Виктория Мальцева

Моногамия

Часть 1

— Сколько времени ты мог бы любить женщину, которая тебя не любит?

— Которая не любит? Всю жизнь.

Оскар Уайльд

Есть люди, которые не умеют быть счастливыми. Когда судьба преподносит им дорогие подарки, ищут подвоха, не верят, отстраняются. Как выясняется, умение принимать дары с благодарностью более важно, чем все другие таланты и навыки, которые родители и учителя прививают нам в детстве. Но никто не расскажет вам: для чего мы приходим в этот мир? Какова наша цель? Чего мы ищем, и что, в итоге, делать с тем, что найдём?

Глава 1

Мне 23 года, я замужем, у меня есть четырёхлетний сын. Я люблю своего ребёнка нежно, мы самые близкие и самые родные души на Земле. Я не люблю своего мужа, но не отношусь к тем, кто ищет варианты. В целом, он достойный человек и хороший партнёр, неплохой отец, привлекательный мужчина. Однако с момента отплытия нашего семейного парусника мы взяли не тот курс. Он пережил шторма и бури, но утратил что-то необъяснимое, но важное, то, что могло бы сделать его кораблём. Никогда не обижайте друг друга — обиды не забудутся никогда, они сотрут ваши чувства в прах, и вы либо проведёте в них остаток своего бытия, либо растратите быстротечную жизнь на поиски чего-то другого. И далеко не факт, что вам повезёт.

Я возвращаюсь с сыном из поездки в жаркий, солнечный июньский день. Мы лечили астму, но санаторное лечение принесло нам обострение вместо облегчения, и это удручает и злит меня. Впереди вновь долгие походы в больницы, анализы, бессмысленные траты времени, которое мне очень дорого, потому что я одна в нашей семье работаю много и достойно зарабатываю. Моё время стоит денег, хороших денег. У меня есть мечта — большой дом. Я уверенно иду к этой мечте, я сильная и уверенная в себе. Я уважаю себя и злюсь на мужа за его беззаботно-вольный образ жизни, за то, что проблемы мне приходится решать самой, за то, что мне нужно одной быть взрослой, старшей, принимать решения, нести ответственность. Мы на пике взаимной неприязни в этот период.

Я открываю дверь в наш старенький дом с верандой, раздеваю сына, захожу в гостиную и вижу стол, заставленный бутылками из-под недешёвого алкоголя и остатки такой же недешёвой еды. Гадкие подозрения уже ползут в мой мозг, я распахиваю дверь в спальню и вижу совсем не то, что уже успело нарисовать моё воображение: чужое мужское тело в верхней одежде, и спасибо, хотя бы не в обуви, расслабленно возлежит на моём белоснежном французском белье. Мой разум застилает злость. Нет, это была даже не злость, а неистовое бешенство…

Развернувшееся передо мной надругательство над моим идеально чистым жилищем, пусть не фешенебельным, но заботливо ухоженным, беспардонное отношение к моим вещам, к моей интимности, вкупе с уже навалившимися проблемами вывело меня из себя. Муж — Артём, возник вдруг непонятно откуда и объявил, указав на тело, что это его друг, что они расслабились и ничего крамольного не делали. Мой мозг не воспринимал эту информацию. Иногда я не могу контролировать свои эмоции, они без предупреждения взрывают моё сознание, и я не успеваю ничего предпринять, чтобы остановить этот поток. Борюсь с этим явлением с переменным успехом, но в этот раз сдержанность не была мне подругой. Не помню, как и что я схватила в руки и ринулась лупить и мужа, и его гостя… Гостю досталось очень сильно и ругани, и побоев, муж хватал меня за руки и уже орал, обзывая дурой, но утихомирить не мог. В яростном угаре я не сразу заметила плачущего сына Алёшу, и это, пожалуй, и было то, что отрезвило меня.

Чужой быстро поднялся и, выйдя в гостиную, сел на диване около стола, держась за голову. Ему явно было больно.

— Убирайся вон отсюда, вон! — снова завопила я.

— Он мой гость, дура, услышь и закрой рот уже, наконец! — прошипел мой муж.

— Ну, дура не она, предположим, — неожиданно отозвался мужчина. — Дурак тот, кто допустил эту ситуацию. Скажем, я был бы не очень рад обнаружить чужого человека в своей постели. Думаю, тебе следовало предупредить свою жену или меня, как минимум.

— Откуда я знал, что она явится сегодня, они через три дня только должны были вернуться!

Разумные рассуждения Чужого остудили меня, я стала рассматривать его. Это был парень лет 25-ти с необычно красивым лицом, кареглазый, черноволосый, немного растрёпанный, но в элегантной одежде.

— Давайте мы успокоимся и попробуем всё мирно решить — обратился он ко мне. — Во-первых, я приношу вам свои извинения, я не прав. Во-вторых, завтра я привезу вам новое бельё. Вы извините меня?

Он открыто смотрел мне прямо в глаза с иронией, но и с искренностью в то же время. Его внешность располагала. Очень. Он обладал природным обаянием, и это был как раз тот случай, когда оно было запущено на полную мощность.

— Бельё — это лишнее, — ответила я спокойно и с достоинством.

Его адекватность и мягкость развернули мои эмоции. Я почувствовала, как заливаюсь краской — краснею от малейших переживаний, и это — моя большая проблема.

— Пожалуйста, уходите.

— Хорошо, я ухожу.

Он выпрямился, и тут я рассмотрела его внимательнее: стильно и дорого одет в белое, светлые мокасины из тончайшей кожи и элегантные часы на руке выдавали не менее дорогой образ жизни. Даже тёмные волосы на его голове, вьющиеся крупной волной, были острижены хаотично красиво, а значит дорого. Их длина придавала его образу особый шарм, у нас мужчины не носили волосы такой длины, было ясно, что он нездешний. Я заинтересовалась, стала наблюдать за ним: молодой человек двигался с красивым достоинством, интеллигентно попрощался, вышел и уехал в новеньком кричащем чёрном Porsche Cayenne. Меня передёрнуло. Мне тоже нравится именно эта модель, и я куплю её, только денег подсоберу.

Тем не менее, мне уже было совершенно очевидно, что я позволила себе наброситься на человека с социальным статусом гораздо выше моего. Для меня это было вопиюще унизительным. Факт разделения людей на классы по их благосостоянию и образованности унизителен уже сам по себе, а мой плебейский выпад опустил меня ещё ниже. Мне было неприятно, стыдно и почему-то больно. Так случилось, что моё взросление пришлось на период распада СССР, переоценки общественных и личностных ценностей, разрушения экономики, болезненного обеднения людей. Все прицелы были сбиты, всё вокруг рушилось и падало в пропасть. Наши родители не знали сами, как выплыть, и уж тем более, им совершенно было не до осознания необходимости привить детям правильные ценности, определить для них верные ориентиры. Бедность, в которую мы попали, удручала и пугала мой, ещё детский, разум, и как сила притяжения чёрной дыры искривила мои строгие, правильные, честные векторы. Люди, которые сумели подняться, вызывали у меня уважение и благоговейный восторг, а собственная неспособность сделать то же самое низвергала моё достоинство, запуская механизмы самобичевания.

Муж взялся за мой мозг, а я за его, у него были свои претензии, у меня свои. В котле ругани, ненависти и взаимных упрёков выплыли факты, заинтересовавшие меня. Этот друг — американец. Он с детства живёт в Штатах, и он не беден. Для мужа важно то, что он, возможно, сможет каким-то образом помочь и нам перебраться в страну «сбывающихся мечт», поэтому нам нужно дружить с ним. В этом вопросе я с ним совершенно солидарна — это хорошее и полезное знакомство.

Глава 2

Алекс, наш новый друг, появился на следующий день уже в 10 утра с пакетом белья, и это говорило о том, что он, как минимум, не спит до обеда, подобно моему мужу, а значит, привык и любит работать.

Я слышала, как подъехала его машина. Смотрю в окно, вижу, как он выходит из своего Porsche, как закрывает его небрежно-элегантным жестом, как двигается к нашему дому. Он идёт не торопясь, движения его бёдер и плеч, манера держать голову слегка приподнятой говорят о колоссальной уверенности в себе, он пропитан ею, он излучает успешность, силу, волю. Его тело идеально: широкие плечи, рельефные руки, тонкая талия, узкие бёдра, и мышцы, повсюду мышцы, их мягкие очертания невозможно скрыть летней одеждой — невольно рождается желание раздеть его… Он мужественен, но красота эта не вымучена в тренажёрном зале, а, скорее, подарена ему природой, потому что органична. Он высокий, но, похоже, ниже Артёма, и мне приятно это. Хоть что-то лучше у моего родного мужа! Аристократизм, воспитанность, изящные манеры — это стиль его существования, они в каждом движении, жесте, в каждой фразе, в каждом взгляде…

— Привет! — улыбается.

— Привет.

— Не разбудил?

— Ну как сказать… — я стою на пороге в коротких шортах и футболке, в которых обычно сплю, волосы распущены и не причёсаны, хотя встала я уже давно. Само собой на лице нет косметики, хотя я без неё даже мусор не выношу…

— Можно войти?

— Входите.

Алекс входит в мой дом, на лице его исключительно взвешенная улыбка, в ней ни на йоту больше радости от нашей встречи, чем того требует ситуация. Он идеально контролирует свои эмоции, управляет ими изящно, как парусником, я завидую, но не только, я копирую. Я как губка впитываю умения людей, которые преуспели больше меня в чём-либо. Меня не интересуют неудачники, я вижу только успешных людей, красивых, талантливых, трудолюбивых. Я учусь всю свою жизнь, сколько помню себя, я люблю это и делаю исключительно хорошо. Я всегда была и буду отличницей.

— Я принёс то, что обещал.

— Забирайте обратно. Я же сказала, это — лишнее.

Я чувствую, как подражаю ему, это непроизвольно, я так устроена. Мой тон, моя манера смотреть и улыбаться идеально соответствуют его стилю. Мне приятно это, я наслаждаюсь происходящим.

— Чем занимаетесь?

— Чищу киви.

— Киви на завтрак?

— Почему бы и нет?

Я вижу его взгляд, и он не может скрыть истинных намерений: в нём очевиден интерес ко мне, стойкий, уверенный, и лишь слегка сексуальный. Он смотрит только в глаза, этого требуют манеры, но хочет разглядывать моё тело, и я чувствую это, поэтому не отвожу своих глаз от его, не давая им возможности скользнуть вниз.

Однако, элементарные принципы гостеприимства вынуждают меня предложить гостю кофе, мне приходится развернуться, и лишь в это мгновение я замечаю краем зрения, как его взгляд, наконец, поглощает моё тело — я была права. Чаще всего я права.

Аналитик по натуре и по призванию, я анализирую финансовое состояние компаний, рыночные риски, тенденции, я разрабатываю стратегии и бизнес — планы. Я смотрю на мир сквозь призму своих профессиональных навыков: абсолютно всё, что происходит со мной, подвергается жесточайшему анализу. Я не романтик, я прагматик.

Помимо моей воли, в моём мозгу уже выстроены таблицы причин навязчивого появления красавца в моём доме, а также карта возможных вариантов развития событий для меня. Вопрос в том — позволю ли я себе этого альфа-самца? Я не святоша, но я замужем, и до этого момента в моей жизни не было ни единого достаточно привлекательного шанса изменять мужу. Кроме него я не знала других мужчин вообще, мы вместе с ранней юности, почти с детства. Мои губы не целовал никто, кроме него — это редкость, и в этом мой характер, мой темперамент. Но мы почти не спим вместе, у нас затяжной кризис в отношениях, скорее даже стагнация. Быт вынуждает поддерживать контакт, однако близости, той, которая необходима для секса между нам нет и уже давно. В этот сложный период нашей жизни мы лишь формально муж и жена, однако под давлением ответственности за счастье общего ребёнка, а также являясь носителями восточного менталитета, где брак — это навсегда, невзирая на неудачи и ошибки семейной жизни, ни один из нас не думает о разводе. Я жду того счастливого момента, когда муж мой проснётся и повзрослеет, поймёт, что по званию мужчины обязан взять на себя ответственность за семью, начнёт, наконец, заботиться о главном её фундаменте, коим, как человек опытный смело заявляю, является отнюдь не любовь, а материальное благополучие. Вопреки увереньям романтичным, чувства разбиваются о быт, вянут под жаром раздражения, вызванного финансовыми проблемами.

Я молодая и привлекательная женщина, но под гнётом несомой в одиночку ноши ответственности за семью и необходимости работать за двоих, я уже почти забыла об этом, растеряла свою женственность, едва успев обрести её, я так и не поняла, была ли во мне сексуальность. А жизнь проходит неумолимо, и мне отчаянно хочется не упустить главного. Может ли это стать оправданием для измены? И, если уж и привносить в свою жизнь развлечения, то не с кем попало! А рассматриваемый вариант вполне себе достойный, и что-то мне подсказывает, этот неординарно влекущий, буквально будоражащий моё сознание самец сможет доставить мне немало удовольствия…

Вопрос в том, каков его интерес? Меня сложно назвать красивой, скорее, я выгляжу привлекательно, но если очень нужно, могу выжать из себя даже эффектность. Я среднего роста, после родов не слишком худая, у меня не такие большие глаза, как хотелось бы, совсем не идеальный нос и тонковатые брови. Я часто меняюсь, но в этой точке моей жизни я — натуральная почти блондинка, ношу длинные светло-русые волосы. В плане внешности во мне объективно нет ничего выдающегося, ровным счётом ничего… Ну разве что, мне действительно повезло с фигурой, а главное с бёдрами. И у меня действительно красивые губы. На этом всё. Целеустремлённость и упорство — мои главные достоинства, мой ум — моя козырная карта, и вот этот мой незаурядный ум некоторые особо внимательные личности умудряются прочесть в моих серо-голубых глазах.

Однако, я совершенно не умею соблазнять мужчин. Эта способность проявилась во мне самостоятельно и совершенно произвольно лишь однажды в моей жизни — тогда я соблазнила своего будущего мужа. Во всех остальных случаях, когда она была нужна, мне не удавалось призвать её. Я не умею раскачивать бёдрами, взмахивать ресницами и томно трогать себя за волосы. Я почти не ощущаю своей сексуальности, хотя ещё очень молода и осознаю, что теряю в своей жизни. Я хочу познать её краски, если не сполна, то хотя бы немного разлить их на полотно моего существования. Именно поэтому я не рассматриваю категоричный отказ от интереса красавца как единственно возможный и правильный путь для себя. Но, самое главное, он меня волнует, и я волную его. Его биотоки я ощущаю своей кожей. Я стою спиной, но знаю, в какую точку моего тела упирается его взгляд. Такое со мной впервые — не припомню, чтобы когда-нибудь я чувствовала кого-то так полно и так тонко…

Итак, зачем он здесь? Учитывая мою далеко невыдающуюся внешность, полнейшее отсутствие наивного романтизма, обаяния и хороших манер, в голову приходит только один ответ: его интересует моя связь с мужем. Артём высокий, привлекательный, идеально развитый физически мужчина. Он брюнет, я блондинка. Физически мы подходим друг другу как паззл, с юности люди не переставали замечать нам, как шикарно мы смотримся вместе. Реплика «Все люди, как люди, а вы такие красивые!» — один из наиболее частых комментариев к созерцанию нашей пары. Я думаю, именно это и привлекает Алекса, моя недоступность ему, я — чужая женщина. Выходит, он извращенец?

Искоса слежу за его взглядом: тёмные, очень тёмные и очень красивые глаза исследуют меня, и это убеждает в верности догадки. Я резко разворачиваюсь, от неожиданности он не успевает достать из своего «портмоне хороших манер» правильную улыбку и соответствующий взгляд, я застаю его искреннюю мимику, и она прекрасна… Его лицо одухотворено, оно живое, играет радостью, наслаждением, удовлетворением и не знаю чем ещё. Так он особенно красив, черты его лица неповторимы: они мягкие, в них не брутальная и не женственная красота, в нём как в дорогом коктейле всего понемногу и ровно столько, сколько нужно для исключительного вкуса. Впервые во мне просыпается что-то животное, первобытное. Это важно и ново для меня. У меня уже достаточно знаний и опыта, чтобы понимать истинную ценность вещей…

Алекс пригласил нас сыном прогуляться, сказал, что у него есть пару свободных часов, что он хочет посмотреть город и просит составить ему компанию. Артём ещё спал и отказался идти с нами.

Втроём мы бродили пешком по городу, я рассказывала историю создания парков и зданий, историю нашего цирка и Театра Оперы и Балета. Я неплохой гид, так как в студенчестве подрабатывала экскурсоводом для иностранцев, могу рассказать много интересного, занимательные факты о нашем городе и даже на четырёх языках. Моё хобби — иностранные языки. Я знаю почти в совершенстве английский, французский, могу примитивно изъясниться на испанском и немецком, не считая родного русского, почти родного украинского и государственного молдавского, который просто обязана знать. Я трачу деньги на это, много денег и мало времени, потому что всё время работаю.

Алекс особенно интересовался зданиями, потому что он архитектор. Я показывала ему дома старого города, о которых знала удивительные факты, а также новые здания, которые вздымались ввысь стеклянными стенами, разрезая белые клубы облаков, как торт со сливочным кремом. Я сказала, что современная архитектура, простая и строгая, техничная по исполнению нравится мне гораздо больше, Алекс засмеялся, а я предложила взять такси, потому что хотела показать ему совершенно неотразимый, с моей точки зрения, новый жилой дом.

— Вы не представляете, насколько это современное сооружение! — восхищалась я. — Дом выстроен в виде каскада, поэтому каждая квартира имеет свою террасу, и получается, что, чем ниже расположена квартира, тем она больше. Это дом будущего, потому что он построен из экологически чистых материалов во-первых, а во-вторых, в основе его создания, как я поняла, лежали энергосберегающие технологии, и поэтому у него минимальные потери тепла в зимнее время. Вся крыша и частично террасы каждой квартиры покрыты солнечными батареями, поэтому этот дом абсолютно автономен в плане потребления энергии, а значит — экономичен! — я не могла и не хотела скрывать своего восторга. Мои глаза горели.

Алекс только поднял брови и сказал:

— Ну, вопрос воды остаётся открытым. Как зациклить её потребление — вот эта проблема делает абсолютную экологичность и экономичность практически недостижимой. Технически это можно сделать, но есть и этическая сторона вопроса, — улыбнулся он. — Люди не захотят мыться водой, которая до этого побывала в соседском унитазе, пусть даже лабораторный анализ и покажет её полную стерильность.

У меня открылся рот, а он засмеялся:

— Этот дом тестовый и построен он по моему проекту. Сейчас мы только начали его заселять, чтобы протестировать работу всех систем. Я тоже живу в нём, кстати, в маленькой квартире на пятом этаже, — он снова засмеялся. — На самом деле, на пятом — самые большие квартиры. Самые маленькие — на четвёртом, и далее увеличиваются до первого. Пятый этаж — самый непредсказуемый, так как он крайний, он подвержен больше других охлаждению. Поэтому самые большие квартиры могут оказаться самыми холодными, несмотря на то, что проектом предусмотрены наибольшие затраты именно по их отоплению. Увидим этой зимой, — и вновь он улыбнулся одной из своих шармовых улыбок…

— Почему на пятом самые большие, я не могу понять? Визуально, пятый этаж самый маленький.

— Всё дело в планировке. Начиная с четвёртого, квартиры зеркально отражают друг друга, то есть находятся напротив. Всего восемь квартир на этаже. На пятом — всего три квартиры на весь этаж. У них же и самые большие террасы.

— Круто, — я больше ничего не могла сказать.

— Хочешь ко мне в гости?

— А мы уже перешли на «ты»?

— Ну, мне кажется, уже пора, — и вновь улыбка, самая лучезарная из всех, какие я вообще видела в своей жизни.

«Хочет очаровать меня и соблазнить, самонадеянный аристократ», подумала я.

— Я думаю, в гости как-то неуместно. Особенно, если мы «на ты», — я выжала из себя весь максимум доступного мне обаяния и так же залила его улыбкой с головы и до самых пят.

— Ну, тогда поедем, пообедаем. Выбирай место.

Я подумала: «Выберу самый дорогой ресторан, хе-хе, будет знать, как выпендриваться». И выбрала.

Imagine Dragons — Not Today

Это был самый чудесный обед в моей жизни. Так беззаботно, весело и, в то же время, насыщенно я давно не проводила время. Алёша смешил нас обоих своими выходками, Алекс смеялся от души, а потом сказал, как прекрасно, наверное, иметь детей и вообще семью. Он посмотрел в мои глаза так пронзительно, как будто хотел тронуть самые глубокие пласты и посмотреть, что под ними.

Но что трогать, когда он и так уже видел как «идеальны» наши отношения, особенно когда муж назвал меня дурой при постороннем и «деликатно» предложил закрыть рот. Мне было стыдно за это, и я старалась стереть из памяти всю эту мерзкую сцену, потому что она мешала мне наслаждаться поистине бесконечно приятным общением с этим человеком не нашего мира, не нашего круга, не нашего воспитания и образованности, и не наших возможностей.

Его аристократическая интеллигентность и природная мягкость притягивали меня как магнитом. Я ощущала себя личностью рядом с ним.

Я спросила, откуда он знает так хорошо русский, то есть говорит на нём, как на родном, если он американец. Он ответил, что воспитывался в русскоговорящей семье. Затем добавил, что он русский только на половину, его предки, иммигранты со времён революции, другая половина его крови по матери — испанская. Годы спустя я узнаю, что эти самые иммигранты были русской аристократической элитой из рода Соболевых, сохранившей и приумножившей фамильное состояние, так что Алекс никогда в своей жизни не знал, что такое бедность, и с детства получил самые широкие возможности.

Я спросила, почему он решил стать архитектором, он ответил: «Что может быть прекраснее, чем создавать и строить дома, наверное, только рожать детей, но этого я, к сожалению, не могу!». Это была шутка и мы оба смеялись над ней, но слова его отпечатались в моём сознании необъяснимой магией.

Глава 3

Потом мой муж придумал наш совместный выход в караоке — клуб. Караоке — наше семейное увлечение, мы, в общем-то, и дома поём, поэтому натренированы, и у меня в арсенале есть штук тридцать песен, которые выходят у меня особенно эффектно. Я — обладатель сильного грудного голоса контральто с бархатным тембром, и если я в настроении, то могу произвести нешуточное впечатление. Бывало и такое, что другие посетители предлагали мне деньги, лишь бы я спела их любимую песню. Моему мужу особенно это льстило, хотя и он тоже неплохо поёт, особенно репертуар Виктора Цоя.

Была пятница, и в клубе набилось полно народу, мы долго ждали своей очереди. Я немного нервничала, потому что в этот раз мне очень хотелось спеть особенно красиво. Вшитые караоке минусовки меня не устраивали своим качеством, и поэтому я принесла на диске свою, Алекс заметил, что я подготовилась, и подшучивал надо мной. Мой выбор пал на энергичную композицию Pink «Family portrait» и спела я её безупречно. Ещё дома продумала все детали своего выхода: чёрное платье плотно прилегало к телу, обрисовывая его по-настоящему стройные контуры — козыри нужно использовать. Я двигалась в такт ритму и чувствовала внутренним взором, насколько потрясающе эффектно это выглядело, особенно на фоне предыдущих «артистов».

Ну что сказать… Я произвела фурор своим выходом, на что, собственно, и рассчитывала. Народ начал вставать со своих мест, аплодируя, особенно смелые и дерзкие молодые люди справа требовали, чтобы я спела ещё. Я не удивлена, такое бывало и раньше. Согласилась. Парень с широченной улыбкой оплатил мою следующую песню, и я решила, что теперь уже, пожалуй, можно ударить и по романтике. Выбрала невыносимо красивую балладу на испанском Miguel Bose «Si tu no vuelves», но петь её было необходимо дуэтом с мужским голосом. Желающих сделать это оказалось много, больше, чем я рассчитывала, но Алекса среди них не было. Я выбрала приятного блондина, голос которого уже успела оценить во время предыдущих выступлений, и мы спели балладу не просто эффектно, а сногсшибательно. Я была довольна — всё строго по намеченному плану. Пока мы пели, я, конечно, взглянула на Алекса, нужно же было проверить, есть эффект или нет — он смотрел на меня заворожено, особенно когда припев раскатывался волной по залу… Ему явно нравился мой голос, глаза его горели, он улыбался.

Мы провели тот вечер незабываемо: много шутили, много пели, много общались. Алекс отказался петь, сказал, что у него вряд ли получится так, как у нас, и он не хочет позориться. Мы много выпили и поздно разъехались по домам.

Я сама себе хозяйка потому что фрилансер, летом у меня абсолютный отпуск, и поэтому мы часто гуляли с Алёшей. Алекс часто присоединялся с предупреждением или без — иногда он просто находил нас, появлялся вдруг ниоткуда. Не знаю, как у него это получалось…

Солнечный день, шум каруселей, детские крики, визг и смех — настоящее лето. Мы делились воспоминаниями, Алекс рассказывал о своих приключениях в детстве, о том, как сильно шалил, и как изобретательно его наказывали. Я смеялась от души, потому что на самом деле было очень смешно и даже завидно, потому как моё детство было несравнимо скучнее и проще. Алёша внимал Алексу с открытым ртом, он никого и никогда не слушал с таким вниманием и почтением. Мой ребёнок нашёл своего кумира, и как же мне было больно и обидно, что не в родном отце, а в этом, совершенно чужом нам человеке, и, что хуже всего, абсолютно таинственном и незнакомом. Я чувствовала, что Алекс сознательно выдаёт минимум информации о себе, создавая лишь иллюзию открытости, я ясно ощущала глубину Марианской впадины в этой личности, её темнота и таинственность манили, желание приблизиться приковывало всё сильнее.

Но, я — человек с детства поставленный в рамки: твёрдо знаю цену себе и пределы своих возможностей, вижу свои горизонты и никогда за них не хожу, и даже не имею таких намерений. Меня воспитали в традиционно пуританской семье, и это лишь первая часть Марлезонского балета. Вторая — моя исключительно природная чёрствость и холодность: Артём метко прозвал мою душевность Северным Ледовитым Океаном, а тело моё ледяной глыбой. Конечно, сознавая свои недостатки, я пыталась исправлять их и медленно шла по этому пути, но флирт с другим мужчиной бесспорно был явлением, лежащим очень далеко вне границ моего мира.

Самое удивительное то, что Алекс понял это. Прочувствовал, не знаю, может очень опытный и знавал таких, как я. Я догадывалась, что нравлюсь ему, но не была до конца уверена в качестве кого: друга, собеседника или кого-то ещё. Главное, он долго, около месяца, не делал никаких попыток развить наше наиприятнейшее и комфортное общение в ухаживание, и я была благодарна ему за это.

Обязательно Matthew Perryman Jones — I'm Looking For You

Так было до жаркого июльского дня в парке развлечений. Мы ели мороженое кофейное или шоколадное. Оно таяло так быстро, что вытекало из рожка, стекало по Алёшиным рукам, щекам и капало на шорты огромными коричневыми кляксами. В любой другой день меня бы это расстраивало и злило, но только не сегодня. Я столько смеялась, что жизнь казалась мне счастливой, день роскошным, а испорченные шорты — ерундовыми. Я заливалась смехом, совершенно не боясь казаться неадекватной, и между приступами этой беспочвенно-безудержной радости выхватила его глаза, затем снова и снова, и это был взгляд ребёнка, глядящего на безумно желанную, но бесконечно дорогую игрушку в магазине, ту, на которую можно смотреть, но нельзя трогать, и уж тем более играть. Он был приятен мне, этот взгляд… Он обволакивал меня, он был приторно сладок как мёд, я чувствовала, как теряю ощущение реальности… А потом случилось одно из самых восхитительных и ярких событий в моей жизни, одно из тех, что остаются на всю жизнь сладким воспоминанием, наполняющим наше существование смыслом, тех, которые проносятся перед глазами в момент угасания навеки…

Моё мороженое потекло, так же, как и Алёшино, оно капнуло на моё бедро, запястье и подбородок. Я смеялась, закрыв глаза, мне было хорошо, мне было радостно, и в этом состоянии полуэйфории я почувствовала нежнейшее прикосновение к своей коже, прикосновение бабочки, она коснулась моего бедра, затем задержалась на запястье и, наконец, до того, как она приблизится к моему лицу, я усилием воли раскрыла глаза и увидела его губы, его залитое солнцем лицо, смуглую кожу. Его запах был потрясающим, пропитанным феромонами до такой степени, что я забыла, кто я, и где нахожусь…

Алекс собирал мороженное с моей кожи своими губами и языком, и это было фантастически, сказочно, незабываемо приятно… Моё тело, как и мой разум, парило в невесомости, я не слышала шума, люди и весь мир перестали существовать, я лишь видела ослепляюще яркий свет и фрагментарно смуглую кожу и нежные губы. Лишь спустя мгновения, до меня дошло, что он целует меня страстным, жарким, жадным ртом, целует так, будто хватает воздух, будто до этого задыхался, и вот, наконец, может дышать… Я знала, что это не флирт, не ухаживание, я чувствовала всем своим существом, что это порыв внезапный, незапланированный, несдержанный, и именно это и делало происходящее ещё более восхитительным…

Когда Алекс сам вдруг очнулся и понял, что сделал, я уже смотрела ему в глаза совершенно осознанно, и он испугался, медленно отстранился, стал извиняться, я уверяла, что всё нормально, но, мол, не делай так больше. Он — я не буду, но глаза, совсем другие: его накрыло так же сильно, как и меня…

Алекс неожиданно предложил снова караоке клуб, и мы с Артёмом согласились. Это был будний день, народу было не так много, мы спели несколько песен с мужем, а Алекс, как и прежде, смотрел на меня заворожено, признался, что у меня один из самых красивых голосов, какие он слышал, потом неожиданно предложил мне спеть с ним дуэтом.

— Опозориться не боишься? — я осмелела до игривых подколок.

— Ну, я постараюсь — ответил он, улыбаясь.

— Что за песня?

— Это Rihanna в дуэте с Mikki Ekko, песня называет Stay, ты же поешь на английском?

— Да, конечно.

— Не то, чтобы это была моя любимая песня или что-то в этом роде, но вчера я услышал её в машине — мне понравилась. Поможешь мне?

— Да, я знаю её, это очень красивая песня. Не уверена абсолютно, что спою правильно без подготовки, она сложная, и мотив почти полностью выводится голосом, но можно попробовать. Дай угадаю, мы сегодня пришли сюда, чтобы спеть именно её?

— Ты правильно всё понимаешь, — он смотрел мне в глаза так пронзительно, что у меня мурашки поползли по телу. Алекс улыбался, но на этот раз как-то таинственно.

Мы вышли на сцену, и я впервые увидела то невероятное влияние, которое Алекс, очевидно, неизменно оказывает на женщин. Он нравился не только мне, он нравился всем, не просто нравился, он потрясал своей броской красотой, своей грацией, манерой лишь слегка улыбаться, оставляя за собой шлейф загадочности, манящей сексуальности, ощущение тайны, требующей познания. Женщины, что сидели в зале, все без исключения, независимо от возраста, наций, вкусов и предпочтений, были очарованы им. Это было видно по их лицам, по вызывающе — заигрывающей манере посадки в креслах, по их жестам, по их глазам, наполненным не просто невероятным интересом, но страстным желанием, в них читалось влечение сильное, первобытное.

Ошеломлённая тем эффектом, который Алекс так нечаянно произвёл на женскую половину посетителей клуба, я и сама невольно взглянула на него: снова одет полностью в белое, элегантные модные брюки, на узких бёдрах тонкий чёрный ремень, отливая глянцем, ещё больше подчёркивает изящность его тела, белая рубашка с длинными, но немного собранными рукавами, и ворот открыт лишь слегка, как того требуют правила этикета, но достаточно, чтобы показать его смуглую кожу, украшенную короткими тёмными волосами, оставляющими невероятно сексуальное послевкусие, ведь этот доступный взору участок не просто влечёт, он порождает фантазии бурные, похотливые, страстные, почти животные… Алекс невероятно красив, и, похоже, хорошо знает об этом.

Он сел за фортепьяно, в нашей песне есть музыка одного только этого инструмента, я и забыла об этом. Удивлённая, что он собирается играть сам, подхожу к нему ближе и опираюсь на крышку инструмента, в руках моих слова песни. Круг света от прожектора упал на нас в полнейшей темноте, и я почувствовала особый шарм и напряжение происходящего.

Rihanna — Stay

Алекс играл профессионально, и меня это удивило: его пальцы так технично касались клавиш, будто он всю жизнь занимался только этим.

Мы начали петь, мои слова были первыми:

All along it was a fever

A cold sweat hot-headed believer

I threw my hands in the air, said,

«Show me something,»

He said, «If you dare come a little closer.»[1]

На этих словах я оторвалась от листка с текстом песни и посмотрела на Алекса, по глазам поняла, что моя догадка верна: в этих словах, в этой песне заложен особый смысл, смысл для нас двоих.

Round and around and around and around we go

Oh now, tell me now, tell me now, tell me now you know.[2]

Not really sure how to feel about it.

Something in the way you move

Makes me feel like I can't live without you.

It takes me all the way.

I want you to stay.[3]

Мой сильный голос льётся чувственным потоком, так красиво, что я и сама не ожидала. Понимание того, что эта песня — признание, делает его ещё более восхитительным, живым. У меня подкашиваются ноги, внизу живота начинает приятно ломить, это те самые бабочки. Сладость происходящего сжигает меня, мою волю, моё достоинство, мои принципы…

Далее его слова. Алекс поёт их, глядя мне глаза так нежно, что мне кажется, будто он хочет заглянуть в самое сердце:

It's not much of a life you're living

It's not just something you take, it's given.[4]

Его голос восхитителен: то бархатно низкий, то изящно высокий, невероятно сильный, мужской. Он не стелется как мой, нежной волной, он разрывает на куски сердца сидящих в зале женщин, будоражит их воображение, потрясает. Они потерялись в его голосе, они заворожены, околдованы им. Куда Микки Экко до этого голоса, Рианна не того мужчину выбрала для своего дуэта, а ведь они живут в одном городе…

Тут я понимаю, что Алекс никогда не рисуется и не выпячивает своих достоинств. Он — человек — закрытая шкатулка с секретами. И это разжигает меня ещё больше.

Смысл следующих слов дошёл до меня лишь частично, окончательное понимание их глубины и пророчества, разорвёт мою душу в клочья много лет спустя. Мы поём одновременно, и это покоряет зал окончательно:

Ooh, ooh, ooh, the reason I hold on

Ooh, ooh, ooh, 'cause I need this hole gone

Funny you're the broken one but I'm the only one who needed saving

'Cause when you never see the light it's hard to know which one of us is caving.

Наши голоса сливаются в одну чувственную спираль, они идеально совпадают и дополняют друг друга, в зале поднимаются руки, некоторые встают. А я лихорадочно пытаюсь уловить то послание, которое заложено для меня в словах песни:

Причина, по которой я держусь:

Мне нужно, чтобы эта пустота ушла.

Забавно, ты — тот, кто сломлен,

Но именно меня нужно спасать.

Ведь, если никогда не видеть света,

Сложно понять, кто из нас тонет.

Действительно, сложно понять, и тогда я ничего не поняла из этих строк. Но ясно одно, Алекс предлагает мне пренебречь условностями и рискнуть приблизиться, решиться и подойти к нему ближе. Ну и, конечно, по существу: что-то во мне очаровывает его и влечёт, наверное, то, как я двигаюсь, если уж придерживаться песни. Хе-хе.

Я вытягиваю последнее I want you to stay, не понимая до конца, что это означает: «не уходи» или «останься», Алекс смотрит на меня и улыбается, видит, что я всё поняла, и покорён этим, ведь я могла бы оказаться глупенькой и не черта не разобрать его намёков. Да, как минимум, не знать английского языка! Забегая вперёд, скажу, что эта его привычка общаться намёками, заставлять людей читать между строк и делать это самому, особенно самому, принесёт немало бед.

Глава 4. Первое свидание

Ludovico Einaudi — Experience

Не стану скрывать, очень тянуло влюбиться. Но я слишком рано стала жить по-настоящему взрослой жизнью, которая не означает «отдельно от родителей», а которая подразумевает: новорожденный, сложный, с набором диагнозов ребёнок, полнейшая вынужденная независимость в вопросах заботы о нём, второй курс заочного обучения в институте, а также головная боль о том, чем платить за квартиру и на какие деньги купить памперсы. Хорошо, что я была всегда излишне серьёзной, и меня в ту пору спасли, именно спасли, накопленные в школьные годы заработанные мелким промыслом 1500 долларов. Я растянула их до того момента, пока сын не позволил мне хоть пару часов в день подрабатывать. Да, в 19 лет у меня имелись: ребёнок, учёба, работа и полнейшее отсутствие какой-либо помощи, даже моральной. Потому что если ты, несмотря на все предупреждения и увещевания, была неблагоразумной и умудрилась залететь — будь добра, напрягайся. Очень справедливая позиция, надо сказать. Не буду никого осуждать, но… если от моего сына кто-то забеременеет когда-то не вовремя, я буду помогать, хотя бы деньгами. Это всё таки жизнь, и она порой очень сложная штука…

Так вот, несмотря на мой стальной стержень, выкованный жизненными проблемами и моей отчаянной борьбой с ними, я всё же женщина, и кое-что от существа нежного, очевидно, осталось, поэтому любить тянуло, а тем более устоять перед таким сгустком нежности и мягкости, средоточием вселенской красоты и обаяния, ходячим апогеем успешности и мужественности не предвиделось возможным.

Но, мой разум давно находился на короткой ноге с сердцем, они подружились уже давно, в пору тягостной для них жизни, когда одному нужно было лихорадочно думать, как заработать, а второму, как остаться человеком, когда тебя фактически предали самые близкие люди, как найти в себе силы простить их и любить дальше. Да-да, именно любить, потому что по-другому нельзя, потому что жизнь продолжается, сложности останутся в прошлом, а семья — это навеки семья, и семья на самом деле хорошая, просто вот в тот момент никому не пришло в голову бросить мне спасательный круг.

Так вот, благодаря тесной дружбе разума с сердцем я могу смело похвастать тем, что легко контролирую свои чувства: во мне сразу же начался внутренний диалог, сжатый смысл которого легко уложить в суждении: «не твоего поля ягода, не по аршину кафтан». На этом с темой «любви» было покончено. А вот тема секса меня волновала… И ещё как волновала, ведь в свои опытные во всех отношениях 23, я понятия не имела что это такое. Нет, имела, конечно, и даже ребёнка родила, но что-то мне подсказывало, что мне не всё показали, не всё открыли, и многое, очень многое утаили… Догадаться об этом было легко хотя бы потому, что я понятия не имела, что скрывается под страшным словом «оргазм»…

Так вот рядом с этой глыбой тестостерона и вершиной эстетики в плане мужской красоты контролировать гормоны было немыслимо трудно. Тянуло. Тянуло не просто сильно, а с непреодолимой силой, настолько невыносимо, что решение уже давно было принято — как только, так сразу. И чёрт с ними, с гордостью и пуритаской благовоспитанностью. Рядом с Алексом думать о чём — то ещё кроме секса не представлялось возможным. Желание прижаться к нему и дышать, жадно втягивая носом его запахи, безжалостно сжигало мою волю и выкручивало все мои внутренности. Не сразу, но я научилась управляться с этим — холодностью. Чем черствее внутренний настрой, тем менее пагубны последствия. На этой волне я буду лететь долго и далеко…

Мы продолжали встречаться, всегда с Алёшей, но каждый из нас очень хорошо понимал, что мы актёры тетра под названием «Иллюзия дружбы». Мы ходили в кино, смотрели полнометражные американские мульты, смеялись вместе с Алёшей, и когда совершенно не нарочно его рука касалась моей, нас обоих прошибало эмоциональной волной. Потом мы гуляли в парках, и я разглядывала его, безумно хотелось дотронуться. Желание быть ближе сжимало меня будто тисками, и я изобретала поводы сократить официально допустимое расстояние, поражаясь собственному воображению. Мне хотелось ещё и ещё чувствовать его запах, касаться его тела, ощущать его близость и его жизнь…

Это было упорядоченное движение космических тел по заданным траекториям, одиночное движение по пересекающимся путям. И это ожидание неминуемого столкновения, которое для нас обоих было уже очевидным, было самым сладостным ожиданием в мире. Моя пуританская сущность забилась в самый тёмный угол моей души, скомкалась там до массы, стремящейся к ничтожно малой, и накрылась, в конце концов, шапкой невидимкой, ожидая своего часа, однако.

Его таймер движения закончился первым в пасмурный, дождливый день. Подъехав к моему дому, мы томно сидели в его Porsche, никак не решаясь расстаться и наблюдая за тем, как дождевые капли монотонно сползают по стеклу, оставляя зигзагами мокрые следы. Очень тихо Алекс спросил:

— Могу я попросить кое о чём?

— Ну, смотря о чём.

— Мы можем остаться с тобой наедине?

— Ты хочешь, чтобы я пристроила сына и осталась с тобой вдвоём? А зачем?

Он улыбнулся и отвернулся, не ответив, наверное, подумал, что я дура. А моё сознание, моё воспитание пульсировало в голове тремя красными прописными буквами «Н.Е.Т.». Но кто — ж станет слушать своё сознание при таких-то обстоятельствах?

