеру А. Каплеру^298, которого ее отец отправил в концлагерь (хотя не совсем ясно, из каких в точности чувств).

К последующим двум бракам дочери, сперва с Г. Морозовым, студентом в Институте Международных Отношений, потом с сыном Жданова, Сталин отнесся со странным равнодушием, как бы махнув рукой на дочь и ее семейные дела. Оба эти супружества оказались, впрочем, неудачными, и быстро закончились разводами.

Тем временем старший сын диктатора погиб в лагере для военнопленных в Германии (покончил самоубийством, после того как его оскорбил англичанин, собрат по заключению), а второй спился (позже умер от алкоголизма, уже в послесталинскую эпоху).

Несмотря на все противоречия, смерть Сталина явилась для Светланы тяжелым ударом, хотя ее любовь к нему оставалась уже чисто личной, вне его деятельности. Впрочем, она была склонна приписывать все худшие его поступки влиянию Берии, которого с ранних пор ненавидела.

Болезненно пережив развенчание «отца народов» (и ее собственного!), справедливость коего она не оспаривала, она терпит еще одну матримониальную неудачу, с И. Сванидзе, сыном расстрелянного большевика из ближайшего сталинского окружения, с которым была знакома с детства.

Но она все дальше отходит от советского мышления, принимает крещение, начинает ходить в церковь (хотя видимо никогда так и не поняла разницы между христианскими конфессиями, колеблясь впоследствии между католицизмом, протестантством и православием). Главное же, именно тогда, после 30 лет ее настигает главная любовь ее жизни, – если не единственная вообще, – предметом которой является Раджеш Синг, индусский аристократ и коммунист (из тех прекраснодушных идеалистов, которые совершенно не сознавали, во что они веруют).

Этой любви, в отличие от прежних, конец кладет его смерть от болезни. Получив разрешение отвезти прах мужа на его родину, Светлана попадает за границу, и когда ее начинают настойчиво тянуть назад, предпринимает героический шаг, – просит приюта в американском посольстве и переезжает в США.

Наступает, как теперь выражаются, ее «звездный час»; издание книги и шумная популярность. Тут, однако, проявляется главная слабость у автора ее биографии: ничего не рассказывается об ее отношениях с русской эмиграцией (хотя опубликована, например, ее переписка с Р. Гулем, редактором «Нового Журнала»).

Периоду успехов кладет конец ее нелепый новый брак с неким Питерсом, участником экзотической секты, в каковой она быстро разочаровывается. Впрочем, на сей раз инициатива развода исходит от супруга, оставившего у нее на руках маленькую дочку и оттягавшего у нее главную часть нажитых капиталов.

Разочарование в Америке, вполне естественное для человека русской культуры и усугубленное личной катастрофой, приводит Светлану к безумному шагу: возврату в СССР. Она-то руководствуется желанием повидать оставленных там, – теперь уже взрослых – детей, сына и дочь. Но политический характер ее поступка весьма трагичен. Детям она оказалась не нужна и чужда, как и всем в России, как и советская Россия ей, хлебнувшей западной свободы. А уж тем более – ее американской дочери, которую она даже не потрудилась научить русскому языку!

Ее старый друг, Ф. Волькенштейн (пасынок А. Н. Толстого) формулировал здравую оценку ее поведения: «Зачем ты приехала? Ты видишь, как твой приезд использовали для пропаганды!»

Ей удается, в качестве американской гражданки, вновь спастись из большевицкого рая. Но теперь она – закатившаяся звезда, скомпрометированная и на Западе, и на Востоке. И живет отчего-то не в США, а в Англии, и в условиях чуть ли не нищеты…

«Дочь Ольга вышла замуж и уехала в Америку». Так что, после бурных и славных прежних дней, Светлана Иосифовна Аллилуева погружена во мрак безвестности и одиночества.

Закончим статью интересным высказыванием Сталина, которое он сделал Алексею Сванидзе, отцу третьего мужа Светланы: «А ведь русский народ – царистский народ. Ему царь нужен».

Положим, он думал царем сделаться сам. Но это, слава Богу, не состоялось. А вот будем надеяться, что придет время, когда у русского народа вновь будет законный царь, – каковой ему действительно нужен!

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 23 июня 2001 г., № 2653–2654, с. 4.

Историческая публицистика О советской интеллигенции

Для того, чтобы понимать, что из себя представляет интеллигенция в СССР, надо помнить, что весьма разнородную массу населения Союза можно в общем разбить в культурном отношении на следующие три группы:

1) Высшая интеллигенция. Эту элиту составляют остатки старой квалифицированной интеллигенции: профессора, врачи, инженеры и т. д., а затем их дети, в большинстве также получившие высшее образование. Даже если эти последние не проходят высшей школы, они остаются в общеобразовательном отношении на уровне старой интеллигенции, так как к средней школе – десятилетке (которая вовсе не так уж плохо поставлена, как здесь думают) присоединяются, как правило, обильное чтение и влияние домашних.

Кроме того, к тому же классу принадлежит ряд людей, выбившихся из низов, но одаренных большими способностями и искусством ассимиляции. На них вовсе или почти незаметно бывает их происхождение.

Эта подлинная интеллигенция не многочисленна, хотя, может быть, количественно немногим уступает интеллигенции царского времени; но теперь она тонет в массе прослойки № 2, прежде не существовавшей.

2) Это – интеллигенция, так сказать, ремесленная, массового и ускоренного производства. Дети крестьян и рабочих, они оканчивали среднюю школу или рабфак, не получая ничего из дома и из той среды, где вращались. Здесь притом большую роль играет и время окончания школы; первый момент после революции она была в страшно запущенном состоянии, на ней производились опыты различных нововведений, и оттуда даже самый одаренный ребенок мало что мог вынести. Затем они проходили какой-нибудь вуз и делались подчас неплохими специалистами. Во всяком случае, они удовлетворяют потребностям страны. Но в отношении общего развития баланс у них весьма печальный. Они могли лишь весьма некритически воспринять в большинстве совершенно неверные политические и философские воззрения, поднесенные им в школе и институте. Их образовательный багаж слишком мал, чтобы они могли самостоятельно его увеличить. В результате мы имеем врачей, которые по своему духовному горизонту соответствуют фельдшерам старого времени; инженеров, стоящих на уровне развития европейского мастера; офицеров, которые в другой армии были бы, на хороший конец, фельдфебелями, и т. д.

Причем повторяю, что в своей ремесленной области они часто стоят на высоте; но разговор о литературе или искусстве сразу свидетельствует об их внутреннем убожестве. Это – масса очень многочисленная и распространенная. Встречи с ней и приводят ко всякого рода недоразумениям.

– «Помилуйте» – говорит мне эмигрантская дама, которой случалось наблюдать советскую армию, – «даже их офицеры – совершенно некультурные люди».

В ее представлении офицер – синоним блестящего воспитания. Мне же ее слова приводят на память фразу одной советской студентки. В разговоре со мной эта последняя хотела похвалиться своим умением обращаться с простыми людьми, и сказала:

«Знаете, однажды мне пришлось вращаться среди младших лейтенантов (дело было в каком-то доме отдыха), и, представьте себе, я всегда находила, о чем с ними говорить».

Мне было вполне понятно, насколько это в самом деле нелегкая задача, потому что где-где, а меньше всего в Красной Армии приходится искать культурных людей.

3) То, что раньше принято было называть «народом» – крестьянство, рабочий класс.

Вся эта масса все же значительно поднялась в своем культурном уровне по сравнению со старым временем, но, конечно, в основном осталась потрясающе невежественной. Впрочем, почти все грамотны.

Конечно, 3-я и 2-я группы многочисленнее и чаще попадаются на глаза. Но можно ли говорить об упадке культуры в России на основе того, что подлинная интеллигенция немногочисленна? Так оно, в сущности, и повсюду, да так оно и быть должно. Ждать же чудес не приходится; чтобы гигантская страна поднялась на следующую ступень культуры, нужны не десятки, а сотни лет.

Эмигрантов сбивает с толку то, что они судят по привычным им нормам, сравнивая положение в СССР или с западом, где нет такой пропасти между интеллигенцией и простым народом, или с царской Россией, где не было промежуточной, полуинтеллигентной прослойки. Пропасть осталась, но она проходит между прослойками 1 и 2, а не между 2 и 3.

На советском языке первая группа, особенно две первые категории, ее составляющие, носит техническое название «недобитков». Настроение ее в основном резко антиправительственное, но необходимость принуждает лгать и приспосабливаться; это приводит к тому, что ее наиболее левое крыло начинает обманывать само себя; и даже в душе не решается роптать против большевизма.

То же оппозиционное настроение, хотя и по другим мотивам, разделяет основная масса интеллигенции рабочей; здесь, конечно, есть, тем не менее, многие, преданные власти не за страх, а за совесть – главным образом лица крайне ограниченного интеллекта.

Надо также учесть, что советскому строю удалось выковать известную, не слишком большую, группу, являющуюся советской не по убеждениям, а по самому своему характеру и воспитанию. Это, главным образом, элементы того «актива», о котором говорит Солоневич, люди, растленные прежде всего морально. Самое трагическое то, что сейчас они часто оказываются врагами советской власти, но не могут изменить своей сущности, и потому «носят эту власть в самих себе».

Так, например, многие из них искренно перекинулись на сторону немцев. Говорю «искренно» в той степени, в какой это возможно для представителей «актива». Идейных соображений у них быть не может, но они уверовали в победу Германии и связали с ней свою судьбу, легко перенеся в свою новую деятельность старые приемы грубости и наглости по отношению к народу, лживости и интриганства, беспардонного подхалимажа перед своим новым начальством и т. д. Такие субъекты вызывают у нас двойственное отношение; их вражда к большевизму есть явление положительное, но они слишком ярко выражают собою этот ненавистный нам строй. Этих личностей пришлось бы в случае нужды классифицировать с большой осторожностью и с индивидуальным подходом к каждому.

Можно подумать, что именно интеллигенция второго сорта должна бы являться наиболее надежной опорой советской власти. Однако действительность показывает другое.

Конечно, эта интеллигенция лишена традиций, играющих важную роль для старой интеллигенции; гораздо более удалена от Европы и хуже понимает западную жизнь (здесь играет роль и ее незнание иностранных языков); конечно, она не имеет особых оснований с сожалением оглядываться назад; на первых этапах советской власти она, пожалуй, и в самом деле ее активно поддерживала; но в дальнейшем на сцену выступили другие мотивы.

С одной стороны, наиболее прогрессивный слой новой интеллигенции убеждается в невозможности независимо мыслить и заниматься научной деятельностью в советских условиях. Это, однако, ощущает только самый цвет этой интеллигенции второго призыва. Зато гораздо более широкие ее слои страдают от отсутствия свободы слова в печати и болезненно переживают все прелести террора единой партии.

Кроме того, эта интеллигенция по своему происхождению теснее связана с крестьянством и рабочими и острее переживает тяжесть положения этих слоев. И, пожалуй, самое главное, что жизненный уровень самой интеллигенции все же очень невысок, и она не может быть удовлетворена своим существованием. Положение рядового русского врача, инженера или учителя, особенно, когда он связан семьей, неблестяще. На фоне тусклой, полной повседневных забот жизни, встречаются волны ненависти, идущей сверху, от настоящей интеллигенции, и снизу, из массы народа. Им может противостоять только заученная, казенная большевистская идеология. Но эта идеология стоит в потрясающем противоречии с жизнью. В результате, те, кто искренно в нее поверили, неизбежно переживают внутренний кризис и приходят к разочарованию. Очень часто то, во что верил студент, рушится в мышлении молодого врача или агронома, увидевшего вблизи жизнь советской деревни, или инженера, столкнувшегося с бытом и чувствами рабочих. Впрочем, искренних энтузиастов коммунизма удивительно мало. Для большинства официальная идеология – просто набор пустых фраз, которые необходимо повторять и слушать с серьезным видом. Для некоторых это – орудие карьеры, способ продвинуться выше, чем на то дают право их знания и способности. Те, кто, воспринимая большевизм всерьез, за немногими исключениями, свернули себе шею на различных уклонах. Для того, чтобы искренно оставаться верным «генеральной линии партии» в ее невероятных зигзагах, надо иметь чересчур гибкую совесть… более гибкую, чем у большинства русских людей. Нельзя не видеть, что советская власть ничего хорошего не дала народу.

Люди стараются уйти в личную жизнь, подальше от политики. Это бегство объясняет многие бытовые черты советской России; иные – большинство – ищут забвения в семье, и потому любовь в России глубже и острее, чем на Западе; другие – в тех немногих удовольствиях, какие им доступны. Что до пути борьбы – он всегда ведет к гибели, но многие идут и по нему, о чем свидетельствует множество процессов, среди участников которых новая интеллигенция составляла весьма значительный процент.

«Россия», Нью-Йорк, 4 января 1947 г., № 3535, с. 2, 4.

«Вождь. Ленин, которого мы не знали» (Саратов, 1992)

Украшением сборника, имеющего подзаголовок «Ленин, которого мы не знали», являются статьи В. Солоухина и Д. Штурман, чьи имена широко известны читающей публике: «Читая Ленина» и «Блуд на крови».

Не лишена интереса обстоятельная статья А. Авторханова «Ленин в судьбах России».

В. Крутов и Л. Верес, авторы пространного эссе «“Отцы-основоположники” коммунистического рабства», портят свою работу чрезмерностью атак на Ленина. Можно ли упрекать его за то, что он, принадлежал к интеллигентной семье, окончил гимназию, а затем университет, тогда как для выходцев из низов это было трудно или даже недоступно? На такие обвинения легко бы ответить. Ясно, что интеллигенция народу тоже нужна; иное дело – какое употребление Ленин и подобные ему люди делали из полученного ими образования.

М. Штейн убедительно разъясняет наконец происхождение Ильича, в исследовании «Род вождя». Оказывается, предок оного по женской линии, Израиль (Александр Димитриевич) Бланк действительно был евреем; но принявшим православие и дослужившимся, в роли медика, до ранга статского советника и потому получившим дворянство.

Большинство других работ, вошедших в состав книги, незначительно по содержанию. Г. Уэллс, Б. Рессель (по чудовищному написанию тут, Рассел), видевшие советского владыку мельком, мало что важного могут о нем сказать.

В. Чернов и Н. Валентинов описывают свои с ним встречи в те годы, когда он был еще сравнительно мало известен.

Трудно понять, зачем составители книги присобачили к ней, в виде послесловия, глубоко отталкивающий очерк некоего Н. Висецкого, ставящего себе задачу во всем и целиком оправдать пролетарского вождя, и при этом позволяющего себе возмутительные выпады против других участников того же сборника?

С негодованием отметим, что Солоухина он называет почему-то «лукавым» (?) – а следовало бы сказать «честный и проницательный», – а Дору Штурман, и того больше «неистовой» (?!) – когда ее следовало бы охарактеризовать как «умеренную и добросовестную».

Считаем, что включение этого неуместного послесловия составляет большую ошибку! Оно не может полностью отнять у книги ценность, но, безусловно, сильно ей вредит.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 28 августа 1993 г., № 2247, с. 2.Священник Тимофей. «Православное мировоззрение и современное естествознание» (Москва, 1998)

Книга содержит обстоятельную критику эволюционистской теории. Многие из собранных здесь аргументов не являются новыми, но они часто малоизвестны широкой публике. А данная работа специально адресована ученикам старших классов в советских (или там «постсоветских») школах; которым она, без сомнения, будет очень полезна.

Автор бьет эволюционистов по самым больным местам (а он еще часто и не приводит целиком накопившиеся в науке доводы).

Например, вопреки обильнейшему ископаемому материалу, не обнаруживаются со странным упорством переходные формы, каковые должны бы существовать. Не говоря о том, что подобные формы, имейся они, никак не могли бы быть наиболее приспособленными к борьбе за существование; напротив, они бы неизбежно оказались мало приспособленными.

Еще более любопытно то, что как раз ископаемые останки ясно свидетельствуют о том, что люди современного типа, homo sapiens, жили уже в древнейшие периоды, когда им по дарвинским схемам никак не надлежало бы присутствовать в мире. Таков, среди прочих, скелет молодой женщины с Гваделупы, замурованный в цельной известковой глыбе, датируемый специалистами 12-15 миллионов лет.

Другие следы явно говорят (что опять-таки официальной наукой не признается) о существовании в одно и то же время людей и динозавров или других допотопных животных.

Впрочем, археологи постоянно наталкиваются на противоречивые их предвзятым мнениям факты, и их игнорируют или дают им вовсе неправдоподобные объяснения. Когда человеческие скелеты встречаются в пластах, где им не полагалось бы быть, это приписывается тому, что тут, мол, налицо кости индивидуумов, провалившихся в пропасть или упавших в колодец: что, ввиду изобилия таких случаев, не выглядит убедительно.

Вопрос о происхождении жизни, – для материалистов самопроизвольном, – уже давно вызывал недоумения и возражения. Известно насмешливое соображение, что тут нужно бы большее количество совпадений, чем в случае, если бы разобранные частицы часового аппарата при произвольном встряхивании произвели бы действующие часы.

Законы естественного отбора порождают не меньше противоречий. Многие свойства животных никоим образом не связаны с большей, чем у других, приспособленностью к выживанию, а необычайная сложность их говорит о какой-то иной цели в намерениях природы (чтобы не сказать, Бога!).

Другие вещи, отметаемые нынешними учеными, уж очень громко о себе кричат в легендах, распространенных по лицу всего земного шара, как история о всемирном потопе. Трудно и не видеть подтверждения существованию некогда людей одновременно с ископаемыми чудовищами в сказках о всевозможных драконах и змей-горыновичах.

Тогда как происхождение людского рода в целом от единой пары становится все более и более вероятным при исследованиях как генетических, так и лингвистических (о последних составитель книги упоминает только вскользь).

Относительно же создания мира, оно есть, так или иначе, непроницаемая загадка. О разных возможностях мы находим у о. Тимофея подробные комментарии.

Но с точки зрения рассудка, без божественной силы, лежавшей в основе всего, уразуметь происшедшее более или менее немыслимо.

В своем обзоре мы, волей-неволей, опускаем многочисленные примеры, ссылки на работы физиков, химиков, на данные археологии, палеонтологии и т. д., придающие данному труду высокую ценность.

Во всяком случае, горячо его рекомендуем всем, кто интересуется затрагиваемыми в нем проблемами, – а кто может ими не интересоваться? Они близко касаются каждого из нас…

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 февраля 2000 г., № 2581–2582, с. 3.

В. Черепица. «Очерки истории православной Церкви на Гродненщине» (Гродно, 2000)

Новая книга профессора гродненского университета В. Н. Черепицы, известного своими трудами по истории Белоруссии, гораздо обширнее по содержанию, чем гласит ее название.

Составляющие ее очерки рисуют сложное и драматическое прошлое не только белорусской Церкви в целом, не только Принеманского Края, как выражается автор, но и всего белорусского народа, хотя в особенности они относятся к западной части страны.

Беларусь, как мы знаем, входила сперва в состав Великого Княжества Литовского, где ее язык являлся государственным, и вера сперва не утеснялась. Присоединение Литвы к Польше изменило положение дел; главным образом после насильственного введения унии, которую масса населения признать не желала. После перехода данного региона под скипетр российских императоров, значительная часть униатов вернулась к православию.

Хотя разнообразность населения возвращенных областей, – поляки, белорусы, евреи, – придавала им своеобразие, и борьба этих элементов между собою, в той или иной форме, продолжалась.

Маятник качнулся в иную сторону, когда образовалась вновь независимая Польша, включавшая в себя западную Белоруссию. Этот период характеризовался попытками полонизации и всяческими стеснениями православия.

Увы, то, что за ними последовало, оказалось еще гораздо хуже! После кратковременной немецкой оккупации здесь прочно утвердились большевики, и их-то уж гонение на Церковь, да и на всю лучшую часть населения было поистине ужасным: с болью в сердце читаешь посвященные времени их господства страницы…

О современности, о последних днях, писатель нам рассказывает сравнительно мало.

Зато интересны красочно даваемые им портреты различных политических и культурных деятелей минувшего: Столыпина, Нилуса, поэта К. Р., ученого Будзиловича…

Любопытны высказывания по животрепещущим вопросам, делавшиеся в разное время и представителями различных слоев. Как, например, слова католического епископа Луцкого, Андрея Липовского вскоре после введения унии: «Унию создали зря, необдуманно, не разузнав хорошенько, желает ли ее население, по легкомыслию и лишь бы удовлетворить честолюбие отдельных лиц; и духовенство, и шляхта, и простой народ не сочувствуют ей». Как видим, и среди поляков были разумные люди, правильно расценивавшие ситуацию!

Или приведем, из совсем недавнего прошлого, датирующееся 1957 годом высказывание иеромонаха Иоанна Снычева: «Решительно надо сказать, что отделение Белоруссии и Украины – чудовищная нелепость, затея провокационная, гибельная и безумная. Впрочем, есть все основания предполагать, что естественное притяжение здоровой русской государственности, когда она будет восстановлена на территории России, решат этот надуманный вопрос достаточно быстро и безболезненно».

Нельзя лучше резюмировать суть дела: пожелаем, чтобы оно так и произошло!

К сожалению, автор, столь компетентный во всем, касающемся его родины, проявляет порою удивительное незнание Зарубежья, в частности русского.

Так, на странице 187 он путает солидаристов с младороссами (!), а на странице 188 сообщает, что «Часовой» издавался в Югославии (!).

Надеемся, что в будущем эти ошибки, досадные, хотя и второстепенные, будут исправлены, что повысит ценность интересной и полезной в целом работы.

Дополним одной деталью биографию митрополита Владимира (Тихоницкого), закончившего свои дни в Париже, в юрисдикции Константинопольского Патриарха. Он занял свой пост после смерти обезумевшего митрополита Евлогия, желавшего подчинить управляемую им Церковь советской Москве.

К чести митрополита Владимира, известного в остальном своим миролюбием, он решительно положил этим тенденциям конец, ответив на претензии Московского Патриарха достойными словами: «Принимаю к сведению, но не к исполнению».

Заслуга покойного владыки была велика: угрозы захвата парижских храмов находившейся в полном подчинении у большевиков подсоветской Церковью, если бы она сбылась, оказалась бы чреватой скверными последствиями.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 29 апреля 2000 г., № 2593–2594, с. 5.Ю. Лотман. «Беседы о русской культуре» (СПб., 1994)

Книга представляет собою попытку, – к сожалению, слишком робкую, – реабилитировать русское дворянство и в частности русскую дворянскую культуру.

Увы, у автора чересчур много родимых пятен большевизма… они проявляются, например, в том, что о русских монархах он всегда отзывается враждебно. Молчит о всем том хорошем и разумном, что они делали и, напротив, выпячивает их грехи и ошибки.

Иногда – до смешного несправедливо. Александру Первому он ставит в вину, что тот пытался предотвратить войну 12-го года и был потрясен, когда она стала свершившимся фактом. Право, это делает ему честь! Мысль о неизбежной гибели тысяч его подданных, не говоря уж о врагах, ответственность за которую он должен был на себя брать, не могла не волновать благородного человека, каким он являлся.

Некоторое снисхождение находит у автора только Петр Первый; опять же, – в силу сложившегося у большевиков канона.

Другой стандарт, взятый из того же источника, – культ декабристов (давно бы пора эту схему пересмотреть!) и восторги перед Радищевым: сему последнему отведено примерно столько же места, как Суворову; а разница в талантах и в значении для России у этих двух людей, как никак, громадная! Впрочем, суждения Лотмана^299 о Суворове вообще несправедливы и поверхностны.

Несколько комично, – хотя, в сущности, и похвально, что исследователь своей (и впрямь несколько одичавшей, – но настолько ли уж?) аудитории объясняет, словно маленьким детям: что такое были балы, что такое была дуэль, что такое была дворянская честь. Нам, в эмиграции, эти разъяснения, во всяком случае, ни к чему: мы знаем, что это за вещи, и мы их целиком отнюдь не забыли.

При всем том, со многими высказываниями Лотмана можно полностью согласиться. Он верно отмечает, что быт дворянства пушкинской эпохи оставался в советских условиях «ничьей землей»: «Здесь сказывался прочно сложившийся предрассудок очернительного отношения ко всему, к чему приложим эпитет “дворянский”. В массовом сознании долгое время сразу же возникал образ “эксплуататора”, вспоминались рассказы о Салтычихе».

Совершенно правильна и другая формулируемая им мысль, довольно глубокая: «Так называемая “сексуальная революция”, подкупающая устранением “предрассудков” и, казалось бы, “ненужных” сложностей на пути одного из важнейших влечений человека, на самом деле явилась одним из мощных таранов, которыми антикультура XX столетия ударила по вековому зданию культуры».

Удивляют попадающиеся под пером серьезного ученого грубые ошибки. Так, один из потомков крестьянина Строганова купил себе итальянский титул «графа Сен-Донато». Тут превратно все: речь о Демидовых, а не о Строгановых; Строгановы, если когда-то, очень давно, и были крестьянами, в историю вошли как купцы; да и титул был Сан-Донато, а уж никак не Сен.

В одном месте он сообщает: «Известный приятель Пушкина князь Голицын – редчайший пример дворянина, который никогда не служил». А несколькими страницами далее справедливо уточняет, что в справочнике Л. Черейского не упоминается ни одного неслужащего дворянина. Оно и в самом деле так. Жаль, что он не указывает имени или хотя бы инициалов князя Голицына, которого здесь имеет в виду!

Другие ошибки, более мелкие (типографские иногда, быть может; но вряд ли все) относятся к именам упоминаемых им людей. Например, испанский посол в России во времена Петра Второго и Анны Иоанновны несколько раз помянут в форме родительного падежа: «герцога де Лира». Не поймешь, надо ли понимать герцог де Лир или герцог де Лира? На деле, этого испанского магната, потомка шотландских и английских королей, звали герцог де Лирия.

Бог весть от чего Фридланд становится Фридлендом (английский акцент?), а Вандам – Вандомом. Бенжамен Констан превращается в Бенджамена (по аналогии с Бенджамином Франклином?).

Совершенно ужасная прихоть писать Собаньска вместо Собаньская (а лучше бы Собанская) и склонять Собаньску, Собаньски!

Стихи Гейне даются зачем-то в переводе самого Лотмана, тогда как они уже давно прекрасно переведены А. К. Толстым.

Зато совершенно основательно такое вот наблюдение: «В определенном смысле дворянин, родившийся в деревне, проводивший детство в играх с дворовыми ребятами, постоянно сталкивавшийся с крестьянским бытом, был по своим привычкам ближе к народу, чем разночинный интеллигент второй половины XIX века, в ранней молодости сбежавший из семинарии и проведший всю остальную жизнь в Петербурге».

Им и закончим наш разбор.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 22 октября 1994 г., № 2306, с. 2.

Л. Гумилев. «От Руси к России» (Москва, 1992)

Перед нами – краткое живое и в очень популярной форме изложенное описание истории России от начала до эпохи Петра Первого.

Скажем сразу: с основной концепцией автора мы целиком согласны. Россия действительно есть Евразия и должна быть союзом славянских и тюркских народов (добавим еще – и угро-финских).

Поэтому, хотелось бы разделить и остальные взгляды Гумилева. Но это уже труднее. Например, все его схемы, построенные на существовании пассионариев, на периодичности пассионарных взрывов и т. п. кажутся нам натянутыми и малоубедительными.

Конечно, во всех народах встречаются во все времена люди, наделенные необычайной энергией и отвагой. Но надо ли для них изобретать особый термин? И, даже если нужно, слово пассионарий представляется нам крайне неудачным, ибо вызывает в сознании недоброй памяти испанскую коммунистку Долорес Ибаррури.

В остальном, есть, безусловно, народы более динамичные или, наоборот, более пассивные, чем другие. Верно и то, что в истории разных наций бывают периоды взлетов и падений. Но возможно ли это систематизировать, как делает составитель данной книги?

Вот вопрос…

Отметим, с сожалением, полное почти отсутствие указаний на источники. Бесспорно, когда таких указаний слишком много, они перегружают текст и утомляют читателя. Но когда их вовсе нет, получается, что некоторые мнения автора повисают в воздухе, появляются, как выражались немецкие философы, wie aus der Pistole geschossen^300. Так, скажем, на чем основана идея, что русы были неким германским племенем, изначально воевавшим со славянами? Или еще: откуда заимствована драматическая история княжны Евпраксии Всеволодовны? Отметим, что (особенно в первой части книги) ссылки на летописи, когда и делаются, то обычно с тем, чтобы их опровергнуть и их данные поставить под сомнение.

Любопытно то, что Гумилев воспроизводит гипотезу, высказанную как будто впервые И. Л. Солоневичем (не называя его имени): будто имена Синеуса и Трувора означали на самом деле «его род» (то есть Рюрика) и «верная дружина». Насколько это правильно – вопрос иной: специалисты находят вполне вероятные скандинавские личные имена, какие здесь можно подставить.

Вся работа подчинена идее, что все западные влияния были России вредны. Вряд ли это соответствует истине; хотя положение дел именно сейчас придает такой теории некоторое основание. Напротив, ко всему идущему с востока, у автора отношение однозначно положительное; что тоже не вполне оправданно (хотя и более приемлемо).

Отдельные высказывания в разбираемых «очерках этнической истории» заслуживают полного одобрения. Приведем несколько:

Говоря о смутном времени, автор констатирует: «Люди того времени полагали (и не без основания), что для уверенности в завтрашнем дне мало безликого правительства, а нужен один государь, который был бы символом власти и к которому можно было бы обращаться как к человеку».

Или вот: «И хотя опричнина как институт была уничтожена, она не могла не оставить последствий. Большинство людей, бывших опричниками, уцелело. Кто- то из них был поверстан уже без всяких привилегий в служилое дворянство, кто-то пошел в монахи, кто-то – в приказы. И при этом бывшие опричники оставались самими собой: сохранив головы, они чувствовали и думали точно так же, как и до ликвидации опричнины. Кроме того, многие бояре, связанные, так или иначе, с опричниками, остались при дворе и у власти».

Не правда ли, ужасно актуально звучит в наши дни?

В целом, книга во всяком случае интересна, содержа новые и оригинальные воззрения, даже если они часто и спорные.

Против евразийских построений Гумилева сейчас иные из крайне правых журналистов в «бывшем СССР» ведут яростную войну. Но вряд ли они правы.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 25 декабря 1993 г., № 2264, с. 2.Н. Трубецкой. «Наследие Чингисхана» (Москва, 2007)

Переиздание сборника статей князя Николая Трубецкого (1890–1938) позволяет публике ближе ознакомиться с личностью и творчеством одного из главных основателей и столпов евразийства, бывшего в то же время крупным ученым в области лингвистики.

Отметим три сферы в его работах.

То, что он пишет о языковедении и, в частности, о русском и о старославянском языках, безусловно, интересно и заслуживает внимания, причем отнюдь не устарело.

Главное в его мышлении, его основная концепция, напротив, для нас неприемлема, хотя в ней и есть отдельные элементы истины.

Русские, конечно, европейцы, и противопоставлять их остальной Европе, – которую Трубецкой определяет и клеймит как германороманскую, – несправедливо. Мы принадлежим к белой расе, говорим на индоевропейском языке, с давних пор христиане, и наши связи, территориальные и культурные, с Азией не могут нас от остальной Европы оторвать.

Татарское завоевание было для нас, в основном, несчастьем, и то, что мы из него извлекли – отчасти полезные уроки, как и то, что мы с азиатскими племенами жили в долгом, многовековом контакте, не могло нашей изначальной природы изменить.

Разделения европейских народов между собой вообще довольно прихотливы. Нельзя бы отделить от общего фонда Грецию, культура которой легла в самую основу западного мира, ни Румынию с ее романским языком, хотя обе они православные, как и Россия.

Тем более католическую Польшу, наравне с Чехией и Словакией.

А Испания и Португалия носят в своих языках и истории не меньший отпечаток Востока, чем мы, – хотя и не совсем того же Востока…

А вот любопытно отметить у Трубецкого некоторые прозрения, делающие его книгу как нельзя более актуальною.

Процитируем его мнения о политике, которой должна бы придерживаться Россия на Кавказе:

«Не следует стараться углублять трения и противоречия между отдельными национальностями. Из вышеизложенного, однако, еще не следует, что можно поощрять стремление более крупных народов поглощать более мелкие. Такие стремления существуют: наблюдается стремление огрузинить Абхазию и Южную Осетию. С этим стремлением следует бороться путем поддержки национального сопротивления соответствующих народностей». «В Абхазии следует признать официальным языком абхазский, поощрять развитие абхазской интеллигенции и внушить ей сознание необходимости борьбы с грузинизацией».

Ну – словно бы сегодня написано!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 14 февраля 2009 г., № 2861, с. 2.

А. Воронов. «Ольгины гусары» (Москва, 1999)

Гусары переполняют русскую классическую поэзию. «Гусар, на саблю опираясь…», «Гусару сабля будь порукой…», «Вчера за чашей пуншевою – с гусаром я сидел…»

Теперь вот перед нами история одного из гусарских полков, Елисаветградского, за период с 1762 по 1917 годы.

Начало ему было положено, как мы узнаем, в 1761 году «из выходящих из Польши малороссиян и волохов», и первые его действия были против турок, а впоследствии, многократно, против восстававших поляков.

Другими битвами он прославился в войну 1812 года против французов и в венгерском походе в 1849 году. В 1882 году он был переименован в драгунский, но в 1907–ом ему было возвращено прежнее название.

Заглавие книги объясняется тем, что шефами елисаветградцев были последовательно две Ольги, – Великая Княгиня Ольга Николаевна, впоследствии королева Вюртенбергская, с 1845 по 1892 год, и позже, с 1909 года, другая Ольга Николаевна, дочь Царя Николая Второго. Значительная часть работы А. Воронова посвящена действиям елисаветградцев во время Первой Мировой войны, против немцев, австрийцев и болгар, против которых они сражались в Добрудже, поддерживая румынскую армию.

После революции часть офицеров и бойцов принимала участие в Белом Движении, но уже не в форме прежнего полка (хотя и делались попытки к его восстановлению).

Те из гусар, кому довелось оказаться за границей, создали там свое объединение и издавали свой «Вестник», просуществовавший до Второй Мировой войны.

Ко 100 страницам книги приложены кроме иллюстраций в тексте, цветные иллюстрации, изображающие гусарские формы разных периодов.

Появляются на сцену в «Ольгиных гусарах» и некоторые красочные фигуры, как генерал-лейтенант П. Скоропадский, впоследствии гетман Украины, под чьим общим командованием елисаветградцы одно время находились во время Первой Мировой войны (причем он им дает очень высокую оценку) и Мария Михно (позже носившая фамилию Захарченко-Шульц), служившая в Елисаветградском полку гусаром (по специальному позволению самого царя) и получившая несколько наград за участие в боевых действиях. (Она прославилась после Гражданской войны в деле организации боевых вылазок против большевиков).

Любопытно, что в списке офицеров полка мы видим, наряду с чисто русскими фамилиями и православными именами, много мусульманских, – осетинских, татарских и других, – немецких (в основном, прибалтийских) и даже французских и английских. Такова и была настоящая, историческая Россия, соединявшая в себе верноподданных разных племен и религий, с одинаковой преданностью служивших своему государю, и даже умевшая привлекать на служение себе чужеземцев, находивших себе в ней приют и достойное место.

ОТ РЕДАКЦИИ: Мы снабдили А. В. Воронова целым рядом материалов для составления данной книги и, по правде сказать, разочарованы их употреблением. Сведения об участнице Кутеповской Боевой Организации Марии Владиславовне Захарченко-Шульц здесь использованы выборочно, создавая неполноценную картину.

Кавалерийский офицер гибнет в сражении против внешнего врага; его жена стремится занять его боевой пост и, получив на это специальное разрешение Государя Императора отличается в атаках своей отвагой. Чем это не под стать античным проявлениям верности, героизма и высоты духа. Ан, нет! А. В. Воронов, увы, сводит этот легендарный эпизод к якобы вызванным причудой царя бытовым неудобствам, которые офицеры полка должны были претерпевать из-за присутствия особы женского пола в условиях похода!

Доблестно провоевав и в Первую Мировую и в Гражданскую войны, М. В. Захарченко-Шульц затем, преодолевая невообразимые опасности и тяготы, неоднократно проникала в Россию, дабы далее вести борьбу с большевиками. Эту ее деятельность А. В. Воронов характеризует всего лишь как терроризм.

Посвятив главку бывшим офицерам Елисаветградского гусарского полка умершим после 1920 года, автор обходит молчанием, что М. В. Захарченко-Шульц пала смертью храбрых в перестрелке с чекистами…

Известно, что среди нового поколения российских историков есть и такие, которые свое восхищение перед Белым Движением обрывают на 1920-м году: любые последующие вооруженные выступления против советской власти они воспринимают предосудительно, как мол «выступления против имевшейся тогда государственности». И все же – из песни слов не выкинешь. А посему замалчивание или умаление достоинств тех белых удальцов, которые и после эвакуации Крыма не перестали с оружием в руках наносить удары коммунистам, нам представляется мелочным, несправедливым и ненаучным.

«Наша страна», рубрика «Трибуна читателя», Буэнос-Айрес, 23 декабря 2000 г., № 2627–2628, с. 2.А. Арсеньев. «У излучины Дуная» (Москва, 1999)

Книга дает весьма полное изображение жизни русской эмиграции в сербском городе Новый Сад. История этого города кратко описана во вступительной главе.

В дальнейшем подробно рассказывается о прибытии туда в несколько приемов русских беженцев в период после революции, о их отношениях с местным населением, о различных аспектах их культурной и церковной жизни и их материального быта.

Захватывая также и описание той плачевной участи, которая постигла их после прихода ко власти в Югославии коммунистов.

К сожалению, несмотря на то, что именно в Югославии сильнее всего сохранились монархические традиции старой России, о них автор говорит сравнительно мало, хотя под его пером и возникает благородная фигура графа В. А. Бобринского и нескольких других стойких борцов за монархические принципы.

Отметим с неодобрением многократно употребляемый в книге уродливый термин монархистский (вместо монархический), созданный за последнее время враждебными к нам журналистами и писателями в нынешней Эрефии.

Симпатии Арсеньева видимо клонятся к появившимся уже за границей непредрешенцам из младшего поколения беженцев первой волны.

Настроения которых отражаются в приводимых им стихах некоего В. Гальского:

Мы не хотим России вахтпарадов,

Колонных зал, мундиров, эполет.

Нам падшего величия не надо…

Ну, чего хотело это «незамеченное поколение», – оно, похоже, и само не знало. Те из него, которые дали себя обольстить большевицкой пропаганде, принуждены были позже горько раскаяться. И мы видим теперь, что идеи солидаристов России, даже после краха советской власти оказались ни к чему не нужны.

Наиболее умная и порядочная часть молодежи на нашей родине вспоминает как раз, все чаще и со все большей ностальгией именно о том прошлом, где существовали вахтпарады и эполеты.

Есть вечные ценности, отворачиваться от которых не след, ибо найти в замену им нечто лучшее нелегко.

Книга Арсеньева может, однако, быть очень полезна исследователям в силу содержащегося в ней богатого фактического материала, который трудно найти в других источниках.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 29 апреля 2000 г., № 2593–2594, с. 5.

Е. Таскина. «Неизвестный Харбин» (Москва, 1994)

Автор ностальгически вспоминает город своих юных лет.

Мы бы отнеслись к этому с полным сочувствием. В душе у многих из нас живет память о родном городе, давно покинутом, но не забытом.

Положим, нового нам Таскина сообщает мало: в эмиграции издана уйма мемуаров и исследований, рисующих жизнь русских в Харбине и вообще в Маньчжурии.

Возможно, для бывшего СССР книга вполне и актуальна.

К сожалению, в ней разлит просоветский дух, сперва робко, а потом, чем дальше к концу, тем грубее и откровеннее.

Будь эти воспоминания изданы на несколько лет раньше, мы бы извинили это необходимостью угодить властям.

Но теперь-то – зачем?!

И это, вопреки сообщениям на тех же страницах о «репрессиях», обрушившихся на всех, кто что-то делал против большевиков и тех, кто ничего не делал, и даже на тех, кто добровольно уезжал в советскую Россию.

Характерна такая фраза: «В августе 1945 года, после освобождения Харбина частями Советской Армии, журнал перестал существовать».

Это о журнале «Рубеж», согласно описанию автора, очень хорошем и популярном у публики.

Нечего сказать, «освобождение»! Много радости оно принесло русским беженцам в Китае!..

Напротив, к японцам Таскина относится враждебно, ставя им всякое лыко в строку, видимо не всегда и справедливо. Впрочем, так, кажется, были настроены многие русские на Дальнем Востоке.

Тем из них, кто уцелел и обитает сейчас в США и в Австралии, вероятно, интересно будет прочесть новое дополнение к описаниям их прежней жизни.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 июля 1996 г., № 23897–2398, с. 3.Правда о Белом Движении

«Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля», в двух томах, изданные в Москве в 1992 году, будут, несомненно, чрезвычайно полезны подсоветскому читателю, которого там долго кормили ложью, давая ему начисто фальсифицированную картину Гражданской войны.

Написанные прекрасным языком, эти «Записки» (как они в подлиннике назывались) читаются, в значительной своей части как роман. Включая живые и меткие характеристики современников (даже если их последующая деятельность внесла в некоторых случаях коррективы).

Правда, чтобы следить за описанием военных действий, нужна бы профессиональная подготовка. Но даже и без нее ясно, что в своем конфликте с Деникиным Врангель был совершенно прав: если бы, как он предлагал, вместо стремительного похода на Москву при незащищенном тыле, армии юга России объединились с Колчаком, – исторические события могли бы повернуться иначе. К сожалению, власть над добровольческим движением слишком поздно перешла в его руки…

Читая, чувствуешь какой незаурядный человек, с несокрушимой волей, ясным умом и высокой культуры был автор данных мемуаров.

Не его вина, если дело, которому он служил, обернулось неудачей.

«Наша страна», рубрика «Среди книг», Буэнос-Айрес, 7 декабря 1996 г., № 2417–2418, с. 3.А. Кручинин. «Атаман Г. М. Семенов и “союзники”» (Москва, 2002)

Слово «союзники» не зря поставлено в кавычки. Автор беспощадно разоблачает вероломство чехов, французов и американцев в Сибири в годы Гражданской войны. Называя поименно Сырового, Жанена, Грэвса и ряд других. Все эти представители Запада вели себя более чем некрасиво по отношению к русским борцам за Белую Идею.

К числу которых принадлежали, поддерживавшие Колчака, Семенов, Каппель и Унгерн-Штернберг. Чьи усилия разбились в значительной степени именно благодаря изменническим действиям союзников, оказавшихся на деле лжесоюзниками.

Курьезно, что гораздо большую лояльность проявили, среди тогдашних сложных и трагических событий, некоторые поляки, японцы и китайцы.

Кручинин подробно разбирает в своей небольшой брошюре в 52 страницы ход катастрофы в борьбе за Россию на востоке нашей империи перед лицом наступающего большевизма.

Его работа несомненно представляет интерес для всех, кому так или иначе близки проблемы военных действий между белыми и красными на Сибирской территории, где она, как мы знаем, тянулась дольше, чем в европейской России.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 25 декабря 2002 г., № 2729–2730, с. 3.«Русский исход» (СПб., 2004)

Эта превосходная книга, изданная Институтом Всеобщей Истории при Российской Академии Наук, отличается от многих других работ своею объективностью. Ее участники не следуют скверной традиции отмечать, говоря о русской эмиграции, только (или, во всяком случае, главным образом) достижения левой ее части, социалистического ее сектора. А такая тенденция сейчас очень заметна в постсоветской России!

Сборник посвящен концу Белого Движения и началу существования Российского Зарубежья.

И вот что говорит в предисловии ответственный редактор Е. Миронова:

«Проведенный коллективом сборника анализ деятельности различных политических сил по оказанию помощи беженцам привел к выводу о том, что левый фланг политического спектра России, ходом революции заброшенный в антибольшевицкий лагерь, не меньшим, чем большевики, злом, продолжали считать монархистов. Занятые своей борьбой направо и налево, эсэры, даже оказавшись в положении беженцев, смысл своего дальнейшего существования видели в продолжении борьбы. Активного, созидающего участия в решении проблем беженцев, особенно на первых порах, они не принимали. Приоритет в этом деле принадлежал привычным к власти, бюрократически грамотным монархистам и праволиберальным кругам. Они создавали и развивали сеть организаций помощи беженцам в разных странах и разных ситуациях в ходе Гражданской войны и после ее окончания, привлекали к этой проблеме внимание европейской общественности и Лиги Наций, определяли экономические, юридические, культурные аспекты жизни колонии. Делом национального попечения они считали и заботу о будущем России – вывозили, опекали детей, юношество, сохраняли и создавали заново учебные заведения. Они показали неисчерпаемый потенциал государственных сил России, сделав возможным явление миру русского зарубежья».

Достаточно ярко показаны и враги слева русской эмиграции в иностранном мире, вроде социал-демократической прессы в Норвегии, считавшей, что «помощь русским бандитам и контрреволюционерам недопустима».

Любопытны упоминания, что Ленин негодовал на «слишком мягкие» условия для капитуляции, которые Фрунзе предлагал белым в Крыму. Но ведь он зря беспокоился: все амнистии и условия сдачи, которые большевики своим противником предлагали, были на деле пустой бумажкой: соблюдать условия они и не думали!

Книга подробно освещает эвакуацию северной Белой армии, о которой обычно сообщается меньше, чем об отступлении и уходе за границу из Крыма и на Дальнем Востоке.

В остальном, она дает интересные сведения по многим важным и не потерявшим значения вопросам. Приведем названия иных глав:

«Путь социалистов-революционеров в эмиграции», «Деятельность российского общества Красного Креста». «Обзор переселения русских беженцев на Балканы», «Средние учебные заведения русской эмиграции», «Судьба русской Церкви в годы Гражданской войны».

Жаль, что эта последняя тема разработана только до 1921 года и не охватывает последующих расколов.

Выпишем из той же главы характеристику митрополита Антония Храповицкого: «Это был иерарх, который уже в 90-х годах XIX века оказывал большое влияние на ход развития русской церковности, вокруг которого аккумулировались живые силы Русской Церкви, главным образом монашества, и от которого получили духовный импульс многие крупнейшие русские иерархи и святители как в России, так затем и в эмиграции».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 16 апреля 2005 г., № 2769, с. 3.

С. Волков. «На углях большого пожара» (Москва, 1990)

Читая эту замечательную работу, все время вспоминаешь И. Л. Солоневича. Не потому, чтобы мысли были те же, но потому, что они изложены с тем же блеском, с теми же оригинальностью и смелостью. Хотя мысли-то часто весьма простые, самоочевидные, и даже не новые; однако выразить их в наше время – достаточно трудно, и требует немало отваги и решимости.

Автор предпринимает, – особенно, в начале книги – то самое обезвздоривание, каким некогда занимался Иван Лукьянович: разбор и разрушение трафаретов левой интеллигенции (здесь они более вежливо обозначены как стереотипы), которые монотонно повторяются в печати и, к сожалению, оказывают сильное влияние на массы, причем равно в СССР, в эмиграции и во внешнем мире.

Он разоблачает, например, мифическое представление о старой России как о царстве дворянско-помещичьем, показывая непреложно, что большинство дворян к моменту революции не владели земельной собственностью; а значительная их часть, – и никогда, получив дворянское звание за военные или служебные заслуги.

Рассказывает он и то, что в Белом Движении было вовсе уж мало людей, обладавших поместьями или хотя бы капиталом; что фактически костяком добровольческой армии являлась молодая интеллигенция, облаченная в военную форму.

Не все главы книги имеют одинаковую ценность, хотя она вся целиком интересна и проглатывается с увлечением.

О красном терроре, начиная с революции и по наши дни, мы, в зарубежье, знаем подробно, и никаких для него извинений не допускаем. Посвященные его обличению страницы нужны, быть может, тем, кто провел всю жизнь под советским игом (хотя и то: неужели имелись такие, кто давал себя на сей счет обманывать?).

Много места отведено литературной полемике, в процессе коей Волков раздает удары как врагам, так и друзьям, – Евтушенко, Кожинову (который, тем не менее, составил сочувственное предисловие к его книге!) и Солоухину.

Несколько удивляет его атака против Т. Глушковой: все то, что мы из ее высказываний покамест знаем, было скорее симпатично. Во всяком случае, нужно быть основательно в курсе нынешней под-советской литературной жизни, чтобы по-настоящему понимать данные страницы.

Что писатель подметил совершенно верно, и что применимо не только к литературе, но и к политике, это причудливый и неустойчивый характер всех более или менее теперешних союзов, группировок и объединений на территории прежнего СССР: люди, сходящиеся в одних пунктах, часто расходятся в других, так что подлинного единомыслия у них отнюдь нет.

К числу основных идей Волкова принадлежат горячий патриотизм и забота о неделимости России. К несчастью, мы знаем, что за короткий срок, прошедший с выхода в свет его книги и по настоящий момент, расчленители добились серьезных успехов. Окончательных ли? Вот вопрос…

Опровержение русофобии и, как он сам выражается, «национального нигилизма» некоторых интеллигентских кругов русского общества составляет наиболее удачную часть размышлений автора.

Выпишем одно из его возражений своим идеологическим противникам: «Опорой и носителем тоталитарного сознания, как уже говорилось, в этих построениях предстает русское крестьянство. Но… крестьянство действительно поддерживало власть, но власть вполне определенную, конкретную – традиционную авторитарно монархическую власть “божьего помазанника”, освященную незыблемым моральным законом, высшим духовным авторитетом и вековыми традициями, а вовсе не всякую власть по принципу “что ни поп – то батька”… Если все дело в “мужиках-богоносцах”, то отчего бы это новый узурпатор так нехорошо с ними обошелся, изведя их под корень?.. Не совсем понятно, кстати, почему крестьяне, словно созданные для колхозов, никак не желали добровольно туда вступать?»

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 8 августа 1992 г., № 2192, с. 2.С. Волков. «Русский офицерский корпус» (Москва, 1993)

Сам автор так формулирует цели и задачи своей, безусловно, важной и ценной работы:

«До недавнего времени офицерский корпус русской армии рисовали обычно в мрачных тонах. Да и как иначе: офицеры были ядром, душой Белого движения, которое на полях Гражданской войны отстаивало идею великой России. В этой битве они приняли на себя главный удар, они же стали основным объектом красного террора. Лишь сравнительно небольшой их части удалось спастись на чужбине. Что ожидало их на родине, показывает судьба многих тысяч офицеров, поверивших на слово некоторым большевицким лидерам и оставшихся в Крыму, после эвакуации русской армии: почти все они были зверски истреблены».

Поэтому понятно, что: «Целенаправленно убивалась и память о них. Уничтожалось все, что было связано с “царскими сатрапами”».

Еще бы: «Русский офицер, с точки зрения идеологов новой власти, был просто преступником».

Автор задает себе вполне уместный вопрос: «Так что же и откуда мог знать средний “советский человек” о русском офицерстве, представление о котором формировалось под влиянием тенденциозных кинофильмов и такой же литературы?..» А о литературе этой он справедливо отмечает: «Усилиями целой плеяды “пролетарских писателей” от В. Билль-Белоцерковского^301 до Л. Соболева создавался карикатурный портрет российского офицерства как скопища негодяев и подонков – злейших врагов “трудового народа”».

Книга Волкова и призвана дать, в новых условиях, подсоветскому читателю правдивую информацию об истории российского офицерского корпуса, от его возникновения и вплоть до революции. И надо сказать, что он свое намерение сумел осуществить как нельзя более блестящим и обстоятельным образом.

Даже, казалось бы, сухие статистические и фактические данные изложены так, что читаются с не слабеющим интересом; а многое из них почти всем, кроме специалистов, будет новым и может порою оказаться полезным.

Предлагаемую им картину хорошо дополняют многочисленные иллюстрации, представляющие форму, ордена, вооружение и другие детали, которые трудно передать одними словами.

Насколько полно и тщательно разработаны в труде С. Волкова все аспекты разбираемого им предмета, можно судить по оглавлению: «Офицерство и общество»; «Путь в офицеры»; «Подготовка и обучение»; «Прохождение службы»; «Благосостояние и быт»; «Военные чиновники»; «Социальный облик»; «Идеология и мораль»; «Офицеры и русская культура».

Даже для людей вовсе неосведомленных после прочтения данной работы все главное и основное о русском дореволюционном офицерстве станет ясным и понятным. А в качестве справочника эти 370 примерно страниц могут служить бесценным поистине источником.

Сейчас, когда пытающаяся выйти из большевизма новая Россия ищет свое прошлое, – такие книги как нельзя более нужны и полезны.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 ноября 1995 г., № 2362, с. 3.

Маяки на море жизни

В превосходной «Энциклопедии Гражданской войны» (СПб., 2002, 672 стр. большого формата) С. Волков собрал 3500 биографических очерков участников Белого Движения. Кое-кого я знал, и нахожу здесь их имена; другие имена ищу напрасно. Обо всех них не могу сказать ничего кроме хорошего. А некоторые сыграли в моей жизни важную роль.

С генералом А. А. фон Лампе я встречался всего несколько раз, обращался к нему по делам как к начальнику Русского Обще-Воинского Союза; и неизменно находил с его стороны благожелательный и внимательный прием.

Зато генерала барона А. Л. Нолькена я знал хорошо; был знаком со всей его семьей, женой (урожденной Пущиной), дочерью, внучкой… постоянно бывал у них в гостях в течение нескольких лет. Он был одним из самых благородных людей, каких я видел; представляя собой лучший образец старой России, русской аристократии и русских военных. Его рассказы о прошлом были незаменимы. Для меня явилась большим горем его смерть; его супруга скоро за ним последовала, оставив в моей душе чувство пустоты и лишения.

Отмечу, что он не любил, когда его называли фон Нольке (как это сделано в «Энциклопедии»), говоря, что его род шведского происхождения, и этой частицы никогда не употреблял.

В моей книге «Страшный Париж» я изобразил его, под другим именем, в рассказе «Бретонское благословение».

Был я знаком и с полковником Б. де Лобелем, часто посещавшим монархические собрания и активно участвовавшим в общественной жизни; бывал у него и дома, проводил порою вечера в компании с ним и с его женою.

Выйдя в Париже из лагеря для перемещенных лиц, я пошел в церковь на Дарю, и там встретил неожиданно для себя полковника М. Левитова, с которым был знаком по Берлину. Он пригласил меня к себе и позже познакомил с Гулем; а через Гуля я познакомился с Мельгуновым, потом и с Ефимовским. Так началась моя карьера как журналиста и мое участие в общественной деятельности.

А вот имени Н. Станюковича я в «Энциклопедии» не обнаруживаю; хотя в других работах Волкова и встречал. Поэт и журналист, работавший вместе со мною и в «Возрождении», и в «Русском Воскресении» и в других печатных органах, в прошлом младоросс, член Союза Конституционных Монархистов, он, в отличие от большинства парижских монархистов, принадлежал по убеждению к юрисдикции Константинопольского Экзархата.

Другое имя тоже я напрасно тут ищу: капитана А. Трингама, первого из русских эмигрантов (и это был как нельзя более удачный выбор судьбы!), которого я встретил, когда он служил переводчиком в испанской Голубой Дивизии в России, на Ленинградском фронте. От него первого я узнал о Великом Князе Владимире Кирилловиче, услышал вести о русских монархистах за рубежом… он во многом определил мой дальнейший путь.

Не нахожу я и имени полковника Толмазова. Курьезным образом, не помню его имени и отчества, хотя мы были хорошо знакомы. Но так повелось, что и я, и мой в те годы ближайший приятель Игорь Дулгов (впоследствии архиепископ Серафим Брюссельский), его всегда почтительно называли «полковник» (кажется, первым-то начал именно Игорь…).

Толмазову мне случилось сделать услугу. Он оказался после Второй Мировой войны без работы и в нужде. А я сотрудничал тогда в журнале С. П. Мельгунова и Сергей Петрович искал кого-нибудь, кто бы взялся его журнал продавать. Я порекомендовал ему Толмазова; тот стал продавать «Свободный Голос» у церкви на Дарю. Расхватывали как горячие пирожки! Еще бы: других антикоммунистических органов печати не было… Потом я ему доставил некоторые и другие журналы: издававшиеся Чухновым в Германии, газету «Вестник» из Аргентины («Нашей Страны» еще не было); стала выходить «Русская Мысль». Продажей всего этого, Толмазов смог сводить концы с концами.

К сожалению, через несколько лет он заболел и умер в больнице. Умный и порядочный человек, он был чужд староэмигрантским предрассудкам; его знали и любили многие из наших эмигрантов второй волны.

Встречал я иногда у знакомых и казачьего полковника М. Семенова, который был глубоко предан Владимиру Кирилловичу.

Пару слов о людях, с кем я лично не встречался.

Когда в Высшем Монархическом Совете произошел раскол, из него вышли Н. Чухнов и генерал И. Свищев, а я, как представитель ВМС на Францию, к ним присоединился (а потом занял тот же пост когда председателем ВМС стал протоиерей В. Салтовец). Свищев умер через много лет в США.

Н. Станюкович мне много рассказывал о своем кузене по фамилии Сукачев, и позже я в «Новом Русском Слове» читал серию интересных статей этого последнего. Он участвовал в установлении в Албании монархии, был полковником в албанской армии и позже жил в Италии.

Из пропущенных в «Энциклопедии» имен самое громкое, и чье отсутствие особенно странно, это – Колчак. Хотя помещен его портрет…

Будем надеяться, что последуют переиздания полезного и ценного труда Волкова с нужными дополнениями, а пока порадуемся его появлению в существующей форме.

Отмечу несколько досадных неправильностей в написании местных имен в «Энциклопедии». Сен Женевьев де Буа вместо Сент Женевьев де Буа; Катарро вместо Каттаро.

ОТ РЕДАКЦИИ: «Энциклопедия» была издана наспех какими-то прохиндеями из «Невы» и даже не просмотрена корректором. Они потеряли некоторое количество информации. Так, например, «выпал» Колчак и еще несколько из самых последних фигур. Посмотреть верстку автору не дали. Тем не менее, весьма полезно обнародование нескольких тысяч биографий белых воинов.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 1 ноября 2003 г., № 2739, с. 3.А. Кручинин. «Крымско-татарские формирования в Добровольческой Армии» (Москва, 1999)

Основной тезис автора в том, что во время Гражданской войны крымские татары, хотя отнюдь и не сочувствовали большевикам, в добровольцы шли относительно мало. Он, впрочем, отмечает, что были из них и добровольцы, и некоторые даже отличались храбростью и стойкостью.

Получается, с его стороны, как бы упрек коренному населению Крыма. Но причины происходившего он, на самом деле, сам же хорошо и объясняет.

Татары предвидели, что если они в массе поддержат активно белых, то, в случае поражения последних (а оно уже ясно намечалось), большевики расправятся со всею их народностью, вплоть до полного ее уничтожения. Которое легко было бы провести еще больше, чем, например, пресловутое «расказачивание», на полуострове, откуда бежать было бы трудно, и над татарами, которым более или менее невозможно было бы скрывать свою национальную принадлежность.

Напротив, они прямо говорили, что не возражают против мобилизации, считая, что тогда их ответственность с точки зрения красных была бы меньше: воевали, мол, по принуждению. Но мобилизацию так и не успели провести.

После же вторжения коммунистов в Крым, увидев окончательно их страшный лик, татары во множестве уходили в горы к «зеленым», объединяясь с укрывшимися еще раньше там белыми офицерами.

Однако тут уж борьба, с каким бы мужеством и упорством она ни велась, была безнадежной (и тем не менее продлилась целые годы…).

На события того времени бросают свет таковые более поздних лет. Во Вторую Мировую войну татары, так и не примирившиеся с советской властью, драться за нее отказались, и чуть не поголовно сдавались и переходили на сторону немцев (об этом интересно рассказывал, в качестве очевидца, сотрудник «Нашей Страны» Б. Ширяев в журнале «Часовой»).

С бойцами частей, сформированных из татар в составе германской армии, я много встречался позже в Париже – и самым дружеским образом. Их судьба была та же, что и у власовцев, и это одних с другими сближало. Хочу припомнить, в этой связи, что когда была организована встреча новой эмиграции с Великим Князем Владимиром Кирилловичем и его супругой, в помещении Русской Гимназии в Отейле, среди нас были, помимо русских, включая казаков и армян, два представителя от крымских татар.

Бесчеловечные преследования, устроенные кремлевскими тиранами, естественно, породили у их жертв яростное раздражение. Очень жаль, что оно принимает формы вражды к русским (но это легко понять).

Скажем еще, что нынешняя кремлевская олигархия не является ведь правительством настоящей России, национальной России, каковою была Российская Империя.

Вот если ей суждено возродиться, – будем надеяться, что все этнические конфликты на ее территории отпадут и уладятся.

Кручинин занимается, помимо татар, и другими мусульманскими отрядами у добровольцев, включая чеченцев, – которые отличались буйством и грабежами. Но это уже иной вопрос.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 18 марта 2000 г., № 2587–2588, с. 3.

«Исторические портреты» (Москва, 2003)

Книгу нельзя читать без увлечения, без волнения и без нарастающей горечи.

Перед нами портреты титанов и героев. Врангель, Краснов, Шкуро, Кутепов, Дроздовский и другие. Отметим притом, что описывающие их историки, в особенности А. Кручинин, одарены немалым литературным талантом, – вещь при их специальности чрезвычайно ценная.

Отметим с похвалой и то, что они стараются о своих персонажах говорить хорошее, останавливаясь больше на заслугах, чем на грехах или ошибках.

Это особенно относится к Алексееву и Корнилову, которые, в силу своих взглядов, или подчиняясь року, участвовали в первых шагах революции.

От этого упрека свободны Врангель, Краснов или Кутепов, тем более люди, громко выражавшие свой монархизм, как Дроздовский.

Но их трагедия неумолимо проистекала от несостоятельности, и потому гибельности, принятого ими политического направления.

Нельзя было победить под лозунгом «Учредительного Собрания», глубоко чуждым и даже непонятным народу. Который мог красиво звучать лишь для узких кругов левой интеллигенции.

И это хорошо сознавали большевики, больше всего боявшиеся девиза: «За Царя!»

Но обманчивая либеральная фраза затемняла разум даже выдающихся людей как Деникин или Алексеев, для которых, вдобавок, прошлые обиды или несправедливости играли слишком большую роль и мешали им взглянуть на вещи с необходимой широтой.

Поразительные стойкость и мужество их кадров, дисциплина и воинское искусство, озарявшие их оружие, сходили на нет перед абсурдными песенками на тему о том, что: «Мы о прошлом не жалеем, царь нам не кумир»; выражавшими презрение к самым святым основам минувшего.

Если не за ту Россию, которую веками строили наши предки, включая и самих создателей, и участников Белого Движения, то за какую же?

«Учредительное Собрание» означало для народа продолжение керенщины, в которой он давно и заслуженно разочаровался.

Парадоксальным образом подавляющее и несомненное большинство белогвардейцев на деле боролось за правду, за восстановление монархии, – но они, а вернее сказать их вожди, эту правду боялись высказать и не отдавали себе отчета в том, что только она: «За Святую Русь», «За Царя, за Родину, за Веру!», была бы залогом их торжества над врагами.

Люди, повидавшие большевизм, массою становились на сторону белых; они знали, против чего они боролись.

Но история явственно свидетельствует, о том, что против не может служить знаменем борьбы; нужно идти за, – и громко о том говорить.

Стратегические промахи и ссоры между руководителями Движения, при всей вредности, не могли служить главной причиной неудачи: эта причина была неверная формулировка конечной цели.

В остальном, история сопротивления светлых сил России темным; грандиозных сражений и наступлений, тяжелых поражений и отступлений, и борьбы до последнего предела за остававшиеся пяди родной земли, долгая, содержащая немало загадочных пробелов, представляет для читателя жгучий интерес.

Так что, конечно, мы должны быть благодарны группе ученых, приложивших свой труд к составлению данного сборника статей, посвященных великой и кровавой эпопее гражданской войны.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 24 ноября 2007 г., № 2832, с. 4.«Михайлов День» (Ямбург, 2005)

Значительная часть книги в 380 страниц посвящена разысканию и восстановлению захоронений воинов армий белых фронтов и жертв красного террора на территории современной России и на территории Эстонии, где действовала Северо-Западная армия генерала Юденича.

Другие разделы носят названия «Некрополь русской провинции» и «Некрополь русского рассеяния».

В разделе «Гостиная М. Д.» привлекает внимание интервью с Мариной Александровной Гершельман, дочерью полковника А. С. Гершельмана, скончавшегося в Буэнос-Айресе в 1977 году. Она говорит об отце:

«Все, что произошло после 2-го марта 1917 года, после отречения Государя Императора от престола он считал катастрофой и трагедией для России. В Белых Армиях сражались плечом к плечу дворяне и крестьяне с рабочими (например, Воткинцы и Ижевцы). Не всегда идеи Белого Движения, выдаваемые возглавителями и политиканами, соответствовали интересам и чаяниям белых борцов. Все Белые Армии сражались за освобождение России от большевиков. Но, к сожалению, многие из них без Царя в голове и без Царя на знамени. Не все участники Белой Борьбы были православными. В борьбе с большевизмом принимали участие и мусульмане и буддисты. Сражались не все “За Веру, Царя и Отечество”, а чаще просто за отечество и за Учредительное Собрание. Троцкий признавался позже, что если бы белые провозгласили лозунг “За Царя!”, то большевики бы проиграли».

Выписываем длинную цитату, потому что в ней замечательно резюмирована вся суть Белого Движения и причины его неудач.

Интересно и высказывание полковника Д. М. Михайлова в 1979 году в Сан-Пауло: «Еще в 1930–31 годах кто-то из вынужденных эмигрантов высказался, что коммунизмом, как эпидемической болезнью, должны переболеть все народы земли, и только после этого настанет эпоха выздоровления, и первой выздоровевшей страной станет Россия».

Предсказание довольно мрачное! А России, увы, до выздоровления от большевизма и теперь еще как далеко!

В отделе «Документы» любопытен доклад полковника А. В. Владимирова, рисующий положение в Петрограде в момент наступления Юденича.

А в отделе «Из рукописного наследства» не лишены интереса воспоминанья А. Аверьяновой рисующие быт рядовой беженской семьи в Бразилии.

В заключительной рубрике: «Републикации» воспроизведены живые очерки К. Аренсбургера, описывающие жизнь в Ямбурге в период Первой Мировой и затем Гражданской войны.

Остается поблагодарить С. Г. Зирина, его сотрудников и «Воинское Братство во имя Святого Архангела Божия Михаила» за осуществление полезной и трудоемкой работы.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 26 августа 2006 г., № 2802, с. 4.

C. Волков. «Трагедия русского офицерства» (Москва, 1999)

Можно поражаться эрудиции и трудолюбию автора, который дает, хотя и в предельно сжатой форме, ответы на все вопросы, возникающие в связи с разбираемой им темой.

Он рассказывает нам как изменился состав офицерского корпуса во время Первой Мировой войны, когда основной кадровый состав оказался перебит на фронте, и взамен ему хлынул поток средней и низшей интеллигенции, лишенной боевых традиций. О том истреблении, коему впоследствии подвергались российские офицеры с началом февральской, а главное октябрьской революций.

Ярко рисует нам героическую эпопею Белого Движения и Гражданской войны, не обходя никаких участков, где велись сражения. А затем описывает массовый исход того, что осталось, за границу, и судьбы там, не исключая самых курьезных и любопытных эпизодов, как участие в установлении монархии в Албании, победоносные битвы против Боливии в Парагвае и сложные перипетии борьбы в международных столкновениях в Китае.

Не менее обстоятельно прослежена и дальнейшая участь белых офицеров русского войска за границей, как и страшные испытания (для большинства – и гибель) оставшихся на родине.

Не забыто и участие белых офицеров – и их потомков – во Второй Мировой, в рядах РОА, казаков, Балканского Корпуса, в 1-ой Русской Национальной Армии Б. Хольмстона-Смысловского и в других антибольшевицких соединениях.

Любопытна точная статистика политических настроений офицерства в Белой Армии и в эмиграции; мы узнаем, что оно было на 80 % монархическим.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 3 февраля 2001 года, № 2633–2634, с. 5.«Дети русской эмиграции» (Москва, 1997)

Книга большого формата в без малого 500 страниц основана на сочинениях учеников различных русских школ за границей (в Чехословакии, в Болгарии, в Югославии), предложенных им в 1923 году, по первоначальной инициативе русской гимназии в Моравской Тржебове, на тему «Мои воспоминания с 1917-го года».

В эмиграции эти материалы были опубликованы лишь частично, – и ждали 70 лет до момента их издания, теперь, целиком. По счастью, они сохранились, и мы можем сегодня их прочесть.

Вот как резюмирует их содержание Л. Петрушева, в предисловии к данной книге:

«Почти в каждом сочинении всю вину за случившееся авторы возлагают на большевиков. Преобладающее большинство юных эмигрантов – непримиримые и убежденные враги советской власти; их ненависть по-детски безгранична. Трудно найти более жесткие, суровые слова в адрес революции или большевиков, красного террора или “черни”, которая, несмотря на многочисленные ошибки новой власти, все же пошла за ней. Какую же тяжесть, какой кровавый след оставила в душе детей Гражданская война! Тема взаимной ненависти, разделившей страну на два лагеря, не сходит со страниц сочинений».

И напрасно Петрушева дальше пытается смягчить этот факт! Тут слова ее звучат нестерпимо фальшиво.

Детский взгляд на мир, непосредственный и проницательный, совершенно верно и четко схватил сущность коммунизма.

Типично, что, кажется, ни в одном из сочинений не упоминается, даже мельком, о жалости или справедливости со стороны хотя бы отдельных представителей нового режима. Тогда как ведь при описании любой обыкновенной, не гражданской, войны такие эпизоды почти неизбежно всплывают, особенно по отношению к детям.

Нет, никаких просветов, проблесков человеческих чувств в действиях новых хозяев жизни, мы здесь не встречаем. Хотя, надо полагать, они все же иногда и имели место, – но были решительным образом не типичны.

Вернемся к тексту Петрушевой:

«Читая сочинения, мы как бы слышим выстрелы, видим горящие дома, смерть матерей и сестер, гибель отцов и братьев на полях сражений; переживаем ужасы холода, голода, эпидемий; участвуем в отступлениях, многократных сменах властей, в городах; скитаемся по разным странам в поисках пропитания. С потрясающей силой описаны сцены злобы, жестокости, насилия. Не жалея красок, авторы изображают ужасное положение в стране, разруху, зверства чрезвычаек, осквернение церквей и многое другое».

Интересно, что мало кто из детей подчинился первоначальному опьянению февральского переворота. В большинстве они только отмечают, что часть взрослых чему-то радовалась; но быстро переходят к описанию куда как не веселых последствий смены правления.

Сочинения представлены в не совсем одинаковом виде. Частью указаны фамилии составителей, в других случаях – только их пол и возраст. Понять подобную предосторожность легко; но она, конечно, отнимает в значительной степени ценность свидетельства.

Как бы любопытно было проследить дальнейшую судьбу хотя бы некоторых «детей эмиграции»! Но, к сожалению, этого книга не содержит. Вот не откликнутся ли на нее кто-либо из живых еще тогдашних девочек и мальчиков, имеющих уже в наши дни за спиной долгий жизненный опыт?

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 5 декабря 1998 г., № 2521–2522, с. 5.«Дети эмиграции» (Москва, 2001)

Это – переиздание с комментариями результатов проведенного в русской гимназии в Моравской Тшебове, в 1923 году, а затем и еще в нескольких школах для детей русских беженцев сочинения на тему «Воспоминания о России».

Если высказывания детей, тут изобильно цитируемые, поражают своею непосредственностью и трогательностью, то комментарии, и советских, и особенно эмигрантских специалистов удивляют совсем иным: нередко своею пошлостью и моральной тупостью.

Почтенные педагоги ужасаются словами о мести и о ненависти по отношению к большевикам. Как будто эти чувства не являются законными и естественными со стороны мальчиков и девочек, у кого часто на глазах убили родителей и близких, которые сами часто подвергались смертельной опасности и до дна испили чашу нужды и страданий!

Кем бы они были, если бы не желали наказания для извергов, о коих справедливо говорят: «гады, пропитанные кровью, не знающие ничего человеческого»!

Пресные, толстовские, вольтерианские рассуждения на тему о том, что мол «мстить – это грех» странны в устах эмигрантов, тоже ведь вероятно хоть сколько-то от революции потерпевших.

Насчет греха – дело не столь просто. Если христианину подобает прощать свои страдания, то надо ли страдания других? Тем более уж – целой страны? И где сказано, что за преступления не должно наказывать?

Особенно же противны соображения одного из комментаторов (эмигрантского, да еще и титулованного!) о том, как нехорошо, что некоторые из детей желают восстановления в России монархии! Он даже предлагает ввести особые курсы для искоренения подобных вредных настроений…

Осуждать маленьких героев, вступавших в Белую Армию, принимавших участие в сражениях, – на то у либеральных педагогов перо все же не поднималось; хотя и чувствуется в их словах глубокое неодобрение.

Ну да спасибо за переиздание: голос самих-то детей, рассказывавших правду об ужасах революции, до нас через эту книгу доходит; а это – свидетельство непереоценимой важности.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 14 апреля 2001 г., № 2643–2644, с. 3.

«Русский Корпус на Балканах» (СПб., 1999)

Раскрыв книгу, я не мог ее закрыть, не прочитав до конца, включая приложенный к ней справочник (а в ней 456 страниц большого формата).

И это – хотя сюжет сборника носит специальный характер, и можно бы подумать, что он интересен в первую очередь для участников описанных событий (к которым я никак не принадлежу).

Опять-таки, изложение ряда боевых эпизодов могло бы сделаться монотонным, слишком однообразным, превратиться в технически военные зарисовки.

Но ничего подобного не происходит. В силу ли удачного выбора, или одаренности рассказчиков (в целом превосходно владеющих русским языком, – что теперь не столь уж часто встречается), – каждый очерк увлекает, а переходя от него ко следующему не приходится разочаровываться, он опять не хуже.

Сама же эта эпопея рыцарей Белой Мечты (как мимоходом охарактеризовал их один из авторов) бесспорно поразительна, – и глубоко поучительна.

Их чувства отчасти отражены в стихах прошедшего с ними их путь талантливого поэта, князя Н. Кудашева (памятного мне по его прекрасной поэме «Четвергов», когда-то встретившейся мне в одном из монархических журналов эмиграции).

В своем роде Русский Корпус на Балканах представлял собою уникальное явление в общей сфере антибольшевицкой борьбы в годы Второй Мировой войны.

Власовское Движение, различные национальные боевые соединения, казаки, – все это было проявлением накопившейся в СССР ненависти к чудовищному режиму, продуктом внутреннего кипения закабаленной России. Почти во всех этих случаях в них участвовали и старые эмигранты, – но обычно в весьма ограниченном размере (о чем заботились немцы, безумно боявшиеся соединения двух Россий, подсоветской и зарубежной).

Напротив, Балканский Корпус (сменивший за свое существование несколько названий) представлял собою прямое продолжение Белого Движения, был порожден антикоммунистическим Зарубежием.

С оговоркой, что в него в дальнейшем, – к чему с самого начала его возглавители и стремились, – поступало пополнение из Буковины и Бессарабии, даже из Одессы, а затем и из числа военнопленных красноармейцев.

Скажем мимоходом: жаль, что ни один из них не оставил воспоминаний, – или они, во всяком случае, в сборник не включены.

Отметим с большою похвалою широту взглядов, присущую начальству и бойцам Корпуса: они в меру сил стремились объединиться со Власовским Движением, рвались на восточный фронт, – и нужно было упорное сопротивление немцев, чтобы их желания не осуществились.

У себя, на месте, они, несомненно, сделали нужное и важное дело, громя (вопреки численному превосходству) титовских партизан. Интересны детали (многие из коих мы впервые узнаем) об их сотрудничестве с четниками, о сношениях с местным населением, сербами, хорватами, албанцами. Мимоходом видим, что местами удавалось ладить благополучно не только с православными, но и с мусульманами (и даже, что в самом Корпусе имелись мусульмане, не менее прославившиеся в сражениях, чем их христианские братья).

Потерпев огромные потери на поле боя, балканские добровольцы оказались, после разгрома Германии, в лучшем положении, чем их единомышленники на Востоке: они избежали выдач Советам; и приятно узнавать, что многие прожили потом долгую и относительно удачную жизнь в странах Европы или Америки, а иные здравствуют и поныне.

Одним из главных составителей книги был недавно скончавшийся Н. Протопопов. У меня с ним была только одна встреча, но я ее хорошо запомнил. Было это еще в первые годы после Второй Мировой, когда мне удалось приехать на съезд имперцев в Брюсселе. Там развернул великолепную работу Н. Воейков, собрав под эгидой Имперского Союза обширные массы новых эмигрантов в Бельгии (грустно, что вскоре, после его отъезда в Аргентину все это дело заглохло). А Протопопов играл тогда роль его ближайшего помощника.

Он пригласил меня на обед, познакомил со своею очаровательною женою, и мы долго, оживленно беседовали. Предмет разговора он резюмировал словами: «Вот мы двое русских молодых людей, с совершенно разным прошлым, – а взгляды у нас целиком одинаковые!»

Не знаю, как его убеждения эволюционировали; я остался, как и был, монархистом.

Меня немного удивляет, что в очень хорошем, хотя и сжатом предисловии к «Русскому Корпусу на Балканах» он, хотя и вскользь, словно бы с одобрением упоминает о непредрешенчестве!

Оное причинило огромный вред Белому Движению (было, как факт, главной причиной его гибели), а затем и всей эмиграции, парализуя ее антисоветскую работу.

Абсурдность подобной идеи самоочевидна. Лозунг «Армия – вне политики» нелеп по существу. Императорская Армия должна была оставаться верной престолу, – даже если престол, трагическим образом, оказался на время вакантным.

Я отметил выше отсутствие в книге воспоминаний подсоветских корпусников. Курьезным образом, с одним из них я был близко знаком во Франции в самые тяжелые годы выдач и преследований. Он выдавал себя за некрасовца из Турции, затем бежал в Испанию и позже жил в Аргентине (кажется, весьма неплохо; и даже сотрудничал там в монархической газете «Вестник»).

О Корпусе он открыто не говорил (хотя мы и были в близкой дружбе), но из воспоминаний, прорывавшихся у него порой я мог о том догадаться. Скорее всего, он попал туда именно из Одессы, хотя мог бы и через плен у немцев.

Не знаю, жив ли он. Переписка с ним из Аргентины постепенно порвалась; но память о нем, как и о других друзьях тех страшных лет, в моей душе сохранилась.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 2 сентября 2000 г., № 2611–2612, с. 3.

А. Вандам, Н. Головин, А. Бубнов. «Неуслышанные пророки грядущих войн». (Москва, 2004)

И. Образцов собрал высказывания трех выдающихся офицеров царского производства с предсказаниями будущих войн (для нас уже войн прошедшего и относительно далекого времени!).

Люди, объединенные здесь под одним переплетом, все трое – яркие и различные между собой личности.

А. Вандам (его настоящая фамилия была Едрихин; Вандам, это был сперва его литературный псевдоним, который он потом за собою закрепил и официально) участвовал на стороне буров в Трансваале в войне против англичан; позже работал помощником русского атташе по военным делам в Китае, затем сражался против немцев в 1-ой Мировой войне и против большевиков в Северной Армии, и умирает, в чине генерала, в Ревеле, в 1933 году.

Головин известен как военный ученый, предложивший ряд, к сожалению, не принятых реформ в русской армии, имевший боевой опыт полковника в 1-ой Мировой войне, позже возглавлявший штаб армии адмирала Колчака. Его дальнейшая карьера за границей, где он обосновался в Париже, характеризуется, – помимо публикации многих книг, – возглавлением русских военно-научных курсов.

Отметим нелепость каких-то обвинений в коллаборации с немцами, повторяемых в предисловии Образцовым. Все порядочные и разумные люди в русской эмиграции поддерживали в тот момент, в той или иной степени, Германию против Советского Союза! (Хотя нельзя винить тех, кто по особенностям своей биографии или по своим убеждениям оказался в стане западных союзников).

Контр-адмирал Бубнов служил на Балтийском море, в Белом Движении – на Черном и жил после Второй Мировой в Югославии.

Анализируя работы, предлагаемые нам Образцовым, мы констатируем, что Вандам был решительным англофобом. Хотя во многом; если не целиком во всем, – его разоблачения интриг коварного Альбиона, в том числе против России, но также исторически против Франции и других стран (Испании, Голландии и пр.) не лишены оснований.

Он справедливо считает, что после победы над Германией в Первой Мировой, Англия направила бы все усилия на борьбу против России, путем создания различных враждебных нам коалиций. Революция избавила ее от хлопот…

Заметим не вполне убедительные жалобы Вандама на русский климат. Швеция и Норвегия, а теперь и ставшая независимой Финляндия, живут не в лучшем! Притом – целиком (тогда как у России были и южные области); а это не помешало Швеции являться в течение довольно долгого периода могучей мировой державой.

Что до предсказаний Головина с Бубновым касательно войны (для них – грядущей) между Америкой и Японией, – они проницательны и во многом оправдались. Однако они не могли предвидеть ни бурного развития авиации, ни создания атомной бомбы. В силу чего полагали, что Соединенные Штаты, даже в самом успешном для них варианте событий, не смогут захватить японской метрополии, Страны Восходящего Солнца.

Увы, эти два фактора, самолеты и особенно бомба (применяемые с полным бесчеловечием!) сломали даже несокрушимое мужество и сверхчеловеческую стойкость японских воинов (о которых Головин справедливо говорит с восхищением и удивлением).

Во всяком случае, как образец предсказаний вообще и их реализации в действительности, эта книга в 370 страниц читается с интересом, а то и с увлечением.

Ложка дегтя в бочке меда: Образцов почтительно и с симпатией цитирует несколько раз работы видного советского агента и провокатора, у которого руки запятнаны русской (и самой лучшей…) кровью, подвизающегося ныне в роли историка…

Эти ссылки выглядят в наших глазах черными пятнами на бесспорно полезном в целом сборнике, разобранном нами выше.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 3 сентября 2005, № 2779, с. 5.О. Колобов, А. Корнилов, И. Шамин. «Проблемы войны и мира в XX веке. Том III» (Нижний Новгород, 1998)

Это – книга о страшных годах и о страшных делах. Мы, кто выжил (а это не легко давалось), когда о них вспоминаем, – кровь леденеет в жилах.

Демократические державы, и главное Англия и США (Франция в данных акциях участвовала, в целом, вяло и неохотно) покрыли себя несмываемым вечным позором, передав в руки чекистов самые драгоценные элементы русского народа и других народов России, послав на муки и смерть в страданиях цвет нашей нации.

Поезда, шедшие на восток, вагоны залитые кровью… люди, резавшие себе вены, передавая один другому спрятанную бритву… выбрасывались в пропасть, если удавалось приоткрыть двери…

Ужас поражал солдат союзной армии, кому выпадала темная доля палачей, сопровождавших поезда самоубийц и обреченных, обезумевших смертников.

А расправы в лагерях представляли собою кошмар, который, верно, не забудут ни жертвы, кто уцелел, ни те, кто их выволакивал из бараков и, часто оглушив ударом приклада, кидал в грузовики или теплушки для отправки в лапы большевикам.

Составители собрали ценную (хотя безусловно далеко не полную) документацию о выдачах 1945–1947 годов (выдавали, высылали в СССР и позже… многих…), перечисляя наиболее чудовищные: Лиенц, Форт Дикс в США, Кемптен, Дахау, Платтлинг, Бад Эйблинг, Римини.

Тут и воспоминания спасшихся, и отчеты, приказы, прошения, отражающие усилия хлопотавших за них людей, в том числе из рядов русского духовенства и из различных кругов эмиграции.

Жаль, что нельзя взять интервью у одного из участников в организации выдач в Италии, ревностно помогавшего англичанам в их черной работе, – русского Иуду, живущего поныне в богатстве на покое, огражденного от каких-либо бед, хотя имя его и деятельность не секрет среди антикоммунистов Зарубежья.

Разбираемый сборник составлен, в целом, в объективном и правдивом тоне, хотя его и портят порою советские клише, нестерпимые как скрипение пальцем по стеклу. Например, нелепая формула о «предателях, ради выживания пошедших на сотрудничество с немецкими войсками», из которых якобы вербовались восточные батальоны Вермахта.

Даже Солженицын отмечал уже, что корни сдачи, перебега и активной борьбы против Советов уходили в акции коллективизации, раскулачивания, «большого террора» и удушения интеллигенции.

«Выживание» и шкурные интересы могли играть роль разве что в отдельных, редких случаях.

Странно звучит и следующий пассаж: «Западные союзники честно и последовательно выполняли принятые перед СССР обязательства в отношении перемещенных лиц советского подданства».

Хороша честность! Честность вроде честности Сатаны, – который, говорят, аккуратно соблюдает условия договора с теми, кто ему продал душу!

Нерезонно и рассуждение о том, что будто бы Запад не мог принять и расселить многомиллионную массу не желавших возвращаться на родину бывших жителей Советского Союза.

Известно, например, что Бразилия предлагала их целиком принять, – да ее не стали слушать.

Масса эта состояла, в основном, из здоровой молодежи, главным образом мужской, но отчасти и женской, изо всех классов общества, в значительной мере крестьян, – такие кадры Южная и Северная Америка, да немало и других стран могли принять с немалой для себя выгодой.

Но не будем придираться к мелочам. Тем более, что факты и документы, содержащиеся в книге, ставят вещи на свое место, и всякий разумный читатель сам сумеет сделать из них выводы.

Добавим только, что мы, новые эмигранты, и потом долгие годы жили под угрозой выдачи; многие были навсегда морально раздавлены пережитым ужасом. Эпизодические выдачи производились до самых последних дней; готовились даже и массовые (затрагивая притом тех, кого раньше не выдавали: балтийцев, западных украинцев и белорусов). По счастью, перестройка, а затем и развал Империи Зла положили им конец.

Вторая половина сборника посвящена преследованиям евреев в Германии и странах, оказавшихся под ее влиянием. Вещи не менее ужасные. Но о них на Западе, да и по всему миру, громко и непрерывно говорится с самого конца войны.

Злодеяния побежденной Германии скрывать не зачем. А вот о преступлениях демократических союзников, – о них молчали, пока было возможно, и когда молчание пришлось-таки прервать, и по сей день говорят мало и с осторожностью.

Поэтому будем благодарны авторам «Проблем войны и мира в XX веке», которые рассказывают хотя бы часть правды, – надо полагать, малодоступной притом даже и в «бывшем СССР» (пока СССР существовал в настоящем, правда была там, понятно, недоступна и вовсе).

«Наша страна», рубрика «Биография», Буэнос-Айрес, 28 октября 2000 г., № 2619–2620, с. 3.

A. Корнилов. «Духовенство перемещенных лиц» (Нижний Новгород, 2002)

Во «Введении» к своей работе автор говорит следующее:

«Последнее десятилетие стало периодом активных усилий российских ученых по поиску материалов и анализу явления, известного под именем “вторая эмиграция” или “послевоенная эмиграция”. Происхождение этой “волны”, ее судьба, ее вклад в жизнь Русского Зарубежья и ее место в историческом развитии России стали объектом пристального внимания отечественных историков, писателей, международников, священнослужителей, политиков, общественных деятелей, публицистов и журналистов».

Не принимает ли профессор Корнилов желаемое за сущее? Мы с сожалением, иногда и с негодованием, констатируем постоянно, что труды, посвящаемые в постсоветской России эмигрантской культуре, литературе и общественной деятельности, составляются в основном так, чтобы ограничиться тем, что на советском языке именуется первой волной.

Иногда это делается под предлогом хронологических рамок (хотя в действительности разграничить сферы первой и второй эмиграции нельзя), иногда открыто постановкой своей задачи, – исследовать, мол, жизнь беженцев периода между двумя мировыми войнами, с их специфической судьбой.

Исследования эти, впрочем, имеют весьма различную ценность. Сводясь иногда ко грубой клевете на первую эмиграцию, обвиняемую в фашизме и прочих смертных грехах. Вторая же старательно предается «казни молчанием».

Об «изменниках родины», вполне понятно, могущественные группировки нынешней Эрефии, желающие, чтобы оная была продолжением советской, а отнюдь не воскресением старой, дореволюционной России, предпочитают забыть.

Ну что же, тем более достойны похвалы объективные наблюдения и попытки честно собрать сохранившиеся еще пока исторические материалы.

Тем более, что чьи-то руки активно работают на уничтожение сих последних!

Дня не проходит, чтобы мы не слышали о гибели того или иного архива, – зарубежной газеты, писателя, общественного деятеля и т.п.

Горький личный опыт заставляет меня прибавить, что ценнейшие материалы, коими я располагал, оказались с успехом ликвидированными, а то, что осталось, вопреки моим усилиям, ожидает явно, в ближайшее время, той же участи…

Разбираемая книга посвящена определенной, специальной проблеме, безусловно интересной.

В ней собраны, как указывается в предваряющем ее анонсе, «Биографические очерки архипастырей и пастырей Русской Православной Церкви, служивших в лагерях перемещенных лиц и окормлявших русских православных беженцев в Германии, Австрии, Швейцарии, Италии и на Филиппинах». Как уточняется дальше во «Введении»: «Обнаружен 101 священнослужитель, и каждому составлена биография».

Против такого плана и его выполнения ничего нельзя возразить, ни в принципе, ни в деталях.

Оговорим, однако, с точки зрения изучения специально нашей, второй волны (к коей имею честь принадлежать), что значительная часть (вероятно больше половины) упоминаемых в ней священнослужителей принадлежала сама по себе к первой волне.

Деятельность некоторых из них тем более заслуживает восхищения, что они спасали часто не только души, но и тела своей паствы, рискуя собой, порою вплоть до своей жизни.

Замечательные смелость, энергию и искусство проявил, например, в этой области отец Нафанаил Львов, окончивший жизнь как архиепископ Венский и Австрийский (пережив со стороны своего церковного начальства тяжелые преследования, о коих автор книги не упоминает).

Выпишем еще, с волнением и умилением рассказываемый Корниловым факт, касающийся массовых самоубийств среди выдаваемых Советам подсоветских граждан:

«Столь же мало известно, что первоиерарх Русской Православной Церкви Заграницей митрополит Анастасий разрешил совершать отпевание самоубийц – небывалое в истории Церкви событие, – сказав: “Их действия ближе к подвигу святой Пелагеи Антиохийской, выбросившейся из высокой башни, чтобы избежать поругания, нежели к преступлению Иуды”».

Некоторым оправданием труду профессора Корнилова, отступающего от правил, принятых в современной РФ (о которых см. выше) заключается в том, что его работа относится, собственно говоря, не ко второй волне, а к «перемещенным лицам», ди-пи, в целом, в числе каковых входили гораздо более широкие круги лиц: и многие старые эмигранты и православные других, кроме русских, национальностей, да и порою даже и не одни православные.

О них, пожалуй, и не запрещено рассказывать, поскольку к ним термин «изменники родины» не вполне применим?

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 31 мая 2003 г., № 2735, с. 2.К. Александров. «Русские солдаты Вермахта» (Москва, 2005)

Книга, безусловно, ценная и полезная. Не только потому, что содержит важные сведения, но и потому, что дает им, в основном, правильные объяснения.

На поставленный в подзаголовке вопрос: «Герои или предатели?» автор определенно отвечает, да, герои, и главное – жертвы. Тогда как в большевицкой России, да к сожалению и в постсоветской люди, сражавшиеся во Второй Мировой войне на стороне Германии изображаются именно как «изменники родины» и осыпаются ругательствами.

Чрезвычайно интересны данные, в начале книги, относящиеся к инициативе Б. Бажанова (бывшего секретаря Политбюро, эмигранта с 1928 года) организовать из советских военнопленных в Финляндии русскую армию для борьбы с большевизмом. Мы узнаем, что его работа шла с большим успехом и лишь поражение Финляндии, принужденной заключить мир, остановило ее развитие.

В дальнейшем, автор разбирает возникновение, действия и гибель РОА, казаков на немецкой службе, Русский Корпус и различные локальные и антипартизанские движения на территории России.

Жаль, что он почти не касается национальных боевых частей, составленных из советских граждан и действовавших в составе германской армии.

Несколько удивляют резко отрицательные отзывы автора о генерале Хольмстоне-Смысловском (придирки к получению им чинов, к полученному образованию…), который оказался вождем, сумевшим спасти своих людей, выведя их в нейтральный Лихтенштейн.

Тогда как он, напротив, идеализирует генерала Меандрова, который по непростительной доверчивости к американцам запрещал своим подчиненным бежать из лагерей, где те были собраны после войны, – и тем предопределил их гибель.

В «Русских солдатах Вермахта» вполне верно показано, что одной их главных причин неудачи антибольшевицкой кампании в годы Второй Мировой являлось слабое в ней влияние белой эмиграции, которую немцы всячески не допускали к контакту с подсоветскими бойцами с коммунизмом.

Отмечено и противодействие их участию в борьбе со стороны руководства Русской Освободительной Армии. Это последнее не следует, впрочем, преувеличивать, и оно явно слабело и отпадало в ходе эволюции движения.

Главное же, противодействие это на самом деле исходило именно от руководства, а отнюдь не от масс.

Александров сам упоминает о том, что, например, в процессе акции Бажанова, солдаты предпочитали иметь офицерами старых эмигрантов, а отнюдь не советских. И что в антипартизанских отрядах люди с большим доверием смотрели на эмигрантов, чем на офицеров советского производства.

Враждебность, какая встречалась у бывших красных генералов и вообще высших чинов отчасти диктовалась соперничеством, а с другой стороны – прошлым эсэсеровского комсостава, подвергавшегося долгие годы настойчивой коммунистической агитации. Отсюда и их симпатии к «левой демократии».

Настроение рядовых бойцов и офицеров низшего ранга было иным, что, между прочим, и проявилось в первые послевоенные годы в лагерях УНРРА, где на первый план выдвигались, например, монархисты из старой эмиграции как H. Н. Чухнов и члены Высшего Монархического Совета.

Этот эпизод истории, понятное дело, энергично замалчивается левыми силами, и в результате мало кто о нем знает или помнит.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 января 2007 г., № 2811, с. 2.

Н. Громова. «Эвакуация идет…» (Москва, 2008)

Название можно бы уточнить так: «Советские писатели в эвакуации во время второй мировой войны, в Чистополе, Елабуге, Ташкенте и Алма-Ате».

Перед нами интереснейшие и превосходно подобранные материалы о судьбе эвакуированных подсоветских литераторов в 1941–1944 годах. В том числе о Цветаевой и ее сыне, об Ахматовой, о Пастернаке, о Фадееве, о Чуковском, об А. Н. Толстом и о многих других, менее известных, как о Луговском, Зенкевиче, Белкиной.

Весьма любопытна идеологическая эволюция многих из них в эту эпоху, включая даже и наиболее преданных, и лояльных по отношению к советской власти: все почувствовали, насколько ложным было все, что им приходилось писать согласно канонам социалистического реализма; а также им казалось, что после войны жизнь должна измениться к лучшему.

Как мы знаем, их ожидало глубокое разочарование…

Автор вполне правильно понимает и положение, и настроения писателей, да и широких масс населения, и освящает их трезво и честно.

Книга содержит массу фактических данных, и мелких, и весьма существенных, и безусловно представляет большую ценность.

А читается взахлеб, как детективный или авантюрный роман.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 17 января 2009 г., № 2859, с. 2.О. Платонов. «Тайная история России. XX век. Эпоха Сталина» (Москва, 1996)

Читаешь эту мерзкую книжку, и невольно думаешь: «Наваждение! Или не состоялся крах большевизма? Не было перестройки? Не имели место разоблачения Сталина Хрущевым?»

Мы переносимся снова в самые темные и жуткие дни культа личности, когда советские борзописцы изо всех сил упражнялись в каждении фимиамом кровавому тирану, свирепому палачу, одному из самых ужасных порождений мировой истории.

Это было отвратительно и тогда, – но можно было найти подобному явлению свои объяснения, если не извинения.

А теперь-то уж?! Когда весь мир, и в России, и за границей, знает о чудовищных преступлениях кремлевского деспота, с содроганием ознакомился с его беспримерными злодеяниями?

Какое бесстыдство надо иметь, чтобы пытаться, как делает товарищ Платонов, втирать публике очки, идеализируя Сталина и сталинщину, приплясывая на горах нагроможденных ими трупов лучших людей нашего отечества и окружающих стран, всех уголков земли куда всемогущий изверг мог только дотянуться своими грязными лапами!

Мало семей пережили нетронутыми кошмарную «эпоху Сталина», о коей тут речь.

И сейчас, как только кто-либо из подсоветских людей пытается писать мемуары, из-под его пера льются упоминания о пострадавшем отце или деде, брате или дяде.

Не было у русского народа врага хуже, чем это вынырнувшее из глубин ада исчадье Сатаны; никто не приносил нашей родине больших, чем он, страданий и несчастий.

Но, конечно, не одним русским. Все народности России от него натерпелись бед: не только казни и концлагеря, но и роковое уничтожение культуры, преследование веры, расправа с целыми национальностями и племенами, нарушение всех законов, принятых культурным человечеством, увенчанное расстрелом военнопленных в Катыни.

Обо всем этом автор разбираемой работы говорит не только со снисхождением или оправданием, – нет, с восторгом!

Удивляемся, что буквы в сей апологии преступлений остаются черными, а не стали красными!

Ну, помимо общей гнусности подобного сочинения, можно бы, конечно, отметить мелкие подлости в виде лжи и фальсификаций. Например, многократные цитаты из И. Ильина^302 и даже И. Л. Солоневича. Что же, они оправдывали Сталина, пели ему дифирамбы?

Они-то отлично знали, что собою представлял Иосиф Виссарионович, оценивали его по заслугам и отзывались о нем должным образом!

Выхватывать у них отдельные слова, отрывая от контекста и бессовестно ими жонглировать, – вот приемы, на которых строится шулерское повествование о самых тяжелых испытаниях, перенесенных нашими соотечественниками, оставивших у них до сих пор не зажившие раны.

Что ж, нет худа без добра!

Если краснокоричневые лгуны завлекают не без успеха в свои сети некоторую часть своих наивных сограждан разговорами о патриотизме, о православии, о традициях и туманными рассуждениями, что, мол, будто бы теперешние большевики не такие как прежде, – то вот Платонов раскрывает глаза всякому, имеющему глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать.

Вот что на деле обещают народу приверженцы Зюгановых и Прохановых, вот что они ему готовят и к чему стремятся!

Их мечта вернуться ко сталинскому террору, ко временам ежовщины и бериевщины! Не насытились вампиры муками миллионов жертв: им хочется все начать с начала!

По крайней мере, они сами свой обман раскрывают; а уж там вольно тем, кому хочется попробовать заново советского рая!

Please, do come into my parlour!

Said the spider to the fly,

как оно выражено в английской песенке^303.

А Платонову мы порекомендовали бы для его сочинения другой эпиграф:

О Сталине мудром, родном и любимом,

Прекрасные песни слагает народ.

Если есть в «бывшем СССР» люди, по наивности и с благими намерениями, присоединяющиеся ко стану краснокоричневых, думая, что те защищают национальные и патриотические ценности, – хотим их предупредить: не впадайте в гибельное заблуждение!

Цель национал-большевиков есть восстановить в России большевизм. То есть антинациональный режим, основанный на рабстве, на кровавом терроре, на навязывании народу чуждой ему и глубоко лживой идеологии марксизма-ленинизма.

А если из их мышления данную идеологию вычесть, – у них не останется ничего: пустое место!

Патриотизм, любовь к России и к ее народам никак не может и не должен мириться с системой, пролившей столько невинной крови, разрушившей дотла нашу великую национальную культуру, осквернившей и по мере возможности выкорчевавшей наши исконные традиции, непримиримо до самых последних дней преследовавшей все религии вообще и православие в особенности.

Не верьте волкам в овечьей шкуре! Коммунизм в целом и большевизм в особенности есть худший враг России; и, впрочем, как правильно определил Солженицын, враг человечества в целом.

Союз с ним есть союз с Сатаной. А для патриотов, – союз глиняного горшка с железным.

«Наша страна», рубрика «Библиография», 8 ноября 1997 г., № 2465–66, с. 3.

Л. Васильева. «Кремлевские жены» (Москва, 1992)

Превосходная книга Ларисы Васильевой^304 дает даже больше, чем обещает ее заглавие: мы тут встречаем портреты и биографии не только супруг советских вождей высшего ранга, но и некоторых других «женщин русской революции», как Инесса Арманд и Лариса Рейснер.

Автор следует прекрасному методу: избегая личных осуждений, говоря о людях объективно и даже с симпатией, она неумолима к их политическим заблуждениям.

Собственные ее оценки, в целом необычайно трезвые, выражены в таких вот, например, замечаниях: «И кому, подумает иной читатель, мешал этот царский строй, если самых что ни на есть злостных революционеров в ссылке, как на убой, откармливали?».

Речь идет о жизни Ленина в сибирской ссылке. А вот о его путешествии в «пломбированном вагоне»: «Самые разные европейские силы способствовали передвижениям революционеров не без своей заинтересованности: внутренняя борьба за власть ослабит вселенского монстра на внешних рубежах».

Для них-то монстром была Россия. Но Советский Союз, созданию которого они поспособствовали, оказался еще гораздо хуже, – в том числе и для них.

К числу лучшего в книге принадлежит первая глава, о Крупской (и в силу того о Ленине). Тут использована богатейшая литература, рассказы очевидцев, даже слухи и легенды. Включая такую, будто мать Ленина была лично знакома с царем Александром Третьим и даже находилась с ним в любовных отношениях, когда он был еще наследником престола. При всем видимом неправдоподобии эта сказка, оказывается, весьма живуча.

В главе о Ларисе Рейснер^305, странным образом, сведения использованы куда меньше. Нет ссылок на воспоминания о ней, в эмиграции, В. Злобина^306 и Г. Иванова; слабо освещена ее связь с Гумилевым, не приведены даже слова о ней, Ахматовой, сохраненные для нас в записках Л. Чуковской.

Странный ляпсус мы видим по поводу тезиса, – вообще-то вполне защитимого, – что в гражданскую войну жестокости были с обеих сторон, белых и красных. В виде иллюстрации приводятся сообщения о зверствах Махно… Гуляйпольский батька, верно, в гробу содрогнулся, узнав, что его смешивают с золотопогонниками, которых он ненавидел и яростно преследовал!

Выпишем вполне разумные слова о старой России: «Цари были царями. Они царили, не провозглашая свободы, равенства и братства народов. Они знали, что свободы нет, есть лишь осознанная необходимость. Равенства на земле быть не может, ибо никто не равен никому, а царь выше всех других, Божий помазанник. Братство народов – чушь. Многочисленные этносы, населяющие Россию, едины в своих различиях и равны в одном: они все царские подданные, должны служить ему, а он должен о них заботиться».

В целом, история жен возглавителей советской империи от Крупской до Горбачевой, включая Аллилуеву, Хрущеву, подругу Берии, читается с захватывающим увлечением и может служить ценнейшим справочником.

В дополнение образа самой писательницы, процитируем отрывок из ее разговора в Лондоне с лево настроенной эмигрантской дамой Саломеей Андрониковой.

На слова той: «Ничего не хочу иметь общего с вашей революцией». Васильева ей совершенно справедливо ответила: «Позвольте, почему революция моя? У вас по поводу революции ко мне не может быть никаких претензий. Ваше поколение сделало ее. Ваше. Это у меня могут быть к вам претензии, а не у вас ко мне».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 22 мая 1993 г., № 2233, c. 2.Ф. Медведев. «После России» (Москва, 1992)

Книга содержит чрезвычайно интересные, ценные и разнообразные материалы. В ней собраны интервью, взятые автором, под-советским журналистом у самых разных лиц, симпатичных и нет, – но это уж не его вина.

Привлекает внимание корректное, правдивое интервью, записанное им со слов Великого Князя Владимира Кирилловича, теперь, к несчастью, уже покойного.

Анри Труайя, он же Лев Тарасов, русский эмигрант, пишущий по-французски, член французской академии, сказал Медведеву следующее: «Я считаю, что тоталитарные системы должны исчезнуть, они обречены на гибель. Должно исчезнуть все, что было создано под игом тоталитаризма. Я за свободу. Считаю период царствования Сталина гибельным для России. Он задушил Россию, ее народ, ее свободу. Но все началось с Ленина…»

«Саша» Соколов, писатель довольно посредственный, весьма дельно высказался об Америке: «Я, к сожалению, не был в Японии, стране колоссальной многоэтажной культуры, которую ничем не вытравишь… Америка не обладает такой культурой, у нее есть только 200 лет какой-то жалкой демократии. Школа выпускает малограмотных людей. По сути, она не дает никакого образования… Эту страну идеологически можно взять голыми руками. Американцы ни для чего не приготовлены, у них отсутствует всякое любопытство о мире, а это страшная черта… Катастрофа происходит в наши дни, происходит незаметно. Я имею в виду американизацию – смерть всей культуры, нашу смерть. Я вижу, как эта чума наступает на Европу».

Побеседовав с З. Шаховской, Медведев, вполне справедливо, отмечает, что у нее «трудный характер». Один из пунктов в их разговоре был ее решительный протест против канонизации Царя Николая Второго.

Берберову Медведев не совсем справедливо именует «вдовой Ходасевича». На деле, она ведь с ним задолго до его смерти разошлась и имела после него нескольких мужей, а он – другую жену.

Интервьюеру она наговорила массу невероятных глупостей. Например: «Мальтийского ордена не существует с 18-го в.». Помилуйте, да на моей улице в Париже открыто бюро этого ордена! Да фотографии его церемоний постоянно публикуются во французской прессе (вероятно, и в иных странах тоже).

Или вот: «Николай Второй и его министры все время палки в колеса втыкали, чтобы мужика не учить, чтобы сына его и внука не учить грамоте». Это ведь уж прямая ложь, и не только злонамеренная, но и грубая до предела!

Любопытно такое ее о себе сообщение: «У меня к гомосексуализму самое либеральное отношение». Вопрос вкуса, конечно.

О Керенском она кратко уточняет: «Политическая карьера Керенского связана с масонством».

Эдичка Лимонов объявляет: «Я всегда был патриотом и не скрывал этого»; но дополняет: «Сталин – тиран, но я считаю, что иногда тиран бывает и полезен, потому что помимо своей воли он сплачивает людей в переломные моменты истории». Хочется спросить: не слишком ли дорогой ценой?

О знаменитой французской писательнице в декадентском жанре, Натали Саррот, мы узнаем, что она в действительности, – русская еврейка, Наталья Ильинична Черняк. Взгляды ее, – ультралевой интеллигентки, которая с трудом и очень поздно разочаровалась в революции, но все же не принимала сталинизма. С комическим ужасом рассказывает она, что ей сказали о Солженицыне, будто он правый и даже, страшно вымолвить, – националист…

Владимир Максимов с одной стороны оправдывает всех, мол все мы были «жертвами социального соблазна», с другой же яростно атакует своих коллег А. Рыбакова и В. Солоухина за прежние ошибки (хотя в таковых был виноват сам не меньше их, и в свое время исправно восхвалял в стихах товарища Сталина).

Однако порою и у него вырываются правдивые слова: «Под книгами Пайпса и Янова подписался бы сам Розенберг»! Что верно, то верно…

Он нас информирует, что Кюстин^307 после своей русофобской книги, «спустя 10 лет написал абсолютно “наоборотную» книгу”. Не знаем, о какой книге речь?

Трудно согласиться с его крайне пренебрежительным отзывом о Николае Втором. Но мы видели, и еще увидим в той же книге, что тут г-н Максимов не одинок.

Вот, к примеру, Э. Кузнецов вовсе уж беспардонно обкладывает память нашего последнего Государя: «Те, кто ищет виновников в революции, пусть посмотрят на Николая Второго. Он сделал для революции так много, как ни один еврей».

А надо оговориться, что участием евреев в революции Кузнецов очень гордится! Чего бы, собственно? Ведь, в конечном-то счете, и сами евреи «за что боролись, на то и напоролись». А уж сколько зла революция принесла России в целом, – кто теперь не знает и не признает?

Э. Неизвестный^308 выражает, наряду с сомнительными, некоторые правильные мысли: «По моему, источник несвободы лежит в более глубоких понятиях, чем просто государственное устройство. Источники несвободы лежат в том, что после Возрождения из философии, науки, искусства начали изгонять и сердце человека. Забыли главное пророчество создателя новой науки Ньютона, что Вселенная не есть механизм, что и она все время испытывает потери, влияние других слоев бытия».

Самый противный и отталкивающий в книге объект интервьюирования, это бесспорно – В. Матусевич, директор русской службы радио «Свобода».

Не станем воспроизводить его злобных выпадов против А. Солженицына, И. Глазунова и И. Шафаревича.

Но вот как он отвечает на вопрос о будущей России: «Одно могу сказать, и, наверное, не буду оригинален, что все споры идут между теми, кто считает, как А. И. Солженицын, что Россия должна идти только своим особым путем, и теми, кто считает, что этот особый путь, которым мы шли долго-долго, никуда, кроме тупика, кроме как в провалы, пропасти и катастрофы не приведет и привести не может. В этой ситуации я лично считаю, так: единственно возможный путь – это путь адаптирования, модификации на свой российский покрой общедемократических ценностей, общедемократических институтов».

Переведем своими словами сии корявые пассажи: нас зовут на путь порабощения Западу, а прямее говоря – Соединенным Штатам.

Приведем заодно даваемую здесь же характеристику г-на Матусевича одним из его сослуживцев (для начальства): «Владимир Матусевич… склочный характер, инициатор конфликтов, был понижен в должности, патологический трус, сексуально озабочен, дома содержит большую коллекцию порнографии…»

Многие из интервьюируемых, не знаем, зачем в книгу попали: может быть, они в России и известны, а нам их имена ничего не говорят: Л. Махлис, В. Урин… Е. Щапова замечательна только тем, что была женой Э. Лимонова; это не так-то уж много.

Жаль, что автор книги, сосредоточившись на первой и на третьей эмиграции, вовсе обошел вторую, если не считать интервью с какой-то совсем простой женщиной из народа, оставшейся в Австрии, выйдя замуж за австрийца. Она описывает свою жизнь честно и правдиво; но, естественно, ее кругозор узко ограничен. Из нашей многочисленной эмиграции, неужели Медведев не мог никого другого найти, ни в Америке, ни во Франции, где побывал?

«Наша страна», Рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 21 мая 1994 г., № 2285, с. 2.

«Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть XX века. Энциклопедический биографический словарь» (Москва, 1997)

Странная книга! Какими критериями пользовались составители при отборе включенных в нее имен?

Нет П. Н. Краснова, нет И. Л. Солоневича. Нет и конституционного монархиста Е. А. Ефимовского.

Это уж выглядит прямой политической расправой.

Включен митрополит Антоний, но нет его преемника, митрополита Анастасия, личности тоже бесспорно выдающейся.

Еще более удивительна картина в области литературы. Отсутствуют имена таких поэтов как М. Волкова^309, В. Смоленский, Н. Туроверов, писатели как И. Сабурова^310.

Изложенная в предисловии довольно причудливая программа учитывать лишь тех, кто занимал в эмиграции «приоритетное» положение, ничего не объясняет.

Б. Поплавский^311 (который включен) жил никак не в лучших условиях и пользовался отнюдь не большим авторитетом, чем названные нами выше поэты (первостепенные, и без учета которых нельзя всерьез об эмигрантской литературе говорить).

Представителей второй эмиграции данная «энциклопедия» игнорирует, это, конечно, ее право.

Но, как мы видим, и с представителями старой она не церемонится!

Самый замысел нам кажется не совсем-то удачным. Не лучше ли бы было издать несколько книг, – меньших, понятно, по размеру, чем огромного формата том в 750 страниц, – где бы отдельно рассматривались сферы литературы, искусства, техники и политики?

Любители поэзии не обязательно интересуются балетом, тем более вопросами как самолетостроение, статистика или математика. И наоборот, те, кого интересуют научные вопросы не всегда увлекаются живописью либо скульптурой.

При отсутствии безусловно талантливых поэтов и писателей и игравших значительную роль политических деятелей (главным образом исключены таковые правого направления!) книга переполнена биографиями людей незначительных, без которых вполне можно бы обойтись.

Это делает ее громоздкой и неудобной в обращении.

Отметим еще настойчивое подчеркивание об очень многих фигурах Зарубежья, что он или она с восторгом принял, мол, февральскую революцию. О некоторых оно и верно; но, повторенное десятки раз, данное утверждение принимает характер навязчивой пропаганды определенных взглядов, видимо симпатичных издателям «Золотой книги» (каковая заслуживает ли столь помпезного названия?).

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 25 октября 1997 г., № 2463–2464, с. 4.«Если по совести» (Москва, 1988)

Этот сборник публицистических статей интересен тем, что довольно четко показывает, как реальные завоевания перестройки, так и ее границы.

В числе авторов мы находим тех, которые заведомо входят в перестроечную когорту, – Г. Бакланова^312, А. Стреляного, В. Селюнина^313, А. Нуйкина^314, включая и левый ее фланг в лице Е. Евтушенко. Но также и более правых, близких порою к деревенщикам: Ч. Айтматова, И. Друцэ, Д. Гранина; и даже таких, кого мы привыкли считать чистой воды почвенниками и патриотами: В. Астафьева, В. Белова, В. Распутина. Наряду с ними всеми, – много и неизвестных вовсе имен; об их носителях мы можем судить лишь по тексту их тут сочинений.

О названном же выше правом крыле литературы, заметим, что они, в целом, по тем или иным соображениям (чтобы быть напечатанными и не вступать в конфликт с устроителями?), высказываются здесь в умеренном тоне или на второстепенные темы.

Немало в книжке есть такого, с чем мы согласны ото всей души. Скажем, обвинения Ю. Карякина^315 по адресу А. Жданова: «А. А. Жданов – соавтор 1937 года (и 1938-го, конечно). Вот главное дело его жизни, вот главный вклад его в нашу культуру. Тут уж он был на особой высоте. О результатах его тогдашних “художеств” в Ленинграде мы знали по “Реквиему” Ахматовой и прочитали недавно в повести Л. К. Чуковской “Софья Петровна…” Это он, Жданов, заменив в декабре 1934 года убитого Кирова на посту первого секретаря обкома и горкома Ленинграда, организовал “кировский поток”, то есть это он прямо заказывал, составлял и подписывал те списки, по которым многие десятки тысяч ленинградцев “потекли” в тюрьму, в лагеря, в ссылку, на пытки, на смерть. Жизни и этих убитых, искалеченных людей, равно как и сломанные судьбы их детей – прямо на его личном счету (тут никак не выговаривается: на его совести)».

Рассказ И. Друцэ о хозяйствовании большевиков в Молдавии полон поистине апокалиптического ужаса: «Хорошо было Дунаю и Днепру, находящимся вне пределов досягаемости кишиневских заправил, но бедному Днестру досталось. Принялись строить в спешном порядке Дубоссарскую ГЭС. Экономический эффект гидростанции ничтожен по сравнению с теми бедами, которые она сейчас приносит. Безводный Кишинев и сам питается днестровской водой, и, перебив ритмичность маловодной реки, великие энергетики поставили под угрозу водоснабжение всей столицы… Недостаток пресной воды стал сказываться и на жителях Одессы… Днестру уготована судьба одной из самых загрязненных и обреченных рек»…

Если бы только это! Но: «Четверть века над полями Молдавии вьются химические бури. С утра до вечера почти круглый год кружат в воздухе самолеты с пестицидами… Ассимилируясь с питательными веществами, химикаты проникают в колос, в ягоду, в овощ. Особенно опасны нитраты, наиболее разрушительная часть этих ядохимикатов. Попав в человеческий организм и превратившись в нитраты, они прежде всего атакуют иммунную систему и наследственный аппарат. Что касается наших наследников. О детях нужно поговорить особо, ибо именно дети приняли на себя главный удар химизации сельского хозяйства. Ни для кого уже не секрет, что после увлечения этими пестицидами в Молдавии стали рождаться умственно неполноценные дети».

Насколько возможно исправить наделанные беды, как в Молдавии, так и по всему СССР? Во всяком случае, присоединимся к словам Ч. Айтматова: «Я глубоко убежден, что понять и совершенствовать новый мир может только сознание, освобожденное от сталинистского мышления».

А пока А. Ананьев^316 взволнованно говорит «о возвращении традиций, о земле, об отношении к ней человека и о тех разорванных нравственных связях, которые не одному, наверное, поколению придется восстанавливать теперь».

И это есть закономерные последствия недавнего прошлого, когда, как пишет Г. Бакланов: «Сталин одерживал победы, но это были победы над своим народом, кровавые победы. Не Черчилль и Рузвельт, мы стояли перед ним по стойке “смирно”: и жизнь вся, и мысль, и люди. И экономика страны стояла “руки по швам”. А результаты расхлебываем теперь».