Hammock — Then the Quiet Explosion (Oblivion Hymns)

Мы вошли в полумрак довольно большой залы со стеклянной стеной, смеркалось и остатки только уснувшего солнца лишь слегка наполняли светом комнаты. Я слышала едва уловимую, незнакомую мне, но безумно красивую музыку. Заглянула в комнату справа и увидела его рабочий стол, весь уставленный мониторами и гигантскими планшетами, на которых Алекс, очевидно, и создавал свои проекты. На одном из мониторов был виден эквалайзер в движении, но равномерное звучание музыки во всех помещениях, включая душ, выдавало стереосистему, распределённую по всей квартире. На полу также были расставлены профессиональные планшеты, развёрнуты рулоны чертежей.

Эта квартира выглядела необыкновенно и красиво, в комнатах минимум мебели в стиле хай-тек, минимум предметов, но стеклянные панно, подсвеченные изнутри, с причудливыми естественными узорами застывших пузырьков воздуха, создавали иллюзию движения. Такие панно — перегородки совершенно разные, но каждая по-своему красивая, служили стенами, зонирующими одно большое помещение на комнаты. Космическая музыка, тихая и едва уловимая, именно жила в этой «квартире будущего», дополняя её и превращая в живой организм. Внешние стены являлись полностью окнами, закрытыми полупрозрачной белой тканью, такой нежной, что малейшее дуновение ветра поднимало их как паруса и открывало взору огромную террасу с растениями и бассейном прямо за стеклянной стеной. Мой нос улавливал стойкий, но едва уловимый волшебно-приятный запах, то ли цитруса, то ли ванили, я так и не поняла, чем пахло и откуда, но было ясно, что это тоже какая-то крутая система поддержки заданного благоухания.

Потом я заглянула за стеклянную перегородку из белого матового стекла слева и увидела её, спальню. Прямо посередине, не прижавшись ни к какой стене, а прямо посреди комнаты стояла огромная кровать, белоснежная как в люксе для новобрачных. В голове мелькнуло, что, пожалуй, не один десяток таких как я побывало здесь. «Но, я же пью в семейном ресторане из общественных бокалов, и ем из общественных тарелок общественными же вилками, так что какая к чёрту разница» — сказала я себе. Тем более, что в этом ресторане трепетно следят за чистотой — бельё дышало свежестью, новорожденные дети не спят на таких нежных и ровно выглаженных простынях, было ясно, что бельё меняли сегодня. А это уже выдало прислугу, которой в самой квартире не было, значит, она невидимкой существовала в специально отведённое время. В голове мелькнуло матное слово и мысль о том, что Алекс очень не бедный человек, и это меня уже не на шутку смущало, обнажая факт ещё более значительной дистанции между нами. Кроме кровати и нежного как облако кремового ковра в этой комнате, размером с мой дом, не было больше ничего. Одна из панелей стеклянной стены была сдвинута, открывая путь на террасу — именно отсюда и врывался свежий ветер с запахом дождя, прошедшего где-то далеко от нас, гуляя по всем лабиринтам этого звёздного жилища, колыхая белые шторы и наполняя жизнью это пристанище людей будущего… Я вышла на террасу, и моё дыхание перехватило: неописуемо красивый вид на город, лес и озеро открывался с неё, голубой бассейн с подсветкой, плетёные иланговые шезлонги, кресла — шары, кремовый мрамор под ногами… «Мда, — подумала я, — «просто-люди» так не живут»… Внезапно повсюду загорелись огни, стало ещё более обворожительно, появилось ощущение взлётной площадки для инопланетных межгалактических кораблей.

— Так красивее, — я услышала его негромкий голос.

— Да уж… ты живёшь красиво!

— Спасибо. Проект этого дома был моим дипломным проектом, прошли годы, и с большими доработками и изменениями не в лучшую, к сожалению, сторону, удалось всё же его воплотить в реальности.

Я подумала: «Чёрт, вот я глупая, могла сразу догадаться. Это уже намного лучше: он сделал проект дома — ему дали одну из квартир, и это совсем не делает его Рокфеллером, только хорошим архитектором». Мне стало легче, и я выдохнула:

— У тебя отличный вкус! А что удалили из проекта в итоге?

— Как всегда самое красивое и самое новое. Что будешь пить? — Алекс улыбался и смотрел на меня взглядом, от которого начинала кружиться голова.

— Куда ж ещё-то красивее!? А что у тебя есть?

— Ну…. давай вместе посмотрим, можно сделать мохито, да, наверное, любой коктейль можно, у меня там есть фрукты на кухне. Могу сходить вниз и заказать тебе чего-нибудь в баре.

— Ничего не хочу из бара, давай мохито.

Мы пошли в кухню, такую же огромную, как и всё остальное в этом необыкновенном жилище, и там, в этой кухне, всё было ещё круче, чем в остальном доме. Алекс заглядывал в ящики, они выезжали на причудливых механизмах от одного лишь касания его кисти, всё горело, светилось, услужливо выползало и уползало по малейшему проявлению его желания. Алекс всё делал ловко и быстро, а я смотрела глазами неандертальца: красота и новизна, техничность и удобство интерьера, необыкновенная просторность и одновременно уютная лёгкость его квартиры произвели на меня впечатление.

— Пойдём на террасу?

— Пойдём, там красиво.

Мы сели прямо на мраморные ступеньки, сохранившие тепло жаркого летнего дня. Я пила помногу и жадно, потому что, оказывается, очень пить мне хотелось, так что Алексу пришлось отдать свой бокал мне, я выпила и его. Мы сидели молча, оба не знали, что и как говорить, но я чувствовала, что он смотрит на меня, и в этом созерцании было особенное волшебство…

— Хочешь, я сделаю тебе ещё?

— А где тут у тебя душ?

— В спальне.

И правда, в ней была, какая-то космическая дверь. Я вошла в спальню, но увидела две таких двери. Открыла первую — длинный коридор с полупустыми полками и вешалками, редко где лежала аккуратно сложенная одежда. Ясно, это шкаф. Отрываю другую дверь и узнаю душ, тут же гигантская ванна — джакузи, ещё дверь, очевидно в туалет, и стеклянные матовые стенки двери в душ, который, конечно, тоже был противоестественно просторным, техничным и модным, как, впрочем, и всё остальное. Еле разобралась, как его включить, и, наконец, расслабилась под струями воды. Ну или мохито, вернее, двойная его доза, наконец, подействовал на меня, иначе, если эту пружину не отпустить, вряд ли я отдалась бы совершенно чужому мне человеку, особенно осознавая вопиюще-очевидную временность моего нахождения в этой квартире и его жизни вообще. На стеклянных полочках стояли его баночки с шампунями, гелями и не знаю чем ещё. Я стала их трогать и рассматривать, и мне это было безумно приятно: хотелось касаться его вещей, его жизни, его интимностей, и это магическим образом околдовывало меня.

C∆nn∆bis — Ūla

Я закрыла глаза и подставила лицо воде, мне казалось, я смываю с себя все условности и ограничения, временно стираю память о своей семье, о ждущем меня дома не плохом и не хорошем муже, о скучающем по мне сыне. Я хочу этого, безумно хочу, потому что знаю, мне будет хорошо, очень хорошо, и вряд ли у меня в жизни будет ещё хоть один шанс познать всё это. У меня достаточно ума, чтобы понимать истинную ценность вещей. Главное, не сделать никому больно.

Вдруг я почувствовала на спине ладонь, она скользнула вниз, едва касаясь кожи. Я замерла, наслаждаясь, затем ощутила такое же скольжение от плеч к запястьям… Алекс мягко взял мою руку, медленно развернул её вверх, поднял и поцеловал запястье… Столько нежности и чувства было в этом поцелуе, что у меня закружилась голова, я всем телом ощутила свою красоту и сексуальность, невероятная уверенность в этом неизвестно откуда вдруг стала наполнять меня — замкнутое, закомплексованное, фригидное существо. Я повернулась и прижалась к нему, голая и мокрая. Ощущение моей полной беззащитности и открытости перед ним, касание к моей нагой коже его одежды было восхитительным и удивляет меня до сих пор, как самые простые вещи могут пробуждать такие чувства и такие эмоции.

Алекс целовал моё лицо и губы нежно, но уже страстно, я почувствовала его язык, и мне впервые не было противно, я ощутила всю сексуальность этой ласки, невероятно интимной, бесконечно возбуждающей. Я очнулась от собственного стона, он тоже оторвался от меня, так как, видимо, не понял, что не так. Его губы припухли, глаза стали ещё темнее обычного, дыхание выдавало желание обладать, и, очевидно, весь мой собственный вид говорил ему о том же, потому что, он вдруг кинулся стягивать с себя прилипшую одежду, обнажив просто невероятно красивое тело…

Я была потрясена: его красота отрезвила меня так, что я застыла в оцепенении. Мне подумалось, сотни скульпторов работали над идеальным рельефом, формами, тысячи художников создавали восхитительный оттенок кожи… Трудно найти слова, чтобы передать те эмоции, в которых я утонула, увидев его обнажённое тело… Оно было прекрасно, неотразимо… Одновременно утончённое и мужественное, оно поражало и опьяняло своей красотой. Ни в глянцевых журналах, ни на подиумах, ни в голливудском кино нет таких тел. С левой стороны прямо под грудью был вытатуирован рисунок, угадывалось замысловато — сказочное дерево, и множество букв с завитушками, написанными как инициалы. Дерево будто околдовало меня, рука сама собой потянулась, чтобы дотронуться до него. Алекс накрыл мою руку своей ладонью и прижал её сильнее, так, что я ощутила, как сильно бьётся его сердце. Это биение увлекло меня, на мгновение мне показалось, что я частичка света в млечном пути, я почувствовала каждым атомом своего тела невероятно сильное желание раствориться в нём, стать его частью. На самом деле, это происходило и уже довольно давно.

Алекс приблизился, и наши тела соприкоснулись вначале легко, не решаясь на нечто большее, лишь знакомясь и познавая друг друга медленно, поступательно, затем плотнее, пока сжались настолько плотно, что, казалось, нам обоим хотелось в ту секунду срастись кожей, подобно сиамским близнецам. Ощущение его горячего и сильного тела, его потрясающий мужской запах повергли меня в иное измерение, где пространство и время воспринимались иначе, где стыд и стеснение растворились в эфире желания и эстетического наслаждения мужской красотой.

Но было ещё кое-что, что поразило меня: обнимая его плечи и целуя его губы, я вдруг обнаружила странное и необъяснимое чувство, что я вновь обрела нечто давно утраченное, моё, знакомое мне и ценное для меня. У меня не было ощущения близости чужого тела, чужого мужчины, и это было странно, ведь я не привыкла быть с многими, я успела познать только одного, а этот должен был стать лишь вторым. Вторым, другим, но отчего-то таким… не чужим!

Алекс взял меня на руки, и на огромной белой кровати, утопая в пряном запахе его кожи, растворяясь в космической музыке, я впервые стала его женщиной, восхитительной, нежной, сексуальной, возбуждающей, вдохновляющей, бесконечно желанной. Как прекрасно было ощущать всё это, я чувствовала, как дышу, как живу и проживаю каждое мгновение своего существования в этом мире…

Ни единого сожаления не было во мне о совершаемом. Я — строгая, правильная, замужняя пуританка, отдалась мужчине, который не был моим мужем, и, о ужас, была счастлива тем, что решилась на это…

Hammock — Sinking Inside Yourself

Я проснулась от света. Было около семи утра, но солнечные лучи заливали всю комнату, казалось, в ней было также светло, как и на самом солнце. Я щурилась и никак не могла открыть глаза, так же как и не могла привести в порядок свои мысли. Долго пыталась выстроить план действий, план своего «красивого и достойного ухода», но, то и дело спотыкалась об обрывки живых, трепетных воспоминаний о прошлой ночи, которые, то стыдили, то вновь возбуждали меня. Наконец, я абсолютно бесшумно села на кровати, голая, вся в солнечном свете, щурясь и пытаясь вспомнить, где мои вещи. Увидела Алекса: его бёдра были укрыты простынью, а живот обнажён… тот самый, который сводил меня с ума прошлой ночью, совершенно плоский, смуглый, с тонкой кожей, которая нежно двигалась вместе с дыханием, а если присмотреться, то и едва заметно вздрагивала с каждым ударом его сердца. Немного тёмных волос, несомненно, были украшением этого мужественного и невероятно нежного участка его тела, изящной дорожкой они увлекали взор ниже, туда где всё было скрыто простынью, и, Слава Богу, потому что мне давно было пора домой…

«Конечно, в ванной. Мои вещи». Только я хотела тихонько скользнуть туда, а затем как кошка мягкими бесшумными лапками к выходу, как меня поймали за руку:

— Хочешь сбежать? А кофе? А душ? — он улыбался открыто, как ребёнок, и силился открыть глаза, приподнимаясь, но яркий свет ослеплял его. Он был смешной и бесконечно красивый в этом свете, полунагой, беспомощно ослеплённый, но чуткий и нежный. Я чувствовала, как меня накрывает всё больше и больше, и это к моему величайшему сожалению, не только волна вожделения. Моё сердце билось так сильно, я испугалась, что он услышит его.

— Прими душ пока, я кофе сварю, консьерж обещал горячие булочки нам принести.

Конечно, душ я приняла не одна. Видно, варка кофе оказалась не слишком увлекательным занятием для него, потому что, не успела я разобраться с душем, как его рука уже нажимала на нужные рычаги и кнопки, нас совершенно внезапно со всех сторон и чуть ли не из под земли обдало холодными струями, я завизжала от неожиданности, а Алекс со смехом сообщил, что это «утренний душ». Вода становилась тёплой, а его поцелуи жаркими и страстными…

Потом мы пили невероятно вкусный кофе с горячими воздушными круассанами и мёдом. Алекс всё время улыбался и целовал мои губы, и светился… светился счастьем, что совершено не было похоже на разовую встречу… Но меня поразило другое, то количество нежности, которое было в нём — безграничное, бесконечное, оно никак не вязалось с его мужественностью, в чём-то даже слегка брутальным телом и внешностью, с его уверенной силой и мощью, уникальной способностью покорять себе всё… Эта, неординарная для мужской, мягкость максимально приближала его к существу, наделённому женской природой: именно эта неожиданная контрастность покоряла в нём больше всего. Казалось, он не был вовсе обременён гордостью за свою красоту, в нём не было и следа завышенной самооценки, самомнения, обязанного родиться в силу обладания внешностью настолько броской и влекущей, успешностью и удачливостью, так щедро балующими его в жизни.

Весь день мой мозг парил в туманности Андромеды, я ни на чём не могла сосредоточиться. Суп варился часа три, почта так и не была проверена, хоть и открывалась раз пять. Буквы не складывались в слова, а слова в предложения, веки закрывались, чтобы предать мой мозг воспоминаниям о моих новых, но таких волшебных ощущениях, но Алёша как всегда ныл и ныл мне в ухо, требуя внимания. А мне так хотелось быть наедине с собой! Так хотелось жить для себя, быть самой собой, мечтать, наслаждаться своими чувствами. К сожалению, должность мамы не подразумевает выходных и отпусков: около пяти вечера, как только спала жара, мы вышли в парк с Алёшей, а мне пришло сообщение со смайликом — он улыбался мне. А потом ещё и ещё, смайлики строили мне рожи. Выждав около часа, и пересмотрев все его эмотиконы, я написала:

«А словами слабо?»

«Нет! Когда я увижу тебя?»

«Когда ты хочешь?»

«Сейчас. Нет, секунду назад. Нет, вечность назад!»

«Ммм… То есть я в прошлом?))»

«Только краешком, остальная часть тебя вся в будущем, на все 99,99 %)))))))))))))))»

Ловелас. Говорит со мной лисьим языком. Но я не проведусь.

Мы лежим на зелёной лужайке в парке, вечернее солнце нежно согревает нас, и только едва ощутимый ветер напоминает о приближении сентября… Алёша не слезает с Алекса, они борются, и не ясно, кто из них получает большее удовольствие. Я мучаюсь от тянущей боли моего предательства, совесть не даёт мне покоя, но эта картина, где чужой дядя лучше родного отца, смешивает уровни моего восприятия, я уже не понимаю, что хорошо, а что плохо, где добро и где зло… Наконец, сыну надоедает эта суперактивная игра, и он убегает на качели. Алекс в изнеможении лежит и смотрит на меня, а я… я давно не могу оторвать своих глаз от него…

Боюсь, он поймёт, как сильно нравится мне, стараюсь напустить больше непринужденности и тут же придумываю тему для разговора:

— Слушай, я же почти ничего не знаю о тебе!

— Как и я о тебе.

— Нам нужен блиц-опрос. Это самый быстрый способ составить представление о человеке.

— Спрашивай, — Алекс приподнимается на локте, готовясь к обстрелу моими вопросами.

— Твой любимый цвет?

— Коричневый.

— Мой тоже коричневый! Шоколадный! — я искренне воодушевляюсь, а он смотрит на меня, слегка улыбаясь, и едва заметно кивает головой, будто мысленно ставит галочку в невидимом списке…

— Твоя любимая музыка? — уже азартно спрашиваю я.

— Музыка из фильма про собаку Хатико.

— Мы смотрели Хатико, но я не помню мелодию, надо будет послушать!

— Твоя любимая музыка?

— Всё, что красиво, нежно и не слишком печально. Кое-что из классики, саундтреки к фильмам тоже люблю, ну и, как водится, все песни из советского кинематографа.

— Почему как водится?

— Все, кто родился и вырос в СССР, обожают советские фильмы и музыку к ним. Тебе этого не понять!

Он смеётся, потом говорит:

— Почему же не понять, мне тоже нравятся советские фильмы. Особенно про Дартаньяна и мушкетёров.

— Ты шутишь?

— Нет, — он улыбается так широко, что от его улыбки тепла больше, чем от вечернего солнца.

— Это же мой любимый фильм! Обожаю его с детства и все песни знаю наизусть!

Он снова едва заметно кивает, ещё один уровень пройден.

— Твои фильмы любимые какие? — снова спрашиваю я.

— Ну… многие! «Звёздные войны», «Назад в будущее», «Контакт» и всё, что связано с космической темой, много ещё других.

Теперь уже я мысленно ставлю галочки, ведь «Контакт» давно претендует на первое место в моём рейтинге, вместо мушкетёров… а космическая тема, самая моя любимая тема и в кино и в литературе!

Это сходство вкусов уже не смешит меня, оно пугает… А Алекс смотрит в самую глубину меня, и мне кажется, что скрыть от него ничего нельзя, практически невозможно. Я отворачиваюсь и тихо говорю:

— И что, Porsche твоя любимая марка машины?

— Да, — улыбается он. — Но, я думаю, не сложно было догадаться, раз уж я на ней езжу. Твоя какая?

— Тоже Porsche, — говорю я тихо и уже не верю, что существует что-то, в чём наши вкусы не совпадут.

— Что ты больше всего любишь? — спрашивает он.

— Чёрный шоколад и кофе. А ты?

— А я люблю смотреть на тебя и целовать твои губы…

Глава 5. Второе свидание

Алекс — нежный любовник, наверное, самый нежный и искусный на земле. Он знает толк в ласках, он эксперт в них. Он нежно шепнёт на ушко именно те слова, которые вы всю жизнь жаждали услышать, он так ласково погладит вашу кожу, едва касаясь её подушечками своих пальцев, что вы уже в изнеможении будете готовы отдаться ему, но ведь это только начало… потом будут поцелуи, объятья некрепкие, ведь он никогда не обнимет крепко, он заставляет желать себя, хотеть больше, ещё и ещё…

Наше второе свидание случилось через пять дней. В тот день я сильно поссорилась со своей сестрой, оставляя ей Алёшу на ночь с просьбой прикрыть меня. Тогда мы договорились, что это будет последний раз, и я порву с порочной связью. Но для меня это был лишь временный компромисс, так как я не собиралась этого делать.

Алекс привёз меня в свою квартиру поздно, уже смеркалось. В этот раз было уже меньше неловкости… у него, а мне по — прежнему было дико дискомфортно, главным образом, потому, что к этому моменту во всю уже бесновалось то, что должно было быть моей совестью… Но не только! Теперь меня уже всерьёз заботило то, что обо мне подумает сам Алекс. Дело в том, что я опять согласилась сразу же, как только он позвал меня, и это в корне противоречило и моим принципам, и моим привычкам. На самом деле, ночь, проведённая с ним, понравилась мне до такой степени, что я не могла ни о чём другом думать, кроме как о возможности повторения этого чуда.

Susie Suh-Robot Koch Here With Me

Алекс смотрит мне в глаза долго, так долго и так глубоко, что мне уже кажется, будто он хочет загипнотизировать меня, но я знаю, что это не так, он общается таким образом, он настраивает меня на одну с собой волну. И эта его улыбка, которая лишь слегка, которая и не улыбка даже, а нечто воздушное, лёгкое, как семена одуванчика, делает его непохожим на просто человека, на просто мужчину, а на кого-то необыкновенного, отличающегося… от нас, от всех остальных…

— Когда у тебя были… месячные? — робко спрашивает он.

Мои глаза, по-видимому, слишком сильно расширились от шока и удивления, в которые меня поверг этот вопрос, потому что он тут же добавил:

— Мне нужно знать, что делать дальше….

— Сегодня можно…

— Хорошо, — мягко улыбается. — И ты не бойся меня, ладно? Я здоров полностью. Убедился в этом сам прежде, чем прикоснуться к тебе…

Я думаю: «Господи! Что он говорит? Прежде, чем прикоснуться… ко мне?!», а Алекс тем временем медленно укладывает меня в свою постель, каждое его движение пронизано грацией и волшебной медлительностью, соткано из намёков и едва ощутимых прикосновений…

Я лежу у него на руках, словно ребёнок у своей матери… Моя голова покоится на его согнутой сильной руке, другая его рука исследует меня: большой палец, нежно касаясь моей кожи за ухом, медленно, неспешно, изучающе, обводит контур моего лица до подбородка и скользит вниз, к шее, обхватывая её уже всей ладонью, сладко проводит по ней почти до груди начатую ранее линию… Взгляд его прикован к ней, в глазах — радость, наслаждение, и утоляемая сейчас, в эту секунду, невероятная, накопленная ранее жажда познания, прикосновений, жадный интерес к каждому моему изгибу… Его кисть взлетает над мои лицом и указательный палец также медленно, будто наслаждаясь, повторяет силуэт моих бровей… Мои глаза закрываются, эти исследующие ласки его нежных пальцев растапливают меня… я уже не помню о стыде, о скованности, о его вопросе…

Его нежная, пахнущая ванилью ладонь ласково гладит мою щёку, и вновь его палец касается моего лба, я открываю глаза, но он не останавливается в своём исследовании, медленно повторяет контур моего носа и спускается к моим губам, касается их, и теперь только его глаза смотрят на них. Я вижу, как зрачки его расширяются, отчего взгляд становится темнее, тяжелее, дыхание учащается, его собственные губы инстинктивно раскрываются, и я схожу с ума от их неповторимо влекущей трепетности и нежности в своих очертаниях… Его пальцы осторожно касаются моих губ, исследуя их мягкость, их податливость, обводя их… От волнительных прикосновений они также раскрываются, и в это мгновение взгляд Алекса тяжелеет ещё больше, настолько, что сам он не может уже сдержать натиск своих желаний…

Banks — Waiting Game

Он целует меня, но не страстно, а нежно, едва касаясь своими губами моих, только трогает их, и я едва ощущаю его дыхание, оно пока сдержанное, неторопливое, неуловимое. Его губы скользят по моей щеке ниже, к шее, они блуждают по моей коже, эти губы, они словно бабочки порхают с места на место, и я уже ощущаю всем телом волну, растекающуюся из точки, сосредоточенной где-то в районе живота…

Алекс чувствует это, резко останавливается и смотрит на меня, он изучает, исследует мои реакции, и его взгляд словно углубляет меня ещё больше в потоке эмоций. Кончики его пальцев медленно, неспешно проводят линию по внешней стороне моих бёдер от колен к талии, и мои ноги будто существуют отдельно от моей воли, они сгибаются в коленях и норовят раздвинуться, но я всё ещё в состоянии сжимать их…

Внезапно он говорит очень тихо и очень трепетно:

— Когда будешь готова принять меня, просто скажи «Алекс»…

Я киваю, потому что, кажется, у меня парализовало язык, и думаю о том, смогу ли произнести эти пять звуков вообще…

А он, тем временем, продолжает свои касания, они едва ощутимы, и именно это и делает их такими волнующими, он будто дразнит меня, и это подразнивание совершает с моей фригидностью немыслимое, я чувствую, как моя сексуальность появляется на свет, вот она, кажется, уже протёрла свои глаза, и пока не может понять, где она, и что с ней, мой разум возмущён, он не согласен, пытается удержать мои бёдра на месте и желательно в сомкнутом состоянии, но похоже, ему не выиграть этой войны…

Таких ощущений, настолько сильного сексуального желания я не испытывала ещё никогда в своей жизни, а ведь он ничего особенного не сделал ещё, он только касается меня, при чём так, будто это и не касания вовсе, а лишь мои мечты о них… Со мной происходят невообразимые метаморфозы, я сама в ужасе от своей похоти, я впервые обнаруживаю и познаю её…

Он снова останавливается и снова смотрит изучающе, и этот его взгляд я не в состоянии вынести, я закрываю глаза и шепчу «Алекс», мои чёртовы бёдра предают меня, и он делает то, о чём я попросила его, делает настолько восхитительно, в таком немыслимо растапливающем меня темпе, именно моём темпе, что мне кажется, слаще этого и нет ничего на свете…

Всё позади, я пытаюсь прийти в себя, усилием воли призываю сознание вернуться в моё грешное тело, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но его ритм восстанавливается, делается ровнее, я открываю глаза и вижу Алекса, он смотрит на меня лукаво и выжидающе. И сразу же, как только я обретаю способность внимать, он спрашивает:

— Ещё?

Конечно, нет! Приличные девушки скромно удаляются после такого уже итак чрезмерно бурного свидетельства позорно-похотливой сущности. Я открываю рот, чтобы произнести уверенное и безапелляционное «НЕТ», но мой рот почему-то говорит «Да!»… Я и сама не понимаю, как это произошло!

Deep In you — TAWk

Алекс улыбается, на этот раз чуть более, чем слегка… Приближается ко мне и целует, теперь с чувством, прижимаясь своими губами настолько страстно, что мне кажется, эта волна сейчас опять накатит на меня и вот-вот затмит мой, размякший ещё после предыдущего раза, разум. Затем он отрывается и снова ищет мои глаза, его карий взгляд так прекрасен, так глубок, мне кажется я тону в нём, меня уносит всё глубже и глубже… Он не отводит его до тех пор, пока я окончательно не погружусь в состояние невесомости… И снова его губы опускаются на мою шею, теперь их прикосновения иные, они более глубокие, это уже не прикосновения, а нежнейшие ласки… Жажда соития вновь накатывает на меня, и я зову его: «Алекс!». Но он отвечает шёпотом, улыбаясь и не поднимая головы «Ещё рано…», и его губы спускаются ниже, они ласкают плечи, они ласкают руки, они целуют живот и поднимаются выше, и вот он впервые в жизни касается моей груди, он не делал этого ещё ни разу, он не трогал её и, кажется, даже не смотрел… Теперь его губы, его невероятно нежный рот совершают нечто невообразимое. Нет слов, чтобы передать то, что я при этом испытала, мне кажется уже, я не успею закричать «Алекс», но он об этом знает и уже делает то, о чём я только успела подумать, и на этот раз ещё восхитительнее, чем в прошлый, ещё более страстно и чуть более интенсивно… Эти его толчки это нечто… нечто невыразимо долгожданное, желанное, они мне нужны сейчас так, как задыхающемуся глоток воздуха, и он даёт мне его… и ещё, и ещё…

Я в полной, полнейшей прострации, моё сознание не желает ко мне возвращаться, я задыхаюсь, и с большим, нет с огромным трудом пытаюсь сосредоточиться, открываю глаза, но мне кажется, у меня что-то со зрением, никак не могу прояснить картинку. Наконец, мне это удаётся, и снова его глаза, лукавые, довольные, почти триумфальные, и опять тот же вопрос:

— Ещё?

— Да!

Боже мой, кто это с ним разговаривает? И почему голос похож на мой?

Мой сексуальный Бог встаёт медленно и грациозно, его движения так плавны, что сами по себе сводят с ума. Моя рука в его руке, и он не ведёт, а именно увлекает меня за собой, мы направляемся в душ, но мои ноги едва слушаются меня…

Тёплая вода приводит меня в чувство, я начинаю трезво смотреть на мир вокруг и вижу его тело… Боже мой, как оно прекрасно, зачем он показывает мне его, разве он не знает, что делает со мной это созерцание, мне уже не нужны будут его ласки, я уже итак в том состоянии, когда достаточно просто видеть, чтобы быть на грани… Но, Алекс снова проникает в мои глаза, пользуясь моментом, пока со мной ещё можно контактировать, пока я вменяема…

Затем лишь небольшим движением своей кисти, лишь намёком на него, он разворачивает меня лицом к стене. Он сделал это так легко, что я почувствовала себя воздушным шариком в его руках, лёгким, почти невесомым, и таким податливым, понимающим все его призывы, все его повелевания…

Тем же, едва уловимым жестом его рука убирает мои волосы на бок, обнажив затылок, затем проводит всей ладонью по спине, и я уже в трепете…. Но это только начало, я чувствую его горячее дыхание у себя на затылке, и не пойму, что происходит, это настолько приятно, что я всерьёз задаюсь вопросом, что там у меня, ведь я пока ещё в состоянии думать. Но это не надолго, потому что его губы и язык уже терзают это место, и по моей коже рассыпается бисером неизведанное до этого момента ощущение, что-то вроде покалывания, но пропитанного невероятным сексуальным возбуждением, мне настолько хорошо, что я хочу забыться в этом ощущении навеки… Но я сегодня не я, а всего лишь моё тело, и оно требует иного, требует почему то моим голосом, оно стонет «Алекс!», и получает желаемое:

— Обопрись на мои руки, — тихо говорит он, но я медлю, потому что очень туго соображаю, и смысл того, что он хочет с большим трудом доходит до меня.

— Не бойся, — настаивает он шёпотом, — тебе понравится, я обещаю!

И, видимо, уже не возлагая надежд на мою понятливость, он делает всё сам, поднимает мои руки и укладывает их на свои, упирается сам ими в стену и приподнимает меня, совершая наконец то, о чём я его просила и… происходит нечто невообразимое… Я не знаю, куда он там попадает, но меня поглощает немыслимое наслаждение, оно потрясает меня, сводит с ума, мне кажется уже, что я и не человек вовсе из плоти и крови, я бешеный поток энергии, рассекающей пространство на части, разрывающей его на куски, разбивающий на осколки… Я даже не могу отличить конечную точку от того, что было до этого, это безудержный поток сильнейших ощущений, невыносимо сладких, невозможно вкусных, и я жадно поглощаю их…

Passion Pit — Constant Conversation (St. Lucia Remix)

Долго не могу прийти в себя, и смутно помню, как Алекс буквально поймал моё обессилевшее тело, норовившее рухнуть на белый мраморный пол, затем его объятия и поцелуи… Как очутилась снова в постели не помню… Там провал, наверное, он отнёс меня…

Когда сознание вернулось ко мне, я долго пыталась сообразить, что это вообще было. Не сразу, а очень существенное время спустя, я, наконец, наткнулась глазами на Алекса — он лежал рядом, уложив голову на руку, и с наисладчайшей улыбкой созерцал моё пробуждение. Когда мой осознанный взгляд коснулся его взгляда, он снова произнёс это слово:

— Ещё?

И я не знаю, что за сволочь ответила ему «Да!», потому что к этому моменту, я ослабла настолько, что мне едва хватало сил думать и понимать…

Алекс снова улыбнулся, на этот раз с оттенком таинственности, затем встал и ушёл. В комнате уже было почти совсем темно, я соображала действительно с трудом, мне казалось, я не проживаю эти секунды в этой спальне, а плыву в какой-то реке тишины и умиротворения, это состояние настолько прекрасно, состояние эйфории, состояние потерянности, полузабытья и… счастья, именно счастья, всепоглощающего, бесконечного… В моём, размякшем от наслаждений сознании, витала лишь одна мысль: «Господи, как это прекрасно! Как же это прекрасно!.. как… прекрасно…».

Сознание понемногу, очень медленно возвращалось, и я задалась вопросом: где он?… Из кухни доносились едва уловимые звуки ножа, разрезающего что-то на стеклянной доске… Я подумала, как хорошо, что темно, теперь он не будет видеть меня, и мне не будет так стыдно смотреть ему в глаза, да, мне уже было стыдно, очень стыдно за то, что так бурно реагировала на него самого и на его ласки, и за эти, чёрт возьми, «Да», которые и не мои вовсе, я не знаю, кто это с ним разговаривал, но точно не я, и плевать, что это был мой голос, всё равно не я…

Вдруг вижу его, он совершенно голый расхаживает по своей квартире с этой своей невыносимой грацией и плавностью, и его абсолютная бесстыдность в плане своей наготы, эта свобода, она тоже сводит меня с ума и… возбуждает! Это просто невероятно! Я, которая всю жизнь «зажатая пружина», которой чтобы расслабиться нужно проделать огроменную работу над собой, свершить титанический труд, для которой такое простое явление как «оргазм» — это нечто в подарочной упаковке, которое случается с четверга на пятницу в маков день… И вот она я, прихожу в экстаз от созерцания чужого мужчины, поражающего меня своей уверенностью и свободой от всего, от предрассудков, от рамок, от стыда, от зажатости, от пределов и ограничений… Алекс раскован абсолютно, у меня возникает чувство, будто он живёт в совершеннейшей, полнейшей гармонии с самим собой и своим телом.

Вскоре Алекс появляется в спальне, в руках его свечи, много свечей, некоторые уже зажжены он расставляет их на полу, и у нашего изголовья, другие зажигает друг о дружку и продолжает расставлять. Их так много, что возникает ощущение звёздного неба, в комнате снова светло, он сможет опять без труда разглядывать меня. Мне делается жутко, и я прячусь от него под простынью, лихорадочно придумывая, как бы мне отказаться от этого «Да!», сказанного, повторяю, и не мною вовсе!!! Нет, не то, чтобы я не хочу, я хочу и очень даже, особенно, если думаю о том, что до сих пор всё было по нарастающей, то что же ждёт меня впереди… Господи, страшно представить… Но дело ведь не в этом, мне до безумия стыдно, ведь он уже, наверное, подумал, что я ни разу не удовлётворённая, остервенелая до нельзя, безумная женщина! А ведь это не правда, ни разу не правда, всё у меня хорошо! Ну, честное слово! Просто… просто… Ну, захотелось мне новых ощущений, в конце концов, у всех же есть определённая доля порочности…

Он снова входит в спальню, а я ещё не придумала, что сказать ему, и у меня уже, если честно, нет надежд на свой разум… поэтому я просто, я просто сдаюсь…

Ta-Ku — I Miss You (Tommy Jacob Remix)

Алекс смотрит на меня ласково, кажется, он даже всё понимает, но обратного пути нет, ведь я сказала «Да». В руках у него огромное блюдо с заботливо почищенными и порезанными фруктами, он ставит его на пол, ложится рядом со мной и целует в губы… и с этим поцелуем я получаю глоток вкуснейшего вина, по вкусу напоминающего нежнейшие полусладкие белые вина вроде Chardone, но я знаю, это нечто не той ценовой категории, ведь вкус немыслимый.

— Хочешь ещё? — спрашивает он мягко.

— Нет, — отвечаю я, вино правда волшебное, но мой мозг уже запрограммирован только на «Нет», я наладила с ним связь, наконец. И за ещё одно любое «Да» будут репрессии… Жёсткие…

— Тогда, тебе придётся накормить меня, — говорит он лукаво, — я совсем выбился из сил…

С этими словами он поднимает блюдо на постель, затем аккуратно берёт какой-то фрукт, по вкусу это был ананас, или может манго, и даёт его мне. Затем прижимается губами и забирает ловким лёгким движением своего языка, он буквально смахнул его, так, что я даже толком ничего не почувствовала, но от этого его деяния впала в экстаз…

Мне пришлось кормить его таким образом довольно долго, при этом я и сама умудрилась насытиться… но к концу этого ужина, моё тело уже пылало нечеловеческой страстью… Вроде бы ничего особенного, но то, что он принимал пищу из моего рта, это слияние губами, языками, это совместное питание окончательно взломало последние оставшиеся мои замки…

Но было ещё кое-что: всё это время он смотрел на мой рот, и это был не просто взгляд: на моих глазах на его лице разгоралось и разогревалось желание, я поняла, что его возбуждают мои губы, и то, что за ними, вероятно, тоже, и это осознание, оно творило со мной невозможные вещи, какие-то неизвестные ранее энергетические потоки циркулировали в моём теле, разнося по венам, клеткам, атомам то самое желание… о котором так много говорят и много пишут, но о котором я и понятия не имела до сих пор…

Мои руки, похоже, тоже восстали против меня — они обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в его волосах… О Боже, его волосы, это нечто наивосхитительнейшее… Их запах и мягкость сводят меня с ума, я не могу перебороть желание сжимать их, пропускать между своих пальцев снова и снова, мне отчаянно хочется потянуть его за них, но я, конечно же, не смею…

Алекс мягко снимает с себя мои руки, заводит их за мою же голову — у него иные планы, похоже, на этот раз он намеревается получить наслаждение сам и каким образом! Он начинает жадно вдыхать мои ароматы… Его стремление насладиться мной повергло меня в очередной экстаз, но я уже понимала, что это будет, очевидно, последний раз, так как он явно настроился сам на удовольствия.

Я ощущаю его губы у себя на шее, где-то у основания волос, он страстно затягивает носом их запах, а язык его, тем временем, чувственно пробует мою кожу на вкус, лаская её так нежно и так сладко… Затем он вдруг резко отрывается, и через мгновение я уже чувствую его горячее дыхание у своего запястья… Алекс целует его нежно, долго, словно специально медлит, дразня меня, ведь дальше, я догадываюсь, будет нечто особенное… Его губы и язык невероятно возбуждающе целуют кожу моей руки с её внутренней стороны, медленно продвигаясь от запястья к локтю и дальше, и когда его губы касаются нежной кожи моей подмышки, он с жадностью вдыхает её запах, при этом, внезапно я слышу его лёгкий, едва уловимый стон наслаждения… Его губы творят там нечто невероятное, но не сами эти ласки возбуждают меня, а реакция его самого на них…

Реакция эта не была даже необычной, а скорее не совсем нормальной, как подумалось мне тогда, потому что, когда он с очевидным усилием оторвался от этого моего не самого изысканного места, взгляд его был затуманен, а сам он почти задыхался от настолько сильного возбуждения, вопиюще очевидно написанного на его лице, что мне даже показалось, он вот-вот развернёт меня в мою самую нелюбимую позу и просто изнасилует…

Но нет, очень скоро взгляд его прояснился и снова поймал меня, но в этот раз, уже остывший немного, не изучал, а наслаждался, он буквально смаковал меня глазами, от чего мне самой делалось невыносимо похотно…

Затем он стал целовать меня всю, и это были другие поцелуи, это были поцелуи для него, страстные, ненасытные… Они одновременно ласкали моё тело, доставляя мне немыслимое удовольствие, и несли наслаждение ему, как явственно и недвусмысленно следовало из его сдавленного дыхания, мне всё время казалось, что ему не хватает воздуха, так жадно и так глубоко он дышал… Я осознала только в тот момент насколько необыкновенно страстный любовник этот невероятный Алекс…

Непреодолимая, мощная сила, невиданная мною доселе, заставляла меня желать его так бурно и так жадно, что мои бёдра предательски распахнулись ему на встречу. Сдерживая всеми своими силами рвущийся из меня крик, я всё же тихо, настолько насколько это было возможно, позвала его, но он и не думал меня слушать, он ещё не получил «своё»…

«Своё» это то, что я терпеть не могу… «Своё» — это то, что у меня между ног, он хотел познать это и сделал. Сделал до такой степени потрясающе, что мне не нужно было уже кричать «Алекс», всё итак случилось. Но, зря я рассчитывала, что он отстанет, нет, он продолжал в том же духе до тех пор, пока я снова не произнесла его имя, и лишь тогда только он послушал и… насытился мной в полнейшей степени, иначе это не назовёшь. Похоже, он долго терпел, ублажая меня, такой горячности и ненасытности я от него не ожидала. Своими мощными ударами он словно поднимал меня выше и выше на пьедестал наслаждения и на этот раз мы поднялись туда вместе, одновременно, ровно так, как и пишут в любовных романах.

В общем, невозможное возможно, как выясняется. Пять оргазмов подряд… Для меня это даже не рекорд, это нечто из области фантастики. Я думала всегда, что не так устроена, как нормальные люди, что что-то не так срослось в моём мозгу… ну или в моём теле… Я стремилась исправиться, читала литературу, хотела уже сходить к сексологу… Выходит, не было просто достойного маэстро, способного и готового извлечь из меня эту музыку, музыку сексуальности, музыку чувственных наслаждений…

Когда я в очередной раз пришла в себя, совершенно уже опустошённая, то к своему удивлению снова обнаружила его лицо над своим и снова с тем же вопросом. Но на этот раз мне уже хватило ума ответить целомудренное «нет», он ласково поцеловал меня, совершенно не тем способом, каким делал это раньше, обвил своими руками и мы оба мирно уснули, почти как… супруги…

Tom Odell — Another Love (Zwette Edit)

Утром меня разбудили странные манипуляции с моими руками, я открыла глаза и увидела Алекса, целующего мои пальцы.

— Что ты делаешь?

— Целую твои руки.

— Почему руки?

— Потому что в них больше всего нервных окончаний. Потому что мне нужно разбудить тебя. Потому что твой кофе уже остыл, и потому что мне нужно уже уходить на встречу. Я оставил тебе записку и ключи, но подумал, что не могу уйти, не попрощавшись, и вот я прощаюсь, — и он целует меня в губы.

Я просыпаюсь окончательно и вижу, что Алекс, стоящий на коленях у кровати, одет в серо-бирюзовую футболку и трикотажные штаны, это, очевидно, его домашняя одежда, и выглядит он в ней невыразимо трогательно, контраст его сексуальности и этой одомашненности рождают в моём сознании необъяснимое тепло…

— Сколько у тебя ещё есть времени?

— Пол часа где-то, — мурлычет он, целуя мою ладонь, его веки закрываются от переполняющей его нежности…

— Тогда я успею в душ ещё. Я быстро, — стараюсь вернуть его в реальность…

— Не спеши, побудь ещё… Может, я быстро закончу с этой встречей, дождёшься меня? — его голос так ласков, так мягок, что мне и в самом деле теперь совсем не хочется уходить…

— Нет, мне нужно домой.

— Да, конечно, — глаза его грустнеют.

— Подбросишь меня до центра, хорошо?

— Я отвезу тебя домой, потом поеду на встречу.

— Успеешь?

— Подождут, — отвечает он строго, и снова целует мои пальцы, глядя при этом мне в глаза.

Я улыбаюсь ему, и его настроение поднимается снова.

Я выхожу из душа и вижу Алекса в тёмно-синем костюме в едва заметную тонкую полоску, белая рубашка с раскрытым воротом делает его ещё более мужественным, его буйные волосы слегка приглажены, и выглядит он исключительно по-деловому.

— Ты похож на директора, — говорю я.

— Кажется, им я и собираюсь стать, если сегодняшняя встреча пройдёт гладко, — улыбается он, приближается ко мне и нежно целует в губы, затем в шею, зарывается носом в моих волосах, сладко вдыхая их запах…

Тот день и в самом деле имел огромное значение в его карьере, с того дня и начался его стремительный, почти вертикальный полёт в бизнес-пространстве, но узнаю я об этом уже многие годы спустя.

Глава 6

Вот вам простейший тест на влюбленность: если, проведя четыре-пять часов без вашей любовницы, вы начинаете по ней скучать, значит, вы не влюблены — иначе десяти минут разлуки хватило бы, чтобы ваша жизнь стала абсолютно невыносимой.

Фредерик Бегбедер

Мы встречались так часто, как это только было возможно, мы почти жили те месяцы вместе: я использовала все мыслимые предлоги, чтобы проводить ночи с Алексом. Родители и старшая сестра методично давили на меня, требуя прекратить всё это — о моём увлечении знали уже все, кроме моего мужа. О чём он только думал, я до сих пор понять не могу. Наше взаимное отсутствие интереса друг к другу скрыло нескрываемое, спрятало его под толстым слоем безразличия.

Угрызения совести мучили меня жёстко. Проблемой было смотреть мужу в глаза и говорить с ним. Иногда мне казалось, он всё знает, в каждом его слове, в каждой фразе я пыталась уловить намёк на это. Ожидание приближающейся катастрофы зажало меня тисками и не отпускало. Но Артём не знал. И мы не баловали наше брачное ложе интимом месяцами, так повелось давно, появление в моей жизни Алекса было не причиной, а скорее следствием этого. И мне не нужен был секс, это точно, я не ощущала потребности в нём. Меня, как оказалось, мучил не сексуальный голод, а жажда любви, ласки. Алекс… Алекс… Алекс — это существо, сотканное из нежности и пылкости, осыпало меня поцелуями, словно благословениями, его объятия наполняли энергией, теплом, счастьем. Тем не менее, слово «любовь» не прозвучало между нами ни разу. Ни одного.

Отношения с Алексом строились исключительно на сексе. По крайней мере, тогда это выглядело именно так. Наши первые совместные ночи были восхитительными, но далеко не лучшими. Спустя пару недель он стал проявлять изобретательность, и очень скоро я поняла, что он профессионал в этом хитром деле, скорее даже виртуоз. Страшно было думать о том, что позволило ему достичь таких высот в подобном искусстве. Однажды я решила, что пора предвосхитить его дальнейшие продвижения и сказала:

— Мои пределы уже достигнуты. Дальше нельзя. Тебе придётся найти себе кого-то более раскрепощённого.

Тут он посмотрел на меня как-то очень странно, настолько странно, что у меня пошли мурашки по коже. Я ещё ни о чём не думала, но что-то сильно скрытое в моём подсознании почувствовало это каждым своим фибром. Это было впервые. Впервые стала допустимой мысль о том, что его интересует нечто большее, нежели секс.

Да! Я ханжа и циник. Но в своё оправдание могу с чистой совестью сказать, что не всегда была такой — жизнь поработала над моей огранкой. Зачем я пошла к Алексу в самый первый раз? За сексом? За ним, но скорее из любопытства, чем из желания. В то время я понятия не имела, что это такое «хотеть секса», только в теории. Чего я действительно хотела, так это посмотреть на этого жеребца без одежды и узнать, возможно ли в постели нечто иное, чем то, что я уже знала, то есть, почти ничего…

Оказалось, что возможно. И это самое «возможно» откроет мне целый мир, замечательный, сказочный, потрясающий. Моё сознание было затуманено и одурманено этим открытием, я теперь парила по жизни, а не ломилась ледоколом по ней. За этими переживаниями я не сразу заметила, что Алекс давал мне нечто гораздо большее, нежели феерический секс, и это большее ёмко умещается в одном лишь лёгком невесомом слове «ласка»… Он ласкал меня, он нежничал, он окутывал теплом, и не только во время секса, но и после него, без него, когда мы просто встречались мимолётом выпить капучино в кафейне после моей йоги, или намеренно пересекали свои пути и графики в одной городской суетливой точке. Не сразу, но осознание того, что я бегаю к нему не за сексом, всё таки пришло.

Как бы не было мне больно это признавать, «пирожное» давным-давно превзошло себя, и те супружеские проблемы, которые успешно игнорировались мною на протяжении последней пары лет, явственно обнажились: не было у меня тепла и мужней ласки, и секса не было, но без последнего я и не страдала, а вот с первыми двумя пунктами было гораздо сложнее, ох как сложно! Я ужаснулась, а ужаснувшись, обнаружила, что теплею, оттаиваю, начинаю издавать ароматы, а в серо-белых графических тонах моего восприятия стали появляться краски с преобладанием розового и голубого…

Физиология

Этот фрагмент пишу одним из последних, поскольку, в силу своей бесконечной зажатости и стыдливости, до самого конца не решалась завести об этом речь, но, в конце концов, картина не будет достаточно полной без именно этой детали. Гораздо легче даже написать о том, как всё было в первый раз, во второй, сразу после того-то, или прямо перед тем-то, но совсем сложно говорить о физиологии.

Люди выбирают друг друга и создают пары по велению сердца, которое (веление, а не сердце) наука уже успела разложить на гормоны и аминокислоты, под влиянием коих и принимаются романтические решения. Иными словами всем процессом руководит химия. Психологи же утверждают, что в основе любовных отношений лежит психологическая совместимость. Но есть также ныне официально признанная наука сексология, которая несёт нам просветление в вопросах физиологии акта любви.

Как часто, или же, задумывались ли вы вообще когда-нибудь, какую роль в отношениях играет физическая совместимость?

Когда-то очень давно, как раз в то самое время, когда в наших с Артёмом отношениях назрел, наконец, интим, но ещё до его свершения и до шокирующего известия о том, что я беременна, мой будущий муж, который, как и все юноши, проявлял гораздо больший интерес к исследованию темы секса, поведал мне о том, что, оказывается, внутреннее устройство женщины с течением времени подстраивается под внешний инструмент мужчины, создавая в итоге идеальную пару. Но на это требуется определённое время, поэтому только у верных друг другу партнёров, сохраняющих долговременные отношения (читай супружеские), возможна полная гармония в сексе и защита от проблем, связанных со здоровьем.

Я подумала, ого! как он много знает, но не догадалась, что это была элементарная подготовка. Артём, высоченный, почти под 2 метра ростом, сложенный скорее мужественно, нежели астенически, был в том самом интимном месте большим, гораздо больше, чем следовало бы. Зная об этом, ведь мальчики всегда интересуются размерами, он стремился меня подготовить и сгладить, таким образом, возможные недоразумения. Конечно, теперь я понимаю, что он старался и в самом процессе, но мне всё равно было очень больно, особенно в первый раз, ведь в определённые моменты накала мужчины всё равно теряют контроль над собой, и им хочется большего, хотя вернее тут будет сказать «более глубокого». С течением времени, конечно же, как он и говорил, ситуация улучшалась, а после родов так и вообще боль пропала и, наконец-то, я могла расслабиться, но только в одной единственной классической позе, потому что во всех остальных всё равно мне было больно. Не трагично, но больно, а страх и ожидание этой потенциальной боли никогда не давали мне возможности понять и познать всю магию полноценного секса.

Мысль о физиологии посетила меня совершенно внезапно где-то уже после пятого свидания с Алексом: он исключительно подходил мне. Более того, если учитывать те ощущения, которые дарил мне его… «орган», а это было райское пение птиц, порхание бабочек, журчание живительного ручья и невесомая звёздная пыль, он был создан для меня, лично для меня и в любой позе. Как бы этот парень не вертел меня, ощущения всегда простирались в диапазоне «невероятно, непревзойдённо, фантастически, феерически и незабываемо приятно». Хотя мне и тяжело говорить на эту тему, не буду ханжой и признаю: он был поменьше, вероятно совсем на ту самую малость, какая и мешала мне, но при этом был именно таким, какой и нужен был мне, чтобы доставить весь максимум удовольствия. Не стану скрывать, я пыталась сравнить, чем они отличаются, и это было не так трудно, ведь Алекс совершенно бесстыдно мог расхаживать по своей квартире в чём мать родила, да и вообще никогда не стремился прикрываться, настолько он был уверен в собственной неотразимости. И вот визуально я никаких отличий не заметила, то ли у него был какой-то особый секрет по пользованию этим инструментом, то ли он действительно был меньше на ту самую малость, которую глазами и не увидишь.

Но факт остаётся фактом: в плане физиологии и анатомии мы подходили друг другу, как две эксклюзивные детали, примерно так же, как наши голоса сливались в один, дополняя друг друга.

Глава 7. Испания

Наиболее достойные любви наиболее несчастны в ней.

Этьен Рей

Raised By Swans — Old Fires

В середине сентября Алекс сказал, что хочет показать мне Испанию, родину своих предков. Что тут говорить, это было очень заманчивое предложение, ведь я давным-давно мечтала побывать в «Раю на земле»[5], а Алекс об этом знал. Мне снова пришлось врать мужу, я сказала ему, что Алёше назначили отдых у моря, это поможет нам пережить зимние простуды с наименьшими потерями для его бронхов, а в Испании воздух пропитан хвоей и это вдвойне полезно… Муж согласился, только он не знал, что лечиться мы едем не вдвоём, а втроём… Вот это враньё было самой омерзительной частью моего романа с Алексом. Но, как известно, какая же бочка мёда, без ложки дёгтя, так что…

Мы прилетели в Испанию ночью, самолёт приземлился в Барселоне в аэропорту Эль-Прат, и это было невыразимо захватывающее зрелище, ведь этот волшебный город вытянут вдоль моря, и ночью из самолёта тысячи или даже миллионы городских огней, порт, виадуки, ярко-синяя горящая башня Акбар, подсвеченные соборы Тибидабо и Саграда потрясли моё эстетически восприимчивое сознание своей немыслимой красотой. Барселона оказалась городом моей мечты: готические здания, маленькие балкончики, уставленные причудливыми растениями, улицы, вымощенные гранитной плиткой, восхитительный по своей красоте порт, заполненный круизными лайнерами, яхтами принцев и нефтяных магнатов, лазурное море, кристально чистое даже в порту, и солнце такое тёплое, ласковое и нежное в сентябре. Барселона покорила меня навсегда, и увидела я её благодаря Алексу. А он светился, так светился, что мне казалось уже, с него вот-вот начнёт слетать золотая пыль… Мы гуляли по городу, держа Алёшу за руки, и люди, скорее всего, думали, что мы семья… Похоже, именно это и нравилось так сильно Алексу, ведь он в Испании был далеко не впервые. Он знал Барселону так хорошо, будто это был его родной город. Мы обедали в самых невероятных местах и дегустировали наивкуснейшие блюда и вина, и владельцы этих мест знали Алекса по имени и тепло улыбались ему.

Я спросила его, почему он чувствует себя в этом городе так, будто он у себя дома. Он ответил улыбаясь:

— Моя мама из этих мест!

И я испугалась, что он захочет нас познакомить, чего так и не произошло. Несостоявшееся знакомство было с одной стороны облегчением для меня, ведь я совсем не тот человек, которого стоит знакомить с мамой, но с другой, теперь было очевидно, что Алекс отводит мне ту же роль в своей жизни, что и я сама себе — временной игрушки в его руках. Моя привычка не зацикливаться на плохом выручила меня и на этот раз, я наслаждалась видами, морем, солнцем, невозможной красотой этого города и его людей — улыбчивых, открытых, неизменно приятных.

Tove lo Over

Нагулявшись по Барселоне, мы отправились на побережье Коста Брава, что означает в переводе с испанского Берег Смелых. Я была потрясена: даже в самых радужных моих мечтах и снах никогда не было подобной красоты. Всё побережье Коста Бравы — это чередующиеся золотые пляжи, скалы и их выступы, покрытые хвойной порослью, гроты и бухты, живописные лагуны. Море здесь необыкновенно прозрачное и синее, скорее даже лазурное. Краски настолько сочные, что кажется, будто ты находишься не в реальном месте, а в картине мечтательного и весьма одарённого художника. Кристально чистый морской воздух, тёплый ласковый сентябрьский ветер, солнечные лучи уже совсем не жгучие, а томительно тёплые, буквально растапливающие, призывающие нежиться на золотом чистейшем песке. Пляжи в это время почти пустынны, и мы наслаждаемся этой идиллической красотой практически в полном одиночестве. В это время на испанских курортах отдыхают уже только испанские и английские бабушки: коротко и аккуратно постриженные, в брендовых очках, они скромно восседают в белоснежных креслах на всё ещё открытых террасах набережной. Из молодёжи в нашем Паламосе, похоже, никто больше не отдыхает, но бабушки так упорно не сводят своих жадных глаз с Алекса, что я невольно понимаю, красота — страшная сила…

Море просто волшебное, оно всё ещё теплое, и настолько солёное, что можно просто лежать на воде, почти не прилагая никаких усилий во имя своего спасения. Его цвет, он не просто влечёт, он сводит с ума своей лазурной красотой, вызывая стойкое желание купаться снова и снова, что Алекс и Алёша и делают, почти не вылезая из воды.

Алекс совершенно мокрый и уставший лежит рядом со мной на золотом песке, и я не знаю, чей цвет краше, этого песка или смуглой кожи этого красавца, потемневшей ещё больше от загара. Он щурится из-за солнца, пытаясь смотреть на меня, его чёрные мокрые ресницы смешно порхают, стараясь защитить от солнечных лучей янтарные зрачки, да, здесь на солнце они оказались янтарно карими, а не тёмными, какими я их видела всегда… По его смуглой коже сползают солёные капли Средиземного моря, они сверкают на солнце, и это вызывает во мне непреодолимое желание целовать его широкие плечи, его сильные руки, его мужественную, невыносимо сексуальную и лишь слегка рельефную грудь, вызывающе украшенную тёмными волосами. Я мечтаю собирать с его кожи морские капли своими губами, но, конечно же, сдерживаю себя… Вместо поцелуев касаюсь его плеча кончиками своих пальцев и провожу ими по мягким волнам его красивых, идеальных в своей наполненности и изгибах мышц… Не знаю, почему Алекс так широко улыбается мне, может догадывается, какие потребности вызывает во мне практически постоянное созерцание его невероятной красоты обнажённого тела… Я уже давно подозреваю, что он умеет читать мои мысли, но Господи, как же он красив, как безумно, невозможно он красив… Его тёмно синие шорты, в которых он купается, так сексуально обтягивают узкие бёдра, и этот его живот с дорожкой он сводит меня с ума, и не только меня… Бедные бабушки! Как же мне их жаль! Я то мучаюсь только днём, а ночью… ночью это тело ублажает меня всеми немыслимыми способами, балует и балует, мне кажется уже, что ненасытнее меня и нет женщины на Земле!

The Animals — The House of the Rising Sun

Мы сидим вдвоём в комфортных плетёных креслах за стеклянным столиком на нашей большой террасе. Мы ещё не переодеты, так как только вернулись из ресторана, где вкусно ели и пили. Пили не мало. Я в закрытом коротком чёрном платье и чёрных колготах, потому что вечерами уже холодно, Алекс в джинсах и чёрной рубашке, рукава собраны у локтей — на людях он никогда не носит ничего с коротким рукавом, футболки — только дома. Алёша уже спит — он уснул ещё по дороге, у Алекса на руках, мы бережно уложили его в детской и теперь наслаждаемся тем временем, которое доступно только для нас двоих. Мы пьём мартини и слушаем музыку. Это California Dreamin'- Mamas & The Papas, The Animals — The House of the Rising, James Brown — I Feel Good — плэйлист из ноутбука Алекса.

Несмотря на то, что пили мы одинаково, его состояние вполне вписывалось в пределах категории «Немного нетрезв», а вот моё… Вообще, я когда пью, уровень моей активности, и духовной, и физической, растёт в геометрической прогрессии, иными словами, меня всегда сильно тянет на подвиги. И вот, когда я слышу первые звуки Nancy Sinatra — These Boots Are Made for Walkin', и перед моими глазами полуобнажённые девицы в чёрных колготах из клипа вытанцовывают сексуальные па, я уже не могу сдержаться, бегу к шкафу надеваю короткие чёрные шорты, туфли на высоченном каблуке, скидываю платье, оставляя на себе лишь чёрный бюстгальтер, и в таком виде предстаю перед Алексом. Я вообще обожаю танцевать, а когда выпью — особенно. И обычно, чем больше пью, тем круче танцую, а сегодня я выпила много… Глаза Алекса горят, но он не двигается с места, а я, ну что греха таить, веду себя как совершенно развязная женщина, потому что помню, что последний секс был вчера вечером, а утром Алёша проснулся раньше обычного, и мы просто не успели… А для Алекса, которого к этому моменту я уже успела чуть-чуть узнать— это не много, это очень много… И вот я танцую… Это даже больше похоже на стриптиз-танец нежели на просто танец, я только не снимаю с себя ничего, оставлю это удовольствие ему… Но он непоколебим, поэтому я разворачиваюсь спиной и наклоняюсь вперёд оставляя ноги выпрямленными, затем снова приподнимаюсь и уже теперь двигаю бёдрами, глядя искоса на него… Я знаю, как это выглядит, и понимаю, что его терпение на пределе. Это он не в состоянии выдержать, встаёт, наконец, и подходит ко мне, но не совершает ничего из того, что я ожидаю от него — он начинает танцевать и делает это сногсшибательно! Алекс идеально чувствует ритм и своё тело, но наша песня кончается, а следующая в плейлисте Rolling Stones — Angie — не совсем наш случай. Алекс говорит:

— Не двигайся, сейчас всё будет.

Быстро ныряет в свой компьютер, и через мгновение я уже слышу первые аккорды Pulp Fiction Dance Scene— шармовая сцена танца в фильме «Криминальное Чтиво», одном из моих любимых, между прочим. И на этот раз мы уже отрываемся вместе, все движения этого танца я знаю наизусть — не раз танцевала его дома с Алёшей, Алекс, похоже, тоже отлично его знает. Он в ударе: что мои несчастные взмахи рук, Алекс — горячий танцор, в нём совершенно точно потерян талантливейший исполнитель Фламенко. И вот когда он энергично двигает плечами, склонившись перед моим носом и закусив губу, теперь я уже не знаю, как держать себя в руках. Сразу за этой песней — Pulp Fiction — Girl, You'll Be A Woman, Soon, о Боже, думаю, вот оно! Сейчас всё случится! Но не тут-то было, Алекс быстро подхватывает меня, и теперь мы уже танцуем жаркий парный танец. От Алекса пахнет каким-то сногсшибательным парфюмом, он вообще знает в них толк, тело его разгорячённое от танца, а глаза горят так, что я боюсь, редкая одежда на мне вспыхнет посредством самовозгорания… Но он не предпринимает ни одного, ни единого сексуального жеста, даже ни одного поцелуя с его стороны. Это странно, очень странно, потому что необычно, он даже днём так много целует меня, практически постоянно, и всё время норовит прикоснуться, погладить по руке или животу… Неестественная сдержанность с его стороны разжигает меня ещё больше. Я прямо как в плохом любовном романе — «вся горю»!

На террасе разливаются звуки James Brown-This is a mans world, Алекс обхватывает мою талию, моя рука в его руке, его движения изысканно гибки, плавны, почти сексуальны… Внезапно он говорит:

— Пошли купаться?

— Сейчас?

— Да, смотри какие звёзды, когда они отражаются в воде — очень красиво!

— Если честно, я — ну совсем не любитель подобных утех, ночью, в темноте лезть в холодную воду, брр…

— Ночью вода теплее, — говорит он мягко, почти шепотом, нежно ведёт меня в танце, и его губы почти касаются моей щеки…

— Нагишом?

— Конечно. В ночном купании такая красивая и желанная женщина как ты будет смотреться в купальнике нелепо. Для меня это будет всё равно, что есть мороженое с завязанным ртом…, - я кожей чувствую, как он улыбается.

— А Алёша?

— Море в 30 метрах от нас, мы услышим его, если проснётся.

Смотрю, он расстегивает свою рубашку, медленно пуговицу за пуговицей, снимает её, и, оставаясь в одних лишь джинсах, берётся за меня: слетают туфли, за ними шорты, сползают колготки, бюстгальтер. Он кладёт мои руки на свой ремень, хочет, чтобы джинсы я сняла с него… И я делаю это так же медленно, как и он, но не потому, что знаю толк в чувственности и соблазнении, просто руки плохо слушаются мой нетрезвый мозг… Но дело делается, тем не менее, и когда я, наконец, справляюсь с его ремнём и ширинкой, стаскиваю джинсы до его коленей, он уже сам помогает мне, затем бережно берёт меня на руки, и я… я чувствую себя маленькой девочкой в его руках, настолько легко, будто играючи, без малейшего напряжения он несёт меня. Как приятно, невыразимо, неописуемо сладко из взрослой женщины, жены, матери вот так вдруг вновь сделаться хрупкой девочкой…

Обязательно The Sound of Silence (Original Version from 1964)

Это была лунная ночь, и в спокойном море след, который жёлтый диск отбрасывал на воду, выглядел золотым путём в небо, усеянное по-летнему яркими звёздами — зрелище совершенно невероятное в своей поэтичности и великолепии! Вода действительно оказалась гораздо теплее, чем днём, что для меня до сих пор загадка…

Алекс находился в состоянии такого душевного подъёма, что счастливейшая из всех его улыбок не сходила с его лица, а сам он, улыбаясь, выглядел ещё красивее и романтичнее. Его тёплые руки на моей талии были самым восхитительным ощущением на свете, они поглаживали мою спину, иногда, совершенно, конечно, не нарочно, сползали на ягодицы, доставляя мне этим подразниванием просто немыслимое удовольствие… Но, что мне нравилось в Алексе, он чётко знал границы приятного и допустимого с точки зрения женской гордости, и потому то, что он делал в постели, никоим образом не переносилось сюда, на пляж, так что мои подводные ягодицы были максимумом его тактильных услад. А вот губы мои, шею и плечи он целовал много, обдавая меня своим горячим дыханием…

А потом мы плавали вместе и наперегонки, и, конечно же, я победила, только почему-то побеждённый Алекс оказался сзади меня и целовал мой затылок в том самом месте, от которого расходятся сладострастные мурашки…

Он не отрывал от меня глаз, он не отрывал от меня рук, он словно использовал каждое мгновение этого времени, где мы вместе, где мы вдвоём, и где мы как будто по-настоящему принадлежим друг другу. И он всё время улыбался, а я удивлялась, как это у него губы не болят от бесконечных поцелуев и улыбок, улыбался и обдавал меня своей нежностью почти без остановки, заливал ею с головы до пят, я растворялась в ней и завидовала сама себе. Ну и пусть всё закончится, но ведь было же! В такие моменты по-настоящему сильно хочется сделать невозможное — остановить время…

Купаясь, мы оба совершенно протрезвели, и Алекс прошептал:

— Теперь можно идти в постель.

— Только теперь?

— Да, только теперь.

— Почему раньше нельзя было?

— А разве есть смыл делать то, что основано на чувственности тогда, когда ничего не чувствуешь? — с этими словами он снова берёт меня на руки, и несёт на нашу террасу, в нашу комнату, на нашу постель.

Божественно красивый и поистине ангельски нежный Алекс аккуратно и медленно опускает меня на кровать, и я понимаю, сейчас будет нечто необычайно романтичное… Он едва касается меня, гладит мою кожу, он нежен, так нежен и томительно медлителен в своих поцелуях и ласках, что меня переполняют непонятные чувства, они распирают меня и стремятся вырваться наружу… Его губы ласкают меня, а я… я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать, потому что сердце колотится в бешеном темпе, меня переполняет счастье, оно струится и струится из меня, а я не могу понять, откуда оно взялось, и что происходит со мной, ведь это только лёгкий, летний, почти курортный роман, только небольшой, совсем короткий роман, о котором я скоро забуду…

Мы спим по 2 часа в сутки и, похоже, высыпаемся, то ли воздух тут такой чистый, то ли солнце такое питательное, то ли счастье наше такое необъятное… Счастье?

В один из последних дней Алекс арендует машину, конечно же чёрный Porsche, ведь он ездит только на нём, и мы едем в живописное место с не менее живописным названием Тосса дел Мар…

Он одевается сильно заранее в белую рубашку с длинным рукавом и синие узкие брюки, давая понять мне, тем самым, в каком стиле желательно быть мне. Он делает всё ненавязчиво, его манера говорить полунамёками, его жесты и поступки всегда пропитаны аперитивом полутонов, словно запуская мяч он не толкает его, что есть мочи, а лишь слегка подталкивает, но объект приложения силы при этом летит на невиданной скорости. Я боюсь этой его привычки, боюсь спрашивать, боюсь говорить. Одеваю синее элегантное платье до колена, туфли на каблуках. Он довольно расплывается в улыбке — я верно поняла немой намёк. И я рада, хоть в чём-то угодить ему.

Обязательно Funeral By Band Of Horses

Приезжаем, он ведёт меня за руку в католическую церковь Сан-Висент — невероятно красивое архитектурно-культурное творение 18 века, воздвигнутое в лучших традициях готического стиля с витражами на темы библейских сцен, со стремящимися ввысь грациозно-утончёнными сводами, резными скамьями, кружевным алтарём и органом.

Мы вовремя приехали, как раз к началу мессы. Католическое пение — самое красивое из всех церковных, с моей точки зрения, и я действительно получаю колоссальное удовольствие, что, очевидно, и написано на моем лице, потому что Алекс следит за мной с улыбкой удовольствия и удовлетворения. Он вообще почти всегда смотрит на меня, и даже если я встречаюсь с ним глазами, он не спешит отводить свои. Орган и служба действительно настолько завораживают, что даже Алёша не суетится и сосредоточенно слушает, понимает мой мальчик красоту.

После мессы прихожане тихо удаляются, кто-то спешит на исповедь, кто-то зажигает свечи в ярко — красных прозрачных стаканах. Мы сидим, Алекс не спешит, и я не пойму, чего он медлит. Когда становится уже совсем тихо, он берёт меня за руку, и совершает нечто невозможное, глупое и бестолковое:

— Знаешь, есть вещи, которые можно сделать просто и легко, и есть такие, которые очень сложно. Мне почему-то в самых важных вопросах нужно пройти самый трудный путь. Можно купить самое невероятное кольцо, упасть на колени, или написать надпись в небе, или запустить воздушный шар — но всё это варианты для тех, кто поспевает везде вовремя, то есть не для меня. Мой выбор сделан и уже давно… Как мне сказать своей избраннице, что хочу прожить свою жизнь полно и счастливо, и что возможно это только с ней, если она несвободна, если меня уже опередили, и не только в этом? Как мне сказать ей, что не обижу её никогда, что не причиню боли, что посвящу свою жизнь тому только чтобы защищать её от всего плохого, от всех возможных бед и опасностей, что хочу много детей, но только чтоб она была их матерью, что не представляю своей жизни без неё? Как мне сказать ей всё это, если она уже отдала себя другому?

Мне кажется я расплачусь… Нет, мне не кажется, я уже плачу, я чувствую, как слезы нервно ползут по моим щекам, потому что мой ответ состоит только из четырёх слов:

— Я не могу, Алекс…

И я впервые в жизни вижу у него это выражение лица — выражение потерянности и обречённости, отчаяния и боли одновременно. В тот безумно красивый день, в средневековом городе на берегу лазурного испанского моря в наши с ним отношения пришла она… боль. Судьба заготовила её для нас целый флакон, нет, это был даже не флакон, а гигантский сосуд, чёртова цистерна… и Алекс открыл его первым, он получил самую первую дозу, она же и привила его, но не спасла от других инвазий…

Спасибо, ему хоть хватило ума не сделать это в начале нашего отпуска, или посередине. Он больше не улыбался, только иногда и только Алёше, и очень тускло. В те дни мы не говорили об этом больше ни разу. Да мы вообще мало говорили, ведь Алекс не любитель поговорить, за что и пострадает, и не раз.

В ту ночь мы занимались любовью, и это не было похоже на то, что мы делали раньше, за исключением, пожалуй, нашей самой первой ночи, только теперь в ней было в разы больше чувства и страсти, болезненной, неуёмной. Мы не занимались ни сексом, ни любовью в ту ночь, скорее это он любил меня, любил как никогда нежно, долго, пылко, и так отчаянно, что мне казалось, он вот-вот заплачет, но его губы и руки не останавливались, они жаждали насыщения, и он делал это так долго, что мне подумалось, он хочет утолить этот голод раз и на всю оставшуюся жизнь. Ему не нужно было больше показывать мне, на что он способен, как хорошо мне может быть, если я выберу его, он просто любил, любил так, как ему этого хотелось. Он не старался совсем, но при этом, это оказалась лучшая ночь в моей жизни, самая чувственная, самая нежная, самая невероятная… Теперь только я понимаю, насколько потрясающе сильным было его чувство, а тогда…

А тогда всё было совсем по-другому: другое восприятие, другие мысли, другие выводы.

Конечно, я видела, что-то происходит с ним, но всю серьёзность ситуации осознала только после бестолкового предложения в Церкви. Я испугалась, боялась причинить ему боль, но на обдумывание не было времени — он застал меня врасплох со своими чувствами, ведь Алекс не говорил ни разу о Любви… Этого слова, похоже, вообще не существовало в его лексиконе.

До этого момента в моём сознании не было сценария, в котором я ухожу из семьи и связываю свою жизнь с Алексом, но теперь… Теперь он был. И был великолепен, он походил на талантливые открытки с картинами всепоглощающего счастья, впечатляющих красот моей будущей обеспеченной жизни, роскошной жизни рядом с ним, путешествий, впечатлений, интересных мест и неординарных людей, и секса, постоянного, невероятного и ненасытного секса… Но у меня есть мой разум, и он мягко, ненавязчиво задавал мне вопросы, на которые не требовал ответа, потому что они УЖЕ были в моём сознании: это ненадолго, он СЛИШКОМ идеален для меня, он СЛИШКОМ красив для меня, он СЛИШКОМ сексуален для меня, не я его человек, если, конечно, вообще он сможет найти такого. Все закончится рано или поздно, ведь любые чувства проходят, даже самые сильные, они неумолимо разбиваются о быт, заботы, проблемы и связанные с ними страхи… Но, в нашем случае с Алексом это скорее всего произойдёт рано, чем поздно — СЛИШКОМ много у него соблазнов, СЛИШКОМ жадно смотрят на него женщины, практически все, без исключения. Когда всё закончится, он переступит и пойдёт дальше, а я… я останусь валяться пустой пачкой от сигарет на грязном тротуаре… И я не хочу выцветать под палящими лучами солнца, не хочу покрываться пылью и мокнуть в грязной дождевой воде…

Iamamiwhoami; Fountain

Следующее утро выдалось пасмурным, грустным и от этого даже романтичным. Я проснулась давно, и мозг мой работал лихорадочно: он продолжал взвешивать за и против, не останавливаясь ни на секунду. Алекса не было. Я встала, сварила себе кофе, проверила спящего Алёшу, выглянула на террасу — с неё веяло осенней прохладой, на дворе всё же сентябрь. Это расстроило меня, потому что из тёплой одежды у меня была лишь одна ветровка, и Алёша накануне вечером облил её соком, так что теперь она, выстиранная, болталась на ветру на террасе, и конечно за ночь не успела высохнуть. Мне очень хотелось насладиться утренним кофе на террасе, ведь я эстет, и для меня умопомрачительные испанские виды, да ещё и романтично-грустным утром — это непреодолимый соблазн. В кресле лежал светло серый, почти белый батник Алекса, с капюшоном и очень тёплый. Мягкая, слегка пушистая ткань внутри него соблазнительно призывала меня накинуть его себе на плечи, но я долго не решалась, потому что это не моя вещь, и чужое я никогда не надеваю… Я отношусь очень трепетно к своему личному пространству и уважаю интимность других. Но на террасе холодно, а мне очень хочется туда. Алекса нет, и он не узнает, что я брала его вещь… Беру батник и одеваю — он тёплый, приятно нежный внутри и пахнет им, Алексом… Это влекущий, пряный аромат его кожи и его парфюма, и я ловлю себя на том, что испытываю наслаждение: его нет, но его запах здесь, на мне… У меня проскальзывает лёгкая истома в животе, и это приятно… так приятно…

Я выхожу на террасу с чашкой кофе, глоток за глотком мой любимый напиток согревает и пробуждает меня. Передо мной — море, пляж, пальмы, вдалеке белоснежная марина с небольшими яхтами горожан, глубокое серое небо. Освещение необычное, но безумно красивое: несмотря на отсутствие солнечного света краски раскинувшегося передо мной пейзажа насыщенные, оттенки воды, песка, светло зелёной хвои и серого неба неестественно красивы. Ветер чуть более сильный, чем обычно, но не холодный, а приятно освежающий, ласкает моё лицо и играет прядями моих длинных и пахнущих вчерашним солнцем волос. Я ощущаю себя частью всего этого, я испытываю одновременно восторг и колоссальное удовольствие от восприятия красоты, я растворяюсь в ней, стремлюсь насытиться, я пытаюсь запомнить её, сохранить в памяти каждую деталь, каждый оттенок…

Вдруг слышу быстро приближающиеся шаги, это скорее даже бег по лестнице, ведущей с пляжа на нашу террасу, догадываюсь, что это Алекс, а я в его батнике. Пугаюсь как школьница с сигаретой, и даже не успев толком подумать, скрываюсь за угол…

Это Алекс, он в серых мягких шортах и тёмно-синей футболке, которая промокла на спине и на груди от пота — он бегал. Ловким жестом он освобождается от наушников, кладёт их на гранитный бортик террасы, затем одной рукой мудрёно захватывает футболку в районе затылка, и ещё более ловким единственным движением стягивает её с себя и отправляет к наушникам. От этого быстроспособа раздевания его достаточно длинные локоны собрались все в районе лба, от чего он выглядит одновременно задорно и сексуально. Я улыбаюсь, потому что он великолепен. Всё, что он делает, даже если это нечто донельзя тривиальное, или сексуально, или просто красиво. Им невозможно не любоваться, и я любуюсь. Он не заметил меня, и, не поправляя своих волос, явно мешающих ему видеть, быстро разворачивается, подпрыгивает и хватается вначале одной, а затем и второй рукой за достаточно массивную арку над лестницей, основное предназначение которой — функция каркаса для китайской глицинии, плетущегося растения с огромными гроздьями сиреневых цветов. Ухватившись, Алекс начинает энергично подтягиваться, и я… замираю…

То, что я вижу, сложно описать, потому что трудно передать те эмоции, которые опустошают в этот момент мою нервную систему. Красиво — это не то слово, которое уместно использовать здесь. Это зрелищно, это сногсшибательно, это эффектно, это сексуально… Невыносимо красивое мужское тело будоражит мой мозг, внизу моего живота ноет предательница похоть…

Его широченные плечи, или даже не плечи, а верхняя часть торса с работающими рельефными мышцами, мощные руки, сильные одновременно и изящно красивые в своих брутальных изгибах вздувшихся от этой физической нагрузки бицепсов, резко контрастируют с узкими бёдрами и талией. Алекс двигается в быстром ритме легко и долго, затем приподнимается над перекладиной и выпрямляет руки полностью, так что если ему только ногу закинуть на этот каркас, он окажется на нём верхом. Но он резко расслабляет руки и падает вниз, потом снова делает тот же трюк, и так несколько раз. Я в ужасе оттого, сколько физической силы нужно, чтобы выполнить это.

Он спрыгивает, наконец, и разворачивается. Его широкие плечи, красивые, сильные руки блестят от испарины, волосы на груди мокрые, и живот, теперь не просто плоский, но после физической нагрузки ещё и с проступившими мышцами, весь в капельках пота.

Алекс всё ещё не видит меня, потому что волосы продолжают торчать, все собравшись у лба, он так и не убрал их, он тянется за футболкой, а я…

А я в остервенении! Да, так случилось, что животное влечение, обременённое моими незаурядными мозгами, повергло меня в бешенство и чувство, близкое к ненависти.

Умный, талантливый, трудолюбивый, воспитанный, образованный, порядочный… правильный! Сильный! Мужественный! Ну что там ещё, ах да! Красивый, сексуальный, опытный, необыкновенно умелый в постели, всегда модный, стильный, благоухающий, без единого изъяна и недостатка я-весь-из-себя-идеальный Алекс!

А что я? Я как все! Я коктейль из достоинств и недостатков, приправленный парочкой изъянов. И вот поэтому этот Супер Человек меня уже бесит. Мне отчаянно хочется его обидеть, или хотя бы задеть чем-нибудь. Это только на первый взгляд нездоровая реакция — она вполне себе здоровая, потому что рядом с такими людьми как он, если такие ещё вообще существуют, чувствуешь себя как никогда остро ущербным, нескладным, бестолковым недочеловеком.

Но я держусь, я не скажу ничего, потому что Алекс ни разу не сделал мне ничего плохого, и меня сдерживает элементарное чувство справедливости. Однако, я уже вышла из своего укрытия и стою в наглой позе, скрестив руки на груди и облокотившись на гранитную стену. И плевать, что в руках у меня его батник.

Алекс тянется за своей мокрой футболкой и только в этот момент замечает меня и… замирает. Его лицо из просто сосредоточенного вдруг выражает на мгновение муку, затем становится холодным, даже ледяным, и вот это уже цепляет меня и развязывает мне, привыкшей к его исключительной улыбчивости и доброжелательности, руки. Вернее нет, не руки, а язык, потому что я говорю ему:

— Хочешь быть САМЫМ красивым? — и вот в этой фразе самой по себе не было столько яда, сколько в том тоне и интонации, которыми она была приправлена.

— Нет, не в этом дело, — отвечает он спокойно и почти мягко, несмотря на своё ледяное выражение лица.

— А в чём же?

— Мужчина должен быть сильным и развитым физически, если он претендует называться им.

— Да, ну!

Алекс быстро надевает мокрую от пота, холодную футболку, как ему, наверное, неприятно это, и я не могу понять, зачем он это делает, ведь ему всего лишь нужно пройти мимо меня, пройти по комнате — и он в душе, где после горячей воды его ждёт такая же чистая и сухая.

— Пожалуйста…. больше… не делай так, — он произносит эту фразу медленно, настолько медленно, что у меня пробегает волна мурашек по телу.

— Как?

— Не нужно смотреть на меня.

Я в сладострастно-упоительной эйфории — вот оно. Есть! Кажется, мы нащупали скелет в шкафу, и сейчас я начну вытаскивать его наружу. Если я стану давить на него, мы поссоримся, и тогда он, наконец, выплывет настоящий, я увижу его истинное лицо, ведь только в конфликтах люди демонстрируют его, скинув с себя все маски. И я упоительно начинаю раскручивать моховик конфликта:

— Почему?

— Я не люблю, когда меня разглядывают.

— Почему?

— Есть у меня такая особенность.

— Откуда она?

— Тебе лучше не знать.

— Я думаю, лучше знать. Я сплю с тобой.