В. Белов призывает «возродить в крестьянстве крестьянское». Увы! И это сейчас трудная задача. А вот Ф. Бурлацкому^317 на вопрос «Какой социализм народу нужен»? ответил очень просто: никакой. Никакого социализма ему не нужно; нужно избавление от социализма!

Л. Васильева оплакивает участь советских женщин, и впрямь нелегкую. М. Ганина^318 резюмирует нынешнюю ситуацию в СССР: «Тех, кто непременно будет участвовать в организации норм нового общественного самосознания, мы видели, допустим, год назад в молодежной передаче. Возбужденные, взъерошенные подростки, не давшие разрушить Щербаковские палаты. Другие – и стар и млад – не позволившие спилить столетний вяз на Поварской… Писатели, “остановившие” вместе с общественностью поворот сибирских и северных рек… Общественность, отвергшая нелепый “Монумент Победы”… Рукописи умерших, ставшие книгами, тоже активно участвуют в формировании общественного нового самосознания». И заканчивает вопросом: «Что – грядет она, неведомая пока новая культура очищения?»

Все это скорее симпатично. Однако, слышатся тут же и иные голоса. А. Гельман провозглашает: «Партия, открывая обществу возможность критиковать себя, лишать себя некоторых страниц липовой славы, одновременно открывает и возможность к обретению новой, незапятнанной славы. Надо думать, не только о прошлом партии, но и о ее будущем. Прошлое не вернешь, а будущее партии закладывается сегодня на очищенном фундаменте правды». Вот этого-то и не надо! Если, не приведи Бог, компартии удастся укрепиться при помощи подтасованной, как ей выгодно, «правды», вновь одурачить народ, – перестройка, безусловно, окажется явлением отрицательным и гибельным.

Не зря украинский писатель В. Дрозд выражает сомнение и опасение словами: «Так вернется ли их время?» Они, это, понятно, сталинцы, но с ними и карьеристы, использующие перестройку в своих выгодах. И о них Дрозд полагает, что «их время» таки: «Да, может возвратиться».

Флюгер от поэзии Евтушенко корит русский народ за притерпелость, за «терпение бессмысленное, унизительное». Но что же оставалось делать в эпоху культа личности? И – что делал он сам? Не лучше и Е. Носов^319, трезво критикующий Сталина, но формулирующий теперешние задачи так: «Возвращение к Ленину… Наша шестая часть суши должна воистину по-ленински стать Страной Советов!»

Вовсе уж деревянным языком выражается Л. Почивалов, скверным слогом излагающий мерзкие мысли: «Достижением Великого Октября является небывалое повышение нашего гражданского достоинства. Оно меняло нашу психологию вообще и нашу психологию в отношении к загранице в частности. Не надо было тянуться в поклоне, в умилении к чужой ручке – тянулись к нашим рукам, чтобы пожать в восхищении перед достигнутым нами».

Сильнее всех, правдивее всех в сборнике, несомненно, – В. Распутин. Он говорит много дельного о проблемах нравственности в целом, о Байкале, о повороте рек, а о положении вещей сейчас высказывается следующим образом: «Если говорить о расслоении вертикального плана: бюрократия и народ – бюрократия сейчас чувствует себя довольно неуютно». Но еще важнее его слова о вопросах воспитания: «Не просто позволяется, а пропагандируется и внедряется массовая культура, рок-музыка, индустрия развлечений. Трудно понять тех, кто хлопочет о таком образе воспитания, жизни и мировоззрения. Ну, добьемся, что потеряем последние идеалы, развеваем последние добродетели, перепутаем всякие противоположности. А что потом?» Всему этому он предлагает противопоставить: «Собственную национальную культуру и все многоцветье, все богатство культур других народов». Ибо: «Массовая культура – это психоз потребительства. Она признак духовной пустоты или неустроенности». Из чего и делается конечный вывод: «Возвращение к истокам – это сейчас самое главное, остальное пойдет вслед».

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 15 июля 1989 г., № 2032, с. 2.

А. Солженицын. «Протеревши глаза» (Москва, 1999)

Критическое эссе «Протеревши глаза», по которому назван весь сборник, посвящено разбору «Горе от ума» Грибоедова.

Что мы хотим тут отметить, это, что у Солженицына был предшественник, и предшественник – на страницах «Нашей Страны». В ней когда-то Б. Ширяев сделал Грибоедову те же самые упреки, какие делает теперь автор «Архипелага Гулага»320. В частности, несправедливость чисто отрицательного изображения Скалозуба, как ни как участника (и, похоже, блестящего) Отечественной Войны и Молчалина, дельного молодого чиновника. Солженицын-то больше всего сосредотачивается на фигуре Софьи, показывая неправоту Чацкого по отношению к ней. Но у него гораздо больше места, чем было у Ширяева в маленькой статье, определявшейся размерами газеты.

Следовало бы, конечно, указать номер «Нашей Страны», – но не могу. Врагам удалось уничтожить мой архив (дело всей моей жизни, имевший, без преувеличения, огромную ценность для России…). Может быть, редакция сумеет сделать нужные уточнения.

Гораздо длиннее, чем этот очерк, в том же сборнике, незаконченная повесть «Люби революцию».

Отдадим должное мастерству рассказа; оговоримся, что незаконченность здесь мало вредит: дана яркая картина значительного отрывка, – начала, – Второй Мировой войны. Притом, видимо, целиком автобиографическая.

Но тут, не могу не сказать, образ героя таков, что у меня его душа не принимает. Убежденный большевик, рвущийся во что бы то ни стало на фронт, защищать советский строй, горячо жалеющий, что по возрасту не смог участвовать в революции…

Конечно, быль молодцу не в укор. Мы знаем все, чем стал потом Солженицын; высоко ценим его борьбу с коммунизмом, которому он нанес непоправимые для того удары.

Но если он был когда-то таким, как изображаемый им Глеб Нержин, – лучше бы, право, об этом забыть…

На чью сторону летит, при чтении, мое сердце, – это на сторону тех казаков, которые со враждебной радостью следят за отступлением Красной Армии.

Как они, я – и все близкие мне по духу подневольные граждане СССР, – с надеждой, с нетерпением ждал прихода немцев и краха ненавистной системы порабощения. Разочарование в Германии пришло потом.

Но другого пути не было, – и, вернись то время, мы бы все равно жаждали, прежде всего, как главное, – разгрома сталинской тирании.

Впрочем, до чего же слеп идеалист Нержин! И до чего чужд народу… И у Солженицына крестьяне с отвращением говорят о колхозах, местами приоткрывается ужас концлагерей, даже бывшие участники революции (кстати, не очень симпатичные, в его же изображении), думают больше о том, как выжить и спастись, а совсем не о завоевании пресловутой «земшарной республики Советов».

А вот описание интеллигенции нас удивляет. Неужели только побывавшие на «архипелаге», – представленные в повести, – не любили кремлевский строй?! Сколько в силах вспомнить, – интеллигенция в массе, если не в целом, горячо его ненавидела…

Ну, правда, настоящая интеллигенция, – «образованцы», те могли быть разные (и все же, все же…).

Вообще, теперь распространяют миф (кто и зачем?) будто вся молодежь, или огромное ее большинство, были пропитаны комсомольским духом, как вот Нержин. Так ли? Бросаю взгляд назад, и вижу иное.

В школе, где я учился, – кто там любил большевизм? Говорить вслух боялись, – но между близкими друзьями враждебность к оному не скрывали. У других, молчавших (а как же не молчать?! неосторожное слово – и гибель…) их чувства изредка, при случае, прорывались.

Те, кто орал о своей преданности партии, – это были (и все это знали) карьеристы и расчетливые лжецы.

Сколько ни припоминаю, – разве что фигуры двух девочек, с энтузиазмом певших на уроке пения: «Если надо, если нужно, – Мы и юность отдадим».

А пионеры, комсомол, – это было выполнение неприятных, но строго обязательных обрядов, до души не доходивших (я, впрочем, хочу засвидетельствовать, никогда ни в пионерах, ни в комсомоле не состоял!).

И в университете, в ЛГУ на филологическом факультете, было – политически – то же, или еще острее.

Но, каюсь, уклонился в сторону. Может быть в глухой провинции, – в Ростове, – настроения царили иные. Хоть поверить трудно.

А что люди в войну дрались упорно, стояли на смерть, – так не за компартию, а за родину и в надежде перемен. Да и выхода не видели, – безумная политика немцев, уничтожавших пленных, неуклонно вела к гибели и их, и нас.

Обширный цикл стихов, «Дороженька» рисует как бы раннюю историю того же Нержина. Стихи вполне грамотные, рассказывающие о страшных порою вещах; но настоящей поэзии в них не найдешь, – талант Солженицына, лежал, позже раскрывшийся, в области прозы.

Лучшее из стихотворений, в котором искренность всплеснулась-таки до уровня подлинного вдохновения, это – «Акафист», из которого и приведем в заключение статьи две первых строфы:

Да когда ж я так допуста, дочиста

Все развеял из зерен благих?

Ведь провел же и я отрочество

В светлом пении храмов Твоих!

Рассверкалась премудрость книжная

Мой надменный пронзая мозг,

Тайны мира явились постижными

Жребий жизни – податлив как воск.

Об этом, собственно, данная книга и есть. Но, по счастью, стихотворение-то заканчивается так: «Бог Вселенной! Я снова верую! И с отрекшимся был Ты со мной».

«Наша страна», рубрика «Трибуна читателя», Буэнос-Айрес, 23 декабря 2000 г., № 2627–2628, с. 2.А. Солженицын. «На краях» (Москва, 2000)

Кроме давно нам знакомых произведений («Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», «Случай на станции Кочетовка» и др.), книга содержит, под заглавием «Двучастные рассказы», ряд новелл на разные темы; одни – о современном положении дел в России, другие – из недавнего ее (относительно) прошлого, послереволюционного уже периода.

Рассказ «Эго» посвящен истории антоновского восстания и является отчасти продолжением цикла «Красное колесо». В нем мы вновь находим одного из самых интересных и симпатичных персонажей «Августа Четырнадцатого»: артиллериста Благодарева. Лишний раз пожалеем, что Александр Исаевич отказался (зачем? почему?) от мысли завершить свой первоначальный замысел, который представил бы, вероятно, огромную литературную ценность.

В рассказах «На краях» и «Абрикосовое варенье», автор говорит соответственно о Жукове и об А. Н. Толстом (с заслуженным презрением и отвращением).

Рассказ «Молодняк» переносит нас ко временам шахтинского процесса. «Настенька» рисует судьбу двух девушек в эпоху начала большевизма; одна сбивается с пути, идет по рукам, кончает браком по расчету, – лишь бы прожить! Другая становится учительницей, и это позволяет писателю изобразить абсурдные реформы и опыты советской школы, с ее «бригадными» и «лабораторными» методами преподавания. «Все равно» показывает разрушение природы, которое, на самом деле, нисколько не останавливают декреты свыше. «На изломах» повествует о судьбе наделенного способностями, напором и честолюбием молодого человека советской формации в обстановке сегодняшнего дня.

Наконец, в «Желябугских выселках» и в «Адлуг Швенкиттене» Солженицын возвращается к воспоминаниям о войне, Второй Мировой, в которой ему довелось участвовать.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 14 апреля 2001 г., № 2643–2644, с. 3.

Мудрые мысли

Хочется выписать и прокомментировать некоторые мысли из обширного сборника статей Александра Солженицына «На возврате дыхания» (Москва, 2004), делящегося на три раздела: «В Советском Союзе», «На Западе» и «В России».

В Гарвардской речи Нобелевского лауреата, в 1978 г., после критики западных порядков, сказано следующее: «Я надеюсь, никто из присутствующих не заподозрит, что я провел эту частную критику западной системы для того, чтобы выдвинуть взамен идею социализма. Нет, с опытом страны осуществленного социализма я во всяком случае не предложу социалистическую альтернативу. Что социализм всякий вообще и в разных оттенках ведет к всеобщему уничтожению духовной сущности человека и нивелированию человечества в смерть – глубоким историческим анализом показал математик академик Игорь Шафаревич^321».

Увы! Запад так и продолжает бредить социализмом…

Вот что автор воспоминаний «Угодило зернышко промеж двух жерновов» отвечает на один вопрос в Ростовском Университете: «В русском народе и в русской истории православие занимает совершенно особое место, двоякое. Историческое, ибо без православия не было бы нашего великого государства и нашего великого народа. И гносеологическое, ибо через православное мировоззрение пролегла вся наша культура, и прошли наши мыслители».

А в нынешней Эрефии есть теперь мечтатели, жаждущие восстановить древнее язычество. И процветают самые нелепые и немыслимые секты.

В той же речи, разобрав господствующую на Западе идею рационалистического гуманизма, превратившегося в антропоцентризм, писатель констатирует: «Чем более гуманизм в своем развитии материализовался, тем больше давал он оснований спекулировать собою – социализму, а затем и коммунизму. Так что Карл Маркс мог выразиться (1844): “коммунизм есть натурализованный гуманизм”».

Опять же – это учение и поныне доминирует в европейской культуре и политике.

В статье «Наши плюралисты» Александр Исаевич возражает М. Михайлову на утверждение, что будто «тоталитаризм может даже отбросить атеизм»: «Жди-пожди, кто же от своего фундамента откажется? Да никого озвереннее не ненавидели хоть Маркс, хоть Ленин – как Бога».

Позор, абсурд, – но факт: в теперешней России пруд пруди «православных» коммунистов, в толпах зюгановцев и прохановцев. Horribile dictu^322 – есть у них и священники!

В той же статье, находим совершенно здравое рассуждение: «Во всех науках строгих, то есть опертых на математику – истина одна, и этот всеобщий естественный порядок никого не оскорбляет».

Это – кол в сердце лживым утверждениям, будто в Гражданскую войну в России были какие-то там две правды, одна у белых, другая у красных.

Согласимся на 100% с автором «Архипелага Гулаг», когда он – все в той же статье, – восклицает, адресуясь к левакам из третьей эмиграции: «Господа, опомнитесь! В своем недоброжелательстве к России, какой же вздор вы несете Западу? Зачем вы его дурачите? Не было в дореволюционной России Чека, не было Гулага, массового захвата невинных, ни системы всеобщей присяги лжи, проработок, отречений от родителей, наказаний за родство; люди свободно избирали вид занятий, и труд их был оплачен, городские жены не работали, один отец кормил семью в 5 и 7 детей, жители свободно переезжали с места на место, и, самое дорогое – в эмиграцию, кто хотел».

А на встрече в Саратовском Университете в 1995 году, он так резюмирует внутреннюю советскую политику: «Большевики уничтожали народ не просто, как косят траву, кого попало, – нет, выбирали самых умных, самых инициативных, кто язык развяжет, кто протестует, кто ищет справедливости, кто умен – вот этих выбирали. Сознательно уничтожали лучших».

Надо всеми этими мыслями нам стоит призадуматься и держать их в голове.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 20 августа 2005 г., № 2778, с. 1.Периодика Почетный список

В статье «Выворачивание бараньего рога», в № 15 московского журнала «Гласность», ожесточенный ненавистник России Г. Померанц призывает все национальные меньшинства бить русских в зубы, дабы выжечь у этих последних имперскую скверну, сбить у них спесь и вообще их, так сказать, поставить на место (он заранее плотоядно облизывается при мысли об эксцессах, которые при подобном процессе неминуемо воспоследуют). Русские суть, видите ли, в его глазах главная опора сталинизма (а мы думали – главная жертва оного!).

Между тем, сам злопыхатель оказался перед лицом тягостного для него кошмара, описываемого им в нижеследующих выражениях: «Как часто бывает в истории, сами усилия заморозить страну приводили к сдвигам. Случилось непредвиденное: метанойя (как студенты-классики перевели слово “перестройка”). В новых условиях “Память” вышла на улицы, “Память” стала народным движением с огромными перспективами роста (в ней есть запал, есть энергия и искренность). “Память” грозит стать реальной политической альтернативой (чего и во сне не снится либералам и правозащитникам)».

Для нас, однако, главный интерес мерзкой статейки в «Гласности» состоит в том, что Померанц открыто называет по именам своих врагов, русских патриотов; и вот кого он перечисляет в первую голову, кроме своего старого противника, Солженицына: Солоухин, Кожинов, Палиевский, Белов и Астафьев; а из прошлого он, скрежеща зубами, поминает Розанова и Флоренского.

Как говорил Крылов:

Кого нам хвалит враг, в том верно проку нет.

И наоборот: кого такой патентованный русофоб, как Померанц поносит и шельмует, – те, верно уж, заслуживают нашего внимания и интереса.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 20 мая 1989, № 2024, с. 3.

Тайное, ставшее явным

В ленинградском журнале «Звезда» № 9 за 1989 год помещен прекрасный роман недавно скончавшегося В. Каверина, – одного из немногих подсоветских писателей, переживших сталинщину и оставшихся, насколько возможно честными людьми, – под заглавием «Над потаенной строкой». Процитируем оттуда несколько отрывков:

«Шли 30-е годы, и хотели этого люди или нет, они были втянуты в острую политическую атмосферу, которая связывала их по рукам и ногам. Журналисты писали не то, что думали, и говорили не то, что писали. Немногие, и только самые умные из них, понимали, что они жертвы какого-то гигантского трагического опыта. На их долю выпало не замечать трагедии этого опыта, молчать о ней или распространять заведомую ложь».

Или вот слова одного журналиста другому, ближнему другу, по поводу очерков того о деревне: «Тебе что же, так понравились эти парни, распахивающие кладбища, на которых лежат их отцы? Или что они подтягивают гусеницы кладбищенскими крестами? Или ты думаешь, что надо было уничтожить 5 миллионов дельных и потому зажиточных мужиков для того, чтобы с помощью англичан и американцев запахать эти степи?» Он же, в другом месте, так резюмирует положение дел: «До сих пор нам запрещали говорить, а теперь нам запретили молчать».

А вот мысли автора о женах заключенных: «На всем беспредельном пространстве России плачут женщины, как Ярославна в Путивле на городской стене».

Единственное нелогичное в романе, это – сочувствие писателя красным испанцам. Ведь они боролись как раз за то, чтобы установить у себя на родине такой же строй, как тот, от которого столь жестоко страдали мы!

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 23 декабря 1989 г., № 2055, с. 3.Неисцелимые раны

В журнале «Октябрь» № 9 за 1989 год, В. Огнев, разбирая творчество балкарского поэта Кайсына Кулиева^323, пишет следующее:

«Для того, чтобы понять масштабы национального бедствия балкарцев, а вместе с этим как следствие масштаб трагической поэзии Кулиева, надо знать, что же на практике означал термин “спецпереселение”». Речь идет о геноциде, имевшем в ряде случаев необратимые последствия. В 1943–1944 годах в Казахстан и Киргизию было депортировано около 700.000 спецпереселенцев.

Здесь оказались балкарцы, карачаевцы, ингуши, чеченцы, калмыки, черноморские греки, немцы и др. В 1948 году был подписан документ, гласящий, что “народы-изменники” высланы навечно и возвращению в свои края не подлежат… Отцов, матерей, их детей и внуков нередко разлучали навек, случалось и так, что они ехали в разных эшелонах. За самовольную перемену местожительства грозила кара: 20 лет каторжных работ. Ссыльные должны были ежемесячно отмечаться в комендатуре. Шло и духовное растление народа: каждый десятый обязан был нести ответственность за свое “десяти-дворье”, проще говоря являлся надзирателем и потенциальным доносчиком…

Только в 1956 году балкарцам разрешили вернуться на землю предков… Но вернувшись многие не находили места – в предгорьях жили другие люди, в горах пустовали разграбленные и разрушенные сакли».

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 23 декабря 1989 г., № 2055, с. 3.Оскудение

В недурном романе А. Черноусова «Круги», в № 1 за 1990 года журнала «Сибирские Огни», один из персонажей, сравнивая достижения России в прошлом и в нынешнем веках, высказывает следующие мысли:

«Народ, батенька мой, не может сам по себе оскудеть. Народ оскудили, если можно так выразиться. Иосиф Виссарионович терпеть не мог выдающихся людей. И он их, начиная с середины двадцатых годов, убирал. Не своими руками, конечно… Он один на всю страну хотел быть выдающимся. Остальные должны были быть лишь усредненными исполнителями его воли. Причем, убирая ту или иную крупную личность, он ведь не только ее убирал, он подрубал под корень целый род. А усредненный исполнитель в это время беспрепятственно размножался. Но от худого семени не жди доброго племени, это же известно… Однако, и теперешнее наше устройство… не способствует росту выдающихся личностей. Наоборот, усиленно пестует всех тех же усредненных исполнителей. Нивелирует, уравнивает бездарей и одаренных, всех стрижет под одну гребенку…»

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 25 августа 1990 г., № 2090, с. 3.Актуальное богословие

В романе Д. Балашова «Похвала Сергию» печатающемся в «Нашем Современнике» (№ № 9, 10, 11), юный Варфоломей, будущий Сергий Радонежский, беседует со старшим братом, Стефаном, и тот высказывает ему следующие мысли:

«Сила зла только во лжи! Ложью можно преодолеть ход времени – не того, Господом данного прежде всяких век, а времени в нас, в нашем разумении! Ложью можно доказать, что и прошлое было не таким, каким оно сохранилось в памяти и хартиях летописцев! Оболгать святых и опозорить мертвых героев; внушить, что те, кто отдавал душу за други своя, искал в жизни лишь низкой корысти… Даже доказать, что бывшего как бы и не было совсем!

Ложью легко обратить свободную волю в несвободную, подчиненную маре, мечтам, утехам плоти и прочим прелестям змиевым… Да попросту внушить смертному, что все совершается помимо воли его, по непреложным законам предопределения!

Ложь созиждит великое малым, а малое содеет великим; ложь сотворяет бывшее небывшим, а небывшее награждает призрачным бытием на пагубу всему живущему!

Знай, что наивысший святой Сатаны – Иуда, предавший Учителя! Тот, кто следует примеру Иуды, свободен даже и от греха, ибо все, что он творит, надо звать благом. Эти люди пребывают по ту сторону добра и зла. Им позволено все, кроме правдивости и милосердия! И они долго живут… Здесь, на земле. У них ведь нет вечной жизни».

Все это очень хорошо применимо к современности. Не трудно бы и имена подставить, людей живших (и даже еще живущих) по заветам Люцифера. И как сходно описанное тут с орвелловской системой ангеоца и новоречи! Впрочем, и не диво: Диавол искони есть Отец Лжи и человекоубийца. Только наши предки умели, увы, лучше нас с ним бороться!

Буэнос-Айрес, рубрика «Печать», «Наша страна», 14 марта 1992 г., № 2171, с. 2.

Русь и варяги

Так называется одна из глав превосходного исторического исследования «История Руси и русского слова» выдающегося литературоведа В. Кожинова, которая напечатана в «Нашем Современнике» № 9 за 1992 год. Выпишем из нее отрывок, касающийся призвания варягов. Процитировав летопись, автор комментирует:

«Первое, на что важно обратить внимание, – многозначительное противоречие: до XVIII века – это сообщение о призвании варягов воспринималось, как правило, в безусловно положительном плане, а затем вокруг него начались резкие споры. Многие историки и публицисты, обладающие заостренно патриотическим сознанием, усматривают в этом предании заведомо или даже крайне унизительный для Руси смысл и стремятся всячески опровергать летописные тексты, – в том числе и самый факт существования норманнской династии.

Все это является, несомненно, очень прискорбной чертой исторического самосознания, ибо представляет собою одно из ярких выражений своего рода комплекса национальной неполноценности, присущего, увы, достаточно большому количеству русских людей».

Далее Кожинов добавляет: «Сразу же следует сказать, что и эта проблема (при условии “научного спокойствия”) не может иметь сколько-нибудь “унизительный” для Руси смысл, ибо норманны, с их не сравнимой в тогдашнем времени ни с чем динамичностью, сыграли очень большую роль в истории многих стран Евразии».

И заключает: «И “патриотическое” негодование по поводу призвания и немалого значения норманнов-варягов в ранней отечественной истории – это, по справедливому определению Ключевского, “патологическое” явление, которое следует отмести самым решительным образом».

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 20 марта 1993 г., № 2224, с. 2.Непостижное явление

Удивляет [в журнале «Дружба народов»] и повесть Д. Гранина «Неизвестный человек», в № 1 от с. г. того же журнала, – и тоже радостно. Она является неожиданным, вряд ли не первым, примером возврата в СССР к жанру, изгнанному надолго из подсоветской литературы, как несовместимый с социалистическим реализмом. Тому, в котором были написаны «Пиковая дама», «Штосс», «Портрет» и многие шедевры русских классиков, как и немало талантливых произведений менее известных писателей. Тому, который рассказывает о загадочном и таинственном, о потустороннем и сверхъестественном, и который в англо-саксонском литературоведении получил техническое название different story.

Современный ленинградский бюрократ видит белою ночью на улице группу офицеров в павловской форме, и после долгих поисков узнаем, что это ему представились тени его предка и нескольких друзей этого последнего, боровшихся за расследование обстоятельств смерти убиенного императора. Происшествие это изменяет в дальнейшем всю его жизнь. Впрочем, – могу только посоветовать всем, кому доступно, прочесть данную историю целиком.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 25 августа 1990 г., № 2090, с. 3.С обратным знаком

Подлинная идеология «Литературной России» изложена С. Семановым, в статье под красноречивым заглавием «За родину, за Сталина!» и с кощунственным подзаголовком «Размышления монархиста». Передаем ему слово:

«Сегодня, во всеоружии исторического опыта и с опорой на все недавно открывшиеся документы не подлежит ни малейшему сомнению, что подлинным собирателем Великой России и продолжателем задач русского Православия и Самодержавия стал Иосиф Сталин».

Доболтались! Те, кто разрушил самодержавие, уничтожил церкви, расстрелял и замучил духовенство, ликвидировал великую русскую культуру, – это, оказывается, наследники и продолжатели царской власти…

С той все же оговоркой, что с обратным знаком. Вместо добра – зло, вместо правды – ложь, вместо Христа – Антихрист. Вместо царя Божьей милостью, – кровавый тиран Божиим попущением, поистине милостью Сатаны…

Кого эти люди обманывают?! А ведь находятся обманутые… Очевидно, – те, кто хочет быть обманутым.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 20 июля 1996 г., № 23897–2398, с. 2.Новое пушкиноведение

В московском толстом (и большого формата!) журнале «Российская Провинция», номер 1 за 1994 год, опубликована интересная статья видного пушкиниста В. Непомнящего. Воспроизведем некоторые его мысли:

«Что касается пушкиноведения, то оно, бесспорно, переживает кризис, а по-русски сказать – переломный, поворотный период… Ведь с пушкиноведением… произошла, как и со всей Россией, драма. Началась она в 30-е годы, когда Пушкину было наконец подыскано место в официальной коммунистической идеологии».

«Слова “наш Пушкин” стали почти термином. “Наш Пушкин” означало: наш, советский Пушкин. Сразу за Пушкиным, “выразителем идей” “первого этапа русского освободительного движения”, шел Маяковский, “пролетарский поэт”. Одна из самых распространенных тем для школьных сочинений была “Пушкин и Маяковский о поэте и поэзии”; требовалось доказать, что различия во взглядах двух поэтов на этот предмет минимальные, если вообще существуют.

Наш Пушкин обязан был стать в первую очередь ярым врагом “царизма” – это совершалось тотально, всеми правдами и неправдами на всем пространстве пушкинских текстов. Он должен был исповедовать принцип “морально то, что на пользу революции”… “Наш Пушкин”, далее, должен был быть материалистом и вольтерьянцем… И, конечно, “наш Пушкин” должен был быть атеистом».

Опровергая весь этот вздор, автор приходит к выводу: «Так что кризис в пушкиноведении должен был настать, не мог не настать, – трава и камень пробивает. Только это вовсе не кризис пушкинистики, – это кризис лишь пушкинистики позитивистской, бездуховной, не ориентированной на “вечные истины”. И то, что он настал, вселяет надежды».

Сдается, многое в советском литературоведении непременно придется пересмотреть, не только пушкинистику. Будем надеяться, что это и будет сделано!

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 28 января 1995 г., № 2320, с. 2.

«Урал»

С большим удовольствием, какого мы и не ожидали, прочли мы номер 6 за 1993 год «Ежемесячного литературно-художественного и публицистического журнала» под этим названием (прежде нам его видеть не случалось), выходящего в Екатеринбурге.

Журнал – прекрасный на самом высшем уровне, и каких в «бывшем СССР» мало.

Почти все материалы – превосходные или, по меньшей мере, очень хорошие.

Особенно выделяются две вещи:

«Рассказы из прошлого» В. Субботина и «78 дней» Г. Зайцева.

Первый в лаконичных деловых очерках как нельзя более ярко изображает кошмарный идиотизм сталинской эпохи, пронизывавший все: быт, литературу, искусство, администрацию.

Второй описывает последние дни жизни семьи Романовых, с эпическим спокойствием, за которым, однако, ясно чувствуется жалость автора к невинным царственным мученикам и осуждение их палачей.

«История уже вынесла свой приговор тоталитарному режиму большевизма», – кратко замечает он.

Из этого очерка мы узнаем массу важных деталей об условиях существования Царской Семьи в заточении, об обстоятельствах их смерти и о доле ответственности органов центральной и местной власти в их гибели.

Не менее интересна заключительная часть, где рассказывается о нахождении останков Царя с Царицей, их Детей и их приближенных, и опровергаются ходившие вокруг данного вопроса легенды.

Приходится согласиться с Зайцевым, что определенные силы Зарубежья отнюдь не заинтересованы, чтобы останки канонизированных зарубежной Церковью людей вот так просто нашли в Совдепии. Вспомним статьи И. И. Степановой в «Русской Мысли»… Да, как ни грустно и в правых кругах часто до сих пор высказываются ничем не оправданные сомнения.

Одно из опубликованных тут трех стихотворений Л. Сорокина хочется воспроизвести целиком:

А чьи теперь вы,

Заросли густые?

И чья теперь ты,

Волжская волна?

Россия,

Неделимая Россия,

В иных сердцах Уже разделена.

Теперь вы чьи,

Задумчивые скалы?

Теперь ты чье,

Озябшее жнивье?

Веками Русь Россию собирала.

Неужто растеряем мы ее?

Перекликается с ним в стихах и Г. Дробиз:

Россия сызнова во мгле…

Хорош критический отдел, в частности статья В. Кусакова «Бронзовый век русской поэзии» и особенно вводная ее часть «Поэзия как факт», где высказан целый ряд глубоких и интересных мыслей. Хотя стихотворения поэтов-конкретистов, цитируемые дальше, часто производят впечатление бреда…

Интересен и отдел «Вечернее чтение», где В. Курицын разбирает нынешние подсоветские книги, которых мы, к сожалению, не читали.

Ложкой дегтя в бочке меда кажется нам только статья «М. Буракова, екатеринбургского жителя» под заглавием «Верую!»

Сей последний, весьма агрессивным тоном нам сообщает: «Я не верю в Бога. Не верю в то, что есть вечный Старик, который изготовил нас и Землю, и небо, и все, что на них. Это не он, а мы его создали по образцу и подобию своему».

Хочется спросить воинствующего атеиста, а кто же построил такой сложный аппарат, каким является человек? Сам-то человек до сих пор не в силах создать искусственно не то, что человека, а вообще какое-либо живое существо…

Впрочем, стоит ли спорить? Все аргументы Буракова заимствованы из давно устарелых формул Вольтера, Ренана и Франса. О них бы можно только сказать: «Это было бы смешно, если б не было так грустно!»

Он сочинил свой опус в форме послания ко внуку, который сейчас еще младенец. Сдается, когда парень подрастет, то только плечами пожмет:

«Дурил дедушка! Впрочем, в его время, когда у людей мозги были забиты большевицкой пропагандой, оно и не диво…»

А в «Урале», рядом со всем остальным, это «Верую» (которое бы надо озаглавить «Не верую!») звучит неприятным и неудачным диссонансом.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 12 ноября 1994 г., № 2309, с. 2.«Опыты»

Этот петербургский «журнал эссеистики, публикаций и хроники» печатается, как ни странно, в Париже. По сравнению с журналом того же типа «De Visu», на который издатели ссылаются в предисловии, он несколько разочаровывает, и в смысле значительности материалов, и в некоторых идеологических пунктах.

Входящий в состав редколлегии Б. Парамонов нам хорошо известен как публицист неискренний и нечестный, готовый угождать влиятельным русофобам. Так и здесь, – в номере первом журнала, который у нас перед глазами (должно выходить по 4 номера в год), – он выступает со статьей «Ион, Иона, Ионыч», где доказывает, что русская литература окончилась навсегда с большевизмом (напрашивается вывод, что мол и русский народ окончился).

Не думаем, чтобы он был прав. Положим, русская литература, да и вся русская земля, переживают сейчас тяжелый период, – но все великие мировые литературы, все великие нации земного шара переживали в известные моменты подобные затмения. Ничто не говорит, чтобы оно в данном случае представляло собою нечто бесповоротное.

Еще несимпатичнее статья С. Носова. О нем хочется воскликнуть: «Наш пострел везде поспел!» Сотрудник «Молодой Гвардии» (где он специализировался на непристойных выходках против Великого Князя Владимира Кирилловича и его семьи), «Русской Мысли» и теперь вот «Опытов». Весьма широкая амплитуда колебаний!

Дадим ему слово. Рассуждая об историке С. М. Соловьеве, он пишет следующее:

«Он видел величие России в величии Российского Государства, или по-современному империи. Этой империи уже нет. И никогда не будет».

Думаем, что каждый русский патриот по отношению к автору подобных строк не может не испытывать презрения и отвращения! А что до его выступления в роли предсказателя будущего, – что он за авторитет? Скажите, пожалуйста, новый Нострадамус! Как формулировал Пушкин:

Грядущие годы таятся во мгле…

Совсем из другой оперы большая статья А. Горянина «Мост любви». Она посвящена проекту создания «Биографического словаря деятелей отечественной истории и культуры», который, по понятным причинам, был невозможен при большевиках, но делается возможным теперь.

Однако, – любопытная вещь! – разбирая вопрос о пределах такого словаря и о том, кого в оный следовало бы включить, автор останавливается, например, на исторических фигурах Грузии и Средней Азии до их присоединения к России и, с другой стороны, на ученых, работавших вне пределов родины. Но он вовсе не упоминает о политических деятелях, ни даже о писателях русской эмиграции! Вот вопрос об их включении (и о том, что же о них будет сказано?) и следовало бы, полагаем мы, в первую очередь обсудить.

Неизвестный нам доселе А. Горянин вызывает к себе наше живое расположение такими вот словами:

«Никогда не состоя ни в их партии, ни в их комсомоле, я с юности ощущал себя огороженным от коммунистической проказы подобием магического круга».

Статью его очень стоит прочитать и ради глубоких мыслей в ней высказываемых, в том числе о разрушении, и о возможности восстановления храма Христа Спасителя. Процитируем кое-какие из них:

«Мое поколение если и знало что-то твердо, так это то, что никому из нас не дожить до избавления нашей страны от большевизма… Но вот, на глазах у изумленного человечества он устранен именно нашими внутренними силами… Есть, есть причинные связи, ускользающие от футурологов и звездочетов… Существует первичное, о котором людям надо постоянно напоминать. Это Божий Промысел».

И дальше: «Словно истек срок проклятия – и то, о чем смешно было даже мечтать, вдруг стало возможным, а порой даже нетрудным. Кувшинные рыла, застившие нам весь жизненный окоем и даже часть небосвода тысячами запретов и окоротов, вдруг скукожились самым жалким образом, а некоторые и вовсе превратились в каких-то мелких насекомых».

О. Проскурин, в эссе «О Георгии Федотове»324, ослеплен и очарован превосходным стилем последнего и его достаточно широкой эрудицией, за которыми не различает ни внутренней пустоты своего кумира, ни его последовательного предательства России, ни его угождения американскому диктату.

Однако поблагодарим Проскурина за совершенно справедливый разнос, каковой он устраивает помянутому выше С. Носову, по поводу статьи того, тоже о Федотове, в «Русской Мысли», полной пошлейших благоглупостей.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 18 февраля 1995 г., № 2323, с. 2.

«Лица» (Биографический альманах, 5; СПб., 1994)

Самое любопытное в сборнике – воспоминания В. В. Шульгина^325 за 1917–1919 гг.

С интересом встречаю в них имена людей, которых я позже знал в Париже, как Е. А. Ефимовского, А. А. фон Лампе и других.

Курьезна судьба этого, несомненно, выдающегося, умного и энергичного человека!

Монархист, он настолько запутался в политике, что участвовал в вымогании отречения у царя Николая Второго, – отречения, с которого пошли худшие несчастья России… Участник Белого Движения, он категорически настаивал на верности союзникам, – союзникам, которые так подло предали интересы России… Эмигрантский деятель, он дал себя обмануть советским провокаторам и бессознательно содействовал операциям пресловутого «Треста»…

Долгое мученичество, которое он испытал, попав после Второй Мировой в лапы большевиков, должно в наших глазах служить искуплением допущенных им прежде ошибок.

В остальном, в книге содержатся не лишенные интереса очерки о второстепенной и прочно забытой поэтессе Серебряного века В. Меркурьевой^326 и о писательнице, некогда пользовавшейся почти скандальной репутацией в предреволюционные годы, А. Вербицкой.

А также о М. Кузмине; фигура этого извращенца почему-то вообще привлекает в наши дни значительное внимание у подсоветских литературоведов; куда большее, чем заслуживали бы размеры его таланта.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 9 сентября 1995 г., № 2352, с. 1.Смертью смерть поправ

В том же номере [«Литературной России» № 37 за 1995 г.] хорош короткий рассказ С. Козлова «Ночь перед вечностью», описывающий расстрел митрополита Вениамина, который будто бы, к ужасу чекистов, упал только после нескольких залпов вплотную.

Отвлекусь. Рассказ напомнил мне кадр из испанского фильма «Альказар», виденный когда-то в Берлине. Там красные ведут на казнь группу монахов, громко поющих «Dies irae^327». На песчаном берегу моря их расстреливают из пулемета; но и после того, как свалился последний, гимн продолжает звучать, – и все громче… Потеряв голову от страха, палачи разбегаются кто куда… Публике предоставлялось решить, показано ли чудо или галлюцинация у злодеев.

Профессия расстрельщика, по всем свидетельствам, – очень вредная. Многие кончают, как вот и комиссар Кожаный в рассказе Козлова, в сумасшедшем доме.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 23 декабря 1995 г., № 2367, с. 3.Проблема «Тихого дона»

В «Независимой Газете» от 22 декабря 1995 года, В. Литвинов, в статье «Юбилейная разборка», взвешивает все материалы о подлинности или нет «Тихого Дона».

Конечно, о Шолохове можно сказать много хорошего и плохого (этого последнего, к сожалению, больше). По затронутому же здесь вопросу, можно только выразить свое личное мнение. Что я и попытаюсь сделать.

В плагиат Шолохова я никогда не верил, – в чем целиком согласен с автором данного очерка.

Заимствовать можно сюжет рассказа, скажем, детективного, или ситуацию для театральной пьесы.

Но и то, – что получается? Если талантливый писатель заимствует у посредственного, то никто его не упрекает: так создаются порою и шедевры. Шекспир, Мольер, Корнель в изобилии использовали труды предшественников.

Однако, как мыслимо украсть чужой роман? Просто присвоить рукопись и издать под своим именем? Но тут явно не тот случай. Ведь роман доведен до советского времени, до которого предполагаемые предшественники Шолохова не дожили.

Что Шолохов мог использовать чьи-то дневники, воспоминания, литературные наброски, – вполне вероятно. Но здесь бы ничего предосудительного не было.

Пушкин для «Капитанской дочки», Л. Толстой для «Войны и мира», Александр Дюма для своих лучших романов, – все прибегали к тому же приему.

Не названы источники? Но это в художественной литературе отнюдь и не обязательно: иное дело, – в научных работах.

Другие же доводы противников подлинности шолоховского романа и вовсе несерьезны (на что Литвинов справедливо и указывает).

Молодость писателя, – которому было в то время 23 года? Так Лермонтов в 16 лет создавал стихотворения абсолютно совершенные по форме и по мысли. Михаил Юрьевич, конечно, был продуктом высокой культуры, к коей принадлежал по воспитанию и даже происхождению. Но Ломоносов и Есенин вышли из низов, а результатов достигли никак не менее блестящих.

Все это только и доказывает одно: дух веет, где он хочет!

Талант, особенно большой, вещь вообще загадочная и необъяснимая, и пытаться его заключить в какие-то рамки есть занятие бессмысленное.

Почему дальнейшие сочинения Шолохова не соответствовали уровню его первого романа?

Понять легко, – и грустно!

Он пошел на компромисс с большевизмом, старался к нему приспособиться и свои способности подчинить. Что и вело, неизбежно ко все худшему упадку.

Ложь можно говорить с большей или меньшей ловкостью; но настоящее искусство на этом пути не возникает. Вот и Солженицын отмечал, что в «Поднятой целине», а может быть и в отвратительной «Судьбе человека», заметны проблески былого мастерства и некоторые приемы, свойственные писателю ранее.

Но все это, – то, да не то…

Путь Шолохова – типичный пример гибели таланта, ставшего продажным.

Какие были в точности его отношения с советской властью, его на нее обиды, его попытки возражать и противодействовать, – все это уже не вопрос литературы, а скорее, – личной участи писателя.

С чисто научной, и наиболее надежной, точки зрения, путем анализа текста, Г. Хьетсо пришел ведь к заключению, что есть все основания считать автором «Тихого Дона» именно Шолохова. И что, во всяком случае, авторство Крюкова (наиболее убедительного из предполагаемых сочинителей романа) нужно полностью исключить.

Полагаю, он был и целиком прав.

Самое возникновение подозрений, доверие к ним, шум вокруг них, – не суть ли они следствие непорядочности покойного литературного деятеля? Будь он человеком безукоризненным, – обвинения против него рассыпались бы в прах.

Увы, он моральной стойкости не проявил, и уважать его как человека нет оснований. Из компромиссов, как видим, для него получились не только польза, но и вред.

«Наша страна», рубрика «В порядке дискуссии», Буэнос-Айрес, 11 мая 1996, № 2387–2388, с. 4.

Нежелательная правда

В № 34 «Литературного Обозрения» от с. г. напечатана превосходная в целом (хотя встречаются в ней и спорные мысли) статья В. Львова «Не сотвори себе кумира».

Автор очень проницательно разоблачает западных интеллектуалов-попутчиков большевизма.

Разбирая пьесу Сартра «Некрасов», где представлен в карикатурном виде сбежавший в Европу подсоветский рабочий, он комментирует: «Пьеса – о тех людях, которые нелегальным путем оставались на Западе (а где он, легальный?) и пытались либо творчески реализовать себя, либо рассказать ту самую правду о тоталитарном строе, которую так не хотели слушать “прогрессивные” “мастера культуры”».

Да, тупость западных левых интеллигентов была ужасающей. В значительной степени от того, что их прокоммунистические позиции приносили им весьма серьезные выгоды, превосходно оплачивались. Ну а в какой мере к тому присоединялся извращенный идеализм, – не всегда легко и разобраться.

Однако, эти строки ярко вызывают у меня в памяти другое: встречу нашей второй волны с тою частью старой эмиграции, которая превратилась в советских патриотов, стремилась получать красные паспорта и мечтала о возвращении на «счастливую» родину.

Сии соотечественники еще меньше могли нас понять, чем иностранцы, хотя мы с ними и говорили, казалось бы, на одном языке (но смысл-то в слова вкладывали разный).

Мне не раз приходилось в те годы и самому участвовать, и со стороны присутствовать при разговорах данных двух сторон.

Между нами были люди, прошедшие ад лагерей, были знавшие по опыту жизнь колхозников, быт рабочих; еще больше – интеллигенции, хорошо знакомой с ущемлением мысли в сталинской империи зла.

Они умели рассказать о пережитом с теми подробностями, какие невозможно выдумать, в которых невозможно усомниться. И с каким же результатом? Действовали ли на собеседников их скорбные повествования?

Не находя возражений и чувствуя, что им честно рисуют картину подсоветской реальности, собеседники наши, равно мужчины и женщины, будь они серые или высоко образованные, аристократы или из простого народа, приходили неизменно в истерическую ярость.

– «Вы изменники, предатели родины! Вы коллаборанты!» – начинали они кричать, брызгая слюною, – «Вы все лжете, зная за собою вину и предвидя неизбежное наказание!»

Тут они ставили факты с ног на голову. Легко бы понять, что люди, напротив, потому переходили на сторону немцев (кто переходил), что страдания, их лично и всей земли в целом, превосходили меру человеческого терпения, и никакой патриотизм не мог оправдать преступлений советской власти перед Россией.

Но им, новоявленным совпатриотам, хотелось верить в Сталина, в партию, в коммунизм, в возрожденные якобы под серпом и молотом величие и славу отечества. И именно то им было невыносимо, что они чувствовали, что, – перед лицом неумолимой истины, – их вера шатается на своих основаниях.

Ну и тут уж они обязательно пускали в ход свой главный аргумент ultima ratio^328: угрозу доносом и выдачей.

Угрозу отнюдь не пустословную: когда только могли, они и сообщали в советскую миссию, энергично работавшую в те дни в Париже, указывали имена и адреса. Каждая беседа, каждая встреча с такими людьми, являлась для нашего брата смертельно опасной.

Защитой от них служили только фальшивые документы об иностранном подданстве, – польском, балтийском, – или о принадлежности ко старой эмиграции. Или уж, – умение исчезнуть без следа, скрыть местожительство и фамилию.

Многие из наших погибли. В первую очередь те, кто не умел лгать (ибо перед иностранными властями только ложь спасала), те, кто впадал в отчаяние и опускал руки, а хуже всего, – те, кто начинал колебаться и соблазняться мечтою, что в СССР произошли перемены, начиная утешаться надеждой, что на нем нет большого греха и т. п.

Роковая ошибка! Большевики никому не прощали. Одно уже пребывание за границей, само по себе, представляло собою в их глазах несмываемое клеймо… Кто попадал в их лапы, – сперва в страшный лагерь Борегар под Парижем, затем на архипелаг Гулаг, – тем уж приходилось плохо.

Курьезное дело! Сами совпатриоты, за рубежом усердные слуги чекистов и сатанинского режима, попав домой, превращались там, на взгляд властей, в опасный фактор разложения: их описания заграничной жизни не рифмовали с пропагандистской версией правительства. «Репатрианты» подвергались преследованиям, разочаровывались в коммунизме… И те из них, кому удавалось вернуться во Францию (или в иную европейскую страну), представали теперь там в ореоле мучеников и борцов против тоталитаризма. Вернуться, впрочем, доводилось немногим (в первую очередь тем, у кого были прочные связи с масонством: вольные каменщики своих не забывали и выручали).

О методах западного мира в области ликвидации неудобных свидетелей, воспроизведу здесь к слову рассказ одного приятеля, прочно запечатлевшийся у меня в памяти, об его пребывании в лагере в Ренне, управляемом американцами.

Там из большого числа подсоветских (примерно, человек 200, скажем) половина согласилась ехать на родину; другие же отказывались и ссылались на иностранное подданство, пребывание вне СССР до захвата большевиками Восточной Европы и т. п.; приводя какие-либо, но не вполне убедительные доказательства.

Администрация разделила лагерь надвое решеткой, через которую можно было все видеть (но ничего нельзя было передать). На одной половине согласные на репатриацию получали стандартный паек американского солдата. А вот несогласные… им давали издевательски малую порцию очень вкусно приготовленной еды: два-три ломтика жареного картофеля, миниатюрный кусочек мяса или рыбы; довольно, чтобы разжечь аппетит, но не чтобы его удовлетворить.

«Такого голода я не испытывал никогда!» – рассказывал мой приятель. Понятно, все большее число заключенных изъявляли готовность на возврат на родину; их сразу переводили на другую половину. После месяца или больше, несогласных осталось человек 20. Тут их отправляли в другой лагерь, на проверку и сортировку. Кое-кого потом отпустили; в том числе и того, кто мне эту историю рассказал. Он позже попал в Аргентину и завел там свое ранчо. Мы переписывались; потом переписка прервалась. Может быть, он прочтет теперь эти строки.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 5 декабря 1992 года, № 2209, с. 2.

«Москва» № 1 за 2001 год

В отношении беллетристики, «Москва» стоит выше, чем «Новый Мир» и даже чем «Новый Журнал».

Выделим 3 рассказа Е. Носова, которые можно бы охарактеризовать, – если бы формула не звучала столь банально, – «близостью к природе». Они проникнуты любовью к животным и поэзией сельской жизни. Правда, они страдают бессюжетностью (общая беда нынешней эрефийской литературы); но их жанр, собственно говоря, – «стихотворения в прозе», где этот недостаток не существенен.

Автор является продолжателем школы «деревенщиков» (мы не видим в этом названии ничего зазорного), и весьма талантливым.

Другая удача, большой важности, – сотрудничество в журнале В. Астафьева, – несомненно, самого большого из ныне здравствующих русских писателей. Его рассказ «Пионер – всем пример» повествует о судьбе двух людей, подсоветского офицера и священника, прошедших с честью через концлагерный ад и сумевших заново построить семью и наладить жизнь. Первый из них становится притом (черта, видимо, автобиографическая) автором книги, где должна быть рассказана правда о страданиях и испытаниях России. За историей описываемых тут персонажей следишь с замиранием сердца; и невольно радуешься, что все заканчивается для них благополучно.

Журнал провел среди своих сотрудников анкету на тему: «Что бы вы посоветовали президенту?» Все они сходятся на том, что прежде всего нужна «сильная государственность».

Но, понятно, их высказывания окрашены различными нюансами.

Ближе всего к нам стоит А. Казин, считающий, что: у нас «Формирование государства может быть реально ориентировано только на иерархическую организацию, в которой народ (“земля”) внутренне связан с православной верой и основанной на ней монархической державностью власти».

Напротив, позволим себе не согласиться с А. Минаковым в том, что: «Сейчас речь не может идти о восстановлении монархии, в настоящих условиях это утопия. Но можно и нужно вести речь о необходимости восстановления сильной и эффективной центральной власти». На наш взгляд, тут налицо смешение понятий невозможно и трудно. Восстановить монархию, конечно, нелегко; требует от нас напряженных усилий; но без таковых вообще Россию из той ямы, куда она попала, не вытянешь!

А. Панарин полагает, что: «Для создания сильного (эффективного) государства требуются не только внутриполитические, но и внешнеполитические условия. Союз с Западом против Востока дает слабое государство, ибо Запад (представленный сегодня гегемоном – США) заинтересован в слабой и одинокой России. Более того, западнический курс России является дестабилизационным и во внутриполитическом отношении. Напротив, Восток, испытывающий сейчас растущее давление Запада, заинтересован в сильной России, умеющей проводить самостоятельную политику по отношению к новоявленному мировому гегемону». – Над данными мыслями стоит призадуматься!

Ему вторит, впрочем, М. Жутиков: «Есть веские основания не доверять цивилизующей роли Запада в отношении кого бы то ни было, и менее всего в отношении России».

Да и В. Варова предостерегает, что не следует «продолжать политику вестернизации России».

Из отдельной (но о тех же проблемах) статьи А. Андреева, «Россия – 2000; трансформация в режиме неустойчивости», выпишем следующие наблюдения: «Есть все основания утверждать, что Россия в весьма большой степени сохранила такое качество как духовность. Более того, в современном мире наша страна может даже оказаться своеобразным «заповедником» интеллектуального бескорыстия, поскольку в остальных развитых странах подобные мотивации в силу ряда причин все больше затухают, уступая место чисто гедонистической культуре… Другой особенностью России может стать отношение к человеческой уникальности и незапрограммированности. На Западе сегодня окончательно утвердились принципы технологичности и стандартизации, которые приобрели универсальное значение, распространившись в том числе и на человека».

М. Тартаковский в статье «Гений Малевич, лауреат Бродский и профессор Ганнушкин» подвергает сокрушительной, уничтожающей критике модернистские тенденции в современных живописи, поэзии и литературе; в основном, справедливо (он делает исключение для ранних стихов Бродского).

Большой раздел в журнале посвящен творчеству и жизни Н. Рубцова, поэта, видимо, действительно талантливого и погибшего трагической смертью. Нам трудно, однако, понять алкоголизм, главным образом и доведший его до гибели. А также и некоторые его взгляды: например, он считал Цветаеву «ведьмой» и с гневом, как личную обиду, воспринимал любую ей похвалу! Любопытно бы знать, из чего эта неприязнь проистекала?

Если «Москва» в целом счастлива в области литературных и политических материалов, ее заполняющих, хуже обстоит с попытками обширных теоретических построений.

В частности, со статьей А. Баженова «Серебряный век как отражение революции». Начав с анализа настроений и произведений начала XX века, автор перескакивает на чрезвычайно радикальную критику Золотого века и далее петровских реформ. В его глазах все, поступавшее к нам с Запада, было дурным и вредным. С чем, все же трудно примириться: западные элементы столь глубоко вошли в нашу культуру, что отринуть их полностью означало бы оную разрушить и дотла развалить! Притом, если опираться целиком и исключительно на Московскую Русь, то куда же девать Русь дотатарскую, теснейшим образом связанную с современною ей Европой? В которой, между прочим, цвели и играли немалую роль понятия специально Баженову ненавистные, как личная честь?

Подходить к культуре и искусству, кои суть вещь сложная (и высокой ценности!) с позиций узкого обрядоверия и бытового благочестия – чрезвычайно опасно.

Для Баженова особенно неприятны почему-то Пушкин и Гумилев (нельзя не удивиться…). Мы бы ему посоветовали работу о первом, митрополита Анастасия, глубокого богослова и мудрого руководителя Зарубежной Церкви, нашедшего другие критерии для оценки нашего величайшего поэта.

А нападки на Гумилева выглядят уж и вовсе странно! Завистливые и недоброжелательные коллеги над ним ведь глумились, за то, что он крестился на каждую церковь, мимо которой проходил!

И на войне, где за доблесть получил два георгиевских креста, призывал видеть в поверженных врагах братьев. Не будем уж говорить о том, что он умер как герой за правду…

Сдается, он ближе ко Христу, чем г-н Баженов при всей своей церковной ортодоксальности!

А на Западе были и есть разные люди, разные взгляды, разные явления и учреждения. Разное мы оттуда и брали. Если все полностью осуждать, это значит доводить патриотизм до абсурда и впадать в несвойственную русскому народу ксенофобию.

От чего «Москву» вообще стоит предостерегать; хотя ни у кого из других в ней авторов такие тенденции столь рьяно не проявляются.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 7 июля 2001, № 2655–2656, с. 3.

«Москва» № 2 за 2001 год

Журнал вроде бы и православный, и патриотический. То есть, из старой формулы, «Православие, самодержавие, народность» взял на вооружение 2 члена. Не достает одного. Но, увы, без него все рушится!

Потому что, в наши дни, мы видим, что и понятие «народность», и даже понятие «православие» присвоили себе национал-большевики. Хотя это и глубоко абсурдно. И отмежеваться от них, не переходя в курс «западничества», можно бы только при помощи третьего, отсутствующего у журнала члена.

Может быть из-за этого дефекта, «Москва» полна противоречий.

Но разберем данный номер (гораздо менее удачный по сравнению с предшествовавшим).

Лучшее, без спору, в нем, это очерк В. Горохова и С. Вишневской «Мытищинский Ключ», глубокий по содержанию и высокохудожественный по форме. Деловой анализ исторических проблем снабжения Москвы питьевой водою перерастает в философское сравнение типа «раньше и теперь» (схемы, любимой прежде большевиками; но приводящей к вовсе не тем, что у них, выводам…).

Некогда было осуществлено талантливым инженером Ф. Бауэром^329 по воле Екатерины Великой сооружение водопровода, доставлявшего в Белокаменную «самую лучшую, самую вкусную» воду в стране, из источника в Мытищах. Позже это устройство было переоборудовано другим блестящим инженером, Андреем Дельвигом^330 (знакомым нам по интересным мемуарам о литературных кругах его эпохи) и другим еще, Н. Зиминым^331. Ныне же, в результате советского хозяйствования, все это дело пришло в упадок, принимающий угрожающие формы.

Выпишем из статьи отрывок, относящийся к первоначальной мудрой строительнице «мытищинского водовода»:

«Царствование Екатерины привело к тому, что из второсортного государства Россия превратилась в первую морскую державу Европы, стала, говоря устами англичан “морским государством, страшно почтенным”. По словам, как всегда, сдержанного Василия Ключевского, “в начале царствования Швеция начиналась сразу за Петербургом. Польша стояла на Днепре, ни одного русского корабля не было на Черном море, турки и татары занимали южную степь”. И вот, по тому же Ключевскому, итог: “Польши не существовало, южная степь превратилась в Новороссию, Крым стал русской областью, между Днепром и Днестром не осталось ни пяди турецкой земли”. Какая горькая перекличка с сегодняшним днем – в счете потерь и приобретений России! Свет и тени? Небо и земля?»

Однако, в пределах того же номера, перейдем к беседе корреспондента журнала Н. Ярцевой с балериной и драматической актрисой, латышкой родом, Илзе Лиепой. Человек сознательно принявший православие и насквозь пропитанный русской культурой, И. Лиепа, для которой любимые писатели Пушкин и Шмелев, рассказывает, что играет сейчас в пьесе А. Максимова «Сон императрицы», роль Екатерины Второй. И говорит, что в ее восприятии, великая царица: «Очень близка к Богу, в постоянном общении с Ним. В пьесе столько ее размышлений, и разговоров, и молитв».

Что вдруг вызывает яростную атаку интервьюирующей ее Ярцевой против выдающейся российской государыни; которая-де была: «Если не неверующий, то мало верующий человек». И это, мол: «В отличие от Петра Первого». Насчет заслуг Екатерины Великой перед нашим отечеством – см. выше. А общий характер гуманности ее правления, в отличие от деятельности ее хотя и замечательного, но неумолимо жестокого предшественника весьма ясно доказывает ее истинное понимание христианства.

Устами же Ярцевой, полагаем, глаголят неизжитые большевицкие предрассудки: те не могут Фелице простить подавления пугачевского бунта. А что бы стало с Россией, победи оный, – лучше и не загадывать!

В заметке И. Симоновой о русском бале в Нью-Йорке нам кидаются в глаза яростные нападки на синодальную Церковь. Лучше бы «Москве» этими вопросами не заниматься! Помня поговорку: «Не зная броду, не суйся в воду!»

Об окончании эссе А. Баженова о Серебряном веке (название у него – слишком длинное, чтобы его здесь воспроизводить), скажем, что автор, видимо, личность «без царька в голове». Если кто восхищается, с художественной и политической точки зрения, Ахматовой и изничтожает Гумилева, – ему, определенно, лучше не выступать в роли литературного критика. Начало ныне завершившегося века было в России эпохой сложной, трагической и, в своем роде, многое обещавшей. Рубить с плеча (да еще и вслепую) как делает г-н Баженов, в этой сфере, решительно, не стоило бы.

Литературный отдел слабоват. «Вологодские рассказы» А. Цыганова – среднего качества очерки в жанре деревенщиков. Больничные зарисовки Г Кузьмина «Тюльпаны недолгого февраля» нудны без проблеска. Фантасмагория Л. Костомарова «Огонь и вода» – нечто в стиле как раз 20-х годов или декадентских времен еще раньше: верные политические мысли в них перемешаны с неверными.

С огорчением узнаем из журнала о смерти В. Кожинова. В его исторических работах немало было совершенно правильного; например, защита им «норманнской теории». С другими вещами у него порою нельзя было согласиться; да и можно бы пожалеть, задним числом, о его сотрудничестве в малопочтенных органах вроде «Нашего Современника».

Не лишен интереса очерк Н. Фролова о положении сейчас православной Церкви на Украине.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 октября 2001, № 2667–2668, с. 5.«Москва» за июль 2002 года

В номере несколько превосходных, безусловно ценных статей, больших и маленьких. На первое место поставим «Армию на марше» А. Иванова. Автор исчерпывающе доказывает, с большой эрудицией, истины, которых теперь не знают или стараются забыть. А именно, что покорение или присоединение к России различных областей и народностей неуклонно несли им улучшение их жизни при глубоком, как правило, уважении к их местным обычаям; часто само население этого включения в могучую российскую империю желало.

Завоевание Кавказа, в частности, было связано со спасением христианских народов Закавказья от турецкого и персидского гнета, а для мусульманских народов означало конец работорговли и разбоев, чрезвычайно тягостных для мирных жителей. Это последнее применимо также и к распространению власти русских царей в Средней Азии.

В. Катасонов, в статье «Политическое славянофильство», разбирает взгляды Н. Данилевского^332, сформулированные в книге «Россия и Европа», изданной 130 лет тому назад; некоторые из этих взглядов чрезвычайно актуальны и в наше время (хотя и не все).

Б. Споров анализирует духовные воззрения Гоголя (в связи с изданием в Москве его работ на религиозные темы и его переписки с Н. Шереметьевой). В. Воропаев рецензирует книгу Б. Каплана о славянофилах, опубликованную в Харькове.

Мы с одобрением наблюдаем интерес в нынешней России, со стороны интеллигенции (настоящей, сохранившейся или возникшей вновь) к наследию консервативных мыслителей прошлого века, долго бывшему под запретом и частично забытому.

Этюд А. Панарина «Стратегическая нестабильность XXI века» грешит излишком научных и технических выражений, затрудняющих понимание. Его возражения попыткам США установить свою диктатуру в мировом порядке вполне обоснованы. Жаль только, что некоторые места его исследования могут быть истолкованы как тоска по рухнувшей советской «империи зла». В чем он совершенно прав, это в том, что наследие русской классической литературы всегда являлось препятствием для советизации мышления масс в большевицкой России.

Тот же протест против захватнических тенденций Америки слышится и в напечатанном передовицей эссе И. Лактионовой «Уготован ли России “либеральный рай”?».

Исключительно интересна повесть В. Додина «Густав и Катерина», занимающая почти четверть номера. Мы узнаем совершенно сенсационные вещи о Г. Маннергейме, который, оказывается, был женат на балетной танцовщице, жившей в Советской России и имел от нее сына, воспитывавшегося за границей, а от того потом, – внука.

Много интересного рассказывается тут о его вынужденном союзе с Гитлером и, попутно, о роли и судьбах евреев в процессе Второй Мировой войны, а до того в российской революции и в становлении коммунистического строя. Все это тесно переплетено с историей большой, широко разветвленной семьи автора (жена Маннергейма, Е. Гельцер, приходилась ему теткой). Жаль, что Додин не уточняет более ясно, кто в этой семье был православным, кто – иудеем, а кто – лютеранином (были налицо представители всех трех вероисповеданий): что весьма бы важно для понимания событий.

Два рассказа, – «Карамболь» В. Дегтева и «Отражение тьмы» В. Коконова, – и повесть «Ключи от рая» Ю. Самарина, все три отражают глубокие травмы в сознании теперешних жителей России, причиненные сперва афганской, а затем чеченской войнами.

Лучше других «Отражение тьмы», где уловлен верно дух православия. В «Карамболе» автор грешит антимусульманским экстремизмом, хотя и понятным в устах героя, пережившего ужасы чеченского плена. В «Ключах от рая» писатель пытается ставить целый ряд важных проблем, – монашеской жизни, наркомании, мафиозности, – не находя на них удовлетворительных ответов. В очерке «Долг выполнял честно» Н. Терещенко рассказывает о своей деятельности по специальным заданиям, при большевиках, сперва в Индонезии, потом в арабских странах. Об иных вещах читать неприятно, как, например, о его борьбе с монархистами в Йемене. Он-то честно выполнял приказы начальства; но к добру ли его работа вела, можем мы себя спросить?

Курьезным образом он предварительно изучал китайский язык в специальном институте; каковой язык ему мог отчасти послужить в Индонезии, но навряд ли – среди арабов.

Из статьи о. Андрея Плионсковского, «Предтечи православия Америки» в интересном отделе журнала под заглавием «Домашняя Церковь», выпишем окончание:

«На необъятных просторах Аляски, превосходящей площадью более пяти Италий, преобладающей конфессией остается православие. Местные эскимосы, индейцы, алеуты бережно, как реликвии, хранят старинные церковные книги. В своих православных храмах на богослужениях, елико возможно, читают молитвы на церковнославянском языке и благоговейно славят святого Иннокентия митрополита Московского, – апостола Аляски. Нам же достойно будет восстанавливать, расширять и укреплять духовное и молитвенное общение с нашими заокеанскими православными братьями».

Вспоминается курьезный эпизод из недавнего прошлого. Молодой иеромонах Константинопольского Экзархата, посланный миссионером на Аляску, усердно принялся переводить там молитвы со славянского на английский язык, как более привычный туземцам. Но к счастью, в него влюбилась юная богатая американка, он перешел в протестантизм и женился на ней. Так что уничтожение следов России на севере американского континента отпало или, по крайней мере, отложилось на время (дай Бог, на долгое!).

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 30 ноября 2002 года, № 2725–2726, с. 5.

«Наш современник» за 1992 год

Окидывая взглядом содержание «Нашего Современника» за 1992 год, нельзя не остановиться в первую очередь на самом лучшем: на романе И. Головкиной^333 «Побежденные», который рисует трагические судьбы двух дворянских семей под советской властью и в первую очередь, – младшего их поколения.

Отметим также с похвалой живые очерки остяка Е. Айпина «У гаснущего очага», представляющие серьезный этнографический интерес.

Из подборки рассказов М. Попова выделяется один: страшный, – но талантливый – рассказ о вампирах «Рая и Ада».

Остальные художественные произведения – на среднем или ниже среднего уровне. Многие – и вовсе слабые. Так что удивляешься, зачем они напечатаны.

Очень много стихов, и тоже разного качества. В основном они вполне грамотные, часто и свидетельствующие об одаренности авторов, но чего-либо подлинного, замечательного мы среди них не обнаруживаем.

Среди статей отметим прежде всего превосходную серию исторических очерков В. Кожинова «История Руси и русского слова», составленных на высоком культурном и профессиональном уровне, с подлинной эрудицией и изобилующих новыми и важными идеями.

Хороша статья Ш. Султанова «Дух евразийца», начинающаяся словами: «Двуглавый орел Российской Империи достаточно прямо выражал основную геополитическую и геоисторическую сущность страны – ее глубинный евразийский характер». Согласимся и с дальнейшим развитием той же мысли: «Несмотря на, казалось бы, идеологический разрыв с Российской Империей, Советский Союз геополитически стал естественным продолжением и развитием евразийского характера России».

Об евразийстве в «Нашем Современнике» идут жестокие споры, отражающие полярно противопоставленные взгляды. Полагаем, Султанов защищает вполне трезвую точку зрения.

Статьи А. Казинцева на исторические темы во многом интересны, но не со всеми его суждениями можно согласиться. Например, относительно возможности, которая существовала, что объединение Руси состоялось бы не под эгидой Москвы, а под таковой Великого Княжества Литовского. Случись такое, несомненно, литовские языческие правители (в этих вопросах действовавшие весьма прагматически) приняли бы православие, а не католичество, и уния с Польшей навряд ли бы состоялась. Вспомним, что в Литве государственным языком являлся, – и навеки остался, – русский, в его белорусском оформлении. Так что угрозы подчинения Руси католичеству в тот момент не существовало.

В № 12 воспроизведены тезисы штабс-капитанского движения, разработанные И. Л. Солоневичем. Редакция, видимо, их в целом вполне одобряет. Но ведь вся суть идей Солоневича выражена в словах народная монархия. «Наш Современник» же, увы, покамест остается далек от последовательно монархических позиций. Вот если он на них станет, то, конечно, сможет с успехом принять программу И. Л. Солоневича.

Чего ему от души и пожелаем.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 июля 1993 года, № 2242, с. 2.«Наш современник» № № 1, 2, 3 за 1998 год

Этот журнал следовало бы называть «Ложь»; но, как у лжи короткие ноги, он прикрывается порою кусочками правды.

Так, например, правда, – страшная правда! – содержится в «хронике 1932 года» В. Белова под заглавием «Час шестый». Повествование об уничтожении русского крестьянства, о зверствах чекистов, о концлагерях, словно бы написаны кровью (и это – при крайней умеренности тона)…

Неужели товарищ Куняев и Ко думают, что рассказы об этом содействуют пропаганде их главной цели, – возврата к большевизму?

Кому же нужны, казалось бы, повторения тех же кошмарных ужасов?

Спрашиваешь себя, почему Белов у них пишет? Но, с другой стороны, у него, наверное, и выбора нет: вспомним грубую травлю против него в левой, демократической прессе, в Эрефии и за рубежом.

Отметим еще «Дневник актрисы» Т. Дорониной, симпатичный и объективный, мало затрагивающий политику.

Роман В. Артемова «Обнаженная натура» сумбурен, а главное – нестерпимо растянут. Эпизодическая удача автора – демонический образ старой большевички, живущей в коммунальной квартире, но хранящей у себя – в аквариуме! – драгоценные камни огромной стоимости, накраденные некогда из царских сокровищ.

Повесть Б. Куркина «Челюсть дракона» есть попытка вызвать у нас сочувствие и восхищение красными вьетнамцами и помогавшими им в войне советскими летчиками. Подобных эмоций мы не испытываем. В той войне правда была на стороне американцев; тем хуже, если они ей плохо служили, – и кончили позорной капитуляцией перед мировым коммунизмом. А русских, участвовавших в борьбе, нацеленной на установление «земшарной республики Советов», можно только пожалеть. То, что они делали, не являлось полезным ни их народу, ни человечеству в целом.

Ловко рассказанная Н. Ивановым история о «Спецназе, который не вернется» тоже не будит у нас в душе сочувствия. Главный герой – подполковник, выгнанный из советской армии за то, что не хотел признать национального трехцветного флага вместо мерзкой большевицкой красной тряпки. Поэтому и драматические похождения его и его команды в Чечне, хотя и увлекательны, звучат двусмысленно.

Остальная беллетристика, опусы П. Проскурина, С. Золотцева, А. Бологова, В. Карпова, Е. Нечаева, – халтура безнадежная, без малейшего признака таланта.

То же самое приходится сказать и о стихах, которых множество, во всех трех номерах. Тщетно ищешь в них хоть одну яркую, запоминающуюся строку.

В. Бахревский проникновенно оплакивает в лирическом эссе гибель – 30 лет назад, – космонавта Гагарина. Это ведь, кажется, тот, который глумливо говорил, что летал на небо, а никакого Бога не увидел? Вспомнишь, – и жалеть о нем что-то не хочется…

А уж статьи… Читать целиком – не выдержишь; скука смертная! Но и выборочно проглядывать, – тошно! Даже когда сотрудники «Нашего Современника», как К. Мяло, защищают правильный тезис, – о принадлежности Крыма России, – их крикливый, истеричный стиль сильно отталкивает читателя.

Те же, которые отражают идеологическую программу журнала, – глубоко отвратительны.

Выделим, со специальным омерзением, очерк С. Кара-Мурзы «Проект будущего и критика советского строя». Критикой тут впрочем, и не пахнет: налицо – апология. Нельзя это сочиненьице читать без жгучего негодования! Поистине, богохульство, оскорбление России и русского народа и черная на них клевета.

По поводу раскулачивания, товарищ Кара-Мурза нас заверяет, что сослано было всего (!) 1.803.392 человека (не так уж и мало, даже если мы этой цифре поверим; а сколько крестьян пошло в концлагеря? и было уничтожено при восстаниях?). Притом кулаки, мол, были не «справные крестьяне», а, напротив, ростовщики и кровопийцы (мы это и прежде слышали).

Нет уж, поверим скорее Белову, Солоухину и многим другим свидетелям.

Высланные целыми племенами нацменьшинства, – так что ж? Это (глаголет Кара-Мурза) не был геноцид, ибо они не были просто ликвидированы (вот даже частично вернулись домой…).

«Раны от репрессий затянулись». Кому как, полагаем. Даже если сам нашсовременниковский публицист не потерял никого из близких родных. А сколько потеряла Россия с погибшими, как правило, наиболее умной и честной частью населения?

Про мерзости по адресу белых говорить не станем…

Таким, как этот черный мурза, правоверным и фанатичным большевикам, – хоть кол на голове теши! Напрасный труд…

Тут же А. Казинцев пытается ему возражать, – робко, сбивчато, половинчато… Право, лучше бы уж молчать… А ведь тот же Казинцев, и в том же журнале дает очень неплохой исторический этюд о патриархе Никоне. Ему бы и оставаться в сфере исторических и церковных изысканий; в политике ему разбираться явно не дано.

Упомянем, в заключение, одну деталь: статьи в краснокоричневом журнале пишутся тем же порченым, американизированным языком, что и в демократической печати нынешней Эрефии. Чтобы держаться русского языка, – хотя бы языка доперестроичной эпохи, – на это у необольшевиков, несмотря на их наигранный, фальшивый патриотизм, – нет ни умения, ни охоты.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 10 октября 1998, № 2513–2514, с. 4.

«Наш современник», № 4–8 за 1998 год

Необольшевики пытаются использовать наши лозунги, присваивая себе патриотизм, православие и русские традиции. Это потому, что они чувствуют бессмертную силу, которая за данными понятиями стоит.

Но что же получается? Волей-неволей, им приходится говорить – не правду, конечно; но часть правды. Так вот и выходит, вроде того, что некоторые философы отмечали о Князе Мира Сего; творит зло, а оно порою ведет к добру.

Получается, что во многих статьях рассказываются факты, приводятся суждения, ничего не имеющие общего с коммунизмом и лишь искусственно к нему привязываемые. Без сомнения, большая часть читателей лживость подобной логики замечает. Особенно уж люди, жившие в советской России и знающие по опыту как в тамошних изданиях и Пушкина, и Шекспира и кого угодно из мировых гениев прежних времен умели представить (в предисловиях, комментариях и подстрочных примечаниях) в качестве предтеч марксизма-ленинизма-сталинизма кои, живи они в наше время непременно состояли бы в компартии. К числу наиболее противного в разбираемом журнале принадлежат статьи С. Кара-Мурзы. В № 4, под заглавием «Обездоленные в СССР»; он высказывается следующим образом:

«Сильно огрубляя, я бы сказал, что перед миром два пути: или сосуществование разновидностей коммунизма – или тоталитарный и единообразный фашизм».

Будь оно так, это было бы ужасно! Но такие выводы ни из чего не явствуют. Напрашиваются иные возможности (и для России, и для земного шара в целом), включая ту, за каковую мы боремся для нашей родины: путь христианской монархии, опирающейся на наше великое прошлое.

Далее автор рассуждает так: «В перспективе путь, на который встал Запад, ведет к опустошению человека, к утрате им связи с миром и другим человеком, к нарушению хода его естественной эволюции».

Это в известной степени верно; но справедливее говорить о вредной тенденции (которую, как раз, нам не следовало бы допускать в Россию) чем о совершившемся бесповоротно явлении.

Картина происходящего в нынешней «РФ» под пером товарища Кара-Мурзы действительно, пользуясь его же выражением, «сильно огрублена». Процитируем:

«Так в получившей достаток семье с низкой культурой молодые люди начинают много есть и спать до обеда. Именно они составили широкую “социальную базу” для разрушения СССР, поддержали небольшую озлобленную часть общества (которая страдала от своих старых обид, неудач или от недополучения благ)».

Ужасно просто! Но ведь мы помним, какого сорта были эти старые обиды (сам необольшевицкий журнал о них походя очень часто упоминает). И мы знаем, какой удушающий климат несвободы и навязываемой неправды царил в Империи Зла, – а он и не мог быть иным в силу природы господствовавшей в ней власти.

Выпишем несколько отрывков из статьи О. Платонова «Мировая закулиса создает церковь антихриста», из того же номера. По принципу: «За что купили, за то и продаем» и оставляя ответственность сочинителю:

«Главная цель масонства – вместо Церкви Христа создать церковь антихриста…» «Выбор руководителями мировой закулисы в качестве центра всемирного управления религиями – Организации Объединенных Религий – именно Сан-Франциско не случаен. В послевоенные десятилетия этот американский город на побережье Тихого океана превратился в международный центр антихристианских сил – средоточие штаб-квартир мирового сатанизма, масонства и содомитства. В обыкновенном телефонном справочнике Сан-Франциско можно легко узнать адрес “Храма сатаны”, который регулярно совершает свои “черные мессы”. По официальным данным городских властей четверть населения Сан-Франциско принадлежит к содомитам (то есть открыто предаются мерзкому греху гомосексуализма и лесбиянства), которые ежегодно устраивают на главной улице города свой праздник – содомистский “гей-парад”. Содомитам полностью принадлежит большая территория в центре города – район Кастро».

Курьезная черта сближает город, о котором тут речь, с погибшим за этот самый грех городами Содомом и Гоморрой: он находится в зоне нередко происходящих землетрясений. Как знать, не ждет ли его со временем такая же участь!

В серии статей А. Казинцева, проходящих через несколько номеров журнала, есть интересные мысли о Петре Великом, в частности об его конфликте с сыном, в пользу которого автор находит теплые и убедительные слова. Но, конечно, все попытки, делаемые тут, как-то увязать Великого Преобразователя с коммунизмом безнадежно фальшивы и необоснованны. В № 7, В. Личутин («Сны бессловесных») описывает нам кое-что из того, что порождало в Советском Союзе категорию «озлобленных» и, мягче сказать, недовольных режимом:

«Что взяла штыками и фарисейством ленинская гвардия интернационалистов из моей деревни? Все соки, всех мужиков на войну и в ссылки, родящий генный слой, землю, воздух, лес и небо, детей в города для рабсилы, спокой обитания, Бога, родословную, национальную этику и доскональное знание природы. Что взамен дал законченный социализм? Школу в бывшей церкви возле кладбища, разбитые дороги, похожие на окопы, убогую больничку, где страшно помереть, ибо оттуда некому вывезти тело, пока не найдется доброхот, талоны на вермишель, постное масло да две бутылки водки в месяц, чтобы запить усталость. Неравный обмен получился, жутковатый обмен, чего греха таить».

Это счет, предъявляемый крестьянством; но не менее трагический могла бы предъявить интеллигенция, не говоря уж, например, о духовенстве.

Выпишем еще из того же эскиза Личутина нижеследующие курьезные строки: «Одной женщине приснился Горбачев с отвислыми бабьими грудями. Ей объяснили: это облик Бафомета». В том же номере, С. Небольсин интересно рассказывает о Японии; но хороши именно его практические наблюдения, а не лирические отступления и философские размышления.

Там же Э. Абдулаев живо описывает свои детство и юность в Киргизии («Позывной – “Кобра”»). Рисуемые им дальше картины войны в Афганистане, в коей он принимал участие, менее привлекательны. Война-то была явно несправедливая; хотя мы готовы поверить, что отправленные туда большевиками бойцы сражались мужественно и стойко.

Из стихов, которых много во всех номерах, отметим как определенно талантливые (в отличие от остальных, по большей части посредственных) стихотворения Дианы Кан в № 8. На шести предоставленных ей страницах, поэтесса говорит о Пушкине, об Екатерине Великой, о любви, – и каждый раз ей есть что сказать.

Приведем отрывок из одного из ее стихотворений, видимо навеянного Блоком:

Конь буланный. Меч булатный.

Небеса в крови.

На священный подвиг ратный,

Русь, благослови!

Совсем иного рода творчество А. Люлина. Его опус, озаглавленный «Сталинист» (в том же № 8) кончается строфой:

Религия – идолология.

Да будут в веках золотых

Ленин, и Сталин, и многие

Причислены к лику святых.

Полагаем, сие может выполнить только Церковь Сатаны. Никакое иное вероисповедание за такое дело не возьмется.

В восьмом номере начинает печататься роман А. Проханова «Чеченский блюз». Писатель дает полную волю своей ненависти к монархии и к белой эмиграции, выводя на сцену отвратительную княжну, в облике которой специально подчеркивает связанное со старостью отталкивающее безобразие. Прием, всегда широко применявшийся советскими писаками; но столь ли уж убедительный? Старость, всем известно, не красит никого; старые большевики так же дурнеют и дряхлеют, как и их враги.

Центральный герой, капитан Кудрявцев, что-то уж очень глуп: вступив в Грозный, он дает чеченцам обмануть себя как малое дитя, – притворившись друзьями, те заманивают его на пир, после которого истребляют доверенных ему солдат и офицеров. Сам он, пока, согласно замыслу автора, остается цел, спасшись бегством.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 22 мая 1999, № 2545–2546, с. 2.

Падение

Крайнее ухудшение качества, – вот что поражает в номере 11 «Нашего Современника» за 1999 год.

Подхалимские восхваления гениальных якобы стишков Мао Цзе-дуна (не цитирующихся, впрочем, ни в подлиннике, ни в переводе) могло бы быть понятным, только если журнал получает субсидии от красного Китая.

Удивляет Ю. Бондарев романом «Бермудский треугольник». Ведь он был писателем определенно талантливым! А теперь – художественная слабость его чисто пропагандистского сочинения на каждом шагу кидается в глаза. И просто смешно – автор проливает горькие слезы над тем, что участников попытки пробольшевицкого переворота против Ельцина (знаменитого ГКЧП) арестовывали, иногда и поколачивали. Если устраивать восстание, – надо уж к таким последствиям быть готовым. И стыдно, в случае неудачи, кричать, что мол тебе сделали бобо.

Совсем противен и до крайности неубедителен стал С. Куняев. Трудно поверить, что это – тот же, кто писал некогда хорошие стихи!

Его описание поездки в Австралию и в США целиком построено на мелком, низкопробном шулерстве. Люди, эмигранты второй, а то и первой волны, ему говорят, что тоскуют по родине (и иногда четко объясняют, почему не пожелали вернуться, – знали, что их ждут репрессии). А он старается им приписать свой советский патриотизм, любовь к социалистической, коммунистической родине.

Забавно, что из его теперешних писаний ясно видно, что больше-то всего он ненавидит монархию, сильнее всего боится ее возврата. Теперешняя власть бывшей номенклатуры ему не так уж и плоха: против нее легко народ настраивать, ввиду ее антирусского характера, слабости, расчленительства и прочих свойств. А вот восстановись в России прежний государственный строй, когда она была могучей – и праведной! – державной, вся его дешевая демагогия рухнет как карточный домик.

Оттого его ухо и ловит с жадностью (если он попросту не придумывает) любую брань по адресу прежней, дореволюционной России, какую ему удается за рубежом услышать.

Единственное сколько-то заслуживающее внимания, с чисто литературной точки зрение, в данном номере, – безыскусственные очерки о. Ярослава Шипова «Отказываться не вправе».

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 29 апреля 2000, № 2593–2594, с. 4.Голос остяцкого народа

Наша газета уже отмечала творчество, талантливое и честное, остяцкого писателя Еремея Айпина, очерки которого, по-русски, печатались когда-то в «Континенте».

Теперь, в «Литературной России» от 19 июня с. г., В. Огрызко посвящает его деятельности большую статью под заглавием «Политик возвращается в литературу».

Набросав печальную картину современного положения дел в Ханты-Мансийском Округе, где разработка нефти все более теснит коренных обитателей, живших испокон оленеводством и охотой, Огрызко рассказывает об эволюции взглядов и писательской работы Айпина:

«Раньше Айпин слышал, будто ханты вымирали и в царское время. Но странное дело оказалось: при царизме никто не покушался на традиционный уклад жизни северян, и никто их, по большому счету, не притеснял. Больше того, власть Белого Царя создавала условия для сохранения малочисленных народов как этносов. Она позволяла развивать традиционные отрасли, не вмешивалась в быт, не нарушала многовековые обычаи. Дети не забывали материнский язык. До революции перед хантами не было угрозы исчезновения как этноса.

Смуту принесла революция. Ханты поначалу не приняли красных. В ответ новая власть не захотела учитывать особенности Севера и всех стала грести под одну гребенку. Таежники ответили на это многочисленными восстаниями в 20-е и 30-е годы, пока не были покорены силой. Но как ни карала новая власть непослушных и как не заметала она следы своих преступлений, люди побеждали страх и из поколения в поколение передавали страшные подробности о злодеяниях режима. Об этом, кстати, писатель достаточно красноречиво поведал в рассказе “Клятвопреступник”».

Позже, в деревне Елизарово, Айпину случилось беседовать с ветераном Гражданской войны В. Е. Шаламовым: «Шаламов вспоминал о том, как зимой он с отрядом красных шел из Тюмени через Конду. Тогда везде писали и говорили, что ханты и манси сразу приняли страну Советов и всячески поддерживали новую власть. А Шаламов рассказывал, как на их отряд периодически нападали ханты, неожиданно выскакивали из леса, обстреливали и снова прятались в тайге».

Немудрено, что бабушка Айпина прямо называла красных карателями.

«А позже писатель узнал о том, как через 60 с лишним лет в деревне стреляли в памятник комиссара. Это лучше всего говорило об отношении народа к новой власти, которая лишила людей Бога, разорила деревню и всю Россию, бездарно промотав наследие сразу нескольких поколений».

Однако, когда писатель попробовал рассказать правду, его новые произведения встретили враждебный отпор, и их публикация оказалась невозможной; в частности таких вещей как рассказ «Клятвопреступник» и роман «Звезда Утренней Зари».

Он перенес тогда свои усилия в иную область: сохранения и возрождения национального фольклора хантийцев, в чем и достиг значительных успехов.

Кроме того, он пробовал защищать интересы своего племени другими путями, как депутат Верховного Совета СССР. Но и здесь он встретил слишком много препятствий и, в конце концов, с разочарованием вернулся домой к себе на родину.

Что и объясняет название статьи Огрызко.

Пожелаем одаренному сыну Югры успехов, и в литературе, и в политике! Правда не всегда, – и тем более не сразу, – побеждает; но рано или поздно имя бойцов за истину всплывает и остается в благодарной памяти потомков.

«Наша страна», рубрика «Монархическая этнография», Буэнос-Айрес, 15 августа 1998, № 2505–2506, с. 5.

Бесовская рать

Спрашиваешь себя, почему газетки, как «День» (лучше бы назвали его «Ночь», или еще точнее «Тьма Кромешная») или «Завтра» (а это, скорее, «Вчера» или даже «Третьего Дня») еще отвратительнее, чем «Правда» или «Известия» сталинских времен?

Они гаже потому, что борзописцам тогдашнего периода не все было известно, а уж теперь-то ужасы большевизма общеизвестны, рассказаны миру и разоблачены и в России, и за границей. Так что сотрудники краснокоричневой прессы, в отличие от их красных предшественников, лгут вполне сознательно.

И, главное, те-то лгали волей-неволей: иначе нельзя было быть журналистом, ни писателем, да и любой подсоветский гражданин как мог не подписаться под любой гнусностью, если власти ему предлагали?

А эти, сегодняшние, – ведь их же никто не заставляет!

Потому, – и прощения им нет, и ни малейшего оправдания быть не может!

Что ж, история скажет свое слово о российских иудах, наложит на их имена клеймо неизгладимого позора…

Сии рептилии тоскуют по полным кормушкам большевицкой эпохи и рвутся обратно в клетку, задыхаясь в разреженном для них воздухе относительной нынешней свободы (полусвободы, впрочем; но им и она нестерпима).

Пускай бы себе. Но ведь они тянут всю Россию обратно в рабство, в террор, в концлагерь!

Россию, которая явно того не хочет, и которая, по счастью, подобного возвращения в ад не допустит.

Мы бы с омерзением отвернулись и не стали бы о провокаторах типа всяческих Зюгановых, Прохановых, Бондаренко, Глушковых поминать на страницах нашей, слава Богу свободной, эмигрантской печати.

Но как они смеют ссылаться на И. Солоневича, И. Ильина и других порядочных людей из нашего стана изгнанных правды ради? И на В. Солоухина, борца за правду в тесных пределах Советского Союза, да и после перестройки?

Это ли не неискупаемый грех хулы на Духа Святого?!

Вот когда они восхваляют Скоблина и Плевицкую (якобы оклеветанных жертв чьих-то закулисных интриг), тут они в своем праве: продажные твари, действовавшие в нашей зарубежной среде были, конечно, ничем не лучше их.

Нет, лучше не обсуждать поведения всей своры национал-большевиков и их приспешников!

Ибо чтобы охарактеризовать их моральный облик мы окажемся принуждены пользоваться словарем компартии и чекизма, которые их и породили, из недр коих они свое происхождение ведут: смрадные псы, растленные гадюки, изменники родины…

Они-то достойны таких имен. Но не будем говорить их языком. Скажем просто: подонки…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 14 февраля 1998, № 2479–2480, с. 4.Перед лицом таинственного

Содержание статьи В. Гулиева «В защиту чародеев», в «Независимой Газете» от 25 январе с. г. лучше всего резюмируется в выбранном им эпиграфе из «Гамлета»:

Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам.

Полемизируя с Н. Лаверовым, В. Кудрявцевым, В. Гинзбургом и другими адептами материалистической науки, он справедливо указывает на ряд необъяснимых, – или, по крайней мере, пока необъясненных, – явлений, бесспорность которых, однако, всеми признана; вроде, например, полтергейстов. И список таких явлений можно бы продолжить, более или менее, до бесконечности. Особенно, если причислять к ним чудеса, регулярно происходящие, скажем, в Лурде и в других христианских святынях.

Вполне уместно упоминает он и о феноменах, как телепатия и парапсихология. А вещи, едва им затронутые, как ворожба и черная магия? И вовсе не затронутые, как призраки и привидения? О коих француженка мадам Дюдеван остроумно сказала: «Я в них не верю, но я их боюсь».

Слишком категорическое отрицание всего сверхъестественного вряд ли можно считать серьезно обоснованным. Скорее, это предрассудок неопозитивистских ученых, мнящих себя единственными и исключительными обладателями и носителями истины.

Что в области чудесного постоянно орудуют всяческого рода шарлатаны и мошенники, – оно, само по себе, верно, но ничего не доказывает. Шарлатаны бывают в медицине, и в области финансов, наследования и т. д. Но дело-то в том, что даже исключая все виды обмана, остаются вещи с точки зрения чистого материализма непонятные.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 10 мая 1997, № 2439–2440, с. 4.«Станица» № 2 за 2000 год

Номер посвящен главным образом воспоминаниям о выдаче казаков в Лиенце. Конечно, о ней уже много писали, и подробности ее известны. Но об этом страшном злодеянии полезно вспоминать снова и снова, в его годовщину и в другие дни; ибо поистине невинно пролитая кровь вопиет к небу!

Процитируем передовицу («К 55-летию трагедии Лиенца»):

«Небольшой австрийский городок в Тироле 55 лет назад навсегда вошел одной из самых трагических страниц во многовековую историю казачества. Если не самой трагической! Выдача казаков-воинов, стариков, женщин, детей – на расправу советским палачам поставила во многом итоговую точку этой истории. Совместными усилиями СССР и “великих держав” была пресечена последняя организованная попытка возрождения казачества, предпринятая настоящими казаками и их прежними атаманами. Мы не можем отомстить за наших братьев, отцов, матерей, дедов. Мы можем только одно: во имя их светлой памяти обещать ничего и никому не забыть! И то же завещать своим детям. Доколе будут живы потомки казаков – будут живы в них память и мечты погибших в Лиенце, в сталинских застенках и лагерях».

Безыскусственные, но симпатичные и интересные воспоминания одного из переживших страшные события, записанные с его слов В. Карповым («Долгая дорога в Лиенц»), рисуют быт казаков в Италии перед переходом в Австрию. Любопытно, что у них, оказывается, установились в целом прекрасные отношения с местным там населением.

Тогда как статья М. Платоновой описывает подробно саму обстановку и обстоятельства выдачи со всеми ее нестерпимыми ужасами. Ей, тогда молодой девушке, и ее матери удалось чудом спастись; отчасти, впрочем, и благодаря их решительности и мужеству.

Публикуются в том же номере документы, относящиеся к казни выданных большевикам атаманов; в частности, доклад Абакумова Сталину.

В заметке Ю. Крапивина («Где захоронен прах атаманов?») рассказывается о братских могилах на Донском кладбище в Москве. Выпишем следующие строки: «Интересно, что на 3-ей могиле уже стоят памятники гражданам иностранных государств, например, адмиралу Квантунской армии Миякаве (забитому насмерть в Бутырке), бывшим руководителям Венгрии – самому Хорти, премьер-министру Бетлену, польскому генералу Армии Крайовой Окулицкому, казачьему атаману генералу Гельмуту фон Паннвицу».

В небольшой безымянной заметке («К 55-ой годовщине Лиенца») сообщается о съезде казаков со всего мира в Лиенц по случаю трагической годовщины и о том, что в Москве, по инициативе «Станицы», «на такое же мероприятие собрались представители различных столичных организаций… А одним из первых тостов за дружеским столом по окончании сбора был традиционный казачий: “Боже, покарай Англию!”»

В самом деле, чудовищно не только самое лиенцское преступление, но и отсутствие у англичан покаяния: когда граф Н. Толстой рассказал правду о сотворенных там злодействах, – он подвергся тяжелым и несправедливым преследованиям…

Журнал сообщает о созданном в РФ режиссером Е. Цымбалом фильме «Обыкновенный большевизм», где показано «как цинично и безжалостно реализовались ленинские идеи в России». Весьма хотелось бы такой фильм посмотреть!

Очерк М. Блинова «Знамя барона Унгерна» ценен приводимыми фактами. Однако многое об этой загадочной, не лишенной величия фигуре остается неясным… В том числе о бунте против него, якобы за жестокость; тогда как тут же уточняется, что жесток он бывал с коммунистами и с офицерами, нарушавшими свой долг, – и очень редко с солдатами. Кто же и почему же взбунтовался? Высказывания Унгерна, даваемые здесь – вполне трезвы и разумны.

Очень неприятное впечатление оставляет статья Г. Самсонова «Музей и Архив Белого Движения в Москве», где автор призывает казаков к сотрудничеству с НТС. Солидаристы с самого своего возникновения являлись яростными врагами монархии (которую ненавидели всегда хуже, чем большевизм).

Казачество было сильно и счастливо, когда служило царям. Когда они от того уклонялись, – неизменно происходило большое зло для них самих и для России. Не след им никак и ныне становиться на ложный, гибельный путь! От таких друзей, – добра не будет!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 декабря 2000 г., № 2627–2628, с. 2.

В глубине падения

К числу самых неприятных черт теперешней подсоветской журналистики принадлежат пошловатая фамильярность слога и настойчивое хвастовство пробелами в своем образовании, сопровождающиеся подмигиванием своей аудитории, предположительно еще куда более невежественной.

Эти свойства ярко представлены в длиннейшей статье А. Кушнера «С Гомером долго ты беседовал один», в «Звезде» № 3 за 2001 год.

В самом начале, во втором параграфе текста, читаем: «Не уверен, что вообще сыщется кто-либо, способный прочесть “Илиаду” от начала до конца. Скажем правду: кроме самого Гнедича, да разве что еще нескольких филологов-античников, кому под силу этот подвиг?» Со сноской: «А. Машевский, прочитавший мой опус в рукописи, смущенно сказал, что прочел в юности обе поэмы до конца».

Подумаешь, в самом деле, какой подвиг!

Скажу правду: «Илиаду» я прочел полностью на первом курсе университета ЛГУ, а «Одиссею» школьником, как и другие, более или менее, все произведения Жуковского.

В переводе, а не по-гречески. Но я и был студентом романо-германского отделения, а не классического. Уверен, что мои коллеги-античники, читали эти вещи в подлиннике.

Нам курс античной литературы читал Иван Иванович Толстой^334 и, хотя экзаменатор он был снисходительный, кое-какие знания нам привил.

Так, я прочел в те годы Софокла в переводе Зелинского и Еврипида в переводе Анненского. Эсхила тоже; но не помню уже, чей был перевод.

Наиболее яркое впечатление, из Софокла, у меня осталось от драмы «Филоктет», где Неоптолем (его Кушнер не добром поминает) произносит слова:

Милей победы гнусной

Мне неудача честная стократ!

Мне хотелось избрать их на всю жизнь своим девизом.

А Анненский мне врезался в память как отличный перелагатель Еврипида (больше всего мне полюбилась «Алькеста»), хотя как поэта я нашел его, прочитав позже, весьма слабым.

Латынь нам, слава Богу, преподавали. Курс вела Марья Ефимовна Сергеенко, замечательный педагог и чудесный человек: мы все ее любили и уважали; девушки прямо-таки по-институтски ее обожали. Мы даже просили деканат прибавить ей часов, хотя и то работали много: лекции занимали часто до 8 часов в день (к сожалению, просьба осталась безуспешной).

Так что вот «Энеиду» я смог прочесть в оригинале, увы, не полностью, – но 2-3 песни. Впрочем, мы больше-то разбирали на уроках других поэтов: Горация, Катулла, Теренция. А перевод «Энеиды», брюсовский, я, конечно, прочел.

Если все это представляется Кушнеру чем-то необычайным, – могу только с ужасом констатировать глубину падения культуры в нынешней РФ. Впрочем, когда я попытался теперь связаться с ЛГУ, – у меня именно такое впечатление из полученных ответов и получилось.

Дальнейшие рассуждения Кушнера, – и о Гомере, и о русских писателях, – тошнотворны. Особенно когда он пересказывает античный эпос нынешним базарным и хулиганским жаргоном.

Когда же он втягивает в свою псевдо-диссертацию политику и начинает поносить царя Николая Первого – хочется закрыть журнал… и плюнуть. Специально противна уверенность сочинителя, что публика, к коей он обращается, ничего не читала, ни Гомера, ни Гоголя и др. Впрочем, к кому он адресуется? Вдруг, ни с того, ни с сего, наталкиваешься на отступление: «Помнишь, мы кормили с тобой американских кошек…» С кем он их кормил?! Да и то, – не все ли нам равно!

Николаю Васильевичу г-н Кушнер крепко врезает за то, что тот был «верноподданный». В самом деле: как такое могло быть допустимо? По счастью, – нападки запоздали, и автор «Мертвых душ» и «Переписки с друзьями» писал, не подвергаясь цензуре воспитанного на большевицких стандартах поэта из «Звезды».

Достается и Пушкину. Дуэль, узнаем мы, есть «вид самоубийства». Конечно, не для всякого понятия как честь, достоинство и т. п. понятны и могут иметь вес.

Вот когда Кушнер критикует Джамбула и Твардовского, – тут у нас возражений нет; здесь он в своем элементе и на своем уровне. Ограничился бы этим, – куда бы лучше было.

А о другом, о чем он пытается, – не следовало бы.

Мимоходом отметим: он считает, что у Лермонтова совсем не было античных мотивов. Сие не вполне верно; вспомним:

Неэра, не вверяй себя морским волнам.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 26 января 2002, № 2683–26894, с. 2.Письма Шамиля

«Комсомольская Правда», от 31 августа с. г., опубликовала письма Шамиля его победителю князю Барятинскому, из Калуги, куда побежденный имам был сослан на поселение.

В одном из них, от 1868 года, кавказский воитель говорит: «Прожив в России более 9 лет, я постоянно пользовался и пользуюсь милостями Государя Императора. Я не нашел другого средства выразить мою сердечную благодарность и мою глубокую преданность, как принять с моим семейством присягу на верноподданство Его Императорскому Величеству и в лице Его – моему новому отечеству России».

Газета, весьма глупо, комментирует это как какие-то расчеты и интриги. Но известно, что с Шамилем обращались как с попавшим в плен иностранным принцем. Он имел все, что пожелает, – а когда, в старости, захотел уехать в Мекку, то беспрепятственно и уехал (там потом и умер; а потомки его и до сих пор живут в России).

Притворяться ему было совершенно ни к чему!

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 15 декабря 2001, № 2677–2678, с. 4.О двух Николаях

В статье Л. Куклина «Два Николая – Гумилев и Тихонов», в журнале «Нева», номер 2 от с. г., мы различаем два направления; одно из них – разумное и похвальное, другое же вовсе несправедливое и нелепое.

Он говорит, что Тихонов во многом напоминает Гумилева. В частности, у обоих важную роль играет тема мужества и верности долгу. Это верно; как факт, хотя Тихонов не принадлежал формально ни к какой литературной группировке, он по мотивам и приемам был близок к акмеизму.

Совершенно верно и то, (но это уже отмечали не раз другие исследователи), что герои Тихонова, – моряки, офицеры, – скорее принадлежат старому или даже иностранному миру. Большевики их присвоили себе и провозгласили Тихонова своим поэтом. В практическом смысле для него это оказалось очень удачным: он прожил долгую жизнь, не подвергаясь преследованиям и имея прочное, устойчивое положение.

Если бы автор статьи ограничился такими высказываниями, мы бы с ним вполне согласились и не имели бы оснований ему возражать.

К сожалению, далее он ставит себе другую задачу, фальшивую и в корне порочную: доказать, что Николай Тихонов стоит выше Николая Гумилева; и для этого старается всячески дискредитировать и даже высмеять творчество этого последнего.

На самом деле смешны, – и во всяком случае неубедительны, – его собственные мелочные и ехидные придирки к стихам Гумилева.

Например, он недоволен тем, что в произведениях поэта дальних странствий появляются слоны, жирафы и леопарды и нету ни медведей, ни волков, ни даже оленей.

Но в изображениях Африки их быть и не может: они там не водятся. Вот когда действие в Европе, – там они налицо: в «Гондле», в мире скандинавов, речь постоянно заходит о волках, а в «Актеоне», гле мы перенесены в Грецию, не только упоминаются лани, но и сам герой превращается в оленя.

Если же Куклин считает, что русский поэт вообще не имеет права писать об Африке или Австралии, – мы совершенно не видим: почему?

Ему кажутся смешными строки Гумилева о том, что его будут читать в «пальмовых рощах». Конечно, для целого поколения, росшего в советских условиях, поездка за границу вообще представлялась немыслимой (разве что в качестве большевицких шпионов или с террористическими заданиями). Но ведь в Царской России было иначе.

Например, если ограничиться Абиссинией и теми, кто о ней по-русски писал, то мы имеем генерала П. Н. Краснова^335 и русского офицера Булатовича^336, оставившего о ней целую книгу. (Это был человек с любопытной судьбой: вернувшись в Россию, он принял монашество; Ильф и Петров его в карикатурном виде описывали в одном из своих сочинений).

Помню, что в детстве, листая старые журналы, читал там очерки жизни в Абиссинии; да вот, имя автора память не сохранила.

Во всяком случае, Россия с Эфиопией поддерживала дипломатические и деловые отношения. Был даже эпизод с авантюристом казаком Ачиновым, пытавшимся там обосноваться.

Что до арабских стран, имелись прочные связи, – след от них остался и посейчас в виде русских там церквей и монастырей.

А крупный ученый, арабист Крачковский (мне случалось встречать его в коридорах Ленинградского Университета) не только странствовал среди арабов, а даже писал по-арабски статьи в местных газетах.

Главное же, русские моряки регулярно посещали южные страны и, понятно, сходили в них на берег.

Так что ничего невозможного нет, что томики стихотворений Николая Степановича читались именно в тени «пальмовых рощ»!

Куклину забавно, почему гумилевский капитан отмечает свой путь на разорванной карте иглой. Так как игла для него «предмет дамского обихода».

Но ведь вот именно дам с собою моряки в такие путешествия не возили. А порванную одежду им приходилось чинить самим; таков уж рок солдат и матросов.

Тут перед нами вполне реалистическая черта, а насмешки вовсе несостоятельны…

Совсем уж пустое рассуждение о том, что-де бунт нельзя обнаружить «как затерянную в кармане мелочь», по поводу строк:

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет.

Бунт можно обнаружить, подслушав разговор матросов, перехватив записку, заметив приготовленное оружие; наконец, натолкнувшись на прямое неповиновение.

А глагол «обнаружить» как раз так и применяется: «обнаружить непорядки», «обнаружить ошибки», «обнаружить измену». Не у Николая Гумилева, а у самого Куклина хромает чувство русского языка.

Вовсе уж недостойны рассуждения о том, что-де не надо переоценивать Гумилева в связи с его трагической гибелью. Поэт такого размера как он во скидках не нуждается. Если бы он прожил долгую и счастливую жизнь, – он все равно остался бы великим поэтом.

Вот Куклин упоминает о книге, – нам, к несчастью, неизвестной, – «Николай Гумилев – поэт православия».

Что же, его вполне можно так назвать. И вовсе неверно, что такое же имя можно приложить ко многим его современникам. Но входить в разбор этого вопроса мы здесь не станем: он бы потребовал отдельной статьи.

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 29 августа 2005, № 2778, с. 5.

Воскрешение упыря

Московский журнал «Мы в России и Зарубежье» (2/2005) почтительно, – с портретиком, – перепечатывает датированную 1934 г. статейку Г. П. Федотова, «религиозного мыслителя, историка и публициста», одно время профессора православного богословского института в Париже, «О национальном покаянии». А кто такой был Федотов? В прошлом эсер, во время войны в Испании он громогласно выступал с восторженными приветствиями Долорес Ибаррури и выражением своей солидарности с красными республиканцами. Настолько, что даже Богословский институт, принадлежавший к левой юрисдикции митрополита Евлогия был скандализован: как-никак, пиренейские коммунисты истребляли священников и монахов; притом не просто убивали, а распинали, закапывали живьем или сжигали. Причем иногда предлагали отречься от Христа, обещая пощаду: ни один не отрекся!

Скандал замяли. Профессор от богословия продолжал юродствовать в печати, в частности, после войны, в «Новом Журнале». Где он вызывал горячее негодование у появившейся тогда второй эмиграции.

И немудрено. Вот и в воспроизводимой тут статье, мы встречаем такие высказывания о людях, оказавшихся под властью большевиков: они, мол, принадлежат к «физическому типу… отяжелевшему, заострившемуся», и о них он с презрением говорит: «мы можем не признать в них своих».

Далее он настойчиво поносит идею православного царства и специально развенчивает инока Филофея и его теорию о «Третьем Риме». Достается заодно и Достоевскому, да и русским патриотам вообще: всем, кто желал бы видеть Россию могучей и счастливой. Положим, в послевоенные годы Федотов понимал, что требуется американцам: в период холодной войны им была нужна ненависть к России, а не к большевизму. Вот он им и поставлял товар на их вкус.

Но пропагандировать его воззрения в наши дни, предлагать их населению России или здоровой части Зарубежья, это есть, надеемся, затея безнадежная; и, во всяком случае, непохвальная.

Лучше бы оставить сего «блудодея мысли» в его могиле, и о гадостях, кои он возглашал, не вспоминать.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 14 июля 2006, № 2799, с. 1.Недооцененный писатель

В журнале «День Литературы», номера 103 и 104 от с. г., А. Варламов описывает последние годы жизни замечательного русского писателя А. С. Грина.

Причем занимается в первую очередь тем, что бы нам и не хотелось знать (и о чем другие биографы умалчивают): рассказывает, что Грин пил запоем, разрушая свое здоровье и приводя в отчаяние жену.

Да ведь и было с чего пить! Трудно бросить камень… Его творчество оказалось совершенно несозвучно эпохе, – если понимать под «эпохой» большевицкий режим в России.

Его все меньше и меньше печатали, – хотя, между прочим, публика его с жадностью читала, – и он скатывался дальше и дальше в самую крайнюю нужду.

Хотя у него имелось подлинное сокровище: любящая, все понимающая и все прощающая жена.

Нина Николаевна Грин была одной из редких писательских жен калибра Анны Григорьевны Достоевской.

Кидается в глаза много общего в судьбах двух писателей, – и их жен. Федор Михайлович играл на рулетке; Александр Степанович пил. И читая письма его жены, трудно не вспомнить письма жены его великого предшественника.

Оба писателя знали глубокую нужду. Но, тогда как судьба Достоевского постепенно улучшалась, у Грина она наоборот становилась все более безвыходной.

Грина называли, помню, в тогдашней советской прессе «самый нерусский из русских писателей». По внешней структуре его рассказов и романов оно и верно, но душа-то у него была русская.

И притом христианская; он и умер как православный, позвав священника. Которому сказал, между прочим, на вопрос, прощает ли он врагам: «Батюшка, вы думаете, что я очень не люблю большевиков? Я к ним совершенно равнодушен».

Такое равнодушие, однако, хуже лютой ненависти!

Материальные лишения и накопляющееся на сердце отчаяние не мешали Грину писать с присущим ему талантом. О том свидетельствует интересная – к несчастью, незавершенная, – автобиография и роман «Дорога никуда».

Который Варламов безоговорочно считает лучшим у Грина. Многие предпочтут, однако «Бегущую по волнам».

Я когда-то очень любил «Золотую цепь», хотя она и уступает двум вышеназванным по качеству.

Любопытно отметить, что «Бегущая по волнам» переведена на французский язык. А какие есть, – и есть ли вообще, – переводы других вещей Грина на иностранные языки, я, к сожалению, не знаю.

Но для большинства читателей, полагаю, самыми известными и любимыми останутся не романы, а в особенности два рассказа изобретателя Гринландии: «Алые паруса» (по которому уже и сделан фильм в России) и «Корабли в Лиссе».

Маленьких-то рассказов писатель оставил на десяток томов, и многие из них – блестящие, и по форме, и по глубине мысли.

С кем можно и стоит сравнить Грина? Напрашивается сопоставление с итальянцем Эмилио Сальгари^337, который, как и он, мечтал стать, но никогда не стал моряком (и очень любил, чтобы его называли «капитаном»!). Но тот – автор приключенческих романов, увлекательных, но скорее остротою фабулы, чем психологией персонажей.

Другое же сравнение – Джозеф Конрад, который моряком стал и который принадлежит к числу писателей самого высокого класса, не только в английской, но и в мировой литературе. Большинство его романов и рассказов развертываются на фоне моря, хотя и не все. Курьезно, что у него с Александром Степановичем Гриневским общее происхождение – польское. Но этот последний решительно предпочел считать себя русским и от корней по отцу отвратился.

Из массы, весьма значительной, его сочинений сравнительно в немногих действие происходит в России («Черный алмаз», «Малинник Якобсона» и другие), и они, как факт не из лучших (и, между прочим, в очень мрачном, пессимистическом тоне).

Основное, главное поле действия его созданий, – фантастическая страна, – карту которой, однако, он твердо знал и географию которой строго выдерживал, – где города Зурбаган и Лисс, где берега омываются проливом Кассет, и где вдали, на океане, расположен остров Рено.

Как относились к Александру Степановичу его коллеги по перу, его соотечественники?

Варламов указывает, что Горький (проявляя большую проницательность) говорил: «Грин – талантлив, очень интересен, жаль, что его так мало ценят». Но ничем не пожелал ему помочь, – а ведь очень бы мог!

Пильняк относился к нему свысока и с пренебрежением. Сейфуллина^338 – позорным образом! – судила о нем с ненавистью! «Грин – наш идеологический враг. Союз не должен помогать таким писателям! Ни одной копейки принципиально!» (Речь идет о Союзе Писателей).

С некоторым сочувствием относился к нему Вересаев^339, подлинным другом его был писатель И. А. Новиков^340 (автор книг о Пушкине). Позже высоко его ценил (но не слишком хорошо понимал) Паустовский. Л. Борисов писал о нем с симпатией, но его рассказы не очень надежны (H. Н. Грин высказывалась про них с раздражением).

Помимо вопросов идеологии, беда Грина заключалась, парадоксальным образом, в увлекательности и яркости всего, что он создавал, в сюжетах с острыми ситуациями и романтическими картинами.

А в России его времени – перед крушением царской власти, – установилась прескверная традиция (вполне идущая вразрез с заветами Пушкина и Лермонтова в прозе!), основанная на мироощущении Чехова: серого, тоскливого бытописательства, приземленного и – непременно – скучного.

Сам-то Антон Павлович начинал совершенно иначе, дебютировал великолепной детективной повестью «Драма на охоте». Но почувствовав заказ тогдашней интеллигенции, стал писать на ее вкус, – и имел бурный успех. Заслуженный в меру его дарования: но имевший роковые последствия для дальнейшего развития русской литературы…

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 12 ноября 2005, № 2783, с. 5.

Придушенный талант

В номере 11 «Аргументов и Фактов» за 2007 год, помещена статья П. Иванушкиной «Свободный дух “закованного” тела», посвященная памяти писателя Александра Беляева, по случаю 123 лет со дня его рождения.

Беляев – автор многих превосходных фантастических романов (гораздо более высокого качества, чем сочинения более поздних и теперешних фантастов в советской и послесоветской России!).

Он жил в одном с нами городе, в Царском Селе, в те годы именовавшемся сперва Детское Село, а потом Пушкин.

И там умер от голода во время германской оккупации (хорошо этот голод помню…).

В одном с нами городе жил и А. Н. Толстой. Но того-то, понятно, большевики своевременно вывезли; да ему бы и нельзя оставаться.

Беляев, в отличие от него, не пользовался богатством, да и вероятно не был у советской власти в чести как сын священника. Вдобавок, больной костным туберкулезом он вряд ли бы мог пробиться в сутолоке тогдашних эвакуаций.

Из статьи мы узнаем, что его жена и дочь попали в Германию, были – добровольно или нет? – возвращены в СССР и провели 11 лет в ссылке в Сибири.

Трагические судьбы!

Надо полагать, писатель советский режим не любил, – даже если, по вполне понятным причинам, – своих чувств в сочиненных им романах не выражал (и даже выражал вроде бы обратное).

Впрочем, он старался переносить их действия в иные страны (в Аргентину в «Человеке-амфибии», в Германию во «Властелине мира», в Африку в «Приключениях профессора Вагнера»).

Мне специально хочется отметить существенный факт. В позднейших, посмертных изданиях его книг они сильнейшим (и вреднейшим) образом переработаны.

Как, например, «Голова профессора Мак Доуэлля» (превращенной зачем-то в «Голову профессора Доуэлла») и особенно «Властелин мира».

Желающему приобрести правильное представление о творчестве Беляева, настоятельно рекомендую читать его произведения в их первоначальном варианте!

Каковой он сам еще имел возможность проверять (часто его вещи публиковались в журналах, как «Вокруг Света» или «Всемирный Следопыт»).

Кто и с какими целями (впрочем, разгадать не так уж трудно) занимался затем их уродованием и приспособлением в точности, ясное дело, неизвестно.

А по уровню своего таланта Беляев вполне заслуживает внимания. Особенно на фоне лживой и бездарной советской литературы, качество которой непрерывно понижалось в те годы, когда он жил и творил.

Впрочем, сходную с ним участь имели многие талантливые писатели, о которых стоило бы вспомнить и подробно поговорить…

«Наша страна», рубрика «Мысли о литературе», Буэнос-Айрес, 30 марта 2008, № 2840, с. 7.«Альманах Мемориал» № 1

Альманах имеет подзаголовок «Донские казаки в борьбе с большевиками».

Как самое лучшее и ценное в данном номере, отметим подробную биографию Петра Николаевича Краснова В. Акунова под заглавием «Пером и шашкой».

Герой и мученик, генерал Краснов, давно заслуживал подобной статьи, где были бы рассказаны его заслуги перед Россией и его достаточно бурная и сложная жизненная история. Высокообразованный военный, бесстрашный и талантливый в боях, он был в то же время выдающимся писателем, а такое соединение способностей не так уж часто встречается! Писателем притом весьма многогранным, блестящим не только в разоблачительных, – как «Ложь», и утопических, как «За чертополохом», романах, но и в живом, веселом романе для молодежи «Мантык, охотник на львов», и в ярких этнологических романах об Абиссинии.

Негнущийся противник коммунизма и неколебимый монархист, он прожил свою жизнь как борец и рыцарь и кончил страшной смертью, которая навсегда обеспечивает ему наше сострадание и восхищение.

Статья Акунова дана, впрочем, в «Мемориале» как часть серии очерков «Сыны Отечества», о других менее известных казачьих воинах, прославившихся в войне с красными. Не забыты и представители духовенства, участвовавшие в судьбе и страданиях казаков во время Второй Мировой войны; некоторые, как мы узнаем, в этих испытаниях и погибшие.

Помянуты и казачьи женщины разных времен, делившие труды и опасности с мужчинами и детьми. Рассказана, в числе прочего, история певца Лещенко, о котором сведения часто не ясны и противоречивы. Особое место занимают быт и трагедия семиреченских казаков. И, конечно, многократно возникают, вновь и вновь, чудовищные картины Лиенца, которые навсегда останутся в памяти казачества в целом, как имевшего к тому отношение, так и знающего его лишь по рассказам.

Альманах построен вокруг памятника и музея, созданных ныне по инициативе В. Мелихова, в атмосфере яростного сопротивления со стороны большевиков. Немудрено, что красные бесы неистовствуют, когда мы слышим цели, ставимые себе организатором и устроителем Еланского Мемориального Комплекса: «Дать сегодняшнему поколению яркий пример должного отношения ко своей родине и казачеству. Необходимо не только явить казакам их славных предков, но и возвеличить их по заслугам, открыв правду и развенчав ложь, коей были опутаны их имена долгие десятилетия. Нужно раскрыть образ казачества в том виде, в котором оно существовало до его уничтожения, показать роль казачества в период гражданской войны и дальнейшей борьбы с большевизмом, показать жизнь казачества в эмиграции».

Легко понять, что подобные цели никак не созвучны соглашателям, мечтающим сохранить и упрочить наследие большевизма, а если удастся и содействовать его возвращению! Но мы-то ото всей души можем пожелать казакам найти и сохранить заветы предков и возродить их благородные традиции служения России и монархии!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 17 июля 2010, № 2896, с. 3.

«Мемориал. Донские казаки в борьбе с большевиками», № 2

Второй номер альманаха, роскошно изданный, содержит много интересных и ценных материалов.

В. Мелихов разумно останавливает казаков-экстремистов и сепаратистов: «Какой толк в постоянном охаивании всего русского? Неужели в русском народе, его истории и жизни нет того доброго и хорошего, что вы исключительно приписываете только казакам? И заметьте, обвиняя русских во всех несчастьях казаков, большевизм и советчина, как и существующая сегодня система уходят на второй план, а то и совсем исчезают из поля зрения. То есть главный виновник остается незамеченным».

В. Акунов рассказывает генеалогию и карьеру Гельмута фон Паннвица, добровольно разделившего страшную судьбу казачьих вождей после разгрома Германии.

М. Шкаровский обстоятельно повествует о церковной жизни Казачьего Стана в северной Италии.

К. Вагнер описывает роль калмыцких кавалерийских частей в германском вермахте, присоединившихся, в конце концов, к формированиям власовцев.

В. Цветков, в «Воспоминаниях о генерал-лейтенанте К. К. Мамантове», ярко рисует личность этого выдающегося полководца, «который был хорошо понят и оценен казаками, беззаветно верившими ему и слепо за ним шедшими».

Ряд других статей посвящен истории казачества, особенностям его быта и чем-либо замечательным его представителям.

Причем авторы часто возвращаются к ужасам расправы над казаками и их семьями в советское время и к трагедии послевоенных выдач в Лиенце, незабываемой по своему ужасу и бесчеловечности.

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 20 ноября 2010, № 2904, с. 2.Журнал «Новый мир» Толстые журналы в эмиграции и в СССР (отрывок)

… От эмигрантских журналов к советским скачок, конечно, велик. В эмигрантских люди, в основном, говорят то, что они хотят, а в советских – то, что им велят, или то, что им удается протащить сквозь цензуру. Этих принципов мы никак не должны ни на минуту упускать из виду при анализе двух номеров «Нового Мира» за 1958 год, январского и февральского.

Через оба номера идет, и еще в них не заканчивается, роман С. Голубова «Птицы летят из гнезд». Нетрудно угадать, почему Голубов выбрал тему о прошлом веке и перенес часть действия в Болгарию. Приятнее и легче говорить о борьбе болгар с турками за национальную независимость, чем о теперешней советской действительности. Биография болгарина Христо Ботева^341 заставляет автора описывать и Россию эпохи Чернышевского и Герцена. Приходится восхвалять этих демократов, ругать реакционеров и старые порядки. Но Голубов делает это без особого нажима и, у нас остается такое чувство, что и без большой охоты. Без этого обойтись нельзя. В целом роман написан живо и интересно. В нем набросано широкое полотно: Болгария, Россия, Польша, даже Англия (описанная целиком по Диккенсу). О Болгарии автор пишет сильно и ярко, словно он с ней действительно хорошо по личному опыту знаком.

Думаем, что этот роман надо отнести к числу тех, при помощи которых советские писатели бегут в историю от необходимости восхвалять колхозы и вождей пролетариата.

С другим чувством читаешь в январском номере рассказ Елены Успенской «Жена шагающего». Вся гнусность подхалимства и приспособленчества вывалена тут сполна. А между тем автор не лишен таланта и способен местами и к верным наблюдениям, и к умному психологическому анализу. Но в то же время не стесняется вывести на сцену «репрессированного» интеллигента, который настолько «перековался», что говорит о советской власти: «Я – ее, а она – моя». Мы сперва по ошибке прочли: «Я – ее, а она – меня». Так звучало бы искреннее. Другое дело, что так пострадавший не рискнул бы сказать, да еще в разговоре с партийцем, директором…

Из стихов стоит, пожалуй, отметить в февральском номере Всеволода Лободы «Из фронтовой тетради», дающие правдивое описание войны, на которой автор погиб, как сообщает редакционная заметка.

С этой же точки зрения, как содержащие кусочки правды, интересны и два очерка В. Гоффеншефера в том же номере, «Рассказы критика».

Что до публицистических и литературных статей, они все построены так тенденциозно и с такими передержками, что их мало пользы разбирать всерьез. Скажем, под заголовком «Глазами иностранцев, Советская Армия в книгах зарубежных военных корреспондентов», подобраны только похвалы и похвалы эти, иногда явно направленные на русский народ, отнесены за счет режима.

Д. Данин в своей рецензии на книгу американского писателя Декстера Мастерса «Несчастный случай» ловко использовал сюжет для нападок на атомные опыты в Америке. Р. Фиш разбирает турецкий литературный журнал «Енилик» со знанием дела, но в том плане, который угоден советским властям.

«Возрождение», рубрика «Среди книг и журналов», Париж, май 1958 года, № 77, с. 125–128.Зримые перемены

Советский журнал «Новый Мир» известен быстротой своей реакции на эволюцию правительственного курса. Вот перед нами № № 3 и 4 от с г. Какая разница!

№ 3 пробуждает некоторые надежды, свидетельствуя о триумфе деревенщиков. Два рассказа Б. Екимова не уступают качеством В. Солоухину и В. Астафьеву и поражают разоблачительским накалом, вскрывая чудовищность советской системы. Особенно хорош второй, «Ночь проходит». Грузинка Э. Басария – тоже деревенщица, того же духа; хотя у нее политические мотивы осторожно устранены. Отметим прекрасные лирически стихи Г. Сафиевой, в переводе с таджикского (видимо, отличном!) Т. Кузовлевой. Повесть Адамовича «Последняя пастораль» рисует не совсем обычную для советской литературы картину финальной атомной катастрофы мирового масштаба, с осторожными намеками, что виноваты в ней равно обе стороны. Упомянем еще интересные отрывки из дневника К. Чуковского о встречах с А. Ахматовой.

№ же 4 – в первую очередь антирелигиозный. Статья А. Нуйкина «Новое богоискательство» пытается смягчить эффект вызвавшей, очевидно, слишком уж отрицательную реакцию публики статьи И. Крывелова в «Комсомольской Правде» с нападками на Быкова, Ч. Айтматова, В. Астафьева и Е. Евтушенко с позиции вульгарнейшего атеизма; но и сам он, разумеется, гнет ту же линию, – только, в более дипломатических выражениях.

Посмертная публикация романа В. Тендрякова «Покушение на миражи» не принесет чести автору (когда-то казавшемуся нам издалека мужественным борцом с большевизмом): попытки перестроить историю мира, устранив Христа и его учение, отдают кощунством.

Есть тут и рассказ В. Астафьева; но чисто биографический и аполитичный. Рядом, очерк М. Кострова «Поселянщина» оставляет двойственное впечатление. Описание аракчеевских военных поселений явно представляет собою аллюзию на советские колхозы. Но сравнения царей с Советами всегда фальшивы и обманчивы; такой прием сам по себе глубоко порочен.

Piece de résistance^342 номера – драма М. Шатрова «Брестский мир», прославляющая Ленина. Вот оно, главное в теперешней идеологии! Но ведь – грубая ложь все это. И мы ведь знаем, что народ в Ленине давно разочаровался (кто даже и верил…), над ним смеется и издевается.

В общем, Горбачев и Ко смекнули, видать, что с гласностью малость было зарвались; и дают ход назад. Насколько энергично и насколько успешно? А это мы увидим, как прочтем следующий выпуск «Нового Мира»…

«Наша страна», Рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 11 июля 1987 года, № 1928, с. 2.

Луч света в темном царстве

Изо всех перестроечных номеров «Нового Мира», номер 8 за 1987 год является самым удачным и самым блестящим; подлинною жемчужиной по сравнению с остальными, до и после него. Почему так вышло, судить не будем. Разберем только его содержание. В нем по меньшей мере 3 прекрасные вещи, – не знаешь, с какой и начать! Ну, начнем со стихов, с прекрасного стихотворения «Чтобы не порвалась нить» С. Куняева, уже известного нам своими мужественными выступлениями в защиту русских памятников. Отметим, что Куняев есть жупел и предмет особой ненависти для леваков за рубежом и внутри СССР, иначе его не называющих, как мракобесом и черносотенцем. Стихотворение его позволим себе воспроизвести здесь целиком (жаль было бы выкинуть хотя бы одну строчку!):

«Сладко брести сквозь январскую вьюгу! —

Холод. Погреться бы. Знаю калугу! —

В церковь зашел. До чего же пуста! —

Вижу – остриженный парень в шинели. —

Батюшка что-то бубнит еле-еле. —

Роспись: Иуда лобзает Христа. —

Снег на шинели у юноши тает. —

Влага на темные плиты стекает. —

Как бы то ни было, служба идет.

И у священника, и у солдата. —

Ряса тесна, а шинель мешковата.

Плавится воск и на бронзу течет. —

Свечи горят и мерцают погоны. —

Парень печатает долу поклоны. —

Окна задернул крещенский мороз… —

Где призывался и где ты родился? —

Как ты со службы своей отлучился? —

Что мне ответишь на этот вопрос? —

Я подвигаюсь к нему в полумраке, —

Вижу в петлицах условные знаки, —

Определяю: такая-то часть.

Что привело тебя в древние стены? —

Винтик, ты выпал из мощной системы, —

Как бы и вовсе тебе не пропасть. —

Ветер повеял, и дрогнуло пламя. —

Молча глядит Богоматерь на парня. —

К куполу тянется тонкий дымок. —

Все вы единого дерева ветки, —

Так почему же твои однолетки —

Молятся на металлический рок? —

Чем озабочен? Спасением мира? —

Ты бы спросил своего командира, —

Пусть объяснят тебе политруки… —

Или ты был ошарашен виденьем? —

Если себя осеняешь знаменьем, —

Взмахами юной солдатской руки?.. —

Резко выходит в свистящую вьюгу. —

Может быть, что-то поведать друг другу? —

Следом спешу. В переулке ни зги. —

Разве тебя, молодого, догонишь? —

Вижу – в бушующем мареве тонешь. —

Слышу – во тьме пропадают шаги…»

В отделе литературной критики, великолепна статья О. Чайковской «Гринев». Ее бы, почти без изменений, и даже совсем без них, можно бы перепечатать в любом эмигрантском журнале – и с немалой пользой! Автор сокрушительно разбивает социалистический метод при анализе литературы вообще, и Пушкина в частности, базируясь на разборе «Капитанской дочки». Конечно, у кого из нас, выросших в СССР, не возникало чувство негодования, и порою и жестокой иронии, при изучении советских концепций классового подхода к творениям наших классиков? При столкновении со всеми этими хитроумными приемами, какими нас убеждали, что надо восхищаться Пугачевым и презирать Гринева, Савельича, капитана Миронова? С измышлениями, будто Пушкин хотел, – и только по цензурным соображениям не смог, – сделать центральным героем повести не Гринева, а Швабрина? Но до сих пор и помыслить нельзя было подобное мифотворчество опровергать в подчиненной красной тирании России!

Заодно отстраняет Чайковская, вполне справедливо, и наивные высказывания о Гриневе М. Цветаевой, сходясь зато во взглядах на него с выдающимся подсоветским пушкинистом наших дней В. Непомнящим. Сильно достается старому советскому фильму на тему «Капитанской дочки», где Гринев изображен ничтожеством. Жаль, что не нашлось места упомянуть о более поздней, очень недурной версии фильма с тем же сюжетом, сделанной тоже в СССР, а равно и об итальянской кинокартине «Буря» (где, к сожалению, постановщики следуют, в основном, советской политической линии).

Обнаруживая обстоятельное знание русского XVIII века, Чайковская, на материале целого ряда тогдашних мемуаров, доказывает, что и моральный, и образовательный уровень провинциального дворянства той эпохи был значительно выше, чем это принято себе представлять.

Часть ее этюда направлена на осуждение культа классовой ненависти и героики гражданской войны в советских литературе и кинематографии. Критика ее как нельзя более обоснована, но… если вынуть сии подпорки, – что останется от большевицкой идеологии в целом, что станется с советской пропагандой во всех ее видах?

Третья замечательная вещь в том же номере «Нового Мира» есть продолжение (третья часть) романа В. Белова, одного из наиболее талантливых деревенщиков, «Кануны». Нам показана тут русская деревня в годы начала коллективизации, непосредственно перед проведением раскулачивания. Мы привыкли видеть данные события в ином, ложном освещении, на манер шолоховской «Поднятой целине» или панферовских «Брусков»; а здесь дело описывается, более или менее, глазами крестьян, которых принимается всерьез душить новая власть.

Четко вписывается в рассказ чтение стариками Библии, с ее страшными предречениями: «Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечем убивает, тому самому надлежит быть убитым мечем». А равно и размышления одного из этих стариков о том, что крестьяне сами себе подготовили горькую участь, поддерживая (частично, впрочем) революцию.

Есть в номере и другие достойные упоминания сочинения, как стихотворение В. Леоновича «Хозяин», откуда приведем нижеследующий отрывок, с описанием развалин мельницы:

Черное в срубе смоляное бревно, —

желоб целехонек, привод сработан с запасом…—

Мельник стал вороном, – так уж заведено, —

вот он сидит, потерявший обличье и разум, —

ибо ему забывать не дано, не дано… —

Хлебным еще перегноем крапива сыта, —

и непролазны черемуховые оплетья. —

Худо хозяин! – и ворон кричит: Воркута! —

Этого хватит ему на четыре столетья…

В «Книжном обозрении» отметим рецензию на выпущенные в Москве в 1986 году письма Суворова, видимо интереснейшие по содержанию.

Под заглавием «Библиотека – для чтения!», Г. Абрамович с жутью повествует об уничтожении большевиками дореволюционных книг, когда в течение долгих лет ценнейшие произведения человеческой мысли и важнейшие исторические источники шли в макулатуру. Вспоминает он заодно и великолепный состав гимназических библиотек царского времени: «Кроме полных собраний сочинений всех классиков древнегреческой, римской литератур, а также западноевропейских и русских писателей были широко представлены полные собрания исторических романов Вальтера Скотта, Эберса, Дюма, Конан Дойля, Загоскина, Мордовцева, Данилевского, Бестужева-Марлинского, а также научная фантастика и приключенческая литература: Жюль Верн, Герберт Уэллс, Фенимор Купер, Майн Рид, Брет Гарт, Луи Буссенар, Густав Эмар, Луи Жаколио, Эмилио Сальгари, Райдер Хаггард, Габриель Ферри. Все, подчеркиваю, в полных собраниях, а не выборочно, как в наших школьных библиотеках».

В наше время, после Октября, оставляя в стороне классиков (и то не всех, и не все…), такие книги циркулировали, среди школьников, да и старшего поколения, только из рук в руки, у кого что сохранилось.

Если бы все номера «Нового Мира» были подобны разобранному выше, – они несомненно пробивали бы брешь в советской системе, через которую потоком хлынули бы воды живые национальной мысли. Увы, он представляет собою, пока что, приятное и радостное исключение.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 25 июня 1988 года, № 1978, с. 2.

Перестройка в «Новом мире»

В отношении беллетристики, журнал подобен человеку, смело пустившемуся в бег, но быстро запыхавшемуся и вяло плетущемуся шагом. Стала было в нем пробиваться струя писателей-деревенщиков, которые, решительно, представляют собою aile marchante^343 подсоветской литературы, с довольно дерзкими обличениями, – да вдруг и засохла.

Вместо того пошли в ход производственные романы и повести, описание переживаний разжалованного министра, ностальгические воспоминания о Хрущеве, да вполне невинные рассказы о работе врача в родильном доме, и даже – в переводе с венгерского, – история жизни собачки и ее отношений с хозяевами.

Общее то, что герои (по меньшей мере, когда они – граждане СССР) всегда суть твердокаменные коммунисты, не знающие сомнений в марксистской доктрине и допускающие только – изредка вслух, а чаще про себя, – отдельные неудачи и ошибки со стороны своих прямых начальников.

В остальном изобильно печатаются старые материалы, которые может быть и новинка для читателей в Советском Союзе (а скорее, – разве что для самых из них серых), а нам-то, эмигрантам, давным-давно известны: «Доктор Живаго» Б. Пастернака, «Пушкинский Дом» А. Битова. Или тоже, например, неопубликованные прежде рассказы покойного В. Тендрякова, содержащие очень умеренную оппозицию сталинизму и ничего особенного не прибавляющие к прежней его репутации.

Дивное дело! Самое главное и интересное перекочевало в отдел литературной критики, где мы бы меньше всего вздумали его a priori искать. Там попадаются сейчас подлинные жемчужины.

Вот возьмем номер 2 за 1988 год. А. Нуйкин, в статье «Идеалы или интересы?» чудесно обкладывает закоренелую сталинистку Е. Лосото, – просто любо-дорого читать! Процитировав ее рассуждения, вроде следующих: «Самое важное сейчас… ставить молодых людей на марксистско-ленинские позиции… мы должны этих дикарей воспитывать, а когда надо – наказывать», Нуйкин продолжает: «обращаясь к революционному прошлому, журналистка не таит своих личных симпатий к террористическим актам. Но особенно мило ее сердцу такое “благородное дело” как цареубийство. В очерке “Вольность” с удовлетворением констатируется: “партия большевиков решила затянувшуюся историю цареубийства. Семейство Романовых, обагренное кровью русских революционеров всех поколений, наконец-то исчезло с лица земли. Вот это и есть святая русская правда”. Похоже, борьбу за кровные интересы трудового народа журналистка понимает в буквальном смысле этого слова, то есть что уже в этом-то случае кровь проливать – святое дело!»

Еще лучше отрывок мы находим у Нуйкина дальше по другому поводу: «Особенно неприятно приемы истерического давления на психику людей, привычка рвать с устрашающим криком рубашку на груди выглядят в попытках остановить поток правды о Сталине, его подручных и заплечных. Характерно, что защитников сталинизма вовсе не заботит, правда ли то, что пишут, или неправда, было то не было: знают – тут не опровергнешь, только спровоцируешь удесятеренный поток разоблачительных фактов. А посему лозунг один: не замай! Кто-то из фронтовиков, вспомнив, как он не раз, поднимался в атаку на фронте, кричал: “За Родину, за Сталина!” – требует на этом основании перестать очернять историю – критика великого вождя, дескать, бросает тень на тех, кто ходил в атаку с его именем на устах. Хочется надеяться, что авторы подобных писем в свое время не знали о злодеяниях Сталина, о миллионах невинных жертв – заморенных, замороженных, замученных, обесчещенных. Это неведение допустимо. Но вот ведь парадокс – они и сейчас ничего про это знать не хотят! Что им до мук миллионов. Логика несокрушимая проглядывает: раз мы чтили имя Сталина, то извольте и вы его чтить! Говорите, будто обманывали нас? Может быть, может быть. Но извольте обманывать и дальше, а то мы вам верить перестанем и святое в душе утратим! Такую позицию порою пытаются выдать за народную».

Чего уж лучше! Жаль только, что рядом – льстивые восхваления генсеку Михаилу Сергеевичу и ссылки на творения Владимира Ильича. Но не будем спешить с осуждением; может статься иначе и нельзя: автору виднее.

Еще замечательнее, в том же номере, статья В. Оскоцкого «Логика недоверия». Разбирая персонажей из романов белоруса В. Быкова, критик говорит об одном из них следующее: «Не последняя спица в колеснице районного масштаба, он прилежно усвоил уроки, которые преподали ему “в годы проведения сплошной коллективизации”, когда “несгибаемая воля была, может, главнейшим качеством характера каждого руководителя в районе, только она приносила успех” и едва ль не первым из них стал урок недозволенности участия в чужой судьбе, сострадания…»

«Не до иронической улыбки» – продолжает он – «там, где всюду кричат в голос, соприкасаясь с изнутри прослеженным выявленным насильственным отторжением морали от нравственности, вырождения последней в откровенную безнравственность».

Он ссылается далее на Д. Гранина, написавшего в «Литературной Газете»: «Во времена раскулачивания, в тяжкие годы массовых репрессий людям не позволяли оказывать помощь близким, соседям, семьям пострадавших. Не давали приютить детей арестованных, сосланных. Людей заставляли высказывать одобрение суровым приговорам. Даже сочувствие невинно арестованным запрещалось. Чувства, подобные милосердию, расценивались как подозрительные, а то и преступные: оно-де аполитичное, не классовое, в эпоху борьбы мешает, разоружает».

И вспоминает заодно выступление О. Берггольц, в начале 60-х годов на дискуссии о гуманизме: «Яркое, темпераментное выступление и вылилось в горячую защиту добрых дел по Пушкину, чувств отзывчивости на боль, сопереживания в беде сострадания в горе как первичных гуманистических ценностей человека. Что же услышала она в ответ? Бурю негодующих обвинений в абстрактном гуманизме».

В этой связи, Оскоцкий приводит даже стихи А. Твардовского (который сам-то недалеко ушел от верноподданного большевизма):

А мы, кичась неверьем в Бога

Во имя собственных святынь

Той жертвы требовали строго:

Отринь отца и мать отринь.

Любопытна и статья Л. Аннинского о стихах В. Корнилова, нам, к сожалению, недоступных, но, судя по приводимым цитатам, талантливых. Его характеристика понятия «свобода» довольно-таки актуальна для нашего времени:

Что такое свобода?

Это кладезь утех?

Или это забота

О себе после всех?

Попадаются и другие курьезные рецензии: например, на брошюру В. Карпеца («Молодая Гвардия», 1987) с реабилитацией А. Шишкова^344 («Муж отечестволюбивый») и, что самое занятное, с резкими нападениями на масонов! За сие последнее В. Андреевский читает ему на страницах «Нового Мира» строгий выговор. А жаль, что нельзя прочесть, что именно он сказал!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 4 июня 1988 года, № 1975, с. 1.

Война с крестьянством

В № 8 «Нового Мира» за 1988 год помещена статья Ксении Мяло «Оборванная нить» с подзаголовком «Крестьянская культура и культурная революция».

Автор, специалистка по «изучению традиционной культуры русского крестьянства», вспоминая эпоху коллективизации, констатирует: «Полевые исследования, непосредственный контакт с остатками того мира, о котором мы вспомнили так запоздало, дали мне возможность взглянуть на события со стороны и доныне остающейся в тени: со стороны пережитого крестьянством в эти годы душевного и культурного – внутреннего – потрясения. Да что там потрясения – подлинного геологического обвала, отзвуки которого и сегодня ощутимы на самых разных уровнях нашего бытия… Нередко можно слышать и призывы не вздыхать о крестьянской “стране Муравии”, которой дескать и не было никогда. Конечно же не было, была самобытная разнообразная крестьянская культура, как всякая культура, имеющая право быть, независимо от того, нравится она нам или нет, мстящая, – подобно тому, что являет нам экология, – бесчисленными последствиями с долгим резонансом за грубое вторжение в нее. Так пристало ли нам сейчас, когда кончается время для собирания тех обломков, от которых еще можно попытаться воссоздать хоть сколько-нибудь достоверный ее портрет, слагать новый миф, где жертва оказывается даже не соучастником, а единственным виновником преступления?»

Произошедшую с русским крестьянством катастрофу Мяло сравнивает с наблюдавшимися в истории «столкновениями не совместимых друг с другом цивилизаций, несовместимых религиозно», и приводит в пример завоевание Южной Америки испанцами или истребление североамериканских индейцев английскими колонистами.

«Ибо, – продолжает она, – основной целью культурной революции, – о чем и говорили вполне откровенно ее идеологи, – было все-таки не внедрение в деревенский быт современной гигиены и всеобщей грамотности, да и почему, собственно, для того, чтобы открыть в деревне школу или научить ребят чистить зубы, нужно было ломать весь ее исторически сложившийся уклад?..

О нет, дело не в злой воле одного человека, ссылки на которую так часто избавляют нас в последнее время от выяснения более глубоких и общих причин недавних исторических трагедий. Резко и торжествующе в эпоху “великого перелома” заявил о себе некий принцип социального переустройства, и любой анализ судеб русского крестьянства в эту пору останется неполным, если забыть о том заряде ненависти, которым уже в начале 20-х годов был обрушен на традиционно деревенский уклад жизни, – хозяйствование, чувствование и мышление, быт. Кажется, что даже сам вид этих бород, лаптей, поясков и крестов, – внешних знаков “темноты” и “бескультурья”, – вызывал чувства отвращения, острые и неконтролируемые, как это бывает при резко выраженной психологической несовместимости».

В подтверждение этих мыслей, нам предлагаются в изобилии цитаты из советской литературы, поэзии и публицистики соответствующего периода, начиная со стихотворения М. Герасимова^345, датирующегося 1920 годом:

Когда же гром освежающий хрустнет,

Взвихривая сонь и лень,

И над дремотною Русью

Вспугнет стада деревень?

Когда железною плетью

Рельсами расхлестнет пастух,

Над златосоломной поветью

Загорланит медный петух?..

В сердце избы вонзятся

Электрические провода!

и вплоть до такового Д. Бедного, написанного в 1929 году:

Я не певец мужицкого труда,

Не стану ему делать рекламу,

Пора с него снять амальгаму,

Фальшивую позолоту,

Махнуть рукой на такую работу!

Не работа – беда…

включая и нижеследующие фрагменты из «Злых заметок» Н. Бухарина, опубликованных на страницах «Правды» в 1927 году, где после ядовитых нападок на Есенина, за воспевание якобы затхлой российской старины, то есть «темноты, мордобоя, пьянства и хулиганства», «ладанок» и «иконок», «свечечек» и «лампадок», Николай Иванович говорит:

«По этой линии идет воспевание “русского начала” в новой поэзии. А на самых высотах идеологии расцветает возврат к Тютчеву и другим. Еще бы!

Умом Россию не объять, Аршином общим не измерить.

Есенинщина – это самое вредное, заслуживающее самого настоящего бичевания явление нашего литературного дня. По есенинщине нужно дать хорошенький залп».

Рекорд в подобных высказываниях побил, однако, А. Безымянный в речи на 6-ом Съезде Советов в марте 1931 года:

«Одним из любимейших занятий дворянских писателей в промежутки между поездками в Париж, Петербург или родовое имение было воспевание того персонажа, который известен в литературе под именем “рюский мужик” “Рассеюшка – Русь” – вот знамя их высокохудожественного лицемерия. “Многотерпеливые” страдания крестьянина над одинокой полоской земли, забитость крестьянской России “хлебающей лаптями щи”, индивидуалистическое одиночество крестьянской избы, сопровождаемое “мирскими” драками и разгулом – все это служило им предметом поэтического умиления.

В настоящее время традицию воспевания всего того отвратительного, что создавало нищету и забитость крестьянина, продолжают кулацкие поэты типа Клюева и Клычкова, поэты, которых я не могу иначе назвать как стихотворными мертвецами. Мы, пролетарские писатели, сыны партии, мы, пролетарские писатели, сыны класса, ведущего за собой миллионы крестьянства, мы объявляем жесточайшую войну кулацким идеологам “Рассеюшки – Руси”»

Из чего Мяло и делает вполне убедительный вывод: «Нет, не в один день и не единым решением был вызван к жизни “год великого перелома”, а предуготовлялся энергичной идеологической работой предшествующих лет. Работой, сосредоточенной на противопоставлении крестьянской традиции и идеального образа нового общества, которое еще только надлежит создать, и созданию которого может помешать крестьянская дремучесть».

Нам остается согласиться со всем сказанным выше, равно как и с цитируемыми автором статьи с сочувствием словами одного из персонажей романа Можаева «Мужики и бабы».

«Все, что связано с народом, с его укладом жизни, с верой, с религией, – все это чуждо для наших леваков. Для них русский исторический опыт – всего лишь изгаженная почва, которую-де надо расчистить. Отсюда и идет эта историческая нетерпимость, отсутствие трезвости, стремление сотворить социальное чудо.

Где уж тут считаться с малыми детьми или со стариками?»

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 11 марта 1989 года, № 2014, с. 1.

Неожиданная конвергенция

Статья Г. Померанца «Разрушительные тенденции в русской культуре» в № 8 «Нового Мира» от с. г., представляет собою для нас приятный сюрприз.

Сам Померанц констатирует, что был «ошельмован русофобом». К сожалению, для того имелись некоторые основания; и вот почему мне не раз приходилось ему в печати возражать.

Сейчас – совсем иное дело! В данной статье тоже есть вещи, с которыми трудно согласиться; но есть много, – и самого важного, – такого, под чем можно ото всей души подписаться.

Похоже, что события раскрыли автору глаза на проблемы, мимо которых он прежде проходил, не задумываясь.

Позволим себе процитировать обширные отрывки:

«Запад стал символом разрушения духовной иерархии, превращения святынь в “ценности”, лежащие на одном уровне. Свобода чувственных наслаждений и свобода каприза занимают пространство внутренней свободы. И если Запад, вырабатывая этот яд, сам от него не гибнет, то только благодаря хорошим привычкам, сложившимся до XX века, – привычкам дисциплинированного труда, ответственности, уважения к закону. В России эти привычки отчасти не успели сложиться, отчасти были расшатаны в годы советской власти. Оставшись без партийного руководства, современный русский человек не умеет выбирать и берет подряд все, что легче взять: секс-шопы, эротик-шоу и т. п. – или разгорается ненавистью ко всему западному».

И далее: «Пошлость отталкивает и вызывает бунт… Пошлость “новых русских” толкает в объятия “красно-коричневых” (блока пожилых большевиков и молодых фашистов)».

Автор статьи цитирует затем высказывания С. Говорухина: «Страна четко работает в режиме колонии… Мы фактически отказались от своей культуры, искусства. Мы отказались от науки, от высокой технологии… Или такая деталь – английский язык стал вторым государственным языком, доллар – национальная валюта… А мне не хочется так жить – в колонии».

Как констатирует Померанц, так смотрит на вещи не один Говорухин. «По-видимому, пора сделать недвусмысленный вывод, давно уже ставший прочным достоянием теории модернизации, – пишет культуролог Александр Панарин. – Попытка механического заимствования западных ценностей и образцов приводит к самым печальным последствиям. Нынешняя разруха и люмпенизация населения – феномен не столько социально-экономический в собственном смысле, сколько культурный. В основе его лежит не столько унаследованная от прошлого отсталость страны, сколько отторжение от собственной культуры, ее норм и традиций – цивилизационная дезориентация народа. Главное средство борьбы с этим – обретение своей цивилизационной идентичности, того внутреннего гармонического универсума, в котором нормы-цели и нормы-рамки, притязание и возможность в основном совпадают.

Но в процессе обретения своей цивилизационной идентичности России предстоит нелегкий путь».

Померанц правильно отмечает: «Но в русском наследии действительно заключены цивилизационные начала и Византии, и Татарии, и Запада». К чему меланхолично добавляет: «Создать изо всего этого устойчивую форму непросто».

Полностью присоединимся и к такой его оценке политической ситуации сегодня: «Победа красно-коричневого блока на выборах была бы, возможно, не игрой парламентских качелей, а концом игры, возвращением к тоталитаризму, после которого неизбежен новый застой, крах и новая смута».

Наиболее интересна, однако, сконцентрированная к концу часть, это – высказывания автора о положении сейчас в подсоветской литературе и культуре в широком смысле слова.

«Упоение распадом и шовинистическое беснование поддерживают и вдохновляют друг друга. Беспросветно черная правда – это ложная правда, это инерция подлинной кровной правды вчерашнего дня, ставшая модой, тень, отброшенная неполной истиной и ставшая ложью. Человек бессилен передо тьмой, сдается тьме, безвольно погружается во тьму. Инерция распада ведет во “тьму низких истин”. Любовь как сердечное чувство, разгорающееся в груди, прежде чем дело доходит до прикосновений, почти исчезла со страниц рассказов и повестей. Само слово “любить” уступает слову “трахать”. Наряду с этим широкое право гражданства получили непечатные глаголы».

Как резюмирует автор: «Отсутствие внешней узды предполагает внутреннюю сдержанность, внутреннее чувство меры. Без нее свобода переходит в беспредел. Есть беспредел коррупции, беспредел преступности – и беспредел литературной разнузданности. Всюду одна и та же проблема свободы и воли».

Правильно и метко охарактеризовав чернуху как литературное направление, Померанц добавляет еще несколько обобщающих фраз: «Мыслящая и пишущая Россия раскололась в основном на два враждебных лагеря, пародирующих спор западников и славянофилов. С одной стороны, честный, но бездуховный рассудок космополитического либерализма, с другой – извращенная духовность, языческий культ ненависти, силы и насилия».

Все это верно, хотя и грустно. Напрашивается с нашей стороны восклицание: «А мы что говорили?» Тем интереснее, что мысли, совпадающие с нашими, выражаются на сей раз видным публицистом левого стана.

По-видимому, их несомненность и актуальность стали очевидными.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 сентября 1995 года, № 2354, с. 3.Интеллигенция после большевизма

Выпишем несколько фрагментов из интересной и содержательной статьи С. Кирилова «О судьбах “образованного сословия” в России», в «Новом Мире» № 8 с. г.: «В нормальных условиях нация неизбежно выделяет свою аристократию, потому что сама сущность высоких проявлений культуры глубоко аристократична: лишь немногие способны делать что-то такое, чего не может делать большинство (будь то в сфере искусства, науки или государственного управления). Не обязательно такие люди должны принадлежать к аристократии по происхождению, но само наличие аристократической среды, соответствующих идеалов и представлений в обществе для стимуляции успехов в этих видах деятельности абсолютно необходимо. Общественная поляризация рождает высокую культуру; усредненность, эгалитаризм – только серость. Та российская культура, о которой речь, создавалась именно на разности потенциалов (за что ее так не любят разного рода “друзья народа”). Характерно, что одно из наиболее распространенных обвинений Петру Великому – то, что он-де вырыл пропасть между высшим сословием и “народом”, формально вполне вздорное (ибо как раз при нем были открыты широкие возможности попасть в это сословие выходцам из “народа”, тогда как прежде сословные перегородки были почти непроницаемы) – имеет в виду на самом деле эту разность».

Далее автор с горечью констатирует, что после революции: «Деградация интеллектуального слоя была неизбежной прежде всего потому, что советский строй основан на принципе антиселекции. Он не только уничтожает лучших, но (что еще более существенно) последовательно выдвигает худших».

Выводы из в целом очень дельных и умных суждений Кирилова все же чересчур пессимистичны. Вопреки всему, кое-какой процент потомков старой интеллигенции пережил советскую власть и играет важную роль здорового фермента (пусть и немногочисленного). А потом, – жизнь показывает, что и из числа выходцев из низов и их потомков, и даже потомков партийных выдвиженцев вновь и вновь формируется подлинная интеллигенция.

Вопрос только в том, чтобы окончательно убрать как советскую власть, так и ее пережитки. И тогда вполне оправдана надежда на культурное возрождение нашей родины, несмотря на перенесенные ею долгие и тяжелые испытания.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 9 декабря 1995, № 2365, с. 3.

Запоздалое признание

В отделе «Русская книга за рубежом», в «Новом Мире» № 8 за 1995 год, известная в «бывшем СССР» критикесса Р. Гальцева чрезвычайно похвально, – но, впрочем, вполне заслуженно, – отзывается о двух книгах Е. А. Ефимовского, видного монархиста-конституционалиста, хорошо знакомого эмиграции, изданных посмертно в Париже усилиями его дочери.

Предоставим слово самой Гальцевой:

«Можно с уверенностью утверждать, что автор обеих книжек, хотя и принадлежит к нашумевшей “первой волне” российской эмиграции, практически неизвестен в своем отечестве. И это ужасно обидно. Ведь Евгений Амвросиевич Ефимовский может чрезвычайно пригодиться в “нашей личной и общественной жизни”… Ефимовский (1885–1964), сверх того, что он являл собою редкий тип ответственного политического деятеля, был идееносным публицистом, блестящим оратором, неустанным организатором печатного слова, – настоящий экзистенциальный герой. “Рыцарь без страха и упрека”, в своей благородной верности российскому прошлому, болезни которого он сердечно переживал и над которыми постоянно раздумывал, бросавший вызов ближайшей (и дальней) среде с ее неуклонно левым уклоном, сумевший – при своем легендарном добродушии – разойтись с большинством кадетских соратников, членов временного правительства, нетерпимый к несправедливостям и попранию чести дуэлянт, конфликтующий с царствующими особами и президентами; отзывчивый на любую нужду бессребреник; родственник императорской фамилии, часто живший впроголодь и ночевавший в гараже у знакомых шоферов, и это будучи уже европейски известным деятелем, храбрец, решавшийся на опаснейшие предприятия, например, на противодействие революционной пропаганде среди солдат; сидевший более полугода в гестапо как защитник евреев и пытавшийся покончить жизнь самоубийством из боязни кого-нибудь выдать под пыткой; русский идальго – и внешне схожий с Дон Кихотом, худой, высокий, с живым светящимся взором, – проведший жизнь в битвах за Россию».

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 30 декабря 1995, № 2368, с. 2.И бесцветное, и интересное

«Новый Мир» переживает явный упадок (временный или окончательный?).

За последние годы в нем появились несколько блестящих вещей (об этом надо будет поговорить отдельно); много бесцветных, и некоторые – омерзительные (например, «Роман с простатитом» А. Мелихова).

В последнем дошедшем до нас номере (№ 4 за 1998 год) нет, к сожалению, ничего выдающегося.

Ф. Искандер – писатель несомненно талантливый; тем не менее его (большая по размерам) повесть «Поэт» скучна, а местами несимпатична. Конечно, у всякого автора бывают взлеты и (относительные, хотя бы) падения.

Остальные рассказы, включая и «Клуб Вольных Долгожителей» редактора журнала С. Залыгина, и вовсе слабы. Не стоит, право, труда задерживаться на их разборе!

По сравнению с ними несколько удачнее очерк Т. Братковой «Русское Устье», о поселке в Якутии, на самом крайнем севере России, где время как бы остановилось и сохранилось много архаических обычаев (впрочем, на месте автора, мы бы выкинули некоторые неаппетитные подробности).

Статья А. Солженицына «Четыре современных поэта» (С. Лапкин, И. Лиснянская, Н. Коржавин, Л. Владимирова), к нашему удивлению, нас разочаровывает.

Во всяком литературном жанре нужны специальные склонности и способности. Похоже, что Александр Исаевич, щедро ими одаренный как беллетрист, полемист и историк, менее силен в области критики. А здесь нужно свое искусство, хотя этот род словесности по существу и ниже, чем названные выше.

Как ни странно, а самой интересной частью выпуска (а, впрочем, и прежних нередко) является отдел «Периодика», ведомый А. Василевским.

Выпишем оттуда некоторые отзывы:

«Владимир Блеклов. Юбилей и заговор. Беседу вел Николай Соловьев. – «Литературная Россия», 1997, № 47, 21 ноября.

Бывший военный летчик В. Блеклов излагает свою теорию о том, что Император лично приказал застрелить Пушкина. Цитата: «Николай Первый, сохранив четырехгодичный интервал “царственной линии” “Пиковой дамы”, найдя через графа Нессельроде чрезвычайно меткого стрелка Дантеса, занявшего, кстати, первое место при стрельбе влет по голубям, организует дуэль Дантеса с Пушкиным именно 27 января 1837 года. Организует с тем, чтобы Пушкин, через ранение в нижнюю часть тела, умер именно 28 января, то есть в день смерти Павла Первого». Кто-то из великих сказал «против глупости даже боги бессильны».

Целиком сочувствуем этому дельному комментарию!

«Сергей Гандлевский. «В поэзии есть бабья мудрость». Беседу вел Сергей Юров. «Русская Мысль». Еженедельник. Париж, 1997, № 4200, 4–10 декабря.

Поэт и так повышенно чувствителен, «его дополнительно мучить не надо»; ему «чтобы осуществиться, совсем не обязательно греметь кандалами». Еще цитата: «Будучи спокойным патриотом, я пожелал бы России лет 200–300 пожить смиренной Бельгией (да кто ж ей даст?! – А. В.)».

И тут полностью согласны с замечанием рецензента.

«Анна Саакянц. Священная ревность». «Русская Мысль», Еженедельник. Париж, 1997, с № 4200 по 4202.

К 105-летию со дня смерти Марины Цветаевой и к 85-летию со дня рождения Ариадны Эфрон. Публикуя материнское наследие, дочь… писала за мать стихотворные строки, пропущенные слова (приводятся примеры «соавторства» в новомирской публикации поэмы «Егорушка»), сочиняла «в интересах дела» ложные цитаты из ее будто бы писем, додумывала факты биографии. «В 60-е годы она предложила журналу “Литературная Армения” написать очерк о встрече в Париже Марины Цветаевой с Аветиком Исаакяном. И написала блестяще эссе “Самофракийская победа”. И только позже, через несколько лет, призналась мне, что встречу Исаакяна с Цветаевой в Лувре под сенью Ники Самофракийской она полностью придумала».

Мы бы такую деятельность Али охарактеризовали как усердие не по разуму!

«Борис Тарасов. Лев Толстой – читатель Блеза Паскаля, – “Вопросы литературы”, 1997, № 6 (ноябрь-декабрь).

О влиянии французского мыслителя на Льва Толстого. Однако автор известной биографии Паскаля («Ж.З.Л». 1978, 1982) позволил себе выразить нелицеприятные суждения о религиозных исканиях яснополянского старца. Укажем такие: «Конечно же, как глубокий мыслитель, Толстой должен был хорошо чувствовать и понимать, что гордость составляет главную преграду между Богом и его душой, что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать и что лишь смиренномудрый подвиг воли через постоянное очищение сердца, покаяние, любовь и совершенствование в святости дает ключ к тем самым “тайнам”, которые недоступны пытливому уму и рассудочным доводам». И вот эта мягкая, корректная (даже чересчур «политкорректная») фраза сопровождена специальной редакционной сноской о том, что редакция мнение автора не разделяет. Значит ли это, что редакция «Вопросов литературы» разделяет все прочие мнения всех авторов этого номера? А других номеров? И самое загадочное: чего и кого испугались?

В самом деле: кого и чего?

Наше особое внимание привлекли нижеследующие строки:

«Н. А. Богомолов. “Гумилев и оккультизм: продолжение темы”. – «Новое литературное обозрение», № 26 (1997).

Оккультизм начала века и творчество Гумилева. Влияние Г.Р. Хаггарда, чьи книги поэт знал с детства».

Гумилев, как известно, был в жизни верующим православным и открыто выражал свои взгляды, немало шокируя порой вольнодумных своих собеседников (например, Г. Адамовича).

Так же он высказывался и в программных своих произведениях.

Сохраняя за собой право художника фантазировать в стихах и в прозе на темы об экзотических религиях, метам-психозе и даже черной магии.

Влияние же на него английского писателя Генри Райдера Хаггарда представляет собою, мы полагаем, весьма любопытное поле для исследования.

Хаггард, много писавший об Африке, послужил, может быть, отправной точкой для интереса, а потом и увлечения Гумилева «черным материком». Как факт, в стихотворении о зулусах русский поэт называет даже имена исторических персонажей, – Динган, Чака, – фигурирующих в романах Хаггарда. Скрещивались пути двух писателей и в других областях: «Гондла» Гумилева и «Эрик Светлоокий» Хаггарда равно посвящены Скандинавии, книга Хаггарда «Сердце мира» Мексике, о которой Николай Степанович тоже планировал пьесу (к сожалению, этот замысел остался неосуществленным).

Что же собственно до оккультизма, в романе Хаггарда «Бенита» трактуется вопрос о переселении душ, занимавший и Гумилева.

Главное же сходство у них обоих, – стремление к далеким и удивительным странам, существующим или воображаемым, страсти к путешествиям, – и к людям, способным опасные путешествия предпринимать.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 июля 1999, № 2553–2554, с. 2.

«Новый мир» № 1 за 2000 год

Журнал оставляет чувство чего-то пресного, вроде предварительно пережеванной резины. В отличие от многих других журналов в «РФ», где жизнь кипит, в хорошем или дурном смысле.

Теперешний редактор, А. Василевский, так формулирует свою программу:

«“Новый Мир” хочет видеть Россию свободной европейской страной, избегнувшей и “европейского соблазна” и любых – крайне опасных – попыток материализации призрака СССР».

Как сие понимать? Отказ от азиатской части нашей страны, от связи с народами неевропейских крови и культуры, обитающих на ее (даже сведенной к минимуму) территории? Отказ от восстановления России (не Советского Союза, конечно!) в прежних ее размерах?

Мало соблазнительно…

Литературная часть бледна. Начало повести В. Золотухи «Последний коммунист» выглядит какой-то чепухой, – впрочем, живо и занятно рассказываемой. Выпишем оттуда речь старого еврея-фотографа на политическую тему:

«И тогда моя бабушка дала мне мудрый совет. Она сказала: «Если хочешь долго прожить – не верь коммунистам. Даже если они будут говорить на белое – белое, не верь – это черное. Даже если они будут говорить на воду – вода, не верь – это камень. Даже если они будут говорить на хлеб – хлеб, не верь – это яд».

Умная бабушка!

Воспоминания Л. Миллер об ее детстве («И чувствую себя невозвращенкой») – милые, но по сути незначительные.

«Сценарные имитации» (?) М. Палей «Long distance» – тошнотворный набор бессмыслицы.

К подборке стихов (посредственных) Ариадны Эфрон приложено восхищенное послесловие Е. Эткинда, начинающееся словами: «А. С. Эфрон – дочь Марины Цветаевой, – именно это запомнила широкая публика».

Увы! Мы помним и иное… Сотрудница НКВД в Париже, под руководством известного чекиста Шпигельгласса; чем она сама очень гордилась… А гордиться, вроде бы, не стоило!

«Отец Борис и матушка Наталья» – повествование о своей жизни Б. Старка, старого эмигранта, священника евлогианской юрисдикции, вернувшегося после Второй Мировой войны в СССР.

Он сам рассказывает, что два его деда (и другие родственники) были убиты или погибли в революцию… И, видно, не сознает, что возврат в большевицкую (сталинскую!) Россию был изменой их памяти.

Процитируем кое-что из его рассказов:

«Сейчас я удивляюсь, что сегодняшние люди с возмущением пишут, что архиереи – кагебисты, что они общались… Каждый священник… обязательно контактировал с уполномоченными по делам Церкви, а значит с КГБ».

Отец Борис «контактировал» успешно, и не пострадал (умер с миром, в глубокой старости). Его коллеги – не всегда. Об этом он говорит: «Один из наших парижских батюшек сидел приговоренный к пожизненному заключению, а второй – тоже сидел в лагерях».

Жаль, что он не называет их имен, – для парижан не лишено было бы интереса оные знать… Лишний раз видим, что участь ренегатов Зарубежья не всегда оказалась на родине сладка.

Большой обзор литературы в России за 90-е годы, А. Немзера, «Замечательное десятилетие», рисует нам безрадостную картину: отсутствие подлинно талантливых произведений, сумбур и агония…

Отметим, что оценки Немзера – крайне субъективны: например, его отрицательные отзывы о В. Распутине и В. Белове. Хорошо еще, что он признает несомненно большое дарование В. Астафьева.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 20 августа 2000, № 2609–2610, с. 3.«Новый мир» № 2 за 2000 год

В литературном отделе лучше всего «Затеси» В. Астафьева (самого выдающегося из ныне здравствующих писателей России). Это, однако, не беллетристика, а очерк о жизни поэта Н. Рубцова, мало известного в эмиграции, но талантливого, судя по приводимым здесь стихам; погибшего трагической смертью (любовница его задушила в пьяной драке). Вообще угнетающее впечатление производит картина повального пьянства в писательском кругу, даваемая здесь.

К тому же жанру принадлежит и очерк О. Ларина «Помните, у Абрамова»: описание мест, где жил покойный романист Ф. Абрамов и некоторых прототипов его сочинений.

Отметим еще и яркие импрессионистические дорожные наброски, о самых разных частях нашего отечества, пера А. Алехина.

Историческая повесть С. Цветкова «Подьячий Василий Курбатов» оставляет не вполне приятное впечатление. Отталкиваясь от подлинного факта посольства на Запад при царе Федоре Алексеевиче, автор описывает вымышленный побег одного из участников, счастливо обосновавшегося затем в Голландии, и вкладывает ему в уста ядовитую и несправедливую критику московского государства, заимствованную на деле из записок Котошихина. Как известно, сей последний, изменив России и укрывшись в Швеции, кончил довольно плохо: был там казнен за убийство.

Так или иначе, хула на нашу родину, влагаемая Цветковым в уста его героя, мало убедительна.

Отсталая, темная, аморальная Русь, какой он ее видит, в то время гигантскими шагами увеличивалась, готовясь занять почетное место в семье народов: присоединила к себе Сибирь, затем Украину. Даже без реформ Петра Первого, вряд ли бы она не сыграла важной роли в мировых делах.

Другая повесть, «Последний коммунист» В. Золотухи, окончание которой здесь напечатано, превращается в прямой бред, в пустой набор слов (хотя первая часть подавала некоторые надежды). Кому, зачем нужна такая литература, нам в голову не лезет! Эту ахинею, помимо прочего, нестерпимо скучно читать.

То же самое можно сказать и о «Long distance» М. Палей, вызывающей притом определенную тошноту.

Философские рассуждения С. Аверинцева «Горизонт семьи» написаны прескверным псевдонаучным языком. Автор все время щеголяет формулами вроде онтологический монизм или авторитарный плюрализм, – а мысли у него на редкость убогие! Некоторые из оных даже и правильны, – но почему бы не выразить их нормальной русской речью, вместо надутой и безобразной тарабарщины?

В отделе «Периодика» А. Василевский приводит разговор между М. Шраером и покойным И. Чинновым: «М.Ш. А Есенина вы не любите? – И.Ч. Какой интеллигентный человек может любить Есенина?»

И. Чиннов, посредственный поэт и никуда уж не годный критик, расписался в своей глупости и своем дурном вкусе: Есенина любит вся наша страна и, без сомнения, никогда не забудет.

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 25 ноября 2000, № 2623–2624, с. 3.

«Новый мир» № 3 за 2000 год

Номер представляет собою полный провал; даже неожиданный. Если вспомнить прежний вес журнала в СССР, на языке вертится формула: «Обломки былого величия»…

Роман Г. Щербатовой «Восхождение на холм царя Соломона» – что-то настолько нудное, что прочесть целиком невозможно (да и к чему?). Рассказики С. Шаргунова «Как там ведет себя Шаргунов?» и Н. Кононова «Воплощение Леонида» – совершенно бездарные; хорошо, что короткие!

О сочинении М. Палей «Long Distance» мы уже говорили: унылая, тошнотворная порнография.

Не лишены элемента похабности и упомянутые выше вещи. Да их аморализм не играет большой роли. Главное, – что это антихудожественная мазня самого дурного вкуса и на самом низком литературном уровне.

Статья Е. Князевой и А. Туробова «Единая наука о единой природе» претенциозна и вряд ли имеет хотя бы малейшую научную ценность.

О продолжении набросков («Из записных книжек») М. Чудаковой «Людская молвь и конский топ» скажем с одобрением, что отношение автора к большевицкой действительности резко отрицательное; к сожалению, ее наблюдения кратки, фрагментарны, а потому не всегда и понятны.

С. Костырко в очерке «Синдром Курилова» отстал от жизни, называя юкагирский язык палеоазиатским; уже давно установлено, что оный принадлежит к уральской (сиречь финно-угорской) семье.

В большой статье Н. Елисеева «Полный вдох свободы», посвященной разбору жизни и творчества покойного подсоветского поэта Б. Слуцкого, мы читаем о взглядах сего последнего (правда, в период сразу после последней войны) следующее: «Слуцкому кажется: то, что не удалось анархической конармии в 1920-м, удастся советской армии в 1945-м. Российская революция перерастет в революцию всеевропейскую». Кошмарное видение!.. И люди, вдохновленные такими идеями – для нас суть подлинное исчадие Сатаны. Ну, когда Сталин стал преследовать евреев, это уже Слуцкому не понравилось… Что ж, как говорится: «За что боролись, на то и напоролись».

Омерзительное впечатление производит язык «Нового Мира». Не только Чарльз Буковски, но даже и Сергей Петрофф. Эти безграмотные выверты практиковались большевиками, чтобы показать, что они нас, русских эмигрантов, за русских больше не считают. Но не пора ли сии догмы пересмотреть?

В остальном, стиль статей, особенно критических и литературоведческих становится все более залихватским и разухабистым, – и все более безвкусным; часто и неубедительным.

Если предлагаемое теперь данным журналом читателям чтиво есть образец второй прозы, постмодернизма и Бог весть еще чего, – удовольствия от них (не говоря уж там о пользе!) публика получить никак не может.

А статьи кричат с возмущением о том, зачем люди предпочитают покупать детективные и авантюрные романы, отечественные и переводные.

Явление-то, на самом деле, – куда как натуральное. И свидетельствует о том, что у потребителей голова на месте и здоровые человеческие чувства налицо.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 30 сентября 2000 года, № 2615–2616, с. 5.«Новый мир» № 5 за 2000 год

С литературной частью в журнале дело швах. Новеллы Ю. Буйды под общим названием «У кошки 9 смертей» оставляют тягостное впечатление; и тем более от того, что автор не лишен таланта. Сюжеты у него патологические, персонажи отталкивающие; повествование все время на грани бреда. В рассказе «Чужая кость», – одном из наиболее внятных, – советский офицер в оккупированной Германии убивает молодую немку, вполне бессмысленно и ненужно; причем автор явно сочувствует его отвратительному поступку. Читателю трудно с ним солидаризоваться. В других историях действующие лица, более или менее все, явно не вполне нормальны.

О «Русской коллекции» В. Тучкова говорить не стоит. Ее можно охарактеризовать словом галиматья; и добавим, что очень скучная. В этом номере, как и в других, много стихов. Но хороших среди них не попадается.

Лучшее (и, пожалуй, единственно ценное) тут – «Вокруг Ордынки» о. Михаила Ардова. Он нам просто и безыскусственно рассказывает о встречах с известными людьми из мира артистов и писателей – с И. Ильинским, с Л. Утесовым.

Выпишем его отзыв о В. Катаеве, по поводу выступления того против А. Солженицына.

«Если кто-нибудь из советских писателей может совершенно искренне ненавидеть Солженицына, то это именно Валентин Катаев. Он всегда исповедовал совершенно ясные принципы: писать надо очень хорошо, с властями надо дружить, а жить надо со всей возможной роскошью и удобствами. И все это Катаев блистательно воплотил: пишет он как никто, эдакий “социалистический Набоков”, у него гигантские тиражи и очень высокие гонорары; у него огромная квартира в Москве, и она обставлена антикварной мебелью; он живет в прекрасном загородном доме; у него есть автомобиль и собственный шофер… Наконец, ему позволяют бывать за границей, и даже зарабатывать там какие-то деньги… И вдруг появляется писатель, жизнь которого шла вопреки всем принципам Катаева: он по глупейшей неосторожности попадает в тюрьму, потом в ссылку, работает школьным учителем, нищенствует… Да и пишет-то он, с точки зрения Катаева, плоховато… А вот поди ж ты – именно этому человеку достается Нобелевская премия, у него огромные гонорары в твердой валюте, не говоря уж об оглушительной всемирной славе. И в сравнении с этим все благополучие и вся известность Катаева не стоят и гроша…»

Отметим еще высказывание отца Михаила о положении Церкви в СССР в 70-е годы: «Тогдашнее наше “священноначалие”, то бишь Московская Патриархия, было придатком советской власти, послушным орудием в кровавых большевицких лапах».

Приведем также рассказываемую им характеристику митрополита Евлогия, данную в беседе с ним епископом Григорием Граббе:

«У Евлогия был один существенный недостаток – для него было очень трудным говорить правду. Все время брехал…»

С точностью этого определения было бы затруднительно спорить.

В статье «Интеллигенция, история и революция», В. May весьма субъективно определяет понятие «интеллигент»: «образованный разночинец, оторвавшийся от своего сословия или класса, не имеющий социальных корней». И затем толкует об интеллигенции с бесконечным презрением, приходя к конечному выводу, что ей не надо бы «книжки почитывать», а следует в поте лица зарабатывать свой хлеб.

Да вот – кто создал нашу культуру, наши литературу, музыку, художество? А без них, – что бы мы делали? И опять же, – прижали интеллигенцию, и наступило в России серое бескультурье, коим гордиться не приходится.

Ю. Каграманов в статье «Многоликий джинн» говорит много чепухи о Северном Кавказе, об Исламе, о войне с чеченцами. Но кое-какие проблески истины под его пером проскальзывают. Например: «в дореволюционный период русского господства лояльность мусульман в рамках империи обеспечивалась их подданническими отношениями к великому русскому царю». Или: «Недостаточно преподать военный урок “неразумным хазарам” – надо еще суметь завоевать их души».

Царская-то Россия умела; а вот нынешняя…

С живым сочувствием прочли мы рецензию М. Адамович. «Лики и личины», на книгу «The Russian Century. A Photographie History of Russia’s 100 Years. Brian Moynahan. Foreword by Yevgeny Yevtushenko, 1999».

Фотографии в оной подобраны так, чтобы представить Россию – любую Россию, но в особенности царскую, – как «гиблое место», где живет «темный народец, с червоточиной, порочный». То, что Евтушенко участвует в подобной кампании, в распространении лжи о родной стране, – решительно не делает ему чести!

Целиком разделяем негодование автора рецензии.

Весьма отвратительна другая рецензия: К. Кобрина на книгу «В. Жуковский в воспоминаниях современников». Рецензенту не нравится, что Жуковский был порядочным, благородным человеком, о чем свидетельствуют все его знавшие. Он во что бы то ни стало хочет найти «чертовщинку, грешок». И он цепляется за слова Вяземского о том, что Жуковский, вероятно, держал когда-то на коленях девочку, оказавшуюся впоследствии его суженой и ставшую его женой. Из этого он строит самые что ни на есть грязнопакостные предположения в стиле Набокова. Стыдно должно быть Кобрину, а не Жуковскому.

Другой книгой из той же серии воспоминаний, на этот раз о И. Виельгорском, Кобрин пользуется, чтобы лягнуть царскую Россию. Нужно ли это в наши дни? Прежде, конечно, за это хорошо платили.

По поводу издания в РФ сочинений Поплавского, Кобрин пишет: «Кто-то любит Де Куинси – писателя, кто-то – торчка». Что значит торчок? Мы такого жаргона не понимаем…

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 28 октября 2000 года, № 2619–2620, с. 1.

«Новый мир» № 6 за 2000 год

Роман А. Азольского «Монахи» – в своем роде tour de force. Шпионский роман – и нестерпимо, невыносимо скучный!

Признаться, – прочитать я так и не смог; через силу, с трудом, кое-как проглядел. А ведь романы о шпионаже, по самому своему сюжету, всегда динамичны, стремительны, полны действия; бывают неправдоподобные, неудачные, плохо написанные, – но нудных, в этой области, произведений я еще до сих пор не видал.

Первый опыт! Чтобы одним словом охарактеризовать, – как в нынешней Эрефии выражаются, – тягомотина.

В том же номере рассказики В. Пьецуха (целых два!) «Лето в деревне». Оба бессюжетные и абсолютно неинтересные. Отметим один курьез; воспроизводится старый романс «Две красавицы небес…» в сильно искаженной форме: вместо Пепита, героиня названа Кларида.

Такого испанского имени вроде бы не было и нет!

Еще один рассказ – «Книга судеб» Я. Мельника, – есть совершенный бред (с претензией на оригинальность?) без малейших художественных достоинств.

Этим литературный отдел исчерпывается.

Дали бы мы один совет «Новому Миру» (дабы спасти его от надвигающегося краха): печатать с продолжениями какой-нибудь роман А. Марининой или П. Дашковой. Тираж сразу бы поднялся.

Лондонский журнал «Стрэнд» в свое время платил Конан Дойлю, сколько спросит, за рассказы о Шерлоке Холмсе, – и ничего на том не проигрывал.

И. Сурат, по поводу пушкинского юбилея, констатирует упадок в РФ интереса к Пушкину (упадок, впрочем, не касающийся высшей, настоящей интеллигенции). Что же делать! Это есть проявление общего, тяжелого падения культурного уровня в нынешней России. Надеемся, не бесповоротного (он вызван, понятно, долголетним царствованием большевиков и затем кризиса, связанного с их провалом).

Т. Касаткина в эссе «Литература после конца времен», дельно констатирует следующее: есть «произведения, в которые не хочется возвращаться… в которые тяжело входить по второму разу, которые обладают всеми свойствами зоны с эффектом накапливающегося облучения». Затем она разбирает ряд нынешних сочинений, публикующихся в «бывшем СССР», – и вполне соответствующих ее определению.

А. Сергин в статье «Предисловие к будущему», написанной разухабистым слогом, но не лишенной глубины, ставит ряд важнейших проблем: кризис гуманизма («неогуманизма», как он его называет), сексуальная революция, общечеловеческие ценности, отношение христианства к вопросам страдания и наказания.

Суть дела, полагаем, в том, что есть ценности и правила поведения, испокон выражаемые большинством религий (несмотря на их многообразие) и традициями всех народов. Отступление от них не ведет к добру. Что же до половых извращений, – здоровый инстинкт нормальных людей к ним внушает отвращение, – и тут законы могут их разрешать, а люди навязывать; по сути дела, ничего не изменится.

Отступая от Бога и от начертаний нравственности, человечество вступает на роковой, гибельный путь!

Если не одумается, – последствия будут худые; в этом согласимся с автором.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 6 января 2001, № 2629–2630, с. 2.«Новый мир» № 7 за 2000 год

Елена Шварц, в стихах, вещает:

Бог не умер, а только сошел с ума.

А может быть, не Бог, – а она?

Роман А. Мелихова «Нам целый мир чужбина» (кощунство употреблять всуе слова Пушкина!). – тошнотная, мерзопакостная гадость, пересыпанная похабщиной, и притом архискучная.

Рассказики М. Тарковского и А. Кузнецова («Ложка супа» и «Мираж у Геммерлинга») – несколько менее противные, но не менее бездарные. С. Залыгин свой («Бабе Ане – сто лет») испортил ненужным, ни к селу, ни к городу, ругательным выпадом против Екатерины Великой (вовсе неубедительным в устах старой крестьянки).

Лучше остального – краткие новеллы Б. Екимова («Память лета») – отголоски почему-то отмершей прозы деревенщиков (кстати, не знаем, почему Солженицын считает это слово обидным? в нем ничего позорящего нет…).

Очерк Д. Костомарова «В ряду поколений», о его предках, – дворянах и офицерах, – вполне добротен. Ведь как этого стыдились еще недавно, как скрывали, как за это страдали, – а теперь гордятся (и вполне по праву!). Между прочим, мельком упомянутый им опричник Грозного, Самсонка Костомаров, бежал ведь в Литву и явился предком известного историка Костомарова; но он этой ветви своего рода не касается.

Выпишем из статьи Д. Быкова, – рецензии на книги Д. Рубиной, – нижеследующую характеристику литературного творчества постсоветских дам: «Российская женская проза… Она либо пришиблена Набоковым (О. Славникова), либо истерична и мстительна (Л. Петрушевская), либо поверхностно-иронична и мелочна (В. Токарева). Молодых и уже не сомневающихся в своем величии авторов вроде Екатерины Садур или Анастасии Гостевой, чьи тексты одинаковы как колбаса на всем своем протяжении, но значительно менее питательны, я и в расчет не беру».

Можно удивляться скромности Солженицына, заполняющего в «Новом Мире» по несколько страничек литературной критики на незначительных и малоизвестных писателей (в данном номере, – Е. Носова). Это бы мог делать самый заурядный литератор. Не лучше ли бы докончить прерванное на полдороге столь много обещавшее «Красное колесо»?

Из отдела библиографии, – более интересного, чем все остальное в номере, воспроизведем такие отрывки:

В. Кожинов. «Я не являюсь специалистом, компетентным в вопросах мировой экономики. Но невероятное могущество и определяющая роль США в современном мире говорят именно о том, что это государство находится накануне упадка».

A. Зиновьев (с негодованием). «Теперь и Горький, величайший писатель XX века, оказывается, не писатель, и Маяковского оплевывают…» Ах, ужасти какие!

B. Баранов, другой еще защитник Буревестника, опровергает описанный Солженицыным эпизод с мальчиком из лагеря, которого после его разговора с Горьким расстреляли: «Если разговор происходил наедине, за что же могли расстрелять несчастного ребенка?»

Наивно! Чекисты знали методы допроса, при коих во всем признаешься; анекдот не зря рассказывает о школьнике, который признался, что написал «Евгения Онегина». Кроме того – самый факт разговора наедине (уже довольно!). И наконец, – сам-то Горький (даже и с благими намерениями) вполне мог сообщить содержание беседы.

В. Ерофеев (в интервью в 1990 году) на вопрос, кто из его родных сидел в концлагере, отец или дядя, отвечает: «И отец сидел, и дядя Павел сидел, и дядя Степан сидел».

М. Кралин упоминает о «лесбийских склонностях Ахматовой».

В журнале много совершенно ужасных написаний, как денди (вместо дэнди) и Таллинн (вместо Таллин).

В целом, – как известно, дух веет, где он хочет.

Таланты в РФ перекочевали в иной лагерь, в область детективной, фантастической и авантюрной словесности. Успех которых понятен: советский читатель был долго таких сочинений лишен; а на фоне нынешней тяжелой, безрадостной жизни остро нуждается в возможности забыться и отвлечься; какую и дает то, что французы именуют littérature d’évasion^346.

«Новый Мир» остался при чернухе и порнухе, коя публике наскучила хуже горькой редьки. А что редакция оную именует постмодернизмом, – так сие мало помогает, при отсутствии дарований (а таковых не видно, увы, совсем, на страницах журнала!).

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 17 февраля 2001 года, № 2635–2636, с. 4.

«Новый мир» № № 8 и 9 за 2000 год

Шедший через 2 номера роман Л. Улицкой «Путешествие в седьмую сторону света» отмечен печатью несомненного яркого таланта (хотя мы бы сказали, что первая часть значительно сильнее второй). Причем автор не боится ставить острые, актуальные проблемы.

Подсоветский гинеколог Павел Кукоцкий, наделенный чудотворной способностью видеть происходящее внутри тел своих пациентов (жаль, что этот мотив потом не разрабатывается и просто отпадает) ратует за легализацию абортов; потому что наблюдает ужасные последствия делающихся втайне операций. Его жена, Елена, не может с ним согласиться: «Разрешенное детоубийство. Это преступление хуже убийства взрослого человека. Беззащитное, маленькое… Как же можно такое узаконивать?» На этом у них возникает непоправимый разлад.

А что тут скажешь? Конечно, первым делом надо создать порядок, при коем женщины не принуждены совершать преступления тяжелыми бытовыми условиями.

Во втором номере Елена постепенно сходит с ума (что клинически точно изображено), а приемная дочь Кукоцких Таня пускается во все нелегкие, предаваясь предельным глубинам разврата, включая групповой секс (вступая в сожительство с двумя братьями сразу). Если нас не коробят специально сверхоткровенные медицинские детали, рассыпанные в повествовании с первых строк, то не может не отталкивать аморализм, который автор вроде бы извиняет, а то и целиком оправдывает. Последующее (частичное) возрождение героини в связи с беременностью и материнством (от нового еще любовника) нам как-то неубедительно: после того духовного разложения, какое было мастерски описано, оно не рисуется правдоподобным. Правда, она вскоре и гибнет (может быть, писательница не знала, что же с нею дальше делать?).

Живо обрисована психология богемной, битничской среды, где вращается юная героиня: под предлогом антисоветизма в ней царит отрицание всех нравственных устоев, – что, неизбежно ведет в темную бездну: «Недовольство существующим миром в целом, от алфавита до погоды, вплоть до Господа Бога, который все так паршиво устроил…» Поминаемое как часть их идеологии «неприятие советской власти», было, разумеется, у более здоровой части молодежи продиктовано совсем иными чувствами и настроениями.

Интересно изложена концепция генетики Гольдберга (отца двух «мужей» Тани) о том, что большевизм планомерно уничтожал все лучшие элементы русского народа, что привело к конечному его вырождению. Здесь много верного, – кроме безнадежного заключения: природа умеет залечивать даже очень тяжелые раны; при условии удаления порождающего их зла.

Собственно говоря, единственный разумный и порядочный персонаж, это есть (представляемая Улицкой с добродушной иронией) верующая старуха Василиса, прислуга в семье Кукоцких, не без ужаса наблюдающая творящееся вокруг.

Занимающие значительную часть № 9 воспоминания А. И. Солженицына «Угодило зернышко промеж двух жерновов» посвящены вермонтскому периоду, бедному событиями личной жизни, но переполненному политическими и литературными волнениями.

Отношение писателя к старой эмиграции построено на взгляде со стороны или, скорее, сверху вниз: наблюдать, но не участвовать. В силу чего, неизбежно, многое ему и осталось непонятным. Собирая мемуары и документы, он не хотел примкнуть ни к одному из имеющихся движений и направлений; даже и к тем, которые были весьма близки к его воззрениям.

К новой же, второй эмиграции он отнесся и вовсе несправедливо, пренебрежительно, квалифицируя ее как «напуганную». Можно заметить, что и было чего пугаться! Расправа с нами Запада и Востока была ведь, мягко выразиться, ужасна… Но разве все были так уж напуганы? Разве вторая волна не принесла столько сотрудников, например, «Нашей Стране»? Б. Ширяев, Б. Башилов, Л. Норд… да мало ли еще! И взять бесстрашную В. Пирожкову, о коей тут упоминается вскользь, чей журнал являлся главным образом делом именно второй волны? Впрочем, и в более левых кругах действовали представители нашего поколения, – у солидаристов; у февралистов, впрочем, только очень изредка.

С третьей волной у Солженицына сразу возникли резкие споры, – и вот их отражение и составляет наиболее интересную часть его мемуаров.

Эткинд, Синявский, Любарский, и сколько еще, включая таких, в ком он прежде видел союзников, немало попортили крови Александру Исаевичу, раскрыв свой лик – врагов не большевизма, а России.

Разочаровал его и Сахаров, которого он раньше глубоко уважал, по мере того как выявлялась несовместимость атеистического гуманизма с русским патриотизмом и с православием.

К тому же неумолимо выяснялась антирусская позиция США: американскому правительству ненавистна всякая Россия; но в особенности патриотическая и традиционная (больше-то всего – монархическая; но данная проблема Солженицына мало интересовала).

Повылезли и всякого рода мелкие интриганы, просто пытавшиеся нагреть руки вокруг знаменитости и богатства, – разные Флегоны и Карлайли, затевавшие нелепые и тошнотворные судебные процессы по ложным или извращенным поводам.

Все это отвлекало писателя от работы. Самое, однако, грустное, что он и сам в некотором роде зашел в тупик: поглощенный массой привлеченного исторического материала, отошел от романной формы, – и, как мы узнаем позже, забросил свою прекрасную цель эпопеи «Красное колесо». Продолжаем считать, что это – несчастье для русской литературы. И серьезная ошибка! Не для того ли Бог дал ему силы и здоровье на долгие годы, чтобы он довершил свой первоначальный замысел?

Скажем еще, что грустно читать под его пером холодные отзывы о русских монархистах.347 Как говорил И. Л. Солоневич: «Мы люди маленькие; но у нас есть идея. Не мы ее выдумали и с нами она не умрет». Искры этой великой идеи вспыхивают по углам России, и как знать: не за нею ли будущее?

В номере 8 цитируется напечатанная в журнале «Знамя» статья о. Георгия Эдельштейна «Невозможно примирить “да” и “нет”»: «Автобус везет меня по улице Советской мимо огромного гранитного памятника Я. Свердлову. Почему центральная улица Костромы по сей день – “Советская”? Советы для меня, священника, – власть злобных и лживых безбожников и безжалостных оккупантов. Я. Свердлов – один из их мерзопакостнейших главарей». Прекрасно сказано, и вполне справедливо!

Согласимся отчасти с мыслями Ю. Каграманова в статье «Бегство вперед» в № 9: «Надо мириться с постепенной, исподволь совершающейся трансформацией «человеческого материала», доставшегося в наследство от советской эпохи».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 3 марта 2001, № 2637–2638, с. 4.

«Новый мир» № № 10 и 11 за 2000 год

В шедшем через 2 номера романе (видно, автобиографическом) А. Варламова «Купавна», отражен путь мальчика, а затем и юноши, из средне-интеллигентной левой подсоветской семьи к православию и русскому патриотизму. Путь сложный и извилистый, не только через пионерство и комсомол, но и, например, через увлечение чилийскими и прочими южноамериканскими революционерами (Альенде, Геварой…), приведшее его, среди других последствий, к обстоятельному изучению испанского языка. Жаль только, что о конечной-то фазе его эволюции автор говорит лишь вскользь и как-то даже не серьезно. Любопытно впечатление, оставленное у персонажа этой встречи с А. Эйснером, в прошлом репатрианта из Франции, сражавшегося в Испании на стороне красных и затем, вернувшись на родину, оказавшегося надолго в концлагере; к моменту встречи у него от коммунистических иллюзий мало что осталось…

Рассказ Р. Солнцева «Двойник с печальными глазами» – жутковатый психологический этюд об отношениях лирического героя, геолога по специальности, с приставленным к нему сексотом.

Другой еще рассказ, все в том же, 10-ом номере, «Суд Париса» Н. Байтова, – скучная ерунда.

Мелкие заметки, тут же, Ф. Искандера под заглавием «Понемногу о многом» – иногда незначительные, иногда любопытные. Выпишем такой кусочек: «Дикая жара стоит в Москве. Я в больнице. Добрая, старая нянечка подала мне завтрак и сказала: “В Москве такая жара, потому что много мусульман наехало с юга. Они мерзнут и просят своего Бога, чтобы стало жарко”. – “А вы молите своего Бога, чтобы было прохладней” – посоветовал я, – “Вас же гораздо больше!” – “Наш Бог уступчивый”, – вздохнув сказала она».

Или вот еще: «Слово “война” по-русски и на всех европейских языках, отвлекая от сущности войны, смещает наше сознание к ее конечной цели: защищать или отнимать какие-то земли. По-абхазски война обозначается с первобытной откровенностью. Война по-абхазски – “взаимоубийство”».

В. Непомнящий, полемизируя с С. Бочаровым, отстаивает религиозный характер произведений русских классиков. Он прав: но полемика выглядит растянутой и носящей слишком специальный для восприятия заурядного читателя характер.

Номер 11, неожиданно погружает нас в тяжелую атмосферу тоскливого бреда. Повесть В. Попова «Ужас победы» есть нечитабельная галиматья. Автор вообще пишет и печатается много; но абсолютно лишен как таланта, так и художественного вкуса.

«Стариковские записки» С. Залыгина и «Дневниковые записи» И. Дедкова «Холодная рука циклопа» – равно лишены интереса. В последних можно посочувствовать враждебному отношению автора к большевизму; но очень отталкивающее впечатление оставляет его восхищение нечестным и злобным изображением царя Николая Первого в толстовском «Хаджи-Мурате». Как известно, сам Толстой, на возражения современников, признавал, что изобразил царя несправедливо, по оправдывался тем, что мол к царю надо предъявлять особые требования.

Отдел рецензий и обзоров, часто составляющий самую живую часть журнала, на сей раз посвящен обзору книг, которые мы не читали, и которые нам не хотелось бы читать; видно, что они полны неудачных литературных и психологических вывертов, переходящих в патологические извращения.

На этой дорожке русская литература далеко не уйдет, застряв в смрадном, затягивающем болоте…

К. Кобрин, ведущий здесь «Книжную полку», ни к селу ни к городу разражается злобной и совершенно неубедительной филиппикой против русских царей: оказывается, Александр Первый был «тихий сумасшедший», а Николай Первый – «другой сумасшедший, громкий и деятельный».

Если сравнить их политику и ее результаты с таковыми советских вождей, – сдается, баланс окажется, однако, в их пользу: и даже весьма…

«Наша страна», рубрика «Печать», Буэнос-Айрес, 26 мая 2001, № 2649–2650, с. 3.«Новый мир» № 12 за 2000 год

Мы не принадлежим к числу поклонников теперешней женской прозы в Эрефии, обычно грубо материалистической и циничной. Но готовы признать, что роман Г. Щербаковой «Уткоместь», – не чета мазне всяческих А. Петрушевских, Т. Толстых и, тем паче Н. Медведевых. У автора есть и воображение и, до известной степени, чувство меры.

Однако позволим себе дать ей один технический совет. Она, видимо, очень любит слово попа (иногда с вариантом попка). Если бы половину вычеркнуть – текст сильно выиграл бы в художественном отношении.

Выпишем, с полным согласием, следующий пассаж: «Я понимаю, это не по-христиански, но коммуно-фашистов я бы убивала собственной рукой. После ГУЛага так ничего и не понять? Какой же еще опыт, Господи, ты можешь предложить этому народу? Какой?»

И еще, о наших днях: «Грубое время, рожденное хамами другой эпохи».

Четыре коротких рассказа Б. Екимова, объединенные названием «Житейские истории» – очерки в жанре деревенщиков, среднего, по мастерству, уровня.

Гвоздь номера – отрывки из воспоминаний Солженицына «Угодило зернышко промеж двух жерновов».

Он рассказывает тут о своей поездке на Дальний Восток, в Японию и на остров Формозу. Понятно, что его там и здесь встречали и угощали наилучшим образом. И все же он остался сильно недоволен кухней! Видимо – из патриотического пристрастия к отечественной.

Трудно признать его правоту.

Не то, чтобы я был очень-то привержен к японской кулинарии, но все же… Случилось, что у меня был приятель по Школе Восточных Языков, молодой француз, позже проработавший 2 года в университете в Токио, преподавателем своего родного языка. Так вот с ним я не раз посещал потом японские рестораны в Париже. И, на мой взгляд, кормят там вовсе неплохо. А уж чтобы худо пахло, в тех, где наш писатель бывал, – и совсем не верится.

Еще больше, когда он то же самое повторяет о китайской, у тайванцев. Как-никак, китайская-то кухня имеет мировой престиж…

Скорее всего, Александр Исаевич просто был чересчур утомлен, а то и не совсем здоров, – а в такие моменты всякая пища вызывает (иногда незаслуженно!) отвращение.

Огорчает и такое его резюме: «В Японии я испытал непреодолимую отдаленность». Несколько ближе пришлись ему антикоммунистические китайцы (правоверные большевики сказали бы: «белокитайцы»!): «Бедные, бедные тайванцы! – почти обреченные, всеми покинутые»…

Остальное – о пребывании в США и о путешествии в Англию. Узнаем, что он там встречался и с герцогом Эдинбургским, и с принцем валлийским, и со ставшей теперь столь легендарной принцессой Дианой (с этими двумя даже в камерной, интимной обстановке).

Немало крови попортил писателю мелкий жулик Флегон (как ни странно, а мне его довелось встречать в Париже!). Затевавший против него всякие нелепые процессы и писавший о нем нелепейшую белиберду.

Из числа интересных встреч, о коих он упоминает, отметим таковую с Солоухиным; которого он не сумел вполне оценить, – а это ведь был несомненно самый крупный из живших тогда в СССР писателей…

К воспоминаниям приложено письмо Солженицына королеве Елизавете в защиту графа Н. Толстого против чудовищного иска Алдингтона, на которое он получил в ответ лишь формальную отписку. Что можно понять: королева не осмелилась выступить против «национального героя», и в защиту каких-то иностранцев, казаков, хуже того, с точки зрения ортодоксальных британцев, – коллаборантов. Курьезная деталь: при встрече с Тэтчер Александр Исаевич ей советовал распустить Коммонвелт^348 (та – полагаем благоразумно – его предложению не вняла).

В отделе рецензий, С. Ларин спрашивает себя: «Может быть, действительно, наше общество несколько устало от мемуаров сталинских сидельцев?» Г Корнилова, рецензируя книгу Н. Галкиной «Архипелаг Святого Петра», с грустью отмечает: «Ведь любовь к нашей сегодняшней литературе порядком выцвела, устремилась в сторону скабрезного анекдота или же холодных метафизических рассуждений».

В отделе «Библиография» под редакцией А. Василевского находим следующие рассуждения: «Неприятие political correctness оправдано тем, что политкорректность (кстати, возможен и другой перевод: политическая правильность) не то, чем она кажется. Political correctness лицемерна не потому, что политкорректный индивид говорит вслух “афроамериканец”, а думает: “все равно, негр”, а потому, что она защищает не всех. Защите не подлежат белые здоровые гетеросексуальные мужчины христианского вероисповедания, хотя эту группу тоже можно рассматривать как одно из “меньшинств” американского общества. И это не случайное упущение, а суть политической корректности/правильности».

С интересом читаем тут же сообщение, «что в 1996 г. Клинтон подписал закон, который поставил крест на обучении американских школьников “безопасному сексу”, теперь казенные деньги выдаются только на пропаганду воздержания от секса вне брака. Конгресс, разработавший этот закон, пришел к выводу, что воздержание от сексуальной активности является единственным способом избежать болезней, передаваемых половым путем».

Голос здравого смысла!

Тут же приводится мнение философа С. Земляного о Р. Пайпсе: «Мужественную хрипотцу гласу Пайпса сообщает его потрясающий, несомненный апломб, с которым может сравниться лишь его удивительное невежество».

По поводу канонизации Царской Семьи тут же приводится следующее мнение А. Немзера: «Спорить об этом могут (и должны!) люди, верующие во Христа и Его Церковь, стремящиеся оградить ее от “злобы дня”, ищущие истины внутри храма. Для остальных в силе пословица: “Не твоя печаль чужих детей качать”».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 3 ноября 2001 года, № 2671–2672, с. 3.

«Новый мир» № № 1 и 2 за 2001 год

В № 1 отметим короткий рассказ «Пролетный гусь» В. Астафьева – полагаем, лучшего из ныне живущих писателей, – раздирающую историю судеб после войны фронтового солдата и удачливого политрука.

Роман А. Волоса «Недвижимость», напечатанный в двух номерах, 1 и 2, – повествование, ведущееся от лица агента по продаже и приобретению квартир; что дает автору возможность зарисовать множество лиц и бытовых картинок. Что он делает явно с талантом. Но недостаточно стройно; остается чувство, что можно было бы построить фабулу лучше.

Не без интереса встречаем в № 1 стихи давно знакомых нам И. Ратушинской и И. Лиснянской, талантливых, как всегда, но мало прибавляющие к нашим прежним впечатлениям.

Рассказ С. Шаргунова «Уйти по-английски» – безнадежно слаб, как и все его сочинения. То же можно сказать и о рассказе Н. Горлановой и В. Букура «Дама, мэр и другие».

Напротив, цикл из 4 рассказов Л. Зорина «Из жизни Багрова» сделан с необычным в наше время мастерством, стилистическим, да и психологическим.

Вопреки незначительности данных в нем эпизодов (кроме последнего, «Ветераны», леденящего ужасом).

Из рассказа «Расстрига» (фантастического по жанру и самого большого из четырех) выпишем отрывок о диссидентах: «Вспомните, как привлекал андеграунд – по-нашему подземелье, подполье – где-то, укрытые от соблазнов, творят они, нищие, но не сдавшиеся, переполненные талантом. И вот они явились, пришли, вышли из своего забоя – лучше бы они там остались!»

В лирическом очерке О. Ларина «Пятиречие» 4 мужчин, два из интеллигенции, два из простого народа, отрезаны внезапным наводнением от мира, в охотничьей избушке. И что же? Предаются пьянству… Испытываешь известное разочарование.

А. Серегин пользуется изданием в Эрефии полного собрания сочинений Владимира Соловьева для пропаганды идей материализма и атеизма, плоских как доска и мелких как корыто. Он убедительно доказывает, что обывателю (в частности, западному) никакая религия вообще и, конкретно, христианство не нужны; он-де без них прекрасно обходится. Да, но у иных людей бывают-таки и другого сорта запросы (а откуда они в их душе рождаются?). Ну и что? Серегин таких просто игнорирует.

На возражение, что нигилизм приводит к краху, он запросто отвечает, что: «это вообще не аргумент против нигилизма; а к чему же он должен привести?»

Пожалуй, – не стоит спорить. Не секрет, к чему уже привела бездуховная и безрелигиозная культура; не очень весело думать и о том, чего от нее надо ждать.

Но автор статьи явно принадлежит к числу людей, о коих А. К. Толстой говаривал:

Все, чего им не взвесить, не смерити,

То, кричат они, надо похерити.

Скажем мимоходом, что в общем-то подобное мировоззрение мало свойственно теперешнему «Новому Миру». Да что ж: «В семье не без урода»…

Р. Рахматуллин под заглавием «Точки силы» предлагает нам ряд живых и интересных очерков из истории Москвы с древнейших времен. Касаясь 1917 года, когда в Москве «Октябрь сражался с Февралем», Рахматуллин резюмирует: «Белой была Россия Февраля и Реставрации одновременно. Белой была поэтому Москва Арбата, где примирились 2 начала – интеллигентское и элитарно-военное, до Февраля непримиримые. Городской голова Руднев и полковник Рябцев олицетворяли этот союз. При том, что оба были дети Февраля, эсеры разного оттенка. Незаконной силе противостояла псевдозаконная, в отсутствие законной, которую они свалили вместе. Военная элита несуществующей законной власти поставила на меньшее из зол».

Лучше не скажешь…

Г. Муравник в обстоятельной статье «Человек парадоксальный» старается примирить данные науки и веры, антропологии и биологии с одной стороны и Библии с другой. Попытка симпатичная и, безусловно, заслуживающая внимание. Однако многое в этих вопросах, – в том числе о происхождении человека, – остается покрыто густой тьмою и непроницаемой тайной. Вопреки оптимистическому взгляду Муравник, достижения разных наук, как антропологии и лингвистики, например, уводят в разные стороны, и трудно их согласовать.

Когда наука сумеет разгадать подлинную правду, она вероятно и придет к тому же, что сказано в Библии. Но покамест она еще от своей цели далека.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 17 ноября 2001, № 2673–2674, с. 5.«Новый мир» № № 3–11 за 2001 год

Роман Д. Быкова «Оправдание» в № 3 и 4 построен на остроумной, но психологически фальшивой фантазии: предположении, будто надежных большевиков, попавшихся в годы террора в лапы чекистов, не расстреливали, а готовили в специальных лагерях в разведчики и всякого рода герои для будущей войны. На деле, люди, прошедшие мясорубку НКВД, те, кто уцелели, – оказывались в рядах РОА, затаив навсегда обиду на советскую власть (если – и даже особенно – в нее когда-то верили). Однако, постепенно выясняется, в ходе повествования, что предположение подобное есть иллюзия. И центральный персонаж, уверовавший в него и отправившийся искать следов в сибирской тайге, попадает сперва к ютящимся там сектантам-изуверам, а потом гибнет в болоте. Роман, однако, – на голову выше среднего уровня журнала.

Опусы В. Пьецуха «Бог в городе» и А. Матвеевой «Остров святой Елены» в № 3, – совершенное барахло, и притом решительно несимпатичное.

В № 4 А. Солженицын рассказывает о нападках на него и судебных против него процессах различных аферистов, вроде печально известного Флегона. Понятно его возмущение, – но, право, стоит ли об этой дряни и творимых ею пакостях вспоминать? «Дела давно минувших дней», утратившие свое значение…

Для чего «Новый Мир» публикует такую дрянь и похабь, как роман Г. Щербаковой «Мальчик и девочка» или повесть М. Тарновского «Гостиница “Океан”» – обе в № 6, – это, как говорится, Аллах знает! Есть ли на это охотники, кроме как в редакции журнала? Не представляем себе, и угадать не беремся…

Совершенно иное дело – «Связистка» и «Записи» В. Астафьева в № 7. С ним ушел из жизни большой, талантливый русский писатель. Раздирающие и потрясающе верные картины фронтового быта и подсоветской жизни даны здесь с огромною силой и правдой. Невольно спрашиваешь себя лишний раз, почему такие страдания были ниспосланы нашему народу? А все – по причине проклятой советской власти!

В том же номере повесть А. Зикмунда «Герберт» есть нечто тошное, липко противное. Это – история дегенеративного подростка из буржуазной семьи на фоне развивающегося в Германии национал-социализма, жертвой коего (но жертвой ненужной и бессмысленной) он становится. Если автор ставил себе задачу разоблачить гитлеровский режим, то он очень неумело за свое дело взялся.

Повесть А. Титова «Жизнь, которой не было» – как бы антидеревенщицкая: все, связанное с крестьянским бытом (положим, советского времени) дано в ней в отталкивающем, вызывающем омерзение свете.

В том же номере, М. Кураев в «Записках беглого кинематографиста» чудовищно уродует латышский язык, посмеиваясь в то же время над латышами, не вполне чисто говорящими по-русски. Это уж, как в басне сказано: «Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?» Когда же он цитирует (впрочем, по-русски) стихи Аларкона, то жаль, что не указывает, какого именно; в испаноязычной литературе их несколько.

«Трикотаж» А. Гениса – пустая, никчемная болтовня, как и все, что исходит из-под пера этого не в меру плодовитого литератора.

А уж «Любовь к отеческим гробам» (№ № 9 и 10) совсем бы не заслуживала появления в печати – и скучна, и противно оную читать.

Фантазия В. Маканина (№ 10), «Однодневная война» тоже – ни уму, ни сердцу.

Только в отделе «Библиографические листки», в этом номере, со ссылкой на газету «Демократический Выбор», мы находим значительные, глубокие и интересные мысли, высказанные В. Буковским, которые стоит процитировать: «Европейский Союз – прямой наследник СССР. Я ничего не имею против общего европейского рынка. Но с середины 80-х годов “европейский проект” захватили левые. Тогда и появился так называемый план конвергенции: на Западе приходят ко власти социалисты, а в СССР создается “социализм с человеческим лицом”, и разделение Европы исчезает, появляется федеральное государство Европа. Для этого руководство Советского Союза и начало горбачевскую перестройку, организовало “бархатные революции” 1989 года. Как мы знаем, на востоке все провалилось, но западный проект продолжает развиваться; под руководством бывших советских союзников – европейских социалистов и социал-демократов. Но этот проект мертворожденный – и его ожидает судьба Советского Союза».

Прибавим от себя: дай-то Бог!

В том же отделе, из «Русского Журнала», приведено мнение В. Аржанова: «Кто имеет моральное право издавать юридические документы, нормирующие русский язык? Никто, впредь до созыва “Учредительного Собрания”». – Насчет Учредительного Собрания, сомневаемся; а вот теперешние власти в Эрефии они определенно подобного права не имеют!

Здесь же, из «Посева» № 6 за 2001 год, приводится утверждение К. Александрова, будто в массе военнопленных и перебежчиков из Советской армии «доминировали безразличие и нежелание воевать ни на чьей стороне, – ни за Сталина, ни против него». Мнение неправильное: против то хотели, безусловно, очень многие!

Из статьи Ю. Каграманова «Panta rhei» в том же номере выпишем один параграф: «Если же говорить о выборе, сделанном страной (или, точнее, навязанном ей) в 1917 году и определившем последующий, до 90-х годов путь… необходимо признать, что этот путь был роковой ошибкой».

Бесспорно, так!

«Метароман» А. Кима в № 11 – прямой бред, и притом неинтересный. А предвидится, увы, еще и продолжение!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 20 апреля 2002, № 2695–2696, с. 3.

Поборники неправды

В совместно написанной статье «Переписка из двух кварталов», в «Новом Мире» № 8 за 2001 год, Г. Померанц и А. Зубов спорят по поводу пресловутых «двух правд», то есть о том, были ли большевики или белые правы в годы Гражданской войны.

Померанц выступает как advocatus Diaboli, защищая красных. При всей своей, – бесспорной, – публицистической ловкости, он проявляет тут крайнюю беспомощность, подменяя вопрос о правильности, моральной, политической или исторической, позиции большевиков, вопросом о степени убежденности людей, сражавшихся за их дело (и даже вовсе уж второстепенным вопросом о красноречивости защищавших коммунизм ораторов).

Мы знаем, однако, что у самых нелепых ересей и у самых неправедных дел в прошлом (да и в настоящем) постоянно находились и находятся фанатические сторонники.

Троцкий (на которого Померанц ссылается) мог быть весьма искусным казуистом и убедительным пропагандистом, но это никак не означает, чтобы за ним стояла правда. А соблазненные им рабочие, крестьяне или интеллигенты действительно иногда перли на смерть за свои идеалы, – но идеалы-то были ложными.

Остается один безусловно ясный факт: какие бы недостатки ни имелись у Белого Движения, если бы оно победило, то даже в наихудших из вообразимых вариантов ясно одно: оно не построило бы в России того кровавого ада, который на долгие годы установили в ней большевики.

И опять-таки, какие бы недостатки ни выискивал у старой, дореволюционной системы Померанц, – они бледнеют перед ужасами советского строя. Настолько, что ретроспективно тогдашняя жизнь кажется раем (хотя рая на земле, как известно не бывает; и недостатки у прежней власти конечно существовали).

Роль Зубова, в качестве оппонента Померанцу, выглядит легкой. Но, увы, он с этой ролью плохо справляется…

Кое-что в его аргументах остается понятным, трезвым и веским. Но оную аргументацию портит превратно поставленная цель; доказать, что, мол, белые не хотели восстановления монархии, а сражались за «демократическую республику».

В реальности большинство-то бойцов добровольческой армии, несомненно, желало именно монархии; демократические лозунги обольщали не их, а иных вождей (и небольшое число примкнувшей к их движению левой интеллигенции).

Но главное не это, а то, что как раз потому белые и потерпели поражение.

Народ понял бы поход за царя, – и не понимал призывов драться за Учредительное Собрание (никому и ни за чем не нужное…).

Поэтому, прочитав статью, сделаем странное на вид заключение, что оба спорящие не правы!

В силу чего и дискуссия их бессмысленна.

При том, совсем уж зря они затемняют беседу обсуждением проблемы о вине или невиновности Анны Карениной с точки зрения нравственности, или об уместности или нет позиции М. Волошина, пытавшегося перед лицом междоусобной войны встать «над схваткой».

Эти проблемы, может быть, и заслуживают анализа, – но их бы следовало разбирать отдельно; к вопросу о «двух правдах» в годы революции они имеют лишь косвенное отношение.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 15 июня 2002, № 2703–2704, с. 5.«Новый мир» № 12 за 2001 год

Об этом выпуске московского журнала было бы, может быть, лучше, – или, во всяком случае, гуманнее, – не говорить ничего.

Он совершенно пустой.

Окончание «метаромана» (sic!) А. Кима «Остров Ионы», – скучный, антихудожественный бред, какой представляло собою и его начало.

«Дневниковые записи» И. Дедкова на сей раз лишены интереса (в прежних порою любопытные детали и попадались).

Изобильные стихи, как оно и обычно в «Новом Мире», никак не свидетельствуют о наличии у авторов хотя бы скромного таланта.

Единственное, заслуживающее отчасти внимания, в беллетристическом отделе, – рассказ Р. Сенчина «В обратную сторону», о тяжелой жизни крестьян и пенсионеров в сибирской глубинке. Но это, честно говоря, даже не рассказ, а бытовой (или, как выражался Даль и его современники, «физиологический») очерк.

Не занимательны и «Библиографические листки» (в отличие от того, что в прежних номерах нередко случалось): рецензии на нам неизвестные и видимо безнадежно слабые, в большинстве и несимпатичные книги.

Бесконечные «главы из книги» о Высоцком В. Новикова тоже не знаем, зачем печатаются. Для нас Высоцкий не столь большая величина, чтобы ему посвящать книгу; тем более оную публиковать в журнале.

Из обзоров о книгах, остановимся на одной детали в большой статье Е. Невзглядовой под названием «Безвредная радость» о сборнике филологических очерков Е. Рабинович «Риторика повседневности».

Рассуждая об исторических романах вообще, г-жа Рабинович нам с большим апломбом возвещает: «Приключение с алмазными подвесками от начала до конца придумано Александром Дюма».

Какой черт несет советских образованцев залихватски рассуждать о вещах, кои они вовсе не знают?

Данный эпизод из «Трех мушкетеров» взят из воспоминаний герцога де Ларошфуко; исторический прототип Милэди, графиня Карлейль, действительно срезала на балу бриллиантовые подвески у Букингэма. Нет даже нужды искать соответствующее место в старинных мемуарах: об этом упоминает наш современник испанский писатель А. Перес-Реверте в романе «El club Dumas».

По поводу проектов перехода на латинский алфавит, А. Василевский, в рубрике «Периодика» приводит, из «Известий», нижеследующие комментарии М. Соколова: «Авторы прогноза, будучи по происхождению отчасти армянами, отчасти евреями, воздерживаются от предложения сходным образом устроить судьбы армянского и еврейского народов, хотя и судьбы многотрудные, и письменность тоже отнюдь не латинская. Можно нарваться на неадекватно грубый ответ, а от русских грубости не дождешься, – так отчего же не предложить».

И тут же, наблюдение Д. Крылова из журнала «Русский переплет», который обнаружил в старых работах С. Арутюнова (главного партизана перевода русского языка на латиницу) энергичное высказывание в пользу армянской азбуки. Который приходит к конечному заключению: «не может быть никаких сомнений: человек, который предлагает латинизацию, прекрасно понимает, какие последствия она может иметь для русских. Он профессионал, который идет на сознательный подлог, отговариваясь мнимыми преимуществами латиницы, а на деле прекрасно понимая культурные механизмы, которые ведут к смерти народа».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 29 июня 2002, № 2705–2706, с. 5.

«Новый мир» № № 1–4 за 2002 год

В № 1 литературный отдел заполнен совершенным бредом. Вот рассказ А. Волоса «Mymon». Женщина приходит в экзотический ресторан (китайский?). Ей предлагают покушать мозг живой обезьяны. Потом опаивают дурманом, и она сама превращается в обезьяну; ее сажают в клетку. Рассказ В. Попова «Очаровательное захолустье» открывается словами: «Вы знаете, что у Есенина и Зорге был сын?» Тоже бред; но поначалу фейерверочный, веселый и забавный. Увы, тон повествования быстро бледнеет, оно становится скучным, и дочитать до конца почти немыслимо. Речь о поездке в глубинку некой «группы писателей, философов, социологов, экономистов и бизнесменов» и об их приключениях там, невероятных и неинтересных.

В отделе «Периодика» перепечатана из «Посева» нижеследующая любопытная статистика: «Примерно каждый 15-й, служивший в германских вооруженных силах в 1941–45 годах, имел гражданство СССР. Численность этих людей, достигавшая 1,1 миллиона человек, превышает совокупную численность Белых Армий периода Гражданской войны». По поводу книги протоиерея Александра Меня «Истоки религии» говорится об ее «латышском издании на русском языке». Очевидно, речь о латвийском издании, то есть издании в Латвии? Это не совсем то же самое. Из «Независимой Газеты» перепечатаны не лишенные здравого смысла слова А. Ципко: «Мусульмане часто становятся врагами христиан только потому, что современный Запад забыл о Христе».

В № 2 А. Бабченко в повести «Алхан-Юрт» настойчиво объясняет нам, что на войне, в частности на Кавказе, тяжело и страшно. Большинство из нас на войне, той или иной, бывали; и про это знаем. Ну что ж: мужчины, если у них есть мужество, переносят – и не хнычут. Е. Датнова, в рассказе «Война дворцам» пытается взглянуть на революцию и становление большевизма глазами евреев, цыган, мордвы… так или иначе, получается, понятно, кровавое и сумбурное безумие. Н. Горланова и В. Букур в рассказе «Елена Прекрасная» тонко и остроумно разбирают психологию стукачей и их близких. А. Варламов («Падчевары») рисует запустение и упадок деревень северной России.

Лучшее в номере – записки доктора К. Ливанова, озаглавленные «Без Бога». Их автор, – как он отражен текстом, – добрый и благородный человек и притом истинный христианин. Он объективно изображает ужасы и абсурды своего времени; жаль, что охватываемый им период, – только годы с 1926 по 1929. Когда кошмар едва лишь начинался…

Статья О. Славниковой «Rendez-vous в конце миллениума» любопытна как образец нынешнего постсоветского жаргона. Она пестрит словечками как мейнстрим, дискурс, лавбургер, отрефлексировать, гендер. Понимай, кто хочет!

Комментируя книгу А. Зорина «Кормя двуглавого орла», В. Живов пытается, пошло и грубо, объяснить формулу «Православие, самодержавие, народность». Но при этом уточняет, что оная, собственно, выработана не столько Уваровым, как Карамзиным. Честь и слава великому русскому писателю и историку!

В отделе «Периодика» А. Василевский цитирует вопрос А. Неклессы в «Москве»: «Сможет ли человек сохранить личность, находясь в нечеловеческих условиях предельной свободы греха?» Из «Русского Вестника» там же приводится совет Л. Скворцова: «Отложить обреченную на провал реформу (или даже «корректировку») русского письма!»

Из «Русского Журнала» приводятся слова М. Ремизова: «Америка – это действительно плохое кино. Хорошо бы сказать: не хочешь – не смотри. Но ее мир становится все более принудительным. Я не буду говорить, как этот новый мир “ужасен”, достаточно понять, до какой степени он – чужой. Неужели не ясно, что субстанцией глобального терроризма, является именно оскорбление, оскорбительность нового мирового господства?»

Л. Улицкая – талантлива; обычно – гораздо выше среднего уровня «Нового Мира». Но до чего же убог по содержанию ее рассказ «Цюрих» в № 3! Русская подсоветская женщина сумела влюбить в себя и поженить на себе приехавшего на выставку швейцарца средних лет и среднего состояния. И вот – добилась обеспеченной жизни за границей. И все. Мы, привыкшие жить за границей, хотя и обязаны заботиться, часто тяжело, о хлебе житейском, живем все же другим (ибо не хлебом единым жив человек!): религией, политикой, искусством, наукой… Словом – чем-нибудь для души.

Л. Сумм в том же номере предпринимает интересную попытку написать рецензию на «Одиссею», как если бы это была только что написанная книга.

В отделе «Периодика» А. Василевский приводит, из «Литературной Газеты», мнение П. Басинcкого: «Постмодернизм издох, а реализм не победил». И из «Москвы», негодующее описание И. Медведевой и Т. Шишовой, «позднего аборта», производящегося в Америке для производства специальных медицинских препаратов. Там же сообщаются, взятые из «Нижегородской Правды», слова Ю. Кублановского: «Выход из коммунизма (в капитализм) обернулся для нас колоссальной геополитической, демографической и моральной катастрофой».

Тут же мы узнаем, что «Иностранная Литература» очень не любит замечательного испанского писателя А. Переса-Реверте, которого сравнивает с Акуниным (пером Д. Бавильского). Для многих критиков писать интересно есть, увы, непростительный грех!

В № 4 завершается нескончаемо длинный (и тошнотворный) роман А. Азольского «Диверсант»: 16-летний мальчишка из патриотизма завербовывается в Красную Армию во дни Второй Мировой войны, там забрасывается в немецкий тыл и переживает множество невероятных и неинтересных приключений (а после войны принужден скрываться от чекистов). Если бы это были подлинные воспоминания, то имели бы хоть какую ценность. Но Азольский на войне не был, знает о ней лишь понаслышке. А что такое его сочинение? Пародия в стиле «Похождения бравого солдата Швейка»? Но Гашек смеялся над потерпевшей поражение армией. А советская, хотя и служила безумным и преступным целям, выдержала победоносно борьбу с сильным противником в тяжелых условиях. И у Гашека было чувство юмора. А об Азольском скажем, перефразируя Л. Толстого: «Смеется, а нам не смешно». Например, над изнасилованием немок… (Его повествование вообще пересыпано грязнейшей похабью). Решительно, такие «постоянные авторы», как любит выражаться «Новый Мир», не делают оному чести!

Рассказик Д. Лорченкова «Дом с двумя куполами» есть, по сути, этнографический очерк из быта цыган. А две симпатичные миниатюры Д. Шеварова под общим заглавием «Течет река Волга» – очерки из быта жителей волжских берегов, теперь и в прошлом.

Рассуждая о проблемах реформирования теперешнего российского образования, В. Сендеров приходит ко следующему заключению: «Будущее наступает на нас под всемирный рев восторжествовавшего хама: “Все одинаковые, всех обезличить, всех уравнять!”»

Разбирая взгляды Исаии Берлина, – «британского дипломата, мыслителя, профессора», – отраженные в книге о нем А. Наймана «Сэр», И. Ефимов цитирует его фразу в ответ на вопрос есть ли Бог: «А я не понимаю, что это слово говорит».

М. Ремизова в рецензии под названием «Вагинетика», остроумно и беспощадно разделывает под орех «феминистские изыскания» И. Жеребкиной, изложенные псевдонаучным и неудобочитаемым языком в книге «Страсть, женское тело и женская сексуальность в России».

В. Мясников использует предлог в виде обзора исторической беллетристики в нынешней Эрефии для злобной и бесчестной антимонархической пропаганды. Что до развязной наглости его стиля, приведем пару образцов: «Пример Александра Дюма, выковыривавшего изюм занимательности из пресной булки истории, как-то не увлекал»; «Исторический русский роман всегда находился в русле мейнстрима…» И издевательски глумится над историческими романами, которые-де «греют душу истинного патриота». Особенно ему ненавистны рассказы о том, что «русские люди несли добро нецивилизованным народам… хотели преумножать славу России…» На беду для лжеца – оно так и было. Он нас уверяет, что, мол, Аляска была «заморской колонией; и все ее освоение сводилось к вывозу пушнины». А как же так оказалось, что ее туземное население обращено в православие? Что, понятно, очень не понравилось потом американцам. Или вот приводят Мясникова в ярость слова в каком-то романе, что «Царь Николай Второй был человек душевный, мягкий, богобоязненный…» А разве не правда? Но такая правда воспитанному в коммунистическом духе критику не нравится; ему она не надобна. И для широкого читателя он всей душой желал бы ее не допустить! Да не стоит спорить с этим мошенником от литературы…

Согласимся с цитируемыми в разделе «Периодика» словами В. Борейко из журнала «Морально-религиозные основы защиты дикой природы»: «Дикая природа создана Богом. Не только люди, но и дикая природа подлежит Спасению».

Как и со словами В. Непомнящего, взятыми из «Литературной Газеты»: «Свобода – положительная ценность только тогда, когда, она в системе других ценностей. А когда свобода подменяет собой все другие ценности, когда остается одна, она истребляет все вокруг – и себя тоже».

А вот что до мнения Ю. Полякова, высказанного в статье «Птица-тройка летит в будущее» (в газете «Труд»): «Однажды, еще до объединения Германии, я разговаривал с немецким писателем, и он сказал мне: “Да, я принимаю раздел Германии как историческую данность, но я с этим не согласен!” В отношении сегодняшнего геополитического положения России я придерживаюсь такой же точки зрения, – принимаю, как данность, но не согласен», – тут мы скажем нет! Данность кем? Сатаной? Так его дары мы не принимаем! И с таким уродливым положением дел не миримся никак! Даже считая его временным…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 5 октября 2002, № 2717–2718, с. 3.

«Новый мир» № № 5–8 за 2002 год

№ 5. Б. Евдокимов («На хуторе») продолжая линию «деревенщиков» (которых теперь как-то мало и осталось), рассказывает о жизни на Дону. Повествование его добротное и красочное. А вывод, если правильно понимаем, тот, что на Земле, если много и тяжело работать, можно себе обеспечить вполне зажиточное существование – и душевный покой. И. Булкаты («Самтредиа») описывает гонения на осетин в Грузии. Если бы он писал проще, не столь импрессионистским слогом, его «маленькая повесть» сильно бы выиграла.

В отделе «Периодика» приводится, из «Независимой Газеты», высказывание И. Шарыгина: «Планируется полное уничтожение российского образования, низведение его ниже уровня церковно-приходской школы. А население России должно заниматься обслуживанием сырьевого комплекса. И немного уметь объясняться по-английски. Раб должен знать язык господина». Веселая перспектива! И до чего это напоминает планы Гитлера!

Согласимся со мнением В. Воропаева, взятым из «Литературной России»: «Набоков писал о Гоголе с позиций атеизма, и поэтому наговорил пошлостей». И на 100 процентов, – со мнением, выраженном в «Посеве»: «Можно ли нам дальше терпеть, чтобы именами убийц наших отцов и дедов назывались наши улицы и города?» С интересом отметим из статьи «Solus Rex» В. Карпеца, во «Дне Литературы», такие напоминания о любопытных исторических фактах: «Когда Наполеон Бонапарт реально угрожал римской курии, Павел предложил папе предоставить свое покровительство и резиденцию в Полоцке… Те же цели преследовало присоединение Павла к Мальтийскому ордену – русский царь был готов возглавить и защитить все формы сопротивления грядущим буржуазным революциям». В «Русском Журнале» Г. Павловский выражает предположение: «Неправильная свобода в России не выстоит и опять не удержится».

Мне редко случается соглашаться с Г. Померанцем; но вполне одобряю его слова в «Вестнике Европы»: «Не случайно Телемская обитель^349 (на воротах которой написано “Делай, что хочешь!”) обернулась колымским лагерем смерти». Соглашусь и со словами М. Ремизова в «Русском Журнале»: «Западный культ меньшинства – это не культ цветущей множественности, а культ расколотой целостности». И, тем более, с утверждениями А. Секацкого, в том же «Русском Журнале»: «В основе христианства, как и любой другой всемирной религии, лежит незыблемый принцип: существуют силы, примирение с которыми невозможно. Эти начала именуются “адскими”, “дьявольскими” и “инфернальными” – верующий может и должен им противостоять, попытка же диалога находится принципиально за пределами человеческой компетенции. И вот, начиная с середины XX столетия, мы наблюдаем, как укореняется и распространяется новая массовая ересь в христианстве – ересь всепрощения».

№ 6. Не знаем, какой бес подсунул автору талантливых (хотя порою неправдоподобных) детективных романов Б. Акунину идею сфабриковать пародию на Шекспира. При попытке плюнуть в солнце, плевок часто возвращается плюющему в физиономию. Что и произошло. «Гамлет» по Акунину – сочинение грубое, пошлое и абсолютно антихудожественное. Даже белые стихи у него то и дело хромают, нарушая размер. Повесть С. Шаргунова «Ура!»… проститутки, наркоманы, педерасты. «Мне тошнит» – признается автор. Нам тоже. Шаргунов, сам сын священника, описывает расстрел группы духовенства. И кого жалеет? Жертв? Нет – палачей… «Никто не задумывается о мужестве тех простых парней, которые взрывали храмы, рвали окладистые бороды, плевали на иконы». Нет уж, увольте от такого «мужества»!

В «Книге о Шостаковиче» о. М. Ардов собрал воспоминания его детей о домашнем быте композитора. Вот два отрывка: «Он и вся его семья, по существу говоря, были заложниками у преступного и беспощадного режима. И каждое свое слово наш отец был вынужден произносить с оглядкой на всевластных мучителей». «Я никогда не забуду, как летом 1960 года отец позвал нас в свой кабинет, сказал: “Меня загнали в партию”. И тут он заплакал».

Превосходна «Книжная полка Ирины Роднянской» с дельными ее отзывами об интересных авторах, как Бем, Тынянов, Кожинов и другие. Отвечая на вопрос, приходило ли ей в голову, что Бог умер, умная и остроумная Роднянская говорит: «Да, я об этом слышала. Но мой жизненный опыт этого не подтвердил». И приводит «старый анекдот»: «Бог умер» – подпись: Ницше; «Ницше умер» – подпись: Бог».

В отделе «Периодика» мы читаем позорные слова священника Димитрия Дудко, взятые из газеты «Завтра»: «К Сталину я очень хорошо отношусь, считаю его мудрым лидером». Подумать только, что когда-то мы все этого Дудко уважали, видя в нем борца с большевизмом! М. Веллер в «Огоньке» трезво аргументирует, что закон должен охранять жизнь жертвы, а не убийцы. Так что принцип: «Право убийцы на жизнь» является абсурдом. Из «Нового Журнала» цитируется такой пассаж в письме Г. Адамовича А. Бахраху: «В жизни осталось мало хорошего, а поговорить о поэзии Пушкина и преимуществах мальчиков над девочками не с кем». Да, уж последний-то пункт был для Адамовича главным в жизни! В «Литературной Газете», Л. Сараскина восклицает: «Мы стоим вплотную к приходу в мир демонов ада». К сожалению, – она права.

Тоже из «Литературной России» приводится отрывок из статьи Э. Хлысталова «Находка в Кремле»: «Докладная записка наркома Внутренних Дел Ягоды Сталину, – о запоздалом вскрытии личного сейфа Свердлова. У, сколько золота и паспортов оттуда посыпалось». Автор статьи приводит также меню тов. Дзержинского: «Понед. Консомэ из дичи». Неплохо жил людоед!

№ 7. Коротенький рассказ М. Бутова «В карьере» симпатичен; в нем действуют вполне нормальные люди: исследователь с маленьким сыном ищут палеонтологические останки на полях Подмосковья. Очерк Д. Шеварова «Жизнь окнами в сад», посвященный памяти Ю. Скобелева, хранителя Чеховского Дома в Ялте, проникнут глубокой любовью к писателю. Чехов, наверное, был бы рад видеть, что у него остались столь верные и преданные поклонники…

Любо-дорого смотреть как Р. Гальцева, в статье «Тяжба о России» расправляется с архиподлым русофобом Алэном Безансоном! Пух и перья летят… надеемся, он прочтет и прочувствует. Обозревательница его заслуженно предает порке, но наказывает (позволим себе перефразировать Дорошевича) «не тем сечением обычным, как секут повсюду дураков», а таким какого заслуживает бесплатный клеветник и фальсификатор. Ее бы статью хотелось переписать целиком; но приведем одну фразу из начала: «Безансон горюет о заблудших душах славистов, попадающих под гипноз этого заколдованного места; он и сам чуть было не попался на удочку; но, слава Всевышнему, скоро отрезвел и, после недолгих колебаний в пользу марксизма, вооружился учением психоанализа, с помощью которого ему приоткрылась вся неистребимая порочность такого людского формирования, как русские». И потом еще одну, с уточнением: «Все это и гораздо “большее” читатель найдет, заглянув в подборку парижской газеты, именуемой почему-то до сих пор “Русской Мыслью”, где в последние годы печатался сериал Безансона под названием “Бедствие века” и другие крутые тексты».

В отделе «Книжная полка Дмитрия Дмитриева» обнаруживаем рецензию на книгу И. Л. Солоневича, «Две силы», переизданную в Москве в 2002 г. Причем рецензент сообщает: «За Солоневичем укрепился неоднократно слышанный мной странный эпитет – “апологет русского фашизма”». Вот уж подлинно «странный»! Иван Лукьянович никогда фашизму ни в какой форме и ничуть не сочувствовал. С другой стороны, Дмитриев заключает так: «Две силы» – это изложение политической доктрины писателя, сторонника монархического строя, убежденного, что «сквозь февральскую дыру хлынуло что-то поистине сатанинское – бессмысленное, бес человеческое, безбожное и наступили антихристовы времена (хочется с этим согласиться)».

В отделе «Периодика» приводится из «Агентства русской информации» мнение С. Кургиняна, выраженное в статье «Правда – почти как смерть»: «Войти в мировое сообщество можно только в том случае, если это сообщество хочет принять тебя туда на какой-то роли. Тогда оно и определит роль. Сейчас эта роль определена прежней формулой: “Хороший русский – это мертвый русский”». В том же отделе цитируется А. Шмелев, резонно напоминающий, что даже если реформа орфографии будет проведена в РФ, она не окажется принудительной за пределами данной страны, даже там, где «русский язык имеет официальный статус (и преподается в школах)… например, в Белоруссии, Киргизии, Moлдавии».

№ 8. И. Поволоцкая. «После меня свет в доме стоит». Набор коротких отрывков, написанных неприятным, неестественным языком с надуманными стилистическими упражнениями и пустых по содержанию. «Присяга» А. Варламова, напротив, написана хорошим правильным языком. Об университетских студентах, проходящих в летнем лагере военную подготовку, с ее скучной и бессмысленной муштрой.

Как курьез, в журнале воспроизводится первая в печати статья юного К. Чуковского, положившая начало его литературной карьере, – философский этюд на тему о чистом или прикладном искусстве.

Вторая часть статьи Р. Гальцевой «Тяжба о России» затрагивает еще гораздо более глубокие и важные проблемы, чем первая. Основная идея та, что новая Россия должна следовать старой, вечной России, а отнюдь не России советского периода. Автор не говорит и вероятно даже не думает о монархии. Но логически рассуждая, из ее мыслей вытекает именно необходимость восстановления в России монархии, которая являлась основным стержнем прежней христианской и православной России.

Ф. Дзядко рецензирует изданные в Москве в 2001 г. в форме сборника «Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века» Г. Гуковского. Профессор Гуковский читал нам в Ленинградском Университете, когда я был студентом, курс русской литературы, правда, не XVIII, а XIX века, в частности пушкинского периода. Лектор он был блестящий, незабываемый; слушать его приходили толпою студенты других факультетов, – что было тогда редкостью… В рецензии воспроизводятся слова Гуковского в его книге 1927г.(«Русская поэзия XVIII века»): «Мало кто интересуется поэзией XVIII века; никто не читает поэтов этой отдаленной эпохи», – по которой он был специалистом. Я-то читал и его книгу, и этих поэтов (тогда и позже) и много в них находил интересного.