Ian A.P. Kaczmarek — Evening OST

При этих словах он поднимает свой взгляд на меня, и на моих глазах его лицо покрывает волна страха, глаза раскрываются широко. Я недоумеваю, чего он испугался? Но Алекс быстро берёт себя в руки и начинает движение по уже известной мне схеме — схеме увещевательного устранения конфликта. Я давно уже заметила алгоритм, по которому он общается с людьми: он избегает конфликтов, он растушёвывает их даже тогда, когда они уже разгорелись, всякий раз пользуясь одним и тем же методом — он задаёт вопросы, либо делает направляющие высказывания, слушая которые человек иллюзорно сам приходит к выводу, угодному Алексу. Сам он этому научился или нет, не знаю, но схема действует безотказно. Но моя цель сегодня — спровоцировать конфликт, и я с наслаждением наблюдаю, как он пытается выпутаться.

— Там ничего опасного для тебя нет, но это моё личное пространство, и я никого не впускаю туда. Такие вещи нужно уважать.

— Ты не любишь, когда на тебя смотрят? Мне сейчас нельзя смотреть на тебя?

— Это другое, ты разглядывала меня.

— Ты не выносишь, когда тобой любуются?

— Да.

— Ты лжец.

— Почему? — на его лице ещё больше страха.

— Ты говоришь, что не любишь, когда тебя разглядывают, но при этом делаешь всё, чтобы соблазнить людей на это. Поэтому ты — лжец.

Язвительная ухмылка не сходит с моего лица на протяжении всего разговора.

— Я уже объяснил тебе, что то, что я делаю, не имеет отношения к моей внешности.

— Враньё. А я не люблю лгунов, — в моём голосе металл.

Я сморю на него и вижу, что ему уже физически плохо, глаза раскрыты широко, как у ребёнка, он открыт, он уязвим. Мой натиск застал его врасплох, он не может или не знает как сопротивляться, его метод не работает на мне. И вот что он делает: он подходит медленно, нежно берёт меня за руку и говорит:

— Пожалуйста, остановись!

Смотрит мне прямо в глаза. Просит взглядом. Но я жестокая, очень. Он об этом не знал, но узнает сейчас.

— Тогда расскажи.

— Поверь, я не могу. Я никогда и ни с кем не говорю об этом. Нельзя.

— Почему?

— Просто нельзя.

— Тогда я просто не буду доверять и верить тебе. Я не знаю тебя. Совсем. Для меня это опасность.

Его глаза снова переполнены страхом. Он снова не знает, что делать, поэтому немного открывается:

— Там очень много боли для меня. Если я расскажу, мне будет очень больно, и я не знаю сам, что это может сделать со мной. Но если ты настаиваешь, я сделаю это прямо сейчас.

В его глазах полная, всепоглощающая искренность и детская открытость. И это то, что останавливает меня, но не только, его признание в болезненности тайны перевернуло меня. У него есть рана, ноющая, старая, он прячет её. Моё сердце сжимается, но я не могу спасовать так быстро, поэтому говорю:

— Я хочу подумать.

— Думай.

И я думаю. Долго. Почти два часа уже прошло. Алекс не находит себе места, он даже в душе не был, грязная футболка так и высохла на нём. Я вымотала его, но к моей остервенелости это уже не имеет никакого отношения.

Наконец, он не выдерживает и подходит ко мне. В глазах страх и почти обречённость.

— Что ты решила?

— Пока не решила ещё. Я всё ещё думаю.

— Неужели из любопытства ты готова причинить мне такую боль?

— Алекс, моё любопытство давно выброшено за борт и уплыло в неизвестном направлении. В нём давно нет надобности, я наткнулась на проблему, твою проблему и её нужно решить. Моя цель — помочь тебе. Ты знаешь, как я зарабатываю на жизнь, я — аналитик, и сейчас я анализирую ситуацию. Входящие данные: есть тайна, которая, судя по твоим эмоциям, скрывает трагедию. Есть ты, который не делился этой тайной ни с кем, и не хочет делиться. Есть боль, которую по твоему мнению, принесёт раскрытие этой тайны. Сейчас мне нужно решить по какому пути пойти. Первый путь, я не давлю на тебя, и ты продолжаешь жить со своей тайной. Она пожирает тебя изнутри, но ты, похоже, научился защищаться. Второй путь, который ты путаешь с любопытством, на самом деле самый распространённый психологический метод — метод разделения ноши. Образно выражаясь, ты несёшь нечто тяжёлое сам. К тебе подходит человек, и вот вы несёте это нечто уже вместе, нагрузка в большей или меньшей степени разделена поровну. У вас в Штатах роль этого человека выполняют психотерапевты, но мы в нищих странах прекрасно обходимся без них, потому что эту роль испокон веков выполняли просто близкие люди, и я лично этим методом пользуюсь постоянно и с самого раннего детства — я вываливаю все свои проблемы на свою маму. Она принимает весь мой негатив, негатив отца и негатив сестры. Она всю жизнь несёт наши ноши и это часть её материнского и супружеского долга. Ничьи другие ноши она не несёт, никогда. Вот я сейчас пытаюсь решить, имею ли я право брать твою ношу на себя, но главное, поможет ли этот метод тебе, потому что все люди пользуются им добровольно, и даже более того, интуитивно ищут его, а ты этого не хочешь, ты не такой как все, следовательно, метод может не сработать, или, что хуже, навредить тебе. В первом варианте пути таких рисков не было. А меня учили выбирать путь с наименьшим риском, поэтому я выбираю его.

Алекс долго и сосредоточенно смотрит на меня. Затем медленно приближается и очень робко пытается обнять меня. От него пахнет потом, ведь он так и не был в душе, и я впервые познаю этот запах, у меня снова сильно ломит внизу живота, я хочу его… безумно… Обнимаю его сама, и тогда только со вздохом из него выходит неимоверное напряжение, он обнимает меня с чувством, зарывается лицом в моих волосах, и я слышу тихое:

— Спасибо.

Теперь я знаю, что он неидеален…

Schiller — Dream Of You (Chillout)

А потом случился дождь, но не с утра, а уже после обеда. Всё побережье Коста Бравы тонкой лентой обрамляет живописнейшая туристическая тропа, пересекающая большие и маленькие золотые пляжи, поднимающаяся грациозными каменными лестницами на скалистые выступы, где эстетически восприимчивого туриста ждут ухоженные смотровые площадки, открывающие взору невероятные по своей красоте пейзажи лазурных бухт, гротов, лагун, одиноких рыбацких лодок или безумно красивых белых яхт… Это райское на Земле место как никакое другое предназначено не только для любования, но и для обдумывания многого, для размышлений, для комфортного приведения своих мыслей и чувств в порядок.

После нашей несостоявшейся ссоры я оставила Алёшу играющим с Алексом в шахматы, а сама вышла проветриться, но увлеклась и ушла в сторону диких пляжей, туда, где уже нет ни отелей, ни набережных, ни ресторанов, а есть только поражающие своей немыслимой красотой природные шедевры… Я погрузилась в себя так глубоко, что не заметила, как ушла далеко, километра 2–3 от нашего Паламоса, нашего отеля и ждущих меня сына и… человека, который являлся для меня терзающим сердце и совесть любовником, но уже вовсю воспринимался мной как кто-то много больший для меня… Я пыталась осознать всё это, прочувствовать, что же происходит со мной, почему я так сильно страдаю от его глаз, переполненных болью и мукой, и нежностью одновременно, такой нежностью, какой мне больше не найти нигде и ни у кого…

И вот, начался дождь, вначале небольшой совсем, дразнящий такой своими микроскопическими каплями, приятно увлажняющий лицо… Но он становился всё сильнее и сильнее, и хотя я уже бежала в обратном направлении, до нашего отеля было ещё очень далеко. Я совершенно промокла, холодный морской ветер насквозь продувал мою лёгкую ветровку, а нервно бушующее море пугало меня. Погода и природа так сильно, очевидно, разозлились на меня за мои грехи, что решили одновременно и утопить и заморозить. Вот только я не знала, не могла понять, что именно было грехом, а что правильным поступком, где правда, а где ложь, как мне поступить? Что важнее: любящее сердце Алекса, который жаждет меня так, как никто и никогда не жаждал, или моя семья, которой я дала своё слово, что буду заботиться и любить до конца своих дней…

Я летела уже со всех ног, потому что замёрзла до такой степени, что меня совершенно уже трясло, хотя может эта тряска была вовсе и не из-за холода… Внезапно, обегая по каменной смотровой дорожке очередную, из выступающих в море скал, я буквально врезалась в Алекса… И это было восхитительно, потому что я тут же почувствовала себя в безопасности, и от этой стихии, и от собственных не менее буйных мыслей, я прижалась к его широкой груди, она была разгоряченная от бега, потому что он тоже бежал, стремясь поскорее найти меня, найти и отогреть на своей груди, успокоить, защитить… Наслаждаясь его теплом и запахом его волос на груди, в которые я уткнулась носом и губами, я даже не заметила, как Алекс стянул уже с меня мою совершенно мокрую ветровку, и одел в свой тёплый батник, тот самый, который я боялась накинуть себе на плечи утром. Но и это было не всё, он принёс ещё и свою непромокаемую куртку, которую тоже натянул на меня поверх батника. Сделав всё это, он не стал обниматься со мной, а потащил держа за руку в направлении нашего отеля, сам оставаясь в совершенно мокрой своей бирюзово-серой футболке… Я бежала за ним и думала… думала о том, что мой муж никогда бы не сделал этого, никогда не побежал бы меня искать, гонимый страхом за меня, за моё здоровье, ведь Алекса, как выяснилось, когда мы прибежали в наши апартаменты, больше всего заботило именно это. Никаких нежностей, только строгие указания: раздеться и нырять в горячую ванну, которую он уже начал набирать для меня. Пока я отогревалась в воде, Алекс ушёл забирать Алёшу, оставленного под присмотр хозяйки отеля… Он уладил всё, наличие порученного ему ребёнка не стало для него препятствием в стремлении облегчить участь глупой, но такой любимой им женщины…

Но даже это не убедило меня… Иногда мы, взрослые вроде бы люди, слепы как новорожденные котята. Чужой отрицательный опыт и навязанное мнение и нравоучения как близких, так и совершенно безразличных, чужих нам людей, неумолимо застят нам глаза, не давая увидеть то, что прямой и самой короткой дорогой могло бы привести к безграничному счастью, то, что было уготовано нам судьбой, продумано и подарено кем-то свыше…

Глава 8. День рождения

Обязательно Coldplay — For You

Сегодня у Алекса день рождения и мы не договаривались встречаться, он даже не в курсе моей осведомлённости в том, что сегодня ему исполняется 26… Я знаю, как поздравить его, мне не нужна подарочная упаковка и цветы, у меня есть моя записная книжка с рецептами.

Не знаю, дома ли он, но это и не важно, потому что у меня есть ключи и желание поднять ему настроение. С этим у нас проблемы и серьёзные с тех пор, как мы вернулись из Испании.

Алекс открывает мне дверь с грустным лицом, но при виде меня его губы трогает искренняя улыбка, конечно, он рад, что я пришла. Одет по-домашнему трогательно — в свою серо-бирюзовую футболку и мягкие штаны, таким я люблю его видеть больше всего, мне нравится контраст этой беспечности и уюта в одежде с его природной красотой и сексуальностью.

Он помогает мне раздеться, и целует в щёку нежно, в его глазах грусть и радость одновременно…

Я прохожу в кухню, посреди неё стоит большой стол с чёрной зеркальной поверхностью, кладу на неё свою видавшую виды рецептницу.

— Что это? — спрашивает Алекс.

— Сейчас мы будем с тобой готовить шоколадный торт. Ты ведь шоколадный любишь?

— Я не знаю, — улыбается он, — наверное, люблю.

Я раскладываю на столе принесённые мной продукты. Алекс сидит на высоком стуле и, не отрывая глаз, с улыбкой наблюдает за каждым моим движением. В его взгляде столько тепла, нежности и… любви…

— У тебя миксер сеть?

— Не знаю даже что это, — отвечает он, не отрывая от меня своих красивых глаз.

— Ну, я так и думала, поэтому ты мне будешь помогать, — вручаю ему венчик.

Он воодушевляется, кажется, тень грусти в его глазах, наконец, испарилась, они загорелись жаждой познания чего-то нового, а Алекс любит это как никто другой.

Я отделяю белки от желтков, отдаю ему чашу и приказываю:

— Взбивай!

Он недоумевает какое-то время, а я нарочно не показываю ему, что нужно делать, но он быстро соображает и начинает вытворять с будущим бисквитом немыслимые пируэты. Я тем временем готовлю крем, его кухня, а затем и весь его дом наполняются сладким запахом выпечки, заварного крема и шоколада… Так пахнет в домах, где живут семьи, где есть дети, где живёт любовь…

Nino Katamadze & Insight — Olei

За окном невыразимо грустный, холодный, пасмурный ноябрьский день, и хотя я люблю эту пору за красоту разливающихся красок жёлтого, пурпурного, оранжевого, сегодня особенно хочется тепла и уюта. Они есть у меня дома, но не у Алекса, где всегда одиноко и пустынно, где кроме едва уловимого аромата цитрусовой ванили и разогреваемой пиццы в микроволновке не бывает никаких запахов вообще. Сегодня его День Рождения, и мой подарок — тепло и уют, сегодня, в его день, в его доме будет то, чего он так сильно жаждет…

Всё готово, но бисквит ещё печётся в духовке.

Нежные глаза Алекса забыли о печали, они переполнены теплом и радостью, почти счастьем, и он неотрывно смотрит ими на меня, на мои передвижения по его кухне, мои манипуляции с ложками, мисками, кремом «на водяной бане».

Он приближается медленно, берёт мои руки в свои, и увлекает туда, где ему так одиноко, в свою спальню, свою постель, и мы любим друг друга с невероятной нежностью, мы тонем друг в друге, соединяемся в одно целое, и это ни на что не похоже, ни один самый изысканный в своей выдумке секс не сравнится с этим плаванием в реке чувственности и любви. Но Алекс теперь после акта любви всякий раз делается печальным, его глаза на пике эмоций переполнены чем-то надрывным, болью вперемешку с наслаждением и любовью, в его глазах столько любви, что не нужно слов, мне итак всё понятно… Он любит. Он любит сильно, эмоционально, едва сдерживаясь, он хочет отдавать мне это чувство, переполнившее, затопившее его, и, похоже, уже доведшее до грани…

Мы лежим в постели, смотрим друг другу в глаза, наши руки сплетены и ноги тоже. Комнату постепенно заполняет шелест начавшегося за окном дождя, сильнейший ветер носит по мокрой террасе оранжевые и жёлтые листья, налетевшие сюда с соседних клёнов и берёз, ведь дом этот стоит у самого парка… Дождь внезапно усиливается, теперь он уже похож на ливень, Алекс прижимается ко мне ещё ближе, и я вижу в его глазах муку…

Внезапно я вспоминаю про бисквит в духовке, вскакиваю и бегу его доставать. Совершенно голая и с распущенными волосами вожусь на кухне: достаю форму, проверяю, готово ли тесто специальной лучиной, думаю какое-то время, пора ли его вытаскивать или ещё подержать, решаю в итоге оставить. Затем оборачиваюсь и вижу душераздирающую картину: Алекс, уже одетый, сидит на полу у двери, его локти на коленях, но кистью руки он зажимает свой рот, а глаза… глаза его переполнены болью и слезами, они ещё не стекают по его щекам, но их уже так много скопилось у его карих зрачков, что это уже вот-вот случится. Я спрашиваю его:

— Алекс, что случилось?

— Ты такая… красивая…

Меня обуял страх, я понятия не имею, что говорить и что делать, как помочь ему, если я не могу дать ему то, чего он так сильно хочет. Я не могу любить его, это глупо, я рискую не просто обжечься, а сгореть целиком и без остатка. Мне отчаянно захотелось сбежать, или, по крайней мере, хотя бы одеться.

— Извини, что я голая на кухне, сейчас оденусь…

Хочу просочиться мимо него в спальню, но он ловит меня, обхватывая руками, притягивает к себе на колени, сжимает крепко и, целуя, повторяет:

— Будь моей… Стань моей, прошу тебя! Будь моей, я весь мир брошу к твоим ногам, только стань моей! Ты никогда, никогда не пожалеешь об этом, поверь! Стань моей… пожалуйста! Будь… моей…

И я молчу, мудро молчу, пусть в этом молчании он найдёт для себя надежду, ведь сегодня его день, и если я отвечу ему честно, если только я скажу ему правду, он снова померкнет, он снова утонет в своей боли, и тогда какой же это будет праздник. А так, хоть он и знает сам ответ, моё молчание даёт ему шанс верить в то, что есть какой-то иной выход для нас…

Я собираю торт, и мы пьём чай вместе. Потом снова занимаемся любовью. И ещё раз. А в пять вечера я уезжаю за сыном в детский сад, потом домой готовить ужин, читать сыну книгу, укладывать спать.

В тот день у Алекса был пик его эмоциональной переполненности, его боль была так сильна, а сам он так молод, что он, всегда такой сдержанный и уверенный в себе, не смог сдержать поток переполнявших его чувств и эмоций. Больше я не видела его таким никогда.

Что до меня, то в свои молодые годы я уже знала на личном примере, что все влюблённости быстро проходят, как, впрочем, и серьёзные чувства. Мне было жаль его боли, но я знала, что вскоре ему станет легче, это вопрос лишь пары месяцев, а потом он найдёт себе новое увлечение.

Maxence Cyrin — Where Is My Mind (Pixies Piano Cover)

В конце ноября Алекс закончил проект, время вышло, и ему нужно было возвращаться домой, к своей обычной жизни за океаном. О такие новости любовные корабли и даже лайнеры разбиваются в щепки. Но только не наш.

Алекса не было месяц, долгий, мучительный, бесконечно холодный и тоскливый декабрь. Он не звонил и не писал, и я стала думать, что мой красивый любовник излечился от своего чувства, и моё время в ленте его жизни прошло. Я знала, что это случится, более того, я ждала более раннего конца, это логично и вполне понимаемо. Но, кроме одного «но» — он сказал, что вернётся.

Я увидела его ранним холодным январским утром, возвращаясь из детского сада. Алекс стоял, прислонившись спиной к своей машине, искоса смотрел на меня, сдерживая улыбку. Было пасмурно, ветер перегонял тучи, смешивая просто серое с тёмным иссиня-серым, и освещение менялось от неестественного к ещё более необычному и прекрасному. Господи, как же он красив! Невозможно, просто невероятно быть таким. Зачем, зачем ему одному столько красоты? Если Боги красивы, то он краше их, он совершеннее! Но красота его не холодная, а тёплая, как майский день, ласковая, умиротворяющая. Смотришь на него, любуешься и не знаешь, чего же хочется на самом деле больше: отдаться страсти в его объятиях, или подойти и положить голову на его широкую, горячую грудь, закрыть глаза и забыться в беспечности и надёжности, ведь это самое спокойное и безопасное место на всей Земле… Его запах разливается по телу вожделением, его глаза сводят с ума, его волосы просят руки прикоснуться к ним и ощутить их мягкость, его губы чувственные, нежные раздавят вашу волю, сделают вас рабыней навеки… Сделают вас, но не меня!

Я вообще никогда намеренно не размышляла о том, какое влияние Алекс имеет на женщин: было очевидно вполне, что он поражает и привлекает не только меня, но и других, многих, практически всех. Наши свидания случались по большей части наедине, и поэтому я могла лишь догадываться о том успехе, который он обычно имеет в любом обществе, где есть женщины. Думать об этом было опасно — это как яд, которым вы травите себя сами. Поэтому я и не думала ни о чём, моя интуиция подсказывала мне, что с моей стороны будет большой глупостью не отхватить себе по максимуму от этого пирога счастья.

— Почему ты не позвонил?

— Я телефон потерял, — ответил он виновато.

Его лицо приблизилось к моему настолько близко, насколько это было возможно, но не касаясь. Он дразнил меня и моё истосковавшееся по ласкам тело своей близостью, ожиданием. Я могла различить каждую клетку его идеальной смуглой кожи, его губ, которые сами уже пылали, мои глаза закрылись, потому что мозг опьянел окончательно от смеси запахов его кожи и дорогой туалетной воды. Алекс невозможно сексуален, настолько сильно, что даже у самых стойких (тут я намекаю на себя) подкашиваются ноги. Сознание вернулось ко мне уже в его объятьях: он искал мои губы, но всё попадал на щёки и шею. Наконец, нашёл их и коснулся своими, я ощутила его нежное дыхание, его тепло. Он не целовал, он нежно, и едва дотрагиваясь, водил своими губами по моим, дразня и меня и себя одновременно, едва сдерживая желание прижаться плотнее, ощутить их полноту, вкус, мягкость.

Наконец он прижался сильнее, раскрыл мой рот своим, наши языки коснулись друг друга, и я почувствовала, как сам он теряет контроль над собой, в его глазах пелена, веки опускаются, хотя, я знаю, он не любит закрывать глаза. Алекс всегда старался быть сдержанным, но иногда, как, например, сейчас, у него это плохо получалось: частое, сбивчивое дыхание и отрывистые движения выдавали чувства сильные, неукротимые… Я слышала его сердцебиение, непросто учащённое, но такое сильное и ускоренное, будто его сердцу не терпелось выпрыгнуть из груди и соединиться с моим. Я прижалась грудью плотнее, желая передать ему свой более размеренный и спокойный ритм, но всё же не такой беспечный, как обычно.

Coldplay See You Soon

Наши свидания бывали разными, очень разными, хотя происходили всегда в одном и том же месте: чудесном, красивом, любимом моём месте — его квартире…

Однажды в холодном феврале я прихожу, Алекс открывает дверь и мы сразу же обнимаемся, не говоря друг другу ни слова, даже не здороваясь — ведь правила не для нас, мы всё делаем против правил… Потом я непременно должна утонуть в его взгляде, даже если он грустный, он всё равно всегда невыразимо прекрасный, глубокий, тёплый, любящий… Больше всего люблю его взгляды… и руки… и губы… и волосы… даже не знаю, что же я люблю больше всего в нём…

Алекс медленно, так медленно, что даже томно, раздевает меня: снимает мою куртку, мой шарф, опускается и расстёгивает мои сапоги, вынимает из них мои ноги, снова выпрямляется, расстёгивает мои джинсы, стягивает их, прижимается лицом ко моим бёдрам и закрывает глаза… Спустя время вновь вспоминает про джинсы, снимает их до конца, попутно что-то целует, кажется это мои щиколотки, затем опять поднимается, и нежнейшим движением слегка приподнимает края футболки, его пальцы касаются моей кожи на талии, и я чувствую, как это прикосновение уносит меня в другое измерение, иное пространство, я закрываю глаза и только чувствую, как он дотрагивается до меня, снимая остатки моей одежды… Жаркое влажное прикосновение к моему животу, снова поцелуй — теперь это моё плечо, за ним шея, я чувствую, как взлетаю, но на этот раз в прямом смысле слова, потому что Алекс берёт меня на руки, он часто так делает, он любит носить меня на руках, наверное, в такие моменты ему кажется, что я и в самом деле принадлежу ему…

Открываю глаза и обнаруживаю нас в ванной, Алекс опускает меня в огромное джакузи с уже набранной водой, затем раздевается сам и присоединяется ко мне…

Он укладывает меня к себе на грудь, и мы оба в полнейшем всепоглощающем блаженстве, особенно я, ведь на улице невыносимый холод, ветер и снег, и я жаловалась Алексу по сотовому, как замёрзла в пробке, пока ехала у нему… И вот, он согревает меня собой и горячей водой, его руки обвиты вокруг меня, я словно в непоколебимом и неуязвимом вигваме нежности и ласки, я в умиротворении, я в упоении, я в наслаждении, я в исцелении, я в очищении, я в любви…

Разворачиваюсь к нему лицом, теперь моя грудь на его груди, нам обоим отчаянно хочется поцеловаться, но мы медлим, ведь самое сладкое всегда оставляют на потом… Я ощущаю себя котёнком на груди у доброго великана, который лоснится и просит ласки сам, я улыбаюсь ему, и он улыбается мне в ответ, я закрываю глаза и прячу свой нос в его шее, я вдыхаю его запах, ещё не смытый водой и гелем для душа… Его достаточно длинные для мужских пряди уже намокли снизу, но чёлка ещё совершенно сухая, он смешной, и я мочу ему волосы, нежно поглаживая их, а он наблюдает за мной с интересом и наслаждением, он улыбается, наконец, он улыбается… Я так люблю, когда ему радостно, потому что от его грусти у меня так болит сердце, ведь я давно уже вся в сомнениях, я не уверена, что правда там, где мне сказали, я уже допускаю, что меня могли и обмануть, жестоко отправить не туда, куда мне на самом деле было нужно…

Coldplay — Gravity

Но бывает и так, что Алекс подбирает меня где-нибудь в городе, и мы мчимся к нему, именно несёмся на всей скорости, потому что ему совсем уже не терпится… Не знаю, с кем он там спит в своей Америке, но ко мне всегда приезжает безумно голодным…

Мы вваливаемся в квартиру целуясь, и он тут же стаскивает с меня и с себя одежду, и тащит в постель, минуя душ, хотя знает, что я люблю заниматься этим только после душа — гигиена прежде всего, но ему действительно уже так нужно это, что он не может ждать… А вообще он любитель моих ароматов, всегда норовит нюхать меня, как и я его, впрочем, а вода запахи убивает…

Бывает, я говорю ему, что хочу есть, и тогда он везёт меня в какой-нибудь хороший ресторан, и мы едим, вернее я ем, потому что его тарелки почти всегда остаются полными, Алекс не съедает и половины, и я удивляюсь, откуда в нём столько силы, ведь он так плохо ест, а он шутит, говоря, что питается энергией Космоса… И только после ужина мы быстро едем к нему, и он начинает раздевать меня ещё в лифте, потому что пока он наблюдал за тем, как я ем, у него испарились остатки выдержки и терпения… Вообще, мой рот, мои губы и все связанные с ними манипуляции возбуждают его — это я заметила давно. Я знаю, что когда мы пьём кофе с круассанами вместе, мне нельзя облизывать губы — Алекс непременно снова потащит меня в постель, и не важно, когда это было в последний раз… Но главное не это, а то, что я хочу его, хочу постоянно, хочу безумно, и едва выдерживаю то время, когда его нет…

Алекс приезжал достаточно часто, каждые 2–3 недели, доделывать свои проектные дела. А потом я поняла, что дела эти все давным-давно перекончались и приезжает он ко мне. Иногда он оставался на несколько дней, и мы даже гуляли вместе, иногда прилетал на одну только ночь, а я не могла с ним остаться, мы были близки, и я убегала под проливным дождём, снегом, по опавшей листве, по вновь пробивающейся весенней траве… Однажды, открывая дверь в машину, я увидела его у окна, и почувствовала сердцем его тоску и одиночество. Капли дождя, стекавшие по его огромным окнам, были подобны его слёзам. Мне запомнилось это, проникло в самое сердце. Ведь, главное, не делать никому больно…

Очень скоро мне стало ясно, что он влюблён серьёзно. Самым непостижимым и невероятным для меня образом. Только тогда впервые в моём сознании повис вопрос, на который я не смогла найти ответа, как ни старалась. Что он нашёл во мне? Что именно так зацепило его? Самые невероятные предположения строил мой аналитический мозг, но в первый раз полностью безуспешно.

Flunk — Blue Monday

Алекс переехал из Нью-Йорка в Сиэтл и звал меня с собой, много раз звал, иногда настойчиво, иногда с мольбой, но никогда не давил. А я никогда, никогда не воспринимала его всерьёз, относилась к нашим встречам как к счастливому продолжению летнего романа. Ни на секунду не поверила в искренность этих предложений, не услышала его, когда он сказал, что построил дом моей мечты на побережье. Как я уже говорила, я всегда знала, где мои горизонты и не питала иллюзий на его счёт. И самое главное, разрушить свою семью ради себя — что может быть хуже. Сделать больно самым близким и родным людям ради призрачного и однозначно временного счастья за океаном — такой сценарий не мог стать реальностью… Я не могла совершить такое…

А он всё приезжал… Мне было всё тяжелее и тяжелее вырываться к нему, Алёша уже много чего понимал, и мой обман легко мог раскрыться. Я забегала к Алексу лишь на пару часов. Иногда мы волшебно и долго занимались любовью, утопая в нежности друг друга, но чаще он жадно любил меня, и не хотел отпускать, умоляя побыть с ним ещё. В глазах его с каждым разом, мне казалось, было всё больше грусти. Я не хотела огорчать его, не собиралась разбивать свою семью, но и отказаться от него не могла, ведь он давал мне очень много, он давал мне столько тепла и нежности, сколько не давал мне никто и никогда. Его прикосновения пробуждали во мне женщину, его поцелуи давали мне жизнь, его тепло согревало меня и давало мне силы жить, работать, любить сына, мужа, родителей. Мы занимались любовью, и эти мгновения были неповторимо волшебными, никогда ничего подобного я не испытывала со своим мужем. Алекс читал меня, словно книгу, касался в том месте, о котором я лишь успевала подумать, целовал с такой нежностью и наслаждением, что я проваливалась в иной мир. Он любил меня так, что мне казалось, будто мы две половины, две уникальные части одного целого явления, нашедшие друг друга в бесконечном океане людских тел и сердец…

Наверное, у него были тысячи женщин, думала я. Что ещё могло сделать его ТАКИМ любовником? И была права: может не тысячи, но сотни были, и он очень скрывал это. Его внешность и его упорное желание спрятать свою красоту, выходя на люди, под длинными рукавами, тёмными очками и бейсболками, всё это было частью большого паззла, под названием «Тайная жизнь и бурное прошлое Алекса», который я не хотела и никогда не собиралась складывать. Взять по максимуму своё, получить все возможные удовольствия было моей единственной, эгоистичной целью.

Глава 9. Париж

Jessie Ware — Wildest Moments

Спустя примерно год после отъезда Алекса в США, ему довелось поработать несколько зимних месяцев во Франции. Работа эта была настолько изнурительная с его слов, что он совсем не мог ко мне вырваться, хотя находился всего в трёх часах лёту на самолёте. Но мне показалось совсем другое: оказываясь вдали от меня, он явно боролся со своим чувством, и, скорее всего, обдумывал наш разрыв. Такой вывод ненавязчиво вытекал из его необычного поведения: приезжая ко мне, он был влюблён, горяч и нежен, уезжая, не звонил и не писал, в лучшем случае предупреждал, когда приедет, чтобы я заранее продумала свободное время на эти дни, но чаще просто сваливался мне на голову, ожидая в машине, пока я покажусь на горизонте.

И вот его нет уже целых полтора месяца — впервые так долго. Чаще всего Алекс приезжал через три-четыре недели, но бывало, что и каждые две, и летал он тогда из США. А теперь всего лишь три часа отделяют нас, но его нет уже целых пятьдесят дней… Последние две недели я мечтаю о нём без остановки, думаю о том, что только одно слово может помочь мне, маленькое слово из шести букв, давно набранное в моём смартфоне, и которое я никак не решусь отправить ему — «Скучаю…».

На дворе февраль, холод, серость, тоска. С Артёмом мы в очередной затяжной ссоре — не разговариваем уже три месяца или может больше, и интересно то, что я даже не помню из-за чего мы поссорились… Но мириться всё равно не хочу!

И вот, в этот пасмурный, промозглый и невыносимо тоскливый день моя выдержка дала слабину: палец словно случайно коснулся серого прямоугольника с надписью «Отправить». Я выдохнула и подумала, что гордость гордостью, но иногда можно позволить себе маленькие слабости. Через минуту пришёл ответ:

«Перезвоню через час, с ейчас занят, не могу говорить».

И Алекс действительно позвонил через час, я не слышала его голоса целую вечность, ведь 50 дней это вечность? Или нет?

— Я заканчиваю здесь работу и возвращаюсь в Штаты через три недели. Но у меня будет пять свободный дней, и я хотел бы увидеть тебя, поэтому могу приехать. Но у меня есть предложение.

— Какое?

— Приезжай ты ко мне в эти дни. Ты ведь не была в Париже?

— Я не была в Париже, — отвечаю задумчиво.

Провести пять февральских дней наедине с Алексом во французской фееричной столице — что может быть заманчивее? И что может быть провокационнее, учитывая его периодическую настойчивость в одном определённом вопросе. Возможно, он запланировал опять что-нибудь вроде испанской церкви, и на этот раз всё может быть ещё хуже. Мне отчаянно хочется в Париж, и ещё отчаяннее к Алексу, ведь я уже невыносимо скучаю по нему, но мне страшно, какой опять болью это может обернуться для него и для меня теперь тоже…

— И я бы хотела поехать… но у меня есть условие.

— Какое?

— Ты не поднимаешь свою любимую тему ни разу.

Алекс молчит долго. Потом тихо говорит, но эта его намеренно небольшая громкость не может скрыть изнуряющей боли в его голосе:

— Только это тебя останавливает?

— Да.

— Тогда не переживай, я не стану говорить об этом. Приедешь?

— Приеду.

— Тебе вскоре позвонит один человек, объяснит, что нужно сделать для получения шенгенской визы и поможет потом. И да, билеты не покупай — я скину тебе на почту электронные. Хорошо?

— Хорошо.

Ритмо Любовь

Алекса я увидела сразу, как вышла в фойе ожидающих… Он был непривычен, не похож на себя и от этого ещё более привлекателен: одет в тёплую большую куртку цвета хаки с серым песцовым мехом на капюшоне, толстый почти белый свитер с высокой горловиной и светло-голубые джинсы — в таком стиле я не видела его ещё никогда. Честно сказать, в тёплой верхней одежде мне не приходилось созерцать его тоже… Его волосы отрасли так сильно, что походили уже скорее на женские, нежели на мужские, но при этом, ни в коем случае не добавляли ему женственности, а даже наоборот, ещё ярче подчёркивали его мужскую привлекательность, буквально выпячивали её, делая его настолько сексуальным и влекущим объектом, что взгляд неизбежно находил и выделял его из толпы… Сразу бросились в глаза женщины: не все, конечно, но многие смотрели на него, смотрели, не отрывая глаз, ведь оторвать их невозможно…

Алекс встречал меня улыбкой и объятиями, но я почувствовала слабость в ногах ещё до того, как он обнял меня, ещё до того, как мой нос впервые за последние два месяца втянул его запахи, до того, как мои глаза встретились с его карими зрачками на расстоянии десяти сантиметров друг от друга. Я не знаю, что происходит со мной: всякий раз, когда мы встречаемся впервые после разлуки, я перестаю существовать в реальном мире и оказываюсь в каком-то совершенно другом месте, моё сознание перестаёт улавливать сигналы и воспринимать образы реальности, оно либо отключается полностью, уступая его подсознанию, либо перерождается, отправляя меня в мой внутренний мир: мир сексуального влечения, одержимости, похоти, наслаждения запахами, приводящими в состояние экстаза, восприятия его мужественного влекущего тела, безумно красивого лица, его горячности и его влекущей нежности… Но мой ли это мир? Возможно, он и не мой вовсе, а его, Алекса, а я лишь случайный гость в нём…

Наши губы на максимальном приближении, но не касаются друг друга, и постепенно я понимаю, что Алекс подстраивает своё дыхание под ритм моего, вдыхая то, что я выдыхаю… Внезапно замечаю, как его веки закрываются, он силится вновь раскрыть их, но влияние этой нестабильности неизбежно приводит к тому, что он несдержанно резко подаётся вперёд и наши губы наконец встречаются… Это поцелуй, но не просто поцелуй, это страстное слияние губ, языков, рук, тел, сердец…

Неожиданно я слышу прямо у своего уха приятный мужской голос, и этот голос вежливо замечает на английском языке:

— Ну не будете же вы заниматься сексом прямо в фойе аэропорта!

Я отрываюсь от Алекса и смотрю своим затуманенным взглядом на говорящего, постепенно картинка начинает проявляться — это светловолосый парень, голубоглазый, высокий, очень приятной внешности с широченной счастливой улыбкой, такой, какие бывают только у американцев.

Алекс долго дышит мне в ухо, дышит тяжело, сбивчиво, никак не может прийти в себя, затем с явным усилием медленно поднимает голову, в глазах его всё ещё туман… но он отчаянно пытается привести себя в чувство и говорит тихо:

— Познакомься, это мой друг Марк… Mark meet Valeria…

Я впервые слышу, как Алекс говорит на английском: красиво, уверенно, чётко, ведь это родной ему язык.

Алекс едва стоит на ногах, он пытается сообразить что-то, но явно никак не может, потому что не отрывает своих глаз от меня, а я уже на Земле… Меня ведь только что представили другу, первому за всё время…

— Nice to meet you Mark! I'm Lera, just Lera…

И Марк обдаёт меня бесконечно лучезарной и доброжелательной улыбкой — где они берут их, эти улыбки? Алекс умеет улыбаться точно также… Да их вообще у него сотни, если не тысячи разных, на все случаи жизни. Если он не обижен и не расстроен, он будет улыбаться просто потому, что начался новый день… Как? Как у них это получается? Мы, русские, точно не улыбаемся так много и так щедро…

Наконец, Алекс тоже присоединяется к нам на грешную Землю, и втроём мы выходим из аэропорта, садимся в припаркованный у самого входа большой чёрный внедорожник. Марк садится за руль, мы с Алексом сзади, при чём Алекс старается смотреть куда угодно, только не на меня, и я всерьёз не могу понять, что происходит…

Любуюсь его длинными волосами, они почти касаются его плеч и закручиваются большими завитками назад… Такие волосы — мечта любой женщины, ведь укладку никогда делать не нужно, природа позаботилась обо всём заранее…

Говорю ему:

— Ты похож на полярника…

— Много приходится бывать на воздухе, холодно у них тут зимой, а в этой куртке хорошо, — улыбается так сладко, что мне становится щекотно где-то внизу живота…

— Волосы у тебя такие длинные…

— Да всё никак не соберусь привести себя в порядок… Терпеть не могу эту процедуру…

— Какую?

— Стричься.

— Не нужно тебе стричься, мне нравятся очень твои волосы сейчас…

— Тебе нравится, когда я выгляжу женоподобно? — настроение его приобретает оттенок игривости.

— Не тебе переживать об этом, Алекс. Нет ничего в природе такого, что могло бы сделать тебя женоподобным. Твоё «мужское» настолько давлеет над всем остальным, что ты можешь ни о чём не беспокоиться!

Aaliyah — One In A Million (Urban Noize Remix)

Я протягиваю руку и пальцем провожу по пряди его волос, раскручивая большое кольцо завитка… Нечаянно обнаруживаю, что это моё невинное действие, даже не ласка, а просто вполне себе дружеское заигрывание, возбуждает меня… И не только меня, глаза Алекса темнеют, он внезапно делается серьёзным, а по лицу пробегает знакомая мне тень…

Одёргиваю свою руку, стараюсь отвлечься, разглядываю машину — весь салон в чёрной коже, улавливается сильный, стойкий запах приторных женских духов. Внезапно замечаю в нише между передними креслами упаковки с презервативами, много упаковок и высокий металлический стакан с кофе. Продолжаю изучать дальше и обнаруживаю на резиновом коврике прямо у ног Алекса раскрытую обёртку от презерватива… Думаю: спасибо, что не сам использованный предмет резиновой контрацепции. Настроение падает: тут даже думать не нужно — мальчики отчаянно развлекаются в Париже…

Внезапно Алекс ловит мой взгляд и замечает то же, что и я, и резко на английском бросает:

— Чёрт, Марк, я же сказал тебе убрать в машине!!!

Тот спокойно отзывается:

— Я убирал!

Настроение у меня ниже некуда. Алекс сжимает мою руку, а мне почему-то неприятно… И я нещадно ругаю себя за это: какого чёрта? Какие у меня могут быть претензии к нему? Кто мы друг другу? С какой стати ему, настолько сексуальному и темпераментному, блюсти какую-то там верность мне, той, которую он не видит месяцами. А если учесть характер Алекса, то вряд ли он решает свои физиологические проблемы старинным народным способом, зачем ему это? Зачем, если есть женщины, всегда готовые с радостью помочь ему в этом? Тут мне сделалось не по себе, потому что мы не пользовались никогда презервативами… Это плохо, очень! Теперь речь не просто о плохом настроении, я уже начала переживать… Но вдруг вспомнила, что средства контрацепции раскиданы по всей машине, из чего с высокой долей вероятности следует, что в случайных встречах оба эти героя всё-таки предохраняются…

— Останови на Елисейских, — строго приказывает Алекс. Он раздражён.

Мы выходим из машины, я вежливо прощаюсь с Марком. А Алекс тут же сообщает мне:

— Это не моя машина!

— Хорошо, — отвечаю.

— Моя в ремонте, я её стукнул немного, но сегодня в три мне вернут её!

Я недоумеваю: чего он оправдывается? Говорю ему:

— Хорошо, Алекс, без проблем! Только води аккуратнее: машину не жалко, тебя жалко! — улыбаюсь ему, а самой так приятно, что та машина была не его, хотя это совершенно не мешает ему развлекаться в ней вместе со своим другом…

Я впервые на Елисейских полях — широченная улица, по обе стороны которой раскинулись бутики и магазины почти всех известных мировых брендов. Алекс спрашивает меня:

— Тебе не холодно?

— Немного зябко, — отвечаю, — просто слишком разогрелась в самолёте и теперь в контрасте на улице кажется совсем холодно.

Я немного дрожу, но для меня в зимнее время это совершенно нормальное явление, как бы тепло я не оделась. Алекс улыбается и тащит меня за руку в каком-то очевидно конкретном направлении. Наконец, мы упираемся в витрину с тремя манекенами, на них шубы: белая, чёрная и светло серая. Алекс показывает на серую и говорит:

— Я каждый день проезжаю по этой улице в наш офис, смотрю и всякий раз думаю, эта шубка будет идеально смотреться только на моей Валерии, — улыбается и обнимает меня.

— Нет, Алекс, ты с ума сошёл? Шуба! Это ж целое состояние!

— Ерунда! — заявляет он. — Главное, чтобы тебе было тепло, ты вечно мёрзнешь! И да, состояние — это дом, который я построил для тебя, и на который ты даже не хочешь взглянуть!

— Алекс, ты обещал!

Он смотрит недобро и молчит.

— Пуховик намного теплее шубы! — продолжаю упираться.

— Откуда ты знаешь?

— Я так предполагаю!

— В этом конкретном случае предполагать не надо, мы сейчас купим её, и ты сравнишь, что теплее — то и будешь носить, — голос у него прямо елейный…

— Я категорически не принимаю таких подарков!

Алекс вдруг нервно распрямляется, разворачивает меня лицом к себе, смотрит в мои глаза раздражённо и спрашивает:

— Почему я никогда не могу тебе ничего подарить?

— Ты знаешь прекрасно сам, почему.

— Нет, не знаю! Это нормально, когда мужчина хочет сделать приятно своей женщине, побаловать её немного! Или много!

Меня так и подмывало сказать что-то вроде «А кто тебе сказал, что я — твоя женщина?», но я, разумеется, сказала другое:

— Алекс, я, конечно, как и все женщины, люблю подарки, но как, ты думаешь, я буду объяснять происхождение этой шубы?

Он мгновенно мрачнеет, смотрит какое-то время в сторону, затем неистово взмахнув своими длинными чёрными ресницами устремляет на меня гневно-карий взгляд:

— Меня это не касается. Моё дело — сделать так, чтобы тебе было тепло, и ты не болела, как в прошлый раз! (А в прошлый раз я приезжала к нему с температурой, и он, любя меня, заметил, что я горячее обычного…).

Я не знаю, что можно ответить на такое заявление, а в это время его руки поднимаются и упираются в стекло по обе стороны от меня, полы его никогда не застёгнутой куртки раздвигаются образуя вокруг меня вигвам.

— Я бы и не спрашивал твоего мнения по поводу конкретно этой покупки, поскольку оно никакой смысловой нагрузки не несёт, но! У них там их, оказывается, целых пять размеров, а я в размерах не силён, как и в выборе моделей, поэтому мы сейчас зайдём, всё перемерим и купим тебе шубу. Ясно?

— Я сказала, нет, Алекс!

В этот момент он прижимает меня к стеклу, и его губы касаются моей шеи, затем страстно целуют её ещё и ещё, его нос опускает мой шарф ниже, и вот его язык и губы уже страстно терзают кожу моего небольшого декольте, а бёдра его плотно прижимают мои к толстому стеклу витрины элитного магазина на Елисейских полях. Алекс выдыхает горячий воздух прямо на нежную кожу моей груди, запах и мягкость его волос, оказавшихся прямо перед моим носом и щекочущих его, сводят меня с ума, я неимоверным усилием воли сдерживаюсь, чтобы не запустить в них свои руки… Моё голодное тело заходится в животной истоме, и в этот момент он хрипло спрашивает.

— Так что, хочешь?

— Да!

Он резко отрывается, хватает меня за руку и тащит в магазин, а я, упираясь, кричу ему:

— Я не об этом сказала «да»!

Алекс, не останавливаясь, резко оборачивается и, подняв бровь, спрашивает:

— А о чём же?

Я в тупике, впервые в жизни не знаю, что ответить… Не признаваться же в неуёмной похоти, о которой меня никто не спрашивал!!! Пока я мешкаю, Алекс затаскивает меня в магазин, где три милые девушки в лиловых костюмах широко улыбаются, показывает им на серую шубку, и они тут же находят для меня размер. Блондинка в лиловом элегантно приглашает меня пройти в примерочную — большую залу с зеркальными стенами и подиумом, а я едва улавливаю обрывки фразы, тихо сказанной Алексом на английском:

— Не сообщайте ей цены и уберите ценники.

— Конечно, месье, — отвечают ему.

Шубка на мне — сногсшибательное серебристое чудо, невероятно тёплое и лёгкое, с капюшоном, достаёт мне почти до колена — всё как я люблю… Я уже очарована этой вещью, а у меня ведь и правда ни одной шубы нет… Вообще никакой… Просто сейчас в моде пуховики! Я снимаю настойчиво с себя шубу, готовлюсь сказать, что мне не нравится, но Алекс, пристально следящий за моим лицом, опережает меня:

— Попробуем другую?

И дело даже не в тупике, в который он вогнал меня этим предложением, а в том, что я внезапно осознаю, что Алексу страстно хочется что-то подарить мне. Мой отказ, очередной отказ от его предложений и подарков больно хлестнёт его… И вот это, такое простое понимание, заставляет меня ответить ему следующее:

— Мне нравится эта.

Он расплывается в счастливейшей, довольнейшей улыбке удовлетворения, тут же подходит и, обнимая, нежно целует меня.

Глава 10

Adam Lambert — Outlaws Of Love (Full)

Парижские апартаменты Алекса шикарны и унылы одновременно. Шикарны, потому что он не изменяет себе — даже временно снимая жильё, умудряется найти просторы стекла и металла. А унылые, потому что полностью серые: это светлый, приятный, успокаивающий оттенок, но всё же серый… Серые стены, серый с белыми вкраплениями деревянный пол, серые ковры, серое постельное бельё, серые шкафы и панели кухни, серая ванна, серый кафель, серое всё. Ни одного яркого или жизнерадостного пятна во всей квартире. Лишь разливающаяся по просторам серо-стеклянной студии красивая нежная музыка, не выключаемая даже на время отсутствия хозяина, немного исправляла ситуацию, добавляя в грустное настроение этого жилища немного радости и жизни…

Я заметила, что постель не убрана, из чего следовало, что прислуги здесь нет. Важнее было другое, бельё было смято только с одной стороны, с другой — идеально ровная простынь и нетронутая никем подушка… У меня снова защекотало в животе — значит в этой квартире он не спит ни с кем… Это было приятно, очень!

Я приняла душ, вышла — Алекса в спальне не было, легла на его подушку, от неё пахло им, Алексом… Мне сделалось так хорошо и так похотно… Я жду его, мне не то что не терпится, мне невыносимо необходимо это, ведь желание сжигает меня уже давно, оно мучило ещё дома, но в аэропорту достигло своего апогея, недвусмысленно напомнило о себе в машине, и вот теперь я уже не в силах сдерживать его, ведь моё сознание в курсе, что всё случится уже очень скоро. C усилием сжимаю свои бёдра — от постели так сладко и так пряно пахнет Алексом, в какой-то момент мне даже кажется, что я готова дойти до финальной точки только лишь от этого аромата… Господи, что он там возится на этой своей кухне!

Встаю, одеваюсь, иду к нему. Алекс, уже переодет в футболку, сексуальный до изнеможения из-за проступающих сквозь тонкую ткань очертаний его мышц на спине, на руках, из-за своих широких плеч, кричащих о незаурядной силе и мужественности, из-за обтянутых джинсами идеальных в своих контурах и объёме ягодиц, при созерцании которых живот просто скручивает невыносимый сексуальный голод, из-за своих волос, которые слегка завитыми прядями уже полностью скрывают его шею, из-за босых ног, которые тоже сексуальны, и одна из ступней стоит вертикально, опёршись на другую… Алекс, похоже, понятие не имеет, о том, что со мной происходит в эту секунду, он старательно чистит и режет фрукты, укладывая их на стеклянное плоское блюдо, и одновременно что — то готовит. Присматриваюсь — это устрицы! Они уже политы каким-то соусом в чёрной пластиковой одноразовой кастрюле и разогреты в микроволновке. Это полуфабрикат, гениально придуманный для тех, кто любит лакомиться, но не умеет готовить. На большом стеклянном столе разложены пакеты с незнакомыми мне продуктами, французские багеты, круассаны в корзинке, картонные коробки с причудливыми пирожными. Похоже, к моему приезду Алекс сделал покупки…

Yoste — Haku

Подхожу тихо, обнимаю его сзади… Да, обнимаю! Потому что моя гордость и холодность давно проиграли решающую партию моей сексуальности. С недавних пор она не только есть у меня, но и уверенно перенимает бразды правления в свои руки…

Алекс разворачивается и, улыбаясь, тоже обнимает меня, обнимает сладко, долго, не может отпустить, зарывается носом в мои ещё влажные волосы и говорит:

— Ты перестала пахнуть собой, так сладко было нюхать тебя в аэропорту, обязательно было мыться так сразу?

— Я думала, мы не будем откладывать наше основное занятие на потом, а как обычно займёмся им сразу. Но ты, я смотрю, увлёкся тут не на шутку…

Алекс смеётся, намеренно целует меня не в губы, а в щёку, говорит:

— Должен же я накормить тебя!

— А меня в самолёте накормили!

— Но если ты поешь ещё, тебе это только на пользу будет!

— Разве?

— Конечно!

— Понимаю, ты хочешь сделать меня толстой…

— Вы женщины, похоже, мало что понимаете в своей же женственности! Прям оголтело-повсеместное увлечение худобой, чрезмерной, я бы сказал!

— Специфическое у тебя мнение, замечу.

Но его тёплые руки уже у меня на талии под халатом, по бокам, а у меня это особенная зона, его прикосновения в этом месте всегда имеют последствия, он это чувствует и тут же убирает их, и я…. Я снова не понимаю, что происходит! Нет сомнений, что он хочет меня — его темнеющий взгляд я уже не спутаю ни с чем, но он упорно сдерживает себя, так же, как когда-то в Испании, когда я выяснила, что секс и алкоголь в неумеренных количествах несовместимы в понимании Алекса. Но сегодня мы не пили… Так в чём же дело?

Мы садимся за стол, едим, Алекс не сводит с меня своих тёмных глаз, улыбается, пытается шутить, но у него не слишком гениально это выходит, и я чувствую напряжение. Наконец, он приносит два изящных бокала и наполняет их белым вином, а я думаю: ну давай, напои меня ещё вином, а потом займёмся тем, что станем ждать пока протрезвеем… Но сам Алекс почти ничего не ест, а вино лишь пробует. Я стараюсь повторять за ним, и он делает мне замечание, что он старался, а я обижаю его своим плохим аппетитом, но я как всегда нахожусь, что ответить — в самолёте покормили очень сытно, и я пока ещё не голодна…

Я не перестаю мысленно вопрошать к небесам, когда же эта пытка закончится? Я хочу и хочу сильно, и скоро уже стану материться… Я не была такой никогда — он это сделал со мной, сделал и теперь дразнит… Как, как сказать ему, что у меня всё ноет внутри, стонет, нет, изнывает от желания слиться с ним? Как вообще женщина может признаться в этом и не опустить себя? Поэтому я молчу…

Наконец, он уходит в душ, предупредив, что убирать не нужно, он сделает это сам. Ага, как же! И я буду ждать потом, пока он наведёт порядок на своей кухне? Конечно, убираю всё сама. Жду.

Waves by Mattia Cupelli

Алекс выходит, бёдра в полотенце, глаза темнее некуда, серьёзен, а это уже говорит о неотвратимом приближении того, чего я так жажду. Я нарочно ложусь на его подушку, он — рядом, и не обнимает меня, а смотрит в глаза долго… Я в шоке и полнейшем недоумении… Что он делает? Но моя роль очень маленькая в этом спектакле, главная всегда принадлежит ему, и я не имею ни малейшего желания что-то менять: во-первых, в сравнении с ним, я знаю слишком мало о сексе, можно сказать почти ничего не знаю, я — младенец в этом вопросе, а он, не то что знаток, он эрудит, если бы за это давали научную степень — он получил бы её первым… Во-вторых, я до ужаса боюсь сделать что-то не так. Ведь он уже убрал однажды мои руки со своей головы… Больше я к ней не прикасаюсь, а так хочется! И ещё в постели у нас возможна любая поза кроме той, когда женщина сверху, и это под давлением его незаурядного мастерства в вопросах интима наталкивает на очень глубокие и тревожные мысли… Я не знаю ничего, он не рассказывает никогда о себе много, может поделиться лишь обрывками каких-то событий, которые по сути маловажны, и поэтому, замечая все эти его особенности, соединяя их в единое целое, я ощущаю всем своим подсознанием, да и сознанием тоже, множество скрытых в нём тайн… Уверена, он скрывает много больше, чем истинную причину своей нелюбви к любованию его обнажённым телом.

Adam Lambert — Mad World

И вот, он лежит лицом ко мне и дышит спокойно, но глаза даже не тёмные уже, а просто чёрные от едва сдерживаемого желания. Наконец, он начинает ласкать меня, не отрывая своих глаз и не меняя позиции. От его прикосновений по мне моментально растекаются ручейки наслаждения, сливаясь в реки, образуя дельты, впадающие в моря, моря соединяются в океаны желания…. Вскоре начинает происходить нечто невообразимое: глаза мои открыты, но смотрят они уже не на Алекса, а в какое-то вновь открытое мною пространство, где энергия души больше не является явлением обособленным, но способным контактировать с энергией другой души, и не просто контактировать, а сливаться с ней в единое целое, и именно это слияние и наполняет сознание невыразимым блаженством, настолько реальным, что оно мгновенно передаётся телу, а тело уже испытывает неописуемое физическое удовольствие… Нет, это не оргазм, это нечто несравнимо большее, несравнимо более интенсивное, полное, всепоглощающее, заставляющее трепетать на уровне атомов… Это наслаждение осознания… Со мной такое впервые и я, я знаю, что это! Это тантрический секс — вот, чем мы заняты! Но самое удивительное то, что познав его впервые, я ощутила и оценила его во всём его великолепии…

Но! Я знаю, что тантрический секс не предполагает оргазма, а значит, разрядка не наступает ни для мужчины, ни для женщины, а это меня уже не очень устраивает! Не выдерживаю ментального наслаждения и приближаюсь губами к губам Алекса, прошу мысленно, чтоб поцеловал, и он моментально улавливает мой призыв: прижимается и целует, но не страстно, а только нежно ласкает мои губы своими, обхватывая их по отдельности и вместе, небольшим, лишь только дразнящим захватом. Но когда он нечаянно касается моих губ своим сексуальным языком, лишь едва задевает их, со мной происходит нечто необъяснимое… Это оргазм, самый настоящий и самый обыкновенный, никаких высоких уровней, затронуто только физическое воплощение меня… И произошло это от поцелуя… Возможно ли такое? Ещё как возможно, если вы ждали секса с сексуальным гением в течение двух месяцев, если он красивый и влекущий до потери сознания лежит рядом с вами и ласкает ваши губы своими губами… Я скрываю случившееся: не издаю ни звука, не меняю своего положения, не нарушаю движений, не открываю газ, продолжаю принимать ласки его губ и рук… И я не знаю что это, не знаю как и почему, но он знает о нём! Знает, потому что дальше поднимает мою ногу, и не меняя нашей позиции, проникает в меня самой своей трепетной частью тела и двигается невыносимо медленно, так, словно ласкает меня там… Спустя секунд двадцать всё повторяется, и он опять об этом знает, на этот раз уже понятно почему — он просто чувствует мои внутренние сокращения, улыбается, не прекращая целовать теперь уже моё лицо полностью… Но мы не останавливаемся, а продолжаем в том же духе: мы, словно французский сыр, невыразимо медленно плавимся в растянутом до изнеможения темпе нашего обоюдного, соединённого в одно движения. Никакой страсти, никакой спешки, никаких стонов, никаких криков «Алекс» и тому подобного. Всё это длилось достаточно долго, думаю около двух часов. За это время я успела дойти до максимально высокой точки раз семь или восемь… сложно сказать. Но, когда Алекс покинул меня, я поняла две вещи: он не поднимался на вершину ни разу, а мне, несмотря на многочисленные и достаточно сильные оргазмы, не хватало его ещё больше чем прежде, мне было мало его — страстно хотелось его резких, интенсивных толчков, хотелось так, что я начала рыдать, и это были не слёзы огорчения или обиды, ничего подобного, это были какие-то безродные необъяснимые эмоции, которые я сама не могла ни с чем связать и не могла объяснить. Алекс моих рыданий не видел, он сам пропадал неизвестно где…

Coldplay — Midnight

Успокоившись, я взяла свой ноутбук и ввела в поисковике «тантрический секс зачем мужчине?». Ответ нашёлся почти сразу: конечная цель — преобладание и давление сознания над телом, стремление научить физическое подчиняться разумному, оно, в свою очередь, проконтролирует все физиологические процессы, и в первую очередь сексуальную энергию, которая будет трансформирована в другие виды энергий: энергию созидания, мудрости, творчества. В основе учения (по Аюрведе) легенда о том, что мужское семя — невиданный источник энергии, теряемый при каждом естественно (или неестественно) завершаемом совокуплении. Отсюда вывод: каждый мужчина должен стремиться к минимизации потерь своей живительной энергии, вплоть до приучения себя к полному отказу от секса, как абсолютного зла.

Я уже успела понять, что Алекс — это мощнейший бесперебойный генератор сексуальной энергии: он разгорается от мелочей, и происходит это настолько быстро и неукротимо, что иногда диву даёшься, как он это делает, а главное, как он с этим живёт… Похоже, теперь мой друг решил научиться управлять своим незаурядным сексуальным аппетитом…

Иду к нему. Он сидит на стуле поджав ноги, одетый полностью, хотя выходил голым, ковыряет вилкой свой недоеденный зелёный салат, сам смотрит в окно, размером во всю стену кухни, смотрит вниз на виадуки с мелькающими авто, соединяющие башни и небоскрёбы этой суперсовременной части Парижа.

Сажусь рядом, он переводит взгляд на меня, и я вижу, что на нём лица нет, спрашиваю:

— Ну и как, тантрический секс понравился тебе?

— А тебе?

— Я первая спросила…

— Ты делала это раньше?

— Нет, сегодня — первый раз.

— Я тоже.

Молчание.

— Не вижу, чтобы ты был в восторге.

— Так и есть. Я не в восторге.

— Зачем тогда делаешь это?

Молчит некоторое время, видимо формулирует ответ для доступного мне изложения:

— Хочу найти общий язык со своим телом.

— В плане?

— В плане я им управляю, а не оно мной.

— Звучит вдохновляюще, но не похоже, чтобы вы оба были довольны! — я улыбаюсь и говорю с ним очень мягко.

Не знаю почему, но почему-то мне вдруг становится совершенно очевидно, что Алекс не развлекался с француженками. То, как он среагировал на поцелуй в аэропорту, как его тёмный взгляд почти не светлел за всё время, говорит лишь об одном — о длительном, очень длительном воздержании… Может не во все эти два месяца, но в последние две недели точно…

Дальше в этой серо-стильной квартире ставится спектакль с названием «Я удовлетворён, я больше ничего не хочу…», и у этого спектакля есть один лишь только зритель — я. И этот зритель спокойно восседает в кровати главного персонажа, случайно обнажив плечо и приоткрыв едва-едва грудь, этот зритель делает вид (то есть тоже играет, но в своей собственной постановке), что усиленно что-то ищет в своём ноутбуке, а сам, конечно, краем глаза наблюдает за развитием событий на главной сцене… А там разворачивается захватывающее зрелище: сильный и мудрый властитель своего тела и ума бесцельно слоняется по квартире, в безуспешном поиске чем бы занять себя, ведь накопленную нерастраченную энергию мужского семени нужно теперь на что-нибудь потратить…

Я сгибаю ногу, и пола белоснежного махрового халата медленно сползает в сторону, обнажая всё глубже и глубже моё бедро, а бёдра у меня шикарные, и я отлично знаю об этом. Наблюдаю за Алексом: его взгляд уже поймал это представление и замер в созерцании… Он дышит тяжело какое-то время, потом нервно отводит глаза и сбегает на кухню как загнанный зверь — воля прежде всего.

Спустя минут двадцать, успокоившись там, по-видимому, за это время окончательно, возвращается и, стараясь на меня не смотреть, предлагает прогуляться. Я соглашаюсь. Одеваю платье с глубоким декольте, высокие сапоги на каблуках, ну и, конечно же, шубку — я же знаю, прогулкой это дело не закончится.

Garou — Burning

И мы идём гулять по уже вечернему современному Парижу. Небо к вечеру прояснилось, и остатки уже севшего солнца залили небо романтичным розовым светом, размыто перетекающим в золотой… Высоченные башни из стекла и металла соединены между собой запутанными лабиринтами площадок с мини садами, фонтанами, бассейнами, виадуками, перетекающими сложными петлями с одного уровня на другой. Мы уверенно идём по этому сложнейшему лабиринту, часто пользуемся лифтами, то вниз то вверх, и без Алекса, честное слово, я бы не нашла дорогу назад! Наконец, мы выходим на открытое и свободное пространство — площадь Дефанс, у основания которой воздвигнуто невероятно захватывающее творение — гигантская четырёхугольная Арка Дефанс в виде белоснежного квадрата, стоящего на одной из своих сторон — символ современного стиля в искусстве и архитектуре. Место действительно красивое, особенно для меня, любителя современности. Сама площадь, обрамлённая высоченными суперсовременными небоскрёбами, плавно перетекает в огромный замысловатый бассейн, выложенный цветной плиткой и обрывающийся глубоко вниз искусственным водопадом, затем в длинный модный сад, украшенный странноватыми скульптурами в новейшем стиле, и завершается снова технично-модным водным пространством с цветными бусинами на тонких шпилях, которое вместе с отражённым в воде ванильным небом смотрится замысловато сказочно, а оттого завораживающе… Это место просто восхитительно для моего нежного восприятия, как и мой спутник, невыносимо красивый и измождённый собственной нерастраченной сексуальной энергией…

Вдруг снова предложение:

— Почему бы нам не съездить в ресторан?

— Думаешь, это тебе поможет? — я изо всех сил стараюсь не ехидничать.

— Почему не попробовать?

— Дома у тебя полно еды, но ты не особенно хотел есть её. Думаешь ресторанная кардинально лучше?

— Посмотрим.

— А ночью что будем делать?

Алекс вздыхает и с выдохом протяжно сообщает:

— Спать!

— В одной постели или в разных?

— В одной, конечно! — смотрит испуганно…

— Ну, ну, — отвечаю.

Возвращаемся теми же лабиринтами к дому, спускаемся в подземные гаражи, находим отремонтированный чёрный Porsche, едем в ресторан. Алекс всё это время серьёзен, молчалив и… неспокоен.

Я снимаю шубку, отдаю швейцару, но моё глубокое декольте скрыто под бирюзовым шарфом. Мы проходим к своему столику, Алекс в голубом кашемировом джемпере, моём любимом, том, в котором он выглядит непросто красиво, но ещё и трогательно, ведь голубой — его цвет, необычайно волнительно гармонирующий с цветом отросших чёрных локонов…

В ресторане занято около пяти столиков, и гостьи этого заведения одна за другой предсказуемо устремляют свои взоры на Алекса и фиксируют их. Меня забавляет эта неизменная устойчивость эффекта присутствия Алекса, где бы он ни был. Снимаю бирюзовый шарф со своих плеч и понимаю: я — жестокая женщина… Это чёрное платье действительно соблазняет, ведь оно ненавязчиво открывает плечи почти до середины и грудь ровно столько, сколько нужно мужскому воображению, чтобы разыграться не на шутку. Алекс в полнейшем потоплении, мне кажется, он уже готов сдать все свои бастионы. Бедный, он не знает, как не смотреть на меня, ведь мы сидим друг напротив друга, и по замыслу посещения ресторана должны общаться около часа, пока нам не принесут блюда… Эффектность декольте постепенно начинает доходить до меня настойчивыми, упорными, надоедливыми взглядами других гостей этого изысканного и явно дорогого места, и я уже сама жалею, что надела его.

Спрашиваю Алекса:

— Ну и сколько ты уже тренируешь себя?

Он смотрит вопросительно на меня. Не отвечает. Я настаиваю:

— Как долго твоя воля не сдаётся? — я улыбаюсь.

— Мы можем не говорить об этом?

— Хорошо, я не буду. Извини.

Делаю глоток белого вина — оно изысканно в своём аромате и вкусе, выгодно отличается от наших вин тем, что алкоголь практически не ощутим, поэтому букет его вкуса раскрывается ярче и глубже. Я наслаждаюсь вином, и от этого мои губы принимают тот вид, который они могут иметь только лишь в случае неподдельно искреннего удовольствия… Алекс смотрит на них, похоже, он уже парализован и окончательно потерял с таким трудом удерживаемый контроль над своим разумом, ведь мои губы — это то, что возбуждает его больше всего, и мне давно известно об этом.

Мне уже жаль его, потому что выглядит он на самом деле жалостливо… А Алекс, не отрывая своего взгляда от моего рта, внезапно признаётся:

— Два месяца…

— Верится с трудом в это, — отвечаю я, а он мученически отворачивается.

Нам приносят еду: Алекс ковыряет вилкой улитку набитую чем-то противно зелёным, но так и не прикасается к ней, делает глоток вина, и спрашивает, долго ли я буду есть. А я отвечаю, что долго, ведь у меня огромный стейк в яблочном сиропе — невыносимо вкусное кулинарное произведение. Я медленно расчленяю его на кусочки и поглощаю их также медленно, наслаждаясь вкусом, и от этого закатываю глаза. Алекс не сморит на меня, он уставился снова в окно, за которым из-за темноты ничего не видно, кроме мелькающих белых и красных огней пролетающих мимо авто…

Я говорю:

— Знаешь, я против вегетарианства. Зачем нам, плотоядным, отказывать себе в удовольствии? У нас ведь итак их не слишком много, а жизнь такая короткая!

В меня метнулся свирепо-похотливый взгляд, и я понимаю, кажется, от бастионов уже ничего не осталось, а глубокий ров пересох — мы на подступах к цели…

Но Алекс — необычайно волевое создание. Он зафиксировал взгляд на своём полном дорогого белого вина бокале, блюдо его нетронуто и одиноко страдает от бесцельного ковыряния вилкой.

Imagine Dragons — Radioactive — обязательно

Думаю: надо развлечь бедолагу. Отрезаю кусок телятины покрупнее, обмакиваю его в яблочный соус и говорю:

— Не хочешь попробовать стейк? Уверена, он намного вкуснее твоих зелёных улиток!

Алекс поднимает на меня глаза — в них мука, я соблазнительно открываю свой рот и кладу в него кусок телятины, он заворожено наблюдает за этим, а я медленно и грациозно поднимаюсь, подхожу к нему, беру за подбородок и передаю этот кусок ему, наши губы при этом соединяются плотнее некуда…

Мог ли он отказаться? Конечно, нет! Для меня это был беспроигрышный вариант, потому что я знаю и уже давно: все, что касается моего рта — мощнейший стимулятор буйной сексуальной энергии Алекса. А вот даосские учения, скорее всего, об этом не знают, а Аюрведа не ведает…

Это моё деяние сражает Алекса окончательно, он вскакивает, кидает на стол деньги, хватает меня за руку и тащит к выходу, мы буквально запрыгиваем в машину, припаркованную в относительно тёмном и безлюдном месте. Спинки сидений одновременно плавно опускаются — у Алекса всегда дорогие машины. Его губы страстно, жадно, несдержанно терзают меня, мне кажется даже, он слегка укусил меня за бедро, но так, что я совсем не почувствовала боли, а только распалилась ещё сильнее… Его руки лихорадочно стягивают моё платье, срывают моё бельё — теперь ему придётся купить мне новое…

А я внутри себя торжествую! Все запущенные мною ракеты попали в цель: сдержать этого самца уже невозможно… Его руки на моей талии, мои ладони — на его могучей, горячей, сексуально разрисованной чёрными волосами груди… Он толкает меня и толкает страстно, сильно, вонзается в меня, а я будто по глотку утоляю невыносимо мучавшую меня доселе жажду. Лицо его искажено наслаждением, он выгибает спину, всё его тело будто прошибает током, и, наконец, я слышу его усиленно сдерживаемый стон, его рот раскрыт, слегка припухшие губы рисуют страстное «О», но он запрещает им это, лихорадочно закусывая одну, но скрыться ему не получится, ведь я уже чувствую длительную интенсивную пульсацию внутри себя…

К чертям тантрический секс и даосские техники по сбережению мужского семени во имя просветления и мастерства управления тела сознанием — нет ничего прекраснее, сладострастнее, неповторимее задуманного природой совокупления мужского и женского с естественным завершением во имя продолжения рода человеческого… Ведь то, что следует далее, говорит само за себя: лицо мужчины светится, его пылкие губы сладко и медленно растягиваются в улыбке удовлетворения… Он с неповторимой нежностью лоснится, целует свою женщину, осыпая её лицо, шею и плечи своими поцелуями счастья, ведь теперь именно его нужно куда-то девать… Его глаза, счастливые, сытые, смотрят в мои, а я закусываю ехидно губу и улыбаюсь ему… Ну и что, что я разгромила его даосский замок воздержания, главное то, что он счастлив сейчас в эту секунду, что его рука держит мою, что его сердце готово выскочить из груди не от напряжения сдерживаемой сексуальной энергии, а от бесконечного потока излучаемого им счастья…

Мы едем домой оба расслабленные и счастливые, Алекс не перестаёт улыбаться, глаза его горят как никогда, а я любуюсь им…

— Зачем ты ставишь над собой эти эксперименты?

— Зачем? А ты подумай! — улыбка моментально сходит с его лица.

— Я пыталась, даже в интернете глубоко просветилась «по теме»!

Он молчит некоторое время, потом нервно говорит:

— Я вижу тебя в лучшем случае два дня из тридцати, или даже реже. Что прикажешь делать мне в остальные двадцать восемь, если уже на пятый день мне хочется грызть стены!?

Я в ужасе. Эта простая математика никогда не приходила мне в голову лишь потому, что я и не подозревала, что он пытается быть верным. Не всегда конечно, вряд ли он весь этот год терпел, ведь с его сексуальным темпераментом вытерпеть не реально! Я осознаю, что своим глупым вопросом испортила нам обоим настроение и поставила сама себя в крайне неловкое положение. Он мужчина, при чём мужчина горячий, я отказываю ему в его желании жить со мной, и вот он, похоже, пытается убедить меня в искренности своих намерений своей верностью… Никогда бы не подумала, что такое возвышенно-романтичное понятие как верность может оказаться такой чудовищно жестокой вещью в плане мужской физиологии…

Я разозлилась на себя, но с языка едва не слетела колкость, адресованная ему: мы ведь не клялись друг другу в верности до гробовой доски! Я вовремя прикусила свой язык, в прямом смысле прикусила, чтобы он и не думал больше болтаться. Кажется, Алекс прав — чем меньше говоришь, тем лучше!

Мы входим в квартиру, Алекс недобро бросает мне:

— Готовься к продолжению, — сам удаляется в душ, хотя он уже был там и не так давно…

Я раздеваюсь, ложусь в постель, на этот раз уже со своей стороны, а сама думаю о том, что меня, вероятнее всего, ждёт какое-нибудь изысканное сексуальное наказание. И конечно, я, как всегда, оказываюсь права.

Mikki Ekko — Pull Me Down

Алекс выходит из душа совершенно голый, его мокрые волосы все зачёсаны назад, от чего у него немного дьявольский и одновременно просто умопомрачительный вид. Он смотрит на меня долго, таинственно и хищно… Потом начинает ласки, при чём задействует все свои методы и приёмы, всё то, что действует на меня безотказно и максимально возбуждающе, и доводит меня просто до исступления. Однако он профессионально контролирует момент наступления оргазма, не давая мне дойти до конечной точки. Я буквально изнемогаю, ни крики, ни уговоры не помогают мне, я уже на грани и готова разрыдаться, и только в этот момент его лицо повисает над моим с вопросом:

— Ну как тебе? Нравится? А теперь представь, что это длится два месяца…

— Просто приезжай чаще, — огрызаюсь я…

— Да? А может ты просто напряжёшься однажды, подключишь весь свой умственный потенциал, толково раскидаешь всё по ячейкам своей аналитической матрицы и сделаешь, наконец, честные для себя самой и всех остальных выводы?

На мгновение мне кажется, что ему не 27 лет, а 37, или может быть даже 47… Но в глазах его я определённо вижу нечто, совершенно не соответствующее возрасту, равному 27 годам…

Его рука уверенно ложится у меня между ног, ласкает меня там, невыносимо медленно, невозможно нежно, он едва касается меня там, не задевая ничего, что могло бы облегчить мою участь… Мне кажется уже, что это желание просто разорвёт меня. В эту секунду, в это мгновение я являю собой один сплошной сгусток похотливой энергии, настолько плотный, что готовый, наверное, сравниться уже по своей мощи с силой чёрной дыры, но выпустить мне её не позволяют, а настойчиво делают всё, чтобы она продолжала накапливаться.

Его карие глаза глубоко и пристально глядят в мои, и вдруг я слышу:

— Я помогу тебе, только скажи «Да»!

Я уже ненавижу его, а он продолжает изысканно ласкать меня в самом возбуждённом месте:

— Одно слово, только скажи «Да»!

— Что? О чём ты?

— Да, я согласна стать твоей женой… — проговаривает он медленно, и, кажется, уже занимается со мной сексом своими глазами…

В эту секунду мне невыносимо сильно хочется произнести эти два звука, которые он так требует, но вместо этого я начинаю рыдать со стоном: «Ты же обещал!».

И он сразу делает это, облегчение приходит моментально, а потом ещё, и ещё, и ещё. Это и было то самое, что называют множественным оргазмом. Я впервые узнала, что это такое, именно в тот жестокий в своей поучительности раз…

Я обиделась очень сильно на него. Но что обижаться, ведь, по сути, я делала с ним всё то же самое, только женскими методами. Мы впервые в жизни были обижены друг на друга в ту ночь, но… но это не помешало нам заняться любовью ещё три раза…

В последний, третий раз он любил меня стоя, и пока я извивалась под действием сладострастной силы его толчков, он тихо и нежно шептал мне прямо в ухо:

— Ты такая красивая, такая желанная, такая сладкая… Я изнываю от желания обладать тобой каждый день и по многу раз… Скажи, что мне делать? Как быть с этим? Как мне жить?

Но вместо ответа, которого у меня нет, из меня вырывается стон наслаждения от очередного оргазма…

Глава 11. Амбр

Jetta — Take It Easy (Matstubs Remix)

Утром я проснулась от его пристального взгляда… Самый первый образ, отправленный моему мозгу на обработку в то утро, был как никогда прекрасен: большие карие зрачки, обрамлённые чёрными ресницами, немного загнутыми кверху — глаза Алекса, необычайно красивые, неповторимые, глубокие… Они явно хотят чего-то от меня, эти глаза…

Голова Алекса покоится на его согнутой руке, а сам он неотрывно смотрит на меня… Сколько? Не знаю…

— Давно ты смотришь на меня?

— Давно.

— Увидел что-нибудь новое?

— Я не искал нового.

— А что же ты делал?

— Посылал тебе правильные мысли…

В тот день мы пересмотрели все основные достопримечательности Парижа: Лувр, Триумфальную Арку, Эйфелеву башню, Нотр-Дам де Пари, Собор Сакре-Кёр на Монмартре. Но, сказать по правде, я не была впечатлена настолько, насколько ожидала… Не знаю, может всё дело в холодном феврале, в котором мне довелось попасть в город-мечту. Из всего, перечисленного в списке, запомнилась лишь одиноко висящая на гигантском деревянном стенде, сама по себе неожиданно небольших размеров Джоконда, спрятанная под стеклом и огороженная синей лентой, недоступная во многих смыслах и, главным образом, по причине переполненности довольно большой залы туристами. Но мне всё же удалось протиснуться, чтобы хотя бы на расстоянии пяти метров взглянуть на неё… Взглянуть и ничего, ровным счётом ничего не увидеть… Ну может быть, если достать её из стеклянного кокона, водрузить на стенд прямо перед своим носом, выключить свет, а само полотно подсветить специальными фонарями, то тогда, вероятнее всего, её знаменитая улыбка может и обнаружится, но зачем? Зачем, если я могу увидеть гораздо более восхитительную в своей выразительности и переменчивости улыбку, повернув лишь голову за свою спину, где стоит высокий молодой мужчина с длинными чёрными слегка вьющимися волосами и карими умными глазами?

Из всего увиденного впечатлил меня только Нотр-Дам: своей католической грандиозностью, историчностью, которая струилась из высоченных сводов, резных канделябров, изысканно сложных витражей, поражающих своей красотой нас, потомков многих сотен лет вперёд… Собор Парижской Богоматери неотразим в своём великолепии и красоте, неподражаем в своей грациозности, умиротворении, созидании, в мудрости людей, создавших его и ушедших из жизни чуть менее десяти веков назад, оставив нам в наследие и назидание это шедевральное в своём великолепии Творение…

Огромный старинный орган изливал свои божественно прекрасные звуки на туристов и прихожан, бесчисленных, и оттого ничтожных в своём нескончаемом потоке, а по моим щекам струились горячие слёзы: для моей истерзанной за последние сутки души, переполненной уже какой-то непонятной мне доселе тоски, эта священная музыка стала той последней каплей, которой недоставало эмоциональной перенапряжённости, чтобы излиться на мои щёки слезами. Нежные губы Алекса собирали их своими поцелуями, его горячее дыхание опаляло мои губы, щёки, шею, уши, умоляя простить его за все проступки… Только я не понимала, какие именно проступки он имеет в виду, за что просит прощения… Я правда не понимала этого, потому что яснее ясного осознавала свою эксклюзивную вину в происходящем — ведь у Алекса, похоже, с самого начала были чистые и правильные намерения. В своём стремлении стать мне мужем он лишь воплощал естественное продолжение своего чувства, продолжение, предусмотренное природой, назначенное Богом, продиктованное долгом… В отличие от меня, погрязшей в грехе, эгоизме, прелюбодеянии, да ещё и жестокости по отношению к нему…

Вернувшись в серо-стеклянную квартиру, едва закрыв за собой дверь, мы накинулись друг на друга и не могли оторваться: ни голод, ни желание освежиться в душе после долгого, изнурительного туристического дня, полного впечатлений, не могли остановить нас, изголодавшихся друг по другу… Именно такой сценарий наших встреч и был самым частым, сценарий, ёмко умещающийся в понятии «Несдержанность», или «Неуёмное желание», или «Неукротимое взаимопритяжение»…

Алекс только хотел стянуть с себя свитер, как дверь открылась, и показалось улыбчиво — светящееся лицо голубоглазого Марка, он явился пригласить нас провести вечер с ним и его компанией. Алекс вопросительно посмотрел на меня, а я сказала, что согласилась бы с удовольствием. Алекс без особого энтузиазма принял приглашение, подозреваю, главным образом потому, что это я изъявила желание пообщаться с его другом. А мне действительно было интересно узнать Марка поближе — не часто приходится общаться с настоящими американцами, ведь Алекс не настоящий, он как бы американец, но в тоже время ведь любит советские фильмы и чисто говорит по-русски!

Kings of Leon — Closer

В квартире Марка, такой же точно по планировке, как и квартира Алекса, но совершенно не серой, а наоборот пёстрой в буйстве красок интерьера, мебели и висящих на стенах в явном избытке художественных изображений Парижа, нас уже ожидала приятная в своей немногочисленности компания — две милые, красивые девушки — француженки. Они были обе стройны, скромно и даже просто одеты, не накрашены, но, несмотря на это, невыносимо женственны. Они говорили в основном на французском между собой и на очень примитивном и местами отчаянно кривом английском с Марком. Я подумала, что мне в этот вечер предоставляется уникальная возможность потренировать оба мои любимые и почти уже доведённые до совершенства языка. Но общались мы недолго, вскоре Марк раздал нам бокалы… Начали мы с красного, и достаточно вкусного вина, продолжили белым, затем плавно девушки перешли на коктейли, а Марк на виски. Да, только Марк, потому что Алекс отказался пить вообще, и мне было прекрасно известно почему — у него были иные планы на этот вечер и на мой счёт.

Достаточно захмелев и обсудив все доступные для незнакомых доселе людей темы мы занялись игрой в карты, но не просто так, а на раздевание… При чём предложили эту игру француженки: глаза Марка тут же загорелись, а вот на лице у Алекса мелькнуло напряжение… Мелькнуло и испарилось.

Мы стали играть, сидя на белом полу в позах по-турецки. Француженки очень шустро разделись до маек, и у меня возникло ощущение, что они вообще не стараются выигрывать. Следующий проигрыш — Марка, он снимает с себя полосатую рубашку, обнажая шикарное рельефное тело, явно перекачанное в тренажёрном зале. Увидев это, француженки отметили мужскую красоту своими протяжными «вау» и кинулись наперебой с ним заигрывать: Марк воспарил в пространстве ожидания на коне, снабжённом могучими сексуальными крыльями.

Алекс не проиграл ни разу, я тоже, при чём, я заметила, что он явно подыгрывал мне, часто в ущерб своему карточному раскладу…

Наконец, он проигрывает тоже и снимает с себя носок, обнажая свою сексуальную ступню… Ноги у Алекса так же красивы, как и все остальные части его тела. Француженки разглядывают его единственную обнажённую деталь, и по их лицам я понимаю, что скорость вращения тайного смысла этой вечеринки и этой игры начинает неумолимо набирать обороты… Во мне просыпается ревность, но я реактивно бью её по голове, и она покоряется — спит дальше.