Отметим еще, в отделе «Периодика», характеристику Блока, данную М. Тартаковским в журнале «Москва»: «Ущемленная сексуальность, она же ненависть к норме, она же тяга к смерти, она же – революционность Александра Блока».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 14 декабря 2002 г., № 2727–2728, с. 5.

«Новый мир» № № 9 и 10 за 2002 год

По поводу романа И. Полянской «Горизонт событий», занимающего много места в обоих номерах, с удивлением спрашиваешь себя, для чего нужно было печатать вещь столь бездарную, нудную и бессвязную? При всей бедности нынешней литературы, – без сомнения, в портфеле редакции лежат более ценные сочинения. Конечно, всегда играют роль личные связи и различные внелитературные расчеты. Только ими и можем помещение сей белиберды объяснить. Между прочим, автор горячо оплакивает участь Гаврилы Принципа, умершего в австрийской тюрьме. Но если подумать о чудовищных последствиях сараевского убийства, – жалеть становится трудно. Говорить же, что Мировая война все равно бы состоялась, – мало убедительно: многое могло бы произойти иначе.

Сперва о № 9. В. Токарева – прирожденный талантливый рассказчик. Только потому ее повесть «Своя правда» читаешь без скуки, хотя ее центральный персонаж – женщина ничем не интересная и даже не слишком симпатичная. Рассказы Н. Горлановой суть бытовые очерки, впрочем, живые и даже занятные.

О катастрофическом упадке культуры в современной России лишний раз свидетельствуют примечания к переписке Г. П. Струве и В. В. Вейдле. Итальянское название романа Дж. Папини «Un uomo finito» превращено в нелепое «Unuonio finito» (sic!). По поводу известнейшей книги А. Додэ «Lettres de mon moulin» говорится какая-то невнятная чепуха.

То, что какая-то литературная премия в РФ дана С. Шаргунову, сочинителю, лишенному какого бы то ни было дарования и притом крайне отталкивающему по взглядам, вызывает в памяти формулу: «Это было бы смешно, если б не было так грустно».

В № 10, читаем, в «повествовании в рассказах» Е. Рейна под заглавием «Призрак среди руин»; что он научился у Ахматовой, что «обувь должна быть вычищенной». Жаль, что не чему-либо более важному. Мнение что И. Аннинский был великий поэт, – весьма спорное, даже если его и придерживалась Ахматова.

Более интересны его воспоминания о «ленинградском поэте» В. Саянове, бывшем, оказывается знатоком французской поэзии. Я его помню по рассказам в журнале «Вокруг Света» и вот по врезавшемуся навсегда в память отрывку из стихов, посвященных пушкинскому юбилею.

Есть в русском языке

Богатство дальних стран…

Народа русского

Тысячелетний опыт.

Вот песню заведут, —

И слышен сквозь туман

Татарских всадников

Неумолимый топот.

М. Кронгауз («Язык мой – враг мой») с умным видом говорит глупости. Отметим, что мы решительно не знаем и не понимаем, что означает слово децл. Откуда оно взялось? И сомневаемся, чтобы слово стилист равнялось слову парикмахер. Для нас стилист есть прежде всего писатель, стремящийся к изысканному слогу. Кронгауз считает, что за русский язык «не надо бояться». Скажи, какой храбрый! Мы так очень боимся; и, полагаем, не без основания.

В. Новиков («Алексия: 10 лет спустя») следует архитупым заветам шестидесятнической интеллигенции: нельзя читать детективные романы! Но его критика показывает, что он их читал, – или пробовал читать, – в скверных переводах, да и то крайне невнимательно. Неверно, что в книгах А. Кристи Эркюль Пуаро только «пожимает плечами»: он как раз делает постоянно психологические замечания, – и порою совсем не глупые! И неужели Честертон, один из самых глубоких христианских мыслителей кончившегося сейчас века, писал пошлые и мелкие детективные рассказы? Скажем решительно: такие романы как «Печальный кипарис» А. Кристи или «Праздничная ночь» Д. Сейерс суть прекрасные психологические романы с детективным сюжетом.

И зря Новиков отводит от этого жанра Достоевского: у этого последнего не только в «Преступлении и наказании», но и в других романах криминальные приключения играют видную роль.

И, между прочим, с точки зрения описания нравов, быта и мышления Англии – уже не сегодняшней, правда, а вчерашней, – детективные романы больше дают исследователю, чем посвященные попыткам психоанализа или политической агитации.

Ю. Ушакова («Последний человек») делает следующие наблюдения: «Ни для кого не секрет, что уже достаточно долгое время последовательно уничтожается тот культурный пласт, который необходим для раскрытия природных дарований. Традиции высокой русской культуры буквально выкорчевываются, а насаждаемый взамен масскульт американского производства пропагандирует новые нормы. Суть этой “новизны” – спекуляция на понижение во всех сферах человеческой жизни: духовно-нравственной, интеллектуальной, гражданской».

Все это во многом верно – и очень грустно!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 5 апреля 2003 г., № 2733, с. 5.«Новый мир» за 2002 год

№ 11. Р. Сенчин рассказывает достаточно занимательно, и притом хорошим русским языком. Беда только в том, что в его повести «Нубук» нет сюжета, нет событий. Описывается быт теперешних постсоветских бизнесменов, – скучный, лишенный какой бы то ни было духовности, высших интересов. Положим перед нами только первая половина «Нубука». Может быть во второй, хотя и с опозданием, обнаружится и фабула.

Превосходны очерки Р. Рахматуллина, объединенные заглавием «Облюбование Москвы». Он там рассказывает анекдоты, когда веселые, когда и трагические, – связанные с любовными приключениями писателей и их персонажей, обитавших на улицах Белокаменной. Любопытно уточнение, что грибоедовская Софья вышла-таки замуж за Скалозуба (не за Молчалина!). То есть вышла-то девушка, послужившая прототипом для героини «Горе от ума». Жаль, однако, что автор не уточняет некоторые эпизоды, ограничиваясь ссылкой на Герцена или иных писателей, – не у всякого читателя есть их книги под рукой!

Не лишен интереса и очерк Я. Шейнина «Полуторамесячная столица», связанный с основанием Петербурга.

«Видение Азии» В. Голованова читается без отрыва и с увлечением; хотя его сочинение не лишено существенных недостатков. Не понятно, почему он пишет Тыва, вместо Тува? На моей памяти это была Танну Тува, и считалась, номинально, независимым государством. Потом стала просто Тувой и частью СССР. Но отчего же Тыва? Тем более, что жителей писатель называет все же тувинцами, а не тывинцами!

Мы, однако, так и не узнаем, состоялась ли, и как, встреча американских туристов с туземными шаманами (кою Голованов должен был организовать). Относительно же любопытнейшей эпопеи в Монголии и Урянхае барона Унгерн-Штернберга, она изложена здесь чересчур кратко и поверхностно.

Рассказик А. Яковлева «Домашние люди» заслуживал бы отзыва: «И смех, и грех!» Семейные конфликты, описанные в нем и забавны, и (еще больше) грустны.

Заметки С. Боровикова «В русском жанре», о доперестроечных советских литераторах (в том числе о Шолохове, Гладкове, В. Иванове) носят уж очень отрывочный характер, что несколько снижает их ценность.

Как обычно, много интересного мы находим в отделе «Библиографические листки». В том числе следующее высказывание К. Крылова: «На мой непросвещенный взгляд, “Кыргызстан” или “в Украине” – это ведь состоявшаяся de facto реформа орфографии почище любого “парашута”. Причем заведомо бессмысленная и вредная: то, что русским навязали эту гадость исключительно из соображений национально-лингвистического покаянства, и без того ясно».

Е. Евтушенко восклицает: «Я никогда не был антикоммунистом. Никогда!» – Зря волнуется. Мы его отнюдь таковым и не считали, как, полагаем, и все здравомыслящие люди. Согласимся со мнением А. Дугина в «Русском Журнале»: «Перед лицом апостасийной социальности интересы православного, мусульманина, иудея и буддиста почти полностью совпадают». М. Золотников в «Московских Новостях» отмечает важность проблемы «разочарование в “корыстной демократии”, обманутых надежд целого поколения». М. Соколов в «Экспорте» констатирует: «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, равно и консерватизм есть сохранение и спасение не мертвого, но живого – именно потому, что оно живое». Отметим еще дельное наблюдение С. Шешуновой в «Посеве»: «Школьная программа включает произведения либо откровенно большевицкие по духу (поэзия Маяковского), либо двойственные, проникнутые моральным релятивизмом («Тихий Дон»)». Чего, по здравому смыслу, не должно бы быть.

№ 12. Номер крайне слаб. «Рассказы для Анны» И. Стекол, – о медленной агонии старой немки, в прошлом музыкантши, впавшей в детство от дряхлости; и попутно об умерщвлении ее тоже старой и больной собаки. Рассказы А. Слаповского тоже неприятные, в целом беспредметные и бессмысленные. Например, о самоубийстве по невразумительным причинам молоденькой девушки из состоятельной и благополучной семьи.

Уму непостижимо, для чего и для кого надо печатать подобный графоманский вздор, нагоняющий серую тоску, а прежде всего – скуку? Неужели у редакции нет других материалов? Трудно поверить…

Не радует и окончание повести Р. Сенчина «Нубук». Никакой фабулы, никакого действия так и не появляется. Описывается, как центральный герой заболел триппером и заразил им свою постоянную подружку, которая его тогда бросила (и правильно сделала!).

В отделе «Библиографические листки» воспроизводится взятое из газеты «Завтра» высказывание американского публициста П. Бьюкенена: «Европейцы совершают этническое самоубийство. То, что мы переживаем в Европе и зачастую повсюду на Западе, является закатом христианства и западноевропейской традиции». Грустно, но верно…

Там же, из газеты «Гражданин», цитируются слова нашего сотрудника С. Волкова: «Либо Россия, либо Совдепия. Никакого примирения красных и белых не может быть уже потому, что абсолютно отсутствует почва для компромиссов». И это, конечно, тоже правильно.

Согласимся и с С. Рассадиным, констатирующим в «Новой Газете», что «хамство справляет свою победу». Напротив, по поводу рассуждений М. Эпштейна, в той же «Новой Газете», и в частности его предложения ввести слово любля, для обозначения любви в эротическом смысле, скажем только, что у него отсутствует чувство языка.

«Мемуарные зарисовки» известного языковеда А. Реформатского, под заглавием «Из доброй памяти», казалось бы, могли меня, тоже лингвиста, заинтересовать. Увы! Они разочаровывают: собрание несмешных анекдотов и ничем не любопытных воспоминаний, свидетельствующих о недостатке художественного вкуса.

«Три дня июня 1941, Минск», рассказанные А. Адам, говорят о занятии города немцами и о бегстве жителей. Все это дано с правоверно советской точки зрения; и потому для нас звучит чем-то чуждым.

Статьи о философии и науке, если и затрагивают важные проблемы, ничего глубокого сказать не умеют.

«Кинообозрение» И. Манцова рецензирует чудовищно отвратительные фильмы, американские и постсоветские. Не вина автора статьи, конечно, но читать противно.

Под названием «Система Станиславского» М. Ремизов разбирает повесть А. Варламова «Звездочка» в журнале «Москва» и повесть Е. Романовой «Крайняя хата» в «Нашем Современнике». В первой, – как он сам комментирует, затронута острая проблема двойного воспитания, в семье и в школе, в советских условиях, но разработана неубедительно. Во второй представлена женщина, украинская крестьянка, во время войны и после, спасающая нескольких детей: еврейскую девочку, потом другую, рожденную украинкой от немца, потом русского мальчика. Когда, по поводу последнего, у нее возникают сомнения, ее муж, человек с таким же золотым сердцем как у нее, их разрешает словами: “Исты йому дай”».

Как резюмирует Ремизов, эту фразу «можно прочесть как своеобразный девиз этой нехитрой повести». Безусловно, слова сии (в контексте) содержат высшую и бесспорную правду: христианскую и общечеловеческую.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 31 мая 2003, № 2735, с. 5.

«Новый мир» № № 1 и 2 за 2003 год

Уровень беллетристики, в целом, необычайно низок. «Питомник» Е. Шкловского, «Вниз по лестнице в небеса» О. Павлова (№ 2), «Отдай мое» М. Тарковского, – вялые, иногда неприятные, а главное, безнадежно скучные очерки. По счастью, есть все же исключения. В номере 1, «Несколько торопливых слов любви» Д. Рубиной – 10 рассказов о душераздирающих трагедиях жгучей страсти (на фоне, в основном, быта русских евреев); впрочем, в рассказе «Волшебные сказки Шарля Перро» автор доказывает, что может столь же блестяще выступать в области юмора.

В номере 2, «Крестный ход» Г. Петрова поражает другим. Это набор благочестивых повествований вокруг икон царственных мучеников, Царя Николая Второго с Семьей. Рассказ напоминает по духу некоторые работы Старого Кирибея, печатавшиеся некогда в «Нашей Стране».

Признаться, – глазам своим не поверил! Ждал, что сюжет обернется насмешкой, снижением… но нет; идея автора остается строго выдержанной до конца. Ай да «Новый Мир»! Поздравляем…

Ю. Каграманов, в статье «Exploratoribus laus» в № 1, правильно предугадал развитие событий: что исламистский экстремизм обернется против стран умеренного мусульманства. Террористические акты на Бали и в Марокко целиком его прогноз подтвердили.

С. Аверинцев («Несколько мыслей о «евразийстве» Н. С. Трубецкого» в № 2) сильно передергивает. Возражая Трубецкому на, увы, справедливые слова, что «птенцы гнезда Петрова» были в большинстве проходимцами, он ссылается на Ломоносова (мог бы и на Пушкина!). Но это были явления уже совсем иной эпохи. Мы не знаем, как бы они реагировали на убийство царевича Алексея и многие другие ужасы в правление великого преобразователя живи они тогда. Впрочем, в низах, наверное, многие честные люди верно служили Петру. А на верхах Меньшиков, Толстой, Прокопович, они-то порядочностью никак не отличались.

В том же номере В. Сендерович («Солидаризм – третий путь Европы?») пытается нам доказать, что идеология солидаризма есть нечто очень хорошее, и что она может спасти мир. К сожалению, он так и не умеет нам объяснить, в чем эта идея состоит; а когда пробует к ней притянуть Хомякова и Владимира Соловьева, то становится уж вовсе неубедителен.

Там же на 100% согласимся с А. Латыниной по вопросу о Чечне. Допустим, война ведется жестоко с обеих сторон; но несомненно, что главную ответственность за это несут чеченцы («Этническая данность, именовавшаяся Россией»).

Е. Ермолин, в статье «Идеалисты» (в № 2) хочет дать свои определения термину «интеллигенты», и отождествляет его со словом «идеалисты». Оно отчасти и верно; но получается нечто зыбкое и противоречивое, на что легко можно бы и возразить.

Как и прежде, много интересного мы находим в отделе «Библиографические листки».

В интервью для испанской газеты «El Pais», В. Сорокин рассказывает, как он ест свои экскременты. – В. Живов, в «Еженедельном Журнале» огорченно констатирует: «70 лет советской власти оставили нам в наследство не слишком хороший человеческий материал и сформировали элиты, не отличавшиеся пристойным гуманитарным кругозором». Редакция возмущенно спрашивает: «Кто эти мы…?» Но ведь ясно – Россия, русские патриоты (включая и нас).

В «Литературной Газете» В. Сироткин рассказывает о том, что антимонархический всероссийский съезд в Париже в 1904 году, с участием Милюкова и Чернова работал на японские деньги, поскольку Японии в тот момент надо было ослабить Россию. В «Известиях» Солженицын говорит следующее: «Дзержинский – красный палач. Его фигура стала символом и знаменем карательных органов в СССР. Восстановление его памятника было бы надругательством над миллионами погибших в лагерях».

В № 2 отметим, для характеристики Л. Гумилева, его слова М. Ардову о Христе: «Но мы-то знаем, что Он воскрес!» (в газете «Время»). В «Москве» И. Зернов пишет: «Монархическое сознание исходит из того, что люди от природы не равны между собою по причине воспитания, способностей, наследственности. Следовательно, справедливость требует различного подхода к ним, отсюда – острая реакция на своеобразие людей, отстаивание индивидуального подхода к человеку». Его статья называется: «Монархия, как высшая стадия демократии».

А. Зиновьев, в «Нашем Современнике», заявляет: «Пока Зиновьев с его результатами социального анализа не будет официально признан в России и максимально использован – не поднимется Россия». Ну, а может быть обойдется без него? Лучше бы было… Очень любопытно высказывание И. Ивойловой, начальницы Института Криминалистики РФ в газете «Труд», о Туринской плащанице: «То, что ей вполне может быть 2000 лет и она несет на себе следы человеческого тела – факт. И в том, что человека, перед тем как распять, долго пытали, тоже доказано». Н. Калягин в «Москве» говорит о шести последних русских царях: «Это герои Софокла, злым античным роком перенесенные в роман Троллопа или в пьесу Сарду. Наверное, это и самые интересные люди в мировой истории Нового Времени».

В отделе рецензий в № 2 С. Костырко касается, – жаль, что вскользь и поверхностно, – проблемы сношений России с Тибетом, Индией и буддизмом в конце XIX века, в частности, в связи с поездкой наследника престола на Дальний Восток и с фигурой князя Э. Ухтомского.

В № 1, в отделе обозрений, В. Губайловский, по вопросу о «научном атеизме», восклицает: «Как атеистом может быть ученый – человек, поразившийся красоте и гармонии реального мира? Как он отвечает на вопрос об источнике этой гармонии?»

Общее впечатление о состоянии сегодня русской интеллигенции, если судить по «Новому Миру», – сумбурные метания в атмосфере сумерек. Сумерки перед рассветом или перед погружением в беспробудную ночь? Будущее покажет.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 сентября 2003 года, № 2738, с. 2.

«Новый мир» за 2003 год

№ 3. Из трех рассказов Л. Зорина, объединенных общим заглавием «Из жизни Романа», сильнее всего жутковатая история «Палка».

Русский, приехав в Ригу вскоре после второй оккупации Латвии большевиками, пытается ухаживать за молодой латышкой; а та думает, что ему поручено ее арестовать.

Повесть М. Гуреева «Быстрое движение глаз во время сна» есть невероятная белиберда с беспомощными потугами на мистику.

Под заглавием «Книга о жизни» А. Василевская рассказывает о своей работе медицинской сестрой на ленинградском фронте во время Второй Мировой войны. Труд, конечно, святой; и то, как она себя приносила в жертву, трогает до глубины души. Но горько, что все это служило черному делу большевизма, которое несло рабство и уничтожение не только по несчастной России, но и далеко за ее пределы.

Из «дневниковых записей» И. Дедкова «Уже открыт новый счет», выпишем нижеследующий отрывок: «Пораженно смотрю я на многих нынешних деятелей демократии: они прозрели в 56, в 60 лет, и я мысленно спрашиваю их: а где были ваши геройские головы раньше? Или вы не прозревали, потому что вам и так было вполне хорошо? Вы немало делали для того, чтобы соответствовать правилам жизни, которые резвее всех проклинаете сегодня».

В «Библиографических листках», в выдержке из «Нового литературного обозрения», Р. Зернова вспоминает о профессоре Г. Гуковском, лекции которого я когда-то слушал в ЛГУ, и об его жене, которая там же преподавала нам старо-французский язык: «Женскую красоту он ценить умел – все знали, что его жена, Зоя Владимировна, была им выбрана по фотографии, когда еще была абитуриенткой».

№ 4. А. Латынина в эссе «Я играю в жизнь», разоблачает нелепые и отвратительные политические идеи Э. Лимонова, справедливо определяя их как «кровавый кошмар»: «Основным принципом новой цивилизации должна стать опасная, героическая, полная жизнь в вооруженных кочевых коммунах, свободных содружествах женщин и мужчин на основе братства, свободной любви и общественного воспитания детей. Мерзлые города должны быть закрыты, а их население рассредоточено. Образование станет коротким и иным. Мальчиков и девочек будут учить стрелять из гранатометов, прыгать с вертолетов, осаждать деревни и города, освежевывать овец и свиней, готовить вкусную жаркую пищу и учить писать стихи». Бред, конечно. И кому подобное нужно?!

Солженицын («Двоение Юрия Нагибина») беспощадно разбирает жизнь и творчество покойного писателя, уличая его в приспособленчестве, ненависти к русскому народу и моральной распущенности.

На основе главным образом его последних книг (кое-что из них и мы тоже читали).

Трудно было бы возражать. Но у меня в памяти он живет, прежде всего, как автор милых и простых рассказов о природе, охоте и рыбной ловле, близких по духу ко школе деревенщиков. Жаль, что он ими не ограничился!

В «дневниковых записях» И. Дедкова обнаруживается, на сей раз, несимпатичная ностальгия по рухнувшему большевизму. Понятно, что он недоволен современным положением; но лучше ли было прежде? Рассказ Д. Новикова «Куйпога», о поездке на побережье Белого моря, вызывает сочувствие по настроению, коем проникнут. Но, увы! Как и многое в «Новом Мире», это скорее очерк, чем рассказ. Ни сюжета, ни событий; ряд минутных впечатлений.

М. Шапир («Отповедь на заданную тему») разбирает текстологические проблемы, возникающие при переиздании Пушкина. Его соображения могут скорее интересовать узкий круг специалистов-филологов, чем широкую публику.

Из отдела рецензий, выпишем цитату из книги А. Елпатьевского «Испанская эмиграция в СССР»: «Поведение испанских коммунистических лидеров в СССР было недостойным во всех смыслах. В то время как они жили окруженные всеми удобствами и пользовались материальными привилегиями, испанская колония, состоявшая из остальных коммунистов и членов их семей, была жертвой голода, холода, туберкулеза и самого мрачного отчаяния. Особенно постыдной была позиция пассионарии и ее компании в отношении детей, которые удерживались в СССР “чтобы воспитать их как хороших коммунистов”».

В романе А. Азольского «Глаша» дается совершенно ложная интерпретация исторических событий переворота в Индонезии (которая прямо не названа, но явно подразумевается), когда здоровые национальные силы, опираясь на армию, разгромили коммунистический заговор (строившийся при активной участи многочисленных в данной стране китайцев). Это был редкий в нашем веке случай, когда добро восторжествовало надо злом, когда победило безусловно правое дело, посрамив темные, преступные козни.

Роман написан легким, живым языком, и читается с интересом, хотя и коробит ненужная вовсе в нем некрасивая эротика. Главный персонаж – советский дипломат и его жена; их судьба тесно переплетена с происходящими в государстве под тропиками интригами и междоусобиями, на чем и основан сюжет.

№ 5. Повесть «Танк» В. Голованова построена на галлюцинациях автора в связи со Второй Мировой войной, которую он не переживал, но о которой слышал рассказы деда. А центральный эпизод – как утонул в омуте при купании в реке, его двоюродный брат, вместе с двумя маленькими дочерьми. История жуткая, но как сюжет остается слабой. Судя по языку, автор не лишен таланта, но пока не умеет им пользоваться.

Душа отдыхает на милом коротком рассказике А. Волоса «Путевка на целину», о молодых супругах, которым любовь помогает переносить трудности, это – единственная вещь, ради которой номер стоит читать.

Три статьи, Н. Елисеева, К. Анкудинова и о. А. Гастева, объединены названием «Табу и антитабу в культуре и нравах». Они оставляют раздражающее впечатление надуманных, неподлинных проблем. Два первых автора ратуют за вседозволенность, за право искусства не признавать морали и не беспокоиться об общественной пользе. Третий им возражает с христианской точки зрения (пытаясь ее модернизировать и переоценивать), но крайне неубедительно. Сдается, эта проблема важна для постсоветской элиты (вернее бы сказать, псевдоэлиты); навряд ли народ над нею задумываются. Православные христиане знают, как надо жить; часть населения Эрефии, сохраняющая, сознательно или нет, старые устои, тоже знает (если от правил на практике и отклоняется). А часть, вполне развращенная большевизмом и неокапитализмом, делает любые гадости и в оправданиях и принципах не нуждается.

Не можем согласиться с рецензиями Д. Быкова. Жалеть о расстрелянном журналисте М. Кольцове, человеке насквозь бессовестном, мы не в состоянии. Любить Хемингуэя тоже не можем. Оба, за то, что писали о гражданской войне в Испании, заслуживали стенки (которую Кольцов и получил: туда ему и дорога!).

Отдел «Библиографические листки» в отличие от обычного, – на сей раз сер и скучен. Отметим с сочувствием слова о. Михаила Ардова из статьи «Симптомы страшной болезни», в «Огоньке»: «Мораль убывает везде. Если бы 30 лет назад принцесса Диана, едучи из кабака со своим любовником, разбилась, то вряд ли бы на ее могилу несли тонны цветов, как это происходит сейчас».

Н. Сиривли пишет о кинофильмах, Г. Заславский о театральных пьесах. Увы, все о таких, которых бы нам ни за что не хотелось видеть.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 января 2004 года, № 2743, c. 4.

«Новый мир» за 2003 год

№ 6. В теперешнем «Новом Мире», в целом, отдел беллетристики – наименее интересный. Все сколько-то важное сосредоточено в отделах «Библиографические листки», «Рецензии» и статьях на различные темы. С этих отделов и начнем.

Д. Шеваров, рецензируя опубликованную переписку между В. Астафьевым и В. Курбатовым, комментирует: «И совершенно не жаль, что такие громкие в свое время истории, как полемика Астафьева с Н. Я. Эйдельманом или сумятица, поднявшаяся после “Ловли пескарей в Грузии” в письмах почти не отразились». – А стоило бы пожалеть! Это были весьма позорные эпизоды травли большого писателя (полагаем, второго по рангу в России после В. Солоухина, тоже уже покойного). Их бы следовало помнить, – с тем, чтобы подобное не повторялось.

Из «Библиографических листков» выпишем размышления протоиерея Валентина Асмуса в газете «Завтра»; в статье «История есть суд Божий»: «Американская обезьяна (подчеловек в квадрате, многократно ухудшенный вариант современного западноевропейского подчеловека) хочет претворить все человечество в свой образ и подобие». И из «Русского журнала» мнение С. Бирюкова о генерале Франко: «Режим Франко 1939–1975 годов следует оценивать не как фашистский (для которого характерны приверженность мобилизационно-футуристической идеологии и стремление “переделать до основания” жизнь общества и природу самого человека), а как традиционалистско-охранительный.»

Отметим также наблюдение И. Денежкиной в «Н. Г. Ex libris»: «Проханов похож на труп. У него такая трупная рожа. Он может играть покойников в кино». Л. Зорин в «Деловом вторнике» констатирует: «Сталин – величайший из злодеев в истории». Совершенно верно; но никак не ново!

С одобрением и сочувствием процитируем из «Посева», из статьи «Пора избрать путь»: «Группа граждан настаивает на скорейшем и радикальном разрыве с советским прошлым и установлении прямого правопреемства с Российской Империей (до 1917 года)». Присоединяемся! Приведем также слова В. Славкина в газете «Время MN»: «Я крайне редко соглашаюсь с Жириновским, но здесь он прав: нужно вписать в закон буквально две фразы – государственным языком является русский. Для написания должна использоваться кириллица. Все!»

И. Манцов в «Кинообозрении» со вполне законным негодованием разбирает три фильма, один американский и два постсоветских, дружно демонстрирующих полное презрение к русскому человеку.

К. Якимец в статье «Окно в Америку» старается нас убедить, со щедрым набором якобы научных аргументов, что следует целиком перенять американские нравы и подчиниться влиянию США. Да не будет! – Рядом А. Арутюнян («Стеклянный занавес Америки») показывает крайний идиотизм этих нравов и кретинической «политкорректное» при которой нельзя употреблять слово «черный» в смысле плохой, нельзя даже употреблять слово blackmail («шантаж») – все это для того, чтобы не шокировать негров! Но насколько же глупы предполагаемые негры, способные обижаться по такому поводу?

А. Солженицын сурово критикует поэта Д. Самойлова за приспособленчество. А. Латынина не очень убедительно призывает воздержаться от критики литературы советского времени и тогдашних писателей, выполнявших приказы правительства.

Рассказы В. Панова «И там жили» – о быте советских концлагерей, подчеркнуто реалистические, без особых ужасов, но передающие жуткую, тоскливую атмосферу заключения.

Рассказ М. Палей «Вода и пламень» есть нечто вялое, никчемное, – непонятно, зачем написанное, зачем напечатанное. О знакомстве автора с пожилым немцем, служащим при бассейне для публики в каком-то маленьком германском городке.

Рассказ «Третье дыхание» В. Попова – увольте! Немыслимо читать скучнейшую галиматью, тянущуюся с унылой бесконечностью.

№ 7. Рассказ Ю. Буйды «Кенигсберг» разворачивается на фоне нелепого города, старинного германского города, присоединенного к Советской России.

Пламенная и бесконечная любовь студента к женщине, годящейся ему в матери… цепь романтических убийств… с подпочвой наркобизнеса… все это изложенно на молодежном сленге, нелегком для понимания. А рассказ все же бесспорно талантливый! Жаль только, что к концу он переходит в набор неприятной и антихудожественной чепухи.

Читая рассказы Н. Горлановой и В. Букура (они пишут вместе), спрашиваешь себя, действительно ли современная Россия превратилась в сумасшедший дом, или это только авторы ее видят в таком свете?

«Игры на свежем воздухе» А. Смирнова – воспоминания о детстве, слегка скучноватые.

Из двух рассказов М. Степановой первый «Черная кошка» – подчеркнуто аморальный; второй «Татина Тителяевна» – определенно омерзительный: описание агонии женщины, умирающей от рака. Почему-то в современной постсоветской литературе, в том числе и в «Новом мире», подобные сюжеты ныне в большой моде…

«Средокрестия Москвы» Р. Рахматуллина рисуют картины истории и географии Белокаменной; как и прежние, они симпатичные и интересные.

Много места в номере занимает «Набоковиана», с очерками С. Чекаловой, Н. Мельникова и С. Костырко, посвященными недавно изданным биографиям покойного мэтра. Мы решительно не считаем Набокова большим писателем. Пока он писал по-русски, его можно было называть подающим надежду и стоящим несколько выше среднего уровня. Перейдя же на английский, он стал проявлять ярко выраженный дурной вкус, и творчество его скатилось на уровень зеро.

В «Кинообозрении» Н. Сиривли выражает мысль, что «после взрыва небоскребов в Нью-Йорке» почувствовалась полная исчерпанность постмодернистской концепции человека. И считает, что в связи с этим, в кинематографе наметился сдвиг к поискам абсолюта, и стали появляться фильмы с попытками «прикоснуться к реальным метафизическим основаниям бытия».

В отделе «Библиографические листки» приводится мнение В. Башлачева из «Спецназа России», что «невидимая война через аборты погубила русских детей в 2,5 раза больше, чем погибло в трех видимых катаклизмах» (то есть в Гражданскую, во Вторую Мировую и при раскулачивании). Если нынешнее состояние продлится еще 10 лет, то будущего у нас русских – просто нет».

Д. Быков, в «Консерваторе», думает, что «Бог наблюдает за Лимоновым с одобрением и интересом». – Вот уж уверены, что нет! Полагаем – с отвращением. Вот Вельзевул тот вероятно, с сочувствием. Зато А. Латынина вполне права, говоря во «Времени» о том же Лимонове, что он «грезит о кошмарной утопии и вбивает свои страшные бредни в неокрепшие мозги молодых маргиналов».

А. Зубов в «Посеве», полемизируя с американским русистом Т. Грэмом, восклицает: «Грэм считает, что СССР был Россией, я – что СССР Россию отрицал». Что правда, то правда.

Согласимся также вполне со словами Л. Бородина в «Литературной Газете»: «Ограничению подлежит все, способствующее уничтожению жизни на Земле – и хищничество в отношении природы, и такие, допустим, явления, как гомосексуализм и лесбиянство, ведущие к прекращению человеческого рода».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 марта 2004 года, № 2745, c. 5.

А. И. Солженицын об А. К. Толстом

С некоторым опасением начал я читать статью А. Солженицына в «Новом Мире» (номер 9 за 2004 год) «Алексей Константинович Толстой – драматическая трилогия и другое». Дело в том, что А. К. Толстой – один из моих любимых поэтов, и мне было бы больно прочесть о нем резкий отзыв. А таких ведь делалось не мало, – левые современники его зачислили в реакционеры, да и позднейшие критики, по разным причинам, нередко на него нападали.

Что никогда не мешало ему, прежде и теперь, иметь многих поклонников в России и за рубежом. К числу их принадлежал, между прочим, Великий Князь Владимир Кириллович, – с которым у меня были когда-то интересные о нем разговоры. Да и к ним же видимо принадлежит талантливый и известный русский писатель на французском языке Владимир Волков; поскольку влияние поэта явно сказывается в его исторических романах.

Но я боялся напрасно. О слабостях и недочетах, которые бесспорно есть в раннем романе «Князь Серебряный», Александр Исаевич упоминает как бы нехотя, явно не придавая им чрезмерного значения.

А о Трилогии прямо говорит: «Большое достижение русской драматургии, недостаточно оцененное».

Можно вполне согласиться и с оценкой Солженицына последней из трех пьес «Царь Борис» как «наименее удачной». А равно и с тем, что вершину этого цикла представляет «Царь Федор Иоаннович». Любопытна психологически (хотя и с оговорками) попытка автора «Красного Колеса» сравнить Федора Иоанновича с царем Николаем Вторым.

Настойчивое сопоставление Трилогии с пушкинским «Борисом Годуновым» естественно и законно, но его, пожалуй, лучше бы выделить в особый и отдельный этюд. А вот насчет драмы «Посадник» можно уточнить, что она действительно не закончена (а не представляет собою умышленный отрывок); сохранились планы окончания, подготовленные Толстым.

Серьезные возражения напрашиваются на суждение в статье о лирической поэзии А. К. Толстого; «Большая часть обращена к будущей жене, а от женитьбы – почти пресекаются».

То есть тут есть некоторая двусмысленность. Ведь формально повенчаться с Софией Андреевной, по первому браку Миллер, Алексею Константиновичу удалось только очень поздно (первый муж не хотел давать развода). Но фактически они жили вместе с 1856 года. К «будущей жене» обращены, собственно, такие стихи, как (шедевр творчества Толстого!) «Средь шумного бала» и «Слушая повесть твою, полюбил я тебя, моя радость».

Тогда как уже после их соединения написал «Крымские очерки», полные любви писателя к его подруге, и множество других стихов; например, «Порой, среди забот» (1857), «Осень. Осыпается весь наш бедный сад» (1858), «Минула страсть» (1858), «Слеза дрожит в твоем ревнивом взоре» (1858), «О, если б ты могла» (1858), «На нивы желтые нисходит тишина» (1862), «Вновь растворилась дверь» (1870). Которые все отражают немеркнущую любовь к его на всю жизнь избраннице!

Любопытна разница в оценке. Солженицыну нравится фольклорный элемент у Толстого. А, к примеру, Наум Коржавин, в предисловии к подсоветскому сборнику стихотворений, считал эту особенность стиля за неудачную.

Не могу согласиться со мнением, что у А. К. Толстого нет «кратких афоризмов». Такие формулы как: «Все, что им не взвесить, не смерити, – То кричат они, надо похерити», или, скажем «Я ведь тоже народ… Ты народ, да не тот!» или даже, наконец: «У науки нрав не робкий», – разве не вошли в жизнь и не цитируются на каждом шагу? А примеров можно бы привести и еще немало.

А вот что меня очень удивляет в новомирском очерке— это отсутствие всякого упоминания о драме «Дон Жуан де Маранья»! В которой ведь Толстой выразил целый ряд важных для него философских идей, и в которой он шел по стопам и вступал в соперничество с целым рядом великих предшественников и талантливых современников. В том числе с Тирсо де Молиной, Мольером, Соррильей, Пушкиным, Лесей Украинкой… и список этот можно бы продолжить.

Добавим еще, что отрывок оттуда «От Севильи до Гранады» стал ведь известным и популярным романсом, исполнители коего часто и не знают, что текст его создан тем же человеком, что и «Князь Серебряный».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 19 февраля 2005, № 2765, с. 3.«Новый мир» № 11 за 2004 год

Литературную часть номера можно резюмировать словом: кошмар. Кошмар ужасающий, тоскливый, переходящий в чувство томительной скуки; кошмар на различном художественном уровне.

Повесть В. Маканина «Коса – пока роса» бездарна и отвратительна. Рассказ Б. Екимова (одного из последних продолжателей школы деревенщиков) «Не надо плакать», стоит по качеству куда выше, рисуя чудовищный быт хутора в глухой провинции. В отличие от него рассказ (скорее очерк) В. Голованова «Эти квартиры» описывает повседневную жизнь большого города, нудную и бессмысленную, переполненную безвыходными конфликтами и непредсказуемые затруднениями.

Журнал, в целом, выражает всегда недовольство тем, что публика в Эрефии увлекается детективами, отечественными и иностранными. Но диво ли? Вот серьезная-то литература такова теперь, соответствуя терминам, выкованным в перестроечные времена: чернуха и порнуха. Почитать такое – хочется биться головой об стену! И, во всяком случае, – жить не хочется. А ведь надо – в том числе и в РФ…

Главы из книги «Горький» В. Басинского представляют собою субъективную, – но весьма интересную! – попытку пересмотреть биографию писателя, в частности его детских лет, как ключ к его творчеству.

В серии статей под общим названием «Ессе homo», статья А. Столярова «Розовое и голубое» – подлинно страшная. Она говорит о вполне возможном и даже вероятном варианте будущего человечества. В коем восторжествовавшие содомиты и лесбиянки будут править миром, а потомство будет производиться искусственно в пробирке. Нормальные же люди окажутся либо уничтожены, либо порабощены и загнаны в нечеловеческие условия.

Ему возражает Т. Касаткина, в статье «Вечный человек», ссылаясь на Честертона (у которого позаимствовано и заглавие) и на Вл. Соловьева. Не пойдет ли развитие отвернувшегося от Бога человечества именно тем путем, который этот последний предсказывает?

Напрашивается мысль, что единственный образ действий для нормальных людей был бы, должен бы был быть, взбунтоваться пока не поздно и стереть извращенцев с лица земли, минимум – запереть в грязные трущобы, где им место! Иначе… вот прочтите, что нас ждет… Очень бы надо прислушаться к предупреждению, прозвучавшему на страницах «Нового Мира»!

С изумлением и с глубоким негодованием читаем, в «Кинообозрении Натальи Сиривли» восторженный отзыв о корейском фильме «Самаритянка» (которого не видели и не хотели бы видеть!). В нем с полным одобрением и сочувствием изображены вещи, преступные и безобразные даже с точки зрения развращенного Запада: педофилия и детская проституция. А как отрицательные персонажи представлены те, кто подобным развлечениям пытается мешать: полицейские и родители (в том числе, христианские).

Однако г-жа Сиривли свидетельствует о полной утрате морального чувства, о неспособности различать между белым и черным, добром и злом…

Тяжелую ответственность берет на себя журнал, публикуя выражение таких взглядов, как у нее!

Навряд ли уместно появляющееся в «Библиографических листках» нововведение нидерландский язык (вместо «голландский»).

Высказывание Д. Ольшанского о писателях советского времени в большинстве случаев неудачные; но вот о «советском графе» он выразился вполне точно: «А. Н. Толстой: талантливый, ничего не поделаешь, но слишком уж мерзкий». Интересно горестное упоминание Е. Рейна, что теперешние студенты не желают читать Маяковского (как, впрочем, и других поэтов советской эпохи).

Совершенно напрасно И. Манцов восхваляет тенденциозные и пустопорожние «Размышления над причинами революции» А. Зубова (печатавшиеся в «Новом Мире») и уж вовсе зря вновь пытается «сбросить Пушкина с корабля современности» (что делали без успеха люди покрупнее его). Еще более зря Т. Жирмунская восхваляет никому не нужную и справедливо забытую поэтессу С. Парнок, причем в циничных и неприличных выражениях.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 16 апреля 2005, № 2769, с. 5.

Журнал «новый мир» № 12 за 2004 год

В отличие от других номеров, в данном очень много места отведено литературному отделу.

Повесть И. Савельева «Бледный город» (имеется в виду Уфа) – о «неформальных молодых людях, путешествующих автостопом». У которых нет никаких убеждений, да и никакого смысла в жизни, и которые разговаривают на специальном молодежном жаргоне (сленге). Может быть, читателю журнала они интересны; нам – нет. Для нас их речь – порченая и неприятная, а их поведение – нелепое и малоизвинительное.

«Маленькая повесть» А. Матвеевой «Итальянское вино» описывает ее с мужем путешествие по Италии. Но она ничего не видит, ни на что не обращает внимания, даже в столь замечательных с исторической точки зрения городах, как Равенна; единственное, что ей важно, это – вино, которое она в них пьет. Что же, пить вино не грех; но следовало бы умеренно (правило, которое она не всегда соблюдает). Единственное, что чуть-чуть пробуждает в ней чувство, это – воспоминания о Наполеоне на острове Эльба. Отметим специально, что нас очень коробит в ее тексте Перуджа, вместо Перуджия, как бы оно получалось по-русски. Разница между языком интеллигенции и языком образованщины…

Короткие рассказы Е. Шкловского (4 штуки) – импрессионистические наброски мгновенных эпизодов, беглых встреч, мимолетных впечатлений.

Повесть В. Кравченко «Из пороха в порох» (то есть «Из праха в прах») рассказывает о том, как автор узнает о внезапной смерти отца, едет в далекий город на похороны, знакомится с целой группой дам, с которыми его родитель имел любовные связи (и с одной из них затевает поверхностную интрижку сам).

Общее у всех этих сочинений, длинных и кратких, – отсутствие сюжета, фабулы. А ведь это как раз весьма нужная вещь в литературе! Но способность создавать связную историю, столь необходимую для романа или хотя бы полноценного рассказа, ее постсоветские авторы, похоже, безнадежно утратили.

Критический отдел на сей раз беден. Александр Солженицын безоговорочно хвалит Михаила Булгакова и, вполне справедливо, защищает его от обвинений в антисемитизме. Жаль, что он не касается вопроса о вольностях, которые этот писатель себе позволил в трактовке евангельских событий, и не выражает свое по данному поводу мнение.

«Опыты» С. Боровикова под заглавием «В русском жанре» (хотя ничего специально русского они в себе не заключают) суть эротические фантазии, порою неприятные, а чаще – скучные.

О. Николаева публикует посмертно интервью, взятое у детского писателя Снегирева. Выделим его слова по поводу изменений в России: «Не так надо было сделать. Я переживаю только об одном – что не рухнула коммунистическая партия. Империя рухнула, а партия осталась, хотя должно было быть наоборот». С этим мы целиком согласны. Согласны и с его оценкой Хемингуэя: «Мы в 60-е годы попали под влияние Хемингуэя, а это, в общем, массовая культура». Остается сожаление, что Снегирев не рассказывает подробнее о своих встречах с бурятами-буддистами; он несколько раз упоминает эту тему, но сразу круто обрывает.

В отделе «Библиографические листки», отметим высказывание О. Айрапетова из журнала «Время новостей»:

«После февральской революции была создана чрезвычайная следственная комиссия, которая вынуждена была по всем статьям, которые инкриминировались деятелям двора, их оправдать. Состава преступления не было найдено. Я думаю, следственная комиссия добилась бы больших успехов, если бы рассматривала результаты деятельности общественных организаций, таких как Земгор или военно-промышленные комиссии».

Ю. Каграманов в «Континенте» сравнивает победу России над Наполеоном и над Гитлером: «Последствия нашей победы были для Европы совершенно другими, чем при Александре Первом. Советские войска освободили европейские страны от фашизма затем лишь, чтобы вновь закабалить их».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 11 июня 2005, № 2773, с. 2.«Новый мир» № 1 за 2005 год

Лучшее в литературном отделе (и первосортное!), это рассказ Р. Солнцева «Старица», выдержанный в манере деревенщиков и в тоне лирической ностальгии, на фоне, в данном случае, Татарстана.

Что до «маленькой повести» Р. Белецкого «Николай не понимает», мы тоже не понимаем, зачем такую, во многом отталкивающую, чушь печатать!

Роман В. Новикова «Типичный Петров» имеет подзаголовок: «Любовное чтиво». Доподлинно, чтиво. Пошлое и очень скучное.

Повесть Ю. Винер «Собака и ее хозяйка», сама по себе может быть и неплохая, навевает на нас такие вот размышления. Не только «Новый Мир», но и другие постсоветские журналы ужасно любят говорить о мучительных, часто унизительных болезнях, и вообще о физических страданиях людей или даже животных. На сколько-то чувствительного читателя эти темы неизбежно должны нагонять глубокую подавленность. А зачем бы это нужно? Читающая публика имеет за собой ужасы большевизма, тоску эпохи застоя и нынешние беспорядок и бессмысленность дестабилизированного и изуродованного общественного строя. Ей бы хотелось чего-либо светлого или уж увлекательного. Но когда она поворачивается к переводным или отечественным детективным романам, «серьезная» критика ее за это жестоко осуждает…

Вопреки вышесказанному, М. Кронгауз начинает свое эссе «Несчастный случай для одинокой домохозяйки» строками: «Вообще-то я люблю детектив и совсем не считаю его низким жанром. Какой уж там низкий жанр, если есть Честертон и Конан-Дойль. Как и любой ценитель жанра, я имею свои пристрастия, и наоборот. Из классиков почему-то не люблю Сименона и Агату Кристи» – De gustibus non est disputandum^350. Сименон мне тоже ничего не говорит, а Кристи – писательница весьма неровная, с подъемами и падениями. К сожалению, дальше Кронгауз, концентрируясь на детективной прозе постсоветских писательниц, довольно банально критикует их за трафареты (пожалуй, что просто неизбежные) и за погоню за коммерческим успехом. Глубже он, увы, не вникает; а стоило бы!

Из большой и интересной статьи В. Успенского «О единстве человеческого рода», выпишем такой пассаж: «В наше время божеские почести воздавались и прижизненные монументы сооружались азиатским диктаторам: Сталину, Мао, Ким Ир Сену, Саддаму Хусейну, Ниязову (он же Туркменбаши). Можно предположить, что во всех случаях, – от фараонов до современности, – инициатива обожествления и сооружения монументов обожествленному лицу исходила от самого этого лица».

В «Библиографических заметках», А. Громов пишет в «Global Rus.ru» (что это такое? понятия не имеем!): «Что же до России, то нет ничего более вредоносного для развития российского либерализма и западничества, чем зацикленность на антисемитизме. Для нормального человека (любой национальности) еврейский вопрос глубоко неактуален». Целиком и полностью с этими мыслями согласен!

Е. Рейн, в «Новом Времени», высказывает такое мнение: «Вся советская литература была еврейской. Как и кино. В кино были только евреи». Оставляем ответственность за автором!

С. Белковский в газете «Завтра» говорит: «Поскольку Россия является одновременно и христианской и исламской страной, для нее очень опасна доктрина христиано-исламского противостояния, которая навязывается США». С этим вот мы тоже вполне согласны!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 9 июля 2005, № 2775, с. 5.

«Новый мир» № 2 и № 3 за 2005 год

В номере 2 повесть Е. Долгопят «Гардеробщик» рассказывает о загадочном и бесследно исчезнувшем советском учреждении, где занимались исследованием снов, и сотрудники которого были в один не прекрасный день целиком ликвидированы. Автор хорошо выдерживает тон недоговоренности и смеси фантастики с бытовым реализмом.

«Маленькая повесть» А. Варламова «Вальдес» описывает опасную туристическую экспедицию трех студентов в уральскую тайгу. Взятая ими с собой неохотно девушка-соученица оказывается более их всех выносливой и спасает спутникам жизнь в почти безнадежной ситуации.

В номере 3 роман О. Ермакова «Холст» настолько скучен, что его немыслимо прочесть, – куда уж там рецензировать! А будет еще и продолжение…

Рассказы А. Карасева, – как оно часто случается в «Новом Мире», – суть скорее бытовые очерки и наброски. Они рисуют достаточно тяжелые советские будни в разной обстановке: в армии, в вузе, в деревне. Отметим интересные упоминания, в объективном тоне и без враждебности, о румынской оккупации в годы последней войны.

Повесть Н. Смирновой «В день желтого тумана» тоже, по сути дела, – очерк; но такой сумбурный и изломанный, что в нем трудно что-либо понять.

Иное дело – рассказы Л. Улицкой, сделанные с литературным мастерством и с предельной краткостью. Один из них, – о женщине, скрывавшей в советских условиях всю жизнь свое княжеское происхождение и открывшей его только перед смертью дочери. А та и ее сестра, в теперешних изменившихся условиях, находят, благодаря нему, родственников за границей и налаживают себе благополучную жизнь во Франции.

Номер можно бы назвать цветаевским, или даже антицветаевским.

Проблемам цветаеведения посвящены три статьи и пассаж в «Библиографических листках». Л. Панн («Из любви пешеходов») разбирает переписку Марины Цветаевой с Н. Гронским. О ней мы уже писали в «Нашей Стране». Повторим только, что в этих письмах интересны не столько личные отношения авторов, как их высказывания на литературные темы. И. Белякова («Сын поэта») исследует дневники сына Цветаевой Мура, – о них мы тоже уже писали. Несколько чрезмерны ее восхищения культурностью составителя и его предполагаемыми дарованиями. Конечно, он вырос во вполне интеллигентной семье и учился во французской школе (что, в советских условиях, могло представляться весьма престижным). Находить же у него особые таланты требует большой дозы воображения и благожелательности.

Любопытна в своем роде статья Т. Духаниной «Нецелованный крест» по своему открыто враждебному и резко отрицательному отношению к личности поэтессы. Она как бы настойчиво твердит и повторяет нам: «Не любите!» «Не уважайте!» и даже «Не жалейте!».

Но мы не послушаемся. Конечно, в творчестве и в высказываниях Цветаевой много противоречий, а в ее биографии немало грехов. Но это грехи такие, которые мы в состоянии простить. А ведь у других крупных поэтов бывают часто грехи непростимые. Например, у Маяковского и даже у Блока…

Напротив, совсем не разделяем сочувствия Духаниной С. Эфрону, киллеру на советской службе и ренегату белой эмиграции. Неубедительно звучат для нас и ее оправдания по адресу Мура; а уж утверждение, будто в дневниках сего последнего «чувствуется огромный талант», – мягко сказать, сильно преувеличено.

Вот осуждения, все в той же статье, по адресу матери Марины Ивановны, – они, да, не лишены оснований (хотя не слишком ли беспощадны, все же?).

Ю. Павлов, мнение которого, выраженное в журнале «День Литературы», воспроизведено в «Новом Мире», приписывает Цветаевой «духовную нерусскость, неправославность».

Это бедной-то Марине Ивановне, которая, – хотя главные языки Европы знала, как родной, и европейскую культуру понимала до глубины, – настолько чуждой чувствовала себя на Западе, что даже китайца воспринимала «почти как земляка»!

Марине Ивановне, писавшей, в самые страшные революционные годы:

За царевича младого Алексия

Помолись церковная Россия!

А кто из русских поэтов тогда так чувствовал и так говорил?

Бог весть, в какой степени ортодоксален г-н Павлов, какие подвиги патриотизма и обрядоверия за ним числятся. Но нам что-то от его жесткого фанатизма веет не Христом, а скорее Люцифером.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 июля 2005, № 2776, с. 3.«Новый мир», № 4 и № 5 за 2005 год

Удручает слабость литературных отделов; неохота о них и говорить.

В № 4 Г. Померанц («Опыт Майкельсона») рассказывает о своей дружбе с дочерью Белы Куна, горячо защищая память «вождя венгерской революции» и «идеального коммуниста». У нас о сей личности несколько иное представление, как о кровавом палаче и изверге рода человеческого. Но, понятно, de gustibus non est disputandum. В остальном, Померанц нас осведомляет, что: «Сближение мужчины и женщины – акт расширенного познания… Мужчина познает женщину, женщина познает мужчину». Мысли, конечно, глубокие. Поблагодарим автора за сообщение.

А. Латынина («Ваши классики – уроды и кретины») в том же номере, описывает деятельность Маруси Климовой, в частности по проведению фестиваля петербургского декаданса «Темные ночи»: «Действо происходило в самом подходящем для этого месте – петербургском зоопарке. В здании бывшего змеюшника толклись какие-то раскрашенные мужчины в коротких юбках и колготках, безголосые певцы с печатью всех возможных пороков на испитых лицах, столь же испитые поэты, произносящие на редкость убогие тексты и необыкновенно “смелые” модельеры, один из которых нарядил свою модель в костюм из сырых яиц, которые тут же на глазах у изумленной публики и разбил». Сие собрание «разношерстных трансвеститов» охранялось крепкими юношами в портупеях из национал-большевицкой партии Лимонова».

Докатились!..

Мы узнаем позже, что сама Климова «предпочитает Пушкину Дантеса (более того – он самый любимый ее герой во всей русской литературе)». Комментарии, пожалуй, излишни…

В том же номере В. Орлова («Как айсберг в океане»), обозревая современную молодую литературу в Эрефии, отмечает: «Мы ведь живем в мире, где, прямо скажем, не очень хочется держать глаза открытыми. Болезни, смерти, социальная незащищенность, как принято выражаться, “слоев населения”. А на деле – людей: голодающих пенсионеров, беспризорных детей, приезжих рабочих, без крова, куска хлеба, элементарного медицинского обслуживания».

Невеселая картина!

В отделе «Периодика» С. Беляев в журнале «Урал» констатирует: «Классическая русская деревня исчезла. Исчезла, видимо, навсегда… Деградации этой есть вполне научное объяснение: в XX веке в деревне происходит естественный отбор наоборот. Самые активные, трудолюбивые крестьяне либо сгинули в годы коллективизации, либо перебрались в город».

Д. Бирюков в «Русском Журнале» считает, что с Запада в Россию надо перенести нижеследующие ценности: «ниспровержение старой традиционной культуры, просветительское движение, радикальный отказ от тяжелого груза прошлого». Вот именно этого-то нам совсем и не нужно! Вот от этих вещей все зло в мире и пошло!

В. Иванов, тоже в «Русском Журнале», резюмирует: «Олигархат делом занят. Им не нужны ни великие потрясения, ни великая Россия. Путин – гарант того, что не будет ни того, ни другого». В «Даугаве» приводятся старые частушки; в том числе с такими словами: «Пойдем купим по нагану, – Убьем Ленина». Жаль, что не сделали…

В № 5 из отдела «Периодики», выпишем слова Н. Бобринского в журнале «Мы»: «Каждый из приведенных примеров показывает, что поддержка революции, принятие ее идей и следование ее законам было сопряжено с грехом. Итак, в 17 году наши деды, прадеды и прапрадеды в большинстве своем выбрали беззаконие, точнее, предали себя закону зла».

А. Первенцов в «Москве» вспоминает о первых месяцах Второй Мировой войны: «Мы встречали крестьян, которые ругали советскую власть открыто и говорили нам, что лучше жить сытым рабом, чем голодным свободным. Мы видели разнузданные страсти колхозников, открыто ждущих прихода Гитлера, мечтающих о смене режима».

Г. Свиридов в «Нашем Современнике» говорит об Ахматовой: «Она о Твардовском высказывалась не то, чтобы критически, она высказывалась о нем презрительно, снисходительно. Уничтожая его как поэта. Надо отдать должное Ахматовой. Женщина легендарной злобы, она ухитрилась обгадить своих современников, начиная с Блока. Да и мужа своего весьма принижала…». Последнее-то верно; но разве она отзывалась отрицательно о Блоке?

В отделе «Далекое и близкое» Л. Лопатников («Московский мальчик на войне») упоминает, что во время войны газета «Фелькишер Беобахтер» называла как подлинное имя Литвинова^351 Финкельштейн, добавляя: «Литвинов, как известно, – псевдоним; но истинная фамилия совсем иная». Жаль, что он ее не указывает!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 22 октября 2005, № 2782, с. 1.

«Новый мир» за 2005 год

№ 6. Номеру придают высокую ценность две превосходных литературоведческих статьи.

Талантливая и проницательная исследовательница творчества Пушкина, И. Сурат («Пушкин и назначение России»), приходит к совсем иным выводам о взглядах великого поэта, чем те, какие были признаны в советском пушкиноведении: «Для позднего Пушкина единственно возможной формой государственного устройства была монархия. Монарх должен обеспечить в стране прежде всего свободу и развитие просвещения – именно эти ценности составляли для Пушкина основу идеального государства». Сурат показывает, что Пушкин разделял исторические воззрения Карамзина, к которому вообще относился с чрезвычайным уважением. А тот писал: «В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит, и любовь первых приобретается страхом последних. Не боятся государя – не боятся и закона! В монархе соединяются все власти: наше правление есть отеческое, патриархальное. Отец семейства судит и наказывает без протокола – так и монарх в иных случаях должен необходимо действовать по единой совести». «Сюжетные функции монархов в “Анджело” и “Капитанской дочке”» – говорит Сурат, – «как будто иллюстрируют эти слова Карамзина: финальные поступки Дука и Екатерины Второй волшебным образом разрешают проблемы – герои спасаются монаршей милостью, действующей поверх закона».

В. Есипов («Подлинны по внутренним основаниям…») мастерски анализирует «Записки» А. О. Смирновой-Россети, которые официальная большевицкая пушкинистика объявляла подложными (потому что, опять-таки, из них встает иной Пушкин, чем тот, какого советские ученые хотели видеть). Справедливо отмечая имеющиеся в этих воспоминаниях, отредактированных ее дочерью, противоречия и анахронизмы, автор находит им должные объяснения и показывает их внутреннюю и бесспорную правдивость, часто подкрепленную другими источниками.

А. Латынина («Каверзы бессознательного»), полемизируя с О. Давыдовым, убедительно демонстрирует неприменимость к литературной критике фрейдовских методов психоанализа. М. Горелик («Детское чтение»), исходя из довольно обычного нежелания детей есть какую-либо нелюбимую пищу, пускается во сложные, и сомнительные, философские, социологические, психологические и политические построения, в коих нам трудно за ним следовать. Деревенщик Б. Екимов («Прощание с колхозом») рисует невеселые картины разрухи сельской жизни в постсоветской России. Во время войны, однако, – там, где немцы не мешали, – крестьяне очень умело и успешно переходили от колхозов к единоличному хозяйству…

В литературном отделе, два совсем между собою различных рассказа, – «Тысяча и одна речь» О. Ларина и «Чур» Н. Горлановой и В. Букура, – объединены общей тоской по жизни, близкой к природе и не подорванной городскими сложностями. Вероятно, и есть еще дикие уголки в бывшем СССР, где сохраняется старый быт, не разрушенный дотла большевизмом; да много ли их? и долго ли они уцелеют?

Повесть А. Бабченко «Взлетка», – вялый очерк, имеющий целью показать ужасы войны в Чечне; но герой даже не добирается еще в нем до поля битвы, а только ждет (сильно уже перепуганный) отправки. В «Книге Синана» Г. Шульпякова мы никак не можем центрального героя понять, тем более – ему сочувствовать! Интересуясь турецкой архитектурой, но не выучив хотя бы элементарно турецкого языка, он едет в Турцию и там, с крайней наивностью, дает неким проходимцам себя ограбить, ввязывается в драку, думает, будто совершил убийство… а когда благополучно выпутывается, зачем-то кончает с собой… Что особенно странно выглядит, поскольку рассказ ведется от первого лица…

В отличие от прежних номеров, в «Библиографических листках» нет на сей раз ничего интересного.

№ 7. Хотелось бы похвалить – рука не поднимается!

А. Мелихов («В долине блаженных») – автор тошнотворного «Романа с простатитом», печатавшегося раньше уже в «Новом Мире». Прочитав мерзкое начало его нового опуса, я дальше читать отказался, вопреки даже долгу службы.

А. Гулин («И не комиссар, и не еврей») рассказывает о положении русских пленных у немцев. Это было нечто ужасное (подробности можно найти, например, в книге Батшева «Власов») и, со стороны Германии, мало сказать, что безумное, – самоубийственное. Что понимали многие руководители Вермахта, но чего не мог понять Гитлер. Не оправдываемые ничем: немцы не были подготовлены к такому числу пленных, да; но почему они отказывались принимать помощь мирного населения?

Дальше, однако, Гулин, на 100% советский человек, пишет подлые, клеветнические строки о казаках, а о Краснове и Шкуро цитирует грязные вирши Демьяна Бедного. Казакам стоит запомнить имя очернителя, пачкающего память героев, умученных в большевицких застенках.

А за «Новый Мир» стыдно! Не следовало бы такое печатать!

«Воробей» А. Иличевского – бытовой очерк из времени организованного большевиками голода в России. Рассказ нестерпимо жуткий. Оставляющий тяжелое впечатление. Но что ж: об этих вещах нельзя забывать, и не грех напомнить.

A. Кушнер («Это не литературный факт, а самоубийство») разбирает историю и причины написания Мандельштамом известного стихотворения о Сталине. Причин было много, о чувствах поэта можно гадать; но главное, – что, впрочем, Кушнер сам признает, – трудно судить о людях, живших в то страшное, с трудом воображаемое время. Вот только напрасно он все время, и безо всякой нужды, лягает царей, то Николая Первого, то Екатерину Великую, – сравнивает их с большевицкими тиранами. Это вещи вовсе несоизмеримые.

В длиннейших «Размышлениях над причинами революции в России», А. Зубов ловко и бессовестно жонглирует историческими фактами так, чтобы превращать безусловно благие намерения и действия русских царей в обвинение против тех. Для этой цели он игнорирует препятствия, которые те встречали для осуществления своих пожеланий и требует от них, прибегая ко ссылкам на христианские добродетели, вещей совершенно невозможных и неосуществимых с точки зрения реального положения дел в соответствующие эпохи.

В «Библиографических листках», отметим высказывания А. Борцова в «Спецназе России»: «В сущности, в России живут лишь следующие четыре категории населения: 1) русские, 2) желающие быть русскими, 3) дружески относящиеся к русским и 4) враги. Все прочие квалификации не имеют никакого значения».

B. Брахман пишет в «Огоньке»: «Пастернак. Он был превращен едва ли не в главную эмблему русского либерального канона… Как все это сочетать с пресловутым сталинизмом Пастернака, который, что ни говори, был ему стихийно присущ? Считать “сталинские” стихи Пастернака такими уж вынужденными биография поэта не позволяет».

«Новое Время» приводит слова сотрудника «Фигаро» и близкого друга Ширака, А. Адлера: «Недопустимо, чтобы у чеченцев было, по существу, посольство в Варшаве. Недопустимо, чтобы поляки или прибалты аплодировали каждому чеченскому теракту против России».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 26 ноября 2005, № 2784, с. 4.

«Новый мир» № 8 за 2005 год

Рассказ Б. Екимова «Под высоким крестом», как и другие его рассказы, продолжает традиции деревенщиков. Сюжет, в данном случае, – существование теперь преступников, раскапывающих захоронения бойцов времен последней войны, с целью поживиться встречающимися в могилах – особенно немцев – ценностями. На фоне этой темы даны воспоминания, в частности женщин, об их страданиях во время боев, оккупации и последовавшей нужды.

Роман И. Полянской «Как трудно оторваться от зеркал…» рисует быт школьников недавних советских времен. Как подростки по всему миру, они влюбляются, ревнуют, ссорятся и страдают. Повествование не лишено очарования, хотя и чрезмерно растянуто.

А. Зубов продолжает свои размышления над причинами революции в России. Тогда как он в предшествующих выпусках свирепо бичевал блестящее царствование Екатерины Второй, он – неожиданно, хотя и справедливо, – воспевает дифирамб Императору Александру Первому; который, собственно говоря, следовал как раз заветам своей бабушки, не зря получившей имя Великой.

А. Латынина в «Энтомологии рода Фандориных» строго и придирчиво разбирает сочинения Б. Акунина. Но известная условность неизбежна в жанрах, которые этот писатель практикует, детективном и фантастическом. А что его книги увлекательны, – этого, пожалуй, даже самые лютые его враги и противники отрицать не могут.

Из отдела «Библиографические листки», выпишем нижеследующую цитату из разбираемой тут книги о. Георгия Эдельштейна «Заметки сельского священника»:

«Большевики плюнули в лицо всей православной России уже в первый месяц своего режима, когда устроили свое капище на центральной площади Москвы, принесли и захоронили там “мощи” своих “новомучеников”. С того дня так и повелось: митрополит Иосиф, митрополит Вениамин, о. Павел Флоренский, философы, поэты, тысячи и тысячи лучших сынов России, – в общем рву, а их палачи – у кремлевской стены или в Новодевичьем монастыре».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 7 января 2005, № 2787, с. 2.«Новый мир» № 9 за 2005 год

Выдающийся пушкинист В. Непомнящий в статье «Условие Клеопатры» блестяще анализирует отношения Пушкина с Мицкевичем. Жаль, однако, что он, вслед за Ахматовой, пытается отождествить польского поэта с итальянским импровизатором из «Египетских ночей».

Ахматова была более чем сомнительной литературоведкой и все время приписывала Пушкину свои домыслы, и искала у него совершенно несостоятельных политических аллюзий, идя в этом отношении в русле советской пушкинистики, несмотря на свои, казалось бы, резко оппозиционные ко сталинизму взгляды.

Относительно дискуссии, в номере, о смертной казни, с участием К. Ознобкиной, Т, Касаткиной и А. Василевского, скажем, что все это «слова, слова, слова». В нынешней России в особенности, где преступность приняла грандиозные размеры, было бы по здравому смыслу, нужна жесткая борьба за восстановление порядка. А казнь за преступления вроде изнасилования с убийством или за серийные убийства есть только справедливое (и даже умеренное) воздаяние за чудовищные поступки. Забавно, что Артур Кестлер, на чьи мнения авторы все время ссылаются, заставлял регулярно свою жену делать аборты. А ведь по справедливости, аборт есть самый худший вид убийства: применяемый к совершенно невинному существу и отнимающий у него целую жизнь, иногда, быть может, в потенции, долгую и счастливую.

«Крупа и Фантик» Е. Мальчуженко есть остроумный памфлет, – вымышленная переписка между Н. Крупской и Ф. Каплан. Заметим, что нас коробит высмеивание сей последней, стрелявшей в Ленина: трагическим и героическим концом она заслужила уважение, какою бы ошибочной ни была ее прежняя жизнь.

Коротенький рассказ С. Солодуха представляет собой попытку соединить сентиментальный жанр с жанром производственного романа, завещанного нам большевизмом.

«Незаметные праздники» А. Смирнова любопытны портретом семейной няни, словно бы взятым из пушкинских времен. Неужели этот тип русской женщины так еще и не перевелся, вопреки ужасам, бушевавшим долгие десятилетия над нашей страной? Радостно, если так.

С удивлением отмечаем захирение отдела «Библиографические листки». В нем по-прежнему много различных мнений – но почти не попадаются больше интересные. Видно, что жизнь полна проблем (иные из них нам понятны, иные – чужды), но не видно случавшихся прежде здравых идей. Трудности, беды, страхи, – а выхода не находится, о разумных путях ко спасению нет и помина. Грустно!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 4 февраля 2006, № 2789, с. 6.«Новый мир» № 10 за 2005 год

Лучшие специалисты по Пушкину, это, в наши дни, В. Непомнящий и И. Сурат. Оба они сотрудничают в «Новом Мире», что, полагаем, для журнала – большая удача. В данном номере, пожалуй, самое интересное, – окончание статьи В. Непомнящего об отношениях между Пушкиным и Мицкевичем. В ней много верного и глубокого. Жаль только, что автор идет по фальшивому следу, пытаясь связать итальянца-импровизатора из «Египетских ночей» с Мицкевичем. Эта идея принадлежит Ахматовой, пушкинистки крайне ненадежной, ибо она всегда искала у великого поэта аллюзии и приписывала ему свои собственные мысли, – обычно, совершенно необоснованно. Что до стихотворения «Он между нами жил», различные варианты из черновиков которого тут приводятся, самое надежное его окончание звучит, мы думаем, так:

О Боже, ниспошли

Твой мир в его страдающую душу.

«Марбург» С. Есина – описание, с неприятными физиологическими подробностями, недугов пожилой женщины и страданий больной старой собаки. Вроде бы, из этого роман трудно сделать; Есину, во всяком случае, не удалось. А какому читателю такие сочинения нужны, – тщетно ломаем себе голову! Казалось бы, за подобными материалами лучше обращаться к учебникам медицины или ветеринарии. Отнюдь же не к художественной литературе!

Центральный персонаж рассказа О. Новиковой «Любя», некий Евгений, состоит в эротической связи одновременно с Ахматовой и Цветаевой, обеими уже весьма немолодыми. Как-то неловко себя чувствуешь перед лицом столь неделикатных фантазий касательно двух женщин, талантливых и много за свою жизнь страдавших. Да еще сильно отталкивают безо всякой нужды вводимые в текст отвратительные заборные слова.

А. Латынина в очерке «Психотронная пушка», разбирая разные анекдоты про Путина, констатирует, что «реальный Путин лишен ярких черт, на месте его – вакуум, пустота».

Из отдела «Библиографические листки» выпишем нижеследующие высказывания Д. Комма в журнале «Искусство кино»:

«В последнее время, когда я смотрю российское кино, мне кажется, что оно сделано инопланетянами, бесконечно далекими от человеческих представлений о добре и зле, благородстве и подлости, честности и бесчестья. Когда смотришь жанровые фильмы, сделанные в Америке или Европе, Китае или Японии, в них обнаруживается некое сходство тех принципов, что указывают на нашу общую принадлежность к племени людей. Например, идея о том, что быть честным не всегда прагматично, но всегда почетно. Или о том, что лежачего не бьют. О том, что любовь не продается. И о том, что быть сильным не значит быть правым. Этим законам можно не следовать в жизни, но их нужно знать. Я думаю, что именно здесь кроется причина кризиса отечественного кино. В конце концов, никто еще не снял фильм о том, что лживость и подлость – это добродетели».

Б. Межуев в «А.П.Н.»: «России нужно крепить вокруг себя пояс лояльных и дружественных, геокультурно родственных соседних государств». Сие есть голос здравого смысла! Но почему-то делается противоположное. В частности, по отношению к балтийским странам и к Японии.

Согласимся также целиком с высказыванием М. Веллера в «Литературной Газете»: «А тот, кто против смертной казни, пусть поставит себе в паспорт специальную отметку: своего убийцу заранее прощаю, помилуйте его, не казните! А я не хочу, чтобы моего убийцу миловали…»

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 18 февраля 2006, № 2790, с. 4.

«Новый мир» № 11 за 2005 год

Публикуемая тут переписка между К. Чуковским и музыкантшей М. Юдиной показывает, что оба занимались благотворительностью и старались делать добро людям (тогда того, пожалуй что, и не стоивших, как Евтушенко). Разница в том, что Юдиной руководило сознание христианского долга, а Чуковским, очевидно, только унаследованная от русской интеллигенции традиция (сделавшаяся анахронизмом в страшных большевицких условиях).

М. Кронгауз исследует книги и статьи о Путине, и единственное, что он может констатировать о том, это, что он «человек без свойств». Не стоит, однако, думать, что такие люди безопасны: зло легко вливается в пустоту. Роман Д. Новикова начинается с красивого описания северного лесного пейзажа; к сожалению, он затем переходит в неинтересную болтовню.

Отдел «Библиографические листки» на сей раз богат любопытными данными.

Я. Винницкий в польском журнале «Wprost» делает предположение, что русские в 22-ом веке вымрут. Другую возможность он видит в том, что они «адаптируются» в западную цивилизацию. Тоже не весело! Надеемся, – не будет ни того, ни другого. В «АПН» В. Голшнев констатирует, что «принадлежность к русской нации определяется желанием к ней принадлежать». Оно и верно: и даже – само собой разумеется. И. Джадан, там же, считает, что: «Суверенитет языка есть освобождение его от любых навязанных нации извне слов и стереотипов. Это – способность называть вещи так, как ты считаешь нужным, ни на кого не оглядываясь. Произносить “на Украине”, а не “в Украине” и писать “Таллин” с одним «н», плюя на то, что об этом думают иностранные дипломаты».

Вот мы так и делаем!

Е. Душечкина в журнале «Знание-Сила» доказывает, что-де имя «Светлана» не православное. Сколько нам известно, Церковь его однако допускала, считая, что оно является переводом греческого имени «Фотиния».

В «Топосе» небезызвестная – с худой стороны, – М. Климова приводит слова французской извращенки С. Рабишон: «Я не призываю всех русских женщин становится лесбиянками». (А затем, в других словах, именно призывает!). Опять-таки: надеемся, что сии сатанинские пожелания не найдут себе отклика. Число ненормальных в половой области субъектов обычно ограничено природой и в России никогда не было велико.

Вопреки мнению М. Кудимовой в «Неве» цыгане отнюдь не «потомки древних дравидов». Они принадлежат к белой расе и говорят на индоевропейском языке индоиракской группы. Что не должно служить критерием, понятно, для определения их моральных и социальных свойств.

Писатель М. Веллер высказывается следующим образом в «Политическом Журнале»: «Национальная идея возможна сегодня только одна – месть и справедливость. Национальную идею я слышу от киоскерши у метро, от простого народа. Вот когда депутаты и олигархи будут висеть на фонарях вдоль проспекта, вот национальная идея. Я думаю, что она Кремль не очень устраивает». Мы склоны бы с ним согласиться!

И. Павлов в «Неве» вспоминает, приводя подробные сведения, о годах Второй Мировой: «Жизнь на оккупированной румынами территории была намного легче, чем в областях, захваченных немцами».

А. Сокуров в «Искусстве кино» вполне правильно отмечает, что «кинематограф, который является проводником зла, насилия – чрезвычайно опасен». Что мы и испытываем на каждом шагу. В. Сорокин восклицает в «Известиях»: «Я в совок опять не хочу. И в андеграунд – тоже». Вполне его понимаем!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 8 апреля 2006, № 2793, с. 7.«Новый мир» № 12 за 2005 год

А. Друзенко («Przepraszam») живо изображает треволнения и злоключения советского журналиста в Польше. Д. Шеваров («Сонечка») в милом коротеньком рассказе вспоминает о впечатлениях детства. Е. Шкловский («Похищение») напоминает об опасностях, какие сулило в большевицкие времена приближение, хотя бы и случайное, к дачам вождей и членов старшей номенклатуры. А. Уткин («Дым»), которого мы помним по превосходному роману «Хоровод», когда-то опубликованному в том же «Новом Мире», предлагает нам на сей раз нечто беспредметное, бесформенное и, увы, неинтересное.

Блестящее, но порой парадоксальное, эссе И. Клеха «Любовь под подозрением» посвящено «Анне Карениной» и, шире, Льву Толстому. Читаем не без восхищения; хотя все же писать слово мир через десятиричное и не согласны!

Можно бы без преувеличения охарактеризовать как блестящее и другое литературное эссе в том же номере, «Одинокий парус Остапа Бендера», С. Белякова, художественное и остроумное. Однако мы решительно не согласны с тем, чтобы считать за прототип «великого комбинатора» Валентина Катаева! И полагаем, вопреки автору, что нельзя оторвать «Двенадцать стульев», да и «Золотой теленок» от старой традиции novela picaresca^352: Бендер есть сниженный Жиль Блаз и вульгаризированный «Фигаро», приспособленный к среде и эпохе.

Впрочем, и в русской литературе можно бы оглянуться на Кречинского и даже Хлестакова. Причем некоторым моральным извинением ловкого мошенника является несовершенство общества, в коем он живет.

Тогда как Катаев есть не что иное, как и А. Н. Толстой и Евтушенко: жутковатый образ талантливого художника, продавшего свою душу Диаволу… Куда более страшный, чем образ гоголевского Черткова, губившего главным образом себя самого.

В. Сендеров («Общество и власть в России») говорит много правды – дай Бог, чтобы читатели журнала ее услышали и поняли! – о царствованиях Екатерины Великой, Павла Первого, Александра Первого и Второго и даже Николая Первого; правда, к императорам Александру Третьему и Николаю Второму он явно несправедлив.

С отвращением перелистываем бездарный пасквиль Г. Шульпякова «Пушкин в Америке». Зачем «Новый Мир» пачкает такой гадостью свои страницы? Это, к несчастью, уже установившаяся традиция с легкой руки Синявского и затасканная потом всякими там Дружниковыми. За границей она финансируется Америкой для дискредитации России.

В самой же России следовало бы законом запретить поношение великих людей, которыми наш народ гордится, и в первую очередь гениального и несравненного поэта.

Конечно, помрачить его славу, выдумывая про него мерзости, не могут никак. Но все же… Нелепо читать непроходимую чушь о Пушкине, принимающем ислам, становящемся гомосексуалистом, – и прочий набор чепухи.

Но по каким мотивам подобное все же печатается?!

В отделе «Библиографические листки» отметим высказывания С. Пыхтина в «Москве»: «Удивительно, но факт: в русском национальном сознании не осталось никаких следов от неблагоприятных последствий уступки русских колоний в Америке». Между тем, они «к 1825 году простирались на юге до залива Сан-Франциско». Правильно замечает автор: «А ведь сохрани их Россия, и вектор развития был бы существенно изменен».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 22 апреля 2006, № 2794, с. 4.

«Новый мир» № 1 за 2006 год

Н. Ключарева в романе «Россия: общий вагон» рисует исключительно безрадостные картинки людей, потерявших все моральные устои и какой бы то ни было смысл жизни. Мерзко… и скучно. «Рассказы» Е. Пепеляева бессодержательны и абсолютно не интересны. В рассказе Д. Крылова «Зверь» по крайней мере оригинален сюжет: женщина взяла из зоологического сада барса и поселила у себя в комнате. Описано все это серо и вяло; хорошо, что хоть коротко.

В целом удручает бедность и слабость литературного отдела в журнале. Неужели уж на всю Эрефию не найти ничего сколько-то живого и талантливого? Отчасти, может быть, беда в том, что «Новый Мир» принципиально чуждается детективных и мистических жанров, в коих как раз теперь идет прилив ярких и увлекательных сюжетов и даже иногда недурного вкуса.

Жизнь журнала перекочевала ныне в отделы политики, философии и критики; там, порою, встречаешь любопытные вещи.

В «Эдиповом комплексе советской цивилизации» находишь ряд верных мыслей. Применяя приемы Фрейда и Орвелла, он констатирует, что пафос большевизма сводится к отцеубийству в форме цареубийства, и тот же комплекс трансформировался в богоубийство. Которые не могли для народной души компенсироваться внедряемой идеей «Старшего Брата».

Тогда как принципы материализма, первоначально опиравшиеся на почитание природы, автоматически вырождались в изнасилование и уничтожение природы.

Что стоит в «Новом Мире» читать, – это «Библиографические листки», содержащие краткий обзор сегодняшней постсоветской прессы.

М. Бударагин в «Русском Журнале» констатирует: «Оказалось так, что интеллигенция настоящая лишена голоса… Просто некогда. Просто работа, дети, семья».

X. Булибеков в «Книголюбе» говорит чушь: «Русский язык когда-то был на 70% тюркским». Никогда ничего подобного не было!

Д. Быков в «Огоньке» следующим образом высказывается об А. Проханове: «Проханов – мастер лубка, вместо кисти у него помело, он – Лидия Чарская нашей патриотической литературы, но Чарская, обчитавшаяся Стивеном Кингом». Г. Гачев пишет в «Литературной Учебе»: «Читаю в эти дни журналы “Нового Мира”: И удивляюсь: единственно живой сюжет – половой, эротический, стал – в этом некогда социально активном журнале».

И. Гергенредер размышляет в «Посеве»: «Вступи РОА в войну, скажем, в 1943 году, открывались бы лишь две возможности развития событий. Всенародное выступление смело бы Сталина, после чего народ и РОА повернули бы оружие против гитлеровцев. Или, что вероятнее, война бы затянулась, на Германию упали бы атомные бомбы. Власовская же армия воевала бы где-нибудь под Смоленском и Псковом. Крах Германии оставил бы русских наедине с русскими, и, скорее всего, большинство бы пошло за Власовым против коммунистов».

А. Кабанов в «Деле» сообщает: «Я считаю, что монархия лучше, чем демократия». – В этом мы с ним вполне согласны! Ю. Кузнецов, в «Дне Литературе», высказывает такое мнение: «Я больше ценю поэта Бунина, чем прозаика». – Опять-таки, это мнение мы целиком разделяем. Хотя оно и не вполне обычно. Н. Коржавин, во «Времени Новостей», совершенно справедливо отмечает: «Здешняя (американская) либеральная интеллигенция еще глупее, чем наша».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 20 мая 2006, № 2795, с. 4.«Новый мир» № 2 за 2006 год

С. Шенбрунн «Пилюли счастья». Русская еврейка замужем за иностранцем. Сытно, уютно… и ей ужасно скучно. На досуге перелистывает дневники матери с ужасами ленинградской блокады. Продолжение следует. (Охотно вычеркнули бы неприязненные – и несправедливые, а главное, ни к селу, ни к городу! – замечания по адресу Достоевского и Цветаевой).

В. Линевич «В кресле под яблоней». Кошмары пьянства в деревне; в данном случае – белорусской.

А. Карасев «Два рассказа». Молодежный жаргон. Хулиганство. Воспоминания об Афганистане и о Чечне.

Не блестяще обстоит дело с литературной частью! Что нам досадно констатировать. Но что тут скажешь, когда оно так? А вот почему? Не знаем…

В отделе «Опыты», в этюде «Детское чтение», М. Горелик мимоходом расправляется с Маминым-Сибиряком: «Кто читает нынче “Приваловские миллионы”? Разве что специалисты». Но о каком читателе речь? Кого русская литература не интересует, тот и о Пушкине знает лишь по программе средней школы. А более культурные люди, – отнюдь не обязательно специалисты! – читают все, что в ней есть значимого (и что могут достать…).

Большая подборка воспоминаний посвящена Д. Хармсу (1905— 1942), «поэту, прозаику, драматургу, детскому писателю». О нем мы много слышали, – но ничего из его произведений не читали. Не случилось, не удалось… Посему и высказываться о нем не станем.

А вот о Крусанове, составляющем предмет обширной статьи А. Латыниной, «Шекспир как спаситель России», мы просто никогда ничего и не слыхивали! Отстали от жизни, – но уж очень она стремительно мчится…

Т. Касаткина («После знакомства с подлинником») очень подробно разбирает жутковатую картину Гольбейна, о которой в «Идиоте» Достоевского князь Мышкин отмечает: «Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!» (и Рогожин с ним соглашается).

В разбираемых в журнале стихотворениях М. Галиной, есть такие строки:

Доктор Ватсон вернулся с Афганской войны,

У него два раненья, пониже спины.

Поэтесса допускает неточности. Одна рана у Ватсона была в плечо. Ну, вторая (поскольку проблематическая) была в ногу; то есть и впрямь «пониже спины», – если принимать выражение в буквальном смысле.

А что до другой строки:

Холмс уехал в Одессу по тайным делам,

то да, у Конан Дойля есть об этом упоминание. Тогда Россия была частью Европы и имела с Западом нормальные сношения.

А вот выпишем несколько действительно прекрасных строк, тут же цитированных в журнале:

Чудны дела Твои, Господь, прекрасны чудеса,

Где плодородная роса кропит живую плоть!

Благословенна будь вовек, полночная заря,

Да воссияет лунный свет, пронзающий моря.

Здесь и мысль глубока, и форма блестяще совершенна.

М. Эдивштейн, в отделе «Книжная Полка», рецензируя переписку между Цветаевой и Рудневым, целиком становится на сторону «Современных Записок», жестоко притеснявших поэтессу. Позволим себе с ним не согласиться. В отделе «Библиографические листки» воспроизведены воспоминания Л. Аннинского об Э. Лимонове, в «Искусстве Кино»: «Лимонов писатель беспардонный, бесстыдный, но очень озаренный, с ярко выраженной манерой дразнить читателя, оскорблять его».

Тут все верно, кроме «озаренности», каковую мы у Лимонова не усматривали.

С. Бочаров в «Н. Г. Ex Libris» говорит: «Я считаю, что мы, конечно, сильно отличаемся от Европы. А что сейчас происходит и куда все идет, я очень плохо, к сожалению, понимаю». Можно ему посочувствовать!

А. Радов в «Русском Журнале» полагает, что: «Гражданское общество – это то общество, где есть граждане, то есть личности». – Да. Но часто ли так бывает?

А. Чадаев, там же, протестует против идеи захоронения Ленина: «Это святыня культа – сегодня разгромленного и маргинального, но еще вчера официального, а позавчера господствующего». – Именно этот культ преступный и страшный, мы всей душой хотим ниспровергнуть!

М. Щепенко в «Москве» констатирует: «Когда я говорю, что гуманизм является антихристианством, многим это кажется непривычным и странным». – Тем не менее это правда!

В «Футурум АРТ», К. Кедров объявляет: «Пушкин – это наше ничто!» Как комментирует «Новый Мир», сие есть «трогательная ахинея», и звучит она: «увы, как-то импотентно».

А. Мелихов в «Зарубежных Записках» в Германии, разбирая «200 лет вместе» Солженицына, справедливо указывает, что: «Чем больше русским будут давать понять, что они хуже прочих, тем чаще они будут отвечать: “А вы еще хуже!”».

Закончим мудрыми высказываниями в журнале «Фома»: «Грех всегда разрушает, всегда делает человека несчастным. Не случайно некоторые закоренелые грешники пытаются надрывно показать окружающему миру, что они якобы счастливы и довольны собой. Отсюда все эти наряды геев и проституток, пропаганда наркотиков и азартных игр, романтизация преступности. На самом деле на исповеди я ни разу не встречал счастливых гомосексуалистов, бандитов, пьяниц, наркоманов, проституток. И молодежи нужно почаще показывать результат греха – людей разрушенных телесно и духовно».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 27 мая 2006, № 2796, с. 5.

«Новый мир» № 3 за 2006 год

Безотрадная картина…

Повесть Н. Смирновой «Диспетчер» нестерпимо скучна и безалаберна.

Продолжение романа С. Шенбрунн «Пилюли счастья» (а будет еще и окончание…) содержит вполне трезвые и проницательные оценки советской власти и коммунизма в целом.

Например, в таком диалоге: «Между прочим, это большая честь – сопровождать Фиделя Кастро. – Честь – сопровождать убийцу? Куда это его требуется сопровождать? На виселицу?» Да, но зачем все это так длинно, так растянуто?

Рассказ А. Иличевского «Гладь» (рассказ? разве что – очерк!) есть нечто бездарное и бессмысленное; хорошо, что короткое.

Рассказ А. Волоса «Звонок» несколько выше остального по уровню, и в нем хотя бы есть сюжет. Человек, считавший себя вполне порядочным, начинает вспоминать свою жизнь и видит, что он на деле подлец и мерзавец. Отметим, однако, что подобная же ситуация была уже (и в блестящей форме!) разобрана в одном из рассказов чешского писателя К. Чапека.

«Опыт» В. Бирюкова «Сплин» представляет собою литературное хулиганство самого скверного пошиба, на манер Синявского и Ко. Онегин – импотент, Татьяна – извращенка и т. д. и т. п.

России было дано высокое сокровище в виде гениального поэта, – а теперь всякая мразь упражняется в его поношении и оскорблении. Жаль все же, что это происходит на страницах «Нового Мира»!

В «Библиографических листках» Ю. Аракчеев во «Дне Литературы» считает, что «Русский бунт неминуем. Он естественен. Ибо то, что у нас – противоестественно».

Цитируются из «Посева» слова Деникина в 1946 году: «Ничто так повредить России не может, как оправдание большевицкого режима».

Н. Иванова в «Полит. Ру» спрашивает: «Что читает Путин?», и отвечает: «Понятия не имею. Читает ли вообще?» – Подлинно, нынешний президент – человек без лица.

Н. Калягин в «Москве» по поводу декабристов, констатирует: «Император Николай любил виселицы не больше, чем мы с вами. Эту единственную он обязан был поставить на виду у всех как правитель, – и именно для того, чтобы вся Россия из конца в конец не покрылась виселицами, как сибирская тайга – кедрами. Вы же понимаете, что бархатной революции в России 1825 года быть не могло».

B. Кулерский в «Новой Польше» сообщает: «В монастыре паулистов на Ясной Горе в Ченстохове прошла встреча экзорцистов со всей Европы. В Польше служат 55 экзорцистов. В каждой римско-католической епархии есть один или два священника, которые занимаются освобождением одержимых людей от злых духов».

Диакон Андрей Кураев в «Литературной Газете» подсчитывает: «Убыль населения России – миллион человек в год. Абортов в год совершается в стране два миллиона. Если бы число абортов снизилось вдвое – уже падение было бы остановлено».

C. Безруков в «Итогах» так описывает драку Сергея Есенина с Борисом Пастернаком: «Сергея Александровича держали двое, а Борис Леонидович бил лишенного возможности сопротивляться противника кулаком по лицу».

Не делает чести Пастернаку!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 10 июня 2006, № 2797, с. 3.«Новый мир» № 4 за 2006 год

Цикл рассказов Б. Екимова под заглавием «Родительская суббота» полон ностальгии. В мире его воспоминаний живут традиции, восходившие ко временам прежней, настоящей, дореволюционной России, продолжавшие существовать и в темные годы советского царствования, но ныне исчезающие, а то и совсем уже исчезнувшие – гостеприимства, взаимной помощи и мелочей быта, которые он описывает с любовью, в силу коей они для читателя становятся чарующими и манящими.

Напротив, теперешняя жизнь России ему чужда и непривлекательна. Ее он иллюстрирует такой вот сценой: «Заехал как-то к своим порой зимнею. – Ты гостя к столу позови, – подсказала хозяйке ее старая мать. А у той враз нашелся короткий ответ: “Теперь так не модно!”». Теперь вот и птицы куда-то пропали, нет ни ласточек, ни скворцов; одни вороны… Теперь нет кушаний, которые прежде так хорошо умели готовить жительницы казачьих областей. Хотя о другом, недавнем, прошлом автор вспоминает с понятным ужасом: те, кто пережил эпоху большевицкого террора, вряд ли могут ее забыть…

Отметим еще его совершенно справедливые слова о том, что любовь к родине столь же законна и понятна у эскимоса, как и у британца, включая все особенности существования, вплоть до национальной кухни. И его человечное сочувствие к беженцам в Россию из Средней Азии, не только к русским, но и таджикам и другим народностям.

Окончание романа «Пилюля счастья» С. Шенбрунн слабее и скучнее прежних частей (и даже не всегда вразумительно; а роман в целом, – страшно растянут). Рассказик О. Зоберна «Плавский чай» непристоен и противен, без малейшего проблеска таланта. Очерк В. Голованова «Тотальная география Каспийского моря» захватывающе увлекателен (жаль, что слишком краток). Хотя автор, оценивая историю с точки зрения теперешних неудач, не всегда справедлив к политике Российской Империи, которая могла бы привести к лучшим результатам, сложись события иначе.

А. Латынина в эссе «Сверхчеловек или нелюдь?» анализирует, на материале творчества В. Сорокина, Б. Акунина, С. Лукьяненко и других писателей фантастические сюжеты о возникновении или проникновения на Землю некой высшей расы, инопланетян или магов, – сюжетов не чуждых и западной литературе нашего времени. Е. Чарник предлагает нам «фрагменты о времени» под названием «Ненаучная поэтика», в коих исследует главным образом творчество Бунина (и в частности «Темные аллеи») и А. Платонова («Чевенгур»). Мы бы заметили, что она проходит мимо особенности любви бунинских персонажей, всегда хищной и жестокой, лишенной человечности или нежности. Что же до Платонова, – «прекрасной телесностью» в сочинениях которого она восторгается, – скажем, что на наш взгляд одаренность этого писателя сильно преувеличивается в постсоветской критике вообще, равно как и в этом очерке.

Выдающаяся пушкиноведка И. Сурат (чье сотрудничество «Новый Мир» должен бы очень высоко ценить) разбирает («Событие стиха») несколько стихотворений великого поэта, главным образом из тех, которые посвящены лицейским годовщинам. Не могу без волнения читать строфу:

Куда бы нас не бросила судьбина,

И счастье куда б ни повело

Все те же мы: нам целый мир чужбина;

Отечество нам Царское Село.

Потому что я имел счастье родиться в этом городе, «городе поэтов», и постоянно видеть с детства памятник, на пьедестале которого высечены сии дивные слова. Но это – pro domo sua (за свой дом); да извинит меня читатель!

Отдел «Библиографические листки» оставляет тяжелое впечатление. Кипение, кажущееся нездоровым и неплодотворным. В наши дни нет в русской литературе великих имен, – каковыми так богаты были прежние добольшевицкие периоды. Чувство такое, что пишущая братия ищет пути и кидается в тупики и лабиринты, тщетно пытаясь отыскать что-то новое и замечательное, а на деле топчется впустую на месте.

Авось оно как-то изменится и обернется к лучшему! Пока же, увы, – картина безрадостная.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 11 августа 2006, № 2801, с. 2.

«Новый мир» № 5 за 2006 год

В повести В. Попова «Комар живет, пока поет» налицо две линии. Одна, – вполне в духе «Нового Мира» и других постсоветских толстых журналов, – состоит в описании старческих немощей с изобилием неопрятных и неприятных физиологических подробностей. (Спрашиваешь себя: на какого читателя это рассчитано? Кому это может быть интересно или занимательно?). Вторая, на наш взгляд более ценная, – воспоминания несчастного старика об его жизни, довольно яркой и красочной. Он по специальности – селекционер-ботаник. Курьезным образом, мне описание его карьеры отчасти близко. Мой старший брат, недавно скончавшийся в России, был как раз генетиком, учеником Вавилова (как и герой повести), много работал в ВИРе (Всесоюзный Институт Растениеводства), в том числе на упоминаемой тут обширной плантации в Детском Селе, где ставились всяческие научные опыты.

Так что мне отчасти понятен внутренний мир ученого, до последней минуты увлеченного своим делом. И потому жаль, что автор своего персонажа показывает нам (я бы сказал, незаслуженно) с унизительной и печальной стороны.

Рассказ С. Василенко «Город за колючей проволокой» воссоздает образ одного из «секретных объектов» советского времени, где некогда производились военно-технические эксперименты. «Место для жизни» Ю. Винер (с подзаголовком «Квартирные рассказы») представляет собою ряд очерков из жизни, в Израиле, маленьких людей, ничем особенно не интересных и не примечательных, с их трудностями, радостями и иногда катастрофами.

Подборка писем И. Бунина и, особенно, А. Куприна Б. Лазаревскому имеет серьезную ценность. Куприн занимает в русской литературе важное место, даже более важное, чем это принято обычно считать. Большинство его писем тут – в шутливом роде, хотя и скрывают в глубине острую горечь. Которая прорывается порой в словах, вроде таких: «Жизнь становится круче и гнуснее с каждым днем. Ежедневно оскорбляют жизнь и люди».

Печально, что ценные письма оснащены нелепыми опечатками, особенно там, где приведены французские фразы. Например: «Mes salutations les sours sinsere». Надо полагать в подлиннике было les plus sincères.

Эссе В. Губайловского «Геометрия Достоевского» касается сложных, абстрактных вопросов и проблем. Достоевскому-то было, что о них сказать. Он был великим гением, и его взгляд освещал даже самые темные и запутанные вещи. Комментатор же, остается впечатление, не всегда в этих областях на достаточной высоте и глубине.

Что до статьи И. Клеха «Непрочитанный Битов», скажем, что этот писатель, на наш взгляд, сильно переоценен советской и постсоветской критикой.

Из отдела «Библиографические листки», выпишем слова Ю. Тюрина в АПН:

«Вымирание русских – это и есть сегодняшняя мировая катастрофа, затемняющая своим значением и войну в Ираке, и пресловутый waterworld Нового Орлеана, и даже гигантское безжалостное цунами, накрывшее Индонезию».

Да вот еще выпишем этнографические наблюдения Е. Туровой в «Урале»:

«В Пермской губернии водку не пьют. В Пермской губернии пьют кумышку. Если вы попробуете кумышку, очищенную на березовых углях, выдержанную в лиственничном бочонке на травах и кедровых орехах, вы скажете: ну и пусть во Франции есть коньяк!»

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 26 августа 2006, № 2802, с. 3.«Новый мир» № 6 за 2006 год

Литературный отдел на сей раз совсем слаб. Он вообще в теперешнем «Новом Мире» – слабое звено. Но в данном случае – особенно.

И роман Е. Мальчуженко «Эльфы в городе» (какая-то сумбурная фантастика), и «поэма» (в прозе, однако) М. Ботевой «Что касается счастья», и повесть М. Гейде «Энтропия» (с неприятными элементами кощунства и атеизма), и рассказ Л. Горелик «Говорит» (невнятная, невразумительная болтовня).

Самое же печальное, что все эти произведения нестерпимо, непроходимо скучны! Жалеем читателей. Даже по обязанности дочитать трудно.

Зато другие отделы, – «Далекое близкое», «Из наследия», «Комментарии», – содержательны и интересны.

Превосходно эссе В. Есипова «Сановник и поэт» о конфликте Пушкина с Воронцовым.

«Становится ясно», – пишет автор, – «что в литературе о Пушкине обозначилась сегодня новая тенденция – с обвинительным уклоном по отношению к поэту и по меньшей мере оправдательным по отношению к Воронцову».

Увы, не только касательно Воронцова: Пушкина в наши дни в Эрефии запросто обвиняют во всех смертных грехах и в других еще, включая вовсе неправдоподобные. И потому пытаются оправдывать всех его врагов (например, Бенкендорфа). Не оправдывают почему-то только Царя Николая Первого, который как раз Пушкина не преследовал ничуть, – но на которого клеветать принято уже с давних пор.

Есипов вполне убедительно показывает, что Воронцов, допустим и искусный администратор, и смелый боевой офицер, был одержим непомерным самолюбием и ненавидел поэта за то, что тот никогда не жертвовал чувством собственного достоинства; а понять его гениальность и его значение для России, – этого надменный граф не умел никак.

Заметим только, что, когда Есипов приводит как образец невежества российских сановников их посмертные нападки на поэта, приводя в пример Дондукова-Корсакова и Уварова, тут он не вполне справедлив.

Оно-то все правильно; но у них были веские причины для злобы, – ядовитые эпиграммы «В Академии Наук заседает князь Дундук» и «На выздоровление Лукулла».

Публикация письма Л. Чуковской к Д. Самойлову под названием «Все тот же спор», по поводу их спора о Солженицыне показывает, что Чуковская гораздо лучше понимала значение этого последнего, чем Самойлов, назвавший Александра Исаевича «хамом милостью Божьей». При всех недостатках, автора «Архипелага Гулага» хамом нельзя назвать никак. Что Чуковская отлично и доказывает.

А. Латынина в статье «Истинное происшествие» разбирает с точки зрения правдоподобия эпизод из романа Солженицына «В круге первом», где советский дипломат Володин звонит в американское посольство с целью помешать похищению большевиками секрета атомной бомбы. Аргументируя, что проникновения в эту тайну строились не на завладении одним каким-то документом, а целой массой данных, и тем, что в момент действия романа Советы уже сконструировали свою бомбу.

Все это, вероятно, справедливо. Но важно ли? Суть вопроса в выступлении против коммунистического правительства во имя человеческой правды и с риском для жизни. Речь идет о моральной проблеме, а конкретные детали здесь второстепенны.

Отдел «Библиографические листки» странным образом выцвел и побледнел. Прежде в нем встречались яркие и порою ценные мысли, хотя нередко и парадоксальные. Теперь о нем только и можно сказать: «Неинтересное о неинтересном».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 сентября 2006, № 2803, с. 5.

«Новый мир» № 7 за 2006 год

Прежде всего, поспешим выразить свое полное согласие с письмом в редакцию Н. Еськовой, правильно указывающей, что в названии романа Л. Толстого «Война и мир», слово «мир» означает «заключение или состояние мира», а отнюдь не «свет», «общество», «вселенная».

Она справедливо указывает на факты: что по старой орфографии, где эти два понятия различались, тут употреблялось именно простое и, а не десятеричное i, и что в переводах книга всегда называлась «La guerre et la paix», «War and peace» и т. д.

Да собственно и не нужно бы этих аргументов! По содержанию ясно, что имел в виду Толстой. И все сомнения на сей счет – надуманные и искусственные.

А вот с чем мы не согласны, это с тем, что редакция журнала именует Еськову лингвистом. По-нашему, так она лингвистка. Слава Богу, по-русски пол в существительных подобного типа резко различается: машинистка, телеграфистка, коммунистка, курсистка. А это весьма ценно, ибо важно для смысла; и разрушать данную грамматическую традицию, – куда как не полезно!

Повесть И. Кочергина «Сказать до свидания» написана превосходным русским языком: что теперь становится редкостью (в Эрефии вообще, и в «Новом Мире» в частности). Сюжет – поездка пожилой женщины к сыну, работающему в лесной глуши на Алтае.

В отличие от того, «Два рассказа» Н. Горлановой изложены умышленно просторечью. Но оба – милые и трогательные, рисующие неизбывную доброту русских женщин и их любовь к детям, своим и чужим.

«Алфавита» А. Волоса есть набор скверных анекдотов, да еще и с неприятным налетом кощунства.

«Театральный человек» М. Розовского представляет собою воспоминания об интригах в театральном мире с советской спецификой, вертящихся вокруг режиссера Товстоногова. Может быть, они интересны для завзятых театралов, но не для обычной публики. А занимают – почти пол-номера!

М. Горелик совершенно резонно критикует М. Зощенко за его незаслуженно презрительные отзывы о стихах (на деле превосходных) Бальмонта и В. Соловьева. С точки зрения Зощенко, хотя и выраженной устами персонажа: «Всякая мистика, всякая идеалистика, разная неземная любовь и так далее и тому подобное есть форменная брехня и ерундистика».

Понятное дело, для нас такие рассуждения (вполне в духе большевизма!) абсолютно неприемлемы.

А. Зубов, в «Размышлениях над причиной революции в России», весьма высоко оценивая Царя Александра Первого, неожиданно и не вполне убедительно берет под защиту Аракчеева и военные поселения. Мол, и работа в них была не тяжелой, и условия быта неплохие… Пусть и так; но русский человек решительно не переносит регламентацию жизни во всех ее мелочах. Не диво, если крестьяне бунтовали!

В отделе «Библиографические листки» Д. Кузьмин (в «Новой Газете») резюмирует идеологию младшего поколения эрефийских писателей как «атеистический гуманизм». – Ну, от этого добра не будет! Мы на такое вдосталь уже насмотрелись.

Вот и недавно скончавшийся А. Зиновьев (от него-то, правда, мы иного и не ждали бы!) относит к числу ценнейших завоеваний Октябрьской революции «свободу от религии». – Как вспомнишь плоды сей свободы… А, собственно и национал-социализм своим сторонникам ее давал (положим, меньшими порциями).

П. Святенков (во «Взгляде») определяет место Горбачева в истории «в ряду мелких политических авантюристов вроде Керенского». – Пожалуй, и верно!

В перепечатанной теперь в «Посеве» старой статьи Н. Ульянова о создателе теории о «Третьем Риме» иноке Филофее, автор напоминает, что тот активно боролся с мужеложеством. – Вроде бы, очень актуальная в наши дни тема.

Совершенно возмутительна статья С. Черняховского в «АПН», где он оплевывает память героев венгерского восстания против большевиков! Доблесть и мужество мадьяр, которые дорого за них заплатили, – должна навсегда служить нам образцом и примером. С удовольствием вспоминаю о месяце на Корсике, где я был в обществе уцелевших от расправы венгерских эмигрантов; туда нас всех, активных антикоммунистов из числа иностранцев во Франции, сослали во время визита Хрущева во времена правления де Голля…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 30 сентября 2006, № 2804, с. 2.«Новый мир» № 8 за 2006 год

Наиболее интересное в номере – статья Ю. Каграманова «Война языков на Украине», хотя с его мнением не всегда можно согласиться. Он считает, что украинский язык страдает характером «областничества», иначе сказать провинциализма; на нем удобно говорить только о местных делах. Это не вполне верно: он сам приводит в пример Лесю Украинку, которая эту ограниченность преодолела, в частности в пьесе «Дон Жуан». С другой стороны, балтийские скажем языки, эстонский, латышский и литовский смогли возвыситься до степени большой культуры, и на них можно говорить и писать обо всем, на все темы. Беда украинского в том, что рядом есть очень близко родственный русский, где все задачи давно решены; соперничество и борьба с ним затруднительны.

Что до унии, – один из факторов разъединения великоросского и малороссийского языков, и их истории, – это была одна из самых тяжелых ошибок католической Церкви. Она боролась с напором протестантских сект (из них некоторые вообще отрывались от христианства, как антитринитарии), активно распространявшихся в Польше. Но не следовало распространять борьбу на православие, веру консервативную и чуждую прозелитизму; с ней католичество могло бы жить мирно бок о бок и во многом найти общий язык. Тогда как попытки принуждения создали непоправимую трещину, глубокую пропасть между двумя вероисповеданиями, печальные результаты чего мы и испытываем доныне.

Сходна отчасти по сюжету статья Э. Зибницкого «Русский след, эстонское отсутствие». Хотя автор не всегда справедлив по отношению к эстонцам.

«Мобильник» М. Бутова есть описание путешествия по Европе двух постсоветских молодых людей, стремительного и бесцельного.

Невольно чувствуешь разницу с путешествиями прежних русских, царских времен. Те учились, наблюдали, вникали в местную жизнь… Выделяется в рассказе картина быта в Словении, самой мирной и наиболее европейской из балканских стран. Удивляет, однако, речение будто у словенцев «один великий поэт», коего автор не называет. Их было два: Левстик и Френкель, не говоря уж о других, как Григорчич.

«Старая немецкая сказка» рисует поствоенную Германию, увиденную глазами подростка, который был там в привилегированном положении как русский (советский) и пользуясь оным довольно безобразно хулиганил. А вот изображение Берлина тех времен, оно мне хорошо памятно: «По обеим сторонам буквально всех улиц громоздились до неба развалины, груды кирпича и железа». Таким я его оставил после вступления советских войск, когда бежал на Запад.

Стихи молодой Аллы Горбуновой по уровню заметно выше обычно печатающихся в «Новом Мире».

В отделе «Библиографические листки» Э. Волков в «Русском Журнале» сообщает: «Я, например, не просто не принимаю заповедей иудео-христианской цивилизации, я их не понимаю». – Тем хуже для него!

В отличие от него, Д. Володихин в АПН считает: «Идет масштабный процесс христианизации нашего общества, который составляет резкий контраст с дехристианизацией Европы». – Не слишком ли оптимистично?

В «Литературной Газете» Ю. Козлов так рисует образ читателей данного органа: интеллигентный человек, примиривший в себе противоречия между православной религией и коммунистической идеологией». – Таким человеком может быть только лицемер или идиот!

Е. Головин в «Завтра», находит будто: «Николай Гумилев всю жизнь «путал два эти ремесла – поэта и бесстрашного авантюриста». Но почему же они несовместимы? О многих других великих поэтах, в России и вне ее, можно бы сказать то же. О. Лекманов в «Русском Журнале» отмечает: «Сегодняшнее невеселое положение дел с предметом под названием “школьная литература” есть логическое и неизбежное следствие вполне пренебрежительного отношения постсоветского общества к этому предмету и к филологии вообще».

П. Милосердов в АПН констатирует: «Народ уходит из страны. Он уходит как буквально – на тот свет, за кордон, так и в переносном смысле – в водку, в наркотики. Лишь бы не видеть физиономии российских властителей». – Грустная правда…

В. Нифонтов в «Правой. РУ» подытоживает: «Западная культура давным-давно превратилась в “условно-христианскую”. Эта культура обывательского восприятия, сформированного принципами “экономии мышления” и “максимального удовольствия”». – Возразить что-либо трудно. Хотя и соглашаться не хочется!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 ноября 2006, № 2808, с. 6.

«Новый мир» № 9 за 2006 год

А. Кушнер в статье о Батюшкове («Записки на полях стихотворений Батюшкова») говорит о нем с восхищением, которого тот и заслуживает: это один из самых недооцененных поэтов в нашей литературе. Пушкин его высоко ценил; но, полагаем, все-таки далеко недостаточно.

Кушнер проводит интересные сравнения Батюшкова с Лермонтовым и Грибоедовым, и даже с Маяковским и Мандельштамом и делает о нем много любопытных наблюдений.

Однако вот читаю строки:

«Батюшков – не самый любимый мой поэт, он даже не входит в первую десятку».

Тут я с автором расхожусь в оценке; для меня Батюшков – один из самых любимых поэтов и входит не только в первую десятку, но и в первую пятерку или минимум шестерку самых лучших русских поэтов.

В другом месте Кушнер спрашивает: «Не знаю, можно ли назвать Батюшкова большим поэтом (я бы назвал, да так ли уж это важно?)». Конечно, можно назвать! Если считаться с качеством, а не с количеством; написал он, к сожалению, мало.

На сей раз в номере много рассказов.

В «Живорезе» Б. Евсеев описывает махновца, привыкшего стаканами пить человеческую кровь. Дожив до наших дней, он принимает активное участие в бандитских разборах в области Причерноморья.

В «Белом брате Каспара» герой собирается, – но еще не собрался, – написать стихи о евангельских волхвах. Посоветовали бы ему прочесть роман Норы Лофте «How far to Bethlehem» где эта тема превосходно разобрана.

Пересказать содержание «Известняка» А. Иличевского трудно, в силу полной его бессодержательности: некий подросток ходит купаться в лесном озере и любуется узорами на известковом обрыве, сохраняющими следы допотопной фауны.

А. Бабченко в «Аргуне» натуралистически описывает ужасы чеченской войны. Какая разница с дореволюционными описаниями сражений на Кавказе! Тогда люди видели цель и смысл своих испытаний. Теперь видят только физические страдания и лишения. А ведь и тогда было нелегко; вероятно вовсе и не легче.

В «Обыске» С. Солоуха те же чекисты, что прежде преследовали инакомыслящих, плавают с успехом в море нынешнего «дикого капитализма» и борьбы между соперничающими фирмами «новых русских».

«Нимфа» и «Старик и Белый Дом» В. Маканина полны сексуальных и бытовых мерзостей. Каюсь перед читателями: не нахожу в себе силы обстоятельно прочесть!

В «Библиографических листках», вопреки обычному, – ничего интересного.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 22 декабря 2006, № 2809, с. 6.«Новый мир» № 10 за 2006 год

В заметке «Парижские секреты», В. Успенский уточняет, что название Boulevard des Capucines означает «Бульвар Капуцинок», а отнюдь не «Бульвар Капуцинов», как его переводят в бывшем СССР. Для нас эти разъяснения не нужны, ибо самоочевидны.

К сожалению, у самого Успенского французский язык тоже хромает: ponte вместо pont «мост», people вместо peuple «народ».

А. Латынина посвящает большую статью («Когда Достоевский был раненный и убитый ножом на посту») критике романа Акунина «Ф. М.». Роман и впрямь слабый, куда ниже первоначального цикла об Эрасте Фандорине.

Но любопытно, что самая авторитетная критикесса «Нового Мира» обрушивается с бездной эрудиции и искусства на детективный роман, тогда как журнал вообще считает данный жанр недостойным внимания.

Очевидно, приходится считаться с успехом: книги Акунина не только издаются большим тиражом в России, но и переводятся на иностранные языки.

Два рассказа Р. Солнцева из русско-татарского быта Прикамья, – наиболее удачная часть литературного отдела.

Что до повести Г. Новожилова «Московский Бисэй» на фоне богемного быта работников кино, она грешит крайней непоследовательностью в психологии персонажей. Непонятно, почему центральный герой отталкивает любимую, – и горячо влюбленную в него – девушку. Автор видимо не лишен таланта, но пишет в манерном и модерном стиле. А жаль!

По поводу длинной серии очерков и размышлений (он сам их именует «виньетками») А. Жолковского, под общим названием «Through а glass, darkly» трудно удержаться от сравнения.

Автор окончил филфак МГУ; я – филфак ЛГУ. Прибыв за границу, он свободно катается по всем странам Старого и Нового Света; читает лекции; предается эротическим похождениям (о коих не шибко скромно рассказывает).

Я же, хотя учился неплохо (профессор В. Ф. Шишмарев хлопотал, чтобы мне дали сталинскую стипендию; да не дали), был еще рад, что имел работу ночного сторожа, долгие годы. Подрабатывал во французском Научно-Исследовательском Центре; но там платили до смехотворного мало.

Как важно родиться в подходящий момент исторической эволюции мира!

Что до самих по себе данных виньеток, они – образец надменной пошлости; в том числе и рассуждения о лингвистике (в которой я, без похвальбы сказать, кое-что понимаю).

В отделе «Библиографические листки» отметим рецензию Ю. Павлова в «Дне Литературе», о книге Д. Быкова «Пастернак», где говорится:

«Поэмы Бориса Пастернака 20-х годов – типичные образчики социалистического реализма, в них художественно выражена официальная точка зрения на нашу историю. Более того, нелюбимый мной Владимир Маяковский с его откровенным людоедством выглядит более “благородно”, чем Борис Пастернак с его “интимным” оправданием террористов, разрушителей русской государственности. Юрий Живаго являет классический образец эгоцентричной личности, тот тип интеллигента, о котором исчерпывающе точно сказал И. Солоневич: “Эта интеллигенция – книжная, философствующая и блудливая, отравляла наше сознание сто лет подряд, продолжает отравлять и сейчас. Она ничего не понимала сто лет назад, ничего не понимает и сейчас”».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 20 января 2007, № 2812, с. 3.

«Новый мир» № 11 за 2006 год

Блестящая пушкинистка И. Сурат предпринимает попытку («Три века русской поэзии») сопоставить стихи русских поэтов разных эпох, посвященные сходным темам. В частности, 1) бессоннице (Пушкин, Тютчев, Вяземский, Мандельштам) и 2) бегству Святого Семейства в Египет (Ф. Глинка, В. Ходасевич. Г. Иванов, Н. Заболоцкий, И. Бродский).

Сделаем несколько замечаний.

Маленькое стихотворение Мандельштама, в отличие от его обычной манеры, написано просто и ясно, – и потому превосходно.

На тему о бегстве в Египет, не следовало ли бы включить стихотворение Гумилева, в котором поэт мечтает: «Умереть бы под той сикоморою, – Где с Христом отдыхала Мария»? Умереть ему, увы, предстояло иной смертью, трагической и героической…

Стихотворение Бунина выдержано в лубочном псевдорусском стиле и перенесено в северные заснеженные леса. У него, однако, есть другое, гораздо лучшее, где он смотрит на бедуинскую девушку и прозревает в ней черты Богородицы.

Исключительно интересны «Попутные записи» киносценариста А. Гладкова, где фигурируют Горький, Булгаков, Эйзенштейн, Надежда Мандельштам, Эренбург и множество других его современников. «Черт» Н. Смирновой есть нечто вымученное, путаное и малоинтересное.

«Обручальные кольца» Р. Белецкого представляют собой образцы чрезвычайно распространенного ныне в Эрефии жанра: краткие очерки, без фабулы, без действия и содержания. Хотя, в данном случае не лишенные таланта; впрочем, очень разные по качеству. Например, «В трапезной» оставляет впечатление и симпатичное, и трогательное.

Но как странен быт, который писатель рисует! Люди ездят целыми семьями на Борнео кутить там в китайских ресторанах, и жалуются, что теперь там встречается слишком много русских…

К иному жанру принадлежит «Турдейская Манон Леско» В. Петрова: тут налицо и сюжет, и чувство, и дарование. Перед нами любовь на фоне Второй Мировой войны между интеллигентным офицером и медицинской сестрой, необразованной и, главное, легкомысленной. Гибель героини предрешена планом повести; так как невозможно вообразить себе их дальнейшее отношения в условиях мира.

«Библиографические листки» теперь менее интересны, чем раньше, когда они часто ставили проблемы политические и мировоззренческие. В данном номере они посвящены почти целиком вопросам постмодернизма и литературным дрязгам невысокого уровня.

Выпишем слова Д. Драгунского из статьи в «Новом Времени»: «В значительной части общества сформировалась стойкая негативная реакция на гражданские инициативы в их традиционном демократически и либерально окрашенном виде. Я выражаюсь корректно, а потому витиевато, хотя мог бы сказать грубее и короче: в народе терпеть не могут правозащитников, борцов с расовой дискриминацией, наблюдателей на выборах, защитников свободы слова. Не говоря уже о радетелях свободы совести».

З. Прилепин заявляет в «К. М. Ру» о Лимонове: «Влияние его на современную литературу бесподобно, и в этом смысле ни Солженицын, ни Аксенов, ни кто угодно ему не конкуренты». Довольно-таки чудовищные речения!

Скандальная Маруся Климова, в «Топосе», рассказывает: «Иногда, просыпаясь по ночам, я открываю американскую “Энциклопедию серийных убийц”, которая всегда лежит на столике рядом с постелью. И это чтение немного меня успокаивает, помогает избавиться от преследующих меня кошмаров». – Оригинальный способ!