Следующий проигрыш мой, я могу тоже снять носок или ремень, но снимаю толстый свитер, потому что мне действительно жарко в нём, а под ним у меня чёрная с тонкими лямками майка, которую смело можно отнести и к нижнему белью и к летней одежде. Эта майка немного приоткрывает верх моей груди, а на одной из них сверху у меня есть родинка, и эту родинку Алекс обожает, но сейчас её, похоже, ласкает взгляд Марка… Алекс в неистовом напряжении, но виду не подаёт, а мне эта игра начинает нравиться…

Следующий проигрыш Ванессы, одной из француженок, и она снимает майку, оставаясь в белоснежном бюстгальтере, хотя у неё ещё имеется тонкий красный ремешок на серых брюках…

Внимание Марка мгновенно переключается, и я слышу тихий выдох облегчения от своего горячего соседа с карими глазами.

Следующая игра напряжённая — неопределённая ситуация складывается между Алексом и сидящей около него Амбр, что в переводе с французского означает янтарь, и у неё действительно янтарные глаза, немного похожие на глаза Алекса, которые она уже не сводит с него. Я ощущаю всем существом, как вихрь перевозбуждения закручивает нас пятерых всё сильнее, и создаю провокацию, ведь я обожаю провокации… Я совершаю ход, который оставляет Алекса в безнадёжном проигрыше, ведь он не был готов к атаке с моей стороны.

Алекс медленно стягивает второй носок, обнажая вторую свою ступню, и лёжа друг на друге для меня они гораздо более сексуальны, чем накачанный огромный торс Марка, сидящего рядом со мной… С удивлением обнаруживаю, что сексуальны они не только для меня, потому что Амбр говорит мне на французском, который знаю только я в нашей компании иностранцев:

— Давай снимем с него свитер?

Я отвечаю:

— Он играет слишком хорошо, это нелёгкая задача…

— Если мы с тобой постараемся, умение хорошо играть ему уже не поможет…

Diplo — Revolution (SEAN&BOBO REMIX)

Алекс неподвижен и ничем не выдаёт своей заинтересованности в нашей беседе, а мог бы попросить, чтобы я перевела для него.

Внезапно он тихо говорит мне по-русски, потому что русский кроме нас двоих никто не понимает:

— Хочешь раздеть меня?

— Нет, просто ты меньше всех проигрываешь.

— Ну, для следующего раза имей в виду, на мне только свитер и джинсы…

И тут я вспоминаю, что Алекс со всей этой своей даосской практикой приучился совершенно не носить белья, и ремня на нём тоже нет, поскольку в сидячем положении он сдавливает какие-то там чакры ему… Он единственный в нашей компании, на ком осталось только два предмета одежды… А француженки уже обе жадно смакуют глазами его голову, это не просто видно, это очевидно! Марк немного потух, из огня у него остались только трусы, но до них ведь ещё нужно добраться, поскольку на нём ещё имеются ремень, джинсы и два носка! А я знаю, что будет, если Алекс снимет свитер — у Марка больше не останется шансов…

Следующий проигрыш мой — я снимаю носок, Алекс не смог помочь мне своими бесчисленными козырными картами…

Дальше проигрывает Ванесса и стягивает с себя брюки, оставаясь только в белье. Марк уже не может усидеть на месте, похоже, джинсы умоляют его проиграть и не считаться с мнением носков и ремня по поводу очерёдности.

За ней снимает свою футболку Амбр, обнажая просто восхитительную полную грудь, стиснутую светло-сиреневым бюстгальтером, резко контрастирующую с её миниатюрным телом, тончайшей талией…

Я замечаю, как взгляд Алекса мимолётно скользнул с лица Амбр на её волшебную грудь и опустился в его карты… Моя ревность стоит уже в полный рост и, несмотря на то, что я отчаянно долблю её по башке, она уже не опустится.

У меня пропал азарт, и больше совсем не хочется провокаций. В расстроенных чувствах я опять проигрываю, снимаю второй носок, и вдруг замечаю, что Марк смакует глазами мои ноги цвета слоновой кости с алым маникюром. Выходит, мои почти белые ступни и красные ногти более привлекательны для него чем грудь Амбр, также как меня больше влекут ступни Алекса в сравнении с шикарным телом Марка… Даже более того, меня к Марку вообще не влечёт! Но Алекс ничего не замечает на этот раз — он всё чаще кидает свои взгляды на Амбр…

Кстати ногти на ногах накрашены только у меня, у француженок они просто ухожены и манят своей розовой первозданностью. Вообще я обнаружила в Париже, что сами француженки очень натуральны: они не красят волосы, почти не пользуются косметикой, а французскими духами пахнет только от иммигранток африканской внешности, на них же и больше всего косметики. Одеваются настоящие парижанки неприметно: чаще всего это тёмные куртки и пальто, очень популярны парки цвета хаки, такие же как у Алекса. Я почти не видела никаких головных уборов, тем более шляп с широкими полями, какими мы привыкли представлять себе истинные французские образы. Пёстрые леопардовые расцветки, высокие каблуки, красный, оранжевый и жёлтый цвета в одежде — это скорее прерогатива всё тех же иммигранток и русских (украинских) туристок. Русские девушки действительно самые красивые, но встречаются и француженки невыразимо утончённой, естественной красоты, покоряющей своей чистотой и сдержанной изысканностью, такие как Амбр…

Да, Амбр красива и красива необыкновенно тонко, её красота манит своей хрупкостью и немой просьбой защитить её, ведь она небольшого роста, у неё тонкие руки и талия, огромные янтарные глаза, и слегка полные губы, настолько насыщенного нежно-розового цвета, что кажется, будто никто ещё не пробовал их на вкус… Я знаю, что Алекс видит эти губы, не может не видеть, ведь для него это «особый предмет» на женском теле…

Nick Jonas — Close ft. Tove Lo

Я уже в полном расстройстве погружена в свои мысли… Понимаю, что Алекса сильно влечёт к Амбр, и что сегодняшняя игра будет иметь свои последствия: после моего отъезда ему больше не придётся изнурять себя даосскими тренировками по воздержанию. Но самое ужасное то, что я не то, что не могу, не имею права обижаться на него за это, ведь это я отказываюсь упорно от него, и отказываюсь как раз по этой причине… Вот так однажды, став его женой, я наскучу ему за пару месяцев ежедневного секса с одним и тем же не самым выдающимся телом, и он увлечётся Амбр, Ванессой, Катриной, Мелиссой, Татьяной — список женских имён бесконечен, как и выбор утончённых, красивых, стройных, волнующих своими формами женских тел… А сколько влекущих губ! Они же повсюду! Куда ни глянь — везде можно найти уникальный в своей красоте экземпляр…

Алекс замечает мой упадок настроения… да и духа тоже, и тут же спешит мне на помощь:

— Вижу, эта игра наскучила тебе, хочешь уйдём?

— Нет, всё нормально, — машинально отвечаю я и тут же жалею, ведь предложение было отличным. Нет смысла оставаться в этой компании: Марк и француженки уже очень сильно навеселе, и их, похоже, уже не остановит ничто. Алекс не пьёт совсем, я почти не пью…

Расплавленный алкоголем разум нашей компании имеет свои последствия: Марк избавляется, наконец, от ремня и одного носка, Амбр от ремня и брюк, Ванесса от заколки на волосах и бюстгальтера. Грудь у неё как у меня — ничего особенного, скромный, унылый второй размер. Мужские жадные глаза ждут, когда же слетит предмет белья у Амбр…

И вот, наконец, это происходит… Что сказать, хорошо иметь большую красивую грудь, такую как у Амбр, ведь имея такое сокровище, раздеваясь перед мужчиной, можно уже совершенно точно не переживать по поводу своей привлекательности. Марк горит ясным сексуальным пламенем, он находится сантиметрах в 30–40 от меня, но я физически ощущаю исходящий от него жар и интуитивно отодвигаюсь, коснувшись при этом своим бедром бедра Алекса, он расценивает это как призыв и тут же обнимает меня свободной от карт рукой. Мне становится легче, тем более, что с его стороны нет никакой реакции на грудь Амбр… Ну или он намеренно на неё не смотрит…

В следующей партии явно проигрывает Марк и уже расстёгивает свои джинсы, готовясь скинуть их, француженки сексуально хихикают, Марк тоже смеётся, у Алекса ехидная ухмылка наблюдателя.

Вдруг Ванесса говорит Амбр тихо на французском, который понимаю в этой компании только я:

— Смотри он, кажется, готов уже, я уже тоже на взводе!

Амбр отвечает ей также тихо, и не поднимая глаз со своих карт:

— Меня он не интересует, я хочу того красивого с длинными волосами, у него такие сладкие губы… А глаза… хочу утонуть в них — она говорит нечётко, алкоголь продолжает усиливать интенсивность своего воздействия.

— Я тоже его хочу, хочу их обоих, но мы же договорились, что будем меняться! — отвечает ей Ванесса.

Стоит ли говорить, что мой взгляд давно уже прикован к Алексу? Сразу после признания Амбр я вижу медленный растянутый взмах ресниц и искоса посланный взгляд Алекса на неё, и у меня почему-то возникает стойкое ощущение того, что он понимает, о чём они говорят… Тут есть только два варианта: либо просто совпадение, он взглянул на неё потому, что она что-то говорила, либо, он знает французский и прекрасно понимает их. И я тут же начинаю анализировать детали: у Марка лицо младенца, когда француженки лепечут на своём, у Алекса — нет, он всегда сосредоточенно что-то делает, либо смотрит на меня. Алекс ни разу не говорил, что не знает французского… Но и не говорил, что знает… Но я помню, как он отказался петь в караоке, сказав, что не хочет позориться, но потом пел невероятным голосом…

После заявления Ванессы о том, что ими, оказывается, уже давно запланирован обмен партнёрами, что также предполагает и обмен партнёрш, я охвачена ужасом! Мне уже не до трактовки взглядов Алекса! Я думала, мы только поиграем и всё… Вопрошающе смотрю на него и упираюсь в его карий взгляд, сосредоточенно устремлённый на меня, и в нём столько всего, что я не могу понять чего же именно, но лукавство там определённо есть, и желание, и похоть, и жажда исследовать мои реакции, моё настроение, моё отношение к происходящему — он определённо изучает меня, как школьник пробирку на уроке химии… Но при всём этом, в его лице я впервые вижу некое выражение, которое не видела ни разу до этого момента, и оно больше похоже на какую-то маску, чем на выражение лица, которую можно надеть и снять, это не живая мимика, а искусственная…

Мои глаза расширяются в недоумении и я, наконец, выдавливаю:

— Алекс…

— Да?

— Зачем мы пришли сюда?

— Не знаю, тебе виднее, ты ведь приняла приглашение…

— Но это твой друг пригласил… нас…

— Ну так спроси у него!

И продолжает смотреть на меня.

В этот момент Марк проигрывает и встаёт уже, чтобы снять джинсы и не нужно быть урологом, чтобы понять, что у него там во всю уже железобетонная эрекция.

Алекс резко останавливает его:

— Марк, мы уходим, покажешь свои прелести девочкам наедине. С этими словами он поднимается сам и поднимает за руку меня, затем выталкивает быстро из квартиры.

Едва закрылась дверь нашего серого убежища, он тут же скидывает с себя свитер и бросает его на пол, кожа под ним красная и мокрая — он всё это время изнывал от жары, и не удивительно, ведь свитер этот шерстяной и толстой вязки, с высоким горлом. За свитером слетают джинсы, и он уже, целуя мою шею, берётся за меня: снимает молниеносно быстро и ловко всё, что на мне надето, настолько профессионально, что в мой мозг назойливо стучится мысль: сколько раз он проделывал это, если имеет такую сноровку, а за ней долбится сразу же другая — зачем? Зачем он нужен мне такой? Вот так всю жизнь ловить взгляды, обращённые на него, ревновать, терзаться и ждать, лихорадочно ждать того момента, когда нового и влекущего во мне совсем не останется, так же, как не осталось для Артёма, который не спит со мной месяцами… Но Артём обычный муж и никуда не денется, а Алекс — это прекрасная бабочка, которая порхает с цветка на цветок, собирая ценный нектар…

Мы уже в душе, наши мокрые тела волнительно соприкасаются друг с другом, губы Алекса страстно ласкают мою кожу, а я мысленно решаю: «Мы никто друг другу, он яркий, страстный, горячий жеребец, который нужен мне для удовольствий, и пока он согласен доставлять мне их, я буду наслаждаться, а потом — будь, что будет…» Только после этой мудрой мысли у меня получилось отпустить всё напряжение предыдущей игры и расслабиться, чтобы получить те удовольствия, за которыми я сюда приехала, из-за которых я уже больше года встречаюсь с этим человеком. А ревность, моя непокорная, капризная ревность, она уже свернулась клубочком и тихо посапывает, ведь здесь для неё работы больше нет, ведь не ревнуют к тем, кто ничего не значит. Моё сердце на замке, на большом, железном, ржавом амбарном замке, а ключа от него нет, просто не существует в природе!

Matthew Perryman Jones — I'm Looking For You

На следующий день мы оставили машину дома, прокатились на метро до Сены и просто гуляли по улицам Парижа, всё время держась за руки. И тот, не наполненный никакой программой, единственный из всех солнечный и даже тёплый февральский день, оказался лучшим из всех пяти! Алекс был в приподнятом настроении, ведь ночью мы целых три раза занимались любовью, и получили немыслимое удовольствие оба, а утром ещё и нежничали долго в душе, потом мыли друг друга, плескаясь, обливаясь шампунями. Алекс впервые смеялся так много с того самого признания в испанской церкви… Его прекрасное настроение выливалось в искромётные шутки, которые заставляли меня хохотать до коликов в животе, и я тоже не помню, когда же в последний раз я так заливисто и по-детски много и искренне смеялась… Ах да, это было в парке! Том самом парке, где Алекс впервые поцеловал меня…

А после душа Алекс ублажал меня в своей постели с такой облачной нежностью, так горячо обдавал мою грудь своим дыханием, осыпал поцелуями любви и жажды моего тела одновременно, что в какое-то мгновение мне показалось, будто я занимаюсь любовью не с сексуальным мужчиной, а с неимоверно красивым, чистым и воздушным ангелом… Мне было так хорошо, я даже испугалась, что это сон, и что я вот-вот проснусь, и он растает, и вдруг окажется, что этого ангела нет, и никогда не было, а всё было просто только лишь сном…

Но он был! И был из плоти и крови, горячей крови и ненасытной плоти, он любил страстно, наполняя меня с каждым своим толчком энергией, дарующей мне жизнь, силу, стойкость и женственность… И эта энергия неизменно изливалась из меня потрясающими в своей сладости и силе фонтанными всплесками счастья…. В то утро он не позволил себе последовать за мной сразу же, он хотел сделать это иначе: остановился, медленно поднял мои руки и обвил их вокруг своей шеи… Мои глаза распахнулись чтобы в очередной раз убедиться, как он прекрасен: его взгляд, полный любви и желания в затопленной солнцем спальне, светился янтарным светом, его грудь, покрывшаяся испариной от неслабой физической нагрузки, сводила меня с ума сексуальным узором коротких чёрных волос, которые, как и на животе не были расположены в хаотичном порядке, а складывали определённый узор, встречаясь где-то посередине сексуальными, волнующими своей красотой, вихрями… Я сняла руку с его шеи и провела по ним ладонью, и они, совершенно мокрые, изменили на время свой порядок, затем медленно стали выпрямляться… От созерцания их сексуального упрямства у меня закружилась голова, я подняла глаза на Алекса — он наблюдал за мной, а поймав мой взгляд, захватил его и больше уже не отпускал. Я почувствовала, что не в силах ни отвести глаз, ни закрыть их, и совсем скоро у меня появилось ощущение погружения в то пространство, в котором я уже побывала при нашей встрече в аэропорту… Алекс, удерживая мой взгляд, снова взял мою руку, мягко соединил свою кисть с моей и медленно и глубоко провёл ею по своим волосам, запутав мои пальцы в них. Я поняла, чего он хочет, и вот обе мои руки уже нежно купаются в его локонах, разделяют их на пряди, перемешивают…

Я смотрю на Алекса и не верю своим глазам, происходит нечто неожиданное для меня: всё его лицо отражает немыслимое наслаждение, его веки закрываются, тяжело опускаясь под неимоверно сладким грузом его удовольствия… Всё мое тело начинает растапливать непонятное мне чувство, оно похоже на желание, но это желание вызвано не теми обычными стимулами, какими предсказуемо оно вызывается, это не физиология на этот раз, это ментальный контакт: находясь в его поле и ощущая его энергию, готовую излиться в меня через мгновения, я чувствую всем своим телом его наслаждение и его медленный и сладкий подъём на вершину… Ощущения и эмоции его, но я тоже чувствую их, и в этот момент мне уже кажется, что у нас одно тело на двоих, и мы оба можем контролировать его, и оба получать удовольствие от его радостей…

Покорённая этим открытием и уже соблазнённая им, я, наконец, позволяю себе насладиться этим чудом — волосами Алекса, ведь они сами по себе — это нечто сказочно восхитительное, манящее, влекущее своей шёлковой нежностью, своим пряно-медовым ароматом, своей мягкостью и волнистой непокорностью… Ничто так не возбуждает меня, как его чёрные локоны, сексуально закручивающиеся упрямыми большими кольцами… Движения моих рук и пальцев теперь совсем другие, это не просто ласки, это чувственные мои собственные тактильные наслаждения… Забывшись в них, я в неожиданном для самой себя порыве резко сжимаю несколько прядей и легонько тяну их, выражая этим не своё желание дать ему что-то новое, а скорее всего, просто выплёскивая свою собственную страсть… И это ему нравится… Безумно нравится! Настолько сильно, что этот мой несдержанный жест молниеносно подталкивает горячего, но всегда такого сдержанного Алекса к заветной точке… И, похоже сегодня, в это счастливое солнечное утро, он не настроен скрываться: его брови сходятся вместе на сморщенном от наслаждения лбу, голова легко подаётся вслед за моей шаловливой рукой, тело его сладостно выгибается, извиваясь под действием мои ласк, мышцы груди его напрягаются, ещё чётче вырисовывая свой рельеф, и, наконец, его чувственные, влекущие губы раскрываются красивым стоном излияния… И это не просто излияние, это бурный поток эмоций страстного насыщения…

Алекс очень редко показывает мне свои чувства и свои эмоции, раньше он вообще никогда этого не делал, и мне казалось даже, что в сексе он настолько опытен, что перестал уже реагировать на многие его прелести. Однако теперь у него другая тактика — он явно хочет, чтобы я знала о его чувствах…

И это знание, удивительное в своей сладости, неожиданно поднимает меня вместе с ним на его пик блаженства и это так прекрасно! Невозможно описать мою радость от произошедшего в тот момент, ведь я испытала наивысшее наслаждение, наслаждаясь тем, как наслаждается он! И это было чем-то особенным и удивительным одновременно… Особенным потому, что возможно такое только в одном случае, лишь в том, когда двое, совершающие в постели тайное, интимное, то, что только для двоих, соединены друг с другом чем-то уникальным, и это уникальное являет собой редкое чувство, то которое зовётся Любовью…

Ellie Goulding — I Know You Care

Вся эта утренняя сказка любви с самым красивым мужчиной на планете раз за разом прокручивается в моей голове, пока мы гуляем по мостовым зимнего Парижа, разглядываем грациозные здания, очаровательно украшенные лепниной всех возможных стилей и тематик, пока отдыхаем в почему-то зелёных зимних скверах, пока Алекс, смеясь, качает меня на качелях, а в животе у меня щекотно так же, как когда я трогаю волосы на его груди… Пока обнимаемся, сидя на лавочке, как влюблённые школьники, пока пьём ароматный, горячий кофе в выкрашенной в кроваво красный страстный цвет до нельзя типичной парижской кафешке из пяти столиков внутри и трёх снаружи, пока я шагаю по каменному борту Сены на набережной, держась за тёплую и сильную руку, пока ем французское мороженое из трёх самых вкусных шариков, выбранных для меня Алексом, пока тискаю пойманного мной огромного белого и пушистого кота, сбежавшего от своей улыбчивой хозяйки в красно-бордовых лисьих очках… А помнит ли он наше чудесное утро? Конечно, помнит! Иначе его глаза не светились бы так счастьем, его губы не целовали бы мои при каждом удобном случае, его руки не подхватывали бы меня то и дело, чтобы покружить и попугать немного, хотя я совсем не пугаюсь, ведь я в самых сильных и надёжных руках во всём свете!

В следующее, на этот раз пасмурное, но совсем не менее счастливое утро Алекс сообщает мне:

— Знаешь, в Париж все приезжают, чтобы увидеть Лувр и Эйфелеву башню, но здесь есть намного более интересные места в плане удовольствий!

— Даже не сомневаюсь в этом, — ехидно отвечаю я, широко улыбаясь при этом, — а вы с Марком уже смело можете подрабатывать гидами этих мест!

Алекс смотрит на меня с укором, но не обижается, сегодня у него слишком хорошее настроение для этого.

— У тебя есть купальник?

— Купальник в феврале? Конечно, нет!

— Ну тогда сперва за покупками, потом за удовольствиями! — объявляет он и скрепляет планы поцелуем.

Чёрный Porsche подкатывает нас к гигантскому стеклянному павильону куполообразной формы, и я уже догадываюсь, что это может быть — это аквапарк! И не просто аквапарк, а один из самых больших в Европе — Aquaboulevard de Paris! В центре его инсталляция — просто огромных размеров кит! Множество бассейнов различных форм и глубины, специальные установки, имитирующие морские волны, причудливые растения, небольшие заводи с тёплой водой, в которых можно погреться, ну и конечно крутые горки! Я ни разу до этого не была в аквапарке, но очень давно мечтала. Наверное, проговорилась об этом, и забыла, а Алекс запомнил и из всех возможных Парижских удовольствий выбрал для меня именно это!

Алекс разумно запланировал для этого развлечения утро буднего дня — бассейны пустые: из отдыхающих имеется несколько пар пенсионеров с внуками, какие-то совсем юные две парочки то ли студентов, то ли школьников и больше никого… Понимаю, Алекс знает толк в отдыхе — выбирает всегда оптимально и место и время, так, чтобы народу поменьше, а удовольствий побольше…

На мне алый закрытый купальник спортивного типа: Алекс настоял, сказал для этого дела (катания с горок) лучше всего закрытый, а мужским шортам и трусам обязательно иметь прочный шнурок… Я смеюсь над его шутками постоянно, он генерирует их бесконечным бесперебойным потоком, как и где находит поводы для них — я не перестаю удивляться, и чувствую, что у меня уже болят мышцы живота от постоянного смеха. Но вот Алекс раздевается, и мне уже не смешно: несмотря на то, что в это утро мы, как водится, бурно любили друг друга, смех и его тело — несовместимые явления. В своих синих шортах, тех же самых, в которых он купался год назад в лазурном Средиземном море — он неотразим… Сексуален до изнеможения… Говорю себе: поплаваем, покатаемся пару часов, потом скажу, что устала и хочу к нему… Немного успокаиваюсь, и вижу, что Алекс тоже больше не шутит, его потемневший взгляд блуждает где-то в районе моего декольте, затем скользит по бёдрам, и вот уже его глаза расширяются, поймав мои губы… И я говорю:

— Алекс!

Он тут же приходит в себя, улыбается и отвечает сладким и тягучим, как мёд голосом:

— Да, Лера…

— Пошли кататься?

— Конечно! Начнём сразу со страшных, или сперва на маленьких потренируемся?

— Ну, купальник закрытый, шорты твои на верёвке, так что давай сразу на страшную! Кстати, клёвые шорты! Где-то я их уже видела!

Love X Stereo — Hide And Seek (Single Ver.)

Алекс смеётся и обоим нам становится легче. Мы поднимаемся на горку, я сажусь, чтобы спуститься первой, вода холодная, и я ворчу на неё, но тут же чувствую своей голой спиной горячую грудь Алекса, его не менее горячие руки уже обвиты вокруг моей талии, и, не успев даже настроиться как следует, я вдруг обнаруживаю себя уже летящей по синему тоннелю, настолько быстро и настолько страшно, что, конечно, тут же начинаю визжать, и слышу, как Алекс хохочет и пытается меня ещё и щекотать! Ощущения невероятные! И страшно и захватывающе одновременно! Так здорово, что даже холодная вода больше не холодная! Наконец, мы на всей скорости плюхаемся в небольшой, но довольно глубокий бассейн, и только в этот момент Алекс освобождает меня.

Выныриваем мы оба счастливые и мокрые, я убираю свои волосы с лица и ругаюсь на себя за то, что не взяла с собой резинку. Алекс разворачивает меня спиной и каким-то образом мастерски заворачивает их в узел, и они держатся! Я радуюсь, что проблема решена, но затем подлая мысль «Откуда он знает это?» скользнув, успевает чуть подпортить мне настроение…

— Ещё разок?

— Давай! Вместе или по отдельности?

— А ты как хочешь?

— Хочу вместе, с тобой не так страшно: если мы вылетим — я приземлюсь на тебя и не так пострадаю!

Алекс смеётся — хочет поддержать мой игривый настрой. Мы катаемся ещё очень много раз, я даже и не помню сколько, потом, когда нам уже, наконец, надоедает это, решаем просто понежиться в бассейне с тёплой водой и горячими подводными потоками… На это зря я согласилась…

Едва мы попали в этот сказочный в своём уединённом умиротворении водоём, как руки моего ненасытного сексуального мачо тут же обвились вокруг меня, а губы стали порхать по моей шее, затылку: он явно решил запустить стаю мурашек из моего секретного места… Но не тут то было, я не привыкла заниматься ласками на публике (пусть и совсем небольшой, почти что ничтожной) — вырываюсь и уплываю от него, он за мной, я выскакиваю на борт бассейна и бегу уже по петлям разделяющих бассейны друг от друга бортов, они скользкие, я боюсь поскользнуться, но Алекс близко уже, он резвится как 12-летний мальчишка, столько неуёмной радости я ещё не видела в нём ни разу! Эта игра в «догони меня» привела его в неожиданный восторг и азарт! Идея погоняться за мной не то, что пришлась ему по душе, но даже больше! Поймав, он стал меня терзать своим ртом так сильно, что я уже вынуждена была вновь вырваться, а ему, похоже, только этого и нужно было: глаза горят, на губах хищная ухмылка, и я снова бегу, хохочу сама в азарте, потому что на этот раз решила ни за что не сдаваться: изо всех сил стараюсь бежать быстро, добегаю до горки, поднимаюсь на неё, Алекс пытается схватить меня за ногу и рычит уже, но я тоже очень шустрая и ловкая, а нога у меня мокрая и скользкая, а хватка у Алекса не такая и цепкая, чтобы не сделать мне больно, поэтому мне удаётся улизнуть и плюхнуться в горку первой. Но в одной из петель Алекс всё-таки настигает меня, хватает, и я не успеваю опомниться, как уже полностью лежу на нём, его губы целуют меня, и эти его неуёмные ласки в полёте повергают меня в состояние полнейшего, поглотившего целиком, нечеловеческого счастья…

И в этот момент мы снова вылетаем на всей скорости в воду, я вновь пытаюсь сбежать, и у меня получается это сделать, потому что я ближе борту. Я несусь снова через весь аквапарк к лестнице, ведущей на горку, Алекс за мной со всех ног, и внезапно мы буквально врезаемся в Марка и его спутниц, всё тех же Амбр и Ванессу.

Kings of Leon — Arizona

И тут начинается самое интересное — драматическое действо с почти трагическим концом…

Ребята только пришли, они ещё полностью одеты и не сообразили, где им расположиться, мы — мокрые, голые, разгорячённые от бега, перевозбуждённые и эмоциональные от своих по-детски взрослых игр… Мы стоим к ним вплотную, я смотрю на Алекса, недоумевая, зачем он пригласил их, ведь нам так хорошо было эти дни наедине, но он не смотрит на меня, он смотрит на Марка, и улыбка на его лице мгновенно перерождается в негодование и плохо скрываемую злость… Марк, почуяв неладное, спешит оправдаться:

— Девочкам захотелось покататься с вами на горках… — говорит он невнятно.

В этот момент я перевожу свой взгляд на «девочек»… а они, как и следовало ожидать, в полнейшей, тотальной, поглотившей их целиком и без остатка прострации… Они увидели то, что им так и не довелось выиграть в карты — обнажённое тело Алекса, его невыносимо сексуальную грудь с татуировкой, его стройные ноги, узкие бёдра, обтянутые прилипшей мокрой синей тканью, мощные руки, широкие плечи, плоский нежный живот с умопомрачительной дорожкой, и всё это вместе с его длинными, мокрыми и от того ещё более вьющимися локонами и тёмными от злости глазами, повергло их в сжигающую пучину неудержимого желания, влечения, неуёмной похоти…

Алекс создан возбуждать, приводить в экстаз одним лишь только своим видом. Его создатель — некто талантливейший и имеющий исключительное понятие о красоте, настолько полное, что способное удовлетворить разнообразные вкусы и многоликие субъективные желания в одном лишь только безупречном Творении… Из ста женщин, разных вкусов, возрастов, национальностей, уровней и способов воспитания, сто выберут Алекса из ста самых красивых и сексуальных мужских тел в мире…

Француженки потрясены обе, обе застыли в оцепенении, но с Амбр происходило именно то, что когда-то случилось со мной… Её неудержимо тянуло к нему, и не только в сексуальном смысле, он явно нравился ей весь, вместе со своей душой и жизнью, и это тяготение вылилось в то, что её рука сама собой поднялась и потянулась заворожено к дереву, вытатуированному под левой грудью этого невыносимо желанного самца, потянулась так же, как когда то потянулась моя рука…

Господи, сколько женских рук трогали это священное дерево? Мне стало так тошно, больно, противно… Бедная Амбр, она не осознавала, что делает… Некоторые вещи впечатляют вас так, что эмоции берут верх над разумом, и вы совершаете странноватые, непредсказуемые жесты, ведёте себя неадекватно… Есть просто вещи и явления, которым человеческая психика не в состоянии противостоять, и красота Алекса — одно из таких явлений…

Что говорить об Амбр, если я, которая уже со счёта сбилась в количестве совокуплений с этим самцом за несколько дней, ублажённая ночью три раза и один раз утром, я, которая отнюдь не самая горячая женщина на планете, усилием воли приказываю утихнуть тянущей сексуальной боли в моём животе, мгновенно рождающейся при одном лишь взгляде на него, я постоянно требую от себя спокойствия и сдержанности, уговариваю своё тело потерпеть до вечера или хотя бы пару часов до обеда…

В тот момент, когда рука Амбр почти коснулась смуглой кожи, Алекс также интуитивно, как и она, совершенно неосознанно, но по велению каких-то своих инстинктов, резко подался назад своим животом, не дав ей коснуться, а затем и сделал пол шага назад.

И снова, бедная Амбр! Страшно представить себе, как это должно было быть обидно и унизительно для неё… На ней лица нет, вернее, оно приняло такой вид, будто она сейчас расплачется крокодильими слезами…

Алекс шипит на Марка… Они отошли в сторону, но недовольство и злость Алекса не могут скрыть их разговора:

— Зачем ты притащил их сюда??? Я сказал, я хочу побыть с ней наедине! Какого чёрта ты не в офисе?

— А ты почему не в офисе?

— Потому что я в отпуске! А ты отгулял свой в прошлом месяце, и в позапрошлом тоже!

— Ладно, ладно, пусть пару раз прокатятся, и я заберу их.

Алекс подходит ко мне:

— Лер, я пойду оденусь, отведи их пока за наш столик, они побудут немного и уйдут.

— Ты собираешься отдыхать в аквапарке в свитере?

Алекс на некоторое время зависает в раздумьях… Похоже, он отлично знает все особенности магического воздействия своего тела на женщин.

— Посмотрим.

Я веду нашу компанию в уютный уголок у борта самого большого бассейна, где мы с Алексом облюбовали для себя просторный столик и мягкие кресла. Девочки уходят переодеваться, а я обращаюсь к Марку:

— Марк, что с ним?

— С кем?

— С Алексом. Почему он так странно ведёт себя, даже агрессивно? Отпрыгнул от Амбр так, словно она прокажённая!

— Я не знаю.

— Да ладно тебе! Скажи, мне нужно знать это! Он просит меня об очень серьёзных вещах!

— Я в курсе, — отвечает Марк, не глядя на меня.

— Ну и?

— У него раньше было больше девочек, чем одна…

— Тоже мне открытие! Спасибо, очень ценная информация!

— Сейчас он хочет только одну. Хочет семью. Говорит, что устал. Вообще он раньше другим был, потом что-то перевернулось в его голове…

— Давно это случилось?

Я ожидала что-то вроде «Когда встретил тебя», то есть год назад, но он ответил:

— Где-то два года назад.

— Скажи-ка, Алекс понимает что-то на французском?

Тут Марк смеётся:

— Не то, что понимает, он свободно говорит на нём! В него в детстве вкладывали очень много, не то, что в меня! Я из обычной американской семьи среднего класса, он — потомок русских дворян, богатых дворян! И его воспитание, как и образование, сильно отличается от нашего, поверь!

— Какие ещё языки он знает?

— Немецкий знает отлично, немного китайский и японский. Но испанский не знает! Совсем! Говорит, что выучит обязательно. У него же мать испанка, ты знала?

— Да, знала, он говорил.

Вдруг вижу Алекса, на нём футболка нежно-голубого цвета, недоумеваю, где он взял её:

— Купил в ларьке с сувенирами, — отвечает он, уже улыбаясь, настроение у него уже получше.

Amy Winehouse — Love Is A Losing Game

Мы заказываем напитки и еду у подошедшего официанта, Ванесса и Амбр возвращаются в открытых купальниках. Я слежу за Алексом — улыбка медленно, но уверенно сходит с его лица, уступая своё место той самой маске, которую я впервые увидела на нём во время игры в карты…

Амбр садится в кресло напротив Алекса. Неловкость и натянутость висят в воздухе. Марк отчаянно пытается разрядить атмосферу, шутит, Ванесса смеётся, давящая тишина больше не гнетёт, и всем становится легче. Я стараюсь внести свою лепту, натянуто реагирую на шутки небольшим смехом, пытаюсь шутить в ответ. Алекс и Амбр молчат. Наконец, приносят напитки, но Алекс использует свой не по назначению — это точка опоры его взгляда. Он ведёт себя настолько неестественно, что мне делается не по себе, я чувствую себя одиноко, потому что Алекса больше нет, совсем нет! Есть какой-то незнакомый мне неадекватный мужчина в новой голубой футболке, молчаливый, с каменным лицом, почти не живой… Алкоголь расслабляет нас троих ещё больше, мы продолжаем усердно исправлять ситуацию, но Амбр и Алекс упорно молчат.

И я вижу, как Амбр, отчаянно борясь со своими желаниями, проигрывает свою волю влечению и поднимает глаза на Алекса, в это же мгновение и он тоже устремляет свой взор на неё, их глаза встречаются, и я вижу, и понимаю, что это та самая химия… Между ними влечение, невиданное по силе, стойкое, настолько сильное, что кажется, его можно будет пощупать и ощутить, если осмелиться встать между ними… Это зрелище завораживает, потрясает своей магией… И это видят все: вижу я, видит Марк, видит Ванесса. Это уже не игра в карты на раздевание с последующим пьяным свинг-сексом, это нечто гораздо более серьёзное… Повисает тишина, но даже эта перемена в общем фоне окружающего мира не может нарушить происходящего между двумя людьми разных полов, находящихся сейчас в коконе своего собственного мира, мира только для них двоих… Я ощущаю острую боль внутри себя, в меня словно вонзили нож, большущий резак мясника и проворачивают его внутри меня. Я понимаю, что сегодня у меня секса не будет уже при любом раскладе, а может его не будет уже вообще…

Алекс чувствует мой взгляд и тут же его глаза встречаются с моими, и я вижу, как его лицо меняется: сексуально-отрешённая маска влечения сменяется испугом и… болью… Его зрачки расширяются, он понимает, что произошло и продолжает происходить, его мимика меняется настолько быстро, что я едва успеваю осознавать её, и в эту секунду мне уже кажется, что он готов расплакаться, но, конечно же, не делает этого. Он вскакивает, подбегает ко мне и тянет за руку идти кататься, и мы катаемся, только молча и без поцелуев. Он каменный, и я тоже…

Марк сидит за столиком один, спокойно потягивает коктейль. Алекс предлагает мне вернуться выпить и поесть, но я отправляю его одного, говорю, что хочу ещё покататься, мы ведь за этим сюда пришли, но на самом деле мне уже очень нужно побыть наедине с самой собой, мне нужно срочно обдумать то, что произошло.

Я скатываюсь в очередной раз с горки, но не чувствую ничего, ни единой эмоции, я погружена в себя, очень глубоко. Выныриваю и обнаруживаю прямо около себя Амбр. Она подплывает и говорит мне мягко:

— Можно мне поговорить с тобой?

— Да, конечно.

— У тебя есть обручальное кольцо на пальце, а у него нет… Прости меня за вопрос, пожалуйста, какие у вас отношения с Алексом?

В это мгновение я осознаю свою бесконечную глупость: это же надо приехать к любовнику и не снять кольцо с пальца! Но оно уже столько лет не снималось, что я вообще забыла о его существовании, оно уже давно стало частью меня, как и мой муж Артём, очевидно, тоже… А Амбр продолжает:

— Он очень мне нравится, и у него очень болезненный взгляд… Если он тебе не нужен, отойди, я могу сделать его счастливым…

Kings Of Leon — I Want You

Я поражена такой прямолинейностью и искренностью одновременно, но она ведь права… Он не нужен мне для главного, как нужен ей, я просто использую его… Эгоистично, подло, мерзко использую для своих удовольствий…

Я не знаю, что ей отвечать, но это уже и не нужно, потому что в бассейн на всей скорости прыгает нечто и стремительно несётся кролем к нам, это Алекс:

— Проблемы? — вопрошает он жёстко по-английски, обращаясь скорее к Амбр, нежели ко мне.

Амбр обращает на него свои полные желания и, кажется, уже почти любви огромные янтарные глаза, и я вижу, как Алекс снова перерождается в кого-то незнакомого мне…

Я отвечаю ему на французском жёстко, так, словно хлещу его плетью:

— Почему бы тебе не говорить на том языке, который более доступен для понимания девушки?

С этими словами быстро удаляюсь в направлении нашего столика, обдумывая по пути, во сколько мне обойдётся обратный билет, если я куплю его сегодня перед вылетом, ведь до моего отъезда остался ещё один целый невыносимый день…

Сажусь за столик, обдумывая последовательность шагов по своему побегу. Вдруг Марк, совершенно уже нетрезвый, обращается ко мне, указывая пальцем на долго беседующих в воде Алекса и Амбр:

— Тактическая ошибка! Не надо было оставлять их наедине!

— Что, он настолько не контролирует себя?

— Случается…

— А что нужно было? Встать между ними и слушать, о чём говорят эти двое влюблённых?

— Влюблённых??? Ты в своём уме? Он влюблён в тебя!

— А там что происходит? Марк, у нас с ним нет будущего, мы все это знаем. Что если, это как раз та самая встреча, которая поведёт их по единственно верному для обоих пути, что если я могу помешать им в этом? Они соединены уже, это всем очевидно! Вдруг это и есть та девушка, которую он ищет?

— Ты ошибаешься. Свою девушку он уже нашёл. А таких как Амбр знаешь, сколько у него было? Всего твоего незаурядного ума не достанет, чтобы осознать! И они не кончаются никогда — бесконечный поток!

— Ему нужен кто-то красивее и женственнее меня. Посмотри, как они смотрятся вместе, невозможно глаз оторвать!

— Ты красивее, чем Амбр, — Марк вдруг заглядывает мне в глаза с непонятным оттенком, и я перестаю окончательно понимать, что происходит. Мне делается тошно и отчаянно хочется домой, я чувствую, что вот-вот расплачусь, что ненавижу этого Алекса, ворвавшегося в мою жизнь, что нет никого лучше и чище моего Артёма…

Алекс и Амбр говорят очень долго, больше — Алекс, он будто что-то объясняет ей, а она смотрит на него неотрывно своим прекрасным янтарным взглядом…

Наконец, он направляется к нам, подходит, с голубой футболки стекает вода, а у самого невыносимо жалкий вид. Берёт меня за руку и заглядывает мне в глаза, будто ищет в них что-то, и у меня немного отлегает от сердца, он вернулся, он тот же, что и всегда, только неимоверно расстроен чем-то.

— Марк, мы уезжаем, — говорит он другу спокойно и мягко.

Pixies — Where is My Mind (Fight Club Soundtrack) HQ

И мы уехали. Сидя в машине, я лихорадочно обдумываю, как сказать ему, чтобы отвёз меня в аэропорт, но сделать это трудно, ведь ничего, ровным счётом ничего, оправдывающего мой побег не произошло. Взгляды и долгий разговор — недостаточная причина для таких выпадов, мы с ним не влюблённые и не муж и жена, чтобы предъявлять друг другу какие-либо претензии. Но возвращаться в его квартиру я не хочу, не хочу, чтоб он прикасался ко мне. Как объяснить ему, что я чувствую, что я всё понимаю? Что мне надоела эта каша из человеческих желаний, влечений, слабостей, неопределённостей…

— Можешь отвезти меня в аэропорт?

— Нет.

— Почему?

— Сегодня нет твоего рейса.

Да, конечно, я об этом не подумала. Значит снова придётся ночевать в его квартире.

— А завтра есть?

— Твой рейс послезавтра, и ты об этом знаешь.

— Да, я знаю, но подумала, может получится пораньше…

— Почему? — он смотрит на меня, мы стоим на светофоре, долго не меняющем свой цвет с красного на зелёный.

— Просто мне захотелось домой уже.

И сдержанный Алекс проявляет несдержанность — с силой бьёт по рулю и отворачивается. Когда мы трогаемся, я снова вижу его лицо, но только в профиль и на нём выражение: «Я мужчина — поэтому я не плачу, но перестать быть человеком я не могу, и поэтому у меня всё надрывается внутри».

И я знаю, почему надрывается: есть нечто важное для него, видно действительно важное, раз уж он так расстроен, и об этом он с завидной регулярностью просит меня, всегда напоминает мне, не даёт забыть о своём желании.

Алекс умный мужчина, и в этот свой приезд я была уже несколько раз максимально близка к заветному «Да», потому что случались моменты, когда оно не казалось таким уж бестолковым и опрометчивым: когда лились слёзы из моих глаз в Нотр-Даме, когда мы занимались утренней любовью, и он впервые позволил мне ласкать свои волосы и показал, как хорошо ему от этого, когда мы гуляли вместе по Парижу, самые счастливые во всей Вселенной, когда неслись в голубом тоннеле целуясь…

Меня словно раскачивает на качелях, и когда толкает Алекс, я подлетаю максимально близко к отметке «Да» и всякий раз едва-едва не дотягиваю до неё, но когда с другой стороны толкает жизнь, я легко и непринужденно пролетаю с большим запасом отметку «Нет».

Mikky Ekko — Feels Like the End

Остаток дня я провела, гуляя в одиночестве по Парижу. Когда вернулась, Алекс работал, разложив на стеклянном столе кухни свои планшеты, ноутбуки, чертежи. Увидев меня, он обрадовался, подошёл, чтобы обнять, я не оттолкнула его, чего очень хотелось, но и ответить ему не смогла. Он понял это и отпустил меня, заглянув в глаза до одури больным взглядом…

Поздним вечером я слышала, как долго и много раз звонил его смартфон, но он не поднимал трубку. Я подумала, какая-то из его девиц звонит, а он не хочет говорить при мне, ведь все двери открыты, и всё слышно же… В конце концов, он не выдержал, принял звонок и со злостью буквально прокричал:

— Не звони мне и забудь вообще, что я существую, придурок!

После этого я услышала, как хороший дорогой телефон разлетелся, встретившись с полом или стеной…

Я поняла, что Алекс на грани…

Он слишком сложен для меня чтобы любить его, слишком красив и слишком сексуален, чтобы рискнуть назвать его своим мужем, но он человек с сердцем, и это сердце не выбирало свою оболочку. Поэтому я вхожу на кухню: на полу валяется разбитый и разлетевшийся смартфон, на серой стене белеет скол щикатурки, голова Алекса покоится лицом вниз на его скрещённых на столе руках. Я подхожу тихо и нежно обнимаю его сзади, кладу свою голову ему на спину, и чувствую, как из каменного его тело медленно становится мягким и податливым, как постепенно стекает в никуда его напряжение… Я чувствую его частое дыхание и ощущаю своими ладонями биение его сердца, спрятанного в горячей груди, и понимаю, как ему плохо сейчас, плохо от осознания безысходности, своего бессилия изменить что-либо…

Я говорю:

— Знаешь, есть две вещи, которые я не пробовала ни разу в жизни, и мне кажется, что сейчас самое время познать их.

Он долго молчит, но любопытство сильнее обиды, и, в конце концов, спрашивает:

— Что это?

— Я ни разу сильно не напивалась и не пробовала курить травку.

— Ни разу?

— Для этого нужна подходящая компания: человек, которому можно полностью и безоговорочно доверять, и который согласится на это.

И мы пьём. Пьём и курим травку в полумраке, сидя на полу. Алекс полулежит спиной на стеклянной стене кухни, у меня — сооружённое им полукресло — полукровать из подушек и одеяла тут же около него. Мы в тусклом свете зажжённых нескольких ароматизированных свечей. Разговор наш совсем не соответствует тому, который должен быть здесь, он не вяжется с нашим стремлением расплавить свой мозг, расплавить настолько, чтобы он совсем не мог думать…

— Теперь, чтобы я не сказал и чтобы не сделал, ты уже не изменишь своего решения?

— Нет…

— Но нам хорошо вместе… Мне никогда и ни с кем не было настолько хорошо… Даже близко ничего подобного… Я вижу, что и ты чувствуешь тоже самое… Почему? Почему, мы не можем просто быть вместе?

— Потому что жизнь — слишком сложная вещь…

— Мне нужна семья…

— Семья — это совсем другое, это не то, что ты себе представляешь…

— Я знаю, что такое семья…

— Не знаешь. Это не купания под луной в Средиземном море, не валяния на солнце, не отпуск в романтичном Париже — это быт, рутина, сплетённая из бесконечных проблем и забот, детских болезней, вечной спешки, постоянной нехватки денег и дилеммы «на что важнее их потратить», это место, где подъём в 7 утра и не важно, какое у тебя сегодня настроение, а отбой в 10 вечера потому, что детям пора спать. И вот раздражённые и уставшие вы уже начинаете делить обязанности и предъявлять друг другу претензии, кто больше работает, а кто отдыхает, кто больше устаёт, за разборками следуют ссоры и обиды, а своя обида всегда кажется больнее и страшнее, чем обида того, другого, и тебе уже неймётся хлестнуть его посильнее, так чтоб прочувствовал… В конечном итоге это убивает всё, не останется ничего, даже взаимного влечения для элементарного быстрого секса раз месяц во имя здоровья. Даже на это не хватит запала.

Алекс долго курит, потом отвечает:

— Ты совершаешь очень большую ошибку, делая общий вывод по своему собственному слишком, с моей точки зрения, раннему, а потому неудачному опыту. А я знаю, что может быть по-другому.

— По-другому — это как?

— Это так, когда двое любят друг друга, заботятся, оберегают. Когда мужчина следит за тем, чтобы деньги не кончались, и их хватало на всё, что нужно, а женщина дарит ему свою нежность и ласку за это, когда дети рождаются один за другим и растут в любви, когда для них поцелуи родителей картина такая же привычная, как и сказки на ночь, читаемые матерью и отцом по очереди, у которой нет чёткого порядка, а делает это тот, кто сегодня сильнее и больше хочет побыть с детьми…

— Это утопия, Алекс! Среди всех семей, какие я знаю, такого нет, а если когда-то и было, то давно уже умерло под гнётом всё тех же причин, о которых я говорила тебе раньше. Везде свои собственные проблемы, как у Толстого: счастливые пары все похожи друг на друга, а все несчастные несчастны по-своему. Вот только счастливых, хотя бы временно, лично мне встретить не довелось ни разу.

— А мне довелось, и моя семья будет такой! Я сделаю свою женщину счастливой, а она меня…

— Да и она будет, конечно, счастлива до того момента, пока эта игра не надоест тебе, и ты не поднимешь свои глаза, чтобы оглядеться по сторонам. Но скорее всего, тебе даже этого делать не придётся, ведь разнообразие всегда готово само свалиться тебе на голову и вскружить её своим янтарным блеском. А жена твоя счастливая станет наслаждаться, наблюдая за всем этим, и её изнывающее от безграничного счастья, но почему-то разбитое сердце однажды не выдержит этой пытки и тогда случится непоправимое… Вот так, от твоего идеального счастья окажется рукой подать до трагического несчастья, а ты станешь недоумевать: как так? Как такое могло произойти, я ведь дал ей всё! Ей хватает денег, и книжку я вовремя на ночь ребёнку прочитал… Потому что Алекс, проблемы есть у всех абсолютно, если нет одних, то будут другие…

— Проблемы можно решать…

— Да, можно, но пока они будут решаться, то, чего ты так долго и упорно ищешь, умрёт безнадёжно…

После долгого молчания и ещё большего разрушения нашей способности трезво мыслить и контролировать свои слова и мысли, Алекс задаёт неожиданный для меня вопрос:

— Ты не будешь больше… заниматься со мной любовью?

— Что заставляет тебя думать так?

— Есть ощущение… что сегодня многое изменилось…

— Ничего не изменилось, Алекс. Я всегда знала, что ты такой.

Он не пытается опровергать это, молчит. Потом снова неожиданность, похоже, он совсем не контролирует уже свой язык:

— Если это уже больше не произойдёт никогда, я хочу, чтобы ты знала: то, что было у меня с тобой в постели — не было прежде никогда и ни с кем…

— Я могу смело признаться тебе в том же… Хотя моё поле для сравнения уже… значительно уже…

Алекс не пытался больше переубедить меня, разжечь, зажечь, удивить, он расслабился, потому что понял, что окончательное решение уже принято. И жирную точку в моих внутренних колебаниях поставила хрупкая девушка с большими янтарными глазами и прекрасным именем Амбр.

Мы долго стоим обнявшись в фойе аэропорта в терминале улетающих… У меня уже совсем не осталось времени, мне нужно уже идти, так как скоро закроется регистрация на мой рейс, но мы никак не можем оторваться друг от друга, а офицер паспортного контроля терпеливо ждёт нас… Нам всего лишь нужно разорвать свои руки, сделать шаг друг от друга, но эти, такие простые действия, так трудны на самом деле, почти невыполнимы, нас стягивает, сжимает в одно неизвестная непреодолимая сила. Алекс тихо, сдавленно шепчет мне в ухо:

— Скажи, есть что-нибудь во Вселенной, что способно убедить тебя? Если да, то просто скажи мне, что это? И если понадобится слетать за этим на Марс, то я слетаю! Если в другую Галактику — то я и это сделаю!

В этот момент французский офицер вежливым окликом «Madame» и приглашающим жестом даёт нам понять, что время вышло: я последний пассажир, и регистрация заканчивается. С усилием резко отрываюсь от Алекса, быстро целую в щёку и стараюсь не смотреть ему в глаза, но всё равно вижу их… Нет они не плачут, они больше никогда не плачут, но то, что я вижу в них заставляет меня просто знать, иметь непоколебимую уверенность в том, что в это мгновение, в эту секунду плачет душа Алекса, плачет надрывно, мученически переживая очередное наше расставание…

Глава 12

Мужчина доказывает свою любовь не тем, как о ней говорит, а тем, как о ней молчит.

Мориц Готлиб Сафир

Но за расставанием следует встреча и встреча не менее, а даже более эмоционально наполненная. Алекс больше не делал таких долгих перерывов, он стал приезжать чаще — каждые три недели, правда потом, его приезды становились всё более и более редкими. Этого срока было достаточно, чтобы соскучиться друг по другу, но и не изнывать от тоски и накопленной нерастраченной сексуальной энергии. Нерастраченной только в моём случае, потому что мне не было известно, как в итоге решил поступить Алекс со своей верностью, ведь она не убедила меня, и, следовательно, в ней не было никакого смысла… Как и не было никакого смысла в тех мучениях, которым он подвергал себя, желая доказать мне, как серьёзны его намерения.

До французских каникул Алекс регулярно поднимал наболевшую нашу тему, и после этих разговоров бывал по-настоящему подавлен. Он делился со мной частичками себя, говорил, что мечтает о семье, что безумно хочет растить дочь. Говорил, что нет ничего восхитительнее девочек, и каким должно быть счастьем обернётся возможность наблюдать, как рождается и расцветает женственность и нежность. Просил меня стать матерью его детей. После Парижа он замкнулся, замолчал… на год. Приезжал всё реже, говорил всё меньше. Мы занимались любовью также самозабвенно, но теперь с каким-то надрывом. И разговоров по душам больше не было. Он становился старше, мудрее, мы взрослели вместе.

Однажды в ноябре, в пасмурный, дождливый, но невероятно красивый день Алекс приехал неожиданно, без предупреждения. Я увидела его машину почти возле своего дома. Я подошла к нему и почувствовала напряжение, сильные переживания, боль и надрыв.

— Я приехал поговорить с тобой.

— Так срочно?

— Да.

— Я не могу сейчас, подожди меня.

A Great Big World, Christina Aguilera — Say Something — идеально по смыслу, вообще ЕГО песня, его слова, его чувства в ней

Приветствие без приветствий. Я освободилась не сразу, мне нужно было договориться с родителями насчёт сына, ведь мой муж никогда не находил возможности и желания побыть с ним. Мы отвезли Алёшу к моей маме, и я сообщила ей не без горести, что мы с Алексом расстаёмся, и что она может спать спокойно. Я забежала вперёд с этой новостью, но совсем недалеко.

Мы приехали в его квартиру, и я мысленно стала прощаться с этим необычайно красивым местом. Наши отношения к этому моменту длились уже больше двух лет.

Алекс признался, что не может больше жить такой жизнью, сказал, что хочет состариться со мной и просит в последний раз поехать с ним.

Я ответила, что без Алёши не поеду, а Алёшу мне никто не отдаст, да я и сама не посмею забрать у отца самое дорогое — его ребёнка.

Он сказал, что самое большое счастье — иметь семью.

Я сказала, в чём проблема, найди женщину, сделай ребёнка и будет тебе семья, живи и наслаждайся жизнью.

Он не ответил ничего, только посмотрел своими тёмными, влажными, бесконечно красивыми глазами в мои, и я увидела в них, в самой глубине, столько боли, что мне захотелось сбежать. И я ушла на кухню варить себе и ему кофе. Когда вернулась, Алекс сидел на полу, прислонившись спиной к краю кровати, и смотрел в окно. Я поняла, что он беззвучно плачет. Оставила на полу кофе, и ушла.

Любила ли я его? Не знаю. До сих пор не знаю, но думаю, раз так легко отпустила — не любила, или не позволяла себе этого. Я пользовалась им, только брала и почти ничего не давала взамен. Наслаждалась невероятным сексом, питалась его энергией, согревалась его теплом, но не жалела и не любила, не заботилась так, как заботилась о членах своей семьи. Конечно, я желала ему добра, но только в рамках словесно-мысленных пожеланий. Мне его чувства казались пустыми и временными, ведь для него, я была уверена, не было проблемы начать встречаться с любой женщиной. Он мог выбрать себе любую: самую красивую, самую умную, самую талантливую, любая пошла бы за ним, ему лишь нужно было позвать. И я не видела для него совершенно никакого смысла цепляться за меня, тем более, что у нас был лишь летний, почти курортный, но затянувшийся роман.

В тот день между нами не было никакой близости, хотя я могла остаться на всю ночь. Мы ещё поговорили немного ни о чём, а я украдкой во время этого неловкого разговора любовалась его красотой, мысленно снимала нежно голубой тончайший кашемировый свитер и прощалась с каждым изгибом его восхитительного тела, с деревом, плоским животом, ложбинкой у основания шеи, которую я так любила…

Я обняла его на прощание, вдыхая все его запахи, все его дурманяще-манящие ароматы, а он прижал меня на мгновение к себе и потом отпустил. В ту ночь я ночевала дома, в одной постели со своим мужем.

Но это была не последняя наша встреча. Ровно через три месяца Алекс приехал снова, так же внезапно, так же встретил у дома, и мы почти сразу поехали к нему. Мы занимались любовью почти всю ночь, и это было так великолепно, что я решила, он передумал, и мы будем оставаться любовниками как прежде. Я была счастлива и почти любила его, а утром он сказал, что через три дня женится, и что это последняя наша встреча, и что квартиру эту он оставляет мне, что юридически всё оформлено, бумаги на его столе, и чтобы я не забыла их подписать. Мне стало до ужаса больно и противно, я быстро попрощалась и ушла, оставив свои ключи на столе.

В кармане своего пальто, уже дома, я обнаружила диск и на ней только одна запись, только одной песни. Песня эта — Say Something в исполнении A Great Big World, Christina Aguilera. Уже с первых слов её, у меня сжалось сердце…

Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас».

Я стану тем самым, если ты хочешь этого,

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Скажи что-нибудь, я опускаю руки.

Я чувствую себя таким ничтожным,

Случившееся выше моего понимания,

Я совсем ничего не понимаю…

Я буду спотыкаться и падать,

Ведь я ещё учусь любить —

Только начинаю познавать это чувство.

Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас»,

Прости, что так и не смог достучаться до тебя.

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Скажи что-нибудь, я сдаюсь.

Я переступлю через свою гордость,

Ты — единственная любовь всей моей жизни,

И я говорю: «Прощай».

Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас»,

Прости, что так и не смог достучаться до тебя.

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Скажи что-нибудь, я опускаю руки.

Скажи что-нибудь, я больше не буду пытаться.

Скажи что-нибудь…

Алекс не любит, не умеет или не хочет говорить о своих чувствах, уже во второй раз он сказал мне о них песней. За всё время, за все эти два года он так ни разу и не признался, что любит меня…

Когда песня закончилась, в моей душе словно разлилась кислота, разъедая, уничтожая меня… Я сразу же выбросила тот диск и никогда больше не искала и не слушала записанную на нём песню — слишком больно мне было, больно до той самой грани, ступив за которую однажды, обратной дороги уже нет… Я ничего не могла сделать, ничего из того, что могло бы помочь мне или ему… Может и могла бы, но… Но он уже уехал. Уехал навсегда. Уехал в другой мир строить свою жизнь с другой женщиной…

Ключи от его квартиры вернутся ко мне почти через год, 8 марта, когда я от тоски, в день, когда все счастливы и радостно празднуют один из главных праздников года, забреду посмотреть на этот дом, это место, где я была так счастлива. Я мокла под дождём и думала, не знаю, чего было больше, дождя или моих сожалений о кончине всего прекрасного в моей жизни. Консьерж увидел меня и выбежал, чтобы отдать ключи от квартиры. Он улыбался и ругал погоду, сказал, что счастлив, наконец, отдать мне их.

Я поднялась. Квартира была холодно прекрасна и одинока. Я прошла по комнатам, заглянула в шкафы — здесь никого не было очень давно. Везде пусто и безжизненно. На столе в его кабинете стоял лишь компьютер, управляющий системами квартиры. Я включила его, пытаясь отвлечься от боли и сожалений, стала вникать. Оказалось, можно было включить не только музыку, но и указать помещения, где ей быть и какой. Я зажгла огни на террасе, убрала все шторы, которые съехали по одной рельсе и собрались кипой в районе кухни, квартира будто стала голой. Включила все подсветки в стеклянных перегородках, можно было менять их цвета. А кровать, как выяснилось, тоже подсвечивалась по периметру, как летающая тарелка прямо. Не помню, чтобы он хоть раз включал это.

Не сразу я заметила папку с музыкой, открыла и обнаружила там его плейлист. Стала бегло просматривать, многое было мне знакомо, и вдруг наткнулась на файл «Jan A.p. Kaczmarek Goodbye (Ost Hachiko)». Hachiko… Хатико… Перед глазами зелёная лужайка, его улыбка и мой вопрос «Твоя любимая музыка?». Боже мой, я так и не послушала её ни разу. Включаю, и комнаты наполняются невыразимо печальной и бесконечно прекрасной музыкой… Она настолько потрясающе красива для меня, и настолько полно вплетается в состояние моей души, переполненной грустью, что эмоции внезапно выплёскиваются безудержным потоком горячих слёз, я буквально умываюсь ими и, неожиданно для себя, слышу истошный вопль:

— Ааааалекс!

Я приходила иногда в ту квартиру, лежала на кровати с закрытыми глазами, отдыхала в тишине от дома, от семьи, от шума, от повседневных забот. Мне было здесь невероятно спокойно, тихо, я набиралась сил, я залечивала тут свои раны. И именно здесь часами размышляла, задавая себе по кругу два вопроса: «Правильно ли я поступила, не предав свою семью?», «Был ли у меня шанс на нечто большее с Алексом, задержаться в этом большем до самого конца?».

Часть 2

Глава 1

Passenger — Let Her Go

Потом мой муж вдруг повзрослел. Наша жизнь наладилась, я начала чувствовать, что всё вокруг меня упорядочивается, приходит в норму. Появилась уверенность, я стала доверять и любить, мы с Артёмом почти перестали ссориться и решили родить ещё ребёнка. Я забеременела почти сразу и эти 9 месяцев, не считая тошноты, были самыми беззаботными в моей жизни. Я не работала, я не нервничала, я спокойно вынашивала, а муж носился со мной, как с хрустальной вазой. На этот раз мы рожали вместе, он помогал мне во всём, и я прониклась к нему большим и светлым чувством, мне казалось, что всё вернулось, что мы снова так же близки, как тогда, когда нам было по 18 лет. С рождением дочери мы стали настоящей семьей. Ребёнок родился настолько спокойным, а, как выяснилось позже, ещё и умным и красивым, что приносил нам только радость, лишь укрепляя наш и без того уже достаточно уверенный корабль семейного счастья.

О реальности мечты по имени Алекс мне напоминал лишь большой букет белых роз, ежегодно доставляемый курьерской службой в День моего Рождения. Образ пылкого темноволосого любовника по-настоящему божественной красоты тревожил меня всё реже и реже. Несмотря на наше скомкано-болезненное расставание в памяти у меня остались лишь светлые воспоминания. Я, как и прежде, была искренне благодарна ему за то счастье, которое он мне подарил, но теперь у меня было другое счастье…

Tom Odell — Heal

Мне 30 лет, мы только переехали в наш совершенно новый большой дом и праздновали второй дочкин День Рождения, позвали друзей и родителей, в доме было шумно, весело и по-настоящему тепло и счастливо.

Телефонный звонок застал меня на пути из кухни в гостиную с горящим тортом, гости пели на разные лады «С Днём Рождения тебя», поэтому я никак не могла понять, чего хочет от меня упрямый и высокомерный женский голос. На самом деле, проблема была не только в этом. Я спряталась в спальне, чтобы расслышать, наконец, что же ей нужно, и поняла, что дама говорит по-русски правильно, но с нешуточным акцентом, разобрать было очень тяжело.

— Вы Валерия?

— Да, говорите.

— Меня зовут Мария, я сестра Александра Соболева, мне нужно поговорить с вами об одном очень важном деле.

— Вы, наверное, ошиблись номером, я не знаю Александра Соболева с сестрой Марией.

— Не спешите класть трубку, сначала выслушайте меня, ваши дела подождут.

Я оторопела от такой наглости и приготовилась хамить в ответ, что умею, к сожалению, очень хорошо.

— В юности мы с Алексом были очень близки, и я знаю точно, что вы имели большое влияние на него, сейчас это очень важно.

При имени «Алекс» моя концентрация достигла максимально возможной, шум из гостиной и открывающаяся без конца дверь с шипящим мужем «сколько можно ждать???!!!», перестали для меня существовать, мой слух обострился, как у голодной собаки.

— Да, я слушаю Вас очень внимательно. Пожалуйста, говорите — произнесла я спокойным голосом.

— Дело в том, что Алекс болен. Ему необходима операция, но он категорически отказывается лечиться. И мы не можем повлиять на него. Время уходит, и я не могу смотреть, как он убивает себя. Необходимо убедить его сделать операцию как можно скорее. Буду откровенна, вы — моя последняя надежда…

— Я поняла вас… Чем он болен?

— У него острый лейкоз, это рак крови.

Это… я знаю прекрасно, что это, чёрт побери! Поднос с тортом упал из моих рук на пол, я не смогла удержать его, мои руки ослабли, меня потрясывало от ужаса и шока. Муж начал бранить меня и скакать вокруг с причитаниями, но я не слышала ни одного звука, мой мозг будто сжали тиски, я онемела, не в силах говорить и двигаться.

— Но, у него не самый запущенный и, как я поняла, не самый злокачественный случай, и есть возможность, что пересадка костного мозга поможет. Поэтому я, не зная Вас, прошу Вас помочь.

— Что я могу сделать?

— Приехать сюда, поговорить с ним, попытаться переубедить. Он никого не слушает, но может быть Вы сможете повлиять на него? Я забронировала билет на ваше имя, вам необходимо срочно открыть американскую визу, чтобы вы могли вылететь 4 сентября.

— Да, я понимаю, я попробую.

Я отключила телефон и сползла по стене на пол. У меня было чувство, будто я — бывший в прошлом апельсин, разрезанный на две половинки и беспощадно выжатый. Не осталось ни капли сока, ни капли того, что называют счастьем.

Получить американскую визу не так и просто для тех, кто живёт в таких бедных странах, как я. Но, если бы офицер посольства не дал мне её, я бы выцарапала ему глаза, я бы взяла его в заложники, я бы разнесла ко всем чертям их суперохраняемое посольство, но визу бы получила… Любыми путями… Ничего из этого делать мне не пришлось — очевидно, я была более чем убедительна в своих объяснениях куда еду и зачем, потому что исход очень короткой беседы с офицером оказался сразу положительным. Из тех, кто был в тот день вместе со мной на собеседовании, визу больше не получил никто…

Kodaline — High Hopes

Неприятный разговор с мужем разумно состоялся только тогда, когда виза уже была вклеена в мой паспорт. И это не было «Милый, можно я поеду, моему другу плохо?», это было «Моему другу плохо, я еду». По правде говоря, я ожидала от своего наивно-беспечного мужа реакции вроде «Да, да, конечно, поезжай, помоги, ну и осмотрись там, на месте, может, найдёшь способ, как остаться и мне вызов прислать». Мой муж Артём с ковбойского детства одержим Америкой, прямо спит и видит себя живущим в ней. Это, пожалуй, была одна из главных причин, почему он так «проспал» мою дружбу с Алексом, на самом деле он до последнего надеялся, что эта самая дружба перерастёт в наше переселение в США. Если б он только знал, чем на самом деле она являлась….

Однако, к моему удивлению, мужское естество перевесило беспечность моего мужа, и он встал на дыбы:

— Я не понимаю, что тебе делать там, какое ТЫ имеешь отношение ко всему этому? Да жалко, неплохой был парень, но при чём здесь мы???

— Был??? Он не был, он есть! Артём, я повторяю тебе, его сестра считает, что я тот человек, который может повлиять на него.

— Каким это образом, интересно, и почему, я тоже повторяю, именно ты?

— Я поговорю с ним, ты же знаешь, я умею убеждать. А что до того, почему выбор пал именно на мою кандидатуру — я это так же знаю, как и ты. Вот поеду, узнаю всё и сразу же тебе расскажу. Но на самом деле, я думаю, эта Мария хватается уже за любую возможность. Если ты вспомнишь, у него не слишком много друзей было здесь, да кроме нас вообще никого.

— Я не хочу, чтобы ты ехала, у тебя есть муж и своя семья. Пусть его уговаривают его близкие, он ведь женат ты говорила.

— Да, говорила. И как раз поэтому я не понимаю, чего ты так взъелся. Я просто приеду, просто поговорю с ним, осмотрюсь в Сиэтле неделю-другую, посмотрю, что да как там, может идеи какие-нибудь появятся, ну ты же знаешь, как это бывает. Да, и его сестра уже купила мне билет, так что…

Бедный мой муж Артём! Этот разговор был формальностью. Даже если бы он пригрозил мне крахом нашей семьи, даже если пообещал бы убить, меня и это не остановило бы тогда. Не было силы во всей Вселенной, способной меня удержать, ничего в жизни я не хотела так сильно, как поехать туда, и остановить Алекса в том, что он совершал… А ведь я действительно обладаю даром убеждения, проверено неоднократно жизненным опытом…

Глава 2. США

Bon Iver — Holocene

Перелёт вымотал меня до изнеможения. После 12 часов над Атлантикой я буквально вывалилась из самолёта в фойе аэропорта. После прохождения паспортного контроля и короткой беседы с офицером о цели моего визита ко мне сразу подошла высокая ухоженная женщина с жемчужными бусами на шее. Это была Мария, она держалась аристократически красиво, говорила чётко, несмотря на акцент, и с достоинством. Я, уставшая, в майке и джинсах, сразу почувствовала себя некомфортно, неловко, неуместно…

Мария повела машину по широкому идеальному шоссе, сказала, через пару часов будем на месте. Я зачарованно разглядывала в окно городские пейзажи, затем мы выехали на дорогу, которая лентой стелилась вдоль побережья. Алекс живёт на острове Бейнбридж в городке Порт Блэкли, и из Сиетла нам нужно добираться на автомобильном пароме около полу часа.

Мне с трудом верилось в реальность происходящих со мной событий. Я как будто уснула во время просмотра американского кино, и вот, во сне, уже сама в центре событий. Мой уставший мозг созерцал красоту местности, стараясь запомнить и сохранить в памяти как можно больше, я впервые видела Штаты, и они были восхитительны.

Красоту штата Вашингтон тяжело передать словами, потому что и нет таких слов, наверное. Просто нужно приехать и увидеть это. Потрясающе чистый воздух, от которого голова начала кружиться ещё в аэропорту, кристальная вода из крана с привкусом хвои для непосвящённых, сказочной красоты чарующая природа повсюду. Главный атрибут — ели, как из сказки про бабу Ягу, у нас нет таких, они не высокие, они высоченные громадины, устрашающе раскинувшие свои лапы. В этой местности и красиво одновременно и жутковато. Идеальное место для съёмок триллеров и фэнтези, особенно, учитывая погоду и количество солнечных дней в году, к слову, самое маленькое в мире. Ведь Сиэтл официально главный город самоубийц… Тут есть горы, тут есть Вулкан, есть океан и заливы, и куда ни глянь, в какой точке не остановись — глаз радуют неповторимые пейзажи. Да, здесь — рай для фотографов. И да, именно здесь снимали «Сумерки» и не только их.

Я погрузилась в тянущие переживания, боялась нашей встречи, несмотря на ту решимость, с которой бросилась, сломя голову, лететь к нему. Какой Алекс теперь? Как он встретит меня?

Разбудил меня негромкий голос Марии, сообщающий о том, что мне пора. Пора идти совершать невозможное: пытаться убедить умирающего, что он должен жить. Вот только кому должен и зачем, в описании моей миссии не сообщалось.

Я, уставшая, вышла из машины под яркое, но уже совершенно нежаркое солнце. Мы были у поистине громадного белого дома, причём у его задней части со стороны острова, потому что лицевой считалась видимо та, что обращена к воде. Из той точки, в которой я находилась, было ясно, что этот дом выстроен в виде каскада, спускающегося к морю, со множеством выступов и террас. Мы некоторое время звонили, но никто не отвечал. Мария открыла огромные глухие ворота электронным ключом, затем отдала его мне.

— У меня нет ключа от двери, надеюсь, он потом сам Вам его даст. Это вход через гаражи. Проходите прямо и через внутреннюю дверь попадёте в сам дом. Я не пойду.

— Его дома нет, может лучше подождать пока вернётся?

— Дома он, негде ему больше быть. Похоронил себя заживо в этом склепе. Хочу предупредить, он не знает о Вашем приезде. Может выйти из себя, в последнее время у него это особенно легко получается. Если выгонит, звоните мне по этому номеру, я заберу вас и отвезу в отель, завтра вы вылетите обратно. Спасибо, что согласились, и… удачи!

Lana Del Rey — Cruel World

Она испарилась, оставив облако пыли, а я, ошарашенная вновь поступившей информацией о моём задании, осталась на залитой солнцем площадке перед воротами. Вошла, и ворота закрылись сами. Заглянула в гараж, о Боже… 1, 2, 3… 7 автомобилей, все несемейного класса, это были скорее спортивные машины и несколько внедорожников. Ещё один, восьмой стоял во дворе. Это Porsсhe Cayenne, чёрный, но не похожий на мой, морда крупнее и дизайн иной. Понимаю, машина одна, ценовые категории разные. Мне сразу стало очень тяжело как-то: теперь говорить с ним мне будет ещё труднее. Мы оба люди, но из настолько разных миров… будто с разных планет…

Я обошла дом с левой стороны по мраморной плитке кремового оттенка (в самом деле, как в склепе) и вышла на огромную террасу с большим пустым бассейном, внешний край которого срывался прямо к подножию скал. Мне открылся невероятный вид на серое море, растворившееся в полуденной сентябрьской дымке, в далеке на противоположном берегу виднелись небоскрёбы Сиэтла. Перехватило дыхание… это было невероятно красиво и… спокойно. Неподалёку частная марина, в ней большая современная яхта. Красивая. Очень. Боюсь о чём-то думать. Других домов ни справа, ни слева не видно.

По мраморной террасе и бассейну ветер таскал засохшие зелёные листья и бордовые сухие лепестки каких-то цветов из сада справа. Царапая по белому мрамору, они будто шептали что-то умиротворяюще — утверждающее, успокаивая, расслабляя, наполняя необъяснимой уверенностью в правильности и закономерности, даже предначертанности происходящего: этот дом хорошо встречал меня, он говорил со мной.

Прямо под террасой находился, очевидно, скалистый обрыв, о который с шумом разбивались волны. Я повернулась и посмотрела на сам дом: он был грандиозен в своей масштабности и великолепии. Ничего подобного ранее мне не приходилось видеть ни во сне, ни на яву. Он как будто и не дом был вовсе, а красивый, современный дворец из стекла и стали, почти полностью прозрачный с этой стороны, но большая часть его витражей была наглухо закрыта шторами. Этажи дома спускались каскадом вниз, плавно перетекая в террасы. Нет, это не был дом моей мечты, это было что-то восхитительно грандиозное, невероятно красивое и модное одновременно. Огромные раздвижные двери были закрыты, но на небольшой террасе-балконе второго этажа был открыт вход, и ветер ласково играл с длинными белыми полупрозрачными шторами, такими же точно, как в Кишинёвской квартире…. Я поднялась медленно по небольшой лестнице с металлическими перилами на террасу и вошла в дом — это оказалась кухня или столовая с зоной отдыха, огромных размеров, с замысловато-причудливо расположенной мебелью, техникой и аквариумами. Да, здесь была перегородка-аквариум с громадными рыбами, водорослями и подсветкой. Я увидела лестницу, ведущую наверх и вниз, и выбрала направление вниз, потому что наверху, скорее всего, спальни, и врываться туда мне точно не следовало.

Florian Bur — No Name

Спускаясь по широкой лестнице с витражами, я думала о том, насколько же Алекс обеспеченный человек. Мне вдруг стало страшно и совершенно непонятно, что я делаю в этом месте. Особенно смущало то, что я буду говорить его жене, когда она спросит, кто я и что здесь ищу. Издалека доносились ласкающие слух, едва различимые звуки красивой музыки, источник которой определённо находился внизу. Я открыла тихонько дверь и увидела в полумраке огромный холл или зал, зонированный дорогой мебелью, в центре которого был расположен домашний кинотеатр со стерео системой и просто гигантским экраном в центре. Вокруг были расставлены экстрамодные кресла, похожие больше на облака, чем на кресла. В одном из них я увидела Алекса, он полулежал с закрытыми глазами, запрокинув назад голову, и слушал, очевидно, музыку. Музыка эта была очень вдохновляющей, похожей на ту, что я слышала дома, в его квартире, но достаточно громкой, так что он не замечал совершенно моих передвижений, да и свет едва проникал в эту комнату.

В сознании блеснула мысль: «Господи, в последний раз я видела его ровно 5 лет назад…».

Медленно и беззвучно, подобно тени, приблизилась, но не нарушая пресловутого полуметрового барьера личного пространства, куда допускаются только близкие люди. Заметила белую американскую баночку таблеток на полу, и стакан с водой рядом. Неприятное зрелище. Она напомнила, зачем я здесь, и впечатления от потрясающего дома моментально поблекли в моём сознании.

Алекс почувствовал, наконец, движение и приоткрыл глаза, увидев меня, похоже, не сразу понял или поверил, что я — это я, или что это вообще живое существо перед ним, потому что застыл на мгновение в оцепенении. Его тёмные глаза открывались всё больше и, наконец, он поднял голову, сразив меня пронзительным взглядом удивления, раздражения и одновременно смущения. Я села на пол, чтобы почувствовать себя хотя бы в относительной безопасности. Он тоже приподнялся, оторвав спину от мягкой спинки облачного кресла, опёрся локтями на колени, сложив руки и всё ещё не веря своим глазам. Нахмурился, сдвинув свои неповторимые в своей изящности чёрные брови, не зная, что сказать, очевидно, неожиданность моего появления стёрла все слова из его памяти и на русском и на английском…

Florian Bur — Tears

Тут я, наконец, разглядела его: он был гораздо худее, чем я помнила его, волосы короче острижены, так коротко он не носил никогда за все два года, что длилась наша связь. На бледном слегка и похудевшем лице глаза казались ещё больше и ещё темнее и… и он был невероятно красив! Божественно красив. Моё тело пронзили тысячи уколов, живот сдавила сладкая истома, я в очередной раз пала сражённой чертовской сексуальностью. Подумала: «Ха, ничто не способно вытравить его неординарную привлекательность, которую сам он так ненавидит». Даже болезнь бессильна перед ним и, силясь изуродовать, делает ещё красивее, ещё желаннее, ещё заманчивее. Потрясающе мужественное тело обтягивала тёмно-синяя, почти чёрная футболка, и на руке в той её части, где расположены бицепсы и трицепсы была сделана большая красивая татуировка в виде браслета с мелкими узорами, полностью покрывающая кожу до локтя. Её раньше не было, но смотрелась она восхитительно, добавляя мужественности и модности и без того потрясающему тонкую женскую душевную организацию обладателю, привлекала внимание к его мускулистым рукам и будоражила воображение желанием заглянуть под футболку, через которую угадывался рельеф его по-настоящему сильного и стройного тела.

— А… как ты… — он не мог закончить фразу.

— Твоя сестра открыла мне и оставила это, — я показала ему карточку.

Он вдруг провёл по лицу руками раздражённо, как бы пытаясь прийти окончательно в себя и понять, что со мной делать.

— И какова цель визита? Дай угадаю, пришла проверить свой дар убеждения? — Алекс смотрел на меня пронзительно острыми, колючими глазами.

Спустя время, мой голос, но не я, откуда-то изнутри меня изрёк:

— Ты знаешь, зачем я здесь. Я хочу, чтобы ты жил. Хочу, чтобы остановился в той глупости, которую совершаешь, и жил долго и счастливо!

Алекс долго молчал, потом, тихо и очень мягко сказал:

— Каждый человек вправе сам принимать такие решения.

— Нет, нет у него такого права. Ведь «мы в ответе за тех, кого приручили», помнишь?

Он снова посмотрел на меня уже более мягко, но ничего не ответил. Потом встал и спросил, что я буду пить. Предположил, что мохито, как обычно. Я согласилась, ведь мохито, приготовленный его руками, самый восхитительный мохито в мире. Я никогда не говорила с ним так ласково, даже когда мы только начинали встречаться, но и это, казалось, не трогало его.

— Ну как ты живёшь? — спросил он меня вдруг.

— Живу как все, ни лучше, ни хуже. Просто живу, одним словом.

— Счастливо живёшь?

— Скорее да, чем нет.

— Поздравляю, кстати, с рождением дочери.

— Спасибо, — я оживилась, затронув любимую и знакомую мне тему. — А ты откуда знаешь?

— Я всё знаю, — он ухмыльнулся. — Ты довольна?

— Не представляешь как, это и есть моё самое главное счастье!

Протянул мне стакан с мохито, и я увидела, что себе он плеснул коньяку или скотча.

— А тебе можно разве? — я показала взглядом на его бокал.

— А с этим таблетки лучше работают, — ухмыльнулся злорадно.

— Что у тебя болит? — спросила я тихо и очень нежно, чувствуя, что у самой тут же застонет тянущей болью всё тоже самое, что и у него.

— Ничего не болит, забирай свои вещи и уезжай, пожалуйста. Нечего тебе здесь делать.

— Ты знаешь прекрасно, что я не уеду.

— Уедешь, ты не можешь оставаться в моём доме против моей воли.

— Ну, и что же ты сделаешь? Вытащишь меня за волосы, или пинками? Или может, позвонишь в полицию, и они скрутят мне руки и повезут навсегда выдворять из страны? Ещё можешь попытаться утопить меня в своём пустом бассейне. Ну, или в море. Если ничего из этого ты не сделаешь — я останусь тут до тех пор, пока не увижу, что твоей жизни… не угрожает ничего!

Он посмотрел на меня искоса, стоя вполоборота, но почти спиной ко мне, затем отодвинул слегка штору и устремил свой взор в сторону моря. Надолго. Я пересела на софу причудливой формы, и тихо пила свой мохито, не чувствуя вкуса, боясь пошевелиться и нарушить тишину.

Внезапно его голос, резкий и металлический, такой, которого я никогда не слышала, произнёс:

— Я сделаю это, но ты уйдёшь сейчас, закроешь дверь за собой и никогда сюда не вернёшься.

— А я могу верить тебе?

— Слишком много условий. Я хочу быть здесь один, ты мешаешь мне.

— Досаждать тебе не входит в мои планы. Моя цель известна тебе, и для её достижения я пойду на всё. Если нужно, стану невидимкой, ты не услышишь и не увидишь меня, но я должна убедиться, что приехала сюда не зря.

— Меня напрягает твоё присутствие вообще, — сказал он резко. — Повторяю, я хочу быть здесь один.

Обида душит меня, слезы застилают глаза. Наивная, я до последнего надеялась, что меня он не сможет не принять, не сможет не послушать, хотелось верить в свою особенную над ним силу… Старалась взять себя в руки, чтобы он не дай Бог не заметил этого, и чем сильнее силилась успокоиться, тем сильнее лилось из моих глаз и уже текло по щекам.