В «Дружбе Народов» П. Вудхауз (не совсем ясно, кем она приходится покойному писателю: вдова? дочь?) считает его «лучшим английским писателем уходящего века». Пожалуй, и верно! Как и то, что он «подарил людям столько чистейшей радости»!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 2 марта 2007, № 2815, с. 6.«Новый мир» № 12 за 2006 год

Самое интересное – статья А. Марченко «Секрет шкатулки с двойным дном», где она, возражая А. Кушнеру показывает смелость в противостоянии большевизму Мандельштама и приспособленчеству Пастернака. Интересна и статья В. Голованова «В окрестностях Бакунина», в которой автор уточняет, что Бакунин послужил прототипом Ставрогину в «Бесах» и подчеркивает его связь с масонами.

Повесть В. Орловой, «Трапеза богомола», написана в жанре постмодернизма, на молодежном жаргоне. Она невразумительна и томительно скучна. Несколько отдыхаешь на коротеньких рассказах (фактически – очерках) Б. Екимова, пишущего в традициях школы деревенщиков.

С удивлением и возмущением читаем о переводе книги «Ирен Немировски» под названием «Французская сюита». Ирина Немировская, талантливая писательница, автор нескольких превосходных романов, трагически погибла в германском концлагере. Поэтому о ней часто и много писали в эмигрантской прессе, – и никому не приходило в голову лишать ее русского имени Ирина и калечить ее фамилию на иностранный лад! Мы бы заподозрили тут антисемитизм, но видно речь идет о другой пакостной тенденции: рассматривать российских эмигрантов, как оторванных от их родины и изолированных в чуждом мире. В силу чего их имена и пишутся в оскорбительной, издевательской форме типа Попофф или Петровски. Конечно, многие русские за границей писали частично, или даже целиком, как Немировская, на иностранных языках. Но ничего преступного в этом нет, и никакому шельмованию они за это не подлежат! Пора бы эту прескверную манеру, унаследованную от большевизма, бросить!

В отделе «Библиографические листки» на сей раз мало интересного. Он, вообще, увы, постоянно усыхает и бледнеет…

В. Аверьянов, в «Литературной Газете» предсказывает: «Еще лет 10 формирования подобного климата – Россия мутирует до неузнаваемости. Вернее сказать, это будет уже пост-Россия, остаточное пространство былой империи, населенное сотнями разрозненных, постепенно забывающих русский язык этнических групп». – Да не будет!

В. Дондурей в «Новой Газете» констатирует: «Нынешнее телевидение проводит работу по формированию у нации массового привыкания к нечеловеческим отношениям, и видит в этом превращение «галлюцинических грибов в цианистый калий». Нечего сказать, веселая картина! В. Куприянов, во «Дне Литературы», с грустью отмечает: «Хотя о военных функциях языка мало что известно, можно сказать, что русский язык в XX веке проиграл холодную войну». Как ни жаль, а он совершенно прав.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 марта 2007, № 2816, с. 5.

«Новый мир» № 1 за 2007 год

В большой статье В. Сендерова «Кризис современного консерватизма» встречаются удачные формулировки и верные наблюдения.

Например, автор констатирует как характерную черту консерватизма наших дней: «кардинальное неприятие… бездуховности, потребительства, деградации высших начал. И далее – демократии и парламентаризма, либерализма, рационализма».

Анализируя политические настроения в Третьем Рейхе, Сендеров справедливо отмечает резкое отрицание гитлеризма со стороны германской аристократии, которому национал-социализм отвечал взаимной антипатией: его деятели вербовались из иных слоев населения.

Более сомнительны высказывания здесь же о России: полемика против теории Третьего Рима и антиамериканских настроений. В том числе не столь уж неприемлемой мысли об опасности для будущего, что мир может оказаться разделен на сферы влияния Соединенных Штатов и Китая.

В отделе «Библиографических листков» и отчасти в таковом «Рецензий и обзоров» намечается тенденция превратиться в собрание мнений литераторов о литераторах и для литераторов, не слишком интересных и актуальных в глазах широкой публики.

О политике мало. С понятным ужасом рецензируется статья А. Попова в «Вопросах Истории», «Деятельность органов госбезопасности СССР на оккупированной территории в годы Великой Отечественной войны», представляющая собою: «Просто гимн НКВД, какая-то песня во славу» – Недобрые ветры веют над сегодняшней Россией!

Из того же отдела приведем выдержку из статьи Е. Ямбурга «Отцы и дети», опубликованную в журнале «Знамя»: «Цель этих заметок – попытка услышать голос вступающего в жизнь поколения. Предмет разговора – творчество молодых писателей… Подробнейшим образом, в шокирующих деталях живописуя анатомию низости и химический состав грязи, они как будто задались целью писать донос на самих себя».

Несомненно, странные впечатления производит повесть К. Щербина «Польский Париж». Русская девушка из послевоенной России живет в Париже и почему-то изучает польский язык и вращается в польском кругу. Нестерпима ее манера писать польские фамилии: Ивицки, Едловски, Кохински (слава Богу еще, что не Кохиньски!) Впрочем, она сама не выдерживает, и переходит на нормальную орфографию: Новицкий.

Удивляет ее сообщение будто поляки – некрасивый народ! Никто вроде бы так не считает. А уж о женщинах – всем известно совершенно обратное!

Щербина жила в 16-ом округе, где живу и я; и на верхнем этаже без лифта, как несколько лет жил и я. Поэтому множество бытовых деталей у нас с нею совпадают, хотя интересы и психология взаимно совсем иные.

Повести Н. Горловой «Луна на ощупь холодная» и Р. Сенчина «Конец сезона» – картинки, довольно бледные, серого быта без какого-либо сюжета.

Напротив, в повести И. Савельева «Гнать, держать, терпеть и видеть» сюжет есть: группа молодежи неудачно пытается устроить побег другу, сидящему в лагере (за какие дела не говорится).

Все три повести навевают чувство леденящей тоски. Персонажи пьют, мужчины и женщины, если и не беспробудно, то повседневно, как нечто неизбежное и само собой разумеющееся. В остальном их жизнь бесцельна и безысходно пуста…

«Боже, сжалься над Россией!» только и хочется сказать, закрывая журнал.

Верим, впрочем, что не все у нас родине так, что есть и иные люди, и другие дела и чувства. Встречи и переписка сие последнее часто подтверждают.

Но, отчего-то, не литература, и меньше всего журнальная проза…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 7 июля 2007, № 2823, с. 7.«Новый мир» № 2 за 2007 год

Отдел «Библиографические листки», и в частности, «Периодика», в котором раньше часто встречались интересные мысли, на сей раз очень короток, – и совершенно пуст.

Отметим наблюдение иеромонаха Иова Гумерова из журнала «Нескучный Сад»: «Хочется обратить внимание еще на один отрадный факт, который открывается при внимательном чтении святого Евангелия. Ни одна женщина не участвовала в гонениях на нашего Спасителя при Его земной жизни. Ни одна женщина ни разу не похулила Иисуса Христа. Фарисеи и книжники не признавали Иисуса Мессией, а простая женщина – самарянка уверовала в Него как во Христа».

В разделе есть ряд других высказываний о религии – но все они какие-то сомнительные.

На темы же литературы заметки часто длинные, изысканные и порою трудные для понимания.

Перейдем к литературному отделу.

Роман А. Иличевского «Матисс» – картинки из быта бомжей и проституток, с неприятными подробностями, переходящими в дальнейшем в несуразный бред.

Рассказ Прилепина «Сержант» рисует нелепость и ужасы войны – видимо чеченской.

«Рассказы» В. Ремизова и рассказы Е. Шкловского «Люди и вещи» и Е. Долгопят «Рассказы о любви» трудно пересказывать: сюжета у них нет.

Ремизов специально рисует серость и тоскливость провинциальной жизни в теперешней России, а остальные пишут… ну решительно ни о чем!

Подчеркнем, что нам совсем, совсем не хочется придираться и отрицательно отзываться о «Новом Мире».

Но невозможно хвалить то, что в нем печатается. В данном номере, особенно. Ни малейшего признака таланта, литературного мастерства, хотя бы простого умения.

О рассказах одно скажем в их пользу: они все короткие.

А вот сочинение Иличевского немыслимо читать, настолько оно нудное и скучное. А нам еще обещают продолжение!..

Оставляя в стороне форму и технику – ото всех этих произведений исходит тоска и отчаяние.

Если они, – а вероятно так, – отражают состояние и настроение нынешней России, – то грустно, и даже страшно принимать их всерьез.

Большая подборка статей, – В. Бюрокова, А. Суконика, С. Бочарова, – посвящена «Запискам из подполья» Достоевского.

«Записки»-то эти бессмертно гениальные, – а рассуждения о них – мелкие, банальные, ничего нового не приносящие.

Нам очень бы хотелось думать, что «Новый Мир» переживает временный кризис или неудачный период и в дальнейшем перейдет от упадка, – который сейчас, увы, налицо, – к подъему и к успехам.

Трудно поверить, чтобы на нашей родине не было больше талантливых писателей и журналистов.

А чем объяснить их прилив или отлив в том или ином журнале – мы издалека судить не можем.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 11 августа 2007, № 2825, с. 6.

«Новый мир» № 4 за 2007 год

Ирина Сурат, первоклассная пушкинистка и литературоведка широкого уровня (несомненно, ценнейший из сотрудников «Нового Мира») продолжает, в этюде «Три века русской поэзии», свои исследования и сопоставления в сфере русской поэзии разных времен. Данная ее работа посвящена образу ласточки у Державина, Дельвига, Гнедича, Майкова, Фета, Ходасевича, Мандельштама, Набокова, Заболоцкого, Твардовского, Кушнера и Рубцова.

Скажем от себя, что на первом месте мы бы поставили (и далеко впереди остальных!) дивную «Ласточку» Державина («О, домовитая ласточка! О, милосизая птичка!») – посвященную памяти его любимой первой жены, Екатерины Яковлевны Бастидоновой, родом португалки.

Остро полемическая статья Э. Зибницкого «Монархический принцип и власть» вероятно убедительна для тех, кто изначально целиком разделяет его взгляды. Нам ее читать неприятно – но не удивительно. Врагов у нас много; у России – и у всех, кто ее любит, – их всегда хватало.

Тезисы примерно таковы: монархия допустима только конституционная; но она для России невозможна (так что бесповоротно закроем этот вопрос! Хотя, собственно, почему?). Иная форма непозволительна; русские цари – то же самое, что Сталин. Мы должны подчиняться Западу, а ничего своего – отнюдь! – не выдумывать… По счастью в нынешней России идею монархии целиком сдали в архив (так уж все?); так и надлежит быть.

В «опыте» под заглавием «Жди меня, Лили Марлен!» А. Новомлинская разбирает историю этой песни, первоначально стихотворения, созданного по-немецки Гансом Лейпом, впоследствии переведенную на различные языки, в том числе английский и русский (отвлекаясь от «Нового Мира», я бы мог сказать, что в первый раз и главным образом слышал ее по-испански).

Исследования на эту тему уже многократно делались, и, собственно говоря, не столь уж и интересны.

И. Клех («“Евгений Онегин” и просто “Онегин”») разбирает английские попытки экранизации стихотворного романа Пушкина (видимо бездарные и с совершенно недопустимыми переделками).

А. Латынина («Видел я как зло красиво, как занудливо добро») говорит о фильме «Дневной дозор» по роману Лукьяненко. Фильм мы не видали, и рассуждать о нем не можем. Напротив, роман читали и охотно бы о нем многое сказали; да оно тут было бы не к месту.

«План огорода» Н. Смирновой – нечто тоскливо унылое и без малейших признаков таланта или хотя бы литературных способностей.

Картинки тошнотворно отвратительного быта: «Могу рассказать свою жизнь…» – Лучше бы не рассказывала! – «Мать и отец алкоголики… Я тогда переспала со сторожем из морга, здоровый такой бугай, весь в волосах…»

Кому и зачем такая вот «проза» нужна? Ни удовольствия, ни пользы от нее безусловно нет.

И вникать в психологию и задачи, какие себе автор ставит, право же, неохота!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 17 ноября 2007, № 2831, с. 4.«Новый мир» № 5 за 2007 год

В отделе «Библиографические листки» читаем почтительный отзыв в «Московских Новостях» С. Лурье о Л. Чуковской:

«Она была последним представителем русской классической литературы. Ее великая дочь».

В журнале «Фома» епископ Илларион Алфеев констатирует: «В Европе много традиционных христиан – среди православных, католиков, членов дохалкидонских Церквей (армян, эфиопов, коптов, сирийцев). Большинство же протестантских общин в той или иной степени отделились от христианства. Наши разногласия с протестантами сегодня касаются не только догматических, но и нравственных вопросов. Мы часто не можем договориться о самых простых вещах».

В отделе «Книжная полка Павла Крючкова», в рецензии на книгу Н. Нусиновой «Приключение Джерика» читаем прекрасное определение, в составе списка советских слов:

«Комсомольцы – они как коммунисты, только совсем еще молодые. В комсомол вступать необязательно, но всем надо: иначе в университет не примут».

И, там же, в рецензии на книгу М. Журинской «Мишка и некоторые другие коты и кошки», такое определение кота:

«Маленькое творение, непадшее и добровольно вошедшее в атмосферу зла и греха, окружающего человека».

В стихах С. Кековой встречаем неожиданно удачные отражения гоголевского «Миргорода»:

Гоголь с паном Данилою

тихо плыл по Днепру…

спит в сиятельном Киеве

есаул Горобец…

«Два рассказа» А. Битова незначительны равно по форме и по содержанию.

Автор ссылается на рассказ Т. Манна «Смерть в Венеции». Бунин, прочитав сей последний рассказ, охарактеризовал его как «противный». В чем мы с ним вполне согласны.

Роман А. Азольского «Посторонний» есть нечто мертвенно скучное на жутковатом фоне быта психбольниц.

Под названием «Мученик светотени», Д. Бавильский пером прилежного школьника деловито описывает советскую свадьбу в городе Гатчине. Зачем бы, собственно?

В повести «Мемуары Михаила Мичмана», Л. Костюков рассказывает о вымышленных и не всегда правдоподобных встречах с Буниным, Куприным и Поплавским.

Вот как он описывает быт Царскосельского лицея: «Один из нас, например, вступил в любовную связь с поварихой, отчего имел всегда кусок понаваристее».

В «Записках из бутылки» (sic) под заглавием «Как умирают слоны» И. Алексеев описывает целый ряд смертей различных людей и в различных условиях.

Наброски это явно неприятные и на впечатлительных людей могут произвести сильно угнетающее влияние.

Много страниц посвящено разбору нового романа Л. Улицкой «Даниэль Штейн, переводчик», которого мы не читали.

В процессе комментариев, согласимся с мыслью некоторых из критиков, что христианство нормально принимает у разных народов свою у каждого форму, связанную с его историей и нравами, сохраняя везде свою глубокую и неизменную роль.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 ноября 2007, № 2832, с. 6.

«Новый мир» № 7 за 2007 год

Из отдела «Библиографические листки» выпишем наблюдения Е. Холмогорова в журнале «Спецназ России»: «В основе постмодернистского духа современности постоянная несерьезность, постоянное глумление, постоянное “стебное” презрение ко всему, – и к чужим, и к своим, и к тому, что отвратительно, и к тому, что свято. Ты можешь иметь любые убеждения – от пропаганды педерастии и педофилии, до расизма и папизма, но если, на взгляд тусовки, ты относишься к своим собственным убеждениям “с юмором”, то ты для тусовки свой. И нет ничего более убийственного, более ненавистного для нее, чем разборчивость, определенность, чувство собственного достоинства, “чувство вкуса”».

– С такими взглядами далеко не уйдешь! Или даже далеко, – в направлении свалки мусора.

Очень интересна опубликованная в номере переписка между К. Чуковским и И. Шмелевым, датирующаяся годами с 1911 по 1917.

Превосходная статья О. Мраморнова «Голоса из русской Вандеи» посвящена борьбе казаков против большевизма и ее отражению в стихах казачьих поэтов, как Н. Туроверов и Н. Келин.

Г. Кружков («Поэт, переводящий дух») в интервью, данном О. Машутину, интересно разбирает проблемы стихотворного перевода вообще и в частности в теперешней России.

Краткие новеллы В. Тучкова («Линии жизни») говорят о страшных вещах: беспричинные убийства, дикие изуверства…

Но они, по производимому ими впечатлению, не столько страшные, сколько неприятные. Это последнее, определенно, да.

«Жаворонок смолк» И. Паволоцкой есть монолог старой женщины, рассказывающей об ужасах советского быта.

И. Василькова («Садовница») рисует отношения между матерью и дочерью, на фоне того же быта, только более позднего времени, в которых нет ни любви, ни взаимного понимания, и которые поэтому не приносят добра ни той, ни другой стороне.

«Девушки и смерть» А. Мелихова изображает современную постсоветскую молодежь как вовсе утратившую какое-либо моральное чувство и опустившуюся до уровня ниже животного, до состояния бездушных автоматов.

Трудно вообразить себе, – да, по правде сказать, и не хочется, – ту среду, какая здесь описывается. Она, во всяком случае, не имеет ничего общего с той Россией, которую мы знали, и уж совсем ничего общего с той, о которой нам предшествовавшее нас поколение рассказывало.

Спрашиваешь себя тоже, на какого читателя эти рассказы рассчитаны?

И не можешь себе его представить…

Неужели журнал нам ничего лучшего не может предложить? Хотя бы даже по сравнению с тем, что давалось в нем раньше…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 29 декабря 2007, № 2834, с. 3.«Новый мир»№ 8 за 2007 год

Под заголовком «Жидкое время» В. Березин объединяет серию коротких ярко талантливых рассказов, загадочных и умышленно недоговоренных, далеко превышающих по своему литературному уровню обычный материал журнала.

«Время моей жизни» А. Лавриненко есть ряд картинок из жизни современной молодежи. Пьянство, разврат… Культурный и умственный уровень персонажей (студентов!) не выше собачьего (моральный – ниже; и намного…).

Рассказ И. Абузярова «Вместо видения» представляет собою попытку передать мировосприятие слепого от рождения. Он бы лучше подошел какому-либо медицинскому печатному органу.

«Подводные лодки» И. Богатыревой – скорее краткий очерк, чем рассказ, отличающийся, впрочем, хорошим языком (редким в теперешнем «Новом Мире») и скорее симпатичный по тону. Название совершенно обманчиво: действие на суше и не имеет отношения к войне.

«Курс молодого бойца» Д. Бавильского передает бытовой идиотизм в нынешней Эрефии, включая неприятные сексуальные подробности. Конец – явно натянутый и оставляющий впечатление полной неубедительности.

Эссе Н. Маркелова «Где рыскает в горах воинственный разбой…» посвящено отражению в русской литературе Кавказа, главным образом у Пушкина и у Лермонтова.

С. Боровиков, – «В русском жанре» – исследует «метафизику алкоголя». Не будучи алкоголиком, затрудняюсь комментировать. Замечу, впрочем, что если многие писатели (да и другие выдающиеся люди) и поддавались соблазнам зеленого змия, то нам прочим желательно им подражать не в этом, а в иных их качествах.

В «Библиографических листках» отметим заключение И. Бражникова, в «Политическом Журнале», что «суверенная демократия в России станет возможной только при восстановлении традиционной политической формы – русской самодержавной монархии».

Сопровождая, положим, эти слова оговоркой: «Как ни парадоксально это звучит».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 9 февраля 2008, № 2837, с. 7.«Новый мир» № 9 за 2007 год

Роман В. Губайловского «Камень» построен в стиле сумбурной символики и маловразумительной фантастики. Действие разворачивается в мифическом городе, где-то в Мексике или Центральной Америке.

Отметим, однако, что испанского языка автор не знает: испанского имени Алессандро не существует (есть Алехандро).

Какие-то подземные люди (впрочем, не совсем люди) обитают в катакомбах под городом на горе, который в конце гибнет от землетрясения.

Маленький рассказик В. Капустиной «Живите долго» вертится вокруг женских болезней, о коих читать скучно и неприятно.

«Из дембельского альбома» О. Лекманова – серия очерков из уродливого быта советских казарм, с упором на конфликты между представителями различных народностей.

«Виньетки» А. Жолковского «Хорошо!» суть отрывки из биографии аморального интеллигента советской выпечки, перекочевавшего в американский университет.

Его речь кишит английскими и латинскими словами и оборотами, которые пунктуально переводятся в подстрочнике.

Людям культурным перевод бы и не нужен; а простых людей его утонченная эквилибристика вряд ли может заинтересовать.

Ю. Каграманов в эссе «И крутится ветер на пути своем» исследует философию Питирима Сорокина, предсказывающего переход в будущем от нынешнего цинизма и разврата к идеализму и религиозности. Его бы устами да мед пить!

Н. Маркелов («Где рыскает в горах воинственный разбой…») продолжает начатый в прошлом номере разбор отражений кавказских войн в классической русской литературе.

А. Балод и К. Дьякова подробно разбирают роман «Empire V» В. Пелевина, который мы не читали, и потому обсуждать не беремся.

В отделе «Рецензий и обзоров» привлекает внимание статья А. Марченко «Сухово-Кобылин: pro et contra» по поводу книги о Сухово-Кобылине В. Опрошенко «Веди меня, слепец». Далеко выходя за пределы темы, Марченко говорит много интересного о Лермонтове и Тургеневе, и о других их современниках, как Надеждин.

В «Библиографических листках», в «А. П. Н.» Б. Можуев приводит следующее мнение В. Цымбургского: «доказывает, что война Запада с Исламом – не та война, в которой надлежит участвовать русским. Ни интересы, ни ценности русских не соотнесены ни с одной из противоборствующих сил на этой войне. России следует управлять свой остров, свой собственный дом, отстраненно смотря на схватку двух одинаково чуждых ей демонов – “демона мировой империи” с не менее зловещим призраком “мировой революции”» – Мысль довольно-таки трезвая!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 февраля 2008, № 2838, с. 4.

«Новый мир» № 11 за 2007 год

«Полет шмеля» О. Николаевой – скучная и неприятная история про старуху, которая заранее покупает себе гроб и использует его как постель (а потом его у нее и уворовывают).

В рассказе «Один год в Раю» Н. Ключарева с талантом и остроумием рисует запустение и умирание русской деревни.

Эссе Б. Кенжеева «Из Книги Счастья» представляет собою живые и интересные впечатления известного поэта об его детстве, выпавшем на период после Второй Мировой войны, перемежающиеся с его мыслями о поэзии, порою глубокими, а порою и парадоксальными.

Он выражает сожаление, что Гумилев не превратился в Лермонтова. Но это хорошо и нормально, что замечательный поэт сохранил свою яркую индивидуальность, при всем том, что Гумилев Лермонтова очень высоко ценил, но не стремился ему подражать. А назвать его гениальным, нам не показалось бы преувеличением.

Вот о другом поэте мы с Кенжеевым вполне согласны: «Диавол купил душу у даровитого Багрицкого». Но мы даже более страшным, чем стихи о Дзержинском, цитируемые тут, назовем поистине сатанинское стихотворение «Смерть пионерки». Все это грустно, так как Багрицкий все же несомненно большой поэт.

Совершенно неубедителен антирелигиозный выпад у Кенжеева о том, что в Первую Мировую войну французы и немцы одинаково молились о победе. Забавно, я когда-то слышал то же рассуждение от одного простодушного француза. И ответил ему, что бывает, например, что отец, вернувшись с работы, слышит от детей жалобы от одного на другого; он кого накажет, кого приласкает; а может быть накажет всех за ссоры. Может быть так же и Бог судит о людях и народах?

О Пушкине, к сожалению, Кенжеев плетет совершенный вздор, приписывая ему аморализм и рассуждая о нем с точки зрения современных (да еще и окрашенных коммунизмом!) понятий.

В статье «Собиратель» В. Десятников описывает симпатичную фигуру Ф. Вишневского, антиквара, собиравшего картины и старинную мебель, которые в советской России массами погибали на свалках или вывозились за границу.

В. Успенский в статье «Апология математики» со страстью защищает свою науку и доказывает ее важность и необходимость для всех интеллигентных людей. Вероятно, он прав. Только для нас его аргументы малодоступны, хотя они изложены с красноречьем и обстоятельностью.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 марта 2008, № 2839, с. 6.«Новый мир» № 12 за 2007 год

В отделе «Библиографических листков» есть, на сей раз, интересные мысли.

И. Роднянская в «Н.Г. Ex libris» говорит (в интервью): «Я люблю занимательность. Вся сколько-нибудь серьезная современная литература читается трудно, требует определенных усилий. Занимательность у нас сейчас ушла в массовую, жанровую литературу».

В. Никитин в «А.П.Н.» констатирует: «Средний русский человек, наш современник, в большинстве случаев глубоко несчастен».

О. Николаева в «Московских Новостях» советует: «Мне кажется, наше национальное покаяние и состоит в служении тем ценностям, которые были отвергнуты или попраны нашими соотечественниками или даже предками: они разрушали храмы, а мы их построим, они участвовали в убийстве священнослужителей, а мы своих детей воспитаем христианами и вырастим будущих священников, они хулили Бога, а мы его восславим и воспоем». – Пожелаем от души, чтобы изложенная ею программа имела успех в РФ!

П. Разумов в «Тополе» объявляет: «Мне кажется, что поэзия Лермонтова гомосексуальна». – Можно ли придумать более мерзкую, – и более глупую! – клевету! О Лермонтове, который учит нас мужеству и дивно, как никто, говорит о любви к женщине…

Литературный отдел наводит тоску… Словно бы журнал следовал наблюдениям Роднянской: не допускать на своих страницах ничего живого, ничего интересного!

А. Мелихов («При свете мрака»; вот уж подлинно, название кстати!) агрессивно бездарен. Его сочинение никак уж не роман: цепь несвязных эпизодов и банальных мыслей (завершающихся, впрочем, описанием, ни к селу, ни к городу, пьяного, бессмысленного убийства). На миг вспыхивает интерес, когда автор сообщает, что происходит по матери из одного из народов Севера. Но он тут же это чувство гасит, выражая тупое и недоброе презрение ко всем малым народностям.

Опять же, «Кунцевская патриархия» О. Зоберна – какой же это «рассказ»? Даже и на «очерк» не потянет. Описывается, как автор редактирует Чарскую (на которую, оказывается, у публики есть большой спрос!). Полагаем, она от его редактирования мало выиграет…

А. Иличевский в рассказе «Штурм» (какой штурм? ни о чем похожем не упоминается) описывает грязную связь русского старика, живущего охотой, с молоденькой мусульманкой (видимо, азербайджанкой).

Г. Новожилов – «Счастье сидящего на облачке кота Василия» – то ли с насмешкой, то ли с восхищением, повествует о последних днях жизни генерала Деникина, в связи с его перезахоронением в Эрефии (акт, на наш взгляд, позорный и едва ли не преступный; и на который он вряд ли бы дал свое согласие).

А. Латынина очень критически разбирает творчество писателя Захара Прилепина. Писатель М. Бутов публикует эссе под заглавием «Все, что называется биографией». Однако, вот именно, это совсем не то, что называется биографией: отрывочные эпизоды, бессвязные размышления, – о которых трудно было бы что-нибудь сказать.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 30 марта 2008, № 2840, с. 5.«Новый мир» № 1 за 2008 год

Большую ценность представляет напечатанный здесь отрывок из дневника за 20-е годы В. Полонского (1886–1932), когда-то редактора «Нового Мира», критика, журналиста и историка, имевшего интенсивные контакты с писателями и литераторами своего периода.

Почти все из них, как мы узнаем из приложенных комментариев, были в дальнейшем расстреляны, либо умерли в лагерях или в тюрьме. Любопытно, что почти все писали под псевдонимами, которые здесь раскрываются.

В статье «Правда, увиденная своими глазами» С. Беляков констатирует, что современная постсоветская литература полна крайнего пессимизма и рисует жизнь в России как кошмарную и нестерпимую. Причем он сам подобного взгляда не разделяет. Но тем лучше для него, если он не страдает (как большинство населения) от нужды и бедности и не испытывает идеологических противоречий с господствующим режимом.

Цитируемые же им писатели, с совершенно различных позиций, находят создавшееся теперь положение неприемлемым и резко от него отталкиваются.

В очерке «Пейзаж Челябы» С. Костырко рисует крайне безрадостную картину посещенного им Челябинска, где сохранились все основные особенности советского быта, в архитектуре, в идеологии и в общем мировоззрении.

«Автобиографическая проза» К. Титовой под заглавием «От судьбы не уйдешь» увлекательна как роман и написана превосходным языком (вопреки жалобам автора на недостатки в ее образовании и воспитании!).

В ней спокойно и без нажима описаны ужасы пережитого: советский террор, война, оккупация, возвращение большевизма. Все это не помешало Титовой сделаться научным специалистом – и видимо высокого класса. Жаль, что о многом – включая важное – она говорит мельком и чересчур сжато. Включая о знакомстве с видным ученым Н. Тимофеевым-Ресовским.

Как всегда, – к сожалению! – слабее всего в номере отдел художественной литературы.

Е. Донец («Страна Бомжария») изображает быт бродяг, находящихся на последней грани борьбы за выживание.

Г. Давыдов в «Письмах братьев Пате» нагромождает пустословие и вставляет совершенно безграмотные рассуждения о французском языке. Он считает, что по-французски «переулок» называется пти рю (это совершенно невозможно: было бы птитрю), и что «бывшие» называются si-devant (это вместо ci-devant).

Длинная повесть А. Смирнова «Мор» начинается в манере С. Лукьяненко (только тот талантлив, а Смирнов бездарен): мол, есть разновидность людей, которые с детства суть прирожденные колдуны, имеющие возможность произвольно изменять свою судьбу и судьбу окружающих. Но дальше он впадает в грубые противоречия и под конец переходит в омерзительную похабщину.

У фантастического жанра литературы есть свои правила, – и лучше за него не браться, если не умеешь их соблюдать!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 28 апреля 2008, № 2842, с. 2.

«Новый мир» № 2 за 2008 год

К числу наиболее значительного в номере принадлежат этюды В. Новикова о Блоке.

Из них мы видим, что Ахматова, Цветаева и Набоков (тогда еще Сирин) были дружно уверены после смерти поэта, что тот попадет в рай.

Мы не вправе полагать пределы милосердию Божью. Но… хула на Богоматерь и на Христа – простимы ли это грехи? Не говоря уж о поддержке большевизму…

О другой, более интимной, сфере жизни Блока, Новиков замечает: «Будущий поэт с приятелями-гимназистами заглядывал в петербургские бордели… интерес ко жрицам продажной любви он не утратил и в дальнейшей жизни, повредив при этом здоровье». И добавляет: «Эстетический и моральный авторитет русских романистов настолько велик, что оспаривать их правоту невозможно», указав, что потребление проституции строго осуждали наравне Достоевский и Толстой, Чернышевский и Куприн. Особенно отвратительно, что у Блока тут были не слабость или легкомыслие, а некая сознательная инфернальная система!

По-прежнему интересно продолжение воспоминаний В. Полонского «Моя борьба на литературном фронте». Как и прежде, мы читаем в приложенных комментариях, вновь и вновь, о писателях, поэтах и общественных деятелях 20-х – 30-х годов краткое сообщение: «расстрелян».

А. Латынина («Филология и подвижничество») разбирает метаморфозы подсоветского и постсоветского издания биографического словаря русских писателей.

Т. Касаткина («Колонка для живой воды») описывает свои впечатления, – недоумения, разочарования и восхищения, – при приобщении к церковной и монастырской жизни.

В литературном отделении рассказ А. Волоса «Паланг» не без таланта рисует жизнь и чувства собаки, – волкодава, – на фоне абсурдной и беспорядочной междоусобной войны в Таджикистане.

Два рассказа В. Ремизова суть, собственно говоря, бледные очерки, один из деревенского, другой из охотничьего быта.

«Футурологический этюд» Л. Зорина «Островитяне» есть нечто томительно и нестерпимо скучное с необоснованными претензиями на глубокомыслие.

В «Библиографических листках» приводится мнение М. Кронгауза из «Русского Журнала», что в области русского языка: «Период нестабильности привел к психологическому и коммуникативному дискомфорту». – Да уж!.. Но он надеется, что: «Последует некая стабилизация, и будет выработан новый стандарт и “новый литературный язык”».

Только вот: зачем это нужно? И что в этом хорошего?

Е. Лебедева в «Русском Проекте» констатирует: «Лев Толстой стал примером и своеобразным “моральным оправданием” отрицания России и ее православной культуры всевозможными современными сектантами и анархистами». – Грустно, но факт!

«Наша страна», рубрика «Библиография», Буэнос-Айрес, 17 мая 2008, № 2843, с. 4.Читая «Новый мир»

Со страниц этого журнала веет глухой тоской и чувством безнадежной безысходности.

Если не вся постсоветская интеллигенция, то, по крайней мере, та ее часть, которая связана с данным изданием, – когда-то самым либеральным и самым популярным в Советском Союзе, – поражена глубоким разочарованием.

Те, кто верил в советскую власть и допускал ее улучшение и преображение, видят свои мечты несбывшимися; те, кто с нею боролся и желал ее падения, видят, что оно принесло мало добра и много усложнений.

Мы, в эмиграции, – где тоже жизнь была часто отнюдь не сладкой, в такое отчаяние не впадали.

Но у нас была вера в Бога, и даже у тех, кто ее не имел, твердый и определенный моральный кодекс.

Да и жила в нас, – живет и ныне, но по-другому, в иных, изменившихся условиях – надежда на воскресение России (никак не похожей на сегодняшнюю Эрефию).

Нашим же соотечественникам, обитающим на развалинах большевицкого государства, приходится труднее, чем нам.

Веру в прежние устои у них отняли, или по меньшей мере серьезно расшатали, а новые с позором и страданиями рухнули.

Ну а, как известно: «Природа не терпит пустоты».

Тогда как чем ее заполнить постсоветская интеллигенция – и клан образованцев и то, что осталось от подлинной или сформированной заново, – не находят.

В результате чего беллетристика все время концентрируется на описании страданий и умирания; и людей и животных.

Или уходит в мир фантазий, но тоже безрадостных; а часто – и страшных.

И даже когда писатели и публицисты стараются шутить, – шутки их звучат куда как не весело!

Нет, утешения или ободрения читатель в «Новом Мире» не найдет.

Как раз к построению «нового мира», – что сейчас и потребно, – сотрудники этого журнала не способны, и не зовут.

Собственно говоря, потому, что российский «новый мир», лучший мир, только и может быть построен на возвращении ко старому, досоветскому строю.

А такая мысль сей группе интеллигенции неприемлема (хочется сказать, покамест неприемлема!).

Она живет иллюзией, что переросла прежнее, старое, добольшевицкое.

На деле же – она еще не доросла до возвращения ко старым и единственно верным и пригодным для нашей родины принципам.

Без оных же спасение ниоткуда не придет, – ни откуда прийти не может.

Если к ним не придет – или другие силы, обходя нее, к ним не обратятся, – страна обречена и в самом деле на гибель.

«Наша страна», рубрика «Миражи современности», Буэнос-Айрес, 12 июля 2008, № 2847, с. 1.«Новый мир» № 3 за 2008 год

«Повесть о детстве» А. Афанасьевой могла бы быть интересной, рисуя школьный быт недавних лет… если бы она не оригинальничала, не экспериментировала и не ориентировалась на Фрейда.

Впрочем, процитируем ее размышления:

«Вот все-таки подростковый возраст – это такое неправильное что-то. Чем полнится голова подростка? Всякой, просто, хренью».

«Ностальгия» В. Березина – тоже воспоминания о прошлом: «Мы были славным поколением – последним, воспитанным при советской власти. Первый раз мы поцеловались в двадцать, первый доллар увидели в двадцать пять, а слово “экология” узнали в тридцать».

Другие его же рассказы насыщены жуткой фантастикой, перемещением во времени, появлением загадочных гномов и т. п.

«Рассказы об одиночестве» Е. Долгопят действительно говорят о женском одиночестве, в нескольких различных вариантах, – всегда тоскливом и безнадежном…

«Розовые дома» Е. Добровой, напротив, выдержаны в легкомысленно веселых и игровых тонах.

Но и под ними чувствуется разочарование в жизни и чувство бессмысленности повседневного существования.

Хотя они и написаны от лица молодой девушки, и притом вроде бы даже преуспевающей в быту.

Пьеса Н. Горлановой и В. Букура «Сплошная польза» представляет собой невразумительный бред.

В отделе «Библиографические листки» выпишем слова о. М. Ардова в газете «Эксперт»: «Повторим: никакого идеального устройства, где бы всем было хорошо, все были бы счастливы и здоровы, быть на земле не может. Земля – это юдоль плача. Мы здесь как бы на исправлении. Но люди в течение всей истории хотят превратить эту нашу “тюрьму” в своего рода “американскую тюрьму” с бассейном и телевизором, с отпусками и спортивными площадками и т. д.»

С. Батчиков в «А. П. Н.», констатирует: «главный вывод из большого числа футурологических работ последних 30 лет таков: переход к новому мировому порядку проводится путем разрушения всех главных структур нового времени: рационального сознания и морали… социального порядка… национального государства. Речь идет о глобальной войне неолиберального Запада против остального человечества. Сутью ее доктрины является создание у стран-противников управляемого хаоса».

Тоже в «А. П. Н.» А. Шорохов заявляет: «Я – монархист. Правда, в отличие от Платона и множества других неглупых людей, я – православный монархист. Православная монархия тысячу лет была единственным способом организации русской жизни. Все, что мы имеем: великую историю, великую культуру, великую и богатейшую землю, – мы имеем благодаря именно такой организации русской жизни».

Он совершенно прав, и мы целиком с ним согласны!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 9 августа 2008, № 2849, с. 2.

«Новый мир» № 4 за 2008 год

Единственный неплохой рассказ – «Восхождение» В. Афанасьевой.

Подробно описываются роды, физические испытания и духовные переживания женщины, производящей на свет первого ребенка.

Причем, в советских условиях это, оказывается, достаточно трудным, – небрежное и нечуткое отношение со стороны врачей и медицинского персонала весьма дает себя чувствовать.

«Адамов мост» – описание путешествия по Индии с импрессионистскими вывертами; из которого ничего нового не узнаешь и никакого удовольствия от которого не получаешь.

Рассказ И. Богатыревой «Вернуться в Итаку» – впечатления маленькой девочки от поездки с отцом в отпуск, в какой-то захудалый курорт на Волге. Все это описано вяло, растянуто и крайне скучно.

Остальное в номере все совсем уж незначительно. В общем, спрашиваешь себя, стоило ли его и читать.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 17 января 2009, № 2859, с. 6.«Новый мир» № 5 за 2008 год

А. Есипов выдвигает маловероятную гипотезу, что отрывок Пушкина «Все в жертву памяти твоей» относится к Жозефине Велио (правильно-то было бы Вельо, от Velho), в которую якобы поэт в ранней молодости был влюблен, и чья память преследовала его всю жизнь. Первым опровержением сего предположения является отсутствие Жозефины в известном «донжуанском списке». Отпадает и мысль об ее сестре Софье, по тем же соображениям (такого имени нет на месте, где оно хронологически должно бы находиться). Да и нет никаких подтверждений его влюбленности в одну из сестер Велио; факт, что они были красавицами, аргументом служить не может. То, что София Велио была фавориткой Имп. Александра I к делу не относится. А фантазии, которые автор строит вокруг этого факта и вовсе уж несерьезны.

«Макамоны» (детское произношение слова «макароны») – довольно милая фреска о любви отца к ребенку на фоне материальных трудностей в новоявленной республике Молдавия. «Девки на станции» Д. Данилова есть описание, с самыми мельчайшими подробностями, командировки научного сотрудника в какой-то не названный город, где выращивается трава с убийственным запахом, причиняющим потерю сознания. Поскольку, в общем, никакого сюжета в рассказе нет, – пересказывать его трудно.

Первая половина повести Б. Екимова (будет продолжение) «Предполагаем жить» основана на противопоставлении, в обстановке нынешней России, между дельцами и идеалистами. В старой-то России вопрос не стоял столь остро.

Отметим воспоминания старой казачки о раскулачивании:

«Разве забудешь? Как выкидали нас из родного дома, кулачили… Девчонушкой была, а все дочиста помню. Валенки со всех посымали, и с детвы. Нехай, говорят, кулачата мерзнут, быстрей подохнут».

«Книга (sic) об одной песне» под названием «Беспомощный» А. Лебедева и К. Кобрина есть весьма противный, крикливо вызывающий бред, который комментировать (если это вообще и возможно!) мы не желаем. И ему отведено больше 50 страниц! Неужели нельзя было их заполнить чем-либо лучшим?

Самые написания имен автора и альбома, где его творение фигурирует, вызывает отвращение: Нил Янг (китаец?), «Дежавю» (типичная смесь французского с нижегородским).

В статье – к сожалению, слишком короткой – Р. Фрумкина, отталкиваясь от анализа книги И. Сироткиной «Классики и психиатры» разбирает интереснейший вопрос о соотношениях гениальности и безумия.

В отделе «Библиографические листки» приводят любопытные мысли И. Бражникова, высказанные в «Политическом Журнале»: «Сегодня на земле разворачивается конфликт не светлых и темных сил, не христианства и его противоположности, но внутренний конфликт двух демонических сил. Это борьба дьявольской несвободы и дьявольской же вседозволенности, падшего разума и падшего естества».

В «НГ Ex Libris» Ф. Гиренок грустно констатирует: «Сегодняшним философам нечего сказать людям. Но им нечего сказать и друг другу. Они не сообщены ни с истиной, ни со смыслом».

В журнале «Индекс» О. Павлов отмечает: «В сущности, наше общество признало своей единственной ценностью деньги». – Очень жаль!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 24 января 2009, № 2860, с. 4.«Новый мир» № 6 за 2008 год

А. Латынина подробно разбирает книгу Л. Сараскиной о Солженицыне.

В номере напечатано окончание повести Б. Екимова «Предполагаем жить». В ней автор показывает, следя за разветвлениями одного семейства, различные пути и судьбы людей в нынешней послесоветской России.

Один из путей, и видимо тот, который ему наиболее симпатичен, – работа на земле с преодолением разрухи, созданной новым режимом. В рисуемых им тут картинах все дышит поэзией сельской жизни с ее ритмом труда и покоя.

Ей противопоставлен быт преуспевающих бизнесменов, где как раз ни покоя ни удовлетворения нет, где все построено на стремлении ко все дальнейшей выгоде.

И как предельный этап, борьба за власть в стране крупного дельца с состоянием европейского масштаба, владельца острова в Греции.

Главный же герой, молодой человек Илья Хабаров мечтает лишь о помощи нуждающимся, и, будь его воля, обратил бы все миллиарды на помощь больным детям.

Однако близкие ему трезво указывают на полную невозможность подобного действия.

Екимов, несомненно, один из наиболее талантливых и, мы бы сказали, здравомыслящих сотрудников «Нового Мира».

«Вольная проза» Б. Кенжеева «Из Книги Счастья» отражает в доведенном до предела карикатурном стиле советскую жизнь, воспринимаемую глазами маленького мальчика в 30-е годы.

В рассказе В. Демичева «Яма» подробно описывается, как больничный сторож провалился в дыру, куда скидывали трупы пациентов и там умер.

Хочется спросить, кому и зачем подобные рассказы нужны или полезны?

Положим, о вкусах не спорят. Но все же, странный вкус у писателя и тем более у журнала, который его публикует.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 14 февраля 2009, № 2861, с. 3.

«Новый мир» № 7 за 2008 год

Прекрасную повесть О. Николаевой «Тутти» трудно резюмировать в двух словах, так как действие в ней движется как бы в трех линиях.

Одна из них – трудность для хозяйки, то есть автора, от лица коей ведется повествование, расстаться с собачкой, к которой она успела привязаться, но сохранение которой создает периодические бытовые трудности.

Другая – картина жизни и нравов среди писательской колонии в Переделкине, где развертывается действие.

И третья, в сущности главная – приход и укрепление семьи, стоящей в центре рассказа, в среду православной Церкви: муж основной героини становится в конце концов священником, ее интересы все теснее связываются с миром духовенства.

Мастерство изложения, озаренное чувством юмора, держит читателя в не слабеющем увлечении, даже если отклонения в разные стороны создают некоторую растянутость.

Рассказ Р. Сенчина «Сорокет» лишний раз свидетельствует о неспособности писателя найти сюжет или какую-либо интригу для сочинения.

Человек, по случаю своего сорокалетия, собрал в гости родных и друзей, напился и всем наговорил гадостей.

Вот и все.

Повесть «Дизелятник» А. Бабченко рисует нелепости военной жизни в нынешней России, на фоне событий на Кавказе во время конфликта в Чечне.

За просрочку в возвращении из отпуска автор попадает в долгое заключение, условия которого описаны здесь во всех подробностях.

Анекдот А. Жолковского «Гипсовая десничка, или не всякая пословица при всяком молвится» построен на ядовитом высмеивании пушкинистов и вообще литературоведов с узкой специализацией.

А заслуживают ли они того?

Хотя их работа и может порою казаться со стороны несколько комичной, – но ведь она часто приносит в своей области реальную пользу!

Критическая статья известной и талантливой пушкинистки И. Сурат «Жертва» посвящена на сей раз Мандельштаму.

Она особо отмечает и подчеркивает самое главное в творчестве трагически погибшего поэта: «Он совершенно не выносил крови, казней, насилия».

С таким-то свойством трудно было выжить в советские времена!

Недаром он восхищался строчкой Есенина, в которой видел «символ веры, поэтический канон настоящего писателя»:

Не расстреливал несчастных по темницам.

Большое и очень интересное исследование Ю. Каграманова «Прошлое страстно глядится в будущее» имеет подзаголовок «Замечания к будущему учебнику истории».

Разбирая имеющиеся налицо учебники, автор справедливо осуждает все попытки оправдания советского периода и в частности «великого перелома».

Очень правильна резкая критика им концепции Г. Федотова о якобы массово существовавшем вполне аморальном «советском человеке».

Любопытны его соображения о кризисе исторической науки в наши дни на Западе и специально в Америке.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 28 февраля 2009, № 2862, с. 2.«Новый мир» № 8 за 2008 год

Симпатичные рассказы А. Антипина, объединенные под общим заглавием «Белое море, черная изба», выдержаны в традиции школы деревенщиков и повествуют о нравах исконной, кондовой России, еще сохранившихся в ее северо-западных уголках.

У меня самого в жилах льется со стороны матери поморская кровь, и я себя мысленно чувствую, как дома, на берегах Беломорья, хотя в жизни не бывал нигде севернее Ленинграда.

«Лес рядом, печку затопил и иди бери грибы. Опять же рыба в море и речке. Зверь всякий. Трава растет невпрокос. Только работай, живи, да красуйся».

Сюжет повести В. Березина «Кролик, или Вечер накануне Ивана Купалы» состоит из описания поездки компанией на дачу к знакомому, на предмет пьянки и сексуальных развлечений. Изложение наводит смертельную скуку, вопреки потоку несмешных непристойных острот.

Посмертно публикуемая повесть Неи Зоркой «Шесть високосных месяцев» рассказывает об ее исключении из партии в 1968 году за прикосновение к диссидентскому движению (подписание какого-то коллективного письма).

Она показывает, что даже происхождение из последовательно революционной семьи и коммунистический энтузиазм (впрочем, у автора постепенно слабевший) не спасали от расправы свыше: не только в сталинскую эпоху, но даже и в застойные годы.

Эссе М. Горелика «Марш энтузиаста» разбирает творчество Жюль Верна на фоне века его жизни, когда, по замечанию автора, Бог ушел, а Сатана еще не пришел.

Собственно говоря, мы думаем, Бог-то не ушел, но люди (в большой мере) о Нем забыли и от Него отвернулись. Чем и подготовили присланных Дьяволом демонических личностей Сталина и Гитлера, которым было суждено царить в последующем столетии.

Конечно, прилагать требования нынешней литературы к жюльверновским романам несправедливо.

У него не найдешь ни откровенных картин половой разнузданности, ни разъедающего пессимизма наших дней.

Его герои оптимистичны, верят в силу человеческого разума и твердых моральных принципов.

Но так ли это смешно?

Нельзя их упрекать за то, что они не знали о надвигавшихся на мир ужасах…

Хотя, впрочем, Жюль Верн многократно рисует различные катастрофы и угрозы, возникающие для современного ему человечества.

Только он верит в возможность их преодоления.

Хотелось бы верить и нам в наших сегодняшних условиях.

Но, увы, трудно…

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 7 марта 2009, № 2863, с. 5.«Новый мир» № 9 за 2008 год

Примерно треть номера занята воспоминаниями Л. Чуковской о встречах с Солженицыным, под заглавием «Счастливая духовная встреча». Лидия Корнеевна им восхищается; без большого преувеличения можно сказать, что его обожает. И однако…

Есть вещи в нем, которые ей с самого начала не нравятся: «Любит Есенина – я нет. Любит церкви – а я нет. Ему в деревни не хватает церкви, а мне электричества».

А потом ее ждет еще и гораздо худшее разочарование.

Она узнает, что в глазах Александра Исаевича: «все загубила не Октябрьская революция, а Февральская». И восклицает с негодованием: «С этим я никогда не соглашусь!»

Грустно видеть убожество идеалов этой культурной и благородной женщины. Увы, мало она могла бы найти в народе единомышленников! Для масс «керенщина» осталась символом безвластия и анархии, а «демократическая республика» – строем, где «кому бублик, а кому дырка от бублика».

Она, впрочем, до конца жизни сохраняла симпатию и уважение к автору «Архипелага Гулага», но, понятно, их пути радикально разошлись.

Как разошлись его пути и со многими его первоначальными поклонниками, думавшими, что он служит идеалам левой интеллигенции.

Симпатичные рассказы В. Давыдова «Вечное перо» и «Крокодиловы слезы» проникнуты ностальгической тоской по старой, дореволюционной России.

B. Найдин в «Двух рассказах» описывает симптомы и результаты клещевого энцефалита и гонореи. Кому интересно, может их изучить. Признаем застарелую тягу «Нового Мира» к изображению болезней (чем более гадких, – тем лучше!).

Коротенькие рассказики Н. Ключаревой, «Звезды и люди», – главным образом – об алкоголизме. Может быть, в них есть какиенибудь символические откровения, но мы их не улавливаем.

В подборке на тему «О любви и браке» Т. Касаткина, В. Холкин и Р. Фрумкина говорят каждый о своем и часто не к делу. Кто в лес, кто по дрова…

Т. Касаткина предается сомнительным богословским рассуждениям; В. Холкин разбирает рассказ Чехова «Душечка» и роман Гончарова «Обломов»; Р. Фрумкина излагает свои наблюдения в кругу ближайших знакомых.

Проясняет ли все это или какая-то часть этого проблемы любви и брака? Мы не уверены.

С. Беляков в эссе «Три портрета на фоне войны» разбирает творчество А. Проханова, Э. Лимонова и К. Воробьева. Ни один из этих писателей, по правде говоря, не вызывает у нас большой симпатии, да и не кажется нам серьезной величиной в области литературы.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 14 марта 2009, № 2864, с. 7.

«Новый мир» № 10 за 2008 год

О. Сивун в «пор-арт романе» (sic!) «Бренд» констатирует, что мы живем в очень скучном мире, который он характеризует как «общество пост-изобилия».

А затем перечисляет символы и характерные приметы сего мира, как кукла Барби, столовые Мак Дональд, фотоаппараты Кодак и тому подобное. Список, действительно, скучен. Не знаю, у многих ли читателей хватит терпения его хотя бы бегло проглядеть до конца (а он занимает больше 60 страниц!).

Рассказ М. Галиной «В плавнях» – фантастический и вполне непонятный. Однако он в то же время поэтичен и симпатичен по настроению. Среди того, что в журнале печатается, – не хуже остального.

А действие – в плавнях, на какой-то советской границе, в первые годы после революции.

Этюд Е. Холмогоровой «Танцуют все» – нечто туманное о старости, о кладбищах и об упадке нравов.

«Диалоги» Е. Исаевой «Я боюсь любви» – проблемы современных женщин: любовь и разводы (и судьба детей); любовь и работа (не всегда возможно их совместить); любовь и измены; ну и всякие другие еще проблемы.

А. Латынина в статье «Пережиток средневековья или элемент культуры» разбирает положение дел в Эрефии после отмены там цензуры:

«Непричесанная речевая стихия хлынула в СМИ – кто это сможет отрицать. Но что хуже, что опаснее для жизни языка: нынешняя раскованность журналиста, не чуждающегося сленга и бранных слов, или выработанный при участии советской прессы новояз, который навязывался всем без исключения под псевдонимом литературного языка? На мой взгляд – хуже советский новояз».

На это скажем, по форме старого анекдота: «Оба хуже».

В отделе «Библиографические листки» приводятся следующие мысли Ю. Семенова, высказанные в АПН:

«Важнейшим средством обуздания животного индивидуализма является мораль с ее чувствами долга, чести и совести. Капитализм представляет собою такую форму общества, которая уничтожает мораль, а тем самым порождает тенденцию превращения человека в животное, причем животное крайне опасное, ибо оно обладает разумом. Эта тенденция “оскотинивания” человека сейчас непрерывно набирает силу».

Сколь это ни грустно, а трудно что-нибудь возразить!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 18 апреля 2009, № 2865, с. 2.«Новый мир» № 11 за 2008 год

Житейские истории Б. Екимова «Старый да малый» – краткие бессюжетные очерки о беседах автора с его маленьким внуком, о воспоминаниях тетки автора про тяжелые советские времена.

Рассказ А. Уткина (он, однако, один из наиболее талантливых сотрудников журнала, знакомый нам по прежним произведениям) «Насмешка» – тоже по сути есть бессюжетный очерк. Пожилая и обеспеченная дама в поездке к родственникам встретила на станции живущую в бедности подругу прежних лет, с которой когда-то вместе работала доброволицей санитаркой на фронте, и на минуту перенеслась душой в минувшее.

В отличие от них, в рассказах В. Зорина «Отец» и «Казанские гастроли» есть сюжеты и даже довольно острые.

Автор попробовал проявить себя в оппозиционной режиму пьесе, чем обеспокоил отца. Который, как оказалось, лучше понимал сущность советской системы, хотя бы и в новом, псевдолиберальном варианте; сын подвергся-таки преследованиям, хотя и временным, но отец умер от беспокойства и огорчения.

На гастролях в Казани, в переполненной гостинице, автор случайно встречает молодого человека, с которым затевает интересный разговор, но которого теряет потом из виду. А позже убеждается, что имел дело с серийным убийцей, актером по профессии, часто ездившим из Москвы в Казань.

Роман И. Малышева «Подменыши» начинается увлекательной и жуткой сценой: нечистая сила подменяет ребенка оборотнем…

К сожалению, тема остается неразработанной, хотя автор к ней эпизодически время от времени возвращается.

А основное содержание – описание быта и приключений маргинальной группы молодежи, мечтающей о возврате к коммунизму.

О сущности коммунизма, – самой страшной тирании, когда-либо возникавшей в мире, – эти юные идиоты, видимо, не имеют ни малейшего представления!

Главный совершаемый ими подвиг – взрыв памятника Императору Николаю Второму, кончающийся перестрелкой с милицией. Дальнейшие их похождения, когда они из подвала в каких-то развалинах, где прозябают, переносятся в Африку и участвуют там в междоусобной войне, – остается не совсем понятно, идет ли речь о реальности, или все происходит в бреду?

Статья А. Топилевой «Мятеж и посох» разбирает настроение и активность потерявшей всякую узду и утратившей смысл жизни эрефийской молодежи именно того типа какой описывает Малышев.

С теми же проблемами, – очевидно ставшими чрезвычайно актуальными в Р.Ф. – связано и эссе В. Мартьянова и Л. Фишмана «Быть свободным или “бороться с экстремизмом”?»

С одной стороны, противодействие группировкам, практикующим ксенофобию и различные виды хулиганства, явно необходимо. С другой, правительство весьма склонно подводить под определение «экстремизм» всякое проявление оппозиции к его мерам и распоряжениям, хотя бы и вполне оправданной.

В отделе «Библиографические листки» много высказываний о Солженицыне. Приведем несколько.

A. Латынина («Взгляд»): «Великий человек, понявший свою жизнь как миссию, редко находит полное признание у современников. Но приходят новые времена и канонизируют тех, чью миссию недопоняли и недооценили недальновидные современники».

B. Леонович («Кологривский край»): «Дарю твардовсковедам»: «Ваши Федин, Шолохов, Леонов прахом станут, когда русский народ придет поклониться своему великому писателю Александру Солженицыну».

В. Распутин («Литературная Газета»): «Его не все любили, но и как может ожидать всеобщей любви человек, безмерно любящий Россию?»

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 25 апреля 2009, № 2866, с. 2.

«Новый мир» № 12 за 2008 год

Роман «Малая Глуша» М. Галиной (которую мы помним, как автора превосходных стихов) начинается как вполне реалистическое сочинение. А потом постепенно переходит во все более странную и все более жутковатую фантастику. Превращаясь в вариант мифа об Орфее и Евридике, о возможности вернуть в земной мир усопшего силой своей любви; и это, – на фоне нынешнего постсоветского быта.

Писательница многократно отсылает нас к литературным источникам, в том числе к «Копям царя Соломона» Райдера Хаггарда и к английскому рассказу Лекона (когда-то я читал его сперва по-английски, а потом встретил в старом номере эмигрантской «Иллюстрированной России» в русском переводе). По мере чтения все более погружаешься в атмосферу сновидения, некоего немыслимого, но убедительного правдоподобного онирического бытия, прерываемого в конце немыслимым пробуждением в нормальную жизнь.

Коротенький рассказ П. Петрова «Покаяние Петра» тоже построен на сочетаниях возможного и невозможного, хотя и с меньшим талантом: соприкосновение теней царя Александра Второго и его второй жены с художником, рассматривающим их портреты в музее и затем встречающем девочку, в которой, реально или мнимо, струится их кровь.

Рассказ В. Тучкова «Вода забвения» меланхолично изображает отходящий в прошлое мир прежних уголовников, сменяемых новым поколением преступников с новыми уже традициями. Т. Малярчук, в рассказе «Я и моя священная корова» изображает весьма натуралистическими чертами отталкивающий быт русинского захолустья в глубине Закарпатья.

В эссе «Гнездо» В. Шеваров с большой любовью разбирает «Детские годы Багрова внука» С. Аксакова и попутно личность писателя и его семейство. К ним же нас возвращает отчасти и очерк о. Михаила Ардова «Отблеск Серебряного века», посвященный мемуарам С. Дурилина. В нем автор отмечает глубокое различие в вопросе нравственности и семейной жизни у западников и у славянофилов. Тогда как первые – Герцен, Белинский, Некрасов, – отличались в этой области большою свободою поведения, вторые (Аксаков, Хомяков, Самарин) наоборот вели строго моральное существование, не подающее повода ни к малейшему осуждению.

Отметим две мелкие, но досадные ошибки: латинское эвфемистическое название детородного члена пишется phallus (а не fallos); «семейство втроем» будет по-французски ménage a trois (а не ménage on trois). В отрывках из дневников С. Дурилина опубликованных тут же, интересны его высказывания о Лермонтове: если бы тот жил дольше, то стал бы великим романистом, и история русского романа шла бы иным путем.

В отделе «Периодика» интересны отрывки из стихов монахини Валерии Макеевой. В том числе записанные ее бабушкой, когда ей было четыре года:

И у всех отняли хлеб большевики.

Умирают детки.

Кто же по рукам,

Даст плохим, жестоким, злым большевикам?

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 9 мая 2009, № 2867, с. 3.«Новый мир» № 1 за 2009 год

Рассказы А. Бабченко «Маленькая победоносная война» – ужасы войны, рассказанные без нажима, спокойно и обстоятельно. Мы в них видим, со стороны русских солдат в Чечне полное отсутствие энтузиазма или осознания смысла их действий. Они несут, и со стойкостью, тяжелые, почти невыносимые испытания.

Киноповесть А. Слаповского «У нас убивают по вторникам» есть невразумительная ерунда. «Учитель входит в класс» О. Павлова – эмоциональный рассказ о школьном преподавателе, помогшем ученику поступить в художественное училище.

«Спарта достигнута» О. Зоберна – бледный бессюжетный очерк. Русский студент в Амстердаме наносит визит заинтересовавшей его было тоже русской, но сразу же в ней разочаровывается (как факт, ему больше нравится ее мать). Его реакция, впрочем, понятна: девица с жаром вносит пустопорожние антирелигиозные комментарии в Священное Писание.

В рассказе Д. Бакина «Нельзя остаться» дряхлый старик спотыкается, падает, повреждает ногу и не в силах встать. «Новый Мир» хлебом не корми лишь бы ему страдание и умирание! Я предложил бы переименовать журнал в «Скорбный листок русской литературы».

М. Горелик («Детские чтения») вспоминает выдающегося русского писателя князя В. Ф. Одоевского; но ничего интересного сказать о нем не находит.

Талантливая пушкинистка и литературоведка И. Сурат в эссе «Три века русской поэзии» разбирает описание женского пения у Пушкина, Фета и Мандельштама.

С. Беляков в очерке «Призрак титулярного советника» исследует роль фигуры «маленького человека» в русской литературе. Если прежде это был мелкий чиновник, не имевший солидного образования, в теперешней России вопрос определяется наличием денег. Но в целом социальное противоречие стало гораздо более острым, чем в дореволюционные времена.

Из рецензии А. Зубова на книгу Ренаты Гальцевой мы узнаем, что эта последняя выражает очень трезвое мнение.

А именно, она «виновником “вывиха” общественного сознания, приведшего к национальной катастрофе, считает тех русских людей, кто первыми высказал губительную мысль о сломе всей старой, традиционной России, как необходимом условии строительства России новой – счастливой и справедливой».

Она совершенно права.

С чем Зубов не может примириться и плетет, ему вообще свойственную, целую сеть фальшивых рассуждений и схем о судьбах России, ничего не имеющих общего с действительностью.

Любопытно, что он ссылается как на высший авторитет на американца Пайпса, одного из самых злобных и пакостных врагов России!

В отделе «Библиографические листки» на сей раз много интересного. Но каким языком в нем выражаются! Вот образцы: «Медийное пространство – это знаковая система потребления!»; «Многочисленные рафинированно-демшизовые поклонники»… Если это по-русски, то, во всяком случае, выше нашего понимания!

А. Архангельский пишет во «Взгляде»: «Не будет литературы – не будет России. Убери ее – и останется одна нефть. Но есть ли она еще, русская литература-то?»

В «Полярной звезде», в переводе с французского Ж. Аттали рисует нам заманчивые картинки близкого будущего: «Непоколебимость моногамной семьи будет осуждена, как анахронизм, как иллюзия, доставшаяся нам от феодальных времен. Постепенно утвердится и легализуется новая форма отношений, которая в любом случае не будет иметь ничего общего с полигамией, так как никто никому принадлежать не будет. Зачатие детей, вынашивание плода и уход за младенцем будут выполняться с помощью наружных матриц». Брр…

Л. Лосев в «Неприкосновенном Запасе» констатирует: «В небольших дозах эзоповский элемент литературному тексту не вредит. Но часто стремление к эзоповскому высказыванию становится формообразующим. Характерный пример – стихи Евтушенко 60–70 гг. Стратегия двусмысленности распространилась на все его стихи – не только политические, но даже любовные».

А. Дударев в «Сибирских огнях» выражает мнение, что «в ХХ-м веке над Церковью происходил Суд Божий, знаменуя завершение “Константиновской эпохи”».

В «Неве» Ю. Колкер выражает нестандартные и неглупые суждения о Жюль Верне и об Агате Кристи: «Она – психолог. Она вся целиком погружена в традиционное. Ее наблюдения над обществом, людьми и природой изумительны: в них она ни Прусту, ни Толстому не уступит. Она, конечно, и писала-то ради этих наблюдений, утонченных, выверенных; для нее самой детективные сюжеты – кость, брошенная черни. Сходится она с Верном только в одном – в народном отклике. Тут тоже – миллионы читателей, а слава вообще небывалая».

Любопытны высказывания в «Н. Г. Ex Libris» Р. Рахматуллина: «Я антизападник. Ничего не могу с собою поделать, – очень нервно, резко отношусь к пространству, лежащему за цивилизационной границей восточного христианства. Почти уверен, что это враги, за исключением, может быть Италии – страны наименее русофобской, где откликаются на тост “Per Prima, Secunda е Terza Roma”».

Там же в «Н. Г. Ex Libris» Д. Давыдов объявляет: «Поэзия сейчас переживает подлинный расцвет, даже не равный, но превосходящий Золотой и Серебряный века». По количеству, пожалуй; но не по качеству, увы!

Какие же имена он мог бы назвать?

Г. Шультяков в «Новой Газете», с отчаянием восклицает: «Говорят, быть русским означает – принадлежать к русской культуре. Но классическая русская культура, состоявшая в единстве быта, религии и искусства, утрачена».

А вот, надо постараться утраченное вернуть! Если мы себе поставим эту правильную цель, то – как знать? – можем многого добиться. С Божьей помощью… Но не прежде того!

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 мая 2009, № 2868, с. 7.

«Новый мир» №2 за 2009 год

Повесть А. Кормашова «Борщевик» есть набор омерзительных картинок из области садистического бреда.

Процитируем первый абзац: «Один человек пошел в лес. Он взял с собой ружье. В лесу он увидел зайца. Заяц сидел в траве и шевелил усами. Человек прицелился и выстрелил. А там лежала лосиха. Дробь попала лосихе в глаза, и лосиха ослепла. Человек испугался и убежал». А в конце читаем следующее: «Павел помогал переносить сено. В одном из рулонов обнаружился маленький плоский трупик. Заяц, подумал Пашка».

В середине рассказа подробно описывается, как главный персонаж отрубил голову кролику.

О сценах больной эротики нам уж и вовсе не хочется говорить.

Ну, для чего такое пишется? А главное, для чего, и для кого, печатается?!

Вторая в номере повесть, «Дворник Люба» Н. Соколовской, представляет собою бытовой очерк, того типа, какой Даль именовал «физиологическим».

Автор остроумно подчеркивает новую лексику в языке ленинградских уборщиц, говорящих про моп (сиречь «швабру»), клининг, бутик и т. п., и неплохо передает псковское произношение своего персонажа: «Тудой ходила, сюдой ходила; набегаисси так, что и ноги сотрешь».

Переведенный с украинского «Паспорт моряка» С. Жадана, это уж вовсе не рассказ, – ни сюжета, ни действия, – вялые сценки из жизни криминальных подростков, странствующих по осеннему и зимнему Крыму, в густом тумане. Описание тумана, – единственное, что остается в памяти.

Что такое растаманы? Нам непонятно. В каком словаре искать?

И другой «рассказ» в «Новом Мире», «Жители фисташкового дома», Н. Горлановой и В. Букура не радует. Он почему-то гораздо ниже их обычной продукции: нечто пустопорожнее.

Как видим, с литературной частью журнала дело обстоит неважно.

Ну, а как с остальными?

«Виньетки» А. Жолковского «Эффект бабочки» суть коротенькие заметки на различные темы. Мы из них узнаем, что у автора имеется собственная яхта, так что он, очевидно, человек весьма состоятельный. И что он поклонник Монтеня и знает латынь. Сожалеем, что он изобильно употребляет заборные слова. Настоящая русская интеллигенция этого себе никогда не позволяла.

Иные времена, иные и песни! Теперешняя этим щеголяет. Только – можно ли ее еще называть интеллигенцией?

Р. Рахматуллин в статье «Имя Русь» считает, что под этим именем можно и должно объединить Россию, Белоруссию и Украину (тогда как под названием «Россия» это сделать трудно).

А то, что их объединить следует, он убедительно показывает на материале сжатого исторического анализа.

В эссе «Душа и тело» О. Шамборант спрашивает: «Делали ли вы когда-нибудь аборт, как его делала я? Если нет, то вам будет интересно или неинтересно. Если да – больно вспоминать или страшно натолкнуться на чужой опыт восприятия».

По правде говоря, нам неинтересно.

Да и неприятно…

В «Новых мифах о творении» Е. Наймарк подробно разбирает вопрос о гибридизации между животными, и особенно об ее возможности между животными и человеком.

Из рецензии Н. Курчан «Мемуары, которые “должны были быть на русском”», выпишем отзыв музыканта Рахманинова о большевиках:

«Как только я ближе столкнулся с теми людьми, которые взяли в свои руки судьбу нашего народа и всей нашей страны, я с ужасающей ясностью увидел, что это начало конца – конца, который наполнит действительность ужасами. Анархия, царившая вокруг, безжалостное выкорчевывание всех основ искусства, бессмысленное уничтожение всех возможностей его восстановления не оставляли надежды на нормальную жизнь в России».

В отделе «Библиографические листки», отметим высказывание М. Амелина в «Литературной России»:

«Я монархист. Я считаю, что у нас все неправильно. Нужен верховный арбитр, возле которого – выбранные люди. А он – невыбираем. Он принимает власть по наследству». – Вполне трезвые и дельные мысли!

Д. Володихин в «Русском Обозревателе» считает, что «Деревенщикам» на смену постепенно приходит кое-что иное. Основой для «новой почвы» послужил взгляд на мир современного национально мыслящего интеллектуала – мегаполисника. Все эти люди – ярко выраженные христиане. Христианское мировидение в их текстах выражено гораздо отчетливее, чем у тех же «деревенщиков».

М. Елизаров в «Частном Корреспонденте», так отзывается о Пастернаке: «Он для меня портрет пошлости, маскирующейся под духовность». – Резко, но метко!

О. Павлов в «Неволе» справедливо называет книгу И. Головкиной великой, и говорит о ней:

«“Побежденные” – эпическое повествование о трагедии русского дворянства, подобное по силе своей разве что “Тихому Дону”».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 6 июня 2009, № 2869, с. 4.«Новый мир» № 3 за 2009 год

А. Тихолоз в повести «Старик, посадивший лес» действительно рассказывает историю об одиноком старике (жена умерла, дочь вышла замуж и уехала, другая дочь – алкоголичка), который от бессмыслицы существования стал заниматься насаждением леса в безводной местности. Лес привился и разросся, старик сходил в баню и умер; местные администраторы приписали его заслуги себе.

Роман В. Орловой «Больная» – нечто длинное и нудное. Героиня попадает в сумасшедший дом (а ей там и место!), а дальше автор описывает ее пребывание в этом учреждении с омерзительными натуралистическими подробностями. Кому это сочинение может быть интересно, или приятно, или полезно – не представляем себе! Странные очевидно у «Нового Мира» читатели, если подобные произведения соответствуют их запросам!

Рассказ А. Образцова «Папа, мама, я» повествует, как его мать умерла, потом, как он сам заболел (видимо, раком), потом как он пытался самостоятельно построить себе дом.

Коротенький бытовой очерк «Паля» представляет портрет московской консьержки, симпатичной в общем старушки с русской склонностью кого-то непременно нянчить и о ком-то заботиться.

Воспоминания В. Сойфера о встречах с крупными подсоветскими учеными, ставшими жертвами репрессий, С. Четвериковой и Н. Тимофееве-Ресовском не лишены интереса.

В отделе «Библиографические листки» И. Плеханов в «Русском Обозревателе» констатирует: «В России: кроме военной, ветеранской, настоящей литературы на данный момент нет вообще никакой. Я читаю современных авторов, толстые литературные журналы, книги. Практически все они ни о чем. Они о неживых. В них нет героев, нет характеров. Ни одной живой души. Нет жизни, нет интересных, реалистических сюжетов. Надуманно, серо, лживо, неприятно».

В. Голышев в «Книжном Квартале», вполне разумно заявляет: «Я считаю, что если книга уже была нормально переведена, то не надо перепереводить». – Особенно – ужасным нынешним постсоветским языком!

Ю. Кублановский в «Литературной Газете» пишет: «Миссия Солженицына была – сказать соотечественникам и миру во всю мощь дарования правду о русской революции и ее последствиях. И до последнего Солженицын не верил, не хотел верить, что это – необратимая катастрофа, что это – окончательная гибель русской цивилизации».

Ему отчасти вторит в «Художественном Журнале» П. Пепперштейн: «С исчезновением советского мира исчезла и богатая русская культура».

И А. Севастьянов в «А. П. Н.»: «Страшно думать, но в отказе Солженицына даже от попытки возглавить страну мне видится зловещий символ, внушающая тоску метафора. Словно бы русский народ сам в очередной раз отказался взять свою судьбу в собственные руки, без борьбы оставив ее в руках… кого? Бога? Рока? Сатаны? Авантюристов всех мастей? Всемогущего “авось”»?

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 16 июля 2009, № 2872, с. 7.

«Новый мир» № 4 за 2009 год

Рассказ Е. Долгопят «Небольшая жизнь» не есть рассказ или хотя бы очерк: в нем отсутствует какой бы то ни было сюжет, и нет никакого действия.

Стареющий и скучающий одинокий мужчина вяло общается с благодушной соседкой, заботящейся об его бытовых трудностях.

Все это совершенно лишено интереса, и непонятно, – зачем и для чего нам про оное сообщается?

Критическое эссе Л. Костюкова под заглавием «Литература как попытка удивиться» содержит некоторые любопытные оценки различных писателей согласно его личному вкусу.

Например:

«Пожалуй, только ползучую депрессивную тоску и отвращение можно нагнетать, не удивляя… Именно такую литературу я не спешу назвать художественной, она меня отвращает буквально. Здесь моя точка отрыва от новелл Томаса Манна, прозы Петрушевской и Мамлеева».

Иллюстрируя свои концепции, автор разбирает творчество А. Кабакова, Р. Сенчина и З. Прилепина.

Большая статья А. Латыниной «Случай Елизарова» с резкой критикой по адресу данного писателя, блестящая по стилю, полна интересных мыслей. Но не беремся высказываться по сути дела, так как ни одной книги Елизарова мы не читали.

В отделе «Библиографические листки» К. Анкудинов по поводу романа В. Маканина «Асан» высказывается так:

«Бывают “травматические тексты”. Например, “Доктор Живаго” Бориса Пастернака. Явись он 10 лет раньше или десять лет позже, – ничего бы не случилось. Просто так сошлись звезды – и безобидный, интеллигентный, не шибко мастеровитый роман Пастернака вызвал цунами.

Или, например, несчастные “Прогулки с Пушкиным” Синявского-Терца, вообще говоря, это – эссе для любознательного старшеклассника; ныне его печатают как школьную методическую литературу».

Л. Аннинский пишет в «Искусство кино»: «Литература – такая вещь (особенно литература на исходе духовной до святошества советской эпохи): неуловимый эротический намек действовал на читателя ошеломляюще. А нынешнего зрителя надо прямо-таки протащить сквозь постель, иначе он не поймет, что происходит».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 6 ноября 2009, № 2879, с. 4.«Новый мир» № 5 за 2009 год

Автобиографическая повесть Н. Химченко, преподавательницы механико-математического факультета МГУ, «Пять детств и три юности», читается с захватывающим интересом, не только в силу содержания, но и прекрасного изложения превосходным языком. Остается сильно пожалеть, что, как сказано в комментариях: «Утяжеление болезни прервало работу автора, а смерть и вовсе сделала невозможным ее завершение». Видимо, у нее был большой литературный талант, которым она пренебрегла, предпочтя научную работу.

С удовольствием видим вновь в журнале имя блестящей пушкинистки И. Сурат, представленной статьей «И новый человек ты будешь», в которой она исследует тему морального преображения персонажей Пушкина, используя его произведения («Я помню чудное мгновение…», «Пророк», «Родриг», «Евгений Онегин» и другие).

Н. Ключарева («Деревянное солнце») рассказывает о работе фольклористов, собирающих материал в самых глухих уголках России, там, где частично еще сохранился старый быт и прежние традиции.

Н. Герман занятно рассказывает о своем посещении, вместе с подругой, испанской слависткой, дома Чехова в Мелихове, куда стекаются туристы (преимущественно женского пола) со всех концов Европы («Чехов, секс-символ летучих голландок»).

В рассказах Ю. Винер, под заглавием «Место для жизни» переплетаются три основных темы: мечта об иной, лучшей жизни (какая, более или менее, живет в душе у каждого из нас), трудности устройства эмигрантов из России в Израиле, и хамство, и грубость современной молодежи по отношению к старшим.

Б. Херсонский в эссе «Поле брани» исследует употребление нецензурных слов в нынешней русской литературе, констатируя, что теперешние писатели «запустили ругательства в русскую прозу и поэзию, да так, что специальные словари мата, которые также уже изданы и переизданы в России, покажутся неполными. А ведь словари изданы добротные».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 21 ноября 2009, № 2880, с. 2.«Новый мир» № 6 за 2009 год

О номере можно бы сказать, что он посвящен кельтским народам. Но в весьма странном разрезе…

Удивляет статья А. Мурадовой «Про кельтушку и кельтятину». Автор с крайней враждебностью отмечает интерес в современной России, в особенности в кругах молодежи к бретонским и ирландским музыке и культуре. Конечно, когда речь идет о модных увлечениях, всегда можно критиковать их поверхностность, несерьезность или их преходящий характер. Но почему же все-таки позволительно подражать только североамериканским искусству, стилю жизни, спорту и быту, а не таковым европейского запада?

Интерес-то налицо. Мы действительно видим изданные по-русски ирландские и валлийские мифы, отрывки из бретонских баллад, собранных Эрсаром де Ла Вильмарке. Видим даже роман (Чудиновой) о бретонских шуанах.

Так что не столь уж это и мимолетные пристрастия…

О себе Мурадова говорит, что она кельтолог и специалистка по бретонскому языку. Из текста ее сочинения этого никак не видно.

Процитируем: «Во Франции вообще сложилась парадоксальная ситуация: кельты, то бишь древние галлы считались (и считаются до сих пор) предками французов. И тот факт, что жители провинции Бретань, противники революционных идей и вообще презираемые ретрограды, тоже являются кельтами, не очень-то грел душу патриотам милой Франции: выходило, что бретонцы французам как бы близкие родственники».

И: «Смех смехом, но миф о том, что кельты – древний народ, обладающий вековой мудростью, оказался весьма и весьма живучим». И в подтверждение комичности подобных представлений Мурадова приводит фантастические высказывания какого-то мечтателя XVI столетия о первозданности армориканского языка. Заметим, что столь же несостоятельные теории богато представлены (и именно теперь широко распространяются) о славянских языках, а уж о германских… мы видим, что из них получалось. Это не мешает тому факту, что языки кельтов – не менее древние, чем других индоевропейцев и что их племена имели великое прошлое. И – Мурадова должна бы знать, – на современном бретонском существует богатая литература, а его происхождению и особенностям посвящено множество исследований на различных языках Европы.

Помимо статьи Мурадовой, в том же номере встречаем большую статью Г. Кружкова «Белая богиня и черный кентавр» о двух англоязычных поэтах, о которых автор говорит: «Оба они были ирландцами, и кельтский элемент играет первостепенную роль в их творчестве». Их имена он дает в пренеприятной транскрипции: Уильям Йейтс и Уильям Грейвз. Мы бы их назвали Вильямами (как Вильямом был и Шекспир), а фамилии их изобразили бы как Иетс (или уж по крайности, Ейтс) и Гревс.

В отделе «Рецензии и обзоры» В. Кулле разбирает книгу того же Кружкова об Иетсе.

В обстоятельном эссе «Куда ведет Америку “тихая революция”» Ю. Каграманов разбирая современные философии неомарксизма, антиимпериализма, феминизма и особенно мультикультурализма, предсказывает Америке печальную участь, поскольку новаторы и консерваторы неизбежно вступят в боевой конфликт.

Много места в журнале отведено книге Д. Быкова об Окуджаве, включая статью А. Латыниной «Нам нравится наша версия».

Новеллу «Чешуекрылые» неприятно читать, и невозможно было бы пересказывать: больной бред стареющей женщины, одержанной недугами и измученной житейскими неприятностями. Заметим, что подобные сюжеты характерны для «Нового Мира» и поглощают чуть ли не большинство его страниц.

Не менее характерна и другая тенденция, представляющая в журнале светлое пятно: наивно жизнерадостные картинки детства, Тут они представлены рассказиком Т. Маларчук «Цветка и ее я», довольно слабым и неприятно манерным.

Длинный и скучноватый отрывок из книги «Арифметика войны» О. Ермакова – другой еще образец обычных специальностей «Нового Мира»: описание боевых действий советской армии в Афганистане.

Неожиданное жемчужное зерно – оригинальная и увлекательная повесть М. Назаренко «Остров Цейлон», описывающая эпизод из жизни Чехова. Многоплановая, с немалой глубиной, авантюрная история раскрывает сущность Антона Павловича, писателя, под пером которого все в жизни становилось серым и будничным месивом, из коего тщательно устранялись поэзия и романтизм.

В «Библиографических листках» обращает на себя внимание нижеследующее высказывание писателя С. Каледина в книге «Почему проиграли войну»: «Пять лет назад я заметил, что совершенно перестал читать современную русскую прозу. За что ни возьмись – не интересно, недоделано, не обязательно. Такое впечатление, что свобода не впрок писателям пошла: цензуры нет – бодаться не с кем!» Целиком бы подписался под сими словами, правда, читать-то все же читаю, по долгу службы…

Поражает – и возмущает! – рассуждение М. Бударагина во «Взгляде»: «Русская всемирная отзывчивость – как киевлянка, которая едет на конкурс европейской попсы с русско-украинской песней, написанной грузинкой, – едва ли не единственное, что нам мешает создать национальное русское государство, существование в рамках которого, может быть и есть последний исторический шанс России».

Кому же такое жалкое и ничтожное государство нужно? Да оно и невозможно. Его сразу же поглотили бы более сильные соседи и заморские конкуренты. С изумлением находим такие же пораженческие (чтобы не сказать предательские) высказывания покойного В. Цымбурского в А. П. Н.: «Только исконно русские земли – это настоящая Россия, все же остальное это “завоевания и приобретения”, которые могут быть полезными или вредными, но которые никогда не станут нами».

Интересно мнение, выраженное Е. Иваницкой в «Неве»: «Если назвать полемикой то, что произошло между Гоголем и Белинским из-за “Выбранных местах…”, то Гоголь вышел победителем тогда и остается им по сию пору. Но разве это был спор? Гоголь нарисовал фундаменталистскую православно-государственную утопию, а Белинский закричал, срывая голос, что не хочет такой жизни ни для себя, ни для России».

А. Генис в «Новой Газете» очень пренебрежительно и совершенно несправедливо отзывается об А. Беляеве, романы которого остаются, однако, популярными в России.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 19 декабря 2009, № 2881, с. 5.

«Новый мир» № 7 за 2009 год

Если прошлый номер был повернут к кельтам, то данный – к Украине. Хотя, положим, и в нем большая статья Д. Бавильского посвящена постановке в пермском театре поэмы ирландца Мартина Макдонаха «Красавица из Линнэна».

Н. Сиривли подробно разбирает новый фильм «Тарас Бульба», причем разносит в пух и прах и кинорежиссера, и актеров, а заодно и Гоголя.

Фильма мы не видели, но критика выглядит уж очень свирепой и пристрастной.

А кинокартина, похоже, произвела на публику большое впечатление.

На страницах этого же номера воспроизведена, из журнала «Русский Обозреватель», восторженная о нем рецензия Е. Холмогорова.

Статья М. Назаренко «Сокращенный рай» имеет подзаголовок «Украина между Гоголем и Шевченко», точно резюмирующий ее содержание.

Она чрезвычайно интересна, хотя размышлениям автора и можно бы сделать некоторые возражения. Во всяком случае, она ярко отражает развитие украинской литературы, сперва на русском, а потом на родном языке.

З. Прилепин под заглавием «Игра его была огромна» предлагает нам биографию Леонида Леонова, вернее, первую ее часть (будет и продолжение).

Мы узнаем, что он едва не сделался эмигрантом: служил в белогвардейских частях в Архангельске, занятом англичанами в период гражданской войны.

Подробно описаны его детские годы, протекавшие в купеческих лавках двух его дедов (по отцу и по матери) в московском Зарядье.

Небольшие рассказики В. Березина, объединенные под названием «Нежность бесприютного мира» представляют собой до жути леденящие кошмары, набросанные не чуждой таланту рукой.

Страшный мир грядущего, где в некоем Заповеднике, в коем сосредоточены ужасы советских и германских концлагерей, воспитываются дети разных наций, пытающиеся бунтовать, свирепо уничтожая своих надзирателей, если те попадают им в лапы…

Быт какой-то африканской страны наших дней, где на фоне непрестанных войн и революций туземцы практикуют чудовищные магические обряды…

А. Жолковский предлагает нам «виньетки» под титулом «Двойная спираль».

В коих дает нам оценить свою эрудированность (читал письма Флобера, в которых тот ядовито и несправедливо ругает своих коллег по писательству, – Бальзака, Гюго, Золя…) и пытается нас эпатировать, описывая свои похождения с проститутками и излагая свои на оных воззрения; вспоминает о своем разводе с женой и рассказывает о беседе с советским литературным критиком, чьи взгляды его законным образом коробят (явно имел в виду конкретную, но не называемую им личность).

Нельзя сказать, чтобы все это являлось очень-то уж увлекательным чтением. Хотя, конечно, и весьма занимательным для самого автора.

Из эссе «Мысленаблюдения» С. Шмидта выпишем начало: «Итак, список самых частотных слов в среде столичной гуманитарной интеллигенции. Проект (проектирование – вместо слова “планирование”, которое, видимо, выглядит излишне совковым). Кэйс. Фиксация. Сеть. Пакет (употребляется относительно совершенно произвольно выбранных штук). Ресурс. Развилка. Контур. Схлопывание (по отношению к чему только не употребляется). Метаполитика. Прокачка».

И далее – перечисление курьезов и уродств нынешнего послесоветского быта.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 26 декабря 2009, № 2882, с. 6.«Новый мир» № 8 за 2009 год

В рассказах Е. Шкловского, под общим названием «Поражение Маклакова», персонажи, мужчина и женщина, не в состоянии принять нынешние условия жизни в России, и уходят, – кто в смерть, кто в монастырь.

Рассказ Д. Гуцко «Виктор Загоскин боится летать» трудно пересказывать, поскольку в нем нет содержания. Но, странным образом, основная идея та же что у Шкловского: о бессмыслии и нелепости теперешней жизни в России.

Два брата встречаются на аэродроме в Петрозаводске: один из них бросил хорошее место врача и для чего-то уехал в глушь на север, а брата вызвал на свидание.

В окончании биографии Леонида Леонова З. Прилепин обозначает на черной доске более или менее всех советских писателей эпохи сталинизма, включая и наиболее из них порядочных, в том числе и самого Леонова. Как теперь принято говорить: такое было время…

Все шли на уступки с совестью, подписывали позорные бумаги, произносили безобразные речи… Иного пути не было, чтобы избежать гибели.

М. Бутов в «Записях» рисует скучный быт пионерских лагерей и вспоминает отрывочные эпизоды своего детства, выпавшего на послевоенные годы.

Н. Румянцева («Вспомни, было так!») развивает малоубедительную гипотезу, будто Маяковский не покончил с собой, а был застрелен В. Полонской; с которой, мол, оба они работали в Г П У.

В номере опубликованы письма М. Волошина, В. Розанова и С. Боброва, представляющие, бесспорно, некоторый исторический интерес.

А. Латынина в эссе «В оценке поздней оправдан будет каждый час», разбирает книгу известной и талантливой литературоведки Аллы Марченко «Ахматова: жизнь» и справедливо одобряет ее откровенность и беспристрастность относительно биографических подробностей великой поэтессы.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 января 2010, № 2884, с. 5.«Новый мир» № 9 за 2009 год

Повесть У. Гамаюн «Безмолвная жизнь со старым ботинком» есть нечто бесформенное и сумбурное на фоне неизвестно какого южного городка, рассказанное якобы девятилетием мальчишкой, который справедливо о себе замечает: «Черт, я так много говорю и ничего не успеваю сказать». Ну и говорил бы поменьше!

Так и непонятно, отчего его два друга утонули, и сам он едва спасся. Буря? Не очень убедительно…

«Записки врача» В. Найдина описывают современную клиентуру медика, в основном выгодную: иностранка, богатые нацмены…

«Три товарища» В. Муратханова – картинки из быта военного гарнизона в Туркестане.

В очерке «Блок» В. Новиков разбирает отношения между Блоком и Волоховой, Блоком и Дельмас, женой Блока и Чулковым.

Чрезвычайно интересна и содержательна большая статья Р. Гальцевой «Непройденные “Вехи”».

Автор разбирает роль, играемую в нынешнем обществе наследниками дореволюционной левой интеллигенции, той, которую Г. Федотов определил как «орден» интеллигенции.

Та, суть которой составляло «отщепенство от русского государства и русской истории», по своей природе безрелигиозная и материалистически-позитивная.

Которая, возрождаясь теперь, столь же (если не более!) враждебна возврату к ценностям старой России, чем к восстановлению большевизма.

Причем составной частью ее программы является требование «по части общественного приятия извращенцев, легализации их “браков” и лав-парадов. Нормальный человек приговаривается жить в аномальном обществе».

Тенденции этой обновленной левой интеллигенции, против которых активно выступал Солженицын, ведут прямым путем в бездну.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 6 февраля 2010, № 2885, с. 4.

«Новый мир» № 10 за 2009 год

Две большие статьи – «“Черный феномен” свободного сознания» С. Роганова и «О самоубийстве» Т. Касаткиной – посвящены проблемам суицида (это слово в них в такой вот форме многократно употребляется).

Похоже, что в нынешней Российской Федерации вопросы эти чрезвычайно актуальны.

Ох, неладно, неладно обстоит дело у нас на родине! Нам бы так хотелось видеть признаки возрождения; а вместо них натыкаешься повсюду на тление и умирание.

Впрочем, не будем себя запугивать: есть и ростки новой жизни. Только вот на страницах «Нового Мира» их не встречаешь.

Встречаешь… иное.

Вот приведем цитаты из рассказа П. Клюкиной «Осенняя жигалка»: «Галюнь смотрела на люстру, чуть запылившуюся, содержащую в своем основании пару десяток мух. Она уже неделю не вставала с кровати, отчего у нее ноги затекли, а большие пальцы, стали походить на недоспевшие июльские сливы».

И дальше: «седая медсестра посмотрела на паркет, где уже полтора часа желтым брюшком вверх боролась за жизнь осенняя жигалка».

Бодрость и жизнерадостность, не правда ли? А это есть основной тон журнала.

Откроем на другой странице, на рассказе Я. Дубинянской «Багровые закаты»: «По трубочке капельницы движется маленький пузырек воздуха. Капли срываются ритмично и довольно быстро, одна за другой. Никакое это не лекарство, так, питательный раствор. Есть я перестала полтора месяца назад».

Да что это мы читаем? Больничные скорбные листки?

Вот Ю. Красавин – «Мышь в кошельке» – рассказывает про свою мать: «Я пришел ее поздравить с праздником, застал больной, стонущей, вызвал “скорую”. Приехавшая женщина-врач посоветовала ложиться на операцию: камни в желчном пузыре… Она прожила после этой операции только один день, да и то в беспамятстве».

Правда, его рассказ не только об этом. Но веселого в нем, так и так, мало.

Автор описывает жесткие и эгоистические нормы поведения у крестьян; установившиеся после Второй Мировой войны, с неумолимой борьбой, даже в пределах одной семьи, за владение избой или участком земли с огородом.

«Рассказы» И. Богатыревой под общим названием «Звезды над Телецким» суть на деле – бессюжетные краткие очерки, скорее даже картинки, на фоне дикого Алтая.

О туземцах писательница говорит с оттенком презрения, необычного в русском обиходе ни в советское, ни в дореволюционное время. Естественно: нищета, пьянство…

Но прежде русские относились к нацменам с сочувствием, стараясь их понять, а не осуждать. А впрочем, вот что о них Богатырева думает:

«Крещенные язычники, ждущие прихода Белого Бурхана, зацепившие краешком монгольский ламаический буддизм – и все это глубоко забывшие в эпоху всеобщего атеизма».

П. Нерлер, – «Сталинская премия за 1934 год», – излагает ход следствия по делу О. Мандельштама об эпиграмме на «вождя народов».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 6 марта 2010, № 2887, с. 4.«Новый мир» № 11 за 2009 год

В длинной «Повести о Рабле» В. Березин желает подражать творцу Пантагрюэля, выдумывавшему странные слова. Но тот, будучи полиглотом, их черпал из разных языков.

У Березина фантазии меньше, и он свое изобретение – слово дауншифтер, – берет из англо-американского жаргона, столь модного в наши дни.

По структуре его сочинения напоминает скорее Стерна, чем Рабле, будучи составлено из бессвязных анекдотов, не слишком смешных, скорее грустных, и определенно вымученных.

С некоторыми его мыслями и оценками мы, впрочем, готовы согласиться.

Процитируем:

«Примеры, как в случае с Довлатовым, известны: вот человек сидел в своем заповеднике, а как стало не надо прятаться, то вышло, что тексты, которые он на воле пишет – ужасны».

Или вот:

«Беда с этими дауншифтерами прошлого. Они все писали в стол, и казалось, что вот падут все засовы и оковы, и они достанут из столов что-то неслыханное, а они залезли в столы и увидели, что все их золото обратилось в черепки. Ну, там, я не знаю, во что еще золото превращается. В общем, вышла одна срамота».

Однако про эпоху Рабле автору явно писать бы не следовало. А то вот у него в 1485 году, землекоп, откопавший старинный саркофаг, «бросил лопату и закурил»

Ай-ай-ай! Как же он это мог, в доколумбовские времена, когда никто в Европе не подозревал о существовании табака?!

И сие – под пером эрудита, который нам, с чувством, толком, расстановкой, рассказывает об Эразме Роттердамском и о Томасе Море…

Рассказ А. Лавриненко «Потеряшка» был бы неплох как глава из романа; в частности, первая глава. Писательница нас знакомит с героем повествования, которого мать ребенком оставила в аэропорту и которого усыновили чужие люди.

В 30 лет он, разведшись с женой, которую, в сущности, продолжает любить, недовольный своей работой в торговой компании, чувствует острую потребность переменить жизнь, начать все сначала… И на этом автор обрывает историю. Так писать, конечно, легко; но читатель остается с досадой и разочарованием. Хотя, впрочем, язык у этого отрывка легкий и правильный, стиль гладкий. Да содержания-то нет!

Рассказ Е. Алехина «Ядерная весна», – слава Богу, короткий! – описывает, как компания молодежи вместе принимает наркотики. Противно и не интересно.

В очерке «Прощание с хутором» деревенщик Б. Екимов описывает невеселую картину хуторского разорения: «Это, считаю я, показатель того, что настоящий хозяин в задонских казачьих хуторах уничтожен революцией, гражданской войной, коллективизацией, “тридцать седьмым годом”. Расстреливали, губили в тюрьмах, высылали на Север. И снова расстреливали, “кратировали”, лишали права жить и трудиться на этой земле. Сиротили и вдовили донскую землю, забирая и забирая лучших работников, пахарей, казаков, просто мужчин».

Отрывок «Из книги “Арифметика войны”» О. Ермакова – живая, яркая картинка из времен похода в Афганистан. Вполне натуралистическая, но без подчеркивания ужасов, – о них, собственно, говорится уже как о воспоминаниях: описывается путь группы солдат домой.

Мы слышим речь мужественного человека, исполнившего свой долг и никак не преувеличивающего своих заслуг: он рассказывает только правду. Повествование обрывается, когда он, распростившись с товарищами, близится к возвращению в семью, – его должны ждать жена и трехлетний сын. Мы остаемся с чувством жгучего интереса: как прошла встреча? Не помешало ли что-нибудь? Хотелось бы знать…

Впрочем, если книга будет опубликована – может быть и узнаем…

А. Белый, в большом эссе «О Пушкине, Клейсте и недописанном “Дубровском”», высказывает много интересных мыслей, но главный его тезис, построенный на сопоставлении Пушкина с замечательным немецким писателем, романтиком Генрихом фон Клейстом, неубедителен: почти наверняка Александр Сергеевич Клейста не читал.

За немецкой литературой он вообще следил меньше, чем за французской, английской и даже итальянской, а переводов из Клейста в то время не существовало.

Переведенная с узбекского повесть Хамида Исмаилова «Павшие жизнью храбрых», отражает процессы, того же типа, что и в России: старый коммунист Марлен мрачно наблюдает возврат молодежи к религии предков и тяжело переживает отъезд детей на Запад. Те ценности, ради которых он жил, потеряли вес и смысл…

В виде счастливого исключения, в данном номере не встречаем нудных, тоскливых описаний всяческих болезней и недугов; описаний, составляющих специальность «Нового Мира» и занимающих обычно львиную долю его страниц.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 20 марта 2010, № 2888, с. 7.

«Новый мир» № 12 за 2009 год

Львиная часть номера занята перепиской Лидии Чуковской с английским профессором и дипломатом Исаией Берлином. Они касаются различных проблем литературы и политики. Одна из главных: оба боготворят Чехова и поражаются, как могла Ахматова его не любить! Между тем, та это достаточно объясняла, да оно и нетрудно понять.

Поэтессу коробило от приземленного натурализма Антона Павловича, под пером которого жизнь во всем ее разнообразии превращалась в тоскливую серую повседневность.

Другой вопрос, – и он оборачивается не к чести для Чуковской, – это яростная ненависть, каковую она выражает против Надежды Мандельштам (которую она ядовито именует «вдовицей», – а ведь она и сама…). Возможно, тут налицо взаимная ревность вокруг отношений с Ахматовой. Но, во всяком случае, дивная «Вторая книга» Н. Мандельштам гораздо выше стоит по пониманию чувств русского народа и большевицкого режима, чем все творчество Чуковской (хотя это последнее тоже вносило свою лепту в дело разоблачения советской власти).

Новелла У. Гамаюн «Каникулы Гегеля» – бесформенный и отталкивающий бред. Положим, такой литературный жанр тоже теперь существует, и даже в моде, в том числе и в «Новом Мире». Но в нем, как и в других родах литературы, для успеха нужен талант, а такового тут не видно. Простуженный инспектор (где? в какой стране и в каком городе?) приезжает во странную гостиницу, у хозяина которой то вырастают, то исчезают усы. В ней кого-то убили (неясно кого же, даже – мужчину или женщину) и тело пропало; его ищут. Инспектор ведет нелепые переговоры с жильцами, – профессором, студентом, дамой и с хозяином, не дающим никакого результата. А потом умирает, – очевидно, от яда. Но кем и зачем ему подсунутого? Не поймешь, для чего нужна вся эта абракадабра!

Отдыхаешь на «Житейских историях» Б. Екимова, одного из могикан, к сожалению вымершей «школы деревенщиков»: труды и дни сельского быта, близость к природе (автор, с пониманием рассматривает даже жизнь муравьев)…

Увы, в этот мир вторгается новое, – техника, изменение человеческих отношений, желаний, интересов, конфликт отношений, – все вытесняющее остатки прежнего уклада, явно дорогого для автора.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 июня 2010, № 2894, с. 2.«Новый мир» № 1 за 2010 год

В большой статье «Итоги десятилетия» Л. Данилкин «окидывает взглядом прозу 2000-х» годов.

Картина, в общем, тоскливая.

Как резюмирует автор:

«Литература в целом не трансформировалась из “рефлексивной” в “фабульную”, и вообще в негласной иерархии ценностей самый никчемный бессюжетный реализм – в котором традиционно сильны русские писатели – до сих пор котируется выше, чем самая изощренная беллетристика, в смысле сочувствия критики, в смысле премиальных перспектив».

Вот тут-то и беда!

Публика, она безусловно совсем бы иного желала, чем то, чем ее кормят. А премируют и выдвигают нечитабельные, смертельно скучные и порою мерзкие романы, считающиеся «серьезными», оригинальными, чуть ли не классическими и представляющими якобы что-то новое.

На деле, больших писателей больше нет. Последними были, в разных областях, Солженицын, Солоухин (которого странно, чуть ли не преступно, замалчивают) и Астафьев.

Теперь даже Л. Улицкая и А. Иванов представляют собой наиболее высокий, по сравнению с другими, уровень «реалистического романа».

Данилкин сам, не отдавая в том себе отчета, называет барометр подлинных талантов, упоминая, кого переводят на иностранные языки: Акунин, Юзефович, Лукьяненко, – добавим Дашкову. То есть именно то, что он именует беллетристикой.

В той сфере, слава Богу, дарований довольно много, да и появляются новые.

Грустно, что как-то заглох (или оказался удушен?) жанр деревенщиков, в котором одно время била жизнь.

А теперь, – ну прямо поле, усеянное мертвыми костями!

Имен-то Данилкин называет множество, сопровождая их техническими терминами писательского ремесла (главным образом – англо-американскими), да читать-то их мало вообще охотников и, во всяком случае, «мы не из их числа».

В «Библиографических листках» Н. Коржавин (Сайт Русской Службы «Голоса Америки») констатирует:

«Конечно, коммунизм был вещью страшной. И настоящий большевизм виновен во всем, что он делал сам, – и именно он столкнул Россию в пропасть. Но одновременно, – он виновен и в том, что установилось после него. Он виновен даже в собственной гибели, потому что он ей всячески способствовал».

Е. Шванецкая, в «Неве», возглашает (комментируя «Героя нашего времени»):

«Максим Максимыч – военная власть. Проводник российской политики на Кавказе. Вместе со своим младшим офицером, Печориным… Подчиненный творит уголовщину, а комендант покрывает. Он дурак. В самом прямом смысле скудного ума».

Царь Николай Первый считал, однако, Максим Максимыча положительным образом.

А ему, пожалуй, видней было!

А. Терехов, в «Огоньке», трезво отмечает: «Никому не нравится жизнь, в которой мы живем».

Согласимся с чувством Е. Холмогорова в «Русском Обозрении»:

«Я не буду призывать русский народ каяться в том действительном преступлении, которому он попустил совершиться с самыми печальными для себя последствиями. Это преступление состояло в следующем: русский народ ко вреду для себя самого же позволил уничтожить собственную аристократию, великолепное ядро своей нации. В Средневековье и Новое Время Россия обладала исключительной по своим качествам национальной аристократией каковой было русское боярство и, прежде всего боярство двора московских государей».

В рассказе М. Осипова «Маленький лорд Фаунтлерой», честный и добрый доктор, проникнутый традициями русской интеллигенции, сталкивается с такими отрицательными явлениями, как нелепые убийства на почве национальной вражды в среде молодежи и поспешное и своекорыстное использование органов умерших для трансплантации, и остается в тягостном недоумении.

Р. Сенчин в рассказе «Все нормально» описывает научную конференцию в каком-то российском городке, на которой приезжий столичный историк заводит минутную амурную связь с местной женщиной и раскрывает ей душу о своих разочарованиях и несовершенствах.

У В. Маканина (рассказ «Ночь… запятая… ночь») во время беспорядков в Москве спасающийся от преследований властей террорист обманывает одинокую и морально неустойчивую женщину разговорами о любви и магии и, пользуясь ее доверчивостью, благополучно спасается и скрывается.

В «повествовании» В. Голованова «Тайный язык птиц» смешано и (умышленно?) спутано многое: группа музыкантов пытается записать пение птиц, браконьеры ловят, под запретом, ценную рыбу, в дельте Волги, близ Астрахани, происходит катастрофа у нефтяной компании, разрушая существующий там заповедник, а простой местный парень бесхитростно и свободно имитирует язык животного мира и сохраняет утерянную другими прямую связь с природой.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 3 июля 2010, № 2895, с. 3.

«Новый мир» 2/2010

Е. Терновский, представитель третьей волны и писатель довольно скромного дарования, удостоился огромного интервью, взятого А. Лебедевым. В котором выражен ряд мыслей, порою весьма сомнительных. Так, он считает, что большевицкая революция восходит корнями не к великой французской, а к системе правления в древних Египте и Перу.

Полагаем, что Ленин, Троцкий и тем более Сталин о фараонах и инках знали не более того, что стояло в гимназических учебниках, а вот наследство Марата и Робеспьера изучали не без внимания: и применяли на практике.

Сам Терновский историю Франции знает не слишком: кровавого лионского диктатора Каррье, он называет Шартье…

Он старается ослепить нас своею эрудицией в области французской литературы, где непререкаемыми авторитетами для него являются Флобер, Верлен и Рембо. Отметим в скобках, что с моральной точки зрения два последних являют жуткую картину.

Зато он с большим презрением отзывается о Роллане и Моруа. Passons^353. Но вот когда он с не меньшим презрением отзывается о бесспорном русском классике Куприне и одном из самых талантливых поэтов эмиграции В. Смоленском, – это уж нас коробит.

Не совсем приятен и восторженный отзыв о завзятом русофобе Безансоне.

В остальном, воззрения и вкусы Терновского типичны для современного литературного сноба: Джойс, Набоков… Что говорится, «джентльменский набор».

Вот, что он восхищается Достоевским, в этом мы вполне согласны. Только, опасаемся, он его понимает по-своему (а правильно ли?).

Не знаем почему «книга-интервью» (таков подзаголовок разобранного нами опуса) называется «Встречи на рю Данкерк». Название данного города по-французски звучит как Денкерк, пишется как Дюнкерк, но никак уж не выговаривается через а!

В «Скупом рыцаре» Е. Долгопят сорокалетний старообразный мужчина, видимо пенсионер, живет в гостинице, выбрав самый дешевый номер, и соблюдает во всем строгую экономию. Однако покупает для маленького сына буфетчицы в подарок дорогой ноутбук: у него начинают просить в долг, но он никому не дает. Умирает, и оставляет буфетчице большие деньги.

Хочется сказать: «Ну и что?» О чем же тут было рассказывать? Что в этом интересного?

В «Порыве ветра» Г. Давыдова описывается трогательная долголетняя любовь между музейным работником и талантливой пианисткой, вплоть до ее смерти, и все ее мелкие бытовые причуды.

В «Хох Дойч» А. Кормашова изображен эпизод из Второй Мировой войны, изображающий нелепость и ужас взаимного бессмысленного убийства.

Значительная часть номера посвящена Японии. Не вполне понятно, почему именно. Хотя, в принципе, очень одобряем! Японцы – наши соседи, с которыми нам бы выгодно и разумно поддерживать близкие хорошие отношения, а ссориться никак не желательно.

В. Санович предлагает нам под заглавием «Прекрасные поля Катано», перевод нескольких старинных японских поэтов.

Л. Кудрявцев («Летающий остров аниме») разбирает историю и современное положение комиксов и мультипликационных фильмов в Японии.

Е. Штейнер в длинном эссе «Картинки быстротечного мира» с подзаголовком «Взгляд из наших дней на встречу двух миров» разбирает и комментирует японские гравюры, в первую очередь эротического типа.

А. Чанцев в эссе «Поворот наоборот в послевоенной Японии: Ю. Мисима о войне и мире» исследует творчество одного из наиболее известных на Западе японских писателей. Тот же Чанцев, в отделе «Книжная полка» дает сводку изданных в России за последнее время книг об Японии.

М. Галина, в очерке «Гибель Японии как возрождение» разбирает японские фильмы, изображающие различного вида катастрофы и ужасы: «Гибель Японии», «Годзилла» и другие.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 14 августа 2010, № 2898, с. 4.«Новый мир» № 3 за 2010 год

Журнал катится в царство бреда и безумия! Опасная дорога… Добра от нее, увы, ждать не приходится!

Но сперва о том, в номере, что получше. Рассказ И. Богатыревой «Приступ», хотя это, собственно, беспредметный очерк, а написан живо и ярко. Как известно, «дух веет, где захочет». Вот и талант тоже так.

Краткое путешествие героини автостопом с чудаковатым и не в меру влюбчивым попутчиком дано так, что словно видишь своими глазами и слышишь каждое слово своими ушами.

Исторический очерк В. Голованова «Завоевание Индии» описывает неудачную экспедицию князя Бековича-Черкасского в Хиву при Петре Первом, а затем куда более серьезный план Павла Первого атаковать Англию через ее азиатские владения в союзе с Наполеоном.

Приводя злобные отзывы ненавистников о Павле Первом (Урод… Самодур… Солдафон…), он приводит и другие о нем мнения: «Царь-рыцарь»… «Романтический император» (Пушкин). «Помилователь» (Александр Радищев). Гроза генералов, любимец солдат. Покровитель наук и земледелия. Наконец – «глава высокой духовной миссии».

А предприятие весьма могло бы по-другому обернуться. Если бы великобританская дипломатия не проявила стремительности и ловкости, устранив неудобного царя…

Е. Римон в очерке «Опыты непонимания», рассматривает трудности перевода с русского на иврит и обратно. В силу причуд древнееврейского алфавита, Сафо превращается в печати в Сапепу, а вместо Пушкина на сцену появляется странный поэт Фошкин.

Но вот занимающий чуть ли не треть номера роман Г. Шультякова «Фес» есть абсолютная галиматья. Автор сообщает нам, что много путешествовал: Сиам, Лаос, Персия, Индия, Испания и т. д. Впрок ему не пошло. Интереса и внимания к языкам и культурам замечательных стран, которые он посещал, у него не было; а набор бессвязных, часто неправдоподобных эпизодов оставляет у читателя чувство тягостного утомления.

Ни сколько-нибудь глубоких чувств, ни уж тем более серьезных мыслей, как ни ищи, тут и в помине нет. Бог весть для чего он перед нами все эти свои пустые и сумбурные впечатления вываливает. Хочется сказать: «А король-то голый!»

«Мемуарр» (sic) А. Наймана также отталкивает сумбурностью и деланностью гротескных и просто нелепых ситуаций. Но в нем, согласимся, некоторая идея есть.

По случаю сороковой годовщины брака собрались большая семья и круг ближайших друзей. И среди нее представители разных эпох советской власти и соответственно разных иллюзий и идеологий.

Причем, понятно, представлений и воззрений абсурдных и безобразных воплощавшихся в фигуры чудовищных «вождей»: Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов… Тягостные и безобразные картины уродливого застолья так и въедаются в память…

И хочется о них поскорее забыть!

В «Библиографических листках» отметим пессимистическое (но, к сожалению дельное!) наблюдение М. Эпштейна в «Газете»: «Русский язык гниет на корню, теряет тысячи своих слов и наполняется взамен техническими заимствованиями, рабски подражает английскому и не может ничего оригинального произвести. Это трагическая проблема, – как и убыль населения».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 18 сентября 2010, № 2900, с, 3.

«Новый мир» № 6 за 2010 год

Ю. Каграманов в обстоятельной статье «Не стоит царство без грозы?» сравнивает Сталина с Иоанном Грозным и критикует попытки возвеличить этого последнего. Указывая при том, что его царствие явилось прелюдией ко Смутному Времени.

С ужасом отмечая нравственную деградацию современной молодежи, он заканчивает, однако словами надежды на то, что «лучшие, крепкие и разумные» не совсем перевелись еще в нашем государстве.

Отрывки из «прозаических тетрадей» Д. Самойлова представляют собою любопытные характеристики, – к сожалению, чересчур краткие и часто относящиеся главным образом ко внешности, – современных ему русских поэтов: Сельвинского, Безыменского, Твардовского, Мартынова, Слуцкого, Наровчатова и других.

А. Латынина предлагает нам разбор, под заглавием «Сквозь наведенный глянец» книги В. Войновича «Автопортрет», в котором вскрывает ряд неприятных черт данного писателя. В частности, его враждебность ко многим представителям литературного мира, в том числе сперва бывшим его близкими друзьями, – Владимову, Максимову, Чухонцеву.

Его насмешки над сделавшимися православными Феликсом Световым и его женой Зоей Крахмальниковой вызывают у Латыниной справедливое резкое сопротивление: «Не хочу ломиться в открытую дверь и доказывать, что христианство не секта и что цвет русской культуры и философии составляют отнюдь не атеисты».

В. Березин в эссе «Крестьянская работа» анализирует жизнь и творчество А. Твардовского и констатирует, что история того, что называется его «общественной деятельностью» оказывается не менее поучительной, чем разговор о его поэзии.

Что до литературного отдела, – он совсем слаб; как, увы, все чаще случается в «Новом Мире».

«Изгнание из ада» А. Мелихова – вымышленная история под-советского интеллигента, попадающего в гулаг и проводящего там долгие годы.

Мы слишком много уже читали подлинных описаний лагерных и тюремных ужасов. Чтобы сказать что-то новое и важное, нужен бы талант, которым данный автор явно не обладает.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 18 декабря 2010, № 2906, с. 2.«Новый мир» № 7 за 2010 год

Талантливая Мария Галина предлагает нам кошмар в форме рассказа «Подземное море».

Ее персонаж заснул в трамвае и оказался в депо на конце линии, в безлюдном и незнакомом месте.

Его выручает прохожая женщина, которую он провожает до места ее работы, – и оказывается в морге…

Отметим, что автор ссылается на Ловкрафта и его жуткий миф о «старых богах», и о спящем на дне океана Ктулху.

В «фрагментах книги» под заглавием «Счастливая девочка» Нина Шнирман рассказывает о своем детстве, выпавшем на период войны и эвакуации, о начале своего музыкального образования и о первых успехах.

Писатель Борис Екимов вроде бы продолжает традиции «деревенщиков».

Но, странным образом, как будто вздыхает порою о твердом советском порядке, по контрасту с современным хаосом (рассказ «Праздник»),

Другой писатель, тоже наследник «деревенщиков» и мне, в целом, симпатичный, Алексей Варламов, углубляется в биографию Андрея Платонова, – автора, напротив, мне чуждого и непонятного; которому воздает неумеренные похвалы.

Олег Хафизов в рассказе «Страна цветов и безобразия» довольно живо описывает приключения в Абхазии тройки молодых людей «длинноволосых хипарей в тертых джинсах».

Дмитрий Капустин в очерке озаглавленном «Кругосветка Антона Чехова» рисует этого писателя с несколько неожиданной стороны, как неутомимого путешественника, посетившего не только Сахалин, но и Гонг Конг, Цейлон и Порт-Саид, не считая Австрии, Италии и Франции.

Также Антону Чехову посвящен и очерк Руслана Киреева «Мой пропущенный джаз», которого он защищает от делавшихся ему современниками упреков в безыдейности.

Евгений Абдуллаев в статье «Экстенсивная литература двухтысячных» пробует подвести итоги литературы, и специально поэзии, «нулевых» годов в постсоветской России.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 22 января 2011, № 2908, с. 2.«Новый мир» № 8 за 2010 год

С некоторым удивлением констатируем отсутствие отдела «Библиографические листки»; который прежде бывал часто весьма интересным (хотя и сделался слабее за последнее время).

С удовольствием отметим появление на страницах журнала отца Михаила Ардова, нашего постоянного сотрудника. Его отрывки из воспоминаний, под заглавием «Довески» содержат много любопытных и ценных эпизодов, характерных для не столь еще давних, но отчетливо миновавших годов (сороковых, пятидесятых, шестидесятых, семидесятых…).

Остановимся на двух местах: «В сентябре 1973 года произошел переворот в Чили. Я и все мои приятели, разумеется, были на стороне Пиночета. Логика была простая: если бы у власти остался Альенде, страна превратилась бы в новую Кубу. И, конечно же, людей погибло бы неизмеримо больше, нежели от военной диктатуры».

В другом, Ардов выражает уверенность в подлинности найденных под Екатеринбургом мощей, – и очень убедительно ее доказывает! Но было бы слишком длинно излагать приводимые им аргументы.

Повесть «Ленинград» И. Вишневецкого рисует, беспощадным пером, ужасы блокады города в последнюю войну, – вплоть до каннибализма. Они изображены глазами рафинированных интеллигентов, оказавшихся в пределах осады, хотя у них и была возможность уехать.

Только напрасно он приписывает немцам план использовать для образования правительства в России остатки, зарубежные и отечественные, российской аристократии.

Как раз этого-то они никак не хотели и подобная мысль их, наоборот, решительно пугала.

О. Ермаков – из книги «Арифметика войны», – описывает эпизод из войны в Афганистане, достаточно реалистично и правдиво, не нагнетая (как это часто делается) страшных и жестоких впечатлений боевых действий.

A. Шишов в рассказе «В раю» говорит о судьбе скрипки Страдивариуса, попавшей в руки чекиста при аресте владельца и погубленной из-за трудностей реализовать такое сокровище, не объясняя его происхождения.

B. Сойфер в очень интересном, притом написанном прекрасным, простым и ясным языком, под заглавием «Очень личная книга» повествует о борьбе русского ученого С. Четверикова, сперва до революции, а потом в советских условиях, за правильные установки в области генетики, и в частности, против ламаркизма; то есть представления, что благоприобретенные свойства могут переходить по наследству.

М. Галина в эссе «Мир без солнца» разбирает проблемы фантастики и футурологии в области современной постсоветской литературы.

Останавливаясь специально на вещах с жуткими сюжетами о существовании параллельного с нашим миром и о прикосновении с ним.

Сама она заплатила дань подобным сюжетам на страницах «Нового Мира» в повестях «Малая Глуша» и в рассказе «Подземное море».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 5 февраля 2011, № 2909, с. 4.

«Новый мир» № 9 за 2010 год

Роман Д. Данилова «Горизонтальное положение» есть нечто до невероятности скучное и нудное, в форме дневника некоего постсоветского литератора, незадачливого и, видимо, бесталанного, об его передвижениях, в том числе в Америку.

Процитируем завершение: «Как хорошо, что это наконец закончилось. Не нужно теперь мучительно вспоминать пустые, ничего не значащие подробности прошедших дней. Можно вообще ничего не писать. Нет такой необходимости».

Хочется целиком согласиться. Добавив: «Да ее и не было!»

В рассказе Е. Добровой «Двустволка» сумасшедшая старуха держит долгое время под угрозой выстрела собравшуюся на свадьбу кампанию.

В рассказе О. Елагиной «Диоскуриада» пожилой ученый не замечает, что его соседка в него влюблена, занятый вместо того (и, впрочем, неудачно) молоденькой аспиранткой.

П. Клюкина в рассказе «Туфли» изображает трагедию девушки, родившейся «с вывернутыми наружу пяточками» и принужденной носить ортопедическую обувь.

Самое ценное в номере – записи под заглавием «Год за год», Ю. Кублановского, относящиеся к 2008 году.

Откуда приведем ряд интересных (и, в основном, совершенно верных) высказываний: «Под коммунистами нам казалось, что жить среди “обычных грехов” человечества (карьеризм, трусость, стяжательство и проч.), не в марксистской советской идеологии – вот счастье. (Об этом писала, в частности, Н. Я. Мандельштам – об этом они мечтали с Осипом в беспросветное советское время). Но вот идеологии этой нет, – а гадость существования, кажется, только усугубилась».

«Находясь в Танзании, Буш признал независимость Косова. Вроде бы сербы пошли на все: простили бомбардировки, не возражали против строительства в Косове обширной американской базы. Все унижения, казалось, какие можно – перенесли. Но вот и главное. Конечно, Балканы нужны Западу стратегически. Но тут – что-то глубже, много глубже: это ненависть, утробная, коренная – к Византии, к православию, к славянскому миру (в случае если он сохраняет генетические следы независимости своей). И еще одна пощечина Москве, России и русским».

«Секретное согласие в Ялте выдать пленных – вечный позор США и Великобритании. Да ведь еще и выдаче-то – с сильным перехлестом – выдали белоэмигрантов, никогда не бывших советскими гражданами, выдали своих доблестных союзников по Первой Мировой…».

«Масонская тема имеет консистенцию вара – в ней увязаешь. Тему еврейскую Солженицын одолел. А масонскую постарался обойти. Об этой важной компоненте Русской и Французской и Мировой Революции он почти не сказал».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 19 марта 2011, № 2911, с. 3.«Новый мир» № 10 за 2010 год

Роман В. Демидова «Сержант Пеппер, живы твои сыновья», длинная, сумбурная и очень скучная история, изложенная молодежным жаргоном, заканчивается пожаром, в котором гибнут действующие лица. Уф! Их и не жалко.

Рассказ Э. Лукоянова «Ерсин и бег» повествует о чувствительном и сентиментальном школьном учителе, которого несправедливо лишают места и который кончает самоубийством.

Рассказ Е. Шкловского «Невидимка и Беатриче» – романтическая история на фоне туристического лагеря в горах.

В интересном очерке М. Галиной под заглавием «В прорези ближнего прицела», посвященном проблемам фантастики и футурологии, автор разбирает три романа: «Глобальное потепление» Я. Дубинянской, «Хлорофилия» А. Рубанова и «Райская машина» М. Успенского,

Все они рисуют будущее России с крайним пессимизмом, предсказывая трагические катастрофы.

Отметим, между прочим, что такой взгляд вполне соответствует установкам «Нового Мира» в целом.

Специальность журнала: 1) описания (подчас весьма неопрятные) человеческих и звериных болезней, умирания и страдания; и 2) выходы из нашего земного быта куда-то в иной, параллельный мир (довольно сойти на определенной железнодорожной станции или заехать в глухую непонятную деревушку).

Общий фон – тоска и отчаяние…

Что же: обстановка жизни в современной Эрефии подобные настроения вполне объясняет (если целиком и не оправдывает…).

Выпишем в заключение два отрывка из продолжения «записей» Ю. Кублановского «Год за год»:

«На Соловках. Какие хорошие русские лица не бедных (и, кстати, даже вполне светских) людей. Значит, они все-таки есть. И с совсем маленькими детьми. Не ленятся паломничать на Соловки. Отрадно».

«Рождественский Страсбург… В соборе слушал Вивальди. И, как всегда, подумал: куда ушла из мира красота архитектуры, музыки, живописи, культуры. Почему, зачем насаждается повсеместно уродство? Скоро уже сто лет, как насаждается. Но вот сидят же люди в храме сверхчеловеческой мощи и красоты – заняты все места – и слушают Вивальди. Значит, помимо культурной мафии есть – есть народ, который не забыл про прекрасное».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 23 апреля 2011, № 2914, с. 2.«Новый мир» № 11 за 2010 год

В «путевом романе» под заглавием «Дорога на Астапово» В. Березина, компания друзей предпринимает поездку на железнодорожную станцию, где некогда умер Лев Толстой.

Нам предлагаются их размышления о Толстом и заодно обо всем на свете: о железной дороге и ее отражении в русской литературе, о русских городах и о русских писателях, в том числе Бунине, Куприне, Ильфе и Петрове, а также о Ясной Поляне… и о жизни Толстого вообще.

А. Варламов продолжает историю жизни и творчества А. Платонова. Самое значительное в номере – статья Ю. Каграманова «“Две правды” – или одна?»

Автор справедливо критикует установившуюся в нынешней России позицию «двух правд» во время Гражданской войны, мало отличающуюся от той, которая выражена в советских учебниках: «Например, что большевики установили в стране “диктатуру пролетариата”. А белые-де защищали интересы имущих классов. Или что большевики, при всех претензиях, которые могут быть к ним предъявлены, отстаивали линию “прогрессивного развития”, а белое движение, “чем дольше, то больше скатывалось к жестокой реакции”».

Как констатирует Каграманов, такая точка зрения выражена в трех учебниках для вузов, имеющих наибольшее хождение.

Горячо протестуя против подобного искажения истории, он выражает нижеследующую программу действий: «Начинать надо с приобщения юношества к невыдуманной истории Гражданской войны, чтобы со школьных лет знали, кто были ее истинные герои. Врангель, а не, скажем, Ворошилов. Василий Чернецов, которого известный журналист Б. А. Суворин назвал “казачьим баярдом”, а не Василий Чапаев… И чтобы не только на уроках истории узнавали правду, но и на уроках литературы… И, наверное, стоит им повторить за Владимиром Солоухиным, сожалевшим, что не довелось ему сражаться на стороне белых:

Я мог погибнуть за Россию

Но не было меня тогда.

Целиком согласимся с оценкой Каграманова и со словами, какими он заканчивает свою статью:

«А коровью жвачку, которой до сих пор потчуют на уроках истории, равно как и на университетских лекциях, давно пора выкинуть в мусорное ведро».

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 4 июня 2011, № 2917, с. 4.

«Новый мир» № 12 за 2010 год

В. Каплан, в повести «Прощание с Луной», использует прием, применявшийся А. Грином: действие перенесено в некую вымышленную страну, не существующую в реальности. Но у Грина был особый талант, которому подражать рискованно. Например, С. Лукьяненко попробовал, в романе «Недотепа», без большого успеха.

Во всяком случае, надо тогда соблюдать хотя бы некоторое правдоподобие, и уж последовательность. Чего мы тут не видим. Непонятно, в какое время происходит описываемое. И что собою представляет изображаемый край. И тем более, где он может находиться?

Например, жители достаточно культурны, у них распространена письменность (и чуть ли не всеобщая грамотность). Они живут в крепких и обширных государствах, в которых существует рабство, и веруют в языческих богов.

Один из центральных персонажей повествования пытается ввести среди них христианство. Но остается непонятным: рассказывают ли нам о событиях первохристианства, о времени его зарождения? Или мы имеем дело с миссионерской проповедью в какой-то забытой, далекой окраине земного шара?

В начале напрашивается первое объяснение, в конце – второе.

Впрочем, вообще, начало подает надежды на интересный рассказ, а затем кидается чересчур в глаза неправдоподобие и бессвязность ситуаций.

Ну да, по крайней мере, налицо отклонение от обычных шаблонов, принятых в журнале. Как говорится, и то хлеб!

«Реминисценции» В. Сероклинова почему-то под псевдонимом «Серафим» тут же нам раскрываемом, обнаруживают довольно-таки плохой вкус. Один из этих кратких очерков рисует юность Христа, другой Гитлера. Сопоставление, прямо говоря, – не из удачных…

Отрывок из дневника рано погибшего поэта А. Сопровского датируется 1990-м годом и отражает неопределенность происходящего, сомнения и опасения советского интеллигента перед лицом неожиданных событий. Он озаглавлен, вполне уместно, «Как мне боязно в этом раю», отражая следующую, переходную форму содержания.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 2 июля 2011, № 2919, с. 2.«Новый мир» № 1 за 2011 год

Выделяется в номере содержательный и интересный очерк Мирона Петровского «В Африку бегом». Отталкиваясь от сказки Корнея Чуковского «Бармалей», автор подробно разбирает отношения Чуковского с Николаем Гумилевым, а заодно и вопрос об экзотике в русской литературе и об увлечении подростков темами об Америке и об Африке.

Лев Симкин в очерке «Путешествия духоборов» рассказывает историю эмиграции данных сектантов в Канаду при содействии графа Льва Толстого и о дальнейших пертурбациях с попытками их возврата на родину и последующих репатриаций в Канаду, где их фантастические нравы порождали немалые затруднения для правительства.

Рассказы Сергея Носова, объединенные под общим названием «Полтора кролика», рисуют нерадостную жизнь современной русской интеллигенции.

С. Афлатуни в повести «Жало» предлагает нам картину тоскливого существования в Узбекистане одинокой русской пенсионерки, ветеранки войны, которую поломка телевизора приводит в отчаяние, ставящее ее на грань самоубийства.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 16 июля 2011, № 2920, с. 4.Лингвистика и народоведение Языки мира

Курьезнейшим образом все разнообразие человеческой речи, языки всех народов земного шара вмещаются в рамки четырех типов (с точки зрения некоторых лингвистов, даже трех), и хотя эта классификация, как и всякая, является суммарной и упрощенной, она практически удобна и применима.

На первое место из этих четырех категорий помещают обычно аморфные или изолирующие языки. Самой главной их характерной чертой является то, что слова в них не изменяются по формам падежа или числа, лица или времени, и что грамматика сводится в первую очередь к порядку слов в предложении, порядку, принимающему железную неизменность, поскольку всякая перестановка радикально меняет смысл фразы.

С этим, казалось бы, логически не связано, но на самом деле почти всегда идет с ним бок о бок то обстоятельство, что аморфные языки в основном – языки односложных слов. Легче вывести из предшествующего факта другую их черту. Запас звуков человеческой речи ограничен: число комбинаций в один слог не особенно велико; тем более, что, как правило, в пределах каждого данного языка не все звуки могут стоять в начале или в конце слова. Поэтому, на помощь приходит изменение тона, и в этих односложных языках составленное из одних и тех же согласных и гласных слово может иметь три или четыре значения, в зависимости от повышения или понижения музыкального тона.

Как типичный пример изолирующего языка приводят обычно китайский. Но эта система распространена по всему миру, и во всяком случае в местах, где не может быть речи о прямом родстве между ее членами. Односложные языки с музыкальным тоном и фиксированным порядком слов есть среди негритянских языков Африки, в частности в суданской группе (как, скажем, язык эве), и среди языков американских индейцев, между которыми язык отоми в Мексике своей структурой очень близок к китайскому.

В родстве с китайским, вероятно, стоят аморфные языки Индо-Китая; но порядок слов в них совершенно иной, и это сбивает с толку специалистов.

Лингвисты были убеждены первоначально, что именно аморфные, односложные языки являются исходной формой человеческой речи, из которой рождаются более сложные. Этим объясняется стремление многих ученых и посейчас отыскивать способ свести языки как индоевропейские или малайо-полинезийские к предполагаемым односложным корням, из коих будто бы развились нынешние их формы.

Некоторые синологи, однако, констатируют, что в китайском языке прежде были многосложные слова, были и изменения слов: так что можно предположить, что китайский язык есть на самом деле результат очень долгого развития, результат сокращения и упрощения, – конечный, а не исходный пункт эволюции. Та же гипотеза выдвинута и для ряда других.

Второй тип языков, агглютинирующих, значителен тем, что к нему принадлежит большинство языков мира. Но эта группа является в то же время, может быть, самой зыбкой из всех. Как типичный пример приводят обычно венгерский или турецкий. В самом деле, по-мадьярски «эмбер» значит «человек», «эмбернек» – человеку; «эмберек» – люди; «эмберкнек» – людям. По-турецки «дениз» – море; «дениздэ» – в море; «денизлер» – моря; «денизлердэ» – в морях. В обоях случаях можно ясно проследить неизменяющуюся основу и приклеиваемое к ней отделимое окончание. Однако, в, языках как финский и тот же венгерский, есть много примеров, когда меняется и основа, что делает искусственным их отделение от флективных языков, каковы индоевропейские и семитические.

Логичный шаг от агглютинирующих языков был бы к флективным, следующей ступени развития. Но есть еще странная ветвь, словно бы свернувшая на боковую дорожку: полисинтетические языки. Эти последние, прежде всего, типичны для коренного, туземного населения Америки. Не все индейские языки – полисинтетические, но в целом это характерная именно для индейских языков структура. На азиатском материке лишь чукчи да юкагиры, их родичи, арьергард, оставленный позади краснокожей расой при ее переходе в Новый Свет, говорят на полисинтетическом языке. Максимального развития эта система достигает у эскимосов, у которых фраза, как правило, состоит из одного длинного слова.

Но, любопытным образом, полисинтетические языки все же не ограничены американским континентом и его непосредственным соседством. На Новой Гвинее – отнюдь не близко! – мы находим племена, пользующиеся точно такими же приемами речи.

Последнюю группу языков, представляющих собою теоретически самую высокую стадию развития, флективную, составляют индоевропейские и семито-хамитские языки, может быть связанные между собой отдаленным родством. Семито-хамитские языки в общем довольно консервативны и, несмотря на изменения в деталях, сохраняют и посейчас свои основные свойства. Иначе обстоит дело с индоевропейскими.

Самое имя флективных дано им за широко развитую в них в прошлом систему изменений по склонению и спряжению, затрагивавших самый корень слов. Но если с этой точки зрения подобное название подходило к санскриту, древнегреческому и латыни, и остается на своем месте в отношении литовского, латышского и славянских языков (кроме болгарского), то оно потеряло смысл в применении к языкам Западной Европы. Эти последние, и в первую очередь французский и английский, настолько упростили свое склонение (и, в гораздо меньшей степени, и спряжение), что вполне заслужили новое имя аналитических языков.

Английский язык притом приближается к аморфным и в другом отношении: его основной фонд слов односложен. Можно без труда составить по-английски множество длинных фраз из одних односложных слов. Интересно и то, что в нем почти полностью отмерла (если не считать местоимений) категория грамматического рода, необычайно важная в индоевропейских языках.

Получается такой парадокс: если считать, что первоначальной стадией всех языков был тип аморфных, то выходит, что самые высокоразвитые языки постепенно, как бы совершая круг, возвращаются к исходной системе.

Но, с другой стороны, где доказательство, что аморфные языки, существующие ныне, не есть, наоборот, продукт долгой и сложной эволюции, результат распада более древних систем?

Надо заметить, что языки первобытных народов, какие нам известны, в частности сохранившихся доныне наиболее примитивных племен, отнюдь не подтверждают развития других языковых систем из аморфной. У индейцев Южной Америки, в бассейне Амазонки, у австралийцев по всему их континенту, у папуасов на Новой Гвинее, у негритосов Андаманских островов, – везде мы находим развитые, сложные, обильные грамматическими формами диалекты, ничего не имеющие общего ни с аморфностью, ни с односложностью.

Обманчивыми остались надежды лингвистов прошлого века найти где-нибудь у туземцев, не затронутых высшей цивилизацией, следы первоначального возникновения языка, найти язык, который был бы еще в процессе становления. Нет такого народа на земле. Стоит еще прибавить, что всегда, когда путешественники и наблюдатели говорят с бедности какого-нибудь туземного языка, это оказывается, при более пристальном анализе, преувеличенным, если не вовсе ошибочным. У первобытных народов отсутствуют в языке абстрактные понятия, кажущиеся необходимыми европейцу, зато налицо множество таких, которые тому представляются ненужными (например, слова, характеризующие разных животных или явления природы); и у них обязательно есть все слова и выражения, необходимые для передачи их жизненного опыта и для социального общения в рамках их условий существования.

А тайна возникновения языка остается для нас пока, несмотря на все, очень серьезные достижения лингвистики, окутанной глубоким мраком. Сколько ни создано для ее объяснения хитроумных теорий, ни одна из них не является исчерпывающей или хотя бы удовлетворительной, и ни одна не стала общепризнанной…

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 29 октября 1959, № 17024, с. 4.

Лингвистика вчера и завтра

Выработанная в конце прошлого и начале нынешнего века классификация языков мира, включавшая их распределение по семьям, была большим шагом науки вперед; но она же оказалась, в известном смысле, и бедствием. Уверившись в правильности положений, на коих она основывалась, лингвисты не допускали впредь сравнений, выходящих за рамки каждой из установленных языковых семей, что в свою очередь влекло за собою все более и более узкую их специализацию и сопряженную с оной ограниченность их кругозора.

Когда уж приходилось констатировать явное сходство между словами в языках, принадлежащих к разным системам, пускались в ход 3 сорта объяснений: 1) случайное совпадение; 2) заимствование и 3) звукоподражание.

Однако случайность может иметь место изредка; когда она повторяется часто и носит регулярный характер, – нужно искать другие причины. Заимствование возможно, когда налицо языки, распространенные на прилегающих друг ко другу территориях; но ее следует исключать, если такого соприкосновения нет, и если древность анализируемых слов бесспорна.

Звукоподражания мыслимы лишь в ограниченной сфере слов, и часто их вероятность можно откинуть, исходя из смысла и формы слов, о коих речь.

Гениальный, рано и трагически погибший подсоветский лингвист Владислав Маркович Иллич-Свитыч, опережая всех своих коллег и современников, первым рискнул последовательно нарушить табу, наложенное на сравнения между лексикой различных языковых фамилий.

И получил блестящие результаты, создав учение о группе ностратических языков, куда входят индоевропейские, семито-хамитские, уральские, алтайские, картвельские и дравидские.

Мы не знаем, расширил ли бы он позже рамки этой новой языковой общности: его трудам положила конец смерть.

Можно отметить, что он – следуя в этом робким предположениям своих предшественников, – ограничился, в основном, языками белой расы (кроме, впрочем, дравидских), и притом – сгруппированных по ближайшему соседству между собой, и целиком в пределах Старого Света. Но ничто не мешает расширить область его исследований.

И тут мы сразу наталкиваемся на интереснейшие факты.

Подчеркнем сперва их значение.

Если во всех языках мира есть некий общий реликтовый фонд, то это с несомненностью свидетельствует о происхождении человеческого рода из единого источника. Иначе говоря, мы находим тогда ответ на не разрешенную до сих пор проблему о моногенезе или полигенезе в пользу первого.

Разумеется, к конечным итогам можно прийти лишь по этапам и ценой длительной работы. Но всякое сужение сферы, сведение неисчислимого множества языков к немногим основным группам, является уже существенным шагом.

Перейдем теперь к конкретным наблюдениям.

Допустим на миг, что если имеется тот реликтовый фонд, о каком мы упоминали выше, то он должен касаться в первую очередь наиболее обиходных понятий, наличествовавших в языке наших предков, первобытных людей.

Они жили охотой, следовательно, можно полагать, что весьма значительным элементом их речи было понятие «мясо».

Посмотрим, сохранились ли в данной области архаические термины, и в каких именно языках. Для удобства, будем для всех пользоваться кириллическим алфавитом.

Итак, что же мы имеем?

Эскимосский язык: ныка; японский: нику; нахуатль (язык мексиканских ацтеков): накатль. Если мы перейдем к языкам индоевропейским, то найдем в древнегреческом слово некюс «труп», «мертвое тело». Оно родственно с латинскими глаголами неко «убивать» и ноцео «вредить». Тут будет кстати привлечь язык русских крестьян, именующих мясо убоиной.

Более сомнительно в этой связи, но заслуживает упоминания, гиляцкое нык «хрящ», а за ним и финское никама «позвонок» (связанное с понятием «костный мозг»).

Другое название того же предмета отражено в нашем слове мясо, санскритском мамсам. Оно же представлено и в латышском миеса «живое тело». Рассмотрим возможные соответствия в иных языках: эскимосское мысик «топленый жир», айнское мим «рыбья плоть», малайское мангса «добыча» (в первую очередь хищного зверя), австралийское минья «любое животное, чье мясо годно в пищу» ( надо учесть, что в языках туземцев Австралии звук с отсутствует), нахуатль масатль «олень», японское масу «форель»; возможно и финское макса «печень» (у многих дикарей печень считается лакомым куском) и гиляцкое мось «студень».

В целом, приведенные примеры отражают вкусы разных народов и в разные времена, а также и то, какая пища им была важней и доступней. С точки зрения смысла, слово очевидно выражало, в отличие от корня нек-, идею не об убитом уже животном, а о звере как объекте охоты.

Есть, быть может, и третье слово, передающее то же понятие: немецкое лейхе «труп» (от корня лиг-), финское лиха «то же самое», арабское лахма и картвельское лагв «мясо». Здесь исходным понятием служило, видимо, «образ», «тело», а затем уже «труп», «мясо».

Где бы, и в каких бы условиях ни жили наши предки, они, без сомнения, имели слово для обозначения «дома».

В древнегреческом языке «дом» называется ойкос (из более старого войкос), ср. латинское викус «селение». В гуарани, одном из главных индейских языков Южной Америки, «дом» называется ога. Слово это, по всей очевидности, родственно знакомому нам всем с детства североамериканскому вигвам. Остается заключить, что в Новом Свете индоевропейское к превратилось в г. Это подтверждает и эскимосское иглу, с тем же расширением на л, что и в латинском вилла. Эволюция гласных не представляет собою ничего удивительного. В тех индейских языках, где г вообще нет, мы находим к, как в перуанском кечуа; уака «могила» (вполне прозрачный эвфемизм). Возвращаясь ко Старому Свету, отметим японское икка «дом». В малайском вангканг приняло смысл «лодка»; по отражает, вероятно, долгие странствования австронезийцев по морям и рекам.

Любопытно, что нигде, вне индоевропейской территории, мы не видим смыслового развития в «селение», «деревню» (как в латинском викус и в нашем весь).

Охотничий быт связан с повышенным интересом к животным. Вот несколько примеров. Индоевропейский корень куо – или куон – означал «собаку». Отсюда латинское канис и немецкое хунд. И далее: малайское койок «бродячая собака», нахуатль койотль «койот», тюркское канчик «сука». Для китайского специалисты восстанавливают корень кеу, ку «собака»; корейское ее название ка. В языке семьи банту, камба, гиена именуется кикойо; в суахили, с некоторым изменением чуи. В эскимосском кайна значит «бурый медведь». Может быть, сюда же надо отнести и японское кума тж. Зато гиляцкое каи так и значит «собака».

По латыни тальпа, это – «крот». В ряде языков л перед п отпадает, и мы имеем: малайское тупеи, селькупское тяпяк и тяпянг и кетское тип «белка»; добавим еще юкагирское топоко «собака». Зато в других языках налицо корень тел-, без расширения на л: арабское талаб «лисица»; тюркское толай «заяц», дравидское толь «шакал». Вероятно, сюда же относится и японское тора «тигр» (звука л в японском языке нет). Напротив, в гуарани мы встречаем тапити «кролик», как в малайском и кетском.

Любопытно слово для «оленя» или «коровы». Латинское цервус «олень», малайское кербау «буйвол», алгонкинское карибу, суахилийское куро «антилопа», грузинское крав «ягненок». Может быть, сюда же относится турецкое кураган, тоже «ягненок».

Возьмем еще слово, в индоевропейских языках означающее где «черепаха», а где «рак»: санскритское камматах «черепаха», греческое каммарос «креветка»: малайское камбар и камблу и японское каме «черепаха», суахилийское камба «рак».

Остановимся на слове, передающем, возможно, начало земледелия: наша нива, родственное греческому нейос «поле»; финское нева «болото», японское нива «сад». Смысловое развитие тут весьма логично: болото превращается в обработанное поле и дальше в сад. Причем предполагается некая прародина со влажной, болотистой почвой.

Впрочем, и относящееся, вероятно, к более позднему периоду название «основного питательного злака» богато представлено в разных языках: латинское фар «полба», английское барли «ячмень», и, с другой стороны, арабское бурр «пшеница» и малайское берас «рис».

Перечисленные слова уже довольно трудно, полагаем, объяснить случайными совпадениями или тем более заимствованиями и звукоподражаниями. Но допустим, что это и возможно. Но беда в том, что подобных слов множество! Мы за короткое время их собрали десятки… Пусть даже часть и отсеется. Общая картина от того вряд ли изменится.

Начиная с момента появления на сцену ностратической теории, которая означает допустимость широких лексических сравнений практически между любыми языками мира, лингвистика вступает в новый период. Становится возможной реконструкция не только пра-индоевропейского или, скажем, пра-уральского языка, – мы вступаем на почву куда более замечательных открытий и прозрений: путь, на котором языкознание делает, правда, еще первые и неуверенные шаги, ведет к воссозданию праязыка человечества в целом!

«Голос зарубежья», Мюнхен, апрель 1995, № 76–77, с. 48–50.

В поисках праязыка земного рода

В советском журнале «Знание – Сила», № 3 и с. г. опубликована статья А. Милитарева, «Какими юными мы были 12000 лет назад?!», где он, возражая австрийскому зоологу К. Лоренцу^354, вполне правильно констатирует, что первобытные люди, к тому моменту, когда научились пользоваться копьем и луком со стрелами, уже давно владели членораздельною речью. Дальше он, тоже достаточно убедительно, развивает следующие идеи:

«Методы, применяемые в компаративистике, позволяют, сравнивая родственные языки (неважно – живые, бесписьменные или древнеписьменные и давно вымершие), по строгим критериям регулярных фонетических соответствий и звуковых законов, реконструировать язык – предок всех этих родственных языков или праязык».

После чего переходит к реконструкциям праафразийского языка, уточняя: «Напомню, что праафразийский язык – предок большой афразийской (семито-хамитской) семьи, состоящей из 5 групп или ветвей: семитской, кушитской, берберо-гуанчской и египетской».

Из числа нескольких десятков восстанавливаемых им слов выделим 5, которые привлекают наше особое внимание. В свое время мы выступали с гипотезой о близком родстве между индоевропейскими и австронезийскими (малайско-полинезийскими) языками (впрочем, не новой, поскольку ее еще в прошлом веке выдвигали столь крупные ученые как Гумбольдт^355, Бопп^356 и Брандштеттер^357), в частности, в статьях «Непризнанные родственники индоевропейцев», в журнале «Возрождение», № 243 за 1974 г., и в бельгийском лингвистическом журнале «Орбис», том 16, № 2, за 1967 г. На эти статьи со стороны лингвистов не последовало никакого отклика; хотя вообще-то специалисты весьма ведь любят опровергать ошибочные построения, когда имеют к тому серьезные основания. С точки зрения подобного родства, данные слова представляют определенный интерес. Рассмотрим их в подробности:

1) «Вид злаковых *barw – семит, «ячмень» и (эфиосемит.) «пшеница», восточнокушит. «ячмень», «просо», западнокушит. «жареный ячмень», восточнокушит. «семя», егип. «ячмень». В противовес чему мы имеем индоевропейский корень *bher, – с тем же значением «злака» (как определяет французский лингвист А. Мелье «céréale de base»): латинское far «полба» и farina «мука», английское barley «ячмень», славянское брашно «еда», «пища». Тогда как по-малайски «рис» называется beras (из *bhéres?) и с мелкими изменениями то же слово фигурирует во всех языках индонезийской ветви. Добавим, что то же самое фактически слово с тем же значением представлено в тибетском hbras и в языке бурушаски bras. Поскольку эти языки не родственны с австронезийскими, остается предположить, что данные слова были в них позаимствованы; из чего вытекает, что предки австронезийцев некогда жили далеко на северо-запад по сравнению с теперешнею зоною их обитания»;

2) «Есть 2 термина с повсеместным значением “домашней собаки”: *kwyhn (в кушитских, гуанчском и чадском) и *kazin (в кушитских, берберских, чадских и египетском); ни один из них не представлен в семитском… первому термину соответствует ностратическое слово (индоевропейское *kuon – “собака”, откуда известное латинское canis и уральское *kuyna “волк”)… (В. М. Иллич-Свитыч^358 объединял все эти формы как родственные, по-видимому, ошибочно)».

Не думаем, чтобы Иллич-Свитыч ошибся. И укажем на наличие в малайском языке слов kojok «бродячая собака», kujuk «слово, которое служит, чтобы подзывать собаку», и kuwong «вислоухий». Что они не заимствованные, а коренные в австронезийских языках, можно заключить из присутствия в туземных языках Новой Каледонии как яласу и кумак названия собаки kuau, а в меланезийском языке острова Эддистон слова kukuhu «охотничья собака». Идя дальше, любопытно сравнить также северокитайское имя собаки keu, на основе коего восстанавливается более древняя форма *ku. Если, как считают иные лингвисты, исходной формой для индоевропейского слова было *kuuo – (см. напр, греческий этимологический словарь Фриска), то все эти данные хорошо между собою согласовываются;

3) «Отец, хозяин, правитель *a-tay; семит, (эфиоп.) “хозяин”… западнокушит. “король”, бербер, “отец”, егип. “отец”, “государь”.

Бросается в глаза сходство с индоевропейскими словами как греч. АТТА, готское атта, славянск. отьць, албанское ат и хеттское attas, тогда как по-латыни atta это «дед», atavus «предок», а по-ирландски aite «приемный отец». По-малайски atok означает «предок». В тюркских языках, как известно, ата значит «отец»; более курьезно, что и по-японски есть слово otô;

4) «Одна из жен, “жена” *kwina: семит, “невестка” (араб.), “младшая жена”, “наложница”, центр.-кушит, “женщина”, бербер, “одна из жен”, “сестра”, “девушка”. По- видимому, этот же корень представлен в индоевропейских (*guen – “жена”, “женщина”, откуда и русское жена) и алтайских (общетюрк. kuni “одна из жен” при многоженстве) языках. В. М. Иллич-Свитычем он восстанавливается как “общеностратический”.

Тут существенно уточнить, что в индоевропейских языках тот же корень дал, наравне с английским queen “королева”, формы с начальным b: беотийское и киприотское bапе (рядом с аттическим rynhü) и ирландское ben. То же явление обнаруживается и в австронезийских языках: малайское bini “жена” (которое мы склонны реконструировать как *guenëia), тагальское binibini “девушка”, что до полинезийской группы, в ней повсеместно представлены формы hine и wahine (последняя – с удвоением) “женщина”.

Встает вопрос, который из двух вариантов корня, афразийский или индоевропейский надо считать более древним? Здесь мы решительно выскажемся в пользу второго, из которого гораздо легче объяснить все последующие изменения;

5) «Старший свойственник, “свекор” *ham – семит “свекор”, южнокушит. “дядя по отцу”, центральночад. “царь”, “верховный вождь”, егип. титул божества, царя (также “раб”)».

Напрашивается сопоставление с латинским homo “человек», восходящим к корню *ghem, – тому же, что в humus “почва” и в русском “земля”. По-малайски hamba (из ghémuos) означает “раб”, а по-тагальски amà “отец”; в языке острова Эддистон iamo “жрец”, а в языке мон в Индокитае hema “ремесленник” и hemoe “монах”. Перемена значений не представляет собою ничего невероятного (вспомним русское человек в смысле “слуги” и украинское чоловж в смысле.

О других цитируемых Милитаревым словах судить трудно, главным образом потому, что он, хотя и ссылается на существование точных фонетических соотношений между афразийской и индоевропейской группами, нигде этих соотношений не определяет.

Заметим все же, что *daydvy «старший родственник», семит, «дядя», чад. «дед», автоматически сопоставляется с европейскими словами как русские дед и дядя, английское daddy «папа» (основанными на *dhe – с удвоением). Тогда как *kakw – «бабушка» напоминает санскритское kakka “старший родственник”; тот же корень обильно встречается в австронезийских языках со значением «старший брат или старшая сестра»: малайское и даякское kakak, тагальское kakà, в языке острова Буготу kaka, в языке мон као. Имена родства, как ни странно, легко меняют смысл, даже в пределах одного и того же языкового семейства.

Относительно *sikwa «мотыжить», «обрабатывать землю», нельзя ли его сблизить с латинским seco, русским секу, в значении «рассекать (землю)»? Опять-таки, как не сравнить *nagyar «обрабатывать дерево», «строгать», «резать» с русским «нож» (из noghios)? По-малайски nayam (из * nôghiom’) значит «лемех».

За проблемою языковых совпадений стоит проблема первоначальных расселений и последующих перемещений народов земли. Ее Милитарев тут не обсуждает. От себя же позволим себе заметить, что, хотя появление человека раньше всего в Африке нам и кажется вполне возможным, последующие передвижения представляются весьма сложными. Например, прародина индоевропейцев, вопреки позднейшим модным гипотезам, находилась, – к тому ведут все наши исследования, – не в южной России и не в Месопотамии, а где-то в центральной Азии, вблизи Памира.

Во всяком случае, интересные изыскания трагически погибшего в молодости подсоветского ученого В. М. Иллич-Свитыча, доказавшего «родство шести больших семей Старого Света: индоевропейской, семитохамитской, уральской, алтайской, картвельской и дравидийской» и давшего этой группе общее название ностратических языков, находят в работе Милитарева свое продолжение; и эти исследования неуклонно ведут к реконструкции единого праязыка всего человечества в целом. Что, заметим мимоходом, строго соответствует учению Библии. Хотя, несомненно, до реконструкции данного изначального общечеловеческого языка нам еще далеко. Но первые шаги уже с успехом сделаны, и авангард ученых, – не без гордости отметим, что русских! – уже находится, пользуясь словами Данте nel mezzo del cammin^359.

«Голос зарубежья», Мюнхен, сентябрь 1989, № 54, с. 37–38.

Непризнанные родственники индоевропейцев

Лингвистика, при умелом использовании, позволяет дальше заглянуть в прошлое человечества, чем любая другая наука, – археология, этнография, даже антропология. Ибо с тех пор, как существуют на земле люди, существует и человеческая речь. А история слов есть, в то же время, и история вещей, т. е. история материальной и духовной культуры.

Настоящее научное языкознание началось на материале индоевропейских языков, и именно об этих языках мы знаем больше всего. И тем не менее, мы о них знаем еще так мало!

Скажем, нам неизвестно с точностью, где была прародина индоевропейцев. Около Памира, как думали прежде, или на юге России, как (без особых оснований) склонны считать теперь? Но хотя мы и не можем ответить на этот вопрос, мы, например, знаем, именно в силу данных сравнительного языковедения, что это была страна с умеренным или холодным климатом, где падал снег, где росла береза и где водились медведи.

Можно с точностью указать дату рождения нашей современной науки о языке: 1876 год, когда английский колониальный чиновник, сэр Вильям Джонс, представил Азиатскому Обществу в Калькутте доклад о родстве между санскритом с одной стороны, латынью и греческим с другой. Хотя, мимоходом сказать, задолго до него некоторые миссионеры, работавшие в Индии, простодушно замечали, что многие санскритские слова удивительно похожи на итальянские (в частности, Филиппо Сассетти, еще в XVI веке); разумеется, над ними смеялись, и никто и не думал их наблюдения принимать всерьез.

XIX век был золотым веком лингвистики, и этот золотой век распространился и на начало нашего столетия. Увы! Несмотря на массу новых материалов, этот расцвет сменился за последнее время застоем, особенно болезненно чувствующимся в области изучения индоевропейских языков. Царит убеждение, что ничего нового в этой области сказать уже нельзя и все сводится к пережевыванию старого. Ученые как огня боятся широких обобщений, которыми великие лингвисты прошлого века и впрямь иногда злоупотребляли; только и самые их ошибки двигали науку вперед.

Чтобы внести что-либо радикально новое, нужно было бы найти какие-то иные языки, родственные индоевропейским; тогда сравнение позволило бы уточнить наши познания и об языке, на котором говорили индоевропейцы, и об уровне их культуры, и о стране, где они жили до того, как их единство распалось. А это теперь принято считать невозможным.

Только вот, действительно ли это так уж невозможно? Оставляя пока в стороне ряд других интересных возможностей, остановимся в данной статье на одной гипотезе, которую защищали некоторые весьма замечательные ученые: Вильгельм Гумбольдт и Франц Бопп в прошлом веке, Ренвард Брандштеттер в нынешнем, – не говоря уже о многих других. Согласно их мнению, у индоевропейских языков есть близкие родственники в лице языков малайско-полинезийских (или, как их теперь обычно называют, австронезийских).

Попробуем проверить, насколько эта теория соответствует реальности. Характерной чертой индоевропейского праязыка было наличие в нем группы звонких придыхательных согласных bh, dh, gh, наряду с простыми звонкими согласными b, d и g.

Посмотрим теперь, есть ли в малайском языке (мы выбираем именно этот язык как один из самых консервативных и, с другой стороны, как наиболее изученный из числа австронезийских) какие-либо регулярные соответствия этим звукам.

Мы уже упоминали о медведе, как о звере, хорошо известном нашим предкам. Медведь по-малайски beruang (и мы бы предложили реконструировать более старую форму как *bhero:uôs). Не напоминает ли это немецкое слово Bӑr, имеющее то же значение? Bӑr восходит к индоевропейскому *bher – «коричневый», представленному также в немецком braun. Есть ли что-нибудь похожее по-малайски? Пожалуйста: bera именно и значит «коричневый» (из *bheréos). Это уже интересно, не правда ли?

Но в индоевропейских языках есть еще и другое название животного, восходящее к тому же самому корню, только удвоенному: русское бобр, латинское fiber, немецкое Biber. А по-малайски? Малайцы не знают бобра, который в их местах расселения не встречается; но им знакомо другое, похожее на него, животное: выдра, каковая у них и носит название berang-berang (из *bherôs-bherôs). Тут и удвоение налицо, и смысл подходящий.

Никаким заимствованием эти факты объяснить нельзя; а для случайного совпадения – это уже слишком много. Тем более, что список таких примеров можно продолжить до бесконечности.

Вот по-малайски есть два слова для обозначения «альбиноса»: bulai < *bhe:laios и balar <*bhelôs; и они оба подозрительно похожи на старославянское бѣлъ; а тут еще и малайское belau – «блестеть», «сверкать», из *bheléio:, которое напрашивается на сравнение с русским белею и с латинским fulgo – «блестеть». И луна, между прочим, по-малайски bulan < *bhe:la, т. е. можно предполагать, что это слово значило первоначально «белая» или «блестящая» (наше слово луна и латинское luna из индоевропейского *loksna: имели по происхождению тот же смысл).

Если мало этого, то вот еще малайское название топора: beliung < *bheitloiò:m – ср. немецкое Beil тож, из *bheitlom.

Займемся теперь придыхательным d. Оно в древне-австронезийском, из которого произошел малайский, давало два разных звука, один перед о, другой перед е; в первом случае d, во втором b. И вот что получается : возьмем старославянское слово дѣва, из *dhoiua:, от корня *dhei – «доить», «сосать, «кормить молоком»; по-малайски daiang значит «девушка» и «прислужница» (в особенности, у принцессы), и его резонно реконструировать как *dhoiuá:, а наряду с этим есть слово biang – «матка», «самка», из *dhe:iua:, а также betina – «самка», из *dheité:sna:.

Придыхательное g тоже расщепляется на два варианта: g перед о и h перед е. Нашему понятию «зелень», от корня ghle-, соответствуют два слова: gulai – «приправа к рису», из *ghô:laios и helai – «лист», из *ghélaios. Или вот немецкому geil – «похотливый», из *ghoilos, по-малайски соответствуют два слова со значением «безумный», «сумасшедший»: gila < *ghôilos и hilap < *ghe:ilùios.

А вот, например, нашему слову голова, от корня *ghel-, соответствуют малайские hulu – «голова», из *ghe:lu:s, и haluan – «нос судна», из *ghelô:ua. Не менее любопытно и малайское huma – «неполивное поле», «распаханная целина», из *ghe:mos, – ср. русское земля, латинское humus —«почва».

Мы покончили с придыхательными; ну, а с простыми звуками и того проще, хотя, конечно, не всегда сразу признаешь соответствующее слово в новом одеянии. Например, греческое bolbôs – «лук» по-малайски имеет форму bawang – «лук», «чеснок». Это потому, что *bolbòs стало сначала произноситься как *boubos, а потом b начало артикулироваться как w; на конце же слова —os под ударением всегда превращается в – ang (см. beruang, berang-berang). Греческое же слово, очевидно, очень точно сохранило древне-индоевропейскую форму.

Простое d мы можем видеть на примере малайского dua – «два» < *dù:uo. Тут уж сходство так очевидно, что его не заметить никак нельзя. Что же, ученые и заметили; но оно у них как-то получается (вопреки, например, Боппу, который был не просто ученым, но ученым гениальным, – а это, как говорится, две большие разницы), что это ничего не значит и ничего не доказывает.

Простое g? Например, малайское getah значит «клейкий сок», < *gùtta:, а по-латыни gutta это «капля»; по-малайски gelembung значит «пузырь», < *gelobhu:s, а по-латыни globus это «шар»; по-малайски gelak это «смеяться», < *géleo:, а по-гречески gelào: будет то же самое.

Нет затруднений иск. Скажем, по-малайски «буйвол» называется kerbau < *kereuéios, и это – то же самое слово, что русское корова и еще больше латинское cervus – «олень», из *kereuos.

Русскому лаю соответствует малайское laung – «громко кричать», из *laiò; греческому làiphos – «парус» – малайское lajar тож, представленное, кстати, во всех австронезийских языках, из *laibhôs. Здесь bh изчезло после йота, а конечное ng превратилось в г в силу ассимиляции с начальным l.

Надо еще отметить, что в малайском 1 исчезает перед согласными. Почему мы и имеем agar-agar – «вид съедобных водорослей», из *algà: – ср. латинское alga – «водоросль»; muda – «молодой» < *mé:ldos – сравни старославянское младъ < *meld-.

Что до m, отметим menung – «размышлять» < *menô:, русское мню, из индоевропейского корня *men – «думать». Или вот еще mangs-a – «добыча», «приманка», из *mémso:m – русское мясо.

«Погодите», – могут мне тут сказать, «ведь это, кажется, как раз заимствование из санскрита?»

Вот тут и хорошо вспомнить поговорку: «Кажется, так перекрестись». Ученым это и вправду кажется, но только это невозможно. Потому что на Соломоновых островах, куда индийская культура бесспорно никогда не проникала, и где туземцы о санскрите ни при какой погоде, несомненно, не слышали, например, на острове Эддистон, в меланезийских языках, на которых там говорят, есть слово masa – «плоть», «мясо». Значит, ничего не поделаешь, слово-то это исконно австронезийское.

Что касается до n, мы находим в малайском najam – «лемех», из *nòghio:m, родственное русскому нож. Находим и другое весьма интересное слово nusa – «остров», из *né:sos; вспомним, что по-гречески né:sos значит то же самое.

Читатель, быть может, начинает удивляться: «Да неужели этого никто до сих пор не заметил?»

Как факт, автор этих строк про данное слово упоминал в небольшой статье, опубликованной в 1967 г. в бельгийском лингвистическом журнале «Орбис». А в остальном, да, – до 1970 года никто не замечал.

А в 1970-м? В 1970-м, знаменитый американский лингвист Исидор Дайен заметил; подумал над этим делом… и пришел к выводу, что никакого родства между австронезийскими языками и индоевропейскими ни это слово, ни несколько десятков других, которые он нехотя перечислил в своей ученой статье под чрезвычайно длинным названием, отнюдь не доказывают…

Скажем читателю по секрету: удачно, что родство русского языка с индоевропейскими давно признано и доказано! А то теперь ученые пошли такие осторожные и требовательные, что вряд ли бы мы могли им это доказать, если бы оно понадобилось…

Заметил Дайен и слово penuh – «полный» < *pélnu:s – старославянское плѣнъ, латинское plenus, из *plnos. Конечно, оно его тоже ни в чем не убедило. Из других слов, начинающихся на p, приведем еще малайское panah – «стрела», из *pétsna: – ср. латинское penna – «перо», «стрела», из *petsna:.

На r начинаются малайское raung – «реветь», из *rouò: ср. русское «реву», raba – «сердиться», из *rabhéo:, ср. лат. *rabio, – «беситься».

На s, sulung – «первый», из *solù:s, лат. solus – «единственный», или, скажем, seruling – «дудка» < *suoroilis – ср. старослав. свирѣль, от корня *suer – «шуметь». Эти слова от внимания Дайена ускользнули, но поразительное сходство малайского susu – «сосать» < *sé:uso: со славянскими словами, как русское сосу, он все же отметил; наоборот, малайское sesap тож, из *seusùio:, осталось для него незамеченным.

Нам остается еще t, также не составляющее трудности; малайское tumbuh значит «расти», из *tù:muo:, а по-латыни tumeo значит «пухнуть», «раздуваться»; малайское tabung значит «сосуд», «банка», из tubù:s, а латинское tubus – «трубка», «ствол».

Оговоримся, что мы приводим все время один – два примера там, где их легко бы привести и десять, и двадцать, и больше. Но ведь тогда сколько бы и места понадобилось!

Отметим все же два интересных явления, которые своей регулярностью убедительно подтверждают родство, а по своей неожиданности отчасти объясняют нам, почему же это родство до сих пор ухитрились не заметить и не признать.

Между гласными, в середине слова, g превращается в k, а n в ng : aku – «я» – из *égo:m – лат. ego тож; makin – «больше» из *mégis – лат. magis тож; кики – «коготь», из *ké:go:m – русское коготь, от корня *keg-; bakar – «жечь», из *bhegôr – немецкое backen – «печь», из *bhegô:; angin – «ветер», из *anis, angan – «сознание» из *àna: – греческое ànemos – «ветер», латинское animus – «дух», anima – «душа», из корня *ane-; lengan – «рука (от кисти до плеча)», из *(o)léna : – гр. o:lé:ne: – «локоть», из *olena:; lenga – «кунжут», из *lénos – старослав. лѣнъ – «лен».

Каких доказательств родства между языками вообще требуют современные ультра-модерные лингвисты, это мы затрудняемся сказать. Уж очень много новых школ с хитрыми названиями теперь расплодилось, и уж слишком сложную и темную для непосвященных терминологию они употребляют; впрочем, мы не совсем уверены, что они и сами друг друга, а то и самих себя, понимают.

Но с точки зрения классической лингвистики, как ее практиковали признанные мастера, создатели сравнительного языкознания, основным доказательством служит, если у двух данных языков, или у двух данных языковых групп, главный запас слов, самых повседневных и употребительных, представляет между собою явное сходство, и если между этими словами, с одной и с другой стороны, можно установить наличие регулярных фонетических соответствий.

Между прочим, ту же самую точку зрения формулировал один из самых замечательных лингвистов современности, американец Джозеф Гринберг, применительно к африканским языкам, составляющим его основную специальность.

А с этой точки зрения, мы убеждены – и, надеемся, всякого непредубежденного читателя убедили, – что родство между австронезийскими и индоевропейскими языками нужно считать доказанным.

«Возрождение», Париж, март 1974, № 243, c. 97–102.

Ключ к загадкам праистории Статья первая

Мы мало знаем о далеком прошлом человечества. Возможности археологии, антропологии и палеонтологии в этой сфере весьма ограничены. Но есть другая наука, которая могла бы нам помочь; и эта наука – лингвистика.

В самом деле, исследуя слова какого-либо языка, живого или мертвого, – в частности, относящиеся к названиям животных, деревьев, явлений природы, географических понятий, – можно выяснить, где и в каких условиях данный народ слагался, как он потом мигрировал, с какими иными племенами соприкасался. Как формулировали ученые ненцы: «Слова – это вещи».

А как обстоит с лингвистикой?

Ее золотым веком было XIX столетие. Впрочем, хронологические рамки тут точно не совпадают: расцвет начался в конце предшествовавшего века, продолжился в первой половине последующего, а потом наступил застой. Ныне же заметны первые, робкие еще признаки возрождения.

В период расцвета (до того наука о языке носила, в основном, прикладной характер или превращалась в фантазирование) действовали титаны. Широкие обобщения, привлечение новых материалов, смелые гипотезы, – даже самые ошибки таких людей двигали вперед науку! На смену им пришли узкие специалисты, заинтересованные лишь в деталях, как огня боящиеся всего нового, – да еще творцы отвлеченных схем, бесплодных и зыбких, вроде математической лингвистики, структурализма, системы трансформаций и т. п.

Что привело к застою? Как ни странно, – именно успехи познания! После того, как было выстроено распределение народов по семьям, в основу оказалась положена их грамматическая структура.

Между тем, она как раз есть нечто меняющееся во времени, – и сравнительно быстро. Специалисты отмечают, что современный английский язык по своему строю ближе к китайскому, чем к индоевропейскому праязыку или хотя бы к более консервативным языкам индоевропейской группы, – скажем, к русскому или литовскому. Да и французский язык, в своей теперешней форме, сильно отличается от латыни, от которой произошел.

И однако, если мы займемся не морфологией, а словами, то увидим, что почти все слова повседневной речи, выражающие основные и главные понятия, восходят у англичан к древнегерманскому, а через него – к индоевропейскому праязыку; у французов же, в массе своей, – к разговорной латыни.

Признаки возрождения, о коем см. выше, проявились в первую очередь в работах нашего соотечественника и современника В. М. Иллича-Свитыча. Смело перешагнув за поставленные педантами пределы, сравнивая слова в различных языковых семействах, он установил наличие более пространного языкового единства, – общую семью ностратических языков, куда входят шесть членов: языки индоевропейские, семитохамитские, картвельские, уральские, алтайские и дравидские. У него были, впрочем, предшественники; идея носилась в воздухе; но он первым ее развил и обосновал. Отсылаем читателя к его работам.

Иллич-Свитыч трагически погиб совсем молодым, в начале своего научного пути, на пороге новых свершений; и, увы! не оставив себе достойных преемников и продолжателей. Не его вина, если многое в его трудах остается пока недоработанным и если самая сфера их, быть может, является недостаточно широкой.

Я работал независимо от Иллича-Свитыча, как факт, ничего не зная об его деятельности (узнал о ней лишь гораздо позже) и на совсем иных материалах: на таковых малайско-полинезийских (австронезийских) языков. Их изучение привело меня к убеждению, что прав был Ф. Бопп, один из величайших лингвистов мировой истории, еще в прошлом веке утверждавший об их родстве с индоевропейскими.

В то время изучение австронезийских языков пребывало еще во младенчестве; к тому же, надо признать, Бопп допустил некоторые ошибки. Коллеги набросились на него как волки (особенно усердствовали те, кто стоял по способностям и знаниям бесконечно ниже…) и его заклевали. Гипотеза его надолго стала примером якобы неправильных построений. Хотя сперва многие крупные ученые и разделяли его мнение (например, Р. Брандштеттер, Э. Трегер, Дж. Макмиллан Браун, А. Форнандер; а еще до него В. фон Гумбольдт).

На деле, анализ корней австронезийских языков, – и близко родственных им австроазиатских, в число коих входят монский, кхмерский и др., – показывает, что они – те же самые, что и в индоевропейских.

Попробуем привести несколько образцов. Для простоты будем брать примеры только из самого распространенного и важного в данной семье языка – малайского (в его индонезийском оформлении). И, чтобы не утомлять читателя, ограничим себя строго одним лишь звуком, одной буквой алфавита (хотя с тем же успехом можно бы выбрать и какую-либо другую).

Возьмем согласную индоевропейского праязыка bh, придыхательное б. Она в латыни дает f, в греческом ph, а в германских, балтийских и славянских языках простое в.

Индоевропейский корень -bher- означает «коричневый». Он в чистом виде представлен в литовском beras. В германских языках он служит для обозначения «медведя», – немецкое Baer. В удвоенной же форме он образует имя «бобра»: лат. fiber, нем. Biber, латышское bebris; в санскрите babhruh, это – «мангуст», «ихневмон». Перейдем к малайскому: bera «коричневый»; beruang «медведь», berang-berang «выдра» (бобр под тропиками не водится; неудивительно, что его название перенесено на похожее на него иное животное). Поразительно, не правда ли?

Другой, сходный по звуку, корень, -bher – у индоевропейцев выражал представление о «главном питательном злаке»: лат. far «полба», farina «мука», английское barley «ячмень», славянское брашно. В малайском мы имеем beras «рис».

Корень -bhendh – означает «вязать», «связывать»: нем. binden «связывать» и Bund «союз» – ср. малайское bandut «связывать», «скреплять» и bondong «группа», «стая», «рой».

От корня -bhel – «бить» образованы нем. Beil «топор» и русск. било – ср. мал. beliung «топор». Глагол этот тоже в малайском отражен, в форме buang.

Корень -bheg – означает «жечь»: гр. phogo «жарить», нем. backen «печь» – мал. bakar «жарить», «печь», «жечь».

Конечно, этих примеров самих по себе, было бы мало. Но их легко привести сотни. Случайное же совпадение в лингвистике есть величайшая редкость. А заимствование тут исключается по причине расстояния. Остается признать генетическое родство.

Напрашивается мысль, что, оторвавшись от общего индоевропейского ствола, одна из его ветвей потянулась на юго-восток. Двигаясь из общей прародины (будь она в южной России или в районе Памира), предки австронезийцев прошли через Китай и достигли сперва Малайского Архипелага, а потом и Меланезии с Полинезией.

Здесь встает вопрос о расе. Но австронезийские языки (и шире, пользуясь терминологией великого лингвиста и этнолога, патера В. Шмидта, австрические, то есть австроазийские вместе с австроазиатскими) по своему употреблению охватывают по меньшей мере три расы: кавказоидную, монголоидную и негроидную.

Очевидно, белые завоеватели, смешавшись с коренным населением, передали ему свой язык, как язык носителей более высокой культуры. Их первоначальный этнический тип очевидно лучше всего сохранился в самой удаленной, крайней части их проникновения, у полинезийцев, с их светлой кожей и высоким ростом.

Эти идеи я изложил в печати два раза: по-русски в журнале «Возрождение» № 243 за 1974 г., в статье «Непризнанные родственники индоевропейцев» и по-французски в журнале «Orbis», том 16, № 2 за 1967 г.

Никакой критики, вообще никакого отзыва со стороны ученого мира не последовало. Хотя вопрос-то весь, во всяком случае, важный.

Оговорюсь, что мои выводы резко расходятся с несостоятельными и необоснованными попытками реконструкций австронезийских корней, предлагаемыми американцами как Дайен и Грейс и их скандинавским последователем Далем.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 30 декабря 1995, № 2368, с. 2.

Статья вторая

Относительно путей передвижения предков австронезийцев, можно привести два вне- лингвистических соображения.

Китайские летописи свидетельствуют, что китайцы занимали свою теперешнюю страну, – двигаясь, очевидно, с севера, – вытесняя какой-то прежде обитавший там народ. И из некоторых приводимых ими данных вытекает, что язык этого народа состоял из двусложных слов, – что и соответствует первоначальному языку австронезийцев.

С другой стороны, крайние на северо-западе племена австроазиатов (то есть ближайших родственников австронезийцев) живут в китайской области Юн-нань. Исходя из чего, ученые признают, что прежним местом рассеяния этих племен был южный Китай. А откуда они туда пришли?

Перенесемся теперь на другой материк, – в черную Африку. Ее экваториальная и южная часть заняты племенами банту, среди языков которых самым распространенным является суахили.

Применим тот же метод, что и к малайскому: проследим отражение в нем индоевропейского звука bh. Он, этот звук, как мы видели, в латыни принял форму f. Любопытно, что в суахили мы наблюдаем то же самое.

Сравним следующие слова: лат. fugo «обращать в бегство» – суах. fukuza «прогонять», «изгонять»; лат. furo «быть вне себя» – суах. fura «свирепствовать», «бушевать». Мы видели отражение в малайском индоевропейского корня bhendh, – представленного в немецком binden «связывать»; в суахили мы имеем fundika «затягивать узел», «завязывать». Корень bhei – «бить» в малайском представлен как buang «бросать» (вероятно, из bhoio), в суахили как fua «бить». Интересно, что и другие звуки, которые в латинском дают f, имеют ту же самую судьбу и в суахили: лат. fingo (из dheigh-) «лепить из глины» – суах. finyanga «то же самое»; лат. fendo «ударять» (из guen-) – суах. fyanda «ушибать», «причинять боль»; лат. ferus «дикий», fera «дикий зверь», ferox «свирепый» – суах. fyeruka «становиться злым», «сердиться».

Добавим, что исследователи констатируют у племен банту более светлый цвет кожи, чем, скажем, у суданских негров; и что их легенды говорят о пришедших с севера завоевателях, принесших будто бы с собою более высокую культуру.

Чисто языковые факторы наводят на мысль, что и австронезийцы (вместе с австроазиатами), и банту находятся в родстве, по крайней мере с точки зрения языка, с индоевропейцами. Причем в родстве гораздо более близком, чем то, – бесспорное, – которое Иллич-Свитыч обнаружил в недрах ностратической семьи.

Третьим членом той же, – так сказать расширенной индоевропейской семьи, – мог бы быть язык айнов, тоже обнаруживающий сходство с индоевропейскими.

Здесь, однако, применить тот же метод сравнения, – через звук bh, – было бы трудно. Звука b, да и вообще звонких согласных, у айнов нет. Можно бы сопоставить немецкое Bein, английское bone «кость» с айнским pone тж. Или наше бровь с айн. rau тж, учитывая, что в айнском языке, как, например, и в финском (и в малайском) комбинация из двух согласных в начале слова невозможна.

Белые и бородатые айны представляют собою, во всяком случае, исключение в том районе, где обитают. Некоторые ученые так и считают, что это – остатки народа, оттесненного откуда-то с юго-запада, из более благоприятной климатической зоны.

Итак, следовало бы перестроить нынешнюю классификацию языков, признав существование более обширной индоевропейской семьи. Впрочем, я-то бы предложил заменить ее название, – и крайне громоздкое, и весьма неточное, – старым и куда более удобным термином арийская. То, что немцы при национал-социализме это слово употребляли в одиозном (и вовсе неправильном) смысле, не должно бы играть никакой роли: оно было создано задолго до того и сперва совершенно лишено приданного ему ложного оттенка.

Это был бы переворот в лингвистике, особенно если увязать его с теорией Иллича-Свитыча. Но дело этим не ограничивается.

Анализ словарного состава показывает наличие еще более обширной группы, или нескольких групп возможно все равно общего происхождения.

Связи намечаются, с одной стороны, между японским языком, находящимся на отшибе на Дальнем Востоке, в котором есть слова, общие с малайским и с индоевропейским праязыком. А с другой стороны, – что совсем уж неожиданно, – с языками Нового Света. Приведем опять же примеры, но уже не исходя из принятой нами до сих пор системы.

Возьмем греческое слово oikos (из более старого uoikos) «дом», родственное латинским словам vlcus «деревня» и villa, а также и нашему весь в смысле «деревни».

Сравним названия «дома» в индейских языках: гуаранийское oga, алгонкинское wigwam, и прибавим эскимосское iglu. В них произошло, – по-разному, – упрощение группы oi, а согласный к перешел в g. Но тут надо заметить, что в некоторых других языках Южной Америки есть формы того же слова uka, oka и aka.

Или вот другие примеры. Гр. nekys «труп» и название «мяса» в соответственно японском, эскимосском и ацтекском языках: niku, ныка, nacti. Сходство столь велико, что трудно его приписать случайности.

У «мяса» есть и другое название (понятно, что для наших дальних предков, живших охотой, этот термин имел особое значение): санскритское mamsam «мясо», малайское mangsa «добыча», «жертва», эскимосское мысик «топленый жир», ацтекское mazati «олень». Хотя смысл и разный, а свести его к первоначальному общему понятию легко.

Стоит отметить, что особенно часто совпадают в целой серии разных и удаленных друг ото друга языков названия животных, иногда и птиц, а также растений: все это опять же были вещи, жизненно важные для примитивных народов.

Скажем, лат. cervus «олень», мал. kerbau «буйвол» и алгоннинское karibu.

Или имя «орла», восходящее к корню er-: грузинское orbi «орел», гуар. arai и ацт. aia «попугай». Славянское веверица «белка» (из uer-uer), финское orava «белка», гуарани eira «дикая кошка», айнское eram «крыса».

Явное сходство обнаруживается часто в названиях чисел, особенно первого десятка, в именах родства и в самых повседневных глаголах.

Слова, обозначающие ближайшее родство, почти во всех языках мира идентичны. Это принято объяснять детским языком; они якобы независимо возникают у разных племен. Но так ли? Не были ли они первоначально созданы в едином языке, и унаследованы оттуда во многих?

Я не пытался исследовать некоторые иные лингвистические семьи, как, в частности, семью односложных и тональных языков, сино-тибетскую. Хотя восстановление древнейших китайских форм, предпринятое Карлгреном, дает порою изумительные результаты. Например, название «меда», современное mi, но древнее miet, и многие другие.

Не пробовал и сопоставлять индоевропейские языки с кавказскими, родство коих с картвельской группой точно не выяснено; как и с южноафриканской семьей нама (языками бушменов и готтентотов).

Австралийские языки почти полностью истреблены англосаксами, вместе с их носителями. И, однако, то, что осталось, содержит интересный материал для сравнения.

В целом, создается вполне конкретная возможность подняться до самых истоков человеческой речи, говоря поэтическим языком, до времен Эдема. И попутно выяснить прародину отдельных языковых групп, их миграции и стариннейшие между собою соприкосновения.

Возможность, несомненно, увлекательная! Увы, профессиональные языковеды, и на Западе, и в «бывшем СССР», ее обсуждать наотрез отказываются.

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 17 февраля 1996, № 2375–2376, с. 2.

Существует ли Атлантида?

В номере «Нового Русского слова» от 29 сентября А. Флорин ставит в статье «Миф об Атлантиде» вопрос о существовании этого загадочного древнего материка и склонен ответить на него отрицательно. Вряд ли, однако, эту проблему, о которой столько веков спорит и ломает себе голову человечество, можно так просто разрешить.

Из приведенных Флориным любопытных геологических данных вытекает, как будто, при объективном анализе, что наука не отрицает категорически возможности, что в какой-то период между Африкой и Америкой имелись если не материк, то острова, которые и могли послужить базой для легенды об Атлантиде. При таком положении дела напрашивается мысль, что стоит внимательно взвесить соображения лингвистов и этиологов, прежде чем прийти к какому-либо выводу.

Надо только заранее разделить совершенно разные вещи, которые в статье Флорина невольно разграничены. Допускать, что была Атлантида, отнюдь не значит принимать на веру все те досужие измышления о ее небывало высокой культуре, какие нередко делаются в художественной литературе, ни тем более солидаризироваться с тем или иным оккультным учением, адепты которого ссылаются на атлантов в качестве своих учителей и предшественников. Впрочем, представление о высокой культуре Атлантиды идет от Платона и – если тот не лгал – от египетских жрецов.

Неосторожно было бы и отрицать без разбора все гипотезы о высоких культурах в древности. Стоит вспомнить все, что мы недавно узнали, скажем, о сумерийской цивилизации, уходящей корнями в такую даль, которой прежде ученые никак и не предполагали.

Сторонники Атлантиды любят ссылаться на одинаковую архитектурную форму пирамиды в Мексике и в Египте, и строят теорию, что атланты при гибели их страны бежали одни в Америку, другие в Африку. Это кажется мало вероятным, на основе чисто лингвистических данных; архитектурные совпадения вероятно являются случайностью, или результатом гораздо более отдаленных сношений. В самом деле, никому еще не удалось обнаружить сходства между каким-либо языком черной или белой Африки и одним из языков краснокожих. Языки хамитов, как древнеегипетский н современные берберские, семитов, как различные наречия Эфиопии, суданских негров и негров банту, не заключают в себе ни малейших аналогий, ни в словарном, ни в прагматическом отношении с языками ацтеков, майя, инков или гуарани.

Справедливость требует, правда, указать, что первые конквистадоры оставили удивительные записи о том, будто они обнаружили в Центральной Америке негров, живших отдельными поселениями среди индейцев. Проверить правильность этого утверждения на основе антропологии, по находимым черепам и по типу теперешних жителей, невозможно в связи с ввозом в Америку в дальнейшие годы в большом числе рабов из Гвинеи и их смешением с коренными обитателями.

Первые люди проникли в Америку с севера, через замерзающий Берингов пролив. Этот факт не вызывает в науке серьезных сомнений, и именно языковедение дает тут одно из очень веских доказательств. Дело в том, что языки индейцев связаны между собою их своеобразной грамматической структурой, в одних диалектах выраженной ярче, а других бледнее, носящей название «инкорпорирующей» или «полисинтетической». При ней зависимые друг от друга слова, иногда целая фраза, сливаются в одно целое, как бы в одно слово, подчас необычайной длины. И вот, эта особенность речи кроме Америки налицо у туземцев северо-восточной Сибири, в частности у чукчей, юкагиров и коряков. Есть все основания думать, что эти племена, которым ученые дали имя палеоазиатской или гиперборейской группы, являются арьергардом полчища народов, в свое время предпринявших завоевание безлюдного и громадного западного континента.

Но именно тут и получает значение любопытный факт, отмечаемый А. Флориным. Он приводит странные совпадения языка нахуатль, на котором говорили ацтеки, правящее племя древней Мексики, с различными индоевропейскими языками; скажем, «теотль» (бог) – греческое «теос»; «Тлалли» (земля) – латинское «таллус»; «Тлетль» (огонь) – славянское «тлеть». Этого уже достаточно, чтобы заставить насторожиться, но этот список можно удлинить. Ввиду того, что данный пункт имеет большое значение для всей нашей статьи, приведем еще несколько примеров.

Нахуатль употребляет «ки» в смысле «кто» – латинское «квис»; «ти» в смысле, «ты»; «мантль» (рука) напоминает латинское «ману»; «калли» (дом) – латинское «каза». Кроме того, отрицательной частицей у ацтеков служил слог «а», как по-гречески, и в санскрите: а-как (нигде), а-се-как (неприятный), а-тлакатль (бесчеловечный) похожи своим началом на такие слова как «агностицизм» или «аполитичный». взятие нами из древне-греческого.

Все это как будто свидетельствует о соприкосновении где-то в глубине времен не с Африкой, а с Европой, или во всяком случае с ее нынешними жителями. Можно тут вспомнить гипотезу американского ученого Бринтона, что обитатели Америки проникли в нее не из Азии, а из Европы, которую когда-то с Новым Светом соединял мост, шедший через Исландию. Но вряд ли в то время в Европе жили уже арийцы!

Нельзя также целиком пройти мимо настойчивых легенд у туземцев Мексики и Перу о белых и бородатых богах, когда-то появлявшихся к ним из-за океана (эти легенды даже облегчили испанцам покорение Центральной Америки). Как не вспомнить указание Платона, что когда-то атланты покорили все средиземноморские страны! Их колонизация могла бы теоретически продолжаться и в другую сторону. Аптеки считали себя пришельцами из страны Астлан, лежавшей где-то в середине моря. Этнический тип и общий характер их языка не отличаются существенно от характерных черт индейской расы в целом; но это легко объяснить тем, что немногочисленные эмигранты растворились в однородной массе коренного населения. Наоборот, своеобразие ацтекской культуры и ее высоту можно бы поставить в связь с притоком иной крови и контактом с чужеземной цивилизацией.

В отличие от тех авторов, о которых пишет А. Флорин, что они, говоря об Атлантиде, «принимают существование этого материка как нечто абсолютно достоверное, не подлежащее никакому сомнению», мы думаем, что в этой области все спорно, туманно и таинственно. В данный момент опасно высказываться твердо за или против; наука, возможно, ответит еще на все вопросы, но лишь в будущем; если сейчас она скорее склонна к скептицизму, это еще не значит, что в грядущие годы вопрос не будет в свете новых фактов пересмотрен, как то было со столь многими другими!

Добавим в заключение, что лингвистическое сходство, на котором мы остановились ныне, хотя и очень соблазнительно, может, самое большее, лишь побудить специалистов разобрать детальнее происхождение некоторых корней языка нахуатль. Лингвистика любит играть с исследователями. В языке примитивного племени чангина в Колумбии глаз называется «око», а зуб «зу»; но несмотря на это, и даже еще несколько схожих слов, автор данной статьи не собирается предположить родство этих южноамериканцев со славянами!

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 17 ноября 1957, № 16213, с. 3.

Остров на краю света

Маленький бесплодный островок, на котором даже нет деревьев, и который удален на 2000 км от всякой другой земли, остров Пасхи, осколок Полинезии у берегов Америки, заставил о себе говорить цивилизованный мир больше, чем иное большое государство. Островок этот с его 300 грандиозными статуями представляет собою неразрешимую загадку. Самая большая из статуй, это монумент в 10 метров высоты, 8 метров диаметра и 20 тонн веса. На всех лицах этих грубо обтесанных изваяний запечатлена одинаковая странная усмешка…

Каким образом туземцы могли соорудить такие колоссальные фигуры? С какой целью? Когда? Всего населения острова теперь не хватило бы для подобной работы; и оно не могло быть когда-либо особенно многочисленным в силу ограниченности ресурсов этого миниатюрного кусочка земли… Был остров Пасхи раньше частью большей поверхности суши? Геологи относятся к этой гипотезе скептически; больше похоже, говорят они, что это относительно позднее вулканическое образование.

Может быть, местные жители могут рассказать о прошлом? К сожалению, нет, или во всяком случае очень мало. Их сношения с белыми с самого начала сложились не очень удачно. Первым к их берегам подошел флибустьер Эдвард Дейвис в 1687 году; но его корабль только прошел мимо. Зато через 35 лет экипаж голландского судна «Арена» под командой капитана Роггефена высадился здесь и произвел бессмысленную и свирепую бойню, открыв в припадке подозрительности или злобы стрельбу по мирным дикарям. Но именно эти кровожадные моряки дали острову его нынешнее имя.

Для коренных жителей он носил и носит название «Те Пито те Хенуа», центр земли или пуп земли. По одним этим словам всякий знакомый с полинезийскими языками увидит, что нынешний диалект принадлежит, бесспорно, к их группе. Точнее, он в близком родстве с маорийским языком на Новой Зеландии. Слово «хенуа» соответствует обычному в древних океанских языках «фенуа» и малайскому «бенуа» – материк, земля (по-малайски оно значит еще и «империя»).

Не более приятную память, чем голландцы, оставили у обитателей острова и испанцы из Перу, пославшие силы и вывезшие отсюда около 1000 рабов, которые почти все перемерли в ближайшее время, собирая для своих поработителей гуано на пустынных и знойных чилийских берегах. Десятки человек, которым удалось вернуться, привезли с собою оспу, оказавшуюся для островитян еще убийственнее, чем выстрелы и оковы завоевателей…

Через короткий срок все туземцы приняли католичество, переняли многие обычаи от европейцев и основательно позабыли собственные традиции. От них мы не многое могли бы узнать о древнем периоде их страны. Но у нас есть другой ключ: деревянные дощечки, расписанные непонятными знаками, среди которых можно различить изображения птиц, рыб и растений. Их сохранилось на острове довольно много: вопрос только в том, чтобы расшифровать начертанные на них иероглифы.

В 1935 году французская научная экспедиция Метро^360 и Лавашери^361 попыталась в первый раз это сделать. Немалой трудностью среди иных прочих оказалось то, что туземцы, очень умные по природе и теперь вполне по-европейски образованные, давно оценили выгоды, какие они могут извлечь из всемирного интереса к их острову, его старине и обычаям. Между ними появилось немало ловких мошенников, специализировавшихся по подделке древностей. Альфред Метро рассказывает в своей недавно опубликованной во Франции книге «Остров Пасхи», как, вскоре по его прибытии на остров, к нему явился элегантный молодой полинезиец, представившийся как Педро Атам, – и предложил ему следующее: «Старинных предметов осталось немного, и искать их – долго и трудно. Но – не беспокойтесь! – мы можем вам сфабриковать все, что вы пожелаете, и так аккуратно, что у вас на родине никто не разберется, что это не подлинные вещи».

Метро отклонил это искушение. Зато на удочку подложных дел мастера целиком попал в более поздние годы динамичный, но лишенный сколько-нибудь солидной научной подготовки норвежский путешественник Тур Хейердал^362. К моменту его появления на «Те Пито те Хенуа», Атам успел сделать карьеру и занимал уже должность мэра острова. Быстро оценив Хейердала, раскусив его заранее предвзятую идею, под которую тот старался подогнать факты, Атам взялся за то, чтобы ему угодить.

Норвежец хотел непременно найти подтверждение тому, будто на остров Пасхи когда-то приехали морем из Южной Америки, точнее из Перу, представители белой расы, о которых у инков и у других племен сохранились легенды, и что именно они были строителями памятников. Атам немедленно сочинил ему историю, что якобы в его роду передается из поколения в поколение предание, согласно которому действительно так все и было. И вдобавок показал ему способ, как при помощи бревен и веревок несколько человек могут поднять лежащий монумент и придать ему стоячее положение. Беда только в том, что, поскольку на острове нет деревьев, древним его жителям неоткуда было взять бревен, да и настоящих веревок у них не было.

Хейердал, выпустивший недавно книгу «Аку-Аку», где он все это рассказывает, проявил поистине удивительные легковерие и легкомыслие. Правда, своим путешествием на плоту «Кон-Тики» он доказал, что можно из Америки приехать на плоту на остров Пасхи (по крайней мере, зная, что этот остров есть, и где он находится). Но другой путешественник, Эрик де Бишоф доказал, что и с острова Пасхи можно приехать в Чили таким же образом. И, ясное дело, оба они этим ничего не доказали. Почему собственно надо упорно верить, что между двумя совершенно по духу, форме, расе цивилизациями, полинезийской и индейской, были контакты, тем более глубокие, когда тому нет никаких исторических подтверждений?

Серьезнее взялся за дело немецкий ученый Томас Бартель^363, профессор гамбургского университета, служивший во время последней войны в германской армии в отделе расшифровки перехваченных иностранных депеш.

Как полагается при расшифровке, он начал с подсчета числа знаков, встречающихся на всех двадцати одной найденных пока дощечках. Это дало 120 основных знаков и около двух тысяч комбинированных. В то же время Бартель охотился за каким-нибудь текстом с толкованием. Такой текст существует. Монсеньор Жоссен, епископ Полинезийский, записал когда-то со слов туземца Меторо, попавшего с острова Пасхи на Гаити, перевод одной дощечки. С Гаити запись епископа попала в Европу, и после долгих трудов Бартелю удалось в 1954 году ее отыскать в архивах монастыря Гротта Феррата близ Рима.

Это не дало пока еще возможности полностью расшифровать содержание дощечек, но два факта можно считать установленными: 1) дощечки написаны на полинезийском языке (что в корне разбивает гипотезу Хейердала о перуанцах), 2) они в основном представляют собой религиозные заклинания и магические формулы по разным случаям. Любопытно, что одновременно с Бартелем к тем же выводам пришли четверо русских ученых, работавших над проблемой в СССР – Кудрявцев, Ольдерогге, Бутинов и Кнорозов.

Интересно пока установить, что принцип системы письменности туземцев острова Пасхи ближе напоминает существовавшую у египтян, и является комбинацией идеографических и фонетических символов. Так, сон или смерть изображаются знаком птицы с опущенной головой; чтобы сказать, что та или иная вещь желтого цвета, изображается предмет, о котором идет речь, и рядом с ним корень шафрана. Слово «мау» значит «рука» и «большой»; и для обоих омонимов употребляется изображение руки. «Солнце» звучит на языке острова Пасхи «раа», «дождь» – «на»; для того, чтобы написать слово «рана», означающее местоимение «они», рисуют знак солнца и рядом знак дождя.

Изобретение и усовершенствование письменности шло у жителей острова Пасхи теми же путями, что и в Египте, и вероятно привело бы постепенно к выработке настоящего звукового алфавита, если бы какие-то неизвестные причины не разрушили и не остановили века назад их культуру, в годы, задолго предшествовавшие появлению на Тихом Океане белого человека…

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 21 августа 1958, № 16590, с. 3.

Имадагаскара

Поездка генерала де Голля на Мадагаскар привлекло недавно общее внимание к этому острову с очень своеобразной судьбой и историей. По своей географии он принадлежит к Африке, а по языку – малайскому архипелагу. На его территории существует много диалектов, но все они близко связаны между собою, и потому малгашский язык, ставший тут литературным и официальным, более или менее доступен всем здешним жителям. Сами туземцы свой язык и свой народ в целом называют «малагаси». В остальном мире этот язык ближе всего к тагальскому и другим языкам Филиппинских островов, гораздо ближе, чем к малайскому языку Малакки и Индонезии, ибо на Мадагаскаре и на Филиппинах сохранилась более древняя и сложная, более архаическая структура речи. Однако, большинство малгашских слов сохранило явное сходство с малайскими. Так, малайский «анак» (ребенок), «танган» (рука), «булан» (луна) соответствуют по малгашски «занака», «танана», «Вулана» (ударение в приведенных примерах в обоих языках на первом слоге). Надо еще сказать, что другие диалекты на Мадагаскаре фонетически стоят еще ближе к малайскому языку, чем малгашский.

Предполагается, что предки малгашей прибыли на Мадагаскар с Зондских Островов в первые века по Р. X. Вопросом для науки остается, был ли Мадагаскар уже к тому времени населен. Значительная часть теперешних его обитателей имеет цвет кожи совершенно или почти черный, и лишь племя говасов (или «хува»), самое развитое и способное, отличается светло-желтой кожей и монголоидным типом, приближающим их к туземцам Явы или Суматры. Некоторые ученые склонны, однако, думать, что темная пигментация у мадагаскарцев обусловлена не примесью негритянской крови, а тем, что среди завоевателей острова было много меланезийцев, столь же черных, как африканцы. Анализ малгашского языка показывает, что, хотя в нем и довольно много слов негритянского происхождения, все эти слова, взятые из языков соседнего побережья Африки, главным образом из суахили, и весьма возможно заимствованные в относительно позднее время, в результате торговых и иных сношений с Черным Материком. Так, скажем, для обозначения крокодила у малгашей в ходу чисто малайо-полинезийское слово «вуаи» (ср. малайское «буайя», тагальское «бувайя») и негритянское «мамба»; другие названия животных, взятые из языков негров банту, обычно относятся к местным видам, для которых у новоприбывших не было соответствующих терминов (например, «аканга» – цесарка). Правда, есть на Мадагаскаре жители явно негритянского типа, но это главным образом потомки вывезенных на остров из Африки рабов. Они имеют общее название «макуа».

Геологически остров является уцелевшей частью затонувшего материка Гондваны, соединявшего Африку с Австралией и Индией и не менее интересного, чем Атлантида, хотя о нем и меньше говорят. На Мадагаскаре, который французы называют иногда Красный Остров, из-за цвета его почвы, а туземцы – Имадагаскара, существовали уже одновременно с человеком громадные птицы эпиорнисы и карликовая порода гиппопотама. Теперь, однако, тут не осталось крупных диких зверей, кроме разве крокодила и кабана, зато изобилие разных видов летучих мышей, пауков и других насекомых. Единственный хищник тут это лиса, «фуса». Домашние животные – быки, лошади, кролики – все были ввезены сюда из Африки и Европы.

На пространстве в 590.000 кв. км., равном Франции, Голландии и Бельгии, вместе взятым, здесь живет всего 4.470.000 человек, распределенных весьма неравномерно. По происхождению они делятся на многие племена; кроме ведущей народности говасов (их называют также «мерика» или «амбаниандру») есть племена сакалава, бецилеу, бецимисарака и др. Видимо, когда-то весь Мадагаскар был покрыт тропическим лесом, но теперь от него мало что осталось, в силу системы туземцев выжигать его под поля. Горы, как Царатанана, достигают 2.800 метров высоты. На севере расположено большое, постепенно превращающееся в болото, озеро Алаотра, название которого первоначально означало «море» («лаут» по-малайски). Прежде на Мадагаскаре добывали много золота, но сейчас добыча его сильно упала. Большее значение имеют россыпи драгоценных камней (аметиста, топаза и др.). Всерьез ведется добыча слюды и графита. Есть уголь и нефть, но до сих пор их разработка оказывалась нерентабельной. Более важно наличие здесь залежей урана.

Как и повсюду, на Мадагаскаре язык сохранил свидетельство истории народа и его контактов с иноземным миром. Важным вопросом, ибо от его с разрешения зависит уточнение места первоначального обитания малгашей и времени их проникновения на их теперешнюю родину, является наличие в «малагаси» санскритских слов. Специалисты много спорили об этом, и проблему нельзя считать решеной. В основном, видимо, когда-то предки малгашей подверглись влиянию индусов; но санскритских терминов у них уцелело мало, и они так деформированы, что обычно нельзя с уверенностью признать их арийское происхождение. Позднейшие сношения, уже на острове, с арабами (которые проникли сюда очень рано, еще до принятия ими Ислама) запечатлелись в названиях дней недели, как «алацинаини» (понедельник), «талата» (вторник) и отдельных словах как «мусави» (колдовство).

Первыми европейцами на Мадагаскаре были португальцы: Диего Диас обогнул его на своем корабле в 1500 году, а в 1506 Тристан да Кунья посетил его с целым флотом. Однако, хотя португальцы пробовали ввести здесь христианство и завязать с жителями торговые сношения, от них осталось мало следов. Зато о живых контактах с англичанами, долгое время соперничавшими тут с французами, говорят многочисленные названия предметов материальной культуры, таких как карандаш – «енсили», перо – «пенефу». Более позднее, но долгое и сильное воздействие французской цивилизации выразилось в массе слов того же порядка, вроде «латабэтра» – стол, или «табилаонуара» – школьная доска.

Здесь пробовало счастья множество авантюристов разных наций и типов. Самая может быть красочная и романтическая фигура, это Мавриций Беньовский, венгр по происхождению и генерал польской службы, дравшийся против России, взятый в плен, и отправленный на Камчатку. Там он сумел организовать бунт каторжников, захватил со своими товарищами корабль, и отправился на нем в неведомые моря и земли. Неизвестна судьба остальных, но сам он попал в 1779 году в соседние с Мадагаскаром французские владения, на остров Иль де Франс, и предложил Франции завоевать для нее Мадагаскар. Получив согласие, Беньовский почти выполнил свое обещание: часть острова признала его своим королем и его подданные его боготворили. Но местные французские власти стали бояться его влияния и широких планов, отказали ему в помощи, и в конце концов, послали против него войска. В стычке с ними он и был убит шальной пулей, в момент, когда собственноручно заряжал пушку, 27 мая 1786 года. Память и легенды о нем и посейчас сохранились у туземцев. Польский писатель Вацлав Серошевский^364 написал роман «Бсньовский», но, к сожалению, довел его только до момента, когда герой пускается со своими спутниками в плавание с Камчатки.

О появлении малгашей и их первых шагах на Мадагаскаре предания противоречивы. Племена сакалава говорят, что говасы были выброшены на берег бурею в VI веке нашей эры и вели долгую войну с жившим тут прежде них народом вазимба, почти полностью истребленным.

Настоящая история Мадагаскара начинается примерно с 1500 года, когда в городе Мериманджака, столице страны Имерина на центральном плоскогорье, царствовала первая известная нам королева говасов по имени Рангита. В течение долгих веков, однако, Имерина остается еще в тени, раздираемая порой внутренними распрями и борется за первенство с сильным племенем сакалава, представляющим собою темнокожий и высокорослый элемент Мадагаскара. Стремительное возвышение имеринской династии и престиж ее новой столицы, Тананаривы, начинается с короля Андрианампуйнимерины, царствовавшего с 1787 по 1810 год. Он первый сформулировал задачу объединения всего острова в словах: «Море должно быть пределом моих рисовых полей!»

Его преемники осуществили эту программу и распространили свою империю на весь остров. Больше того, они поняли необходимость ввести в своем царстве европейскую культуру, и взялись за это энергично и решительно. Особенно велики в этом отношения заслуги короля Радамы 1-го, который проявил не меньше таланта, чем его отец Андрианампуйнимерина. Такая политика отличала Мадагаскар не только от всех государств Африки, но и от большей части Азии, и его можно бы сравнить только с Японией. Но малгаши пошли дальше японцев. Они не только приняли латинскую письменность (вместо укрепившейся было у них арабской) и внешние формы западной жизни, но и перешли в христианство. Правда, королева Ранавалуна 1-я еще преследовала христиан, и при ней многие из ее подданных умерли мученической смертью за веру, но сын ее, Радама 2-й, провозгласил свободу совести, а при королеве Ранавалуне 2-й протестантство, взятое от английских миссионеров, стало официальной религией.

В 1895 году на Мадагаскаре царствовала королева Ранавалуна 3-я, а фактически власть находилась в руках ее мужа и премьер-министра Раинилайривуни. Европейски образованный человек, горячий малгашский патриот, он провел крупные реформы. Однако спешно перестраиваемая на европейский лад армия была еще слишком слаба, чтобы меряться силой с Францией, объявившей под пустым предлогом войну королеве. Французы заняли Антананариву и принудили противника к капитуляции. Был подписан договор о протекторате. В 1896 году Франция его нарушила, аннексировала Мадагаскар, а королеву отправила в ссылку, в Алжир.

Был установлен колониальный режим, о котором даже французские источники говорят без особого одобрения, отмечая, что администрация «больше старалась устрашать, чем умиротворять».

После второй мировой войны, 29 марта 1947 г. весь Мадагаскар был охвачен восстанием, длившимся до конца 1948 года. С обеих сторон были допущены эксцессы. Восстание потерпело отчасти неудачу, потому, что наиболее культурные и умеренные круги мальгашей от него отшатнулись, видя крайности, в какие оно впадает. Что касается правительства, то приводят пример поезда с арестованными, который вышел переполненным, и в котором, когда он дошел до места назначения, были живы только конвойные: всех заключенных они по дороге перестреляли.

В свете такой истории, и давней, и недавней, былого величия, жестокого завоевания, восстаний, потопления в крови, было бы не удивительно, если бы сейчас Мадагаскар принадлежал к числу французских колоний, наиболее яростно и бескомпромиссно требующих немедленной независимости; тем более, что он и экономически в лучшем положении, чем многие другие территории. Но на деле происходит иное: такие лидеры главных малгашских партий, как Цирананд и Рабемандзара, проявляют чрезвычайную выдержу и спокойствие, и остров в целом с энтузиазмом принял программу де Голля. Может быть, потому, что независимость Мадагаскара более или менее несомненна в не очень далеком будущем, и он может себе позволить роскошь ждать. Еще скорее потому, что государственные навыки и здравый смысл, выработанные веками самостоятельной жизни в прошлом подсказывают одаренному и хорошо умеющему приспособляться к обстановке малгашскому народу, что нет расчета сейчас торопиться с разрывом с Францией и с отказом от участия в намечающейся федерации, которая может оказаться для Мадагаскара выгодной.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 17 ноября 1958, № 16678, с. 3.

На заре истории

Халдейский жрец Бероз, живший в III веке до Р. Х., рассказывает, что когда-то в древности на берег Персидского залива вышли из моря водяные чудища, полурыбы, полулюди, под главенством некоего Оаннеса. Они поселились в шумерийских городах на побережье и выучили людей всему полезному: чтению и письму, обработке земли, добыче металлов и пользованию ими. Словом, говорит Бероз, все, что улучшает жизнь, было дано человечеству Оаннесом, и с тех пор до сего дня не было сделано ни одного важного изобретения.

Во всех легендах есть зерно истины, и иногда очень крупное. Оставляя в стороне Дальний Восток, азиатская и позже европейская культуры уходят корнями к шумерийской. Эти приземистые, круглоголовые люди, имели сложную цивилизацию за 3500 лет до нашей эры.

Египетская культура, которая нам прежде представлялась пределом древности, зародилась в царствование Менеса, под сильным влиянием из Месопотамии. Шумерийская же не носит ни в чем чужеземного отпечатка и кажется целиком самобытной.

В дельте Тигра и Евфрата сталкивались местные семитические племена, в первую очередь аккадийцы, с авангардом арийских племен, гутии; позже их всех вытеснили шумерийцы, укрепившиеся там надолго.

Откуда они пришли? Их легенды указывают, что они были первоначально горным народом; их язык, однако, до сих пор не удалось связать с каким-либо определенным другим языком. Об их этническом типе английский исследователь сэр Артур Кейт говорит, что аналогичный тип встречается чаше всего в Афганистане и Белуджистане. Но с дравидами, когда-то занимавшими Белуджистан, их связать было бы трудно, так как шумерийцы были белым народом. Можно думать, что их прародина – Закавказье.

При раскопках находят, в самую раннюю эпоху, художественно обработанную глиняную посуду, относящуюся к эпохе за 3500 лет до нашей эры. Остается, однако, спорным, дело ли она рук шумерийцев, или какого-то другого народа, жившего тут до них.

Эль Обейдские раскопки около Ура халдейского обнаружили первобытную деревню из маленьких хижин, построенных из камыша и дерева, деревню, лепившуюся когда-то на холме над болотом. Жители ее питались рыбой и овсом, который они сеяли; они знали употребление меди, но металл был слишком драгоценным, и в быту они пользовались кремневыми ножами. Мужчины носили длинные остроконечные бороды, женщины тяжелые ожерелья из хрусталя и раковин, и волосы, завязанные узлом на затылке. Оба пола украшали себя серьгами.

Были ли то шумерийцы или нет, но бесспорно, что и шумерийцы после своего прихода в дельту боролись е болотами. С постепенным осушением трясин, начались ссоры между деревнями из-за оросительных каналов и из-за скота, который жители взаимно друг у друга отбивали. Деревни превратились в укрепленные города, каждый со своим правителем и местным патриотизмом.

Наука располагает шумерийским царским списком, но практически его указания мало достоверны, по крайней мере в древнейшей своей части. Некоторые имена царей – может быть, случайно, – похожи на имена известных богов: Думузи-Таммуз. Но тут можно найти много объяснений. Неразрешим пока вопрос, был ли исторической личностью Гильгамеш, герой шумерийского эпоса?

Могилы древних царей полны человеческих жертв, золота и драгоценностей. В одной из них, солдаты в доспехах, с копьями в руках; девять придворных дам в великолепных украшениях, у ног царя, две колесницы с тремя убитыми быками в упряжке, с убитыми кучерами и слугами ждут у входа в гробницу.

У гроба царицы Шубад целая гекатомба придворных дам.

Однако в историческую пору, т.е. после 3500-го года до нашей эры, у шумерийцев не сохранилось ни каких упоминаний о человеческих жертвах: они были уже забыты.

В их нравах, – а они нам известны не плохо, ибо шумерийцы оставили огромное количество записей всякого рода, сделанных клинописью на глиняных таблетках, поражает смесь практического здравого смысла и некоторых фантастических и чудовищных обычаев. Самюэль Крамер, величайший в мире знаток шумерийцев, подчеркивает в своей книге о них сходство многих их учреждений с нынешними европейскими, и говорит даже, что у них был на лицо двухпалатный парламент.

Во всяком случае, хорошо налаженное школьное образование и разработанное до мелочей законодательство у них были, как об этом свидетельствует масса документов. Семейная жизнь была основана на моногамии, и, хотя терпелись наложницы, юридическое положение законной жены было твердо гарантировано.

Перед законом жители Шумера были разбиты на три категории: аристократию «амелу», средний класс «мушкину», и рабов. Амелу были лучше ограждены законом от оскорбления, ранения или убийства, чем другие, но если они бывали виновны, то с них и взыскивалось гораздо строже, чем с других.

Рабство в Шумере носило более мягкий характер, чем в позднейшей Греции и особенно в Риме; главным образом потому, что рабы были в большинстве временными: свободный человек за долги попадал в кабалу на три года; военнопленный (часто тоже шумериец) мог освободиться, заплатив выкуп.

Наряду с этим, при всех храмах существовала обрядовая проституция, причем во главе храма главного бога, лунного бога Наннара, стояла обычно принцесса. Она считалась женой бога, а остальные жрицы – его наложницами. С этого времени идут обычаи, о которых мы смутно слышим сквозь библейский рассказ.

Храмы строились в виде грандиозных башен, зиггуратов. Именно эти зиггураты запечатлелись в рассказе о вавилонской башне.

Религия шумерийцев, принятая покоренными ими семитами, как аккадийцы, довольно безотрадна и убога. Загробный мир, подобно, впрочем, греческому аиду и еврейскому шеолу, – царство теней и мрака. Легенды о создании мира и о потопе отдаленно похожи на библейские; но какая пропасть между ними!

У шумерийцев нет главного, веры в единого Бога. Их боги представлены в мифах в жалком и комическом виде: когда шумерийский Ной, Ут Напиштим, вышел после наводнения на землю и принес жертву, то «боги обоняли запах, приятный запах; боги слетались как мухи над жертвенником». Что до сотворения мира – какое это хаотическое «Бытие», с битвами богов, с небом, сделанным из тела убитого чудовища!..

Религиозные обряды проникнуты духом магии: такие-то жесты и жертвы должны заставить, обязать богов исполнить просимое.

Когда говорят, будто Ветхий Завет что-то заимствовал у вавилонян (а те были лишь продолжатели, и довольно косные, шумерийской традиции), то не задумываются над тем, откуда был взят Завет, – а что до формы, то ее совпадения можно истолковывать по-разному.

Шумерийское искусство, поразительно реалистическое вначале, впало затем в шаблон и условность. Более долгая жизнь была обеспечена сложной системе гадания и магии: она перешла от шумерийцев к семитским народам аккадийцев, амореев и ассирийцев. Для ее сохранения были созданы многочисленные шумерийско-аккадийские словари, и именно благодаря им современные ученые могли проникнуть в таймы их исчезнувшего древнего языка.

В 1872 году де Сарзак, произведя раскопки в Телло, открыл шумерийские памятники, и с тех пор ученые непрерывно работают над их изучением: Крамер, Вулли, Деймель, Тюро-Данжен, Солльберже… Русские имена тоже фигурируют среди специалистов: Струве, Дьяконов, Тюменев, Рифтик… и грузинские ученые: Меликишвили, Гамарелидзе и другие. Наличие шумерийских памятников в Закавказье объясняет отчасти успехи советских археологов и историков именно в этой области.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 23 февраля 1960, № 17141, с. 3.

Прародина арийцев

Главные языки современной Европы находятся между собою в родстве, которое заметно и невооруженному глазу: всякий, кто изучит несколько из них, столкнется со сходством во многих обиходных словах, и это в языках, географически весьма далеких один от другого. Итальянское «нуово» и испанское «нуэво» оба напоминают русское «новый», а если мы поднимемся к латинскому «новус», от которого они происходят, аналогия станет еще явственней. Или, если, например, мы возьмем слово, выражающее идею молодости, то увидим такую серию: латинское «ювенис», бретонское «яуанк», немецкое «юнг», латышское «яунс», русское «юный».

Особенно поражают своей близостью имена родства. Латинскому и древнегреческому «патер» соответствуют немецкое «фа-тер», ирландское «атир» и санскритский корень «питар». Пусть читатель сам сравнит имена матери, сестры, брата в знакомых ему европейских языках. Правда, не всегда сходство бывает столь очевидным. Так, в области частей тела, тоже одной из тех, где больше всего сохранилось родственных терминов, для лингвиста бесспорно, что русское «сердце» и латышское «сирдс» представляют собой то же самое слово, что немецкое «херц» или латинское «кор, кордис», что они восходят к некоему общему корню. Но профану такое утверждение может показаться странным и неубедительным.

Многие из нас, кому довелось в детстве учиться латыни и немецкому, удивлялись, почему у римлян «альтус» означало «высокий», а у германцев означает «старый». Однако, эволюция тут следовала довольно простому логическому пути. Говоря о детях, естественно сказать, что тот уже большой, в этот еще маленький. Отсюда идея «старший», в противовес младшему, а понятие «старший» постепенно перешло в «старый».

Наглядным доказательством родства индоевропейских народов служат также названия чисел и такие употребительные слова, как «солнце», «звезда», «день», «ночь». Дело, понятно, не ограничивается именами существительными и прилагательными. Глагол может являться не менее надежным указателем – особенно неправильный. Если бы нынешние индоевропейские языки не восходили к единому общему праязыку, чем можно было бы объяснить совпадение в них третьего лица единственного числа от глагола «быть»? Оно представляет следующую картину: латинское «эст», славянское «есть», немецкое «ист», албанское «эшт», санскритское «асти». Однако, самую архаическую форму, вероятно совпадающую с формой праязыка, сохранил нам – как и во многих других случаях – язык литовский со своим «эсти».

Из санскритских примеров мы видим, что семья индоевропейских иди арийских языков не ограничивается Европой, как, впрочем, явствует и из ее названия. Открытие европейскими учеными санскрита в начале прошлого века произвело полную революцию в языкознании. Теперь мы знаем, что ряд языков Индии, как и Афганистана, вместе с персидским, таджикским, курдским, осетинским, армянским, славянскими и балтийскими языками составляют восточную группу индоевропейских языков, тогда как в западную входят тевтонские, романские, кельтские и греческий.

Довольно часто, впрочем, одни и те же корни сохранились в языках крайнего запада и крайнего востока, исчезнув в промежуточных, как со словом, означающим «царь», «король»: индийское «раджа» и ирландское «риг», латинское «рекс». Самое название Ирландии, Эрин, стоит, возможно, в связи с именем «Иран» и словом «ирон», которым называют себя осетины, и все эти слова идут от имени арийцев, «ария».

Надо, однако, отметить, что, хотя существует языковое единство индоевропейских народов, хотя можно проследить общие им культурные элементы, нельзя, тем не менее, говорить об определенной индоевропейской расе. Это видно из разницы в типических чертах разных народов, принадлежащих к этой ветви. Иначе, впрочем, по здравому смыслу и быть не могло.

В самом деле, если существуют народы, сохранившие в большей мере, чем другие, чистоту крови, то это те, которые оставались на своем месте, вне путей войны и торговли, никого не покоряли и никем не бывали покоряемы. Арийцы же, распространившиеся по огромному пространству, подчинившие себе иные народы, неизбежно смешались с этими последними, равно как и восприняли от них некоторые элементы культуры и языка, тем более, что это были часто народы более цивилизованные, чем они сами.

Вторгшиеся в Индию со стороны Гималаев арийцы смешались с темнокожими племенами дравидов, и по сей час составляющими население южных областей полуострова, где они сохранили свой прежний язык. Это объясняет отличие этнического типа индусов от европейского. На Кавказе армяне, народ индоевропейского языка, слились с прежними жителями, принадлежавшими к какой-то старой восточной расе. Северная ветвь славян восприняла много финской крови, в южной болгары – тюркской, вместе с именем покорившего их в известный период тюркского племени, пришедшего с берегов Волги.

Не иначе обстоит дело и в южной Европе. Район Средиземноморья с незапамятной древности был населен народами очень высокой культуры, о которых мы знаем удивительно мало. Принадлежали ли иберийцы в Испании, лигуры во Франции, этруски в Италии к одной расе? Были ли они в родстве с создателями крито-минойской культуры в Греции? Этруски оставили нам многочисленные надписи, которые, курьезным образом, наука до сих пор бессильна расшифровать! Латиняне были по сравнению с ними варварами и пережили их сильнейшее влияние. Весьма правдоподобно даже, что первоначальные римские летописи велись на этрусском языке.

Живопись доэллинских аборигенов Греции, чудеса дворца Миноса, открытого лишь недавно археологами, приводят до сих пор исследователей в изумление. Греческая культура, лежавшая в основе всей европейской, и западной, и восточной, сама несомненно многим обязана урокам загадочного доарийского населения архипелага.

Единственный живой язык, сохранившийся до нас из языков доиндоевропейского Средиземноморья, это – язык басков, ничего общего не имеющий ни с каким из соседних, и представляющий собою продолжение языка иберов. Многократно делались попытки сблизить его с грузинским языком, и родство между ними, хотя и дальнее, кажется вполне вероятным, Грузия и Баскайя являются тогда в лингвистическом отношении осколками расбитого массива, занимавшего до вторжения арийцев весь юг Европы.

В расовом отношении, однако, кровь этого старого племени продолжает течь в жилах значительной части европейцев. Испанцы являются романизированными иберами с большой примесью крови различных индоевропейских племен – кельтов, латинян и германцев. Множество итальянцев – потомки этрусков; специалисты доказывают, что есть целые области, где этнический тип этих последних сохранился в неприкосновенности. Провансальцы, весьма явственно отличающиеся от остальных французов, происходят от лигуров. В Греции эллины смешались с коренными обитателями, и в результате этого сплава родилась непревзойденная гениальность античной Эллады.

Мы знаем, что кельты нашли в Ирландии какое-то прежнее население, видимо черноволосое и низкорослое, народ, который они назвали «туата де даннан», но о языке и культуре которого нам известно, увы, слишком мало.

Что до германцев, пытавшихся приписать себе специальную чистоту арийской крови, то французские ученые убедительно доказывают, на основе анализа тевтонских языков, что они являются продуктом скрещения языка пришельцев с языком какого-то неарийского племени, весьма возможно финского, чем и объясняется сохранение в северной Германии белокурого типа, в отличие от темноволосого в южной.

Встает вопрос, откуда же пришли в Европу с одной стороны, в Персию и Индию с другой, люди, говорившие на теперешних индоевропейских языках? Где была их исходная родина? Главным гидом тут могут служить только те же их языки – и они дают нам если и не вполне достаточные, то во всяком случае надежные указания.

Прародина арийцев не была южной страной; это был край с суровым или умеренным климатом севера. В нем, бесспорно, росла береза, и она была близка сердцу его обитателей: недаром они разнесли и сохранили ее имя по далеким чужбинам, куда рассеялись впоследствии: санскрит и теперешние жители Гималаев знают слово «бхурджа», латыши называют ее «берэс», литовцы «бержас», в немцы «бирке». В первоначальном языке ее имя видимо значило «серебрянка», «серебристое дерево». Наряду с нею дуб и бук имеют шансы принадлежать к флоре того же загадочного района, хотя и не столь достоверно.

Из плодовых деревьев арийцы лучше всего знали и больше всего ценили очевидно яблоню. Наряду со славянами латыши имеют слова «аболс» (яблоко) и «абеле» (яблоня), немцы «апфель», бретонцы «аваль». В латинском языке сохранилось название города «Абелла», к которому древние авторы постоянно прибавляли эпитет «Абелла помифера» – «изобильная яблоками Абелла».

Из хищных зверей наши предки испокон веков опасались недоброго соседа – волка. Тому свидетельством польское «вильк», латышское «вилькс», немецкое «вольф», древнегреческое «лю-кос» и латинское «люпус». В этом последнем необычный фонетический переход «к» в «п» объясняется влиянием местного италийского диалекта Умбрии, где волки были особенно многочисленны и свирепы.

Известен им был и медведь. Санскритское «рча» стоит в связи с греческим «арктос» и латинским «арктус», кельтским «арт». Сильно фонетически измененное, оно же живет в латышском «лацис», литовском «локис», и с ним же связано русское «бирюк». Что до нашего обычного названия медведя, оно объясняется суеверным страхом, который испытывали первобытные народы называть имя грозного зверя; они вырабатывают привычку давать ему описательное название по какому-либо его свойству; в данном случае, «тот, который ест мед», позднее ставшее восприниматься как «тот, который знает, где есть мед». Зато лев и тигр арийским языкам неизвестны, и их имена взяты у других племен.

У всех индоевропейцев почти одинаково имя бобра, а из домашних животных название свиньи сохранилось у римлян «пор-кус», у ирландцев «орк» и славян «прасе». Сходное имя пчелы указывает на знание пчеловодства. На основе языковых же данных видно и то, что бык и корова входили в хозяйство арийцев еще на первоначальном месте расселения.

Нельзя сомневаться, что в то же время они были не только скотоводами, но и земледельцами. Об этом говорит латинское «араре» о бок с русским «орать» – «орет в поле ратай, поарывает…»

Существенным в географическом отношении указателем является термин для обозначения моря. Он восходит к индоевропейскому языковому единству: латинское «маре», бретонское «мор», немецкое «меер», литовское «мариос». Но можно предположить, что арийцы с ним столкнулись не сразу, что оио не входило в сферу их привычного, близкого им мира. Ибо его название включает в себе идею «мертвой пустыни», восходя к тому же корню, что латинское «морс», славянское «смерть», литовское «миртис». Наоборот, позже греки, для которых море стало любимым и знакомым элементом, дали ему в своем языке имя «понтос», содержащее мысль о «водном пути» («понтос» соответствует древнеславянскому «поить», латинскому «понс», бретонскому «энт», дорога, где начальное «п» отпало как во многих словах в кельтских языках).

Большое число слов вносят дополнительные указания в вопрос о климате и природе прародины арийцев, но надо признать, что до сих пор остается невозможным определенно сказать, находилась ли она на Памире, в северной Азии или на юге России. Весьма вероятно, что в будущем лингвистика или археология все же найдут ключ к этой проблеме, как нашли уже к другим, не менее трудным.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 18 августа 1959, № 16952

Славяне и их языки

В истории русского языка и других славянских языков есть, конечно, загадки и проблемы. Тем белее, что научное изучение их началось довольно поздно. Тем не менее, общий путь их происхождения и истории проследить легко, и он идет как бы по прямой линии.

Сходство между отдельными славянскими языками столь велико, что сравнение между ними теряет от этого часть своего интереса. Можно без труда восстановить наличие в эпоху Киевской Руси общерусского языка, распавшегося на три ветви, русскую, украинскую и белорусскую, лишь в XIV–XV веках.

Есть все основания предполагать. что общеславянский язык разделился на отдельные наречия только в VIII–XIX веке. Территорией этого общего языка было пространство от Эльбы до Днепра, и от Балтийского моря до Карпат.

Археология констатирует, что с IV века до нашей эры по IV век нашей эры в бассейнах Эльбы, Одера, Вислы, в верхнем течении Днестра и среднем – Днепра и Десны обитало некое однородное население, оставившее определенный тип погребений (в ямах и на полях). В свою очередь, эти племена были связаны с еще более древней «лужицкой культурой», относящейся к бронзовой эпохе. Более или менее несомненно, что все это были славяне.

Киевская «Повесть Временных Лет» дает нам чрезвычайно трезвые и точные сведения о первоначальной истории славян: «По мнозех же временах сели суть словены по Дунаеви, где есть ныне Угорска земля и Болгарска. И от тех словен разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на котором месте. Яко пришедше седоша на реце именем Морава, и прозвашася морава, а друзии чеси нарекошася. А се ти же словени: порвате белии и сербь и хоругане… Словене же ови пришедше седоша на Висле и прозвашася ляхове, а от тех ляхов прозвашася поляне, ляхове друзии лутичи, или мазовшане, или поморяне». Средневековые чешские, польские и южнославянские хроники также единодушно говорят об общем происхождении славянских народов.

Этот исход навеял Брюсову, посетившему Карпаты во время войны 1914 года, такие строки:

Весенним приветом согрета

Так же тихо дремала страна…

На четыре стороны света

Отсюда шли племена.

Что до элементов общеславянской культуры и условий жизни древних славян, интересны следующие замечания советского ученого Кондрашова в книге «Славянские языки» (Москва, 1956): «Общие и многочисленные названия для проточных и стоячих вод, ключей и колодцев, озер и болот, лесов и урочищ свидетельствуют о том, что древние славяне жили в лесистых, богато орошаемых равнинах, так как в лексике славян нет древних названий, связанных со степью и горами. Равнина с незначительными возвышенностями на водоразделах рек, с многочисленными озерами и болотами, с огромными лесами, богатыми дичью и рыбой, и разбросанными в них лесными полянами было удобно для земледелия, скотоводства и пчеловодства. Славянский словарь убедительно свидетельствует о земледельческом характере хозяйства древних славян… Главными зерновыми продуктами были рожь, пшеница и просо.

Общий словарь славянских языков убеждает нас также в том, что славяне издревле занимались скотоводством, что у них было развито ткацкое ремесло, и что они жили общинным строем. О том, как велась война, когда эти мирные земледельцы бывали к ней принуждены, говорит слово «город», первоначально означавшее «укрепление», «огороженное место» и такие названия оружия, как: щит, меч, копье, праща, лук, стрела, тул (колчан).

Анализ строительных терминов и слов для описания обстановки жилища приводит к убеждению, что все первоначально делалось из дерева. Так, «стол» восходит к глаголу «стлать», к идее настилки из досок; «пол» имеет тот же корень, что и «половица» и первоначально означало расщепленные надвое бревна: «плетень» идет от «плести», «сруб» от «рубить». Любопытна этимология слова «окно», сначала имевшего смысл «глазок» (от «око»). К более позднему периоду принадлежат слова «зодчий», «здание», относившиеся к каменным строениям. Отсутствие общего названия печной трубы говорит о том, что основным типом дома была сперва курная изба.

О гостеприимстве и развлечениях повествуют слова как: мед, пиво, квас, и «пир», происходящее от глагола «пить», как «жир» происходит от «жить»; «пирог» в свою очередь возник от «пира».

Названия животных любопытны тем, что в них иногда сохранились индоенвропейские корни, в остальном исчезнувшие из славянских языков. Так, имя «дятел» связано с той же основой, что латинское «денс, дентис» – птица, имеющая «зуб», т. е. клюв; «корова, латинским «корнус», и означает поэтому «рогатая». Французский ученый Альбер Кюни^365 считает, что названия голубя и соловья объясняются как описание их цвета – голубой, соловой. Но можно бы возразить, что «голубь», польское «голомб» подозрительно похоже на латинское «колумбус» и ирландское «кульм»; хотя не исключено, что и они восходят к утраченному древнему слову, обозначавшему цвет.

Если взглянуть на свидетельства древних неславянских историков, то Плиний Старший, Тацит и Птолемей упоминают о славянах, как о великом народе, заселявшим территории на север от Карпат вплоть до Балтийского моря. Иорнанд в «Истории готов» говорит о венедах, антах и словенах, т. е. о предках современных западных, восточных и южных славян. Таким образом, видно, что уже в VI веке по Р. Х. славянство делилось на три большие группы.

Произношение современных славянских языков во многом дает ясные указания на их историю и степень родства между собою. Такое слово, как «зима» звучит в них во всех почти одинаково. Только во всех языках восточной группы, т. е. по-русски, по-украински и по-белорусски, ударение падает на второй слог, а в остальных языках – на первый. Почти то же самое и с такими словами, как весна, вода, гора.

Более увлекательный характер носит сравнение славянских языков с балтийскими. О том, что существовал период славяно-балтийского единства, явственно говорит множество корней, общих у славян и балтийцев, но отсутствующих у остальных индоевропейских народов. Например, русское «рог» и литовское «рагас», древнеславянское «ронка» и литовское «ранка» (рука), русское «нога» и литовское «нага» (копыто). Русское слово «копыто» имеет более позднее образование, от «копать», как «рыло» от «рыть» и «крыло» от «крыть», «прикрывать». Славянское «корова», «крава», «крова» (об этимологии которой мы говорили выше) имеет тоже соответствие в литовском «карве». Предполагается, что славяно-балтийская группа существовала как целое вплоть до середины второго тысячелетия до нашей эры.

Можно думать, что еще в начале же 2-го тысячелетия до Р. X. сохранялось более широкое объединение, в котором славяно-балтийцы и индо-иранцы составляли еще одно целое. Родство с балтийскими языками позволяет нам проследить многие формы языков славянских и лучше понять процесс их выделения из старого индоевропейского языкового единства. Для дальнейшей истории славянских языков драгоценны связи славян с финнами, скандинавами и тюрками – славянские слова, сохранившиеся у наших соседей в их древней форме, и то, как изменились слова, заимствованные нами у них, являются часто важнейшим историческим свидетельством, позволяющим нам восстановить процесс развития языка и датировать ряд лингвистических явлений.

Чрезвычайно загадочным остается то, как произносилась в старинных славянских языках буква ять. В русском языке она, видимо, различалась от «е», по крайней мере под ударением, еще в XV веке. Многие наивные люди искренне воображают и посейчас, будто они произносят ее ка-то по-особенному. Если бы на самом деле они не произносили самое обыкновенное «е», это было бы драгоценным уточнением для науки. Судя по тому, что в славянских языках в дальнейшем она дала или «е», или «я», и по некоторым другим данным, она должна была выговариваться когда-то как комбинация из «йота» и очень открытого «э», т. е. более или менее такого, как в английских словах «бэд» (плохой) или «мэн» (человек). Это, однако, никак нельзя считать бесспорным.

Позднейшие судьбы славянских языков были разными. Одни, как языки полабских и поморских славян, погибли и исчезли вовсе, и мы даже мало знаем об их характере. На выжившем языке лужичан сейчас говорят менее чем 200.000 человек. Зато русский язык – язык более чем 100 миллионов человек; вместе с украинским (41 миллион) и белорусским (10 миллионов) он составляет восточнославянскую группу языков.

Вся западная группа насчитывает только 38 миллионов (24 миллиона чехов, 3 миллиона словаков), а восточная 20 миллионов (сербы и хорваты 10 миллионов, болгары 6 миллионов, словенцы 1.7 миллиона, македонцы около миллиона). Итого, западные и южные славяне вместе дают примерно 60 миллионов.

Если бы попробовать в какой-то мере сделать оценку литератур, существующих на славянских языках, на первое место безо всякого сомнения пришлось бы поставить русскую, и сразу вслед за нею польскую, а потом с большим интервалом чешскую и литературы южных славян. Эти последние, впрочем, по чисто историческим причинам были задержаны в своем развитии и может быть о них еще рано судить.

«Новое русское слово», 22 ноября 1959, № 17048, с. 8.

Самый маленький славянский народ

Более века Россия являлась единственным независимым славянским государством, и лишь ее культура имела возможность свободного развития, теперь наличие Польши, Чехословакии, Болгарии, Югославии, как суверенных государств со своей индивидуальной литературой, со своим искусством, со своей наукой, представляется нам само собою разумеющимся и неоспоримым; но еще не так давно все они были скованы и лишены нормального национального существования. Правда, горько писать это в момент, когда надо всеми славянскими землями, да и надо всей восточной Европой, сгустилась мгла коммунизма; но будем надеяться, что придет время, когда она для них, как и для России, рассеется словно наваждение.

Единственным славянским племенем, которому не удалось ни создать собственного государства, ни войти в состав какого-либо славянского объединения, осталась, самая маленькая славянская народность, имеющая в научной литературе несколько имен; немцы дали ей название вендов, они же себя именуют сербами, хотя у них и нет ничего общего с сербами балканскими, но имеют для себя и другое, несколько более удобное, ибо менее двусмысленное наименование – лужичане. Населенная ими территория входит сейчас в состав восточной Германии, в областях прежних Саксонии и Пруссии, вокруг двух главных городов, Бауцена или Будышина и Котуса. Свою страну они называют Лужица (отсюда немецкое Лаузиц) и делят ее на две части: Верхняя я Нижняя Лужица.

Корнем этого странно звучащего для русского слуха названия является слово «луг», и оно означает примерно «луговина», в честь просторных полей здешнего в целом покрытого лесами района. Нижние лужичане столь же красноречиво называют свою родину, которой некий дают имя Шпревальд, «Болота». В самом деле, тут, среди сети рек и речушек с их рукавами, на влажной низменности, население живет как в Венеции или Голландии, и главным средством сообщения испокон веков и по наш день служит лодка. Эти леса и болота, недаром поминающиеся и в народном гимне лужичан, всегда служили им хорошей зашитой от врагов, и то, что они до сих пор не вымерли н не денационализировались, без сомнения, тесно связано с природой их края.

А туг есть чему подивиться! Не меньше как девять веков, почти тысячелетие, эта маленькая народность находится под властью самого жестокого врага славянства, немцев, всегда стремившихся всеми мерами уничтожить их самобытность: и вот все влияние великой мировой культуры германской нации, весь вес неумолимо жестокого прусского государства, многовековые усилия администрации, бюрократии, школы, разбились о жизненную силу и патриотизм этого миниатюрного славянского островка в тевтонском море.

Когда-то ведь почти вся Германия была славянской. Но почему изо всех гордых и сильных народов славянства именно лужичане остались, а все другие исчезли с лица земли? Ведь их слава была громче, численность часто больше, их государственные объединения прочнее… Однако, нет больше ни поморян, ни ободритов, а от руян сохранились лишь упоминания в истории и литературе. А это последнее племя было бесспорно замечательным: смелые корсары, они опустошали моря и наводили ужас на немцев и датчан, когда их корабли пускались в воинственные экспедиции с острова Рюген, где высились в городе Арконе исполинские статуи их языческих богов, предмет поклонения и паломничества всех славян Германии. А. К. Толстой, интересовавшийся их историей, рассказал кое-что о них в своих балладах «Боривой» и «Ругевит».

Основательно разрозненные предки нынешних вендов, полабские славяне, были разбиты на такие племена: сербы, мильчане, нишане, гломачи и лужичане. Если теперь в языке лужичан есть два основных диалекта, верхнелужицкий и нижнелужицкий, то объясняется это тем, что верхние лужичане происходят от мильчан, а нижние от собственно лужичан. В настоящее время, однако, можно считать, что они говорят двумя наречиями общего лужицкого языка, который по своим характерным чертам стоит между польским и чешским, м. б. несколько ближе к польскому, хотя с чешским его сближает такая важная особенность, как неподвижное ударение на первом слоге. Общий консервативный и архаичный характер лужицкого языка выражается в сохранении им двойственного числа н аориста. Упомянутый выше конгломерат племен был с самого начала форпостом славянства на западе и принял на себя сразу же удар немецкого «стремления на восток», возникшего уже в X веке.

Предки лужичан, как и все славяне, любили мир, но умели за себя постоять. В 631 году их князь Дерван разгромил в Тюрингии франкского короля Дагоберта, а после того признал себя вассалом чешского короля Само. После 782 года Карл Великий воюет с лужичанами, а затем в союзе с их князем Милидухом против саксонцев. Постепенно, однако, в течение X века, лужичане, не имеющие прочной организации, попадают под власть немцев; особые жестокость и упорство проявил в деле этого завоевания маркграф Геро, полководец императора Оттона Первого.

Если бы с тех пор лужичане навсегда и непрерывно остались под игом немцев, весьма возможно, что они были бы столь же полностью германизированы, как другие славянские народности. На счастье для них, долгие века за их земли идет борьба немцев с поляками и чехами, и они много раз оказывались под славянской властью, начиная с польских королей Мешко Первого и Болеслава Храброго в X–XI веке, Болеслава Смелого и чешского Владислава Второго в XI веке. В 1319 же году чешский король Ян Люксембургский отвоевал Лужицу у бранденбургского маркграфа Вальдемара так прочно, что она оставалась под властью чешской короны долгий и счастливый период вплоть до XVII века. Император Карл Четвертый в 1356 году издал даже «золотую буллу», по которой все духовенство и все правящие в Лужице князья обязаны были знать лужицкий язык. К этому же времени принадлежит и первый памятник лужицкого языка в виде связного текста: присяга будышинских мещан на верность чешскому королю Юрию Подебрадскому в XV веке. Неудачным обстоятельством было для славян только то, что в XV веке в связи с развитием на территории Верхней Лужицы горного дела сюда нахлынула волна немецких колонистов. В целом, однако, средневековье не знало тут планомерного национального угнетения, тем более что значительная часть феодальных владельцев принадлежала здесь к славянскому племени.

В Cредние века, как известно, все писалось по латыни, так что соперничество между немецким и славянскими языками мало проявлялось. В этот период лужичане выдвигают уже довольно замечательных культурных деятелей, как поэт Ян Рак, в латинской форме Рагиус (1457–1520), учившийся в Краковской Академии, а потом в Болонье, бывший позже профессором Сорбонны. Среди его латинских сочинений талантливее всего стихи в стиле Катулла и Проперция; известно, что он написал также посвященную своей родине поэму «Лузация», которая, к сожалению, не сохранилась. Патриотические устремления Рака видны из его не увенчавшейся, впрочем, успехом попытки основать латинскую школу в Котбусе в 1514 году.

Национальные чувства проявляются яснее в годы реформации, которую приняла большая часть Лужицы; другая часть осталась католической. Сам Лютер с немецким шовинизмом ответил своим последователям из лужичан, поделившимся с ним идеей перевода Библии на их родной язык словами: «Зачем? Через 100 лет о лужицком языке не будет и помину». Он оказался плохим пророком: лужицкий язык существует и поныне, а Священное Писание было переведено. (Новый Завет в 1548 году Николаем Якубицей.)

Лужичане тяжело пострадали от 30 летней войны; их территория была ареной жестоких битв, и после войны была разделена между Саксонией и Пруссией. В этой последней их положение было особенно тяжелым. В Саксонии оно оказалось несколько лучше, ибо лужичане зарекомендовали себя здесь консерватизмом и верностью королевскому дому: все немецкие социальные движения, начиная с крестьянской войны и вплоть до революции 1848 года, не находили у них никакого отклика.

С конца XVII века начинают издаваться книги на лужицком языке, первым делом понятно церковные, позже возникают газеты и культурные общества. Одной из интересных фигур этой поры был пастор Михаил Бранцель (1628–1706), продолжающий работу над переводом Священного Писания на родной язык и составивший первую лужицкую грамматику. В 1697 году, при проезде Петра Великого через Дрезден, он подал ему письмо, где говорит о связи между всеми славянами и с гордостью отмечает, что русский царь объясняется со своими подданными на «нашем славянском языке». Это было первое проявление любви к России и надежды на нее, которые часто наблюдались позже у лужичан; а в России с этого времени о них знали и думали. Надо, впрочем, признать, что чехи, поляки и русские были единодушны, как редко в чем, в своем сочувствии лужичанам и поддержке всех их культурных начинаний. Русским принадлежит немалое место в изучении языка и быта лужичан; работы Срезневского^366, посетившего Лужицу в 1840 году, и Гильфердинга^367, а позже Пыпина^368, были важным этапом.

Начавшееся в XIX веке культурное возрождение лужичан находит свое выражение в деятельности Андрея Любенского и Карла Антона^369, и приводит в 1832 году к основанию Карлом Августом Мосак-Клосопольским^370 и Яном Арноштом Смолером^371 общества «Сербская Матица», сыгравшего огромную роль в дальнейшем развитии лужицкой литературы, и культуры в широком смысле слова. Наблюдая это развитие, мы видим огромную роль в нем духовенства; почти все лужицкие писатели были католическими или евангелическими священниками, а иногда учителями, ибо эти два слоя составляли почти всю наличную лужицкую интеллигенцию. Главным центром, где она получала образование, сделалась Прага, чем объясняется очень сильное влияние чешской литературы на лужицкую; меньше лужичан училось в Польше и в России. При немецком давлении понятно, что лужичане теряли часть интеллигенции, становившейся целиком немцами. Самой важной фигурой из этой категории был, бесспорно, Готхольд Эфраим Лессинг^372, настоящая фамилия которого была Лесник, и который происходил из семьи лужицкого пастора в Каменце. Курьезным образом, в то же время находились отдельные немцы, проникавшиеся такой симпатией к славянам, что ассимилировались с лужичанами. Таков был Георг Кернер (1718–1772), написавший по-немецки исследование о лужичанах с горячим к ним сочувствием, таковы были позже талантливый лужицкий поэт Карл Ян Валтарь, писавший стихи в тоне пламенного славянского патриотизма, и Зауэрвейн, замечательный лингвист, лужицкий поэт и один из вдохновителей лужицкого национализма в Нижней Лужице.

Лужицкие поэты считаются многими десятками, но действительно крупными можно признать лишь немногих. К этим последним принадлежит Андрей Зейлер (1804–1872), протестантский пастор и лирический поэт. Выше его поднялся только один Якуб Барт-Чишинский^373 (1856–1909), католический священник и величайший лужицкий поэт, переведенный на многие языки и широко известный за пределами своей родины. Рядом с ними надо отметить еще Андрея Дучмана^374, предшественника Тишинского, автора баллады «Водяной» и уже упомянутого нами Карла Яна Валтаря. Позднее выделились еще Юзеф Новак^375 с пьесой «Последний король», из времен войн с немцами, и особенно поэт любви Ян Лайнерт^376, проявивший своеобразную и сильную индивидуальность. В прозе важен Юрий Вингер^377, католический патер, как и Чишинский, писавший исторические романы в духе Сенкевича. Все перечисленные лица пользовались верхнелужицким диалектом. Но наравне с Зсйлером и Тишинским можно поставить единственного крупного нижнелужицкого поэта Мато Косыка^378, пастора, эмигрировавшего в конце прошлого века в Северную Америку. Кроме него писала по-нижнелужицки еще талантливая поэтесса Мина Виткойц^379.

Советские источники определяют теперешнее число лужичан примерно в 150.000. Если верить немецкой статистике периода национал-социализма, число лужичан сократилось с 71.203 в 1925 году до 425 человек в 1939-ом. Но само собой понятно, что это чудо объясняется просто административным нажимом. Беспристрастный подсчет Гильфердинга давал для 1884 года цифру 162 000. Сейчас лужичане расселены на территории около 600 кв. км., на которой они везде перемешаны с немцами.

Лужичане ждали всегда помощи от России. Но к ним пришла не та Россия, о которой они мечтали. Еще после первой мировой войны лужичане просили Лигу Наций, чтобы их присоединили к Чехословакии: того же они хотели и после второй, но большевики отвергли это желание как «буржуазно националистическое». В составе Германии они получили право пользоваться родным языком, но, понятно, подчинены тому же советскому гнету, что и немцы, причем советские власти к ним относятся весьма недоверчиво, ибо опасаются сильного влияния в их среде духовенства, лютеранского и католического.

Литература о лужичанах существует большая и на разных языках, но к ней надо подходить осторожно. Так, советское исследование, выполненное Академией Наук в 1955 году (М. И. Семиряга. «Лужичане») поверхностно и полно грубой пропаганды. Не меньше фальсификации и в немецкой книге Отто Эдуарда Шмидта «Венды», 1929 года. Цель ее – доказать, что все вообще славяне совершенно не способны сами что-либо создать, и все их успехи в любой области есть плод немецкого влияния. Хотя Шмидт писал и до Гитлера, у него налицо все гитлеровские идеи. С фактами он обращается как нельзя более бесцеремонно, но не особенно ловко. Венды у него и пришлый в Германии элемент, все взявший у немцев, и вместе с тем верноподданные сыны Германии. Он, однако, не может обойти молчанием свидетельство средневекового немецкого епископа Дитмара Мерзебургского, что славянский город Либуша, разрушенный в 932 году германским императором Генрихом Вторым, имел 12 ворот и 10,000 жителей и напоминал по архитектуре римские сооружения, иначе говоря, далеко превосходил современные ему немецкие города.

Приводя далее достаточно жуткие примеры поголовного уничтожения жителей славянских городов, захваченных немцами, законов, по которым славяне не имели права быть гражданами городов, стоявших на их собственной земле, закрепощения крестьян и много другого, Шмидт не стесняется говорить об исключительной гуманности отношения немцев к славянам. Сочувствие лужичан России во время 1-й мировой войны он считает черной неблагодарностью, а между тем оно так понятно: все культурные сношения лужичан, даже в мирное время, с иными славянами – чехами, сербами, – Шмидт трактует как государственную измену.

Более симпатична книга бельгийца Огюста Вьерса «Народ-мученик», но автор чересчур поддался чувству вражды к немцам, и это делает его работу тенденциозной. Наиболее объективно и добросовестно написаны две книги поляка Юзефа Голомбека, особенно его «Литература сербско-лужицка», хотя он и поддается в известной мере искушению преувеличить роль польского культурного влияния на лужичан и преуменьшить несколько русское.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 16 февраля 1959, № 16769, с. 2–3.

Судьба балтийских народов

Нам всем случается время от времени произносить слова «Балтийское море», но ни русский, ни иностранцам, как правило, неизвестно их первоначальное значение. Только латыши и литовцы знают, что «Балта Юра» означает «Белое море». От этого названия пошло и самое имя этих народов, которых в науке определяют, как «балтийское племя». Немудрено – они обитают на этих берегах с седой древности, и уже были здесь в IV веке до Р. X.

Надо оговориться, что термин «балтийские» относится с точки зрения лингвистики и этнографии только к двум указанным выше народам, латышей и литовцам. Эстонцы, хотя их страну географически и политически и причисляют к «балтийским государствам», принадлежат к совершенно другой расе, угро-финской; и тот факт, что их сношении с балтами носили не всегда мирный характер, вытекает на того, что по-латышски эстов называют «игуаны», т. е. «порабощенные», «те, на которых наложено иго».

Если мы говорим теперь о двух народах, но не следует забивать, что когда-то их было три. Но третьи из них, пруссы, навсегда исчезли из истории в тот период, о котором Мицкевич сжато и сильно сказал:

… тевтон

В крови язычников полночных искупался…

Германские рыцари стерли с лица земли эту ветвь балтийской группы народов, к большому ущербу для историков и языковедов. Добавочная жесткость судьбы к этому трагически погибшему племени состояла в том, что немцы сохранили имя Пруссии и «пруссаков», и оно стало в дальнейшем символом германского милитаризма, тогда как на деле является именем одной из его жертв.

Балтийские языки представляют собою самостоятельную ветвь индоевропейских, но имеют ряд курьезных особенностей. Одна из них та, что они в то все время находятся в близкой связи с языками славянскими, и как бы служат сохранившейся более древней фазой этих последних. Можно провести некоторую аналогию с отношениями между кельтскими языками и италийскими (как латинский, оскский, умбрский), тоже объединенными некоторым сходством; но там сходство было несравненно более отдаленным.

Некоторые ученые, главным образом немецкие, пытались оспаривать наличие близкого родства между балтами и славянами, но сравнение огромного большинства языковых корней ясно говорит за себя и прежде всего это касается самых повседневных и ходовых слов, которые обычно не бывают заимствованными. Возьмем несколько примеров из латышского языка. В числе названий частей тела: «галва» – голова, «руока» – рука, «сирдс» – сердце; названий животных: «валкс» – волк, «вавере» – белка (церковно-славянское «веверица»), «варна» – ворона; названий деревьев: «берзс» – береза, «лиэпа» – липа, «эгле» – ель. Не иначе обстоит дело и в области глагола: «дуомать» – думать, «суолить» – обещать (сулить), «страдать» – работать (любопытное изменение значения сохранившегося, впрочем, в русском слове «страда»).

Другая важная черта балтийских языков, и в особенности литовского, это их архаический характер. Не специалисту трудно понять, почему лингвисты с такой жадностью изучают литовский, язык маленького народа, не имеющий ни особенно блестящей литературы, ни большого политического значения – хотя, положим, и имевшего славное прошлое. Но для ученого этот язык – драгоценнейший памятник старины, раскрывающий нам многие догадки об истории и происхождении всей индоарийской группы, которые без его помощи остались бы неразрешимыми. Впервые записанный не раньше XVII века и ставший литературным лишь в XIX, этот язык по многим своим формам лучше сохранил древние особенности, чем санскрит с его тысячелетней давностью, не говоря уже о древнегреческом.

Так, литовское «чивас» бесспорно ближе к первоначальному арийскому слову, чем санскритское «джива», славянское «живой», или латинское «вивус». Все заставляет думать, что во многих случаях литовский язык просто удержал в измененном виде слова, которые арийцы употребляли на своей прародине, находившейся, по мнению одних ученых на Памире, а других в степях южной России. Родство литовского языка с греческим и латинским было подмечено еще в средневековье, и в объяснение ему возникла легенда о римском полководце Палемоне, будто бы когда-то завоевавшим этот район.

История впервые находит латышей и литовцев, живущими бок о бок на местах своего нынешнего расселения, но на значительно более широком пространстве. Они делились тогда, не считая упомянутых пруссов, на племена литвы и жмуди, из которых составились нынешние литовцы, ятвягов и голяди, частично слившихся с ними, а частично со славянами, и предков латышей: племена корсь, жемгала и летгола. Это последнее продолжает жить в теперешних латгальцах, язык которых сильно отличается от обычного латышского. Надо еще прибавить, что латыши в дальнейшем поглотили и ассимилировали финское племя ливов, следы этого процесса заметны и посейчас в диалектах Лифляндии.

Разница между этими мелкими племенами не была особенно ощутима, в их религии и наречиях было много сходства, и они легко могли бы слиться в один народ. Но судьба готовила двум ветвям балтийской группы разную участь. На севере балты граничили с финскими, а на востоке со славянскими племенами кривичей и дреговичей, предков современных белорусов. След этого остался в латинском языке, где русский и посейчас именуется «криэвс». Далее на юг их соседями были польские племена мазовшан и поморян. Воинственные литовцы постоянно нападали на своих славянских соседей, для грабежа, захвата пленных и земель, но поскольку те превосходили их культурой, одновременно шел процесс ассимиляции литвинов славянами. Что до латышей, те уступали в военном отношении русским, и на их территории возникали русские княжества.

В XIII веке напор тевтонов кладет конец независимому существованию латышей, а пруссы вообще истребляются. Зато литовцы, закаляясь к борьбе, создают мощное объединенное государство, и под руководством ряда талантливых вождей сопротивляются немцам так успешно, что те в конце концов оказываются бесповоротно отброшенными назад после сокрушительного поражения под Грюнвальдом в 1410 году, когда литовцы в союзе с поляками и русскими разгромили орден крестоносцев.

Религия литовцев была больше всего сходна с религией древних славян, но много имела общего и с язычеством у кельтов, римлян и индусов. Она была оформлена гораздо полнее, чем у наших предков. Святилище Перуна в Ромаве с верховным жрецом Криве-Кривейто было центром национальной жизни; человеческие жертвы через сожжение прочно входили в быт. Однако, несмотря на большую приверженность Литвы к старой вере, она быстро принимала мирным путем православие в результате сношений с русскими соседями.

Положение вещей изменилось с 1386 года, когда Великий Князь Литовский Ягайло^380 женился на наследнице польского трона Ядвиге и стал решительно вводить католичество в Литве. Дело осложнилось тем, что еще до того в состав Литвы вошли обширные области с русским исконно православным населением. Начиная с Миндовга^381, и в дальнейшем при Гедимине^382 и Ольгерде^383, литовцы захватили так называемую Черную Русь, затем Полоцкую Землю, и постепенно распространили свои пределы вплоть до Смоленска, а на юге овладели большей частью нынешней Украины.

Успехи, которых достигли в этом отношении литовцы, в особенности Ольгерд (по-литовски Алгирдас) объяснялись тем, что они сохраняли русские обычаи, не трогали православия, и являлись для подчиненных им территорий оплотом против татар. Многие князья принимали православие (Ольгерд в их числе), женились на русских княжнах и усваивали русские нравы. Случалось, правда, и такое, как с Миндовгом, который в 1246 году «принял веру христианскую от востока со многими своими бояр», потом по тактическим соображениям перешел в католичество, а еще позже вернулся обратно в язычество. Но во всяком случае языком двора и всего культурного слоя стал белорусский, а языком официальных бумаг – смесь церковнославянского с белорусским, которая осталась официальным языком Литвы вплоть до конца XVII века.

Даже и после того как Ягайло принял католичество и заключил унию с Польшей, положение не сразу изменилось. Существовало Литовско-Русское или Белорусско-Литовское государство, казавшееся не менее русским, чем Московское, и потому бывшее для последнего опасным соперником в объединении России. Опальные бояре имели привычку отъезжать в Литву, считавшуюся тоже православной, и где царил понятный им язык. Объединение России на базе Литвы стало невозможным лишь после того, как в XVI веке религиозный фанатизм, введение церковной унии и преследование православных перевернули положение дела и заставили православное население обернуть глаза к Москве за защитой. Отход от веротерпимости в Литве и Польше был в свою очередь результатом борьбы против реформации, чуть не захлестнувшей обе эти страны. Во всяком случае, России могла иметь в будущем иную историю, и быть может не менее славную… Но врал ли стоит жалеть о том историческом пути, который судьба нам предназначила.

Государственная уния с Польшей набросила на области с чисто литовским населением поверхностный лак полонизма. Высшее сословие и духовенство, все образованные классы говорили по-польски, и их литовский патриотизм ограничивался для них рамками областничества, любви к местным особенностям. Создавались странные комбинации: Мицкевич, величайший польский поэт всех времен, был видимо по происхождению белорусом, посвятил свои лучшие творения прославлению литовского племени и начал свою поэму «Пан Тадеуш» словами: «Литва, отчизна дорогая…»

Положение могло бы измениться выгодным для литовцев образом с переходом их земли под русскую власть. Антагонизм поляков против России делал для русского правительства логичным опереться здесь на туземный элемент. К несчастью, оно сделало тут тяжелую, непоправимую ошибку. Покровительствуя Литовскому языку, русское правительство попыталось в то же время, вопреки уже прочно установившейся традиции, заменить в нем латинский алфавит русским, и запретило издание литовских книг латинскими буквами. Это запрещение, продержавшееся с 1864 года по 1904 год, привело только к тому, что литовские журналы и книги стали печататься в Тильзите и пересылаться контрабандой в русскую Литву – и конечно, не содействовало популярности России.

Это не помешало литовцам проявить преданность России при начале войны 1914 года; их делегатами была оглашена в Думе декларация со словами: «История Литвы есть вечная кровавая борьба против господства тевтонов… Мы уверены, что наши кровные братья по ту сторону границы будут освобождены от германского ярма и соединены с нами, ибо истинное предназначение России всегда было служить освободительницей народов»… В процессе войны, однако, Литва оказалась захваченной немцами, оставившими по себе самую мрачную память, ибо старались выжать из населения все соки. После войны Литва довивается независимости. Любопытно, но перед Парижской Конференцией литовские представители подчеркнули, что отделяются от большевиков, а не от России, и что вопрос об отношениях с Россией они готовы рассмотреть посла конца большевизма. Новому государству лишь с трудом удается получить населенную литовцами область Пруссии с фортом Клайпедой (Мемелем), тогда как его историческая столица, Ингам, остается за Польшей. Верно и то, что Вильна стоит на земле, где господствует белорусский, а не литовский клык. Литва оказалась, таким образом, отброшенной в свои чисто этнографические пределы.

В силу особенностей исторического развития, литовский язык хотя и являлся языком доминирующего и победоносного народа, был отодвинут в тень сперва белорусским, а затем польским и латинским. В результате, первый крупный литовский поэт, Донелайтис^384, протестантский пастор, живший в германской части Литвы, появляется лишь в середине XVIII века (его поэма «Четыре времени года», главное его произведение, было опубликовано только в 1818 г.). Позже появляются поэт Майронис^385, драматург Видунас^386 и, пожалуй, лучший из литовских прозаиков Винцас Креве Мицкявичус^387, автор многочисленных произведений в различных жанрах.

Латышская литература и культура вообще развивалась в иных условиях. Тогда как история Литвы идет под знаком католичества и польского влияния, Латвии была подчинена немцам, приняла лютеранство (кроме Латгалии), и ее народ жил как крестьяне, а не как воины. Литературный расцвет и здесь был поздним, но поднялся, объективно говоря, выше чем у литовцев, поскольку может гордиться именами таких поэтов, как Райнис^388 и Скалбе^389, поэтессы Аспазии^390, романистки Бригадере^391 и ряда других талантливых авторов.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 22 июня 1959, № 16895, с. 2.

Кельты и их языки

Согласно статье Юлия Покорного в венском научном журнале «Ди Шпрахе», анализ географических названий Европы доказывает, что кельты существовали уже как особая ветвь индоевропейской расы не позже как за 1000 лет до Р. X. Когда они переселились с материка в Британию и Ирландию, они встретили там какой-то народ неарийского происхождения, с которым смешались, и который наложил свой отпечаток на их язык.

На основе антропологических данных, Покорный считает, что кельтам предшествовали на западных островах по меньшей мере три расы. Первая пришла еще сухопутным путем, до отделения Англии и Ирландии от континента, примерно за 6000 лет до Р. X. Это были высокие, широкоплечие люди, синеглазые, с русыми волосами, с прямыми носами и выдающимися вперед подбородками, тип которых хорошо сохранился в Ирландии.

Позже, в среднем за 2500 лет до Р. X. здесь появился другой народ, принадлежавший к средиземноморской расе, той же, которая была первым белым населением Северной Африки, народ низкорослых брюнетов. Его внешность лучше всего можно себе представить, глядя на современных валлийцев. Их легко отличить от первопришельцев по форме головы, так как они долихоцефалы (т. е. имели головы средней длины).

Третьим элементом явились высокие средиземноморцы, пришедшие через Испанию, Португалию, Бретань и Корнуэлс, и распространившиеся не только в Ирландии и Шотландии, но и вплоть до скандинавских стран. Это были тоже черноволосые и длинноголовые люди так называемого атланто-средиземноморского типа.

Наконец, в XIX веке до нашей эры, проникли на остров и осели в особенности в самой Англии, рослые люди, купцы и воины, круглоголовые, так называемого динарского типа. Если о культуре каждого из этих слоев мы еще можем судить, то об их языке определенных данных не осталось. Последняя группа (динарский тип) могла уже говорить на кельтском языке, но вероятнее, что он сам распространился на британских островах, и особенно в Ирландии позже, начиная с XVI века до Р. X.

Анализируя кельтские языки, Покорный находит в них свыше двадцати особенностей, которые сближают их с берберскими языками и с древнеегипетским (некоторые из этих черт проникли затем и в английский язык), из чего делают вывод, что предшественниками индоевропейцев были здесь именно представители африканской расы. Как на одно из самых типичных явлений в этом отношении, он указывает на слабо развитое употребление прилагательных и на склонность заменять их через родительный падеж существительного. В эпоху романтизма, под влиянием знаменитого апокрифа Макферсона «Песни Оссиана», этот оборот распространился в XIX веке во всех европейских литературах. Профессор Гуковский, лекции которого я слушал когда-то в Ленинградском университете, предлагал назвать его «генетивус оссианикус»; примером может служить у Пушкина (или, вернее, у романтического поэта Ленского!) «дева красоты», или, в «Кавказском пленнике», «дева гор».

У ирландцев сохранились легенды о таинственном племени «туата де даннан», жившем до них на Зеленом Эри, но которую из перечисленных выше групп их праздники имеют в виду, сказать трудно. Из кого бы ни составлялась, однако, смесь, легшая в основу нынешних народов ирландского, горно-шотландского, валлийского и бретонского (и ассимилировавшихся с англичанами мэнцев и корнвалийцев), она дала во многих отношениях блестящий результат. Ирландия была в раннее средневековье настоящим светочем Европы. Единственная западная страна, причастная не только к латинской, но и к греческой культуре за много веков до Ренессанса, она столетия служила рассадником христианства, и в ее монастырях создавались высокие художественные ценности. Одаренность кельтской расы в отношении литературы сказались в ряде таких писателей ирландского и валлийского происхождения, как Свифт, Шеридан, Вайлд, Конан Дойл, Меридит и многие другие Валлийские легенды о короле Артуре, о Тристане и Изольде имели столь длительный и живой успех в общеевропейской литературе.

Чем объяснить, однако, крушение блестящих культур Ирландии и Уэльса? (О Бретани и Шотландии надо говорить особо). Кельты не только проявляли всегда художественные дарования, изобретательность и воображение, но и были смелыми и стойкими воинами.

Трагедии кельтов – кроме неблагоприятной исторической обстановки, – содействовала черта их характера, общая со славянами: большая доза анархичности. История независимой Ирландии напоминает таковую России до варягов, выраженную известной формулой: «Порядка у нас нет…»

Только на короткий момент великий король Бриан Бору сумел соединить всех ирландцев под своим скипетром, и борьба между многочисленными королями, которые в междоусобных войнах призывали на помощь чужестранцев, облегчила проникновение сюда англичан. Король Лейнстерз Дермот обратился в 1169 году к королю Генриху Второму, и с этого началось завоевание Ирландии норманнскими баронами.

Если это означало крушение независимой Ирландии, то еще не означало ни в коей мере разрушения ирландской культуры. Еще до англичан в Ирландию не раз вторгались и отвоевывали себе в ней куски земли датские викинги, старые и упорные враги христианского Эрина. Но через несколько поколений они всегда неуклонно ассимилировались, начинали говорить по-ирландски, делались христианами, перенимали местные обычаи, и заражались местным патриотизмом. То же самое произошло и с первыми волнами норманнов и англосаксов.

В Ирландии существовал национальный литературный язык, единый по всей стране; и это в то время, когда вся остальная западная Европа писала только по латыни, а говорила на мелких диалектах.

Союз барда (поэта-певца), носителя национальной культуры, и феодала лежал в основе светской ирландской культуры, вплоть до начала XVII века. Распад этой системы нанес гаэльскому языку более страшный удар, чем само иноземное завоевание.

В Ирландии оставалась другая опора народной культуры и родного языка, в лице церкви. Но страшные преследования, направленные против католиков, вызвали фатальный разрыв традиций. Ужасный голод 1847 года и последующая эмиграция, сократившая наполовину число жителей Ирландии, ударили тяжелее всего по областям, лучше всего сохранившим ирландский язык.

С этого времени, парадоксальным образом, параллельно с незатихающей борьбой за национальное освобождение, выражающейся в именах патриотов, отдавших жизнь за свою идею, как Вольф Тон, Роберт Эммет, Роджер Кейсмент, Патрик Пирс и другие, идет процесс стремительной денационализации и утери родного языка.

Добившись в 1921 году независимости, Ирландия оказалась перед лицом абсурдного факта, что из числа ее жителей подавляющее большинство говорило на языке ненавистных завоевателей, и лишь около 250.000 на гаэльском языке, притом разбитом на множество различных диалектов.

С этого момента начался единственный в истории мира и интереснейший в лингвистическом отношении опыт. Возможно ли вернуться к раз оставленному языку? Сделать гаэльский язык обязательным к изучению в школе, официальным языком, наряду с английским, оказалось просто: остается сделать его языком преподавания и языком быта – это достигнуто в небольшой части страны. Есть литература и театр по-гаэльски, но английский продолжает главенствовать.

Совершенно иначе дело сложилось в Уэльсе. Остаток кельтской Британии, устоявшей в борьбе против саксонских завоевателей, он перешел под власть английской короны в 1536 году, когда на трон Англии взошла валлийская династия Тюдоров. Первые века после этого денационализация шла здесь еще быстрее, чем в Ирландии: высшие классы англизировались, низшие вели себя пассивно. Национальное возрождение возникло тут в среднем классе и кристаллизовалось вокруг методистской церкви, ставшей для валлийцев столь же национальной, как для ирландцев католическая.

В XIX веке в Уэльсе было издано больше книг по-валлийски, чем по-английски (8.425 к 3.188). Отвоевав себе место в церковной литературе, валлийский язык делается и языком художественной прозы, с появлением романов Даниеля Оуэна, и языком исторического исследования. Даже известный отлив, наблюдающийся с начала нашего века, не может быть ему очень опасен, так как его позиции основательно упрочены.

Положение Шотландского Королевства и Герцогства Бретонского было с самого начала иным, чем в Ирландии и Уэлсе. Там и тут в стране было большое иноязычное население – в одном случае саксонское, в другом французское – и столица находилась на территории чужого языка, быстро ставшего языком двора и высшей культуры.

Бретань с ее компактной массой в более чем миллион человек, для которых бретонский язык является родным – край, где больше всего жителей, говорящих на кельтском языке (почти том же самом, что и в Уэльсе). И хотя нет официального преподавания бретонского в школе или признания его в администрации – стоит поехать в город, как Кемпер, и увидишь названия большинства улиц и надписи на большинстве вывесок по-бретонски, услышишь кельтскую речь повсюду – на рынке, в церкви и даже на почте. Бретонская литература постепенно начинает занимать место в мировой литературе. Уже пришло время, когда можно бы написать историю этой литературы, где есть столь интересные писатели, как Ян-Вари Керверхез, Жарль Приель, Танги Мальманш, Ксавье де Ланглейз…

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 2 сентября 1960, № 17343, с. 3.

Осень в Бретани (От нашего корреспондента) 1

Когда, глубокой ночью, я вышел с вокзала на пустынные улицы Ренна, он показался мне. к моему разочарованию, вполне современным городом, ничем не отличающимся от любого другого во Франции. Широкая, прямая как стрела улица, авеню Жаквье, окружена высокими зданиями вполне современного типа. Только названия вроде «Отель Дюгесклей», «Отель Сюркуф», «Армор-Бар» напоминают, что это Бретань.

Но если пройтись по городу подольше, то ясно чувствуешь отличие Ренна от Парижа. Здесь публика, должно быть, честнее: даже ночью ящики с товарами стоят у магазинов, белье сохнет за маленькими заборчиками домов на окраине… Другое: никаких коммунистических афиш. Только кое-где остатки содранных. И вместо них совершенно иное: Ренн бурно реагирует на события в Африке: везде призывы к сохранению Алжира и протесты против самой мысли об его отделении. «Уйти из Алжира, это был бы второй Седан»! вот основной тон расклеенных здесь по стенам листовок.

Но это еще что! Куда больше меня удивляют там и сям надписи: «Да здравствует король!» И уже вполне официальные печатные призывы: «Читайте “Дез Аспе де Ла Франс”, орган, продолжающий дело “Аксион Франсез”!» («Аксион Франсез» французская монархическая партия). Я знал, что Бретань консервативна, но все же не думал, что в такой степени!

Настоящий сюрприз меня ждал уже утром: старый Ренн, бретанский Роазон, столица независимого герцогства Бретанского, лишь в XV веке присоединился к Франции. Попав на площадь Святой Анны, к церкви Сэн Жермен, на улицу Бомануара, вы оказываетесь в живом средневековье. Циклопическая церковь, титаническое сооружение из серого камня, которое словно бы уходит в землю от собственной тяжести, особенно поражает глаз. На зданиях тут и там надписи: строение XVI века… XV века… попадаются и более древние. Город-музей!

Другое диво Ренна – великолепный Парк дю Табор. Какие поразительные цветы, северные и южные растут тут, на протяжении часов и часов прогулки! Длинные ряды клумб с георгинами тянутся вдоль аллей, каждая особого сорта и со своим специальным названием: «Судьба», «Надежда», «Улыбка лета». Но самой красивой среди них мне показалась та, что носила меланхоличное имя «Кенаво!» («прощай» по бретански). Местами подымаются среди зелени поэтические группы статуй, в большинстве имитации античных.

Первый завтрак – в случайном кафе вводит меня в нравы Бретани. Заплатив тут стандартную цену за обед, вы можете есть фактически сколько хотите: супа вам подают большую миску, наливайте по своему усмотрению; жареную картошку – огромное блюдо; кофе – кувшинами; даже мяса и рыбы столько, что все съесть довольно трудно; и при этом обычно спрашивают: «Может быть, еще?»

Еще в Ренне я заметил, а в Сен Мало и Динаре окончательно убедился, что все бретонки – красавицы. На улицах вы часами не встретите молодой женщины, которая была бы не то, что дурна, но посредственной наружности. Счастливый край, где юность – синоним красоты…

Я никогда не мог понять по описаниям, блондины жителя Бретани, или брюнеты. Теперь я убедился, что у женщин цвет волос варьирует от совершенно светлого до темно-каштанового, черные попадается редко. Белокурые являются, судя по песням, бретонским идеалом красоты: о героях и героинях обычно говорится, что у них волосы «мелен аур» – желтые как золото. Среди мужчин светловолосых еще больше, но изредка попадаются и совсем черноволосые, и смуглые, с физиономиями пиратского типа. В общем, все это тоже красивый, ладный народ, особенно молодежь, и лица у многих очень располагающие. Кто очаровательны, это дети. Эти маленькие бретонцы и бретонки не только хороши собой; у них во всем такая грация и тонкость, что на них невольно засматриваешься.

В глухой лесной деревушке Гломель, на полпути из Динара в Кемпер, тонущей в чаще, среди горной Бретани, в районе, где, видимо, нераздельно царит кельтский язык (все вывески в деревне были по-бретонски), на низкой каменной стене сидели пятеро ребят, один мальчик и четыре девочки. Мальчик и одна из его подружек были темноволосые; три другие девочки – блондинки трех разных оттенков: как лен, как золото, и светло-русая. Всем было лет по шести. Но прелестны они были все как сказочные принц и принцессы. И эта картина, которую я наблюдал несколько минут из окна автокара, врезалась мне в память, как чудный образ Бретани.

Близость моря чувствуется, начиная с Ренна, где на улицах попадается много моряков; но я увидел его в первый раз в Сен Мало. Через залив Сен Мишель меня перевезла на другой берег, в Динар, моторная лодка. В Динаре море преследует вас повсюду: куда ни повернешь, оно снова н снова видно в конце улицы.

Столько говорится о мистицизме бретонцев, об их загадочных легендах. Когда я смотрел с утеса, на котором стоит старая крепость «Национальный Форт», и радуга вдруг озарила лежащее в отдалении Сен Мало, я понял сказки и легенды о затонувшем городе Исе, о странствиях святого Брандана, об островах блаженных. Таким дивно просветленным, неземным и нереальным стал этот город в играющих лучах, среди тумана.

Динар – один из хорошо известных морских курортов Франции. Сейчас его громадный пляж, на который набегают волны, свинцовые в пасмурную погоду, серебристые в ясную, темно-синие вечером, почти пуст. По нему бегают только веселые, стремительные стайки детворы. Если идти отсюда к центру города – на каждом шагу гроздья отелей для туристов, и лавки, где продают всякие сувениры. Лучше всего – куклы в бретонских национальных костюмах, сделанные с большим вкусом. Они есть на любую цену, смотря по величине и работе.

Это, впрочем, не в одном Динаре. В недалеком Сен Мало целая улица, идущая от Динанских ворот через весь город, сплошь занята такими лавками: безделушки, бусы, медальоны, почтовые карточки, вышитые платки, статуэтки, местные лакомства, конфеты в ларцах с видами Сен Мало…

Динар – довольно современный город по своим постройкам. Иное дело Сен Мало, старинный город, знаменитый своими корсарами и пиратами. Тут древность во всем: довольно поглядеть на окружающие его толстые серые стены, по верху которых можно гулять, как по улице.

Куда ни обратишь взор, берега окрашены в чарующе нежную зеленую краску; этим местам недаром дано имя «Изумрудного Побережья»…

Всюду дачные поселки, такие, как Сен Люнер, Сен Бриак… В этом последнем, если только вы скажете, что вы русский, вам непременно с гордостью заявят:

«А вы знаете, что у нас живет русский великий князь, наследник самого царя?» И любой мальчишка вам с радостью покажет дом Владимира Кирилловича.

2

Мелкий, тонкий дождик моросил непрерывно, покрывая все сплошной прозрачной пеленой: его крохотные капельки словно бы растворялись в воздухе, сливались с теплой и влажной атмосферой, так что он вообще перестал чувствоваться. Второй день я бродил по Кемперу, поднимался и опускался по его булыжным мостовым, взмывающим круто вверх и падающим вниз порой под головокружительным углом: город стоит на холмах. Решительно, эта водяная зыбкая стена, все время меня окружавшая, еще прибавляла очарования пейзажу и настроению странного уголка Франции, куда я попал.

Фракция, но словно бы и не Франция. Почти все улицы называются здесь по-бретонски: Пен ар Стер, Туль аль Лер, Фентеник аль Лез… Вывески магазинов гласят: «Д-аргвелла мархад» («По дешевой цене»), «Трау мад» («Хороший товар»)… Стены старинного собора на центральной площади изъедены столетиями, а улица, ведущая к нему, увековечивает своим именем память о древнем городе Ис, когда-то утонувшем при наводнении, согласно бретонским преданиям.

– Если вы хотите видеть настоящую Бретань, слышать бретонский язык – поезжайте в Кемпер! – твердили мне в Сен Мало и в Динаре. Настоящая Бретань началась, однако, гораздо раньше. На полдороге мы остановились в шумном, людном городке Сен Бриеке. В середине его кипела ярмарка, и хорошенькие девушки заворачивали за гроши любому жареную рыбу или колбасу в слой из нескольких блинов и наливали из огромных бочек сидру или вина. За Сен Бриеком пошли леса и горы: автокар долгими часами нырял вверх и вниз среди

Входившие и выходившие в пути крестьяне говорили между собою только по-бретонски. На вывесках, кроме официальных, французский язык тоже постепенно исчез. «Гвин мад» – лаконично предлагала одна – «Доброе вино!» «Дильяд лабур, ар ре велла» – откликалась другая – «Самая лучшая рабочая одежда!»

Бретонские деревни разнообразны, но есть у них и много общего. Все они – царство серого камня; хотя те, через которые мы ехали, и стоят среди глухого леса, деревянных построек совершенно не видно. Остроконечный гребень, в общем, как в России, но кровля или из черепицы, или из жести. А на пороге всегда стоит седая старуха вся в черном, и смотрит вдаль…

Деревня жмется к церкви, которая бывает двух разных типов: устремляющая ввысь тонкие башни готического стиля, словно сделанная из гранитных кружев, и тяжелая, массивная, построенная, кажется, не на века, а на тысячелетия – эти последние, видимо, куда более древние. Благочестие бретонцев известно. На каждом шагу, в поле, на прибрежных скалах, на лесных прогалинах, на городских площадях – каменные Распятия, или просто кресты, и изваяния Божией Матери. Из этих последних некоторые пользуются особым почитанием, как, скажем, Матерь Божия Фольгоэтская, считающаяся чудотворной; другие известны своей высокой художественной ценностью, как в Кемперле, в Бервене, в Пенкране.

Самое незабываемое впечатление произвели на меня крест и статуя Богоматери на одном из крутых поворотов тропинки, идущей высоко над морем вдоль утесов около Динара с глубоко трогательной надписью по-французски, молившей Святую Деву хранить всех тех, кого мы любим, и пожалеть всех, кто любят друг друга, и кого судьба разлучила…

Поля, фруктовые сады, вересковые степи, глубокие долины, вдруг открывающиеся сбоку пути… и снова надолго леса, на прогалинах которых стоят фермы и поселки… Бретонцы делят свою страну на три части: Арвор (Приморье), Аргоад (Полесье) и Аре (Нагорье); в нашем путешествия мы пересекли все три зоны, прежде чем прибыли к цели, на край света.

Я ничуть не преувеличиваю: имя департамента Финистер, административным центром коего является Кемпер, происходит от латинских Финис Терре – конец земли; бретонцы это переводят словами Пен ар Бед – предел мира. Впрочем, они чаше называют эту область Корнуаль, как она именовалась встарь, до французской революции, введшей деление на департаменты. Здесь, когда-то кипела борьба против революции и ее новшеств; по этим вот лесам и оврагам скрывались шуаны, повстанцы-роялисты, память о которых сохранилась в десятках бретонских народных баллад и песен.

Рядом с остановкой автокара я захожу в кафе «Нантская Харчевня» и снимаю одну из сдающихся комнат. Любезный хозяин жалеет, что я не приехал в июле, когда в Кемпере происходят ежегодные фольклорные праздники и выборы красавицы, «Герцогини Бретанской». Он показывает мне карточки таких герцогинь за несколько лет – действительно, все хороши.

На улицах я с любопытством оглядываю здания, взбираюсь в обширный парк, расположенный на горе, над городом; но я не знаю здесь ни души. На углу Стрет ар Руэ Граллон, улицы Короля Градлона, легендарного короли Корнуаля, погибшего, когда утонул город Ис, и Бали Кергелен, Бульвара Кергелен, названного в честь знаменитого бретонского мореплавателя, маркиза де Кергелена, я останавливаюсь около магазина всяких местных безделушек, кружевных вышивок, керамики, заинтересовавшись набором книг по-бретонски, выставленных на его витрине.

На звонок, задребезжавший, когда я раскрыл дверь, из комнаты в глубине вышла широкими шагами высокая худощавая дама лет сорока в бретонском национальном костюме, черном с белыми кружевами, лицо которой поразило меня своей оригинальной красотой, в рамке огненно-золотых волос. Я взял одну из книг и спросил цену.

– Вы хотите изучить бретонский язык? – с живым любопытством спросила хозяйка.

– Я им занимался; могу читать довольно свободно… – ответил я, и наш разговор завязался, точно мы были знакомы десять лет. Интерес чужеземца к Бретани разом открывает сердца бретонского националиста! Мне понравилось, что мадам К… говорит правильным литературным языком, но с явным иностранным акцентом.

– Много ли тут говорят по-бретонски? – спрашиваю я. – Правду ли пишут французские ученые, будто бретонский язык быстро отступает перед французским, будто молодежь избегает его употреблять?

По губам моей собеседницы пробегает ироническая улыбка:

– В Кемпере по-бретонски говорят все; если вы наткнетесь на такого, кто бы не понимал – это может быть разве что чиновник, присланный из глубины Франции. Но таких сюда избегают назначать. Наш теперешний префект тоже бретонец, и я с ним всегда говорю по-бретонски, как тут можно объясняться везде, в лавках, на рынке, на почте… Недавно к нам приезжал из Англии один валлиец. Вы знаете, что в Уэльсе язык очень похож на наш, а он кроме того подучился бретонскому. Так он проехал всю Бретань из конца в конец, не зная ни слова по-французски – и никогда не испытывал затруднений. Что до молодежи, то если бы ее спросили о ее желаниях – это был бы для французских властей сюрприз. Тут в двух шагах католическая школа – для всех ее учеников бретонский язык родной, нет ни одного, который бы им не владел. Мои собственные дети поступили в школу, не зная ни слова по-французски; это не помешало сыну позже стать лучшим учеником по французским сочинениям. Экзамены по бретонскому языку они сдают добровольно, хотя это пока мало что дает…

Мадам К. рассказывает о тесных культурных связях бретонских регионалистов со всеми странами, где сохранились кельтские языки: Ирландия, с ее гэльским языком. Уэльс, где язык мало чем отличается от бретонского, горная Шотландия… Она сама несколько раз бывала в Ирландии; ее дочь проводит там у друзей каждое лето.

Главное, чего не хватает бретонским националистам – это школы на местном языке. Это компенсируется частными курсами; все они бесплатные и держатся на энтузиазме патриотически настроенной интеллигенции; такие есть не только в самой Бретани, но и в Париже. Мы говорим о бретонской литературе, о знаменитых бретонских балладах, собранных маркизом Эрсаром де Ла Вилльмарке, сыгравших для Бретани ту же роль, что макферсоновские «Песни Оссиана» для Шотландии. Моя собеседница сама выбирает мне на свой вкус, две книги… и чуть не забывает взять с меня денег: я принужден ей напомнить.

Жаль, что я не могу остаться в Кемпере дольше, и должен уже возвращаться в Париж: мадам К. хотелось бы познакомить меня с друзьями, ввести в кружок местных регионалистов… Мне тоже жаль с ней так скоро расстаться, и оставить этот своеобразный и милый край, внешне суровый, но полный внутренней теплоты н гостеприимства…

В Париже я вспоминаю с благодарностью мадам К. Она чудно выбрала книги. Не знаю даже, которую я прочел с большим удовольствием, увлекательный детективный и психологический роман Яна-Вари Керверхеза «Замечтавшись», или жутковатую мистическую пьесу Жарля Приэля «Пугало», автор которой, живший когда-то в России, предпослал между прочим эпиграф из Тургенева, из «Рассказа отца Алексея».

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 10 сентября 1957, № 16145, с. 2–3.

Земля пелазгов

Румынский язык остался романским, хотя его словарный запас переполнен славянскими корнями и заимствованиями из иных языков. Напротив, албанский не сделался романским языком, хотя в настоящее время более половины слов в нем латинского происхождения. Это определяется главным образом тем фактом, что строй языка сохранился туземный, что его грамматика не имеет ничего общего с грамматикой неолатинских языков. Для лингвиста очевидно, даже на основе анализа современного албанского языка, что предки албанцев принадлежали к числу индоевропейских народов, но не входили ни в одну из существующих ныне групп. Можно предполагать, что они состояли в ближайшем родстве с гетами и даками, древними обитателями нынешней Румынии. В пользу этого говорят не только несколько десятков слов, общих в нынешнем румынском и албанском языках, но и некоторые аналогии в грамматике, особенно в области употребления личных и указательных местоимений.

Однако, тут мы сталкиваемся с, другим загадочным и интригующим явлением, характерным для Балканского полуострова, включая и Румынию. На этой территории сосуществуют народы совершенно разных племен, пользующиеся языками различного характера; но во всех этих языках есть общие черты, отсутствующие у их родичей в других концах Европы. Так, постпозитивный член распространен в албанском языке, в славянском языке болгар и в романском языке румын. Мы видим такие, скажем примеры: албанское уйк – уйку, болгарское влъкъ – влъкътъ, румынское луп – лупул; между тем как в других славянских языках артикля, как известно, нет вообще, а во всех остальных романских языках он ставится впереди слова (итальянское иль лупо, испанское эль лобо, и т.д.)

Другой феномен, образование будущего времени с глаголом «хотеть» в роли вспомогательного, охватывает еще более широкую область, включая кроме перечисленных выше языков еще и сербский, и новогреческий. Между тем, в других местах будущее образуется при помощи глагола «быть» или «иметь». Чем объяснить это совпадение. Взаимное влияние? Или отражение прежнего языка местного населения? Последнее плохо вяжется с Грецией, язык которой мы знаем с очень давних времен; но и простое влияние вряд ли могло зайти так глубоко, и притом, где же тогда искать исходную точку процесса? Пелазги, геты и даки, коренное население Иллирии, скорее всего могли иметь эти привычки с древности.

Сам по себе албанский язык не является особенно трудным. Правда, в его грамматике есть детали необычные для других европейских языков (например, связной член), а его фонетика отличается исключительным богатством: в ней собраны звуки, которые редко встречаются все сразу в одном языке. Так, в нем имеется твердое л, как в русском, и рядом среднее л европейских языков; полный комплект огубленных гласных, типичных для французского языка, и такой, например, ряд согласных: к, дж, дь (звук, характерный для венгерского языка, как в имени Дьюла или фамилии Надь), ц, дз, п, ш, ть (как в сербском языке), и два варианта английского ти-эйч, глух:ой и звонкий.

Некоторые трудности для иностранца составляет и то, что албанцы делятся на две ветви, чечи на севере и тоски на юге, и их два диалекта сильно отличаются друг от друга. Литературный язык в основном ближе к наречию гегов, но писатели родом из тосков щедро употребляют и слова, и грамматические формы своего родного диалекта, что на первых порах отнюдь не помогает при чтении.

Если у албанцев есть разница в языке, еще больше она в области религии. Примерно две трети их мусульмане, а остаток делится на православных и католиков; первых относительно больше на юге, вторых на севере. Впрочем, ни то, ни другое различие никогда не мешало албанцам чувствовать себя единым народом с общей родиной и общими интересами.

Если лингвистический анализ наводит на мысль, что албанцы принадлежат к числу самых древних обитателей Балканского Полуострова, исторические данные это подтверждают. Их предки, которых называли или иллирийцами, или пелазгами, были уже во всяком случае здесь и говорили на языке, сходном с нынешним, уже 5000 лет тому назад, когда в городе Скутари находилась столица царя Юла, что по-албански означает «звезда». Такого типа имена видимо, были в моде, ибо известен и другой монарх, в IV веке до Р. X., которого звали Бардюл, т.е. Белая Звезда; владения этого последнего простирались от Триеста примерно до современных южных пределов Албании.

Самой знаменитой фигурой древней албанской истории остается, однако, Пирр, или по-албански Тиррул, царь Эпира, т. е. Южной Албании, воевавший с римлянами и греками, и убитый в 272 году до Р. X. Его современник Ганнибал считал Пирра вторым после себя полководцем в мире.

Любопытна также личность царицы Теуты, правившей объединенной Иллирией и располагавшей грандиозным морским флотом. Однако ее царствование было началом конца независимой Албании: усиливавшееся римское государство начало против нее войны, закончившиеся полным покорением в 168 году до Р. X.

Позже Иллирия входила в состав Восточной Римской Империи и оставалась под властью Византии до XIII века, когда в ней образуется норманнское королевство с анжуйской династией во главе. Затем она оказывается целиком поглощенной сербской империей великого короля Стефана Душана, но после его смерти делается вновь свободной, и в этот период распадается на ряд феодальных княжеств, то воюющих между собою, то заключающих союзы. В Скутари правят в течение нескольких поколений фамилия Бальша, пришедшая из Франции вместе с домом Анжу, в городе Круе – знатный албанец Карл Топия, в южной Албании – Гин Буа Шпата, в городе Арте – Петр Лаша.

Феодализм прочно устанавливается в Албании и власть в ней делится среди нескольких знатных родов; имена многих из этих семей мы будем и потом постоянно встречать в политике, в литературе и в науке; Дукаджини, Музака, Захария, Душмани, Ариани, Кастриоти…

Этому последнему роду была суждена особо славная судьба. Гьон Кастриоти, владетель Крун, был последним борцом против Турции, которая обрушилась на Албанию в 1410 году. Предательски брошенные своими союзниками венецианцами, албанцы были разгромлены; принужденный капитулировать после геройской борьбы, Гьон Кастриоти должен был передать в руки султана четырех своих сыновей в качестве заложников. Один из них, Георг Кастриоти, родившийся в 1404 году и вошедший в историю под прозвищем Скандербега, проявил себя как великий полководец и политик. Воспитанный при дворе султана, он заслужил огромную популярность в войсках и много раз занимал крупные командные посты. Хотя его отец умер в 1432 г., султан не желал ввести его во владения его уделом; вместо того в 1443 году он послал Скандербега командовать турецкой армией под городом Нишем против венгерского полководца Яноша Гуниады.

Георг Кастриоти вместо того отправился с преданными ему тремястами албанцами к себе в Крую, овладел городом, и после того, вплоть до самой своей смерти в 1467 году громил турок как хотел, разбивав их войска иногда в 10 раз меньшими по числу – и это при двух выдающихся султанах как Мурад 2-ой, а потом Магомет 2-ой, в дни, когда турецкая армия не знала равной себе в мире!

Скандербег не проиграл ни одной битвы в жизни; если албанцы иногда и терпели поражения, то лишь в моменты его отсутствия. Одним из наиболее трагических для него эпизодов была измена его племянника Хамзы Кастриоти, до того его правой руки и единственного, способного его заменить. Эта неожиданная измена и переход Хамзы на сторону турок были вызваны тем, что Скандербег, уступая просьбам своих приближенных, решился жениться. От брака с Мариной Арнани у него родился сын, что лишало Хамзу шансов унаследовать власть.

К моменту смерти Скандербега, его престиж был огромен, а Албания была одной из великих европейских держав. Но смерть вождя, сын которого был еще ребенком, принесла стране непоправимый удар. Албания признала протекторат Венеции, но несмотря на ее помощь и на стойкую борьбу, которую вели против турок Лека Дукаджини и Гьон Музака, к 1480 году страна была вновь в руках султана.

Албания подверглась страшному опустошению, и именно тогда часть населения перешла в мусульманство, чтобы хоть как-нибудь облегчить свою участь. Лишь в нескольких местах, под прикрытием гор, жителям удалось отстоять известную самостоятельность, как это сделало племя миридитов, подчиненное роду Дукаджини. Султан был принужден оставить им право управляться самим по всем внутренним делам и гарантировать им неприкосновенность имущества и веры. И до самого конца турецкого владычества миридиты оставались ревностными католиками и почти не чувствовали турецкого ига. Их известный вождь времен мировой войны, Биб Дода Пренк-паша был потомком рода Дукаджини.

Иной путь избрала целая часть народа, куда входили лучшие бойцы Скандербега и почти вся культурная элита Албании: они предпочли хлеб изгнания, и громадный поток албанских христиан хлынул к Италии, к владениям короля неаполитанского Фердинанда, бывшего другом и союзником Скандербега. И посейчас их колонии на Сицилии и в Калабрии насчитывают около 200000 человек, сохраняющих родной язык, даже называют они себя иначе, чем албанцы на родине: эти последние дают себе имя шкипетар, а изгнанники – арбереш. Пользуясь большими возможностями культурного развития, эти выходцы из Албании сделали крупный вклад в албанскую литературу и науку. Из них вышел крупный поэт Иероним де Рада, историки албанской литературы как Петротта и Страгико, лингвисты как Димитрий Камарда. Стоит еще упомянуть, что один из этих албанцев, Франческо Криспи, был в прошлом веке главой итальянского правительства.

Подчиненная Турции Албания была надолго отделена от Европы. Ее попытки вернуть себе самостоятельность связаны в дальнейшем е такими фигурами как Кара Махмуд-паша, из рода Бушатаси, в Скутари, и знаменитый Али-паша в Янине, пытавшимися превратиться из наместников султана в независимых властителей. Второй из них, Али Тепелена или Тебелени, как его обычно называли в Европе, был особенно знаменит – о нем писали и Виктор Гюго, и Александр Дюма, пораженные его романтическим и экзотическим образом. Оба пытались сплотить вокруг себя албанцев и мусульман, и христиан, для борьбы с Турцией. Однако, им это не удалось. Кара Махмуд-паша был убит в случайной стычке в 1796 году, а в 1822 турецким войскам удалось изменой взять Янину, базу Али Тебелени; сам Али-паша умер, сражаясь, и отрубленная голова его была отослана в Стамбул.

Албанцы поддерживали младотурок, но те, придя к власти, явно им дали понять, что их целью является полное отуречивание Албании, что албанским патриотам не улыбалось никак. Результатом явились восстания в Албании в 1910 и 1912 годах. Важным эпизодом еще до того явилось в июле 1878 года создание Призренской Лиги, по инициативе Абдюля Фрашери и Мехмета Вриони. В процессе освобождения балканских государств от Турции была опасность, что албанские земли будут захвачены кем-либо из соседей, и Лига была создана с целью зашиты целостности Албании.

28 ноября 1912 г. в Валоне было сформировано правительство, во главе которого встал Измаил Чемаль-бей Влора. Оно было признано лондонской конференцией, главным образом благодаря поддержке Австро-Венгрии к Италии, желавших этим помешать усилению Греции и Сербии. В 1914 г. Албания была провозглашена независимым княжеством, и на ее трон был избран австрийский принц Вильгельм Вид. К несчастью этот последний назначил твоим премьер-министром чрезмерно честолюбивого Эсада Топтани, который в том же году поднял против своего монарха восстание с целью захватить власть. В результате Вид отрекся от престола, и Албания оказалась накануне мировой войны в полной анархии, что привело ее к оккупации поочередно войсками различных воюющих держав.

После конца войны, в 1920 г, для управления Албанией был сформирован регентский совет. 1920–24 годы характеризуются борьбой левого течения, возглавляемого православным епископом Фаном Ноли. Правым лидером которого постепенно стад Ахмет Зогу. Ноли, переводчик Шекспира на албанский язык, и автор прекрасно составленной и в научном, и в литературном отношении «Истории Скандербега», в политике был склонен к самым радикальным реформам и питал сильные просоветские симпатии (при его правлении Албания в 1924 г. одна из первых признала СССР). Этим воспользовался его противник Зогу. Потомок албанских феодалов, Зогу был в 17 лет полковником австрийской службы, а в 26 министром внутренних дел в одном из албанских правительств. На этом последнем посту он завоевал популярность своим мужеством во время начавшегося восстания, когда он, единственный из министров, не бежал, а остался на своем месте и сумел положить конец беспорядкам. Теперь, в декабре 1924 г., Зогу, опираясь на завербованные в Югославии отряды русских эмигрантов, опрокинул правительство Ноли и начал править, сперва как президент, а с июня 1928 г. как конституционный король. Стоя у власти, он настойчиво проводил европеизацию Албании, и прежде всего ввел законы, основанные на знаменитом Кодексе Наполеона.

В марте 1939 г. Италия атакует Албанию, Король с женою (Геральдиной, из рода венгерских графов Аппоньи) и только что родившимся сыном принужден бежать в Грецию, и страна фактически аннексируется. Борьба против итальянцев ведется с тех пор различными группами патриотов; лоялистами во главе с Абасом Купи, Национальным Фронтом («Балы Комбетар») во главе с Мидхатом Фрашери, и коммунистами во главе с Энвером Ходжей. Поддержка югославских и греческих коммунистов и вялая тактика западных держав на Балканах позволили этим последним восторжествовать, зверски расправиться со своими противниками и ввести коммунистический строй, проявляющий по сравнению с другими сателлитами особенно лакейскую покорность в отношении СССР.

Бросим теперь взгляд на албанскую литературу. Первые дошедшие до нас тексты относятся к XVI веку – главный из них, это «Литургия» епископа Гьона Бузука, за которой следует довольно значительная церковная литература. В XIX веке наиболее важна рать поэтов итальянской диаспоры, самым крупным из которых, был Иероним де Рада, а за ним Скиро и Серембе. Но настоящей вершины албанская литература достигла в творчестве Наим-бея Фрашери (1846–1900), одного из инициаторов Призренской Лиги, отпрыска знатной и талантливой семьи, сделавшего карьеру в султанской администрации, но всю жизнь служившего идеалу албанского патриотизма. Его биография и произведения рисуют его человеком высокой терпимости, всегда стремившимся к тесному союзу албанцев, и христиан, и его единоверцев мусульман. Его поэма «Стада и пастбища» остается непревзойденной по красоте языка.

В области романа наиболее замечателен «Очаг» Михаила Грамено (1872–1931); «Ружье предателя» Зеаф Арапи и «Невруэн» Мехди Фрашери интересны как картины нравов; более талантливы «Цветок воспоминаний» Фокиона Постели и «Возвращение Скандербега в Крую» Ламби Дарды. Из поэтов следует еще упомянуть Филиппа Широку, Асдрени (настоящее имя Дренова) и Занони, а также группу поэтов албанской колонии в Египте, как Чаюпи (самый из них выдающийся), Митко, Дине.

После прихода к власти коммунистов ряд писателей был принужден бежать за границу, другие были казнены или посажены за решетку. С тех пор албанская литература влачит жалкое существование.

«Новое русское слово», 22 августа 1959, № 16820, с. 2.

Литература в советской Албании

Какого рода культуру несут Советы в страны, подпавшие под их власть? Этот вопрос представляет особый интерес потому, что в нем переплетаются несколько линий, из которых каждая имеет свое значение. Что СССР может дать сателлитам в культурном отношении? Последнее, понятно, тесно связано со степенью политической зависимости номинально свободных государств «народной демократии» от Кремля.

Дать Россия могла бы многое. Без лишней скромности, мы вправе сказать, что мы обладаем одной из лучших в мире литератур, и что русское искусство и русская философия занимают достаточно почетное место под солнцем. Страны Балкан и Средней Европы не в силах пока равняться с нами, и воздействие нашей культуры для них было бы плодотворно… если бы это была русская, а не советская культура. Румыния, Болгария, Югославия могли бы немало у нас позаимствовать, да последние две и не пренебрегали заимствовать, как и более передовая Чехословакия.

Беда только в том, что большевизм гораздо более заинтересован в насаждении своей ядовитой идеологии, чем в мирной проповеди тех идей, которыми в действительности была велика наша родина. И, даже знакомя подчиненные ему страны с подлинной русской культурой, он способен делать это в столь грубых и принудительных формах, что вызывает подчас больше ненависти, чем сочувствия и понимания. Не будем, впрочем, предаваться чрезмерному пессимизму: кое-что положительное все же останется от более близкого знакомства иных народов с Россией. Наши великие писатели, мыслители и художники сумеют постоять за себя: они оставили нам в наследство произведения, проникнутые подлинным христианством, которого никакие обстоятельства не скроют и не сотрут до конца.

Среди государств, доступных экспансии русской культуры, Албания должна стоять на одном из первых мест в качестве наиболее дикого уголка Европы, где принесенные извне семена находят во многом еще девственную почву, способную дать богатые всходы.

Древняя страна пелазгов, – которая теперь официально носит имя «Републике Популор э Шкиперисе» (Албанская Народная Республика), разделена многими внутренними различиями. Ея язык распадается на два сильно отличающихся друг от друга наречия, гегийское на севере и тоскское на юге. Примерно две трети населения мусульмане, но среди них существует сильная секта бекташей, далеко отошедшая от ортодоксального Ислама. Христиане в свою очередь разбиты на католиков, главным образом на севере, и православных, преимущественно на юге. Впрочем, из-за религии албанцы не привыкли ссориться между собой, относясь к ней не без равнодушия. Путешественники замечают, что албанский крестьянин вполне способен в важном случае обратиться сперва к христианскому священнику, а потом к мулле, или наоборот.

Язык албанцев, – которые сами себя называют шкипетарами, принадлежит к индоарийским, и среди них составляет отдельную ветвь, но он не меньше как наполовину, заполнен заимствованными латинскими корнями, к которым надо прибавить немалый запас турецких. Их характер выкован жизнью среди гор и постоянной борьбой, с иностранцами и между собой – у них, как у кавказских горцев и корсиканцев, в ходу родовая месть.

Константин Леонтьев подметил когда-то, что весь романтизм албанцев уходит на войну, и что любовь в их жизни занимает мало места. Это целиком подтверждает их литература, где все время дрожит струна горячего патриотизма и военных подвигов, а о женщине говорится вскользь, – и то чаще всего в качестве матери или сестры. Культ дружбы и верности слову, – у них существует выражение besa shqipetàre, «слово албанца», звучащее не менее гордо, чем die deutsche Treue^392, – смесь рыцарского и разбойничьего в их характере всегда делали из них превосходных солдат, проливавших кровь за свое и чужое дело, на службе Турции, Италия, Греции, но прежде всего в защиту своей собственной земли.

О методах советского просвещения на территории Албании мы намерены судить не по официальным документам, не слишком надежным, а по одному небольшому образцу, достаточно, на наш взгляд, поучительному. Вот, перед нами хрестоматия для албанских школ-семилеток, издания министерства просвещения – Antologjia klasës së VII-të shkollës shtatëvjeçare. Рассмотрим, из чего она составлена. В книге 312 страниц. С первой из них на нас взирает величественная физиономия Энвер Ходжи^393. Это в порядке вещей – фюрер, дорогой и любимый вождь. И, конечно, текст начинается с его речи к молодежи. Тоже ничего странного.

Против первых 100 страниц хрестоматии трудно сделать возражение. Они заполнены албанскими народными песнями, одной албанской сказкой (очень хорошей, но почему же только одной – места не хватило?) и отрывками из албанских классиков. Здесь мы находим небольшие кусочки из произведений писателей конца прошлого века, представляющих собою лучшее, что когда-либо было написано по-албански. К этой категории надо отнести выдержки из поэм Наим-бея Фрашери^394 (его картины албанской природы вызывают у нас воспоминания о лучших местах «Пана Тадеуша» Мицкевича) и из пьесы Сами-бея Фрашери^395 «Клятва» («Besa»), стихи Чаюпи^396, несколько глав из романа Михаля Грамено^397 «Очаг».

Но так как под весь этот «золотой век» албанской литературы отведено едва 50 страниц, он сжат до невозможности. Многие писатели, заслуживающие внимания, вообще сюда не включены, а из попавших сюда образцы даны слишком скупо, чтобы удовлетворить албанского школьника или любопытного иностранца, желающего по этой хрестоматии составить себе впечатление об албанской культуре.

Обращает на себя внимание полное отсутствие в сборнике сочинений итальянских албанцев даже столь замечательного автора, как Иеронима де Рада^398. Албанская колония в Италии, составившаяся в ХV веке из бойцов за независимую Албанию, дала целый ряд талантливых писателей; их полное исключение из хрестоматии – очевидным образом политический акт, знаменующий разрыв с Западом.

Чем же занята остальная часть хрестоматии, больше, чем на две трети? Почти 100 страниц заполнены новыми албанскими писателями, но исключительно коммунистического направления. Почти все они в художественном отношении производят впечатление полного ничтожества. Политическая ортодоксальность их – безупречна. Тут есть две статьи самого Энвер Ходжи. А затем, – несколько стихов, которые говорят сами за себя: «Кремль», «С тобой, Сталин!», «Комиссар», «Новая жизнь»; в прозе мы находим «Возвращение партизан» и «На пороге свободы» (под свободой подразумевается «народная демократия»). Чтобы быть беспристрастными, отметим, что есть и исключение: «Драгобийское ущелье» Ламе Кодра написано с настоящей поэтической силой. Искусно перемешаны в нем идеи борьбы за национальную независимость и за коммунизм.

На этом кончается албанская литература и примерно 115 страниц, больше трети хрестоматии, отведено под иностранную. Мысль в принципе неплохая, но посмотрим, каково распределение материала. Западной Европе отведено 5 страниц – речь Брута из «Юлия Цезаря» Шекспира и одна сцена из шиллеровского «Вильгельма Телля». Все остальное, если исключить несколько отрывков их болгарских революционных писателей, целиком занято русской литературой. Из Пушкина – «Послание к Чаадаеву» и «Деревня». У читателя должно создаться впечатление, что Пушкин был исключительно политическим, и притом – ярко революционным поэтом. Из Гоголя – отрывок из «Ревизора» (вот, как прогнила царская Россия!) и, не знаем, каким чудом, кусочек из «Тараса Бульбы». «Смерть чиновника» Чехова как бы дополняет «Ревизора», Лев Толстой представлен одной страничкой из «Детства и отрочества», и если прибавить «Буревестника» и главу из «Матери» Горького, то на этом кончается русская дореволюционная литература. Таким образом, ни о Лермонтове, ни о Некрасове, ни о Достоевском, ни о Тургеневе не сообщается ничего, и надо признать, что Пушкин и Гоголь представлены до крайности однобоко.

Зато уж советская литература! Алексей Толстой, Михаил Шолохов, Николай Островский, Фадеев представлены каждый несколькими отрывками; Валентин Катаев, А. Твардовский, Б. Горбатов имеют каждый по одному. Интересно, что Шолохов здесь дан не через «Тихий Дон», лучшее свое произведение, а через «Поднятую целину», а А. Толстой через «Хлеб», и еще каким отрывком! – «Прибытие Сталина». В советской литературе есть разного рода вещи, но тут подобрана сплошная пропаганда, сплошная агитка грубейшего сорта. От такого подбора у иностранца никак не возникнет ни интереса, ни уважения к русской литературе, старой и новой, скорее наоборот.

Но нас больше всего занимает соотношение цифр. Пять страниц на литературу Западной Европы, ни одной для Востока, казалось бы, близкого наполовину мусульманской Албании, 200 страниц на албанскую литературу и больше ста на русскую. Это соотношение свидетельствует на наш взгляд не о дружественных связях двух суверенных наций, а о наличии с одной стороны метрополии, а с другой колонии, куда без стеснения вводится собственная культура, вернее, то из нее, что считается желательным. В этом смысле мрачным юмором звучат слова советского лингвиста В. А. Серебренникова, специалиста по албанскому языку: «Переломным моментом в развитии культуры албанского народа и его языка било вступление Албании после второй мировой войны на путь подлинно демократического развития. Огромное значение при этом имела бескорыстная и братская помощь, оказанная Албании Советским Союзом».

Для внимательного читателя могут найтись в «Антологии» и некоторые сведения, небезынтересные в политическом смысле. Когда революционные албанские писатели рассказывают, как красные партизаны целые недели пробирались между вражеских деревень, крестьяне которых их обстреливали и стирались перебить, потому что там жили «зогисты» или «балысты», т. е. сторонники албанского короля Ахмета Зогу^399 и приверженцы антикоммунистической организации «Балы Комбетар» («Национальный Фронт»), то с некоторым удовольствием думаешь, что несмотря на свирепость расправ, общую для всех стран за железным занавесом, в Албании, наверное, еще осталось достаточно врагов антинародного коммунистического режима. Придет время, и их скрытое сейчас недовольство вспыхнет ярким пламенем. Будущее все-таки за этими балыстами н зогистами, а не за прихлебателями Энвер Ходжи.

«Возрождение», рубрика «Среди книг и журналов» Париж, Август 1955 года, № 44, с. 139–142.

Потомки Траяна (о румынском языке и литературе)

Румынский язык принадлежит к семье романских, так же как французский и итальянский, испанский и португальский. Но он подвергся влиянию славянских языков – и какому! Чуть не половина его словарного запаса состоит из славянских корней. Точнее, но конечно очень суммарно и приблизительно, от 40 до 43 процентов, причем столько же примерно взято из вульгарной латыни, а остальное представляет собою заимствования из греческого, турецкого и венгерского.

Трудно в первый момент поверить, что по-румынски «чашка чаю» будет «чашка де чай». Зная латынь, некоторые слова узнаешь сразу, в почти неизмененной форме, но рядом другие сбивают с толку; встретив слово «рана», думаешь, что это «лягушка», как по латыни, а на деле это значит рану, как и по-русски. Но и чисто славянские слова имеют иногда неожиданный смысл; то что «попас» обозначает привал еще довольно легко понять; более неожиданно что «запор» означает поток, и еще более курьезно румынское название войны: «разбой». Кто-то из русских писателей высказал даже мысль, что в этом последнем обозначении заключена целая философия, целое мировоззрение.

Я заинтересовался румынским языком в свои студенческие годы, будучи уже знакомым с главными романскими языками, и открыв в первый раз румынский роман, натолкнулся сразу на идиллическое описание пастуха, лежавшего на ковре из зеленой травы. Пастух был назван в этой фразе тюркским словом «чобан», а его положение описано так: «кулкат пе ун ковор де ярба верде». Эта смесь, помню, меня совершенно восхитила: «кулкат» я сразу признал за латинское «колокатус», «ковор» звучало почти по-русски, а «зеленая трава» почти как испанское «йерба верде».

Как создалась столь разнообразная ткань румынского языка? Чтобы понять это, надо бросить взгляд на историю народа, на нем говорящего. Главным определяющим событием было предпринятое римским императором Траяном в 107 году нашей эры завоевание Дакии. Язык римских легионеров и колонистов навсегда закрепился на этой территории (довольно загадочным образом, если учесть, что Рим вскоре ее оставил и утратил с ней всякую связь) и отсюда идет горделивое название, которое дают себе румыны в поэзии и риторике: «правнуки Траяна». Колонизация видимо шла из Италии, и этим объясняется, что фонетически румынский язык ближе всего к итальянскому. Но наряду с этим он часто удивительно точно соответствует языкам Пиренейского полуострова, сохраняя вместе с ними корни, исчезнувшие из других родственных языков. Так, плечо по-румынски «умэр» (испанское «омбро»), путь «кале» (испанское «калье» – улица); а, например, румынское «фрумо асэ» – красивая – даже и звучит очень похоже на португальское «формоза», сохранившееся в названии известного острова.

Исторически известно, что дакийцы говорили на индоевропейском языке особой группы. Просеяв румынскую речь, мы найдем несколько десятков корней, которые не похожи ни на латинские, ни на славянские и видимо не взяты из языков соседних народов. Анализ показывает притом, что некоторые из таких слов в ходу также и у албанцев, территориально довольно далеких от Румынии. Многое заставляет думать, что это есть остатки «этнического субстрата», как выражаются в лингвистике, т. е. первоначального местного языка: предки румын и албанцев принадлежали к одному племени. Так «маль» по-албански гора, а по-румынски берег; по албански «букур» – радость, удовольствие, а «букурос» – веселый, довольный; ель по-албански «бред», а по-румынски «брад». Есть и некоторые слова, взятые из латыни в особом смысле, присущем только Румынии и Албании: «фуртуна» в смысле «буря», албанское «флутур» и румынская «флутуре» в смысле «бабочка».

Тогда как другие романские пароды, в качестве католиков, имели своим священным языком латынь, православные румыны, попавшие в орбиту Византии, а не Рима, пользовались богослужебными книгами на древнеславянском языке, употребление которого постепенно распространилось и в качестве административного и литературного. Это в значительной степени объясняет проникновение массы славянизмов в румынский язык.

Как и на Западе, монастыри представляли собой культурные центры, и румынская национальная литература обязана им своим зарождением. В обителях как Путка, Быстрица, Слатина, Нямц, переписывались, а затем и печатались книги, даже и не только церковные, сперва по-славянски; позже для просвещения народа здесь были переведены на румынский язык сначала молитвы, потом Новый и Ветхий Завет. Псалмы были переложены стихами, и это были первые шаги литературной поэзии. Все писалось славянским алфавитом, кириллицей, которая осталась в употреблении в Румынии до середины XIX века. Имена таких церковных деятелей, как митрополиты Варлаам^400 и Дософтей^401, и их сподвижников, должны по справедливости навсегда сохраниться в благодарной памяти румын.

Другим немаловажным фактором для развития литературы было наличие национальной аристократии, которая здесь не была уничтожена турками при завоевании, как в Болгарии или Сербии. Княжеские дворы были тоже значительными культурными центрами, а боярство, хотя и поддававшееся иноземному влиянию, в особенности греческому, было образованным слоем, способным оценить национальную литературу с первых ее шагов. Таковыми следует считать хроника Мирона Костина^402, начавшего их писать по-румынски в конце XVII века. Начиная с Петра Великого оживляется контакт Румынии с Россией, и здесь взнос в дело культуры надо признать взаимным. Известный киевский митрополит Петр Могила был румын из княжеского рода, равно как и Антиох Кантемир, положивший собственно говоря начало современной русской поэзии.

В Румынии воздействие русской литературы всегда оставалось столь значительным, как ни в какой другой из европейских стран. Донич^403, офицер русской службы, перевел с большим, блеском басни Крылова; поэзия Пушкина и Лермонтова отразилась у современных им румынских поэтов и писателей, как Константин Негруцци, переведший на румынский «Черную шаль». Так это оставалось и позже, и, скажем, поэт Захария Станку^404 не только переводил Есенина, но и подражал ему в своих стихах, в особенности в сборнике «Разрыв-трава». Мы умышленно говорим лишь о периоде независимости, до насильственной советизации Румынии.

Еще со средневековья Румыния с гордостью открыла свою связь с Римом и Западом через свой язык – связь, одно время позабытую. Это дало повод как к положительному, так и к отрицательному. Например, переход на латинский алфавит был в общем закономерен, но мания некоторых писателей и грамматиков, особенно из так называемой трансильванской школы, заменять все славянские корни латинскими была нелепой и смешной. Поэт Василе Александри^405, считавшийся долгое время первым поэтом Румынии, с большим юмором высмеивал в своих пьесах латиноманию части интеллигенции.

Александри, всегда веселый и бодрый в своих стихах, и его младший современник Болинтиняну, были оба талантливыми поэтами, но их слава не выдерживает сравнения с пришедшим им на смену Михаилом Эминеску. Имя «румынский Пушкин», которое ему иногда дают, подходит к нему довольно точно. Как отмечает в своей «Истории румынской литературы» Д. Мурэрашу, после Алсксандри слова и обороты румынского языка принимают часто новое значение, и многие из его стихов автоматически встают постоянно при разных случаях в памяти всякого образованного румына. Стихи Эминеску действительно имеют неподражаемую легкость и гармонию пушкинской поэзии.

Эминеску был связан с литературным течением «Жунимя» («Молодость»), основанным в 1865 году видным критиком Титу Майореску, и стоявшим на позициях чистого искусства. Из последующих поэтов наиболее близким ему по духу был Александру Влахуцэ. Но еще при жизни Эминеску другой поэт, Мачедонски^406, пытается ввести в румынскую литературу приемы символизма, что правда оказалось преждевременным. Было бы невозможно перечислить здесь даже самых главных румынских поэтов позднейшего времени. Необычайное количестве поэтов, и в большинстве талантливых, в начале нынешнего века живо напоминает русский Серебряный век, тем более, что и в румынской поэзии возникают различные школы, из которых очень важную роль сыграл символизм.

Для развития драматургии существенную роль сыграл Ион Лука Караджале, особенно прославившийся своей сатирической пьесой, показывающей политические нравы Румынии конца прошлого века, «Потерянное письмо» и своей драмой из народной жизни «Беда». Поворот к показу народного быта нашел в это же время свое отражение в рассказах и в стихах под пером писателей как Крянга^407, Иоан Славич, Кошбук^408. В области романа наиболее замечателен Дуилиу Замфиреску^409, давший картину проникновения капитализма в патриархальный быт и разорения помещиков, связанных со старыми традициями земли, к которым автор относится с сочувствием.

После школы «Жунимя» в литературе появляются другие течения, в том числе социалистическое. Более важную роль сыграло, однако, направление народничества (попоранизм»), лидеры которого сами признавали, что оно возникло как отражение соответствующего течения в России. К народникам близок в своих романах Агырбичану^410, бывший сельским священником.

После первой мировой войны образовалась литературная группа «Гындири» («Мысль»), идеологом которой был поэт Никифор Крайник^411. Она ставила в основу своего мировоззрения православие и народную традицию. В сфере романа, который можно назвать реалистическим, выдвигаются трансильванец Ливиу Ребряну^412, Михаил Садовяну^413 и Чезар Петреску^414. Такие романы как «Лес повешенных» Рубряну или «Топор» Садовяну стоят на уровне большой европейской литературы. Надо, впрочем, сказать, что у всех этих авторов реализм весьма относителен, ибо у них явственно ощутимо дыхание мистицизма.

Бросая общий взгляд на румынскую литературу, можно согласиться со словами, которые сказал поэт Лучиан Блага^415, что она может с честью выдержать сравнение с литературой всех соседних народов, если не считать русской.

После советизации Румынии развитие ее литературы пришло в полный упадок. Наиболее замечательные вещи пишутся с тех пор за рубежом, как романы Вирджиля Георгиу («Двадцать пятый час»).

В Бессарабии, присоединенной к СССР, большевики создали по своим расчетам фикцию «молдавского» языка. На деле это тот же самый румынский язык, только пишется он вместо латинских букв русскими. Особенностью «молдавского» языка является только проникновение в него не столько русских, сколько советских словечек воде таких: путьовкэ, командировкэ, гимнастьоркэ, фотоочерк, пропуск, пропискэ, управдом, уравниловкэ, следовател. Мы взяли эти примеры из романа Александра Козмеску^416 «Спре лиман» («На простор»), изданном в Кишиневе в 1954 г. Что до быта и нравов, изображенных в этом не лишенном таланта романе из быта журналистов, они ничем не отличаются от таковых любого советского захолустья. Та же самая удушающая атмосфера лжи, пропаганды и страха… Дай Бог, чтобы скорее пришло время, когда Россия будет обращена к соседним пародам своим настоящим лицом.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 29 января 1959, № 16751, с. 2.

Румынская литература в цепях

Русская публика мало знает румынскую литературу. Курьезным образом, ей знакомы прежде всего имена тех румын, сочинения которых опубликовывались исключительно или по преимуществу на иностранных языках – Панаит Истрати^417, Конрад Берковичи^418, княгиня Бибеску^419, Виргилий Георгиу^420… Между тем, у Румынии есть национальная литература, какой она имеет полное право гордиться. Самое выдающееся имя в этой литературе, бесспорно, – имя поэта Михаила Эминеску. Он, во-первых, действительно большой лирический поэт. В то же время его вещи фольклорного типа великолепно охватывают и передают самую душу румынского народа, и в этом отношении трудно сказать, надо ли отдать предпочтение загадочной сказке о богатыре Калине или леденяще-жуткой легенде о вампирах «Strigoli». Эти темы далеко не исчерпывают творчество Эминеску, писавшего и на исторические, и на социальные сюжеты, остроумно высмеивавшего современное ему общество, так что его произведения представляют собою подлинную энциклопедию румынской жизни.

Мы остановились на Эминеску, как на вершине румынской поэзии, но хороших поэтов много и кроме него; можно назвать – Александра Болинтиняну, Влахуцэ^421… И в прозе мы найдем писателей, как Негруцци^422 (создатель в Румынии исторической повести), Караджале^423, Славич^424…

Все это мы, впрочем, говорим лишь в виде предисловия к небольшому очерку нынешней румынской поэзии, расцветшей уже под солнцем сталинизма. Ея памятником является сборник «Poezia nova in R. P. R.» – «Новая поэзия в Румынской Народной Республике».

Грустно делается за румынскую поэзию, сведенную к рифмованным листовкам, к грубым агиткам, по большей части не имеющим в себе ничего художественного. Довольно почитать названия. Мария Бануш угощает нас стихами «Октябрь» и «Здесь родился Сталин», Дан Дешлиу предлагает «Подарки для Сталина», Эвджен Жебеляну сочинил «Бактериологическую войну» и «Белояниса» (имя греческаго коммунистического вождя), Николай Тэуту «Письменную работу на тему: Ленин», Виктор Тульбуре – «Красную армию».

Но что говорить о названиях! За таким невинным заглавием, как «Маслина» Михая Бенюка скрывается яростная пропаганда против «американских волков», а «1-е мая в Белграде» Миху Драгомира представляет собою свирепую брань против «Иуды-Тито, продавшегося американцам»; ему вторит Раду Буряву в «Броз-Тито». Теперь авторы, наверное, пересмотрели свои произведения: отношения Тито с Советами ведь переменились!

Нет смысла много говорить об этих агитках. Жаль видеть в цепях литературу народа, которому его красивый язык, богатая фольклорная традиция и удачные опыты писателей прежнего времени обещали лучшее. Даже в этих условиях нельзя сказать, чтобы в сборнике не было талантливых вещей. Но это почти всегда именно те, где автор вырывается на время из-под гнета социального заказа. Например, стихотворение Штефана Юреша «Это было на Балтийском море…» местами совсем хорошо, когда оно рисует отчаянную борьбу моряков с бурей, но его сильно портит натянутая и, в сущности, глубоко антигуманистическая мораль: даже в смертельной опасности, для спасения жизни, матросы не могут выбросить в море груз, ибо это «общественная собственность». Хорош отрывок Э. Жебеляну «Бельческу» из времен борьбы Румынии против турок за свободу; но здесь опять коммунизм не при чем. Красив и поэтичен чисто лирический «Бокал» Мирона Раду Параскинеску – жаль, что таких стихотворений всего два-три во всем сборнике.

Но все эти поэты рядом пишут одинаково отвратные восхваления Советам и брань по адресу их врагов. У Юреша есть «100.000.000 долларов», где он громит румынских эмигрантов Гафенку, Крецяну, самого короля Михаила, а попутно, между прочим, Керенского (или, как он выражается, «мумию Керенского»). У Жебеляну – стишки «Мнение Жанно и всей Франции», каковое мнение, оказывается, сидится к пресловутому «US go home!», Как, впрочем, осуждать! Разве мы не знаем участь поэтов в СССР? Плохие песни соловью в когтях у кошки!

Впрочем, к чести румынской литературы, она не сдается без сопротивления, и, где нет прямого пути, борется окольным.

И марте 1953 года в журнале «Вьяца Ромыняскэ» («Румынская Жизнь»), органе Союза Румынских Писателей, Рем Лука н Александр Опри опубликовали статью в виде руководства для нынешних литераторов. Тем из читателей, кто знает «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, мы напомним «торжественный комплект». С метким и язвительным юмором авторы перечисляют здесь все шаблоны советского стиля; рисуют условных героев, каких мы знаем и по СССР, одетых в профодежду и говорящих во время объяснения в любви о способах повышения продукции, условных злодеев, непременно кулаков или вредителей; напоминают, что даже восход или закат солнца герои могут наблюдать только из колхоза или с завода.

На это последовал стремительный ответ в органе румынской компартии «Скынтейя» («Искра»), где эта статья была разоблачена, как попытка отвлечь современных писателей от выполнения их долга, от работы над актуальными и нужными темами и от подлинного реализма. Разве герои не могут работать на производстве, носить рабочий костюм и быть влюбленными и разве закат солнца нельзя наблюдать из колхоза? – угрожающе спрашивает «Скынтейя», и многозначительно намекает, что «Вьяца Ромыняскэ» не должна была печатать подобные уклонения от истинного пути.

Увы! По ту сторону железного занавеса нельзя сказать, что дело не в том, где работают герои, как они одеты и откуда смотрят на закат солнца: дело только в том, чтобы их внутренний мир, их чувства и мысли, были изображены правдиво. А этого-то под властью большевиков и нельзя сделать, будь то в СССР, будь то в Румынии…

«Возрождение» рубрика «Среди книг и журналов», Париж, октябрь 1955 года, № 46, с. 149–150.

Курды и иезиды

Когда говорят о Ближнем Востоке, неизбежно упоминается и о курдах. Между тем не много есть народов, о жизни которых сведения и литература так скудны и трудно доступны!

Известно, что на курдском языке говорит примерно 8 миллионов человек, проживающих в турецком и персидском Курдистане, в персидской провинции Хорассан, в Сирии и в Ираке. Кроме того, а СССР (в закавказских республиках и в Туркестане) насчитывается до 120 тысяч курдов. Часть из них, видимо, сейчас ушла в Ирак, где и без того было более полутора миллиона курдов, составлявших одну пятую всего населения.

В прошлом о курдах упоминалось в газетах и в политике чаще всего в довольно грустном контексте: главным образом в связи с резней армян, которую Турция устраивала по преимуществу их руками в 1893, 1895, 1896 и 1909 годах. Число жертв, например, в 1895 году, достигало 200.000… Дело закончилось почти полной ликвидацией христианского населения турецкой Армении, ликвидацией, вряд ли выгодной, в конечном счете, самой Турции, поскольку армяне были самой трудолюбивой, мирной и цивилизованной частью ее населения.

Нельзя того же сказать о курдах. Хотя их территория и принадлежала Турции с незапамятных времен, власть султанов над их дикими горами оставалась всегда только номинальной. Первую серьезную попытку подчинить курдов центральному правительству турки сделали в 1840 году. Им пришлось вести долгую и тяжелую войну. Шаги по приобщению курдов к порядку и культуре продвигались, однако, в дальнейшем черепашьим шагом: эти примитивные, отважные и свирепые пастухи никак не чувствуют себя турками.

Откуда же взялся этот кровожадный и неукротимый народ?

Как это ни странно, курды принадлежат к индоевропейской семье народов, и их язык входит в группу иранских языков, вместе с персидским, афганским и осетинским. Русский ученый Лерх писал о них в 1856 году: «Язык курдов сохранил в центре Курдистана свою самостоятельность, его формы развивались независимо от персидского, с которым он находится в ближайшем родстве».

Надо заметить, что русские ученые вообще чрезвычайно много сделали для разработки проблем курдского языка, – в царское время Лерх, Загурский, Егиазаров, Жаба, а в советское – Курдоев (составивший «Грамматику курдского языка»), Вильчевский, Шамилов, Цукерман, Руденко. Однако курдов в Советской России заставляют употреблять для передачи своего языка русский алфавит, в отличие от зарубежных курдов, пользующихся или арабским, или латинским.

У курдов есть и своя литература: первые, дошедшие до нас курдские произведения относятся к X–XI векам. Некоторые из их поэтов и писателей заслужили на Востоке прочную славу, как Малае Джизири, Факи Тайран, Ахмед Хани, Кадир Кой. В наше время большевицкая критика превозносит до небес прокоммунистического курдского поэта Джагархуна, живущего в Сирии.

Одна из особенностей курдской жизни, издавна привлекавшая интерес путешественников и ученых, это наличие среди их мусульманской массы совершенно своеобразной секты иезидов.

Живущие по соседству с ними народы, мусульмане и христиане, смотрят на иезидов с суеверным ужасом: они слывут поклонниками дьявола. Ряд иностранных ученых старался истолковать религию иезидов иначе, но безуспешно. Не дали до сих пор определенных результатов и попытки установить, откуда и как произошла столь необычная и беспримерная вера.

Читатели помнят, может быть, у Пушкина в «Путешествии в Арзрум» его разговор с одним мезидским вождем («высоким и безобразным мужчиной»), принимавшим участие в войне с Турцией на стороне России. Тот дипломатично объяснил поэту, что иезиды не поклоняются сатане, а лишь жалеют его и избегают его осуждать, ибо уповают, что он со временем еще примирится с Богом.

Можно отнести за счет фантазии их соседей часть того, что говорят об обрядах и обычаях иезидов, но остается правдой, что они поклоняются дьяволу в образе черного павлина, которого называют Мельк Тауз, и изваяние которого является обязательной принадлежностью их храмов.

Характерно, что от иезида, желающего перейти в ислам, принято требовать, в знак его искренности, чтобы он вслух проклял дьявола; это рассматривается как бесспорное отречение от прежней веры. Правоверные мусульмане, как сунниты, так и шииты, не признают за иезидами прав, которые они признают за христианами и евреями, как приверженцами единобожия, кладущими в основу своей религии Библию, признаваемую и исламом. Иезиды в их глазах не лучше язычников, и даже хуже.

Типична и такая черта: вообще иезиды дают детям имена, обычные для христиан и мусульман. Единственное имя, которым они никогда не пользуются, которого не переносят, это – Георгий. Причиной является предание о борьбе святого Георгия с дьяволом и победе над ним.

Когда в 1872 году турецкий султан Абдул Азиз хотел призвать в свою армию иезидов, совет их старейшин указал, что это невозможно, якобы потому, что мусульмане, с которыми молодым иезидам пришлось бы служить вместе, в своих молитвах просят Бога охранить их от дьявола; между тем, для всякого иезида эти слова составляют страшное кощунство, за которое он должен убить того, кто их произносит, и потом покончить с собой. Султану пришлось отказаться от своего намерения.

Вообще, имя дьявола у них строго запрещено произносить. Все исследователи настойчиво рекомендуют путешественникам, попавшим в их зону, никогда не произносить имени дьявола, в особенности же в ругательной форме; это может стоить неосторожному жизни. Посетивший иезидов в прошлом веке и обстоятельно изучивший их нравы католический миссионер Гарцони рассказывает, какое неприятное впечатление производило на окружающих даже случайное упоминание этого имени. Сами иезиды при необходимости называют духа тьмы загадочным именем Шейх Мазен.

Профессор лозаннского университета Жан Спиро высказал предположение, что религия иезидов происходит от манихейства, но это едва ли так; скорее можно говорить о некотором сходстве их, или общих источниках. Еще менее вероятна его мысль об их связи с древнеиранской религией Агурамазды, ибо если эта религия и допускала некоторое относительное равенство сил между добром и злом, то всегда призывала верующих стоять на стороне добра, быть с Ормуздом против Аримана. Другой ученый, Леско, опубликовавший в 1938 году большую специальную работу об иезидах, пришел к выводу, что они были сперва мусульманской сектой, в дальнейшем принявшей столь исключительную форму путем сложной эволюции. Но его теория, хотя и интересна, не кажется вполне убедительной. Леско констатирует, впрочем, что простой народ имеет о своей вере очень смутное представление, больше соблюдая внешнюю ее сторону. Что до духовных лиц, со сложной наследственной иерархией, среди которых суть их учения передается по традиции в устной форме, то их объяснения, умышленно или нет, носят неясный и неполный характер.

Современные иезиды имеют два центра расселения: Моссул и берега озера Ван. По их закону во главе всех иезидов должны стоять два вождя, мирской с титулом эмира, и духовный, которого называют Шейх Наср. Большим почетом у них пользуется память их великого святого, Ади; но существовал ли он в действительности, и когда, можно лишь строить догадки, хотя иезиды и показывают его гробницу.

Таким образом, и до сих пор и появление, и доктрина иезидов остаются загадочными…

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 9 августа 1959, № 16943, с. 5.

Спиритизм и шаманизм

В конце прошлого века, после периода полного торжества материализма, возникли в некоторых кругах интерес к спиритизму и попытки вникнуть объективно в вопрос о возможности существования потусторонних сил. В Англии в этом движении участвовал ряд крупных ученых и такой человек как Конан Дойль.

Результатом явилось множество опытов с европейскими медиумами, в которых тесно переплетались правда и шарлатанство, и усиление интереса к религиям и мистическому опыту Востока. В первую очередь привлекла внимание Индия с ее факирами и йогами, и это содействовало ознакомлению Европы с индуизмом и буддизмом; затем занялись Тибетом и Монголией. От этого осталась разного рода литература, более или менее серьезная, поверхностная или с эрудицией, в сухой или беллетристической форме. Так, об Индии писала Блаватская, давшая живые и не лишенные ценности заметки о жизни некоторых племен коларийской группы, о Монголии поляк Фердинанд Оссендовский^425. Запад оказался и здесь, и там перед лицом высокой, старой культуры, изучение которой было трудным, а полное проникновение в которую более или менее невозможным. Странно, что из поля зрения выпали при этом явления гораздо более близкие к спиритизму и захватывающие широкую географическую область, включая туземцев Америки, Океании с Индонезией, инородцев Сибири, северной России и Поволжья, и даже север Финляндии и Норвегии.

Некоторые восприняли спиритизм как новую религию. Между тем, по сути дела, он есть возврат к старой и примитивной религии, следы которой обнаруживаются повсюду на земном шаре: к вере в духов и в возможность общения с ними, а также к власти над ними силой слова и жеста. Первое есть анимизм, второе магия. Любопытно, что главные, высокоразвитые религии человечества, как христианство, мусульманство и буддизм, никогда не отрицали возможности таких сношений, но всегда осуждали их как грех и предостерегали от них верующих, как от занятия опасного равно для тела и души.

Определенное нами выше пространство является зоной анимизма, веры в духов и стихийные силы природы, и по всей этой территории распространен сходный своими приемами шаманский культ. Совпадают иногда даже детали: так, хождение колдуна по огню практикуется и в Полинезии и в Сибири. Но еще более тесно объединяет все исконные религии этой полосы идея страха перед духами мертвецов. Роберт Льюис Стивенсон передает в своей книге «По южным морям» как он хотел, чтобы полинезийцы поделились с ним своими поверьями, но те боялись, чтобы европеец над ними не посмеялся, и потому молчали. Тогда Стивенсон, шотландец родом, принялся сам рассказывать кельтские легенды о привидениях и феях в тоне некоторого хвастовства: вот что у нас бывает! Уловка удалась. В ответ посыпались рассказы о призраках и оборотнях островов: туземцы почуяли представления родственные своим и живо на них откликнулись.

В смысле упомянутого нами выше бредового ужаса перед покойниками типична ирокезская сказка об индейце с женой, зашедшем в пути в незнакомый вигвам и нашедшего хозяина мертвым, и о том, как он потом спасался от преследования проснувшегося мертвеца: записанные Стивенсоном повествования полинезийцев о мертвых красавицах, которых можно отличить от живых только по еле уловимому запаху тления, исходящему от них: но может быть еще ярче подобранная советским ученым Невским^426 история с острова Формозы об обезглавленном юноше, гнавшемся за человеком, уносившим его голову, причем голова становилась все время более невыносимо тяжелой, и беглец не в силах был ее держать, и в то же время не в состоянии бросить… Психологическая правда этой последней версии состоит в том, что у всех первобытных племен процветал обычай охоты за головами, и отсеченная голова врага была огромной ценностью, дававшей воину право на уважение в его племени; но возвращаясь из подобной экскурсии на вражескую территорию, охотник находился в понятном трепете быть захваченным родными и друзьями убитого, от которых он, естественно, не мог ждать ни малейшей жалости…

Этот же страх перед мертвыми мы находим, но еще в более сгущенном виде – если это только возможно! – у финских племен России. Исследовавший остатки языческой религии вотяков (удмуртов) Макс Бух^427 с тягостным изумлением отмечает, что по их верованиям даже родная мать становится с момента смерти худшим врагом собственного ребенка, в отличие от обычного представления европейских народов, что она из-за гроба ему помогает и руководит его шагами как ангел-хранитель. Отсюда исходит у них и других родственных им племен обычай при похоронах нести труп запутанной дорогой, чтобы он не нашел пути обратно в дом, и некоторые другие приемы, основанные на том же самом жутком представлении.

Роль финского элемента в фольклоре, магии и мистических идеях индоевропейских народов вообще следовало бы специально и внимательно исследовать. Это могло бы привести нас к весьма любопытным выводам. Оставляем в стороне факт, что финские колдуны всегда имели у соседних арийских народов славу необычайной мощи, и что моряки вплоть до наших времен приписывали им силу управления ветрами и власть над бурями; более занятно, что в корне большинство пугающих образцов русского народного творчества мы находим финское влияние – баба-яга е ее избушкою на курьих ножках, кикиморы, шишиги, лешие и водяные, Соловей-Разбойник, и многие другие сходные персонажи обнаруживают при анализе, для этнографа и лингвиста свое неславянское происхождение. Можно сказать довольно определенно, что скандинавские и германские племена тоже не ускользнули от подобного влияния. Это совершенно натуральное явление, если мы учтем свойственное финской расе ритуалистическое мышление, ее склонность к магии и твердую веру в силу слова и знака над стихией, людьми и богами. Позже в России эти же воззрения нашли свое выражение в расколе: историки подметили, что он имел место боле или менее исключительно в областях с сильной примесью финской крови, и нигде в чисто славянских районах. К финнам же восходит и зарождение некоторых самых исступленных и страшных русских сект позднейшего времени…

Еще более интересным кажется нам вопрос, не от финнов ли идет традиция о вампирах, упырях и вурдалаках, явно распространившаяся по всей Европе из очага, расположенного близ Карпат? Родина этого леденящего кровь мифа, со всем его деловым реализмом, – мы знаем привычки, нравы и слабости вампиров, их психологию и склонности, не менее точно и подробно, чем характерные свойства какого-нибудь существующего в природе животного или странного маленького народа – находится в Венгрии и Румынии, или еще точнее, в Трансильвании, там, где соприкасаются две нации. Румыны может быть глубже, чем венгры разработали вопрос, как в фольклоре, так и в художественной литературе. Их «стригои» всегда жили под пером поэтов и писателей: Сихляну^428, Болинтиняну^429, величайший из румынских поэтов Эминеску^430 в поэме «Вампиры», Михаил Замфиреску^431 в своей «Невесте вампира» – все внесли свою лепту в создание легенды. Американец Брэм Стокер^432 имел все основания, сочиняя свой справедливо знаменитый роман «Дракула», поместить всего графа Дракулу (что, между прочим, по-румынски значит «дьявол») именно в это окружение. Но можно предположить, что если румыны вложили в дело свое воображение, вообще живое у латинских народов, то база была заложена венграми, т.е. племенем той же самой угро-финской расы, как и наши поволжские и уральские финны. Скажем откровенно, что, разбирая вопрос согласно научным приемам, мы вовсе не уверены в душе, что легенда не имеет под собой никаких оснований и не соответствует никакой реальности. Только проследить ее происхождение в глубине веков не представляется сейчас возможным…

Однако, если явления шаманизма в широком смысле распространены на необъятном пространстве, в наиболее типичном виде он существует в Сибири, среди якутов, бурят и чукчей. Здесь мы находим ярко выраженное шаманство, как мы привыкли себе его представлять: бубен, исступленная пляска, переходящая иногда в припадок вроде эпилептического и сопровождающаяся откровением, одним словом, «камлание». Европейцы, русские и выходцы с запада столкнулись с шаманством давно: но их подход обычно бывал совершенно чужд научной объективности. Они всегда видели в туземных кудесниках обманщиков и шарлатанов, одни с христианской точки зрения, другие с чисто материалистической.

Предпринявший первым попытку беспристрастного исследования В. М. Михайловский^433, автор книги «Шаманство», выпущенной в Москве в 1892 году Императорским Обществом Любителей Естествознания, Антропологии и Этнографии, с сокрушением констатирует этот недостаток, присущий даже самым ценным из работ его предшественников. При всем том, из их показаний встает со всей ясностью, что многие шаманы были люди вполне искренние и по-своему благочестивые, и что их профессия была для них непреодолимым призванием: пытаясь от нее отказаться, они становились иногда больными. В ряде случаев они бывали при том даже равнодушны к наживе. Бывало и так, что внешние чудеса сами по себе не главное в работе шамана: население часто больше уважало тех, которые не прибегали к подобным приемам и ограничивались чтением заклинаний и совершением обрядов.

Но шаманы, когда хотели, делали совершенно необъяснимые вещи, единогласно засвидетельствованные совершенно враждебно и скептически настроенными путешественниками. Буря, разражающаяся внутри шатра и грозящая его повалить, потусторонние голоса, связанный шаман, оставленный в середине палатки и вдруг входящий в нее со двора, а главное непобедимый ужас, охватывавший всех присутствовавших, – таковы факты, о которых рассказывает, например, ученый и писатель Тан-Богораз^434, уже после войны описывавший свои наблюдения над чукчами в период, когда он, еще в царское время, жил в ссылке на Колыме.

Все эти детали удивительно напоминают удачный спиритический сеанс и наводят нас на мысль, что спиритам следовало бы получше ознакомиться с религией и воззрениями анимистов, ибо между ними есть определенная связь. Да она собственно есть и в их теории, поскольку анимисты верят в существование духов и в возможность общения с ними, и даже весьма эффективно это общение осуществляют. Если только допустить правильность мнения спиритов и то, что их опыты основаны на какой-то реальности, то не было бы никакого резона отрицать мистический опыт шаманов, веками получавших те же самые результаты иными (иногда похожими) эмпирически найденными способами.

Своеобразной чертой этого общения с духами является то, что Сибирь, в отношении своего коренного населения, как никакой другой район составляет зону нервных болезней. Мы склонны порой воображать себе, что это – черта городской культуры, бедствие цивилизации: ничуть! Дети природы подвержены ей не меньше, иногда и хуже нас. Эмиряк^435 среди якутов, с болезненной потерей воли, приводящей к тому, что больной имитирует движении окружающих, не в силах от того удержаться; эпилепсия самих шаманов; еще более жуткое явление среди чукчей, когда мужчины превращаются в женщин… О последнем подробно говорит Тан-Богораз и мельком упоминает К. Ягодовский^436 в книге «В стране полуночного солнца». Неизвестно, ибо никем не исследовано, подвергаются ли люди в этом случае физиологическому изменению: но психически они меняются целиком – надевают женское платье, берутся за женскую работу и даже выходят замуж, причем чукчи уверяли Тана, что даже имеют детей. Среди чукчей описанное явление считалось свойством самых мощных шаманов, хотя лишь редкие из шаманов бывали ему подвержены.

Стоит немного углубиться в это, и начинаешь понимать всю мудрость религий, налагающих запрет на всякие занятия волхвованием, с благожелательным здравым смыслом удерживая нас на границе запретной страны, царства невероятного и кошмаров! Если бы не недостаток места, мы бы процитировали еще читателю несколько из рассказов, связанных с шаманской практикой, в которых с курьезной простотой и скупостью в средствах создается жуть более глубокая, чем в лучших произведениях «страшного» жанра в Европе. Вроде отрывка из книги Харузина^437 «О найдах» (найды, это имя шаманов у лопарей) о «покойнике с железными губами»… Но читатель может нам поверить на слово: в этих историях живет конденсированный ужас седых времен, дрожащих перед существами, скрытыми за завесой мрака, но слишком близкими и хорошо знакомыми, чтобы о них можно было забыть…

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 15 февраля 1959, № 16768, с. 2, 8.

Языки черного материка

Африку называют в литературе «Черным Материком». Однако это имя ей дано довольно таки произвольно. Когда мы говорим об Океании, е ее бесчисленным множеством островов, островков и архипелагов, мы можем везде констатировать единство языка при наличии расовых различий. Когда мы занимаемся Америкой, мы натыкаемся на огромное разнообразие туземных языков (имеющих, впрочем, некоторые общие черты): но все ее племена явно принадлежат к одной расе. Куда сложнее в Африке.

На крайнем ее юге бушмены никак не принадлежат к черной расе: по справедливости, их надо бы отнести к желтой: но не к монгольской, а к совершенно особой. Их образ жизни, даже их анатомическое строение ставят их в совершенно изолированное положение, и в их лице мы имеем сейчас один из самых примитивных народов на свете. Так и в отношении языка: только у них и их соседей готтентотов существуют особые щелкающие звуки, произносимые не с выдохом, как во всех языках, а на вдохе.

Настоящую желтую расу, монголоидов, нам тоже недалеко пришлось бы искать: большой остров у берегов Африки, Мадагаскар, заселен племенами мальгашей, колонизовавшими эту землю, прибыв откуда-то с Зондских Островов. Их язык остается очень чистым образцом языка малайо-полинезийской группы, близким к языкам Филиппин; особенно интересно очень малое в нем количество слов африканского происхождения. Это заставляет думать, что до их появления Мадагаскар оставался необитаемым. Энергичные и одаренные мальгаши постепенно объединились в единое царство под властью королей Имерины, одной из областей, приняли христианство и успешно двигались по пути создания самобытной культуры, перенимая все им нужное у европейцев; ио росту их государства положил предел захват их острова Францией.

Если часть Африки желтая, то другая – белая. Мы не говорим при этом о европейцах, являющихся поздними пришельцами. Поздними, впрочем, относительно: буры, потомки голландских поселенцев и французских беглецов – гугенотов, растворившихся постепенно в их массе, обитают в Южной Африке уже больше двухсот лет. Но белым же является и население Северной Африки, делящееся на две основные ветви: семитов и хамитов.

Из первых большинство тоже явились в Африке уже в исторические времена, вместе с Исламом. Но если это можно сказать об арабах, то оно уже сомнительно об абиссинцах, тоже говорящих на семитическом языке (южной группы) и по всем признакам живущих на своей земле с незапамятных времен. История их империи – единственной и Африке с давних пор чисто христианской – читается как роман. Легенда возводит род их национальной династии к библейской царице Савской.

Что до хамитов, те еще более давние жители своего материка. Берберы, туареги принадлежат к тому же корню, что древние египтяне и старинные жители Нумидии. Их языки составляют отдельную группу, но в них есть ряд аналогий с семитическими языками. Делались попытки связать их с негритянскими, но все это остается шатким. Как это ни странно, более правдоподобно родство их языков с языками бушменов и готтентотов. Эго означало бы, что те и другие жили уже в Африке, когда туда проникли и в ней распространились народы черной расы, оттеснившие часть аборигенов на юг, и отделившие их от их родичей, оставшихся на севере.

Откуда тогда пришли негры? Что представляют собою их языки? Все ли они в родстве между собою? Отмстим попытку французской специалистки Л. Гомбургер произвести все языки чернокожих от древнеегипетского, не подкрепленную, впрочем, достаточными доводами.

Даже при самом беглом анализе черных языков Африки, надо сразу указать, что они делятся на две основные ветви: суданские языки и языки банту; первые занимают центральную Африку, вторые всю Африку к югу от них, кроме заселенной бушменами и готтентотами. В зоне встречи этих двух групп живут курьезные первобытные племена пигмеев, явно составляющие особую расу, и очевидно, являющиеся очень древними жителями Африки; но пигмеи не имеют сейчас своего языка, и говорят на языках банту, тоже суданских, в несколько архаической форме.

Языки банту многочисленны. Они различаются произношением, некоторыми чертами грамматики, словарным запасом. Но с первого взгляда видно их родство. Иное дело с суданскими языками. Их количество невероятно: по утверждению одних ученых 435, других даже 445. Специалисты делят все негро-африканские языки на 17 групп: из этих групп одну составляют банту, другие 16 – до крайности разные между собою языки суданских негров. Между тем, языки банту занимают почти такую же территорию, как суданские.

Неподдающиеся классификации, не имеющие часто ничего общего между собою, языки суданских негров – сущая головоломка для исследователей. Некоторые из суданских негров, главным образом на западе, развили в себе черты, сближающие их с китайским и родственными ему языками, так называемыми аморфными или изолирующими; например, наличие музыкального тона, определяющее смысл слова. Любопытно, что довольно большой кусок в северной части Африки, в зоне суданских языков, занимают «бантуидные языки», т. е. схожие с банту. Словно бы они остались позади при продвижении банту на юг. Из суданских языков один из наиболее распространенных и развитых, это пель на западе, которому м.б. предстоит большое будущее.

Языки банту (самый распространенный из которых – один из тех, которые, наверное, будут в числе главных языков Африки будущего – кисуахили, на восточном побережье), это – языки с очень странной и своеобразной структурой, элементы которой встречаются, впрочем, и в суданских языках. В кисуахили 6 грамматических классов; в некоторых других языках гораздо больше. Есть, например, класс людей; класс животных; класс растений; класс неодушевленных предметов. Каждый класс имеет свой префикс, приставку в начале слова, которая повторяется перед прилагательным; и соответственно каждому классу существительных, есть особая приставка для глагола и для выражения родительного падежа прямого дополнения; во множественном числе префикс меняется, и все зависящие от него слова тоже. Так, на кисуахили мтото – ребенок, уатото – дети; черный человек – иту муэуси, черные люди – уату уэуси. Повторение тех же приставок во фразе, порождая аллитерацию, делает еще более красивыми и мелодичными языки банту, обильные гласными и легкие для произношения (кроме тех, как зулусский, где есть щелкающие звуки, перенятые у бушменов).

Итальянские ученые Тромбетти и его ученик Ассирелли отметили крайне интересные совпадения очень многих корней в языках банту с таковыми индоевропейских языков, более или менее исключающие возможность случайности. Так «Бог» в языках банту «дьюва» или «дьюба», в соответствии с санскритским «дева», латинским «деуе». Греческому корню «гне» (знать), в банту отвечает «ганна», общеиндоевропейскому «лейко» (оставлять) – «лека», латинскому «домаре» (укрощать) – «дома» (приказывать).

Можно довольно уверенно полагать, что племена банту и суданских негров пришли с севера, скорее всего с северо-востока. Проследить их дальше – уже область гадательных предположений. Ассирелли, в своей книге «Многоязычная Африка», указывает на общие черты в языках и в культуре народов тропического пояса, куда входят банту наряду с малайо-полинезийцами. Главным же образом он их сопоставляет с черными жителями южной Индии, дравидами. (Между прочим, цвет кожи у банту значительно светлее, чем у суданских негров). Если учесть, что негритосы на полуострове Малакке и на Филиппинах в расовом отношении братья африканских пигмеев, живущих сейчас рядом с банту, его тезис, что надо искать прародину банту на индийских плоскогорьях, еще выигрывает в убедительности. Все вообще указывает на южную Азию, как на колыбель человечества, откуда оно постепенно растеклось в разные стороны.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 12 августа 1957, № 16116, с. 2.

Экзотические слова

Автор заметки в «Новом русском слове» от 21 июня «Томат, какао, шоколад» перечисляет вошедшие в русский язык индейские слова; но его список можно бы значительно продолжить, особенно если включать названия различных американских животных, растений, кушаний и всякого рода продуктов. Так, из языка кечуа, на котором говорили инки, в русский перешел не только кондор (на кечуа «кунтур»), но еще и пума; из языка ацтеков (нахуатль) не только «томат», «какао», «шоколад», но еще и «койот», а из других индейских языков Южной Америки «колибри», «маниока», «тапиока», «кураре» и т. д.

Карибские языки дали нам такое употребительное слово как «табак», а кроме того, само племенное имя караибов, поразивших при первом знакомстве испанских конквистадоров своей свирепостью, акклиматизировалось у нас в форме «каннибал».

Можно бы еще добавить множество слов, известных всякому русскому интеллигенту, относящихся к быту индейцев и взятых из разных языков Северной Америки. Надо сказать, что некоторые из них прочно обосновались в нашем языке, где от них образовались прилагательные (как «маис» – «маисовая каша», «маисовая лепешка» и т. д.).

По поводу упомянутого автором заметки ягуара (его имя скорее ведет начало не из Перу, а из Бразилии, где оно существует в форме «жануара») стоит сделать одно литературное замечание. У нас во всяких элементарных курсах словесности принято издавна издеваться над Лермонтовым за слова

Как тигр Америки суровой…

Можно почти с уверенностью сказать, что Лермонтов знал о Южной Америке больше, чем его критики: в ней, из конца в конец, и по-испански, и по-португальски, ягуара называют не иначе как «тигре». Он только поленился сделать подстрочное примечание для тех, которые об этом факте не знают…

Касаясь малайского языка, автор той же заметки указывает, что оттуда происходит названия бамбука и саго, что совершенно верно (по-малайски «бамбу» и «сагу»).

Но малайский словарный фонд в русском языке много шире. От малайцев мы взяли, например, имя орангутанга, имеющего довольно курьезную этимологию. По-малайски «оранг хутан» действительно значит «лесной человек» («оранг» – человек, «хутан» – лес), но сами малайцы никогда не называют так обезьяну. «Лесным человеком» она стала только у европейцев, включая и русских.

Еще более употребительное, пожалуй, слово малайского происхождения это – «гуттаперча». Слово образовано из двух малайских слов «гета» – смола, сок, и «Перча» – старое название Суматры, т. е. «суматринская смола». Более сложным путем из малайского же языка происходит и название бензина. Европейцы сделали из малайских слов «лебан джави» (явинский бальзам) название бензон (французское «бенжуэн»), из которого впоследствии образовалось и слово «бензин».

Интересно упомянуть еще пушкинское «древо яда», – Анчар. Это самое настоящее малайское слово (первоначально яванское), хота наряду с ним существует более употребительное малайское слово «упас». От названия анчара взято и латинское его научное обозначение: антиарис токсикарна.

Есть кроме того десятки слов, не чуждых русскому языку и полноправных в малайском: это слова арабского происхождения, проникшие в Индонезию с Исламом, а нам издавна знакомые по соприкосновению с кавказскими горцами и народами Средней Азии: «адат», «шариат», «тамаша»… По-малайски «адат» – значит просто «закон», «обычай» и употребляется на каждом шагу.

Есть еще и несколько общих слов, заимствованных и русскими, и малайцами из языков Дальнего Востока: «пагода», «паланкин» (по-малайски «пелангкин»).

Итак, мы видим, что у нашего языка есть кое-какие связи даже с языками народов, очень от нас удаленных и не связанных с нами ни происхождением, ни историей. Разумеется, что связи эти носят случайный характер. Иное дело, если перейти к языкам, тоже чужим, но более нам близким географически, как тюркские и угро-финские; там анализ позволяет вскрыть не десятки, а сотни слов, заимствованных нами у этих соседей еще в незапамятные времена, – и часто только эти языки могут нам помочь найти утерянный смысл местных названий, иногда очень важных для нашей истории.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 5 августа 1961, № 17680, с. 3.Наследие марризма

Даже для того, кто серьезно интересуется языкознанием, чтение современной советской лингвистическое литературы – дело нелегкое. Автор этих строк – лингвист и образование получил в советском университете. И, тем не менее, могу заверить, что над иными русскими фразами мне приходится, чтобы уразуметь их, делать такое же усилие, как при чтении немецкого научного текста, – а насколько тяжеловесна немецкая научная литература, знает всякий, кто с ней имел дело! Правда, в те годы, когда я был студентом, этот нынешний научный язык только еще нарождался и входил в обиход.

Нельм сказать, чтобы это было правило без исключений. Иногда наталкиваешься на статью или книгу по лингвистическим вопросам, написанную простым и ясным языком. Но для данного момента это, к сожалению, скорее исключение – порою это бывает плод пера старого ученого, выработавшего свой стиль еще в далекие годы, порою и молодого, наделенного чувством меры и здравого смысла в количестве больше обычного.

Можно бы видеть тут отражение общего послереволюционного развития в сторону максимального употребления иностранных слов и наукообразных терминов. Это тем более легко привилось в СССР, что там по любому вопросу лучше писать не вполне вразумительно: если погрешишь после обязательной теории, то легче потом оправдываться.

Но так или иначе, создание этого псевдонаучного жаргона сейчас оказывается особо несвоевременным, ибо интерес к русской лингвистической литературе у западных и вообще у иностранных ученых растет, и для некоторых областей языкознания это абсолютно неизбежно. В пределах России находится несколько групп языков вполне уникальных и своеобразных: палеоазиатские языки в Сибири, иберийские или яфетические языки Кавказа. Для других языков знание сего делаемого советскими учеными – сбор материала, первые обобщения, – представляет совершенную необходимость; так оно обстоит для финно-угорской, тунгусо-манчжурской группы, некоторых ветвей индоиранской и т. д; не говоря уже о славянских языках. В дополнение к этому, за последнее время в СССР так развились ассирология и изучение древних языков Ближнего Востока, что и в этой области для специалистов делается необходимым следить за тем, что издается по-русски.

Приведем две относительно простые фразы, взятые наудачу из советского журнала «Вопросы языкознания»: они дают общее представление о языке характерном для советской лингвистики:

«Схемы, полученные из полного синтагматического типа путем замены элемента вариантным нулем, называются вариантами парадигматических типов» (Ю. К. Лекомцев «К принципу классификации простых предложений во вьетнамском языке»). «Материальная вариантность корня-основы делает более возможным разрыв первоначального единства материального с семантическим и создает предпосылки для выхода ряда образований на иные семантические орбиты». (Г. В. Степанов. «Об испано-американском словообразовании»).

В советском языкознании этот язык является в значительной степени наследством профессора Николая Яковлевича Марра (1864–1934). Для Марра родным языком был грузинский, а русский, видимо, навсегда остался иностранным, а кроме того неясность и запутанность в выражении мыслей была, видимо, его индивидуальной чертой на любом языке. Беда, что с его легкой руки это косноязычие стало присуще советской лингвистике в целом.

В связи с двадцатилетием со дня смерти Марра, специалист по осетинскому языку В. И. Абаев опубликовал в феврале 1960 года в упомянутом уже выше научном журнале «Вопросы языкознания» посвященную Марру статью, где довольно справедливо резюмирует его научную деятельность.

Вот что он пишет о судьбе теорий Марра:

«Первые 15 лет после смерти Марра имело место искусственное раздувание его авторитета и полу-административное насаждение его теорий с целью создания им монопольного положения в нашей науке. В последующие годы – после дискуссии 1950 г. – ударились в другую крайность: начисто вычеркнули Марра, точно его и не существовало». – «Участники минувших схваток, – осторожно прибавляет В. И. Абаев, – не вполне оправились от полученных травм»… Это легко можно понять. Ведь тот «полу-административный» нажим, о котором так осторожно говорит советский ученый, принимал форму лишения работы, запрещения печататься, ссылки, заключения…

Анализируя затем содержание теорий Марра, Абаев констатирует, что его заслуги относились к первому этапу его деятельности, пока он ограничивался сферой кавказских языков, особенно армянского и грузинского; – так, он считает плодотворным применение Марром к индоевропейскому армянскому языку гипотезы доиндоевропейского субстрата, т. е. гипотезы о наличии в нем следов иного языка первоначальных жителей Армении.

Действительно вредный и опасный характер приняла деятельность Марра после создания им «теории стадионального развития языков» или «нового учения о языке». В этот период: «Главной мишенью нападок Н. Я. Марра стал “праязык”, т. е. возведение родственных языков к одному первоначальному языку, результатом дифференциации которого они, предполагается, являются. По Марру, родство между языками возникает в процессе схождения, сближения и смешения первоначально разнородных языков. Общий закон развития языков – не от единства к множеству, а от множества к единству».

«Мы не будем вдаваться я оценку позиции Марра в этом вопросе, – благоразумно оговаривается на всякий случай Абаев. – Нам представляется, что концепция праязыка, или языка-основы, будучи неоспоримой для таких групп, как романские языки, славянские, иранские, индоарийские, сохраняет свое значение и для более крупных объединений, как индоевропейская семья, семитическая, тюркская, угро-финская и т. д.»

Самое худшее с Марром было то, что «механически перенося в область языка и языкознания понятия классов, классовой борьбы и пр., он стал огульно клеймить сравнительно-историческое языкознание как «буржуазное», «расистское», «колониалистское» и т. п. При этом он все меньше утруждал себя доказательствами и все больше переходил на декларативный стиль».

В защиту Марра Абаев отмечает, что в засилии, установленном им в науке, виноват был не столько он сам – бывший все же крупным ученым, – сколько его окружение. Но для пострадавших это плохое утешение.

Посмертное ниспровержение Марра было великим облегчением для подсоветских лингвистов: словно их из темницы выпустили. Впрочем, и до того они – даже ближайшие ученики Марра во многих случаях – работали все равно по схеме научно-исторического языкознания, а никакого не стадиального. В работах Марра можно найти негодующие восклицания по этому поводу – новые кадры ученых из нацменов к его возмущению применяли к изучению своего родного чувашского или якутского языка все те же ненавистные ему приемы индоевропейской школы.

Теперь это делается открыто, и потому советская лингвистика уже смогла много дать и еще больше может дать. Устранение монополии марризма – это в значительной степени освобождение от советского гнета творчества и исследования в чисто научной области. То, что подсоветская лингвистическая наука пока скептически относится к последним западным новшествам, вроде структурализма, и работает по испытанным, проверенным опытом, методам прошлого столетия – это, мы полагаем, надо ей поставить в плюс, а не в минус.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 9 июля 1961 года, № 17653, с. 7–8.

Трагедия советской лингвистики

Через все лингвистические труды советских ученых последних лет проходит как бы вздох сожаления и облегчения, выражающийся в словах: «Развитие советского языкознания было сильно задержано засильем школы академика Марра…» «После разгрома теорий Марра советская лингвистика сделала значительные шаги вперед…»

Подобные чувства хорошо понятны автору этих строк, который сам научал языковедение в ленинградском университете в годы расцвета марризма!

Когда Сталин посмертно осудил Марра и его научные схемы, западные и эмигрантские журналисты, в большинстве далекие от лингвистики, стали испытывать к этому последнему сочувствие, следуя принципу, что кого осуждают кремлевские вожди, тому антикоммунисты должны симпатизировать. Подобное представление, однако, наивно и опасно. Разоблачения и реабилитации большевицкими фюрерами работников науки, литературы и искусства носят конъюнктурный характер, диктуясь политическими расчетами данной минуты; но для реального развития культуры они бываю порою гибельны, а порою благодетельны. В данном случае Сталин руководился соображениями момента. Но результатом явилось освобождение русской лингвистики от заумных, непонятных и абсурдных схем Марра, слишком долго ее стеснявших и давивших.

Говоря о Марре, следует, впрочем, всегда ставить себе вопрос, о каком Марре идет, собственно, речь, о Марре какого периода? Ибо в его деятельности можно отметить три периода.

В первый он занимался видимо вполне ценными и серьезными исследованиями кавказских языков, для которых предложил термин «яфетические языки», и в частности развивал гипотезу о родстве между арабским и грузинским языками.

Во второй – перешел к более широкому вопросу о языках Европы и особенно области Средиземного моря до появления арийцев, н здесь тоже его работы были по меньшей мере интересными.

Несчастье для русской науки составил Марр конца его карьеры. К этому времени он выработал неприемлемую для здравого смысла и никогда не принятую зарубежной наукой «глоттогоническую теорию», стал утверждать странные вещи, будто индоевропейские языки не были принесены в Европу извне, а на ее территории самопроизвольно родились из языков иных семей, настаивать, будто все языки мира образовались из четырех фонетических элементов («бер», «рош», «сал», «ион») и изрекать авторитетным и абсолютным тоном нелепости, от которых у настоящих ученых волосы становились дыбом.

Для профессоров и студентов, которые были вынуждены изучать и принимать к сведению его взгляды, дело осложнялось тем, что Николай Яковлевич Марр всегда по-русски писал невероятно трудным, сухим и путанным языком, так что после нескольких страниц читатель чувствовал усталость, словно часами таскал камни. Это, возможно, объяснялось фактом, что для Марра, по отцу шотландца, а по матери грузина, русский язык не был вполне родным. Но тем, кто должен был осилить его сочинения, от того легче не становилось.

Трагедия же была в том, что, с характерной для СССР неумолимостью и безапелляционностью, Марр был провозглашен диктатором, за которым стояла вся мощь правительственного аппарата, гением, и все, что писалось и преподавалось в пределах страны по вопросам лингвистики, было брошено на прокрустово ложе его идей и концепций, и, если им не соответствовало, делалось политически одиозным – и, следовательно, для его авторов и защитников весьма и весьма опасным.

Чем же, собственно, Марр так подкупил большевиков? Абстрактная и сугубо специальная часть его построений несомненно не была доступна партийным лидерам, да и не имела для них ничего особенно обольстительного. Надо полагать, суть была в другом, в одном из упрощенных и общедоступных аспектов его лингвистических воззрений.

А именно в том, что Марр претендовал опрокинуть принятую схему развития языков человечества от первоначального единства ко множественности, и заменить ее обратной схемой: множества мелких племенных языков к единому мировому языку будущего коммунистического общества. Если первая, традиционная схема выражалась опрокинутой пирамидой, то марровская, наоборот, могла быть изображена обыкновенной пирамидой, вершиной кверху.

Политический смысл этой конструкции оказался для компартии вполне постижим и чрезвычайно приятен. В самом деле, мысль об общем праязыке человечества, не совпадает ли она с рассказом Библии, и не содействует ли таким образом сохранению религиозных предрассудков? Новая же теория, наоборот, отбрасывая и всякую «поповщину», так хорошо «увязывалась» с марксизмом-ленинизмом и с обещаниями советского рая на земле для всего рода людского!

Так вот оно и пошло, и в результате и солидные, маститые ученые, и молодые, подающие надежды аспиранты, и студенты бились в удушающей их петле, испытывая чувство, часто граничащее с агонией.

Не мудрено, что крах марровской школы был для всех языковедов в СССР настоящим праздником освобождения – кроме тех, конечно, которые прочно связали себя с обанкротившимся течением; положение этих, должно быть, оказалось незавидным. Как же, все-таки, обстоит с вопросом о происхождении языка в мировой науке?

Бесспорно, что научные данные ведут в направлении противоположном схеме Марра.

Бесспорным стало, что все индоевропейские языки, обнимающие, согласно своему названию, Европу и Индию, с Ираном, Афганистаном, частью советской средней Азии и Кавказа, восходят к общему праязыку, формы которого можно с большой точностью восстановить.

Сведены к общему исходному языку угро-финские языки; семитские и хамитские языки; большая группа негритянских языков банту. Работа над малайо-полинезийскими языками позволила создать более обширную семью австронезийских языков, включающую некоторые языки Индо-Китая (мон-хмер) и Индии (хаси). Сходство финских и тюркских языков заставляет предполагать наличие в прошлом общей семьи урало-алтайских языков, связанной с монгольскими.

Если бы дело свелось к признанию нескольких обширных языковых групп, это уже говорило бы в пользу первоначального единства, хотя бы они и были резко разграничены между собой. Надо учитывать, что трудность установления родства между языками тем большая, чем дальше вглубь тысячелетий мы уходим, чем о более отдаленном родстве идет речь. Расплывчатость выводов в этой области тем неизбежнее, что никакие тексты и памятники не бросают свет на столь седую древность. Но работа лингвистики продолжается.

Проблема родства между арийскими, семитскими и хамитскими языками с одной стороны, и угро-финскими с другой, между основными языками белой расы, уже давно занимала специалистов.

Над первым из этих вопросов продуктивно работали Меллер и особенно Альбер Кюни. Этот последний утверждает наличие общих корней в индоевропейских, семитских и хамитских языках в области имен родства, названий чисел и некоторых обозначений животных, как лисица, волк, и во многих других областях. Так, по мнению Кюни, название числа «пять», латинское «квинкве», греческое «пенте», санскритское «панча», и арабское «хамис» восходят к общему корню «фам».

Работая над вторым вопросом венгерский лингвист Синнеи констатировал присутствие в финских языках некоторого запаса слов (как «вода», «мед», «имя»), тождественных индоевропейским.

Итальянский ученый Тромбетти сделал более смелую попытку найти родство между арийскими языками и языками банту и, неожиданным образом, нашел совпадения даже более убедительные, чем имеющиеся в пользу семитских языков.

После неудачной попытки знаменитого лингвиста Боппа, причислившего малайский язык к арийским, никто не пробовал больше искать аналогии между индоевропейскими и малайо-полинезийскими языками – и, быть может, напрасно. Названия чисел, например, поддаются сближению не с большим трудом, чем семитские, о которых мы говорили выше. Возьмем малайское слово «дуа» (два), «телу» (три), «эмпат» (четыре), в котором корень «пат» можно бы связать с латинским «кватуор» (давшим в румынском языке «па-тру») и бретонским «педер». Не, кажутся в этом смысле безнадежными и имена родства, как «бапа» (отец) и «мак» (мать).

Остаются пока языковые группы, с трудом сближаемые с иными, как языки индейцев или австралийцев; но это легко объяснимо долгой изоляцией, в которой они находились; да и то, иногда в них обнаруживаются неожиданные аналоги с языками иных частей света. В основном, однако, новые исследования постепенно уменьшают число исходных групп и делают все более правдоподобными родственные связи между разными группами.

Итак, обращенная вершиной вниз пирамида остается пока более вероятной схемой, чем обращенная вершиной вверх, и ход исследований все более укрепляет ее позиции. Что до грядущего общего языка – неизвестно, будет ли он еще, или нет, да и стоит ли желать, чтобы был? Родной язык так тесно связан для каждого из нас с национальным чувством, и утеря отдельных языков создала бы сразу такой однообразный мир, лишенный индивидуальных различий, что, в конце концов, приятно сознавать, что за время нашей жизни, по крайней мере, этого никак не случится…

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 20 августа 1959, № 16954, с. 3.

В республике наук

В силу цензурных условий, извлечь из советской печати или художественной литературы картину подлинных чувств и мыслей людей в советской России необычайно трудно. В то же время, научная или техническая литература может порой явиться окном, через которое на миг увидишь какой-то кусочек настоящей реальности, прорвавшейся через все рогатки.

Двухтомник сочинений академика Игнатия Юлиановича Крачковского, одного из крупнейших арабистов мира, бросает такой луч света. Представитель настоящей русской интеллигенции, автор с неожиданной откровенностью говорит о многом то, что сказали бы и его коллеги, и его студенты, если бы смогли и смели говорить свободно.

В предисловии к его сочинениям осторожно отмечено, что профессор Крачковский не был марксистом; поэтому, вслед за перечислением его заслуг, как ученого, идет фраза: «Но само собой разумеется, одно это, вне органически воспринятого марксистского мировоззрения, не могло еще гарантировать от ошибочных концепций, проистекавших от старых представлений, привычных для дореволюционного поколения востоковедов». Типично, пожалуй, и то, что профессор Крачковский был награжден сталинской премией 1-й степени, но… посмертно. (Он скончался в 1951 году).

Даже после этих комментариев, невольно дивишься, читая его статьи. Они все действительно интересны, многие даже и для читателя, далекого от его специальности. Притом, они обладают тем свойством, становящимся, к сожалению, в советских условиях редкостью, что написаны просто и хорошим русским языком, одновременно и красивым, и общепонятным, приближающимся к языку русской классической литературы. А стоило, может быть, процитировать некоторые пассажи из современных лингвистических работ на русском языке, требующие немалого усилия для своего уразумения даже от специалиста, и совершенно неудобопонимаемые для человека без специальной подготовки!

Проблемы, которые Крачковский затрагивает, часто увлекательны. Профессор разбирает, например, вопрос о роли арабского языка на Кавказе, где язык этот служил, до завоевания края Россией, средством международного общения, и где на нем была создана литература в стихах и в прозе, такая, что даже арабы принимали иногда ее образцы за подлинно арабские, и притом старинные, произведения. Значение арабского языка на Кавказе и в Средней Азии привело к созданию в России целой школы военных специалистов арабистов, на фигуре одного из которых, генерал-лейтенанте Богуславском, Крачковский останавливается подробно. Богуславский был, между прочим, приставлен к особе Шамиля в Калуге, после взятия имама в плен, и сумел заслужить со стороны того глубокие дружбу и уважение, следы которых остались в письмах к нему Шамиля.

Другая статья посвящена переводам из Корана и комментариям к нему на польском и белорусском языках, делавшимся литовскими татарами, забывавшими постепенно свой родной язык, но сохранявшими магометанскую веру.

Исключительно интересны и статьи Крачковского, воскресающие фигуры таких выдающихся русских арабистов прошлых времен, как Гордей Семенович Саблуков, бывший, между прочим, учителем Чернышевского, или замечательный писатель и ученый Осип Иванович Сенковский. Крачковский проделал большую работу, чтобы установить источник, откуда этот последний почерпнул мотивы своих «восточных повестей», вызвавших восхищение современников, в том числе Пушкина, и нашел, что сюжеты некоторых из них («Витязь Буланого Коня» и «Бедуин») восходят к средневековому арабскому писателю Итлиди.

Но если сюжет этих статей увлекает, удивляет другое. Никакого налета марксизма, приспособления к советским взглядам и установкам, никакого марризма в лингвистических статьях! (Хотя лично о Марре Крачковский, как и подобает русскому интеллигенту, говорящему о коллеге, упоминает только в почтительном и благожелательном тоне).

Объяснение тут одно: большому ученому, сделавшему честь русской науке за границей, Кремлю выгоднее было дать говорить свободно, даже и в довольно широких пределах, по крайней мере, в сфере его специальности.

Путы, очевидно, все же чувствовались: так, Крачковский оставил план курса арабской литературы, но самую книгу не написал, хотя кому бы как не ему была под силу такая работа? Вероятнее всего не написал потому, что свободно писать такой труд, все же предназначавшийся для довольно широкого читателя, в советских условиях не было возможности.

Реакция на кошмарную советскую действительность мелькает на страницах работ Крачковского лишь вскользь, но все же ощутимо. Так, рассказывая, как к нему пришла некая дама с предложением купить у нее арабскую рукопись для Университетской библиотеки, но не пожелала назвать свою фамилию и сообщить адрес, он добавляет: «Это мне было, впрочем, привычно. Часто предлагавшие рукописи или книги боялись, что их могут конфисковать, боялись открыть свое родство с бывшими владельцами больших библиотек, или компрометировать себя связью с известными когда-то фамилиями».

Еще больше горечи в строках, где Крачковский говорит о работе, которую попытался написать об итальянском гуманисте XVII века Пьетро делла Валле: часть архивов этого гуманиста оказалась в России, но… «для обработки их потребовались некоторые справки в итальянских архивах; получение их затруднялось периодическим перерывом сношений с Италией, и до сих пор эти материалы остаются неопубликованными».

В царское время, еще совсем молодому тогда Крачковскому удалось провести два года (1908–1910) в научной командировке в Сирии и Египте. Потом, несмотря на всю ценность для него контакта с арабским миром, он никогда уже не мог выехать за границу, о чем говорит с тяжелым вздохом. Трудно сказать, захотел бы он, если бы и мог, совсем оставить Россию. Любовь к библиотекам Ленинграда с их научными сокровищами, к русской науке, чувство живого и горячего патриотизма разлиты во всех его работах.

Но наряду с патриотизмом, он был также, – как всякий настоящий ученый, – гражданин всемирной республики знания, где нет ни эллина, ни иудея. Это особенно ярко сказывается в его статье «Аль Андалус». Интерес к мавританской культуре в Испании, которой Крачковский посвятил несколько обстоятельных работ, привел его к сотрудничеству в испанском журнале по арабистике «Аль Андалус», но по политическим соображениям, после гражданской войны в Испании, журнал стало невозможным получать в России, тем паче в нем сотрудничать.

Крачковский говорит по поводу статей, которые писал после этого: «Все же как-то грустно было их писать и печатать, сознавая, что они остаются неведомыми для тех западноевропейских арабистов, которым они, быть может, наиболее близки и понятны…» И прибавляет немного далее: «Но зачем горевать? Ведь всякие ночные кошмары исчезают бесследно с рассветом. Будем думать, что наступит когда-нибудь день, и опять испанские и русские арабисты начнут совместную работу на том поле, где для общечеловеческой мировой науки нет никаких межей; настанет день и опять ласкающие глаз зеленые книжки «Аль Андалус» появятся в кабинете ленинградского арабиста».

Читая его сочинения, из которых встает такой симпатичный и привлекательный образ автора, пожалел я, что мне не довелось когда-то познакомиться с ним ближе. А ведь и не раз видел в университетских коридорах невысокую фигуру еще не старого на вид человека с умным энергичным лицом и длинной белокурой бородой. И меня в студенческие годы чрезвычайно привлекала увлекательная для всех, изучающих романские языки, и в частности испанский, область мавританской культуры и ее воздействия на Испанию. Но мы были перегружены работой, и многое, что было и интересным, и важным, приходилось откладывать на потом, на «потом», которого так и не наступило из-за начала войны.

«Новое русское слово», Нью-Йорк, 30 июля 1960, № 17309, с. 3–4.

Отрывки из воспоминаний. В Ленинградском Университете

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Сергей Есенин

У нас, на филологическом факультете, расположенном в отдельном, сравнительно небольшом доме, направо по набережной, выходя из громадного, длиннющего здания Ленинградского Университета, было и конце тридцатых годов, когда я там учился, много превосходных профессоров.

Латинскую и древнегреческую литературу нам читал граф Иван Иванович Толстой (говорили, что он приходится дядей писателю А. Н. Толстому), маленький и худенький, с густой серебряной шевелюрой и тонкими, еще темными усами, отличавшийся необыкновенной вежливостью и предупредительностью и считавшийся крупным специалистом по античному фольклору. Средневековую и ренессансную литературу преподавал Александр Александрович Смирнов, плотный, широкоплечий, в больших роговых очках и с постоянной приветливой улыбкой на губах. По своему главному интересу в науке, он был одним из немногих в России кельтологов; издательство «Академия» опубликовала, лет за десять до периода, о котором я говорю, древние ирландские саги в его переводе. Позже, кончая университет, я готовился было под его руководством написать диссертацию о Кальдероне; но пришла война, и эта диссертация осталась никогда не написанной… С классицизмом и западной литературой XVIII века нас знакомил Стефан Стефанович Мокульский^438, мужчина атлетического сложения, с орлиным носом, крупными чертами лица и массивным, совершенно голым черепом, бывший почему-то абсолютным кумиром всех студенток.

Про него рассказывали, как анекдот, что он однажды жаловался в деканате: «Когда я перечитываю мои лекции прошлых лет, у меня волосы встают дыбом – так много в них вульгарного социологизма!» (А в тот момент он был, понятно, принужден воленс-ноленс следовать духу времени). «Ну» – говорили, посмеиваясь, студенты – «если уж у Мокульского волосы встали дыбом…»

Нет, я не придумываю и не путаю; у всех троих действительно были именно такие, двойные, имена и отчества. Бывают подобные совпадения; да бывают и более странные. В тот же период нам читал на первом курсе античную историю профессор Раков^439, а французским языком с нами занимался Иван Сергеевич Лебедев. Помню, мне случилось тогда сказать одной знакомой студентке, что нам не хватает только Щукина, чтоб оказались налицо все персонажи известной крыловской басни. Щукина, положим, на моей памяти так и не появилось; но, правда, на одном из старших курсов нам потом преподавал русскую историю XIX века некто Окунь…

Нельзя не вспомнить и заведующего кафедрой романо-германских языков Владимира Федоровича Шишмарева^440, который мог с одинаковой легкостью объяснять и практическое употребление, и все детали истории более или менее любого из европейских языков, от норвежского до португальского, и которому приписывали такую фразу: «Трудно изучать только первые 17 языков; а потом дело идет уже гораздо легче».

Высокий, стройный как юноша и всегда прямой как стрела (хотя он был по возрасту одним из старших среди профессоров), с густыми, опущенными книзу усами, в пенсне, которое он рассеянно снимал и вновь надевал во время лекций, он с большой теплотой и вниманием относился к студентам, особенно же к категории «подающих надежды», и я никогда не забуду долгие и увлекательные разговоры с ним о темах, какие можно бы было разработать в области сравнительного исследования романских языков.

Только недавно я узнал, и это из «Второй книги» Надежды Мандельштам, что Шишмарев когда-то, еще молодым ученым, был учителем ее мужа Осипа Мандельштама и самого Гумилева. Мне бы никогда не пришло в голову…

Вижу я перед глазами, как вчера, и нашу латинистку, Марию Ефимовну Сергеенко^441, всегда в синем халате, коротко, почти по-мужски подстриженную, худощавую и слегка сутулившуюся, со строгим видом, но на самом деле не только превосходную преподавательницу, но и внимательного, заботливого к своим ученикам человека, которую все прямо обожали. Она нас поражала тем, что могла при случае рассказать что-нибудь о жене и дочери Цицерона, об их характере и привычках, и о всех мелочах их повседневной жизни, с такой естественной, непосредственной интонацией, будто она у них в доме каждую неделю пила чай.

Но кто пользовался совершенно исключительной популярностью, это Григорий Александрович Гуковский^442, особый знаток русской литературы XVIII века, но которого публика еще больше ценила за лекции по XIX веку, в частности о пушкинской эпохе. На его лекции собирались даже студенты с совершенно других факультетов Университета, – математики, геологи, историки, – а это в советское время было явлением необычным, хотя в царское, кажется, и практиковалось, – так что даже самый большой зал филфака оказывался набит битком.

Среднего роста худощавый блондин с оседланным очками большим носом, еще молодой – ему было тогда лет 35, – Гуковский не только был от природы блестящий лектор и оратор; он к этому присоединял еще и небывалое умение читать любые стихи так, что они звучали как чудесные и талантливые. Никогда, ни до, ни после, не слышал никого, кто бы так умел декламировать стихи! В его передаче даже второстепенные поэты превращались в почти гениальных.

Когда, в своем курсе, он дошел до Катенина, на которого и полагалась-то всего одна лекция, он выбрал, помню, балладу «Убийца», еще какое-то стихотворение, и потом «Песню греческих гребцов», и посейчас почти полностью оставшуюся у меня в памяти:

Греби и песни пой от скуки,

Тогда и петь, как ветр утих!

От песни не устанут руки,

А сердцу весело от них.

И дальше:

Так Дий судил земному роду…

Услышанный в его исполнении Катенин показался мне чуть ли не равным Пушкину, и я был поражен, что почти совсем не знал поэта такого ранга. Прямо с лекции я побежал в библиотеку, раздобыл томик катенинских стихов… и убедился, что, беря не одно-два стихотворения, а все в ансамбле, и без магии голоса и интонации Гуковского, это поэт хотя и талантливый, но все же которому до Пушкина далеко.

Как у него звучал Пушкин и поэты более или менее близкие ему по силе – это, как говорится, не опишешь словами: мы замирали от восторга. Не удивительно, что так было и на лекциях о Батюшкове, одном из самых замечательных предшественников пушкинской плеяды.

Характеризуя творчество Батюшкова, Гуковский, вполне справедливо, в общем, подчеркивал в числе других вещей, что многие из его метафор ни в коем случае нельзя понимать буквально, указывая, что слова «в вине утопленные чаши» вызывали бы тогда картину дикого разгула, а не дружеского собрания интеллигентной и талантливой молодежи, что когда поэт говорит о «фалерне», это не просто значит «вино», а как бы особое; поэтическое вино, и т. п.

Однако, когда он стал приводить в пример в этом смысле стихотворение «Вакханка», говоря, по поводу фразы

И уста, в которых тает

Пурпуровый виноград,

что нельзя себе и вообразить, чтобы девушка, стремительно убегавшая от гнавшегося за ней влюбленного пастушка, на ходу ела бы при этом виноград, то тут меня нелегкая дернула возражать, и я послал лектору примерно такую записку:

«Вы не упоминаете, что ведь это стихотворение – перевод, и весьма точный, стихов Парни «D’Erygone c’etait la fete», где цитируемое Вами место звучит так:

Se bouche riante et vermeille

Présente a celle de berger

Le fruit colore de la treille^443.

В извинение скажу, что мне было 19 лет, и что я только что внимательно прочел Парни, вполне правильно рассуждая, что без него нельзя как следует понять Пушкина, да и не его одного в русской поэзии.

Между прочим, потом я мог с удивлением убедиться, как основательно этот превосходный поэт забыт у себя на родине! Если, конечно, можно назвать Францию родиной этого креола с острова Святого Маврикия. Кажется, до сих пор не встретил ни одного француза, который бы его в самом деле знал; даже и по имени-то мало кто знает.

Посылать записки профессорам было очень принято тогда; Гуковский и на этот раз получил их несколько, и на другие ответил; о моей же промолчал, хотя по его взгляду я понял, что он меня заметил. Да и заметить-то было не трудно: помимо прочего потому, что я по росту был если не самым высоким в аудитории, то уж верно вторым или третьим.

Григорий Александрович превосходно знал и французский язык и французскую литературу; но я думаю, что происхождение «Вакханки» от его внимания как-то ускользнуло, должно быть согласно поговорке, что «и на старуху бывает проруха».

Месяца два после всего этого мне надо было сдавать экзамен у Мокульского. Как полагалось, я вошел в аудиторию, где он принимал, получил вопросы, подождал пока отвечавший передо мною студент кончил, и приготовился отвечать. Вопросы мне достались Буало и Лафонтен, вроде бы и не страшные, хотя и не столь уж интересные – я бы себе выбрал Корнеля^444 и Лесажа^445, может быть, Ларошфуко^446 и аббата Прево^447. За мною в этот момент других желающих не имелось, и я думал, что мы с профессором будем беседовать тет-а-тет.

Однако внезапно дверь отворилась и вошел Гуковский. У него было какое-то маленькое дело к Мокульскому, и они обменялись несколькими словами, после чего тот, согласно принципам академической вежливости, любезно предложил своему коллеге остаться и принять участие в испытании. Гуковский скользнул по мне взглядом и согласился.

Участие он принял как нельзя более активное, и от его вопросов, – собственно, чуть-чуть сверх программы, но и программы-то сами по себе у нас были огромные, мне пришлось худо. Помню, он меня гонял по «Les embarras de Paris»448, и хотя я их читал, и даже в подлиннике, они для меня сделались самым серьезными embarras, и я был счастлив, когда кое-как из них выпутался и мог перейти к Лафонтену.

Но и с тем получилось не веселее. Басни Лафонтена я знал вполне прилично – и посейчас многие могу прочесть наизусть. Однако когда Гуковский от них перешел к сказкам, которых я не читал, и о которых мог только повторить то, что нам Мосульский говорил в лекциях, эти игриво-грациозные творения галльского гения мне явились совершенно камнем преткновения; помню, у меня аж испарина выступила на лбу, и я в конце концов растерянно замолчал.

Гуковский сделал жест вроде как бы умывая руки, кивнул экзаменатору, – который почти не имел случая и слово вымолвить, – торжествующий взгляд: «вот», мол, – «хороши у нас ученики, дорогой собрат!» – и вышел.

Я сокрушенно протянул Мокульскому свой матрикул, в котором до того ничего не было кроме «отлично», что, впрочем, не было чем-то необычным: среди студентов была довольно большая группа таких, которые учились так же. Получить «хорошо», не говоря уж, упаси Боже, «удовлетворительно», было само по себе неприятностью. Но по западной литературе, одному из самых важных для нас предметов!..

К моему удивлению, Мокульский поставил в мою зачетную книжку жирную пятерку – тогда только что ввели оценку успехов по пятибалльной системе, – и протянул ее мне обратно с заговорщической улыбкой, в которой я ясно прочел: «Мы, западники, своих в обиду всяким там руссистам не даем!»

Жена Гуковского Зоя Владимировна, очаровательная, хотя и немного слишком полная молодая дама, вела с моей группой курс старофранцузского языка (короткий, конечно, но его было довольно, чтобы перед нами открылся замечательный мир этого длинного периода, от кантилены святой Евлалии и шансон де жест до Кретьена де Труа и даже Вильсона). Она была не так уж намного старше нас и часто, в перерывах, вела с нами запросто длинные разговоры. Я с ней не соглашался насчет поэзии, так как она была поклонницей Маяковского, а я его всегда терпеть не мог.

Как-то раз целая компания студенток ее окружила и стала расспрашивать, в чаянии предстоящих экзаменов, а как ее супруг спрашивает: строг или снисходителен?

Я вмешался в их беседу и сказал, что мне это уже известно, так как меня профессор Гуковский экзаменовал по французской литературе. Как я и рассчитывал, все были удивлены: как же это могло произойти? Когда я объяснил, Зоя Владимировна деловито внесла поправку, что, значит, «Григорий Александрович только ассистировал Стефану Стефановичу».

«Н-да, – подумал я про себя, – ежели он так ассистирует, то уж как же спрашивает?!»

Однако как-то получилось, и притом вполне независимо от меня, что курс Гуковского мне довелось сдавать не ему, а другому профессору (вещь, впрочем, довольно обычная). Если не ошибаюсь, меня экзаменовал некий ничем не замечательный профессор Комаров, тоже нам читавший какой-то отрезок русской литературы; результаты, во всяком случае, были вполне благополучные, а спрашивал он меня, кажется, главным образом о Гоголе.

Через бесконечно долгие годы, уже в эмиграции, в Париже, занимаясь иногда в библиотеке Школы Восточных Языков, я не раз видел в руках у студентов и других читателей книги Гуковского. Тогда прежде, в Ленинграде, мы знали главным образом его учебник по русской литературе XVIII в. Теперь я прочел и другие его, более поздние работы, в том числе большую книгу о Гоголе.

Все его вещи написаны с блеском и с мастерством, но не идут в сравнение с тем, как он говорил с кафедры. Разница, как говорится, что между засушенным или свежим цветком… Не будем говорить о том, что он везде проводит советские теории: у ученого в СССР выбора нет, и за это судить нельзя.

Из приложенной к одной из книг заметки я узнал, что Гуковский умер в 1950 году, при каких обстоятельствах не упоминается; нет сведений и о судьбе его супруги.

Но вот что живее всего, рывком, перенесло меня к прошлым дням. В книге Гуковского «Пушкин и русские романтики», издания 1965 года, а впервые опубликованной в 1946 г., я нашел разбор стихотворения Батюшкова «Вакханка»… и на этот раз уже со ссылкой на Парни, и с той же самой цитатой, которую я ему когда-то подсказал:

Se bouche riante et vermeille

Présente a celle de berger

Le fruit colore de la treille…

«Русская жизнь», Сан-Франциско, 15 августа 1973 года, № 7785, с. 3.

1

Капитан Павел Хлопов – персонаж рассказа Л. Н. Толстого «Набег», упоминающийся также в рассказе «Рубка леса».

Вернуться

2

Пьер Милль (Pierre Mille; 1864–1941) – французский писатель, журналист. Один из учредителей и президент Ассоциации колониальных писателей.

Вернуться

3

Клод Фаррер (Claude Farrère; наст. имя Фредерик Шарль Эдуар Баргон; 1876–1957) – французский писатель. Автор популярных приключенческих, фантастических и детективных произведений. Член Французского комитета защиты преследуемой еврейской интеллигенции и Ассоциации защиты памяти маршала Ф. Петена; председатель Союза писателей-комбатантов. В 1959 была утверждена литературная премия его имени.

Вернуться

4

Владимир Михайлович Зензинов (1880–1953) – журналист, политический деятель. Революционер, член партии и боевой организации эсеров. С 1919 в эмиграции, сначала во Франции, затем в США, где до конца жизни жил в Нью-Йорке. Издавал журнал «За свободу», сотрудничал в газете «Новое русское слово» и «Новом журнале».

Вернуться

5

Cum grano salis (лат.) – с оговоркой, с осторожностью.

Вернуться

6

Владимир Пименович Крымов (1878–1968) – писатель, журналист, издатель. До революции издавал иллюстрированный журнал «Столица и усадьба», сотрудничал в «Новом времени» А. С. Суворина. В эмиграции жил во Франции. Автор многочисленных романов, рассказов и очерков.

Вернуться

7

Стефан Жеромский (Stefan Zeromski; 1864–1925) – польский писатель, драматург. Представитель польского критического реализма. Его роман «Пепел» был экранизирован режиссером А. Вайдой.

Вернуться

8

Миколай Рей (Mikolaj Rej; 1505–1569) – польский писатель, поэт, общественный деятель. Один из основателей польской литературы; автор сборников стихов и эпиграмм «Зверинец» и «Зерцало».

Вернуться

9

Ян Кохановский (Jan Kochanowski; 1530–1584) – польский поэт эпохи Возрождения, сыгравший значительную роль в развитии польской поэзии.

Вернуться

10

Луиш де Камоэнс (Luis Vaz de Camoes; 1524–1580) – португальский поэт, драматург, один из основоположников современного португальского языка. Автор эпической поэмы «Луизиада».

Вернуться

11

Михаил Никифорович Катков (1818–1887) – издатель, критик, публицист, тайный советник. Редактор газеты «Московские ведомости».

Вернуться

12

Болеслав Михайлович Маркевич (1822–1884) – писатель, публицист, литературный критик. Наиболее известным его трудом является трилогия, объединяющая романы «Четверть века назад», «Перелом» и «Бездна».

Вернуться

13

Василий Григорьевич Авсеенко (1842–1913) – писатель, критик и публицист, действительный статский советник. Служил чиновником особых поручений в Министерстве народного просвещения. Издатель «Санкт-Петербургских ведомостей». Публиковался в журналах «Заря», «Русский вестник», газете «Русский мир». Наиболее известны его романы «Из-за благ земных», «Млечный путь», «Скрежет зубовный».

Вернуться

14

Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир (1840–1908) – писатель, автор популярных историко-приключенческих романов и повестей. Сын писательницы Евгении Тур.

Вернуться

15

Дмитрий Васильевич Аверкиев (1836–1905) – писатель, драматург, критик консервативного направления, близкий по взглядам к славянофилам. Наиболее известны его пьесы «Фрол Скобеев» и «Каширская старина».

Вернуться

16

Константин Федорович Головин (псевдоним Орловский; 1843–1913) – писатель, публицист, драматург, общественный деятель.

Вернуться

17

Алексей Феофилактович Писемский (1821–1881) – писатель и драматург. Редактировал журнал «Библиотека для чтения». Автор популярных в свое время романов и драм, в том числе антинигилистического романа «Взбаламученное море».

Вернуться

18

Константин Петрович Победоносцев (1827–1907) – государственный деятель консервативных взглядов, литератор, действительный тайный советник, обер-прокурор Святейшего Синода.

Вернуться

19

Дмитрий Андреевич Толстой, граф (1823–1889) – государственный деятель, историк. Обер-прокурор Святейшего Синода. Министр народного просвещения, министр внутренних дел, организатор реформы среднего образования.

Вернуться

20

Иван Давыдович Делянов (1818–1897) – государственный деятель, действительный статский советник. Директор Публичной библиотеки, министр народного просвещения.

Вернуться

21

Пьер Бенуа (Pierre Benoit; 1886–1962) – французский писатель, автор популярных приключенческих романов, некоторые из которых за искажение истории России подвергались критике литераторами-эмигрантами (напр. см. статью «Клюквенный квас» в книге А. Ренникова «Потому и сидим»; СПб.: Алетейя, 2018, с. 765–774). Роман «La Chaussée des géants» в русском издании вышел под названием «Битва гигантов».

Вернуться

22

Эрик Рыжий (Торвальдсон; 950–1003) – скандинавский мореплаватель, первооткрыватель Гренландии.

Вернуться

23

«От ярости викингов избави нас, Господи!» (лат.)

Вернуться

24

Жозеф-Эрнест Ренан (Joseph Ernest Renan; 1823–1892) – французский писатель, историк религии.

Вернуться

25

Владислав (в крещении Василий) Александрович Озеров (1769– 1816) – драматург и поэт. Наиболее известны стихотворные трагедии «Фингал», «Дмитрий Донской» и «Поликсена».

Вернуться

26

Правильно: «Легенды о старинных замках Бретани». Автор: Екатерина Вячеславовна Балобанова (1847–1927) – писательница, историк литературы, педагог, специалист по кельтскому языку.

Вернуться

27

Теодор Клод Анри Эрсар, виконт де ла Вильмарке (Theodore Claude Henri Hersart, vicomte de la Villemarque; 1815–1895) – писатель, собиратель и издатель бретонского фольклора.

Вернуться

28

Франсуа Рене де Шатобриан (Fracois-Rene, vicomte de Chateaubriand; 1768–1848) – французский писатель, политик и дипломат, виконт. Пэр Франции. Ультрароялист, консерватор. Один из первых представителей романтизма.

Вернуться

29

Жан-Франсуа Ле Гонидек (Yann Fransez Vari ar Gonideg; 1775–1838) – французский лингвист, сыгравший важную роль в развитии бретонского языка.

Вернуться

30

Танги Мальманш (Tanguy Malmanche; 1875–1953) – французский писатель и драматург. Представитель бретонской школы бардов «Горседд».

Вернуться

31

Жарль Приэль (Jarl Priel; 1885–1965) – бретонский писатель и драматург, переводчик. Переводил произведения Н. В. Гоголя, В. В. Набокова.

Вернуться

32

Юен ле Дрезен (Youenn le Drézen; 1899–1972) – бретонский писатель и журналист. Переводил на бретонский с греческого (Эсхила), испанского (Кальдерона), французского и немецкого. Писал романы и рассказы о жизни современных бретонцев.

Вернуться

33

Ян-Вари Керверхез (Yann-Vari Kerwerchez; наст. имя Жан Эдмонд Констант Герше, Jean Edmond Constant Guerchet; 1910–1974) – бретонский писатель.

Вернуться

34

Ропарс Эмон (Roparz Hemon; наст. имя Луи Поль Немо, Louis Paul Nemo; 1900–1978) – бретонский писатель, поэт, журналист. Один из основателей и издателей бретонского журнала «Gwalarn».

Вернуться

35

Ян-Бер (Жан-Пьер Гиацинт) Каллох (Jean-Pierre Hyacinthe Calloch; 1888–1917) – бретонский поэт. Погиб во время Первой мировой войны.

Вернуться

36

Франсуа-Мари Люзель (François-Marie Luzel; 1821–1895) – бретонский поэт, фольклорист.

Вернуться

37

Ольга Анстей (наст. имя Ольга Николаевна Штейнберг; 1912–1985) – поэтесса, литературный критик, переводчица. В эмиграции жила в Германии, затем в США. Писала на русском и украинском.

Вернуться

38

Николай Николаевич Туроверов (1899–1972) – поэт. Донской казак, участник Первой мировой, Гражданской и Второй мировой войн.

Вернуться

39

Владимир Алексеевич Смоленский (1901–1961) – поэт. Донской казак. В 1919 воевал в Добровольческой армии, эвакуировался из Крыма. Жил в Тунисе, затем во Франции. Работал на металлургических и машиностроительных заводах, позднее служил бухгалтером. Редактировал литературный альманах «Орион».

Вернуться

40

Валерий Францевич Салатко-Петрище (псевд. Валерий Перелешин; 1913–1992) – поэт, переводчик. С 1920 жил в Китае, входил в литературное объединение «Чураевка». Работал в Русской духовной миссии, затем переводчиком в отделении ТАСС. В 1946 получил советское гражданство. В 1950 переехал в США, затем в Бразилию, где жил до конца жизни в Рио-де-Жанейро.

Вернуться

41

Несчастный случай на производстве (фр.).

Вернуться

42

Тем не менее, человек был послан к дереву (лат.).

Вернуться

43

Борис Анатольевич Нарциссов (1906–1982) – поэт и переводчик. В молодости жил в Эстонии, входил в Юрьевский цех поэтов. Окончил Тартусский университет по специальности химия. Во время войны жил в Германии, затем в Австралии, откуда переселился в США, где жил в Вашингтоне. Выпустил несколько сборников стихов, занимался переводами Эдгара По, а также эстонских поэтов.

Вернуться

44

Владимир Николаевич Трипольский (псевд. Владимир Ант; 1908– 1980) – поэт, журналист, инженер-гидротехник по специальности. Жил и работал в Киеве. В 1943 уехал с беженцами в Германию. В 1951 переехал в США, в Нью-Йорк, затем в Сан-Франциско. Занимался литературной деятельностью, был одним из председателей кружка «Литературные встречи», сотрудничал в газете «Русская жизнь».

Вернуться

45

Елена Петровна Блаватская (1831–1891) – литератор, публицист. Оккультист и спиритуалист, одна из основателей Теософского общества.

Вернуться

46

Валерий Николаевич Ганичев (1933–2018) – писатель, журналист, общественный деятель. Директор издательства «Молодая Гвардия» (1968–1978), главный редактор газеты «Комсомольская правда» (1978– 1980) и журнала «Роман-газета» (1981–2001), председатель правления Союза писателей России (1994–2018).

Вернуться

47

Максим Созонтович Березовский (1745–1777) – композитор, певец-бас.

Вернуться

48

Дмитрий Степанович Бортнянский (1751–1825) – композитор, дирижер, певец, действительный статский советник. Директор Придворной певческой капеллы в Петербурге.

Вернуться

49

Василий Алексеевич Пашкевич (1742–1797) – композитор, дирижер, скрипач, педагог. Один из создателей русской национальной оперы.

Вернуться

50

Николай Александрович Львов (1753–1804) – архитектор, график, поэт, музыкант.

Вернуться

51

Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский (1853–1920) – литературовед, журналист, лингвист.

Вернуться

52

Павел Никитич Сакулин (1868–1930) – литературовед. Приват-доцент и позднее профессор Московского университета, последний председатель Общества любителей российской словесности.

Вернуться

53

Митрофан Викторович Довнар-Запольский (1867–1934) – историк, этнограф, экономист. Сторонник экономического материализма.

Вернуться

54

Джозеф Конрад (Joseph Conrad; наст. имя Юзеф Теодор Конрад Коженевский; 1857–1924) – писатель, поляк по происхождению, получивший признание как классик английской литературы.

Вернуться

55

Никита Яковлевич (Иакинф) Бичурин – путешественник и востоковед, монах. Один из основоположников русского китаеведения.

Вернуться

56

Павел Львович Шиллинг фон Канштадт (1786–1837) – дипломат, историк-востоковед, изобретатель-электротехник. Балтийский немец по происхождению. Участник Отечественной войны 1812 г. Член-корреспондент Петербургской академии наук.

Вернуться

57

Александр Христофорович Бенкендорф (1782–1844) – военачальник, государственный деятель, генерал. Шеф жандармов, главный начальник III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии.

Вернуться

58

Андре Мари де Шенье (Andre Marie de Chenier; 1762–1794) – французский поэт, журналист и политический деятель. В разгар революционного террора обвинен в сотрудничестве с роялистами и казнен на гильотине.

Вернуться

59

Эварист Дезире де Форж Парни (Evariste Désire de Forges; 1753–1814) – французский поэт, виконт.

Вернуться

60

Николя-Жозеф-Лоран Жильбер (Nicolas Joseph Laurent Gilbert; 1751– 1780) – французский поэт. Наиболее известны его сатирические произведения и оды.

Вернуться

61

Антуан-Венсан Арно (Antoine Vincent Arnault; 1766–1834) – французский драматург, поэт-баснописец, государственный деятель.

Вернуться

62

Шарль Юбер Мильвуа (Charles Hubert Millevoye; 1782–1816) – французский поэт.

Вернуться

63

Альфонс де Ламартин (Alphonse Marie Louis de Prat de Lamartine; 1790– 1869) – французский писатель и поэт романтического направления, политический деятель.

Вернуться

64

Иван Иванович Козлов (1779–1840) – поэт и переводчик. Его вольный авторский перевод стихотворения английского поэта-романтика Томаса Мура (Thomas Moore, «Those evening bells») послужил текстом популярной песни «Вечерний звон».

Вернуться

65

Петр Андреевич Вяземский, князь (1792–1878) – поэт, переводчик, литературный критик, публицист, государственный деятель.

Вернуться

66

Иван Иванович Дмитриев (1760–1837) – поэт, баснописец, государственный деятель. В 1810–1814 занимал пост министра юстиции. Наиболее известны его стихотворные сказки, басни и песни.

Вернуться

67

Александр Александрович Полежаев (1804–1838) – поэт и переводчик.

Вернуться

68

Дмитрий Петрович Ознобишин (1804–1877) – поэт, писатель, переводчик, этнограф. Автор баллады «Чудная бандура» (сюжет которой навеян шведской народной балладой), послужившей основой казачьей песни «По Дону гуляет казак молодой».

Вернуться

69

Алексей Демьянович Илличевский (1798–1837) – поэт. Один из воспитанников пушкинского выпуска Царскосельского лицея, статский советник.

Вернуться

70

Аполлон Михайлович Редкин (1807–1867) – государственный деятель, поэт, переводчик.

Вернуться

71

«Поедем, паруса готовы, и Византия зовет меня» (фр.).

Вернуться

72

Адриан Иванович Пиотровский (1898–1937) – переводчик, филолог, театральный критик. Автор либретто балета «Светлый ручей» Д. Д. Шостаковича. В 1928–1937 художественный руководитель Ленинградской фабрики «Совкино» (позднее киностудия «Ленфильм»). В 1937 арестован по обвинению в шпионаже и диверсии и расстрелян.

Вернуться

73

«Я побежден, я попал под жестокое иго» (фр.).

Вернуться

74

Торквато Тассо (1544–1595) – итальянский поэт. Наиболее известна его поэма «Освобожденный Иерусалим».

Вернуться

75

Яков Петрович Полонский (1819–1898) – поэт, писатель, журналист. Автор популярных песен и романсов (напр., «Мой костер в тумане светит»).

Вернуться

76

Анри Труайя (Henri Troyat; наст. имя. Лев Асланович Тарасов; 1911– 2007) – французский писатель армянского происхождения. Автор многих биографий известных русских и французов.

Вернуться

77

«Странная судьба Лермонтова» (фр.).

Вернуться

78

Следовательно (лат.).

Вернуться

79

Святая гильотина (фр.).

Вернуться

80

Владимир Владимирович Крестовский (1839–1895) – писатель, поэт, литературный критик. Наиболее известны его городские романсы, роман «Петербургские трущобы». Автор либретто оперы Н. А. Римского-Корсакова «Псковитянка».

Вернуться

81

Андрей Павлович Новосильский (1837–1881) – офицер Российского Императорского флота, капитан 1-го ранга. Исследователь Охотского и Чукотского морей.

Вернуться

82

Иннокентий Васильевич Федоров (псевд. Омулевский; 1836–1884) – писатель и поэт.

Вернуться

83

Михаил Николаевич Волконский (1860–1917) – писатель и драматург. Автор исторических романов. Один из руководителей «Союза русского народа».

Вернуться

84

С учетом соответствующих различий (лат.).

Вернуться

85

Всеволод Сергеевич Соловьев (1849–1903) – писатель, поэт и журналист. Старший сын историка С.М. Соловьева. Наибольшую известность получили исторические романы и повести, а также «Хроника четырех поколений», семейная эпопея из пяти романов о судьбах дворян Горбатовых.

Вернуться

86

См о нем сноску 1 на с. 22.

Вернуться

87

Марк Алданов (наст. имя Марк Александрович Ландау; 1886–1957) – русский писатель, публицист, химик. С 1919 в эмиграции. Жил во Франции, в 1940 переехал в США, после войны вернулся во Францию. Наиболее известны его исторические романы.

Вернуться

88

Сергей Иванович Фонвизин (1860–1936) – писатель, государственный деятель, коллежский советник.

Вернуться

89

Меняй не меняй – результат один (фр.).

Вернуться

90

Василий Иванович Немирович-Данченко (1845–1936) – писатель, поэт и журналист. Старший брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича Немировича-Данченко. Военный корреспондент во время Русско-турецкой войны 1877–1878, Русско-японской войны (1904–1905). С 1921 в эмиграции, сначала в Германии, затем в Чехословакии.

Вернуться

91

Анастасия Алексеевна Вербицкая (1861–1928) – писательница и журналист. Сама издавала свои многочисленные романы и содействовала публикации других феминистских произведений.

Вернуться

92

Владимир Васильевич Вейдле (1895–1979) – литературовед, поэт. С 1924 в эмиграции. Преподавал историю и христианское искусство в Свято-Сергиевском Богословском институте в Париже.

Вернуться

93

Ирина Владимировна Одоевцева (1895–1990) – поэт, писатель. В 1922 эмигрировала, жила преимущественно в Париже. Автор известных мемуаров «На берегах Невы» и «На берегах Сены». В 1987 вернулась в СССР.

Вернуться

94

Глеб Петрович Струве (1898–1985) – литературный критик, переводчик, поэт. Преподавал историю русской литературы в Лондонском университете, а также в университетах Канады и США.

Вернуться

95

Татьяна Григорьевна Гнедич (1907–1976) – переводчица и поэтесса. В 1944 арестована, приговорена к 10 годам лагерей, в 1956 реабилитирована. Много лет преподавала художественный перевод. Самая известная работа – перевод поэмы Дж. Байрона «Дон Жуан».

Вернуться

96

Роберт Браунинг (Robert Browning; 1812–1889) – английский поэт и драматург.

Вернуться

97

Альбер Самен (Albert Samain; 1858–1900) – французский поэт, издатель.

Вернуться

98

Генри Райдер Хаггард (Sir Henry Rider Haggard; 1856–1925) – английский писатель, юрист. Автор популярных приключенческой романов.

Вернуться

99

Вера Михайловна Инбер (1890–1972) – поэтесса, переводчица, журналистка.

Вернуться

100

Мариэтта Сергеевна Шагинян (1888–1982) – писательница, поэтесса, журналист.

Вернуться

101

Лев Вениаминович Олькеницкий (псевд. Никулин; 1891–1967) – писатель, поэт и драматург, журналист.

Вернуться

102

Морис Леблан (Maurice-Marie-Emile Leblanc; 1864–1941) – французский писатель. Автор романов о сыщике Арсене Люпене.

Вернуться

103

Луи Жаколио (Louis Jacolliot; 1837–1890) – французский писатель. Много путешествовал и жил в Океании, Индии, Индокитае. Автор многочисленных приключенческих и научно-популярных книг.

Вернуться

104

Александр Александрович Смирнов (1883–1962) – литературовед, литературный критик, театровед, переводчик. Основоположник советской кельтологии.

Вернуться

105

Атанас Христов Далчев (1904–1978) – болгарский поэт, переводчик.

Вернуться

106

Виктор Павлович Кин (1903–1938) – писатель и журналист. Активный участник революции и Гражданской войны, коммунист, политработник. В 1937 арестован как «враг народа» и расстрелян.

Вернуться

107

Иван Иванович Макаров (псевд. Макар Буйный; 1900–1937) – писатель. В 1937 арестован как «враг народа» и расстрелян.

Вернуться

108

Дмитрий Дмитриевич Нагишкин (1909–1961) – писатель, книжный иллюстратор.

Вернуться

109

Николай Николаевич Каразин (1842–1908) – писатель, художник. Участник среднеазиатских походов. Военный корреспондент-иллюстратор в Сербско-турецкую и Русско-турецкую войны. Оформлял книги многих отечественных и зарубежных классиков.

Вернуться

110

Антонина Дмитриевна Коптяева (1909–1991) – писательница. С 1932 жила на Колыме со своим мужем, занимавшим руководящий пост, позднее расстрелянным. С 1939 по 1947 училась в Литинституте. Вышла замуж за писателя Ф. И. Панферова.

Вернуться

111

Hominis sapientis – человек разумный (лат.).

Вернуться

112

Вы говорите по-якутски? (фр.)

Вернуться

113

Оттон Николаевич Бетлингк (1815–1904) – ученый языковед, тайный советник. Член Императорской академии наук. Специалист по индийскому и якутскому языкам. Автор 7-томного санскритского словаря.

Вернуться

114

Иннокентий (в миру Иван Евсеевич Попов-Вениаминов; 1797–1879) – епископ Православной Российской церкви. Митрополит Московский и Коломенский. Первый православный епископ Камчатки, Якутии, Прамурья и Северной Америки. Один из основателей Благовещенска. Прославлен в лике святых.

Вернуться

115

Вера Федоровна Панова (1905–1973) – автор романов, повестей, рассказов и пьес. По ее повести «Сережа» режиссер Г. Д. Данелия снял свой первый фильм.

Вернуться

116

Леонид Дмитриевич Ломакин (псевд. Платов; 1906–1979) – писатель и журналист.

Вернуться

117

Виктор Алексеевич Гончаров – писатель-фантаст, один из пионеров советской научной фантастики.

Вернуться

118

Александр Романович Беляев (1884–1942) – писатель-фантаст, журналист. Один из основоположников советской научно-фантастической литературы.

Вернуться

119

Борис Константинович Фортунатов (псевд. Туров; 1886–1936) – политический и военный деятель, зоолог, писатель-фантаст. Эсер, участвовал в Февральской революции. В Гражданскую войну воевал в армии А. В. Колчака, затем перешел на сторону большевиков. С 1920-х гг. заведовал заповедником «Аскания-Нова». В 1934 арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности, отбывал наказание в лагере, в 1936 досрочно освобожден, но остался работать в лагере в качестве вольнонаемного и вскоре умер в лагерной больнице.

Вернуться

120

Владимир Евгеньевич Грушвицкий (псевд. Владимир Орловский; 1889–1942) – химик-фармацевт, писатель-фантаст. Заведующий кафедры неорганической химии Ленинградского фармацевтического института. Писал научно-фантастические романы, повести и рассказы. Умер в блокадном Ленинграде в 1942 от дистрофии.

Вернуться

121

Василий Григорьевич Янчевецкий (псевд. Ян; 1874–1954) – писатель, журналист. В 1918–1919 работал в походной типографии армии Колчака в Сибири. После установления советской власти жил в Средней Азии, работал экономистом, учителем, директором школы, редактором газеты. Вернувшись в Москву в 1928, стал писать исторические повести и рассказы, завоевавшие популярность.

Вернуться

122

Николай Павлович Задорнов (1909–1992) – писатель. Заслуженный деятель культуры Латвийской ССР, лауреат Сталинской премии. Автор популярных исторических романов об освоении Сибири и Дальнего Востока.

Вернуться

123

Леонид Сергеевич Соболев (1898–1971) – писатель и журналист. Председатель правления Союза Писателей РСФСР.

Вернуться

124

Константин Сергеевич Бадигин (1910–1984) – писатель, моряк. В 1938–1940 капитан ледокола «Георгий Седов». Герой Советского Союза (1940). Командир ледокольного отряда Беломорской флотилии в 1941–1943. Автор популярных исторических приключенческих романов и повестей.

Вернуться

125

Георгий Петрович Блок (1888–1962) – литературовед, писатель, переводчик. Двоюродный брат А. А. Блока. Автор исторической повести для детей «Московляне».

Вернуться

126

Сергей Петрович Бородин (1902–1974) – писатель. Автор популярных исторических романов, включая «Дмитрий Донской», трилогию «Звезды над Самаркандом».

Вернуться

127

Иван Антонович Ефремов (1908–1972) – писатель-фантаст, палеонтолог.

Вернуться

128

Дмитрий Сергеевич Мережковский (1865–1941) – писатель, поэт, литературный критик, общественный деятель. Один из основателей русского символизма и жанра историософского романа.

Вернуться

129

Георг Мориц Эберс (Georg Moritz Ebers; 1837–1898) – немецкий ученый-египтолог и писатель. Совершил научные экспедиции в Египет, по результатам которых опубликовал несколько фундаментальных научных трудов. Написал 12 романов, популяризирующих историю Древнего Египта, а также романы об европейской истории XVI в.

Вернуться

130

Болеслав Прус (Boleslaw Prus; наст. имя Александр Гловацкий; 1847–1912) – польский писатель, журналист. Опубликовал большое количество хроник, фельетонов, рассказов. Написал несколько социально-психологических романов, из которых наиболее известен роман «Кукла», а также исторический роман «Фараон».

Вернуться

131

Жюль Мишле (Jules Michelet; 1798–1874) – французский историк и публицист. Автор философских и исторических работ, 6-томной истории Франции.

Вернуться

132

Юрий Владимирович Давыдов (1924–2002) – писатель. Секретарь Союза писателей Москвы (1991–1995).

Вернуться

133

Петр Лаврович Лавров (1823–1900) – философ, публицист, историк. Один из идеологов народничества. Автор так называемой «Рабочей Марсельезы» – русской революционной песни на мелодию французского гимна («Отречемся от старого мира»).

Вернуться

134

Сергей Геннадьевич Нечаев (1847–1882) – нигилист и революционер. Автор «Катехизиса революционера». Осужден за убийство студента А. Иванова. Умер в заключении. Послужил прототипом Петра Верховенского в романе Ф. М. Достоевского «Бесы».

Вернуться

135

Михаил Александрович Бакунин (1814–1876) – революционер. Один из главных теоретиков анархизма.

Вернуться

136

Николай Петрович Синельников (1805–1892) – военный и политический деятель. Губернатор Владимирской, Волынской, Московской и Воронежской губерний. Генерал-губернатор Восточной Сибири.

Вернуться

137

Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, княжна (1827–1909) – русская благотворительница. Во время Крымской войны организовала полевые госпитали. Посещала узников Шлиссельбургской крепости и способствовала строительству церкви в крепости.

Вернуться

138

Евно Фишелевич Азеф (1869–1918) – революционер и провокатор, один из руководителей партии эсеров и одновременно секретный сотрудник Департамента полиции. Организовал и провел ряд терактов, в том числе убийство Великого князя Сергея Александровича, и в то же время выдал полиции многих террористов.

Вернуться

139

Александр Валентинович Амфитеатров (1862–1938) – писатель, публицист, журналист, драматург и театральный критик. С 1922 в эмиграции в Праге, затем в Италии.

Вернуться

140

Дмитрий Михайлович Балашов (1927–2000) – писатель, филолог, общественный деятель. Автор научных сборников и исторических романов. Наиболее известен цикл из 10 романов «Государи Московские» – историческая эпопея жизни Руси XIII–XV вв.

Вернуться

141

Владимир Федорович Тендряков (1923–1984) – писатель, журналист. Многие произведения опубликованы уже после его смерти, в конце 1980-х гг.

Вернуться

142

Луи Арагон (Louis Aragon; наст. имя Луи-Мари Андрие, Louis-Marie Andrieux; 1897–1982) – французский писатель, поэт. Деятель Французской коммунистической партии. Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

Вернуться

143

Андре Мальро (Andre Malraux; 1901–1976) – французский писатель. Министр культуры в правительстве де Голля.

Вернуться

144

Сергей Михайлович Шпигельглас (1897–1941) – майор государственной безопасности. Служил в разведке. Принимал участие в операциях по ликвидации перебежчиков и невозвращенцев из числа сотрудников советских спецслужб. В 1938 арестован, в 1941 расстрелян.

Вернуться

145

Николай Владимирович Скоблин (1893–1937 или 1938) – офицер, участник Первой мировой и Гражданской войн. Советский агент в Белой эмиграции. Участник похищения председателя Русского общевоинского Союза генерала Е. К. Миллера.

Вернуться

146

Надежда Васильевна Плевицкая (1884–1940) – певица, исполнительница русских народных песен и романсов. Жена Н. В. Скоблина. После похищения генерала Е. К. Миллера и бегства мужа арестована и осуждена французским судом за сотрудничество с НКВД и соучастие в похищении. Умерла в заключении.

Вернуться

147

Игорь Миронович Губерман (род. 1936) – писатель, поэт. Принимал участие в диссидентском движении. В 1979 приговорен по сфальсифицированному обвинению к 5 годам исправительно-трудового лагеря. В 1988 эмигрировал в Израиль. Наиболее известен благодаря сатирическим четверостишиям – «гарикам».

Вернуться

148

О вкусах не спорят (лат.).

Вернуться

149

Цитата из «Горе от ума» А. С. Грибоедова: слова П. А. Фамусова.

Вернуться

150

Аксентий Иванович Поприщин – литературный персонаж. Главный герой повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего».

Вернуться

151

Георгий Петрович Фитингоф (1905–1975) – график, иллюстратор детской и приключенческой литературы.

Вернуться

152

Вера Ивановна Крыжановская (псевд. Рочестер; 1857–1924) – писательница. Занималась спиритизмом, оккультизмом. Утверждала, что ее романы продиктованы духом английского поэта графа Рочестера, и использовала его имя в качестве псевдонима. Отмечена Французской Академией наук за точное описание быта Древнего Египта в романе «Железный канцлер Древнего Египта», а также Российской Императорской академией наук за роман «Светочи Чехии». После революции эмигрировала в Эстонию.

Вернуться

153

Джозеф Шеридан Ле Фаню (Joseph Sheridan Le Fanu; 1814–1873) – ирландский писатель. Писал готические романы и повести, рассказы о привидениях.

Вернуться

154

Говард Филлипс Лавкрафт (Howard Phillips Lovecraft; 1890–1937) – американский писатель и журналист, работавший в жанре «фэнтези».

Вернуться

155

Клайв Стейплз Льюис (Clive Staples Lewis; 1898–1963) – британский ирландский писатель, поэт, преподаватель. Наиболее известные произведения – «Хроники Нарнии», «Космическая трилогия», «Письма Баламута».

Вернуться

156

Имеется в виду роман К. С. Льюиса «Мерзейшая мощь» – последняя часть цикла научно-фантастических романов «Космическая трилогия».

Вернуться

157

Ханс Аксель фон Ферзен (Hans Axel von Fersen; 1755–1810) – шведский военный и политический деятель. Участвовал в войне американских штатов за независимость. Один из ближайших соратников Людовика XVI и Марии-Антуанетты. В июне 1791 подготовил побег королевской четы из Франции, окончившийся неудачей.

Вернуться

158

Анатолий Корнелиевич Виноградов (1888–1946) – писатель, переводчик.

Вернуться

159

Жак Казот (Jacques Cazotte; 1719–1792) – французский писатель. Участвовал в деятельности секты мартинистов, однако, во время Французской революции разошелся с ними во взглядах, оставаясь приверженцем монархии. Революцию не принял, был казнен.

Вернуться

160

Тосимити Окубо (1830–1878) – японский политик. В разные годы министр финансов, министр внутренних дел Японии.

Вернуться

161

В оде «Фелица» Г. Р. Державин под именем Фелицы изобразил Екатерину II.

Вернуться

162

Дороти Ли Сейерс (Dorothy Leigh Sayers; 1893–1957) – английская писательница, драматург, переводчик. Одна из основателей британского Детективного клуба.

Вернуться

163

Константин Георгиевич Шильдкрет (1886–1965) – писатель и сценарист.

Вернуться

164

Тохтамыш (?-1406) – хан Золотой Орды в 1380–1395 гг.

Вернуться

165

Борис Андреевич Можаев (1923–1996) —писатель, поэт.

Вернуться

166

Времена меняются (лат.).

Вернуться

167

Василий Иванович Белов (1932–2012) – писатель, поэт. Один из родоначальников «деревенской прозы».

Вернуться

168

Фридрих Наумович Горенштейн (1932–2002) —писатель, драматург. С 1980-х в эмиграции, сначала в Вене, затем в Берлине.

Вернуться

169

Отсюда гнев (лат.).

Вернуться

170

Виктор Петрович Астафьев (1924–2001) – писатель, драматург, публицист, общественный деятель.

Вернуться

171

Владимир Алексеевич Солоухин (1924–1997) – писатель, поэт, публицист. Один из самых значительных представителей «деревенской прозы».

Вернуться

172

Юван Николаевич Шесталов (1937–2011) – первый профессиональный поэт и писатель манси (коренного населения Ханты-Мансийского автономного округа).

Вернуться

173

Алим Пшемахович Кешоков (1914–2001) – поэт, писатель. Народный поэт Кабардино-Балкарской АССР.

Вернуться

174

Григорий Соломонович Померанц (1918–2013) – писатель, публицист. Участник диссидентского движения.

Вернуться

175

Вольфганг Казак (Wolfgang Kasack; 1927–2003) – немецкий литературовед, переводчик, славист. Автор «Лексикона русской литературы XX века».

Вернуться

176

Георгий Николаевич Владимов (наст. имя Волосевич; 1931–2003) – советский писатель, журналист, литературный критик. С 1983 в эмиграции, в Германии. В 1990 восстановлен в советском гражданстве и вернулся в Россию.

Вернуться

177

На войне как на войне (фр.).

Вернуться

178

Борис Андреевич Лавренев (наст. имя Сергеев; 1891–1959) – писатель, поэт, драматург, переводчик. Участник Гражданской войны. Военный корреспондент во время Второй мировой войны.

Вернуться

179

Рони-старший (Joseph Henri Rosny; наст. имя Ж.-А.-О. Боэкс; 1856–1940) – французский писатель бельгийского происхождения. В течение ряда лет писал вместе с младшим братом. Автор многих фантастических романов.

Вернуться

180

Геннадий Филимонович Сысолятин (1922–2003) – поэт, писатель, переводчик, журналист и литературный критик. Заслуженный деятель искусств Хакасии.

Вернуться

181

Чимит-Доржи Цыдендамбаевич Цыдендамбаев (1918–1977) – бурятский писатель, поэт.

Вернуться

182

Даширабдан Одбоевич Батожабай (1921–1977) – бурятский писатель, драматург.

Вернуться

183

Яков Яковлевич Кулдуркаев (1894–1966) – мордовский поэт, писатель. Участник Первой мировой войны. В 1938 репрессирован как «враг народа». Реабилитирован в 1958.

Вернуться

184

Кузьма Григорьевич Абрамов (1914–2008) – писатель, драматург. Народный писатель республики Мордовия. Главный редактор Мордовского книжного издательства.

Вернуться

185

Никул Эркай (наст. имя Николай Лазаревич Иркаев; 1906–1978) – мордовский поэт, писатель, драматург, переводчик.

Вернуться

186

Иван Петрович Кривошеев (псевд. Илька Морыця) (1898–1967) – мордовский поэт. Педагог. Заслуженный учитель Мордовской АССР.

Вернуться

187

Юрий Сергеевич Рытхэу (1930–2008) – писатель, переводчик. Писал на чукотском и русском.

Вернуться

188

Грант Игнатьевич Матевосян (1935–2002) – армянский писатель, драматург, публицист.

Вернуться

189

Фазиль Абдулович Искандер (1929–2016) – писатель, поэт, журналист, общественный деятель.

Вернуться

190

Чингиз Торекулович Айтматов (1928–2008) – писатель, политический деятель. Народный писатель Киргизии. Писал на киргизском и русском языках.

Вернуться

191

Федор Александрович Абрамов (1920–1983) – писатель, публицист, литературовед. Один из наиболее известных представителей «деревенской прозы».

Вернуться

192

Евдокия Мироновна Ольшанская (Д. М. Зайденваг; 1929–2003) – поэтесса, литературовед.

Вернуться

193

Давид Самойлов (наст. имя Давид Самуилович Кауфман; 1920–1990) – поэт и переводчик.

Вернуться

194

Борис Алексеевич Чичибабин (наст. имя Полушин; 1923–1994) – поэт. Издавался преимущественно в самиздате.

Вернуться

195

Мария Сергеевна Петровых (1908–1979) – поэтесса и переводчица. Заслуженный деятель культуры Армянской ССР (1970).

Вернуться

196

Денис Иванович Зубрицкий (1777–1862) – галицко-русский ученый, историк. Автор «Истории Галицкой Руси».

Вернуться

197

Яков Федорович Головацкий (1814–1888) – галицкий поэт, писатель, ученый. Ректор Львовского университета. Представитель романтизма в украинской литературе. Был униатским священником, но позднее сложил с себя сан и принял православие.

Вернуться

198

Александр Васильевич Духнович (1803–1865) – писатель, поэт, русинский греко-католический священник. Один из зачинателей русофильского движения в Прикарпатской Руси.

Вернуться

199

Адольф Иванович Добрянский-Сачуров (1817–1901) – карпаторосский писатель, юрист, общественный деятель. Идеолог возвращения униатов в православие. Автор работ по истории, этнографии, религиозной и политической ситуации в австрийской Руси.

Вернуться

200

Василий Иванович Кельсиев (1835–1872) – журналист, писатель, переводчик.

Вернуться

201

Сергей Яковлевич Эфрон (1893–1941) – писатель, поэт. Муж М. И. Цветаевой.

Вернуться

202

Николай Павлович Гронский (1909–1934) – поэт. С 1920 в эмиграции. Погиб в результате несчастного случая в парижском метро, не напечатав при жизни своих стихотворений.

Вернуться

203

Алджернон Чарльз Суинберн (Algernon Charles Swinburne; 1837– 1909) – английский поэт.

Вернуться

204

Роман Борисович Гуль (1896–1986) – писатель, журналист, критик, общественный деятель. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Белый офицер. С 1920 в эмиграции, сначала в Берлине, затем в Париже, а с 1950 – в Нью-Йорке. С 1959 главный редактор нью-йоркского журнала «Новый журнал».

Вернуться

205

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836–1921) – писатель, драматург, журналист, критик, переводчик.

Вернуться

206

Александр Сергеевич Гершельман (1893–1977) – офицер, участник Белого движения.

Вернуться

207

Анатолий Борисович Мариенгоф (1897–1962) – поэт, драматург. Один из основателей имажинизма.

Вернуться

208

Вадим Габриэлевич Шершеневич (1893–1942) – поэт, переводчик. Один из основателей и теоретиков имажинизма.

Вернуться

209

Иван Васильевич Грузинов (1893–1942) – поэт, критик. Участник группы имажинистов.

Вернуться

210

Виктор Платонович Некрасов (1911–1987) – писатель. Автор повести «В окопах Сталинграда». С 1974 в эмиграции во Франции, заместитель главного редактора журнала «Континент».

Вернуться

211

Наум Моисеевич Коржавин (1925–2018) – поэт, журналист, драматург, переводчик. С 1973 в эмиграции в США.

Вернуться

212

Василий Семенович (наст. имя Иосиф Соломонович) Гроссман (1905– 1964) – писатель, журналист. Участник второй мировой войны. Автор романа «Жизнь и судьба», запрещенного в СССР, вышедшего на Западе после смерти писателя.

Вернуться

213

Мария Валентиновна Ватсон (урожд. Де Роберти де Кастро де ла Серда; 1848–1932) – поэтесса, переводчица. Из семьи испанских аристократов, переехавших в Россию. Писала стихи на русском, переводила со многих европейских языков. Автор многих биографических очерков и книг из серии «Жизнь замечательных людей».

Вернуться

214

Борис Андреевич Пильняк (наст. имя Вогау; 1894–1938) – писатель. Казнен по сфабрикованному обвинению в шпионаже.

Вернуться

215

Михаил Ефимович Кольцов (наст. имя. Моисей Хаимович Фридлянд; 1898–1940) – писатель, журналист, общественный деятель. По обвинению в антисоветской троцкистской деятельности и участии в контрреволюционной террористической организации расстрелян.

Вернуться

216

Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, князь (1890–1939) – поэт, литературовед, критик, журналист. Участник Первой мировой и Гражданской войн. С 1920 в эмиграции. В 1932 переехал в Советский Союз. В 1937 арестован и приговорен по подозрению в шпионаже к 8 годам исправительно-трудовых работ. Умер в лагере под Магаданом.

Вернуться

217

Тициан Юстинович Табидзе (1895–1937) – грузинский поэт, переводчик. Казнен по ложным обвинениям.

Вернуться

218

Лев Моисеевич Квитко (1890–1952) – поэт. В 1949 в числе ведущих деятелей Еврейского антифашистского комитета арестован, обвинен в измене Родине и приговорен к высшей мере наказания.

Вернуться

219

Александр Васильевич Косарев (1903–1939) – комсомольский, партийный и государственный деятель. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Инициатор создания Высшей лиги СССР по футболу и спортивного общества «Спартак». Как «враг народа» расстрелян.

Вернуться

220

Разумник Васильевич Иванов(-Разумник) (1878–1946) – писатель, литературный критик. В 1930-е неоднократно арестован. С 1941 жил в Германии. Написал «Тюрьмы и ссылки», а также очерки «Писательские судьбы».

Вернуться

221

Леонид Иванович Добычин (1894–1936?) – писатель. После резкой критики его произведений на собрании в Ленинградском Союзе писателей исчез. Предположительно покончил с жизнью. Существует альтернативная версия, что писатель разыграл самоубийство, и оставшуюся жизнь жил под чужой фамилией.

Вернуться

222

Юрий Николаевич (Насонович) Тынянов (1894–1943) – писатель, поэт, драматург, литературовед, переводчик.

Вернуться

223

Даниил Лукич Мордовцев (1830–1905) – писатель, историк, публицист.

Вернуться

224

Энтони Троллоп (Anthony Trollope; 1815–1882) – английский писатель. Наиболее известные произведения – цикл романов «Барсетширские хроники» о жизни англиканских священников в провинциальной Англии.

Вернуться

225

Джейн Остин (Jane Austen; 1775–1817) – английская писательница.

Вернуться

226

Генри Джеймс (Henry James; 1843–1916) – американский писатель, драматург. Большую часть жизни прожил в Англии.

Вернуться

227

Томас Гарди (также Харди) (Thomas Hardy; 1840–1928) – английский писатель, поэт.

Вернуться

228

Енох Арнольд Беннетт (Enoch Arnold Bennett; 1867–1931) – английский писатель, драматург, журналист, литературный критик.

Вернуться

229

Евгений Дмитриевич Поливанов (1891–1938) – лингвист, востоковед, литературовед. Один из основоположников советской социолингвистики. Создатель оригинальной теории языковой эволюции. По обвинению в шпионаже в пользу Японии арестован и расстрелян.

Вернуться

230

Сергей Адамович Колбасьев (1899–1942) – писатель, поэт, капитан-лейтенант военно-морского флота. В 1937 арестован и по статье «измена Родине», осужден. Официальная справка гласила, что умер от лимфосаркомы в октябре 1942, хотя очевидцы утверждали, что вместе с большой группой заключенных замерз на лесоповале в Талнахе в феврале 1938.

Вернуться

231

Владимир Владимирович Ермилов (1904–1965) – литературовед, критик. В разные годы был редактором журналов «Молодая гвардия», «Красная новь», а также «Литературной газеты».

Вернуться

232

Юлиан Григорьевич Оксман (1895–1970) – литературовед. Пушкинист. Организатор и первый ректор Одесского археологического института, заместитель директора Пушкинского дома в Петрограде. В 1936 и 1941 арестован и осужден, проведя в лагерях в общей сложности 10 лет.

Вернуться

233

Софи Ворисгофер (Sophie Wörishofer; 1839–1890) – немецкая писательница. Писала преимущественно приключенческие романы для юношества.

Вернуться

234

Пьер Алексис Понсон дю Террай (Pierre Alexis vicomte Ponson du Terrail; 1829–1871) – французский писатель, автор многочисленных приключенческих романов. Создатель популярного персонажа разбойника Рокамболя.

Вернуться

235

Наталья Ильинична Сац (1903–1993) – театральный режиссер, публицист, драматург. Основатель и руководитель шести детских театров, включая первый в мире музыкальный театр для детей, носящий ее имя. Народная артистка СССР.

Вернуться

236

Теодор Агриппа д’Обинье (Theodore Agrippa d’Aubigne; 1552–1630) – французский поэт, писатель, историк.

Вернуться

237

Пер с фр. В. Левик: «Дурное, гадкое – мне часто говорили, – / Старайся позабыть, предай его могиле, / Чтоб воскрешенное в твоих писаньях зло / Потомков нравственность испортить не смогло».

Вернуться

238

Алексей Александрович Сурков (1899–1983) – поэт, журналист, критик, общественный деятель.

Вернуться

239

Леонид Ильич Борисов (1897–1972) – писатель. Наиболее известен первый его роман «Ход конем». Написал также повесть о А. С. Грине «Волшебник из Гель-Гью».

Вернуться

240

Николай Корнеевич Чуковский (1904–1965) – писатель, переводчик. Сын К. И. Чуковского.

Вернуться

241

Сергей Митрофанович Городецкий (1884–1967) – поэт, переводчик. Написал новое либретто оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя», получившей название «Иван Сусанин».

Вернуться

242

Михаил Александрович Зенкевич (1886–1973) – поэт, журналист, переводчик.

Вернуться

243

Виктор Владимирович Виноградов (1895–1969) – лингвист, литературовед. Автор ряда работ по истории языкознания. Директор Института языкознания и Института русского языка АН СССР.

Вернуться

244

Самуил Борисович Бернштейн (1911–1997) – лингвист, диалектолог, балканист.

Вернуться

245

Иван Иванович Мещанинов (1883–1967) – лингвист, археолог.

Вернуться

246

Евгения Соломоновна Гинзбург (1904–1977) – журналистка, писатель. В 1937 репрессирована по обвинению в участии в троцкистской террористической организации. Провела 10 лет в тюрьмах и колымских лагерях.

Вернуться

247

Сергей Петрович Мельгунов (1880–1956) – историк, политический деятель, журналист. С 1922 в эмиграции. Принимал участие в издании еженедельника «Борьба за Россию». Автор книг, посвященных Русской революции и Гражданской войне, наиболее известной из которых является «Красный террор в России».

Вернуться

248

Борис Александрович Штейфон (1881–1945) – участник Первой мировой и Гражданской войн. Деятель Белого движения на Юге России. Командир Русского охранного корпуса.

Вернуться

249

Наталья Евгеньевна Горбаневская (1936–2013) – поэтесса, переводчица. Правозащитник. Участница диссидентского движения в СССР. С 1975 в эмиграции, жила в Париже.

Вернуться

250

Высшая мера наказания.

Вернуться

251

Матьяш Ракоши (Rákosi Mátyás; наст. имя Матьяш Розенфельд; 1892– 1971) – генеральный секретарь Венгерской коммунистической партии. Председатель Совета министров Венгерской народной республики.

Вернуться

252

Имре Надь (Imre Nagy; 1896–1958) – венгерский политический и государственный деятель. Премьер-министр Венгерской народной республики.

Вернуться

253

В полном составе, сполна (лат.).

Вернуться

254

Леонид Иванович Бородин (1938–2011) – советский писатель, поэт, журналист. Принимал участие в диссидентском движении, в организации «Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа». Был приговорен к 6 годам лагерей строго режима. После освобождения занимался литературной деятельностью, сотрудничал в самиздатовском журнале «Вече». В 1982 осужден за «антисоветскую агитацию пропаганду» на 15 лет, освобожден досрочно в 1987. Был главным редактором журнала «Москва».

Вернуться

255

ВСХСОН – Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа.

Вернуться

256

Александр Александрович Зиновьев (1922–2006) – философ, писатель, публицист. В 1978 лишен советского гражданства, жил в Германии. В 1999 вернулся в Россию.

Вернуться

257

Дмитрий Сергеевич Дудко (1922–2004) – священник Русской православной церкви Московской патриархии. В 1980 арестован за антисоветские проповеди, однако обратился с открытым «покаянным» письмом к патриарху, а затем по телевидению. Был духовником газеты «Завтра», печатал там свои статьи.

Вернуться

258

Андрей Алексеевич Амальрик (1938–1980) – писатель, публицист. Диссидент. С 1976 в эмиграции.

Вернуться

259

Александр Александрович Мосолов (1854–1939) – военачальник, дипломат. Генерал-лейтенант. Участник Русско-турецкой и Гражданской войн. В эмиграции жил во Франции и Болгарии. Один из руководителей Союза объединенных монархистов.

Вернуться

260

Владимир Борисович (Адольф Андреас Вольдемар) Фредерикс (1838– 1927) —государственный деятель. Генерал-адъютант. Последний Министр Императорского Двора Российской империи.

Вернуться

261

Алексей Андреевич Волков (1859–1929) – камердинер императрицы Александры Федоровны. После отречения Николая II добровольно последовал с царской семьей в ссылку. В Екатеринбурге была арестован ЧК и приговорен к смерти, но бежал с места казни. С 1922 жил в Эстонии.

Вернуться

262

Анастасия Васильевна Гендрикова, графиня (1888–1918) – фрейлина императрицы Александры Федоровны. Добровольно поехала с царской семьей в ссылку в Тобольск, а затем в Екатеринбург, где арестована, перевезена в Пермскую тюрьму, а затем расстреляна.

Вернуться

263

Евгений Сергеевич Боткин (1865–1918) – лейб-медик семьи Николая II. Казнен вместе с царской семьей.

Вернуться

264

Климентий Григорьевич Нагорный (1887–1918) – матрос гвардейского экипажа, дядька цесаревича Алексея Николаевича. Последовал за царской семьей в ссылку. Арестован и убит большевиками незадолго до расправы над царской семьей в Екатеринбурге.

Вернуться

265

Пьер Жильяр (Pierre Gilliard; 1879–1962) – преподаватель французского языка. Учил детей Николая II. Сопровождал его семью в Тобольск, но по прибытии в Екатеринбург был отдален от царской семьи. В 1920 вернулся на родину в Швейцарию. Опубликовал книгу «Тринадцать лет при русском дворе: Трагическая судьба Николая II и его семьи».

Вернуться

266

Архимандрит Николай (в миру Чарльз Сидней Гиббс; Charles Sydney Gibbes; 1876–1963) – священнослужитель Русской Православной Церкви. Последовал в ссылку с царской семьей, однако в Екатеринбурге был с нею разлучен. Жил в Китае, принял православие, посвящен в архимандриты. В 1937 вернулся в Англию, основал православные приходы в Лондоне и затем в Оксфорде.

Вернуться

267

Евгений Степанович Кобылинский (1875–1927) – военный, полковник. Начальник Царскосельского караула и особого отряда по охране царской семьи в Тобольске. После Гражданской войны жил в Рыбинске. В 1927 по обвинению в «монархическом заговоре» арестован и казнен. Нижеследующие сведения про эмиграцию ошибочны.

Вернуться

268

Алексей Степанович Хомяков (1804–1860) – поэт, философ, богослов, публицист. Один из основоположников славянофильства.

Вернуться

269

Юлия Леонидовна Сазонова (1887–1957) – поэт, литературный критик, историк театра. С 1920 в эмиграции, жила в Болгарии, Италии, Франции, США.

Вернуться

270

Лев Александрович Мей (1822–1862) – поэт, писатель, драматург, переводчик. По драмам в стихах «Царская невеста», «Псковитянка» и «Сервилия» были написаны оперы Н. А. Римского-Корсакова.

Вернуться

271

Николай Константинович Михайловский (1842–1904) – публицист, литературовед, критик, переводчик. Теоретик народничества.

Вернуться

272

Сергей Сергеевич Максимов (1916–1967) – писатель, поэт, драматург. В эмиграции жил в Германии и США. Входил в редколлегию журнала «Грани» (Франкфурт-на-Майне). Наиболее известное произведение – роман «Денис Бушуев».

Вернуться

273

Сравнение не доказательство (фр.).

Вернуться

274

Валерий Иоильевич Язвицкий (1883–1957) – писатель, поэт, драматург, журналист.

Вернуться

275

Для данного случая, для этой цели (лат.).

Вернуться

276

«О монархии» (лат.).

Вернуться

277

Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс (1869–1962) – писатель, критик, публицист. Член ЦК Конституционно-демократической партии. С 1918 в эмиграции в Англии, в 1951 переехала в США. Наибольшую известность получили 2-томная биография А. С. Пушкина, а также три тома воспоминаний.

Вернуться

278

Кирилл Дмитриевич Померанцев (1906–1991) – поэт, журналист, литературный критик. С 1919 в эмиграции. Многолетний сотрудник газеты «Русская мысль» (Париж).

Вернуться

279

Юрий Ильич Дружников (наст. имя Юрий Израилевич Альперович; 1933–2008) – советский писатель, журналист. Диссидент. С 1987 в эмиграции.

Вернуться

280

Вадим Валерианович Кожинов (1930–2001) – литературовед, критик, публицист.

Вернуться

281

Крайности сходятся (фр.).

Вернуться

282

Дмитрий Дмитриевич Минаев (1835–1889) – поэт, журналист, критик, переводчик. Автор многочисленных сатирических стихов и переводов, пародий.

Вернуться

283

Бойтесь данайцев и дары приносящих (лат.).

Вернуться

284

Александр Ширяевец (наст. имя А. В. Абрамов; 1887–1924) – поэт, писатель, драматург.

Вернуться

285

Отсюда гнев (лат.).

Вернуться

286

Алексей Алексеевич Ганин (1893–1925) – поэт, писатель. Расстрелян по обвинению в принадлежности к «Ордену русских фашистов».

Вернуться

287

Борис Александрович Глубоковский (1894–1932) —писатель,журналист, драматург, актер, режиссер. По обвинению в принадлежности к «Ордену русских фашистов» был арестован и приговорен к 10 годам заключения в Соловецком лагере особого назначения. В лагере публиковался в журнале «Соловецкие острова», газете «Новые Соловки», с его участием был создан театр, в котором он занимался режиссурой.

Вернуться

288

Василий Николаевич Чекрыгин (1897–1922) – живописец. Участник союза художников и поэтов «Искусство-жизнь» («Маковец»). Трагически погиб, попав под поезд.

Вернуться

289

Он же (англ.).

Вернуться

290

Василий Иванович Лебедев (-Кумач) (1898–1949) – поэт. Автор популярных советских песен.

Вернуться

291

Александр Алексеевич Жаров (1904–1984) – поэт. Автор гимна пионерии «Взвейтесь кострами, синие ночи».

Вернуться

292

Почти (лат.).

Вернуться

293

Александр Степанович Рославлев (1883–1920) – писатель, поэт, публицист.

Вернуться

294

С оговоркой, с осторожностью (лат.).

Вернуться

295

Жизнеописание (лат.).

Вернуться

296

В тексте Н. А. Некрасова: «Преодолейте истерику. / Вы нам продайте паи, / Деньги пошлите в Америку».

Вернуться

297

Автор стихов – русский поэт В. М. Тривус (1895–1920?).

Вернуться

298

Алексей (Лазарь) Яковлевич Каплер (1903–1979) – кинодраматург, ведущий телепрограммы «Кинопанорама».

Вернуться

299

Юрий Михайлович Лотман (1922–1993) – литературовед, культуролог. Заведующий кафедры русской литературы Тартуского университета.

Вернуться

300

Как выстрелил из пистолета (нем.).

Вернуться

301

Владимир Наумович (Билль-)Белоцерковский (1885–1970) – писатель, драматург.

Вернуться

302

Иван Александрович Ильин (1883–1954) – философ, писатель, публицист. Идеолог Русского Общевоинского Союза. В 1922 был выслан из России на «философском пароходе». С 1938 жил в Швейцарии.

Вернуться

303

«Не желаете ли в гости? – муху спрашивал паук» (начало детского стиха «Паук и муха» английской поэтессы XIX в. Мэри Хауитт [Mаry Howitt]).

Вернуться

304

Лариса Николаевна Васильева (1935–2018) – поэтесса, писатель, драматург.

Вернуться

305

Лариса Михайловна Рейснер (1895–1941) – поэтесса, журналистка, политический деятель. Революционерка. Участница Гражданской войны.

Вернуться

306

Владимир Ананьевич Злобин (1894–1967) – поэт, критик. Секретарь и хранитель архива Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского. С 1919 в эмиграции.

Вернуться

307

Маркиз Астольф-Луи-Леонор де Кюстин (Astolphe-Louis-Leonor, marquis de Custine; 1790–1857) – французский писатель, путешественник. Известен своими записками «Россия в 1839 году», где страна изображена в негативных тонах.

Вернуться

308

Эрнст Иосифович Неизвестный (1925–2016) – скульптор. С 1976 в эмиграции в США.

Вернуться

309

Мария Вячеславовна Волкова (1902–1983) – поэтесса. Из потомственной казачьей семьи. С 1920 в эмиграции. Жила в Литве, затем в Германии.

Вернуться

310

Ирина Евгеньевна Сабурова (1907–1979) – писательница. После Второй мировой войны жила в Германии. Супруга поэта и журналиста А. М. Перфильева.

Вернуться

311

Борис Юлианович Поплавский (1903–1935) – поэт и писатель русского зарубежья. С 1920 с семьей в эмиграции.

Вернуться

312

Григорий Яковлевич Бакланов (наст. имя Фридман) (1923–2009) – писатель, журналист, сценарист.

Вернуться

313

Василий Илларионович Селюнин (1927–1994) – литератор. Активный публицист периода перестройки.

Вернуться

314

Андрей Александрович Нуйкин (1931–2017) – писатель, публицист, критик. Секретарь Союза писателей Москвы. Активный публицист периода перестройки.

Вернуться

315

Юрий Федорович Карякин (имя при рождении Ю. А. Морозов; 1930– 2011) – писатель, литературовед, журналист, общественный деятель.

Вернуться

316

Анатолий Андреевич Ананьев (наст. фамилия Северский; 1925–2001) – писатель. Долгие годы – главный редактор журнал «Октябрь».

Вернуться

317

Федор Михайлович Бурлацкий (1927–2014) – журналист, политолог. Соавтор «Морального кодекса строителя коммунизма». Заведующий кафедрой марксистско-ленинской философии в Институте общественных наук при ЦК КПСС.

Вернуться

318

Майя Анатольевна Ганина (1927–2005) – писательница.

Вернуться

319

Евгений Иванович Носов (1925–2002) – писатель.

Вернуться

320

См. статью «Карета Чацкого» в № 10 «Нашей страны» от 22 января 1949, с. 3–5. Также опубликовано в книге Б. Ширяев «Бриллианты и булыжники» (СПб.: Алетейя, 2016, с. 8–14).

Вернуться

321

Игорь Ростиславович Шафаревич (1923–2017) – математик, публицист, общественный деятель. Лауреат Ленинской премии за цикл работ по алгебре. Академик РАН. Автор историко-философских публикаций, наибольшую известность получила «Русофобия».

Вернуться

322

Страшно сказать (лат.).

Вернуться

323

Кайсын Шуваевич Кулиев (1917–1985) – балкарский поэт, писатель, журналист. После депортации балкарского народа в Среднюю Азию (в 1943) жил в Киргизии. Вернулся в родные края в 1956.

Вернуться

324

Георгий Петрович Федотов (1886–1951) – историк, философ, публицист. С 1925 в эмиграции во Франции, а с 1940 в США. Профессор Свято-Владимирской православной семинарии в штате Нью-Йорк.

Вернуться

325

Василий Витальевич Шульгин (1878–1976) – политический и общественный деятель, публицист. Депутат Второй, Третьей и Четвертой Государственных дум. С 1920 в эмиграции. В 1944 вывезен в СССР, где был осужден и отбывал срок во Владимирском централе. В 1956 освобожден по амнистии и жил во Владимире.

Вернуться

326

Вера Александровна Меркурьева (1876–1943) – поэтесса, переводчица.

Вернуться

327

День гнева (лат.) – часть католической мессы.

Вернуться

328

Последнее средство (лат.).

Вернуться

329

Фридрих Вильгельм Бауэр (Friedrich Wilhelm Bauer; 1731–1783) – российский (немецкого происхождения) генерал-квартирмейстер, инженер-гидротехник, архитектор. Строитель нескольких набережных в Санкт-Петербурге, участвовал в сооружении Таицкого водопровода в Царском Селе и Мытищинского в Москве.

Вернуться

330

Андрей Иванович Дельвиг, барон (1813–1887) – инженер-генерал. Технический руководитель строительства многих крупных инженерных сооружений в Российской империи, включая водопровод в Москве и в Нижнем Новгороде.

Вернуться

331

Николай Петрович Зимин (1849–1909) – инженер-механик, гидротехник, общественный деятель. Разработчик проекта соединения Мытищинского и Москворецкого водопроводов.

Вернуться

332

Николай Яковлевич Данилевский (1822–1885) – публицист, историк. Идеолог панславизма.

Вернуться

333

Ирина Владимировна Головкина (Римская-Корсакова) (1904–1989) – писательница. Известна по роману «Лебединая песнь» («Побежденные»). Внучка композитора Н. А. Римского-Корсакова.

Вернуться

334

Иван Иванович Толстой (1880–1954) – филолог-классик, педагог. Специалист по древнегреческой литературе и языку. Академик Академии наук СССР. В начале революции подарил Государственному Эрмитажу свою нумизматическую коллекцию. В 1930-е арестован по сфабрикованному делу группы ленинградских эллинистов («АБДЕМ»), но в конце следствия освобожден.

Вернуться

335

Петр Николаевич Краснов (1869–1947) – военный, писатель, публицист, общественный и политический деятель. Генерал-майор Русской императорской армии. Атаман Всевеликого Войска Донского. Видный деятель Белого движения. Автор романа-эпопеи «От двуглавого орла к красному знамени» и других популярных произведений. Участвовал в создании «Казачьего стана». В 1945 выдан британским командованием в г. Лиенце (Австрия) и казнен в Москве.

Вернуться

336

Александр Ксаверьевич Булатович (1870–1919) – офицер, ученый, публицист, религиозный деятель. Исследователь Абиссинии (Эфиопии). Иеросхимонах русского Свято-Андреевского скита на горе Афон. Вождь религиозного движения «имяславцев».

Вернуться

337

Эмилио Карло Джузеппе Мария Сальгари (Emilio Carlo Giuseppe Maria Salgari; 1862–1911) – итальянский писатель. Автор исторических и приключенческих романов.

Вернуться

338

Лидия Николаевна Сейфуллина (1889–1954) – писательница, общественный деятель.

Вернуться

339

Викентий Викентьевич Вересаев (наст. имя Смидович; 1867–1945) – советский писатель, литературовед, переводчик.

Вернуться

340

Иван Алексеевич Новиков (1877–1959) – писатель. Известность получили его исторические романы и рассказы о Пушкине.

Вернуться

341

Христо Ботев (наст. имя Петков) (1848–1876) – болгарский поэт, революционер. Один из лидеров национально-освободительного восстания, подавленного турецкими войсками.

Вернуться

342

Основное блюдо (фр.).

Вернуться

343

Фланговый ударный оряд (фр.).

Вернуться

344

Александр Семенович Шишков (1754–1841) – писатель, литературовед, филолог, военный и государственный деятель консервативных убеждений, адмирал. Государственный секретарь и министр народного просвещения. Президент литературной Российской Академии.

Вернуться

345

Михаил Прокофьевич Герасимов (1889–1937) – поэт. Расстрелян по так называемым «сталинским спискам».

Вернуться

346

Литература, уводящая от действительности (фр.).

Вернуться

347

ОТ РЕДАКЦИИ: Отношение А. И. Солженицына к монархистам, во время его пребывания в зарубежии назвать холодными уж никак нельзя. Другое дело, что об этом, во всяком случае – пока, мы не будем распространяться. К тому же в 3-ей части своих «Очерков изгнания», Нобелевский лауреат дает отнюдь не враждебную оценку иным монархистам.

Вернуться

348

От англ. Commonwealth of Nations – Содружество наций – добровольное межгосударственное объединение 53 независимых суверенных государств, в которое входят Великобритания и почти все ее бывшие доминионы, колонии и протектораты.

Вернуться

349

Имеется в виду Телемское аббатство из книги Ф. Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

Вернуться

350

О вкусах не спорят (лат.).

Вернуться

351

Максим Максимович Литвинов (наст. имя Меер-Генох Моисеевич Валлах; 1876–1951) – советский государственный деятель, дипломат. Народный комиссар по иностранным делам СССР.

Вернуться

352

Плутовской роман (исп.) – литературный жанр.

Вернуться

353

Не стоит говорить об этом (фр.).

Вернуться

354

Конрад Захариас Лоренц (Konrad Zacharias Lorenz; 1903–1989) – австрийский зоолог. Один из основоположников этологии, науки о поведении животных. Лауреат Нобелевской премии.

Вернуться

355

Фридрих Вильгельм Христиан Карл Фердинанд фон Гумбольдт (Friedrich Wilhelm Christian Karl Ferdinand von Humboldt; 1767–1835) – немецкий филолог, языковед, философ, государственный деятель.

Вернуться

356

Франц Бопп (Franz Bopp; 1791–1867) – немецкий лингвист. Основатель сравнительного языкознания.

Вернуться

357

Ренвард Брандштеттер (Renward Brandstetter; 1860–1942) – швейцарский филолог и лингвист. Специалист по малайско-полинезийским языкам.

Вернуться

358

Владислав Маркович Иллич-Свитыч (1934–1966) – лингвист. Внес значительный вклад в развитие славянской акцентологии и ностратической теории.

Вернуться

359

Цитата из «Божественной комедии» Данте: «Земную жизнь пройдя до половины» (ит.).

Вернуться

360

Альфред Метро (Alfred Metraux; 1902–1963) – швейцарский антрополог, этнолог.

Вернуться

361

Анри Альфред Лавашери (Hnery Alfred Auguste Ferdinand Lavachery; 1885–1972) – бельгийский археолог, этнолог.

Вернуться

362

Тур Хейердал (Thor Heyerdahl; 1914–2002) – норвежский археолог, путешественник, писатель.

Вернуться

363

Томас Бартель (Thomas Sylvester Barthel) (1923–1997) – немецкий историк, этнолог.

Вернуться

364

Вацлав Леопольдович Серошевский (Waclaw Sieroszewski) (1858– 1945) – польский писатель, публицист, этнограф.

Вернуться

365

Альбер Кюни (Albert Cuny; 1869–1947) – французский лингвист, специалист по индоевропейским и семитским языкам.

Вернуться

366

Измаил Иванович Срезневский (1812–1880) – филолог-славист, этнограф, палеограф.

Вернуться

367

Александр Федорович Гильфердинг (1831–1872) – славяновед, фольклорист. Действительный статский советник. Помошник статс-секретаря Государственного Совета.

Вернуться

368

Александр Николаевич Пыпин (1833–1904) – этнограф, литературовед. Действительный статский советник.

Вернуться

369

Карл Готлиб фон Антон (Karl Gottlob von Anton; 1751–1818) – немецкий славист, историк, юрист, политик. Один из основателей и президент Верхнелужицкого научного общества.

Вернуться

370

Карл-Август Мосак-Клосопольский (Korla August Mosak-Klosopolski; 1820–1898) – лужицкий писатель, переводчик, юрист, общественный деятель.

Вернуться

371

Ян Арношт Смолер (Jan Arnost Smoler; 1816–1884) – серболужицкий лингвист, публицист, редактор.

Вернуться

372

Готхольд Эфраим Лессинг (Gotthold Ephraim Lessing; 1729–1781) – немецкий поэт, драматург, теоретик искусства.

Вернуться

373

Якуб Барт-Чишинчский (Jakub Bart-Ćišinski; 1856–1909) – лужицкий писатель, поэт, драматург, переводчик, редактор. Католический священник.

Вернуться

374

Андрей (Гандрий) Дучман (Handrij Dučman; 1836–1909) – лужицкий писатель, поэт, драматург. Католический священник.

Вернуться

375

Юзеф (Йозеф) Новак (Józef Nowak; 1895–1978) – лужицкий поэт, драматург, журналист, общественный деятель. Католический священник.

Вернуться

376

Ян Лайнерт (Jan Lajnert; 1892–1974) – лужицкий писатель, поэт, педагог.

Вернуться

377

Юрий Вингер (Jurij Winger; 1872–1918) – лужицкий писатель, переводчик. Католический священник.

Вернуться

378

Мато Косык (Mato Kosyk; 1853–1940) – лужицкий поэт, журналист. Классик нижнелужицкой поэзии.

Вернуться

379

Мина Виткойц (Mina Witkojc; 1893–1975) – лужицкая поэтесса, писательница, переводчик, журналистка. Классик нижнелужицкой поэзии.

Вернуться

380

Ягайло (Jogaila; 1350/1362–1434) – князь витебский, Великий князь литовский, король польский.

Вернуться

381

Миндовг (1195–1263) – основатель первой династии литовских князей, король Литвы.

Вернуться

382

Гедимин (Gedimine; 1275–1341) – Великий князь литовский, основатель династии Гедиминовичей.

Вернуться

383

Ольгерд (1296–1377) – Великий князь литовский.

Вернуться

384

Кристионас Донелайтис (Kristijonas Donelaitis; 1714–1780) – литовский поэт. Зачинатель литовской художественной литературы. Лютеранский пастор.

Вернуться

385

Майронис (Maironis, наст. имя Йонас Мачюлис; 1862–1932) – литовский поэт, теолог. Католический священнник.

Вернуться

386

Видунас (Vydunas, наст. имя Вильгельмас Старостас; 1868–1953) – литовский драматург, деятель культуры.

Вернуться

387

Винцас Мицкявичюс-Капсукас (Vincas Mickevičius-Kapsukas; 1880– 1935) – публицист, критик, политический деятель.

Вернуться

388

Райнис (Rainis; наст. имя Янис Плиекшанс; 1865–1929) – латышский поэт, драматург, переводчик, общественный деятель. Директор Национального театра. Министр образования Латвийской республики. Один из авторов конституции Латвии.

Вернуться

389

Карлис Скалбе (Kārlis Skalbe; 1879–1945) – латышский писатель, общественный деятель. В 1944 эмигрировал в Швецию.

Вернуться

390

Аспазия (Aspazija; наст. имя Йоханна Эмилия Лизете Розенберга; 1865–1943) – латышская поэтесса, драматург. Жена Райниса.

Вернуться

391

Анна Бригадере (Anna Brigadere; 1861–1933) – латышская писательница, драматург. Автор многих популярных произведений для детей и юношества.

Вернуться

392

Немецкая верность (нем.).

Вернуться

393

Энвер Халиль Ходжа (Enver Halil Hoxha; 1908–1985) – албанский политический деятель. Первый секретарь ЦК Албанской партии труда. Председатель Совета министров. Министр обороны. Верховный главнокомандующий вооруженными силами.

Вернуться

394

Наим Фрашери (Naim Frasheri; 1846–1900) – албанский поэт и писатель. Выдающийся деятель Албанского национального возрождения. Национальный поэт Албании.

Вернуться

395

Сами Фрашери (Sami Frasheri; 1850–1904) – албанский и турецкий писатель, драматург, ученый. Видный деятель Национального Возрождения Албании.

Вернуться

396

Андон Чаюпи (наст. имя Зако; Andon Cajupi Zako; 1866–1930) – албанский поэт, драматург. Выдающийся деятель Албанского национального движения.

Вернуться

397

Михаль Грамено (Mihal Grameno; 1871–1931) – албанский писатель, общественный деятель.

Вернуться

398

Иероним де Рада (Jeronim de Rada; 1814–1903) – албанский писатель, поэт, общественный деятель. Основатель албанского литературного романтизма.

Вернуться

399

Ахмет Зогу (1895–1961) – президент (1925–1928) и король (1928–1939) Албании.

Вернуться

400

Варлаам (в миру Василе Моцок; 1580–1657) – митрополит Молдавского княжества. Издатель первой книги на румынском языке. Один из основателей славяно-греко-латинской академии в Яссах.

Вернуться

401

Дософтей (Досифей, в миру Димитрие Барилэ, Dosoftei Barilǎ; 1624– 1693) – молдавский церковный и политический деятель, писатель. Митрополит Молдавии.

Вернуться

402

Мирон Костин (Miron Costin; 1633–1691) – молдавский летописец, поэт и политический деятель. Классик молдавской и румынской поэзии.

Вернуться

403

Александру Донич (Alexandru Donici; 1806–1866) – молдавский писатель, переводчик. Перевел на молдавский басни И. А. Крылова, поэму «Цыгане» А. С. Пушкина».

Вернуться

404

Захария Станку (Zaharia Stancu; 1902–1974) – румынский писатель, поэт, журналист, переводчик. Президент Союза писателей Румынии. Главный редактор газеты «Газета литерарэ». Член ЦК Румынской коммунистической партии.

Вернуться

405

Василе Александри (Vasile Alecsandri; 1821–1890) – молдавский писатель, драматург, поэт, публицист.

Вернуться

406

Александру Мачедонски (Alexandru Macedonski; 1854–1920) – румынский поэт, писатель, драматург, литературный критик.

Вернуться

407

Ион Крянга (Крянге, Ion Creangǎ; 1837–1889) – румынский писатель. Написал множество сказок для детей.

Вернуться

408

Джордже Кошбук (George Coşbuc; 1866–1918) – румынский поэт. Собиратель и переводчик народных легенд, преданий, сказок.

Вернуться

409

Дуилиу Замфиреску (Duiliu Zamfirescu; 1858–1922) – румынский писатель, поэт, драматург, политический деятель.

Вернуться

410

Ион Агырбичану (Ion Agȃrbiceanu; 1882–1963) – румынский писатель, журналист, политический деятель, священник Румынской католической церкви.

Вернуться

411

Никифор Крайник (Nichifor Crainic; 1889–1972) – румынский поэт, философ, теолог.

Вернуться

412

Ливиу Ребряну (Liviu Rebreanu; 1885–1944) – румынский писатель, поэт, драматург, журналист, общественный деятель.

Вернуться

413

Михаил (Михай) Садовяну (Mihai(l) Sadoveanu; 1880–1961) – румынский писатель, политический деятель. Лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами».

Вернуться

414

Чезар Петреску (Cezar Petrescu; 1892–1961) – румынский писатель, переводчик.

Вернуться

415

Лучиан Блага (Lucian Blaga; 1895–1961) – румынский поэт, философ, драматург, журналист, переводчик.

Вернуться

416

Александр Александрович (Александру) Козмеску (Alexandru Cosmescu; 1922–1989) – молдавский советский писатель, драматург, переводчик.

Вернуться

417

Панаит Итстрати (Panait Istrati; 1884–1935) – румынский писатель. Писал на французском языке. В 1927 и 1928 посетил СССР, а в 1929 выпустил резко критическую книгу очерков «К другому огню: исповедь проигравшего».

Вернуться

418

Конрад Беркович(и) (1882–1961) – американский писатель румынского происхождения.

Вернуться

419

Марта Бибеску (Marta Bibescu; 1886–1973) – румынская и французская писательница. Вела дневники, составившие 65 томов. Публиковала путевые заметки о путешествиях по Европе. Писала романы из жизни Румынии.

Вернуться

420

Константин Виргилий Георгиу (Constantin Virgil Gheorghiu; 1916– 1992) – румынский писатель, священник румынской православной церкви.

Вернуться

421

Александру Влахуцэ (Alexandru Vlǎhuƫǎ; 1858–1919) – румынский поэт, писатель, журналист.

Вернуться

422

Константин Негруцци (Constantin Negruzzi; 1808–1868) – молдавский и румынский писатель, журналист, критик, переводчик. Переводил А. С. Пушкина, с которым был знаком. Автор популярных исторических повестей и новелл.

Вернуться

423

Ион Лука Караджале (Ion Luca Caragiale; 1852–1912) – румынский писатель, драматург, журналист.

Вернуться

424

Иоан Славич (Ioan Slavici; 1848–1925) – румынский писатель, журналист.

Вернуться

425

Антоний Фердинанд Оссендовский (1878–1945) – журналист, литератор, общественный деятель. Автор исторических и фантастических романов. Участник Гражданской войны, служил в правительстве адмирала А. В. Колчака. В 1922 уехал в Польшу. Написал ряд исторических произведений, включая книги о Гражданской войне в Сибири и Монголии и о Ленине («Ленин – бог безбожных»).

Вернуться

426

Николай Александрович Невский (1892–1937) – ученый-востоковед. Специалист по ряду языков Восточной Азии, Японии и Китаю. Жил и работал в Японии, однако в 1922 переехал в Ленинград. Работал в Ленинградском государственном университете и Восточном институте. В 1937 (вместе с женой) был арестован и расстрелян.

Вернуться

427

Максимилиан Теодор Бух (Maximillian Theodor Buch; 1850–1920) – российский врач и исследователь немецкого происхождения. Специалист по этнографии удмуртов (вотяков). Автор книги «Вотяки», опубликованной на немецком языке в Финляндии в 1882.

Вернуться

428

Александру Сихляну (Alexandru Sihleanu; 1834–1857) – румынский поэт-романтик.

Вернуться

429

Димитрие Болинтиняну (Dimitrie Bolintineaunu; 1819–1872) – румынский писатель, поэт и публицист, политический деятель.

Вернуться

430

Михай Эминеску (Mihai Eminescu; 1850–1889) – румынский поэт, классик румынской литературы.

Вернуться

431

Джордже Михаил Замфиреску (Gheorghe Mihail Zamfirescu; 1898– 1939) – румынский писатель, журналист, драматург и театральный деятель.

Вернуться

432

Абрахам «Брэм» Стокер (Abraham “Bram” Stoker; 1847–1912) – ирландский писатель, театральный менеджер. Директор-распорядитель лондонского театра «Лицеум».

Вернуться

433

Виктор Михайлович Михайловский (1846–1904) – этнограф и историк, педагог. Директор и преподаватель истории в московских гимназиях, приват-доцент Московского университета. Печатался в педагогических журналах, опубликовал ряд исторических трудов и переводов, включая «Историю реформации» Л. Хойссера и сборник сравнительно-этнографических очерков «Шаманство».

Вернуться

434

Владимир Германович (рожд. Натан Менделевич) Богораз (псевд. Тан, Тан-Богораз; 1865–1936) – писатель, этнограф. Участник многочисленных этнографических экспедиций. Один из основателей Института народов Севера и Музея истории религии.

Вернуться

435

Специфическое состояние, описанное у представителей шаманистских общностей Сибири, «одержимость духом».

Вернуться

436

Константин Павлович Ягодовский (1877–1943) – педагог, специалист по естествознанию.

Вернуться

437

Николай Николаевич Харузин (1865–1900) – этнограф, историк и археолог. Исследовал традиционную культуру, обряды и верования народов России.

Вернуться

438

Стефан Стефанович Мокульский (1896–1960) – литературовед, театровед, театральный критик. В 1939 участвовал в организации Театроведческого факультета Театрального института в Ленинграде. В 1943–1948 был директором ГИТИСа.

Вернуться

439

Лев Львович Раков (1904–1970) – историк, литератор. Директор Публичной библиотеки в Ленинграде. Освобожден от должности в ходе борьбы с космополитизмом в 1950, приговорен к расстрелу, который заменили на 25 лет. В 1954 освобожден, дело прекращено в связи с отсутствием состава преступления. Работал зам. директора Всесоюзного Пушкинского музея и директором Научной библиотеки Академии художеств.

Вернуться

440

Владимир Федорович Шишмарев (1874–1957) – филолог. Крупнейший специалист по истории романских языков. Академик АН СССР.

Вернуться

441

Мария Ефимовна Сергеенко (1891–1987) – филолог, антиковед. Заведовала кафедрой латинского языка в 1-м Ленинградском медицинском институте. Работала в Ленинградском отделении Института истории АН СССР, а также в Ленинградском государственном университете на кафедре классической филологии.

Вернуться

442

Григорий Александрович Гуковский (1902–1950) – филолог, литературовед, критик. Специалист по русской литературе XVIII в. В 1949 арестован в ходе «борьбы с космополитизмом». Умер в тюрьме.

Вернуться

443

«Ее рот, смеющийся и румяный, дарит пастуху яркий плод виноградной лозы» (фр.).

Вернуться

444

Пьер Корнель (Pierre Corneille; 1606–1684) – французский поэт, драматург. Отец французской трагедии.

Вернуться

445

Ален-Рене Лесаж (Alain-Rene Lesage; 1668–1747) – французский писатель, сатирик. Бретонец по происхождению. Автор плутовского романа «Жиль Блас».

Вернуться

446

Франсуа VI де Ларошфуко (François VI, duc de La Rochefoucauld; 1613– 1680) – французский писатель. Активный участник Фронды. Автор известных «Мемуаров» и сборника афоризмов «Макимы».

Вернуться

447

Антуан Франсуа Прево (Antoine-Francois Prevost) или аббат Прево (1697–1763) – французский писатель. Автор романа «История кавалера де Грие и Манон Леско».

Вернуться

448

«Парижские невзгоды» (фр.), сатира шестая Никола Буало-Депрео.

Вернуться

Content

Рудинский Владимир Вечные ценности. Статьи о русской литературе