Конечно, Алекс заметил мою слабость, несмотря на скупость света, и это видимо смягчило его, потому что он сказал уже своим, до боли знакомым в своей бархатности и мягкости, голосом:

— Не бойся, я не выгоняю тебя на улицу. Сейчас придумаем что-нибудь. Снимем номер в отеле.

Алекс стал звонить и говорить на английском, а я наслаждалась тембром его восхитительного голоса, уверенным языком, и разглядывала его: синяя футболка и джинсы с трудом прятали под собой по-прежнему безупречное тело — никакая ткань не могла скрыть его красоту. Как мне хотелось обнять его, прикоснуться, покрыть поцелуями его лицо, почувствовать, наконец, его, такой желанный запах…

Так далеко, как в эту минуту, мы ещё никогда не были друг от друга…

За мной приехала вызванная им машина с личным водителем, и я удалилась, но электронный ключ Марии остался при мне.

Глава 3

Moby — Whispering Wind

Утром я решила сэкономить и, не заказывая такси (которое в Штатах стоит как вояж до Луны), добраться до дома Алекса на автобусе. Когда мне очень нужно, я не боюсь быть настырной и даже навязчивой: для достижения цели, особенно такой, как у меня в эти дни, оправданы любые средства и гордость тут совсем не потеря, а так, вынужденная жертва.

У меня ушло больше часа на то, чтобы изучить систему общественного транспорта Сиэтла и пригородов и ещё час, чтобы найти нужный автобус и ещё час, чтобы добраться на пароме до острова Бейнбридж, на котором и жил Алекс в своём огромном стеклянном доме.

Я шла по дороге, ведущей от остановки автобуса к его дому, как вдруг мимо меня проехал чёрный внедорожник, пронзительно кричащий о своей исключительной дороговизне и остановился. Я подошла и увидела Алекса за рулём в тёмных очках, он возвращался домой. Нет слов, как эффектно он выглядел, я подумала, что не ясно вообще, для кого я стараюсь своим навязчивым появлением, для него, или для себя.

— Опять ты? Мы же договорились, я своё слово держу!

— Что, тебя уже прооперировали?

— Нет, на следующей неделе, во вторник. Если я умру на больничном столе, имей в виду, это будет твоя заслуга, — он пошутил, но мне было не смешно.

— Американская медицина — лучшая медицина в мире! — ответила я уверенно.

— Да ну! — Алекс засмеялся нервно, но в нём было уже намного больше жизни, чем вчера, и он явно был веселее. Наклонился и, протянув руку, открыл дверь, приглашая меня сесть. В тот момент мне не нужно было повторять дважды.

— Покатаемся? Пристегнись — сказал он и развернул машину дерзко, небрежно и даже грубо, с нахрапом.

Money, Power, Glory — Lana del Rey

Вся моя суть и сущность, простираясь от физического к духовному, просто обомлела в созерцании того, как восхитительно Алекс смотрелся за рулём, одетый в модные джинсы и чёрную рубашку с длинными рукавами, собранными выше предплечий. Его обнажённые от локтей руки, изящные мужские кисти с длинными пальцами будто были продолжением этой поистине шикарной тачки. Часы на его руке, действительно красивые, не оставляли сомнений в том, что их владелец — не просто успешный человек, а, что называется, из ряда вон.

Не знаю, на что смотреть мне хотелось больше, на него самого, или на его машину, не менее убедительную, чем часы, в своих многочисленных, вмонтированных в панель мониторов, кожаной обивки, гламурности и дороговизны всего интерьера. Окна были открыты и ветер, гулявший в салоне, перемешивал его волосы, а он, улыбаясь уголками своих нежных губ, искоса поглядывал на меня, проверяя, страшно мне или нет, ведь машина неслась с бешеной скоростью.

Моё сердце замерло, перестало биться, но не от страха, я не понимала его в ту минуту. Моё сознание потрясло внезапное открытие — как сильно, как трепетно, как безапелляционно я люблю его… Так остро и так болезненно я не ощущала этого никогда. Пришлось натянуть солнечные очки, чтобы спрятать свои глаза, как, впрочем, прятал и он свои.

Мы ехали на безумной скорости, но Алекс вёл машину так уверенно и профессионально, что моя собственная жизнь доверяла ему, не сомневаясь. Мы неслись по совершенно пустому шоссе, оглушённые музыкой «intro». Не думаю, чтобы он хотел произвести впечатление на меня, но это происходило. Алекс был совершенно другим, не таким абсолютно, каким я помнила его. Он иначе говорил, он другое говорил, он по-другому жил. Он был другим, но нравился мне ещё больше…

Тот день был бешеным. Мы обедали в ресторане, потом в другом, с одними его друзьями, потом с другими, потом в клубе, где могли только видеть друг друга, но не слышать. Он без конца представлял меня бесчисленным знакомым, те удивлённо разглядывали меня, изучая, что я есть и зачем я здесь, особенно девушки. Они подавляли и сметали меня своим гламуром, но, главное, бесили тем, что целовали Алекса, преимущественно в губы, одна из них облобызала его шею и влезла на колени, у меня только брови взлетали от подобной распущенности. Алекс был постоянно занят беседами, по большей части деловыми, насколько мой английский позволял мне понять, лишь иногда бросая короткие взгляды в мою сторону, словно проверяя, на месте ли я, или уже испарилась.

Когда к нам подошла невероятно красивая мадам с золотистой кожей и огромными синими глазами, пышной грудью и длинными точёными ногами, я поняла, меня ждёт нечто особенно болезненное. Девушка будто была вылеплена из золотого воска, на её теле не существовало ни единого изъяна, а настоящие, невероятно шикарные светлые волосы копной спадали на её сексуальную спину. Дорого одетая, уверенная в себе и прекрасная во всех отношениях. Если бы я была мужчиной, однозначно захотела бы её всеми фибрами своей души.

WOODKID ft. LYKKE LI «Never Let You Down»

Из состояния любования меня вывел голос Алекса:

— Лера, познакомься, моя жена Ханна, она полька, — он улыбнулся мне, а Ханна склонилась и… подарила мужу долгий, страстный, практически сексуальный поцелуй. Это было так же невероятно красиво, как и больно для меня. Мне до Ханны было как до Луны. Нет, до Венеры. Даже если я искромсаю и изрежу себя, я никогда не буду так красива, как она. Я улыбалась, но безнадёжность кислотой разъедала мне душу, как никогда я ощутила нелепость своего романа с ним, свою ничтожность и уродливость в сравнении с ними обоими, бесконечную пропасть между нами, мы существа из разных лиг и разных миров, необъяснимая случайность лишь временно соединила нас. Мне вдруг с непреодолимой силой захотелось исчезнуть, провалиться, испариться, растаять, не оставив воспоминаний.

Но я помнила…. как он целовал меня: невероятную нежность его мягких и тёплых губ, изысканные ласки дерзкого языка, его дыхание, смешанное с моим, и сладость… Он был сладким на вкус, его рот, всегда…

Алекс оторвался от супруги и посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то необъяснимое, он будто коснулся им моего сердца, воспалённого болью безвозвратной утраты того, что когда-то принадлежало мне… Чувства… Его чувства.

Ханна ушла в свою компанию, где были большей частью мужчины. Многие из них привлекательны, каждый гордо и вальяжно носил своё рельефное тело, одетое в дорогую, ультра стильную одежду. Все эти люди, и мужчины, и женщины, словно были покрыты лоском, как у Толстого, лоском полирующих взглядов в этом обществе культа денег, тела и влияния.

Мы оба молчали, знакомство с Ханной отдалило нас ещё больше, хотя наши души и без того были бесконечно далеки друг друга.

Внезапно я увидела, как Ханна целует одного из своих спутников. В губы. Долго.

Алекс поймал этот мой взгляд, и хотя я ничего не сказала, он ответил на мой немой вопрос:

— Ханна модель, и это часть её жизни.

— И тебя это устраивает?

— Да.

— Почему?

— По двум причинам: во-первых, мне наплевать, если честно, а во-вторых, я как муж должен ей то, что никогда не смогу дать.

— Почему никогда?

— Потому что уже давным- давно я отдал это, — он замолчал на мгновение, потом тихо добавил, — другой женщине.

Алекс смотрел мне в глаза с невиданной до этого момента пронзительностью. Его признание внезапное, скомканное, неумелое, потрясло меня. Я будто на сверхзвуковой скорости пронеслась через ту пропасть, что простиралась мгновение назад между нами, и вот уже сердцем могу дотронуться до его сердца…

— Как видишь, у меня не слишком хорошо получается создавать семьи, как ты велела мне.

Он всё сделал, как я велела. Я просто бросила колючую фразу, а он поймал её и воплотил, бестолково, бездарно. Я бы хотела, чтобы он был счастлив…

Его глаза выдавали его: я увидела в них себя и его чувство, по-прежнему настолько сильное, что мне стало стыдно и больно за всё. Мои собственные глаза внезапно раскрылись, и я осознала, почувствовала, ощутила каждый своим атомом его бесконечное одиночество и несчастье в этом его мире обеспеченности, красоты и силы. Я вдруг почувствовала всем сердцем, ощутила всем телом его боль: ни лицемерным друзьям, ни идеальной жене не было дела ни до него самого, ни до его болезни, ни до его души.

Я увидела пот на его лбу, он закрыл глаза на мгновение, потом резко встал, и, сообщив, что ему нужно выйти, приказал ждать и никуда не ходить. Но я украдкой всё же пошла за ним: было видно, что шаги даются ему с трудом, ему было плохо, ему было физически нестерпимо больно. Я наблюдала издалека, но не из любопытства — кто-то должен был быть рядом, если он потеряет сознание.

Но Алекс, явно совершая знакомый ритуал последовательных действий, проглотил таблетки из своей белой баночки, запив водой из крана, потом умылся и, склонив голову, упёр руки на гранитный стол с раковинами в уборной. Стоял так довольно долго, потом, когда ему, очевидно, стало легче, снова умылся и ещё некоторое время смотрел в своё отражение в зеркале. Мне было бесконечно больно за него. Желание бежать к нему, обнять, приласкать, успокоить, унять его боль, сжигало всё внутри, сжимало, будто тисками… Но это был незнакомый, в сущности, мне человек, и он явно не был в восторге от моего приезда и моего присутствия, несмотря на то чувство, которое, похоже, всё ещё жило в нём. Я не могла так жёстко ворваться в его личное пространство. Вернулась на своё место: он не должен знать, что я всё видела, ведь Алекс больше не сексуальный Бог, он болен тяжело и серьёзно. Мне впервые стало страшно…

Flunk — Blue Monday

Скоро Алекс вернулся, и на его лице не было и тени боли. Я подумала, как искусно он умеет скрывать то, что ему нужно скрыть. Он сказал, что хочет показать мне что-то. Мы долго поднимались на лифте в том же здании, где был клуб, потом ещё несколько пролётов по лестнице, пока не вышли на крышу. Передо мной развернулось невероятно захватывающее зрелище: сотни тысяч огней, больших и маленьких, ярких, цветных складывали невероятную мозаику ночного мегаполиса. Красота Сиэтла заворожила и покорила меня навсегда, мне вдруг непреодолимо захотелось жить в этом городе, стать частью этого потрясающего организма. Алекс наблюдал за мной и улыбался, его грубость и отдалённость испарились. Он всё время смотрел на меня, смотрел, не отрываясь, будто держал мысленно за руку и вёл по своей жизни, открывая всё, что было доселе скрыто от меня, всё то, от чего я так уверенно отказалась пять лет назад. Теперь я узнавала его по-настоящему, теперь его жизнь была обнажена передо мной, а сам он — уязвим и беззащитен. Теперь Алекс уже не был парнем из другой лиги, мы были из одной плоти и крови, наши души соединились и слились воедино одним энергетическим полем.

Впереди было ещё четыре дня. Это были хорошие дни, мы провели их вместе: гуляли по Сиэтлу, по океанскому побережью с широким прибоем, он не отрывал от меня глаз, всё время улыбался чуть-чуть, говорил мало и ни разу не прикоснулся, каждый вечер отвозил в отель. Мы заезжали в его городскую квартиру, в которой они жили с женой вместе — она оказалась раз в пять больше той квартиры, в которой мы встречались, и раз в десять богаче. Его уровень уже перестал удивлять меня, я принимала его как данность.

Kings of Leon — Arizona

Впоследствии оказалось, что Алекс — владелец проектно — строительных компаний, представительства и филиалы которых были раскиданы по всему миру, что он Президент Совета Директоров Группы, которая по капитализации входит в десятку крупнейших строительных корпораций в США, что он решает чьи-то судьбы, что на нём тонны ответственности, что в юности он с блеском окончил Гарвард, учась на двух факультетах сразу «Архитектура» и «Дизайн», что за эти пять лет, что мы жили вдали друг от друга, он успел получить диплом в области менеджмента и маркетинга, сумел вырасти во всех отношениях, умудрился немыслимо разбогатеть, что он мастерски ездит верхом, играет в теннис и волейбол, занимается прыжками в воду и великолепно плавает, что нет точки на карте, где бы он не побывал, и что он любит, всё ещё и, несмотря ни на что, любит всем своим сердцем обычную, ничем не особенную меня…

Вот эта загадка из загадок, которая будет мучить меня долгие и долгие годы. Я силилась и не могла ответить на вопрос: что он увидел во мне? Что? Мне нужен был этот ответ, он был мне необходим для личного пользования, для моей внутренней гармонии. Понимание этого могло дать мне уверенность в себе и возможность принять себя в его мире, найти для себя место в нём, ведь иначе это чувство, этот союз был обречён. Мне нужно было знать: всё-таки почему, почему я? Почему из тысяч красавиц, образованных, воспитанных, роскошных, он выбрал меня. Были идеи, но ни одна из них не была достаточно убедительной, чтобы принести мне покой.

Алекс больше не был груб со мной, не прогонял, и моё чувство к нему, забитое и скомканное в глубинах моей души, многократно растоптанное и искромсанное, исцелялось, росло и разворачивалось с новой силой. Его глаза, больные и голодные сводили меня с ума. Мне всё время хотелось прикоснуться к нему, обнять его, но я не смела.

Алекс был другим, он был старше, много старше, не внешне, но внутренне. Эти пять лет изменили его почти до неузнаваемости. Его тело было всё тем же, губы такими же нежными и влекущими, глаза умными и глубокими, но было в нём что-то ещё, что-то неуловимое, но меняющее его так сильно, что обнаружить его прежнего, казалось, было уже практически невозможно. Взгляд его стал теперь совершенно иным: былая боль, боль отчаяния и безысходности, та, которую я столько раз видела в его глазах, будто переродилась теперь в тоскливую мудрость, отрешённость, подавленность и отчуждённость, пропитав при этом всё его существо настолько, что места для радости и счастья не осталось нигде, ни в одном уголке его сложной души. Нежность, по-детски живая игривость, жизнерадостность, целеустремлённость и неиссякаемая жажда познания чего-то нового уступили место строгой, грустной и пассивной взрослости. Это не был больше тот Алекс, которого я когда-то знала, это был совершенно другой, незнакомый мне человек.

Четыре дня пролетели быстро. По их прошествии я стала другой личностью: расставила иначе свои приоритеты, пересмотрела свои ценности.

Пожелав Алексу удачи на операции, попросила позвонить, как только он выйдет из наркоза — мне было запрещено появляться в госпитале. Долгие и длинные в своей тоскливости ожидания дни скрашивали прогулки по невероятно красивому осеннему Сиэтлу, мне тогда казалось, что стены отеля душат меня. Лихорадочно ждала звонка, но его не было, позвонила сама. По номеру Алекса ответила Мария, сообщила, что брат вышел из наркоза с трудом, что у него мало сил, что моя миссия выполнена давно, что мне признательны и просят великодушно убираться восвояси.

Но я не убралась: мной владело стойкое ощущение, что я не сделала что-то очень важное, что главное ещё впереди.

Глава 4

Алекс позвонил мне лишь через два дня, сказал, что всё у него хорошо, и что я могу ехать к своим детям. Я ответила, что поеду, но хочу попрощаться. Помолчав, он согласился.

Спустя ещё три дня я приехала сама в дом на берегу. То, что я увидела, было пугающим: Алекс был ещё худее, чем прежде. Совершенно бледный, он утратил все свои краски и едва передвигался, каждое движение давалось ему огромным с трудом. Не думала, что когда-нибудь увижу его настолько слабым. Самая страшная мысль разъедала мне сердце: было очевидно уже, что операция не помогла ему, что он угасает.

Слезы сами лились из моих глаз, у меня не было власти над ними.

— Теперь ты понимаешь, почему я просил тебя уехать? Тебе больно, и я не могу ничего сделать. И ты… ты навсегда запомнишь меня таким!

— Какая к чёрту разница! — меня уже душили рыдания, а не слёзы.

— Для меня есть разница.

— А каким бы ты хотел остаться в моей памяти?

— Здоровым, сильным, красивым.

— Ты таким и останешься, но не только в моей памяти, ты останешься в этой жизни. Этого не может случиться, просто не может. Я запрещаю тебе! Я не отпускаю тебя! Твоё место здесь!

Project X Soundtrack — The XX Intro

Но Алекс не слушал меня, ему было тяжело дышать, моментами его душил кашель. Я ненавидела весь мир в тот момент, но мой жизненный опыт и мои знания вызывали в моём мозгу сильнейшие аналитические вихри: его симптомы никак не укладывались в мои скудные познания о лейкозе и его симптоматике. Я попросила его набрать лечащего врача, он отказался. И хотя было уже до неприличия поздно, я выхватила у него телефон и нашла там то, что мне нужно было. Ответил мужской голос, его обладателю было, наверное, около сорока лет, и у меня мелькнула мысль, что врач не самый опытный. Мне было легко понимать его английский, потому что говорил он чётко и правильно, тяжелее было описать состояние Алекса. Доктор нервно ответил, что осматривал непростого пациента при выписке, что Алекс сам настоял на возвращении домой, но, тем не менее, беспокоиться не о чем, что нам следует придерживаться назначенного лечения, не паниковать и не беспокоить его без видимой необходимости.

— Я надеялся, он будет крепче, для меня самого странно, что он так плохо перенёс операцию. Но, тем не менее, такое состояние нормально для большинства таких пациентов. Лечитесь и завтра приезжайте на перевязку. Сделаем контрольный забор крови, — он положил трубку.

Я нервничала, Алекс пытался шутить по поводу моего английского, но у него плохо получалось, потом он вяло попросил меня уехать, потому что уже поздно и он хочет спать, но мне было в тот момент наплевать на его желания. Мой умственный потенциал и багаж знаний был задействован на полную мощность и напряжённо работал: что-то было с ним не так, и мне нужно было срочно выяснить, что именно. Но я не врач, к величайшему сожалению.

Прошло около трёх часов, Алекс спал всё это время, дышать ему было тяжело. Это дыхание тревожило меня больше всего, я нервничала, и вдруг, мне пришло в голову лечь рядом с ним. Я обняла его и почувствовала, что он горячее, чем должен быть. Стала будить его, мне нужен был термометр, чтобы измерить ему температуру. Алекс с трудом, большим трудом пытался сообразить, чего я хочу от него: я поняла, что его сознание отключается. Кинулась сама шарить по всем бесчисленным шкафам, полным всякой всячины, но в этом доме не было таких простых и самых важных вещей! Вернулась к нему и прижалась, Алекс стал ещё горячее, мне уже не нужен был термометр, я мать и я знаю, что у него около 39-ти по шкале Цельсия или выше. Я смотрю американское кино, и поэтому мне известно, как вызвать помощь. Слышу свой голос будто со стороны, звоню, называю адрес, перечисляю симптомы, говорю им, что он задыхается. Кладу трубку, и слышу кашель, всё сильнее и сильнее. У моего сына астма и этот кашель мне знаком до боли. Но в этом шикарном доме нет лекарств, таких, какие есть у меня дома. Если б я только была дома! Я тащу Алекса на террасу, он пытается сопротивляться, я объясняю, что ему будет там легче дышать до приезда машины emergency. Он ругает меня за то, что вызвала врачей, наотрез отказывается куда-либо ехать и снова приступообразно кашляет. Успокаиваю его, глажу по голове, ведь я знаю, что скоро будет удушье, это вопрос времени. Сейчас всё дело во времени. Главное чтобы нам хватило его до приезда врачей. И они приехали. Приехали во время.

К этому моменту Алекс уже был почти без сознания, я не врач, но знаю, что у него пневмония и отёк лёгких. Знаю, потому что я мать. Не все врачи уроды, есть те, кто спасает, но есть и те, кто гробит самых дорогих и близких нам людей из-за своей некомпетентности, невнимательности, безответственности. Я никогда не доверяю врачам полностью, все назначения детям всегда перепроверяю и консультируюсь у нескольких специалистов.

В машине emergency у Алекса случается приступ удушья, врачи профессионалы, они пытаются спасти его, я знаю, что сейчас его жизнь в их руках, я верю им, хочу верить. Я смотрю на их работу и молюсь, молюсь, молюсь.

Глава 5

Алекс в искусственной коме. Он лежит в кислородной маске, весь в трубках, он далеко, но его сердце всё ещё бьётся. Из его лёгких аппарат откачал больше литра жидкости. Его руки исколоты.

Айболит, с которым я беседовала по телефону, сообщил мне хладнокровно, что из комы Алекса выведут сразу, как только его лёгкие очистятся и смогут работать. Если это произойдет, конечно. Шансы малы, но есть, добавляет он участливо. Идиот, он не знает, с кем связался. Я устраиваю скандал в больнице. Главврач приезжает ночью, чтобы утихомирить меня. Но я чётко даю им понять, что речь идёт о грубейшей врачебной ошибке: они отправили домой ракового больного с тяжелейшей пневмонией, которую умудрились не заметить у него. Они убеждают меня, что действовали в строгом соответствии с протоколами. Конечно! Всё дело в их системе: по протоколу они проверяли всё, что было связано с операцией, но никто и не подумал проверить его лёгкие. Субфебрилитет был, да, но это нормально, ведь он послеоперационный больной. Я с трудом осознаю весь полнейший идиотизм системы протоколов лучшей в мире медицины, но, самое главное, врач проигнорировал мой звонок и ту информацию, что я дала ему, а ведь это его работа менять диагноз и назначения, если ситуация меняется. Понимаю, меня с моими знаниями могло и не быть рядом, и Алекс был бы уже мёртв. В их глазах страх — речь идёт не о судебной тяжбе, я сделаю всё, чтобы это дело решилось тюремным сроком.

Приезжает ещё врач. Этот профессионал, он даёт дополнительные инструкции медперсоналу. Спрашивает, кем я прихожусь больному. Отвечаю — единственный близкий человек. Устраивает? Но мне прощают моё хамство, при известных обстоятельствах, я имею на него моральное право.

Меня не пускают в реанимационный зал, но я знаю, что их система допускает присутствие родственников. Напоминаю новому врачу, что если бы не я, Алекс был бы уже в морге. И какая к чёрту разница, если он умирает, как чётко больница соблюдает правила. Он сдаётся.

Три дня. Три дня Алекс в коме. Три дня я живу на стуле у его кровати, я считаю его вдохи и выдохи, я слушаю ритм биения его сердца. В этом моя жизнь сейчас. В этом мой мир. Господи, как же я люблю его… Как мне нестерпимо больно, как мне невыносимо плохо. Сейчас около пяти утра, только начинает рассветать, начинается новый день.

Rihanna Stay

Я слышу свой голос, он поёт тихо, поёт ту самую песню, которую мы пели дуэтом семь лет назад. И только теперь, только сейчас мне открывается её смысл:

С самого начала, это была лихорадка

Холодный пот выступил на моём разгорячённом лице

Я вскинула руки и сказала: покажи мне что-нибудь!

Он сказал: если осмелишься, подойди ко мне ближе…

В этой песне целиком наша история, наша жизнь. Каждая её строчка, каждое слово о нас.

Не всё так уж гладко в твоей жизни.

Не то, чтобы ты это выбрала — тебе это дано.

Я вдруг понимаю, что это особенная песня, он выбрал её задолго до всех этих событий, он знал, чувствовал, что всё так и будет.

Причина, по которой я держусь:

Мне нужно, чтобы эта пустота ушла.

Забавно, ты — тот, кто сломлен,

Но именно меня нужно спасать.

Ведь, если никогда не видеть света,

Сложно понять, кто из нас тонет.

Теперь только до меня дошёл смысл этих слов, он повис кристально чистой слезой прямо передо мной. Сломлен и болен он, но спасать нужно меня, спасать от той постановки, которую ставят в моём театре жизни, того спектакля, который разыгрывает для меня подобие самого главного в жизни — любви. Ведь любовь это то и только то, что, в конечном итоге, наполняет смыслом нашу жизнь, делает наш приход в неё цельным явлением. Это любовь к родителям, к детям, к близким, к мужчине… чужому и такому родному. Мне кажется в этот момент, что в наших венах течёт кровь с одним вкусом, что наши клетки и наши ДНК одного происхождения, что мы части одной души, по ошибке разорванной и поселившейся в разных телах. Мне кажется, будто часть меня борется со смертью в этой больничной кровати, и я приказываю этой части меня одержать победу.

Я пою, я вкладываю всю силу, что у меня есть в эти слова, и мой, теперь уже громкий, голос мощной волной разливается по комнате:

I want you to staaaaaay…

Я спела её всю, медленно до конца, я вложила в неё свою душу, свою силу, свою мольбу. Эта песня — моя молитва. Мой голос никогда ещё не был таким красивым и сильным, несмотря на слёзы, умывавшие моё лицо. Он лился волшебным потоком, очаровывая меня саму. Я вдруг увидела за стеклом людей, врачей и пациентов, которые встали со своих постелей раньше обычного в это утро. Некоторые из них плакали, другие тихо аплодировали — моя песня тронула их. Мне стало легче, они пришли поддержать меня, эти совершенно чужие мне американцы. Мне нужно это было сейчас, у меня совсем не было сил, я все их растратила на страхи и мольбы.

Алекс очнулся через 40 минут. Сам. Он пришёл в себя, и смотрел мне в глаза так осознанно, как никогда. У меня поползли мурашки по телу — пугало своей прозрачностью внезапное осознание того, что произошло в этой реанимационной палате… Алекс не вышел из комы, он вернулся из другого пространства, я видела по его глазам, что он был там. Ему известно больше чем мне, он желал этой смерти, не противился ей, а я тащила его, вцепилась мёртвой хваткой, не отпускала и тащила. Моя слабость не помешала мне быть самым сильным существом на планете в эти часы. Я не отдала его. И теперь он был здесь, он дышал сам, он жил. Его глаза смотрели в мои, и за них я продала бы и душу дьяволу, если б потребовалось.

— Я же тебе говорил, они угробят меня, — он пытался шутить и улыбнуться мне, но его едва было слышно.

— Тебе нельзя говорить. Береги силы, — меня душили слёзы, и я пыталась изо всех сил остановить и скрыть их.

Как, как это случилось, что мы нашли друг друга? Как я могла так ошибиться, как я могла не понять, что на самом деле он значит для меня, а я для него? Как долго и как жестоко я отталкивала его, он падал, поднимался и пытался снова и снова, а я всё толкала и толкала, пока не оттолкнула окончательно, навсегда. Навсегда ли…?

Пришла его сестра Мария. Мы вышли выпить кофе вдвоём ненадолго. Я спросила:

— Почему он один здесь? Где его мать, отец? Где ваши близкие, родные?

— Он не сказал тебе?

— Нет.

— Вы так долго встречались и ты не знаешь?

Она достала сигарету.

— Выйдем. Мне нужно закурить. Вообще-то я давно бросила, но в такие моменты без сигареты не обойтись.

Since Your Love (ft. Brandon Hampton)

Она затянулась с наслаждением былого курильщики со стажем.

— У него нет никого, кроме меня. Вся его семья, родители и две сестры разбились в автокатастрофе, и Алекс был тоже в той машине с ними… Он был самым младшим из детей, и мать держала его на руках. Видимо, она вовремя сообразила, что произойдёт, и каким-то чудом вытолкнула его в открытое окно. Ему было всего пять лет тогда… Машина упала в ущелье и взорвалась, они сгорели заживо на его глазах…. Алекс не разговаривал почти два года после этого, мы и сейчас никогда об этом не говорим. Это были страшные похороны, у нашей троюродной тётки случился инсульт прямо во время службы, хотя гробы, конечно, были закрыты. Моя мать вырастила нас обоих, и ей было очень нелегко, не финансово конечно, наша семья всегда была обеспеченной, просто они только развелись с моим отцом. Это было очень тяжёлое время для всех нас, поэтому для меня он гораздо больше, чем брат, Алекс — больная душа, за которую я в ответе.

Ужас сковал меня, мне показалось, я и ослепла и оглохла одновременно. У меня был настоящий шок от услышанного. Я не могла говорить, не могла думать. Это был ответ не на один мой вопрос, но на многие. Теперь мне открылось то, что делало его таким глубоким и таким умным, и то, почему на самом деле он с такой настойчивостью твердил мне о семье… Алекс, как никто, знал истинную цену тех событий и явлений, что происходят с нами в жизни. Как глупо, как бестолково растрачивать драгоценные мгновения жизни на условности, как недальновидно ограничивать себя рамками, жить в них…

— Так ты не родная ему сестра… — сказала я, просто чтобы что-то сказать и скрыть свой шок.

— Нет. Мы кузены, если по крови. Но если по жизни, я самый родной и самый близкий человек на этой планете у него. Ну, кроме тебя, — она посмотрела на меня с особым смыслом.

— Мне казалось, ты плохо относишься ко мне, — сказала я, почувствовав глобальные перемены. Мы словно стали ближе с ней.

Она ответила улыбнувшись:

— Каждая медсестра в этой больнице по кругу рассказывает романтическую балладу о твоей песне, вырвавшей Алекса из костлявых рук смерти. Думаю, эта история навсегда останется притчей в этой больнице, — она расплылась в теплейшей улыбке, а глаза её излучали любовь… ко мне!

Я оглянулась по сторонам: действительно, люди смотрели на меня, некоторые шептались, указывая на меня, в их взглядах читалась доброта и восхищение, их глаза благодарили меня за моё чудо, которое давало надежду и им тоже…

Глава 6

Avril Lavigne — Give You What You Like

Операция помогла Алексу, но ему требовалось дальнейшее лечение. Новый врач, Тони, импозантный итальянец с красивой проседью на висках, назначил химиотерапию и облучение — стандартные методы лечения в таких случаях.

Тони предупредил меня, что Алекс будет поправляться медленно, поэтому моя задача помочь ему как можно быстрее окрепнуть, чтобы начать терапию как можно раньше. Тони уверял меня, что Алекса можно вылечить полностью, что он будет жить, нам нужно только пройти лечение, что в нашей ситуации будет крайне непросто.

И я отдала Алексу всю свою любовь и заботу, какие у меня были. Я была ему не женой, я была ему матерью. Он восстанавливался действительно очень медленно, но чем дальше, тем быстрее. Через неделю нас уже отпустили домой, Алекс больше не просил меня уехать в отель или ещё куда-нибудь, он покорно выполнял, всё, что от него требовалось, и терпел меня. Он уже мог передвигаться, но с большим трудом, упорно отказывался от коляски. Я делала ему инъекции лекарств и капельницы, научилась этому быстро, мне пришлось, потому что Алексу было слишком тяжело переносить дорогу в больницу, а жить в ней он отказывался наотрез. Я делала ему перевязки: на спине у него три небольшие раны, одна от операции прямо на позвоночнике, и ещё две — отверстия, через которые специальный аппарат откачивал воду из лёгких. Я обрабатывала их перекисью, и американской смесью с запахом йода. Я готовила ему еду, разбивая в блендере сырые овощи и фрукты строго по инструкции от врача — у Алекса специальная диета для онкобольных. Наш главный овощ брокколи, и моя задача — постараться, чтобы Алекс съел её как можно больше. Поэтому я выдумываю, изобретаю новые рецепты, где главный ингредиент всё та же брокколи, но разнообразие в её приготовлении, вносит хоть какую-то привлекательность в питание Алекса. Накормить его проблема, очень большая проблема. Он и здоровым не отличался аппетитом, а теперь во время болезни питание давалось ему с особенным трудом. Он не капризничал, он действительно не мог есть, но старался. Старался, чтобы не обидеть и поддержать меня, отблагодарить за мою заботу о нём.

Алекс большую часть времени спит, а когда не спит, делает всё, что я скажу. Такая покорность согревает меня, придаёт мне сил и уверенности.

Ещё через неделю доктор Тони на контрольном осмотре объявляет нам о начале лечения.

— Валерия, я рассчитывал на вас и не ошибся: результат ваших стараний превзошёл мои ожидания. И это прекрасно, потому что теперь у нас больше шансов выйти сухими из воды. Алекс, вы обязаны жизнью это леди.

— Я знаю — он отозвался едва слышно, так, будто для него это не значило ничего. Он смотрел в окно, и его как будто не было с нами.

Тони посмотрел на него с осуждением. Он не понимал.

— Мы начинаем лечение препаратами химиотерапии и облучение по одному курсу. Я думаю, этого хватит. Алекс, придётся туго. Вас будет тошнить, возможна рвота и головные боли. И конечно, у вас выпадут волосы. Но всё это пройдёт сразу после окончания лечения, которое, у меня есть все основания полагать, будет успешным. Вы прошли уже большую часть пути, осталось ещё немного. Я верю в вас! — он улыбнулся, мне.

Я была счастлива, а Алексу, казалось, было всё равно.

Avril Lavigne — Let Me Go ft. Chad Kroeger

С началом лечения он снова начал терять с таким трудом набранный вес, он почти не ел, и его рвало, практически постоянно, и он очень тяжело переносил всё это. Я снова нервничала и звонила Тони по нескольку раз в день. Но Тони знал, что будет так плохо и терпеливо отвечал на мои звонки и вопросы: всё дело в перенесённой пневмонии и невероятной слабости Алекса, он пережил то, что не переживает почти никто, и было бы удивительным, если бы после этого он вдруг стал крепким. Онкобольные почти никогда не переживают пневмонию, она убивает их неумолимо, жестоко.

Спустя где-то месяц после начала лечения Алекс вообще перестал принимать любую пищу: всё, что, так или иначе, попадало в него тут же или через время выходило обратно.

Он стал таять на глазах и терять силы. Я боялась, что он умрёт от истощения, и Тони назначил ему поддерживающие медикаменты через вену. Теперь жизнь в нём поддерживала глюкоза и синтетические витамины, вводимые внутривенными инфузиями: вместо обедов и завтраков у нас были капельницы, и я сидела всякий раз рядом, держа его за руку, и молилась, чтобы они дали ему сил, чтобы они поддержали в нём жизнь, пока этот кошмар не закончится…

У него падали волосы, и я сама обрила ему голову, но даже это не уродовало его. Его черты лица были такими нежными и правильными, что ни бледность, ни лишение волос не убили его красоту, теперь она будто была острее, чётче. Обнажённая красота, она вся в его глазах, скулах, в изгибах нежных губ… Мы почти не говорим, мы общаемся взглядами, они долгие, чувственные, в них больше слов, чем в самих словах.

Меня трогает его покорность и отсутствие страха и стыда, того, который раньше заставлял его прогонять меня. Алекс смирился и, я думаю, в душе он был счастлив, что я осталась, что я с ним. Внезапно, как-то совсем вдруг, неожиданно для себя самой я осознаю, что кроме меня, у него никого нет… Есть конечно Мария, и она приезжает часто, привозит продукты, лекарства, готовую еду для Алекса, которую он не ест, но должна же она проявлять свою заботу хоть как-то… Но она не может быть с ним постоянно, как я — у неё дети… А я своих бросила, именно Бросила, с большой буквы Б. Она — хорошая мать, а я — плохая: у меня в жизни вдруг оказалось нечто более важное, чем мои дети… Конечно, всё то, что делала я, могла бы выполнять и сиделка, и Мария часто настаивала на этом, но вряд ли профессиональная сиделка стала бы кормить Алекса с ложечки, выдумывать разнообразие, чтоб только накормить его, обнимать его, когда ему совсем плохо, говорить ему поддерживающие слова именно тогда, когда они действительно ему нужны, дарить ему своё тепло и нежность, отдавать ему свои силы, быть на страже его лечения, следить за ним и при каждом отклонении настойчиво вызванивать доктора, чтобы убедиться, что все ухудшения укладываются в рамки медицинского понятия «пределы нормы»… Как объяснить ей, американке в третьем колене, что в такие моменты не сиделка нужна Алексу, а близкий родной человек, что в болезни, особенно такой жестокой как эта, ему нужно тепло и забота, поддержка, а не протокольная помощь, строго описанная по пунктам в контракте на оказание услуг…

И я дарила ему нежность, всю какая была во мне, а было её много, как выяснилось, очень много. Она копилась долгие годы жизни с нелюбимым мужем. А ведь я не жалела её, просто она никому не была нужна. Теперь в ней купался другой, он утопал в ней, словно в ласковом белом облаке, он исцелялся в моих руках, словно младенец в священной купели.

В дождливый вечер мы были одни, Алексу полегчало, тошнота отпустила его, он, ослабленный, лежал в своей спальне на боку, обнажённый по пояс, худой, обритый. Я легла рядом, не касаясь его, мы смотрели в глаза друг другу. В его глазах была усталость и ещё что-то необъяснимое, что-то, что волновало меня, заставляло трепетать. Этот момент запечатлелся в моей памяти, он был наполнен особенным смыслом для нас обоих.

Я коснулась его плеча, там, где начиналась татуировка, и провела ладонью по ней, Алекс закрыл глаза, наслаждаясь моей скупой лаской. Вот, оказывается, что нужно ему, ласки! Для такой холодной женщины, как я, это оказалось открытием… Я придвинулась ближе, настолько, что могла слышать его дыхание и ощущать тепло его тела. Не открывая глаз, он вдруг обнял меня медленно в таком нежном порыве, что у меня навернулись слёзы, и это не была жалость или боль, это была любовь… Моя любовь к нему, та самая, которой он так жаждал когда-то…

Алекс был очень слаб и скоро уснул, и я тоже. Мы впервые прикоснулись друг к другу в тот вечер, не считая моих манипуляций с инфузиями и перевязками. Думаю, именно тогда его измученный, уставший мозг принял одно очень важное решение.

R. E. M. - Everybody Hurts (Live at Glastonbury 2003) HQ

Я понимала, как сильно была нужна ему в то время, и хотя моя миссия порой бывала невыносимо тяжёлой, иногда случались моменты, ценнее которых сложно представить себе что-либо. Это были волнующе-чувственные мгновения, наполненные особенным смыслом…

Алекс пытается подняться со своей постели, я спрашиваю:

— Куда ты?

— Хочу душ принять.

— Объективно в нём нет такой уж необходимости. Ты принимал его вчера, — я стараюсь быть мягкой, но мне сложно…

— Вообще, это нужно делать как минимум дважды в день — говорит он, подняв глаза на меня.

— Конечно. Но не в том состоянии, какое у тебя сейчас. Ты постоянно спишь и не двигаешься, тебе нечего смывать с себя поверь, всё в порядке.

— Мне правда нужно, — настаивает он, и снова пытается встать, но опять не может, потому что у него головокружения, иногда настолько сильные, что он не может удержаться на ногах…

— Хорошо, хочешь мыться, будешь делать это вместе со мной. Я не желаю повторения прошлого раза, — мой голос делается строже, потому что я уже теряю терпение.

Прошлого раза… А в прошлый раз было всё тоже самое: его упорнейшее желание помыться в душе и его полнейшая неспособность сделать это. Я стараюсь относиться к его желаниям и потребностям с пониманием и уважением и поэтому позволяю уединиться, а сама в это время сижу на нервах и в страхе: как бы он не убился там, в полнейшей самостоятельности. И вот я сижу и слушаю шум воды уже слишком долго… Не выдерживаю, зову его, ответа нет, и у меня обрывается сердце… Сломя голову бросаюсь в душ, открываю дверь и вижу — он лежит на полу без сознания. Хватаю его голову и бью по щекам, а у самой слёзы, паника и нервы на пределе — я же не знаю, может он и умер уже… Но нет, медленно открывает глаза, пытается сосредоточиться, видит меня, рыдающую и прижимающую его голову к своей груди, и говорит вначале спокойно:

— Всё нормально, просто закружилась голова… — его голос очень мягкий, даже ласковый.

Затем он осознаёт всю унизительность ситуации для своего мужского достоинства, да, того самого, которое диктует ему, что «мужчина должен быть сильным и развитым физически, если претендует называться им», осознаёт и надрывно просит меня:

— Пожалуйста, выйди отсюда…

— Нет! Ни за что я больше не оставлю тебя, мистер самостоятельность! — и я сжимаю свои рыдания, усилием воли сворачиваю их, страх отпускает меня понемногу, ведь он жив, а это главное сегодня…

Когда-то он носил меня на руках, словно лёгкое воздушное пёрышко, когда-то на его широкой груди я терялась как маленький беспомощный котёнок, когда-то он соблазнял меня одним лишь только своим видом, своей улыбкой… А теперь он немощен настолько, что не может делать элементарные вещи, не может помыться, не потеряв при этом сознания, не может дойти до машины сам, когда мы едем в клинику, не может есть, почти не может одеться, не может мне противостоять и покорно повинуется, чаще всего, но не сейчас. Сейчас он смотрит на меня умоляющим взглядом, полным боли, даже муки, и снова просит:

— Выйди отсюда, прошу тебя!

И я понимаю, насколько ему важно это. В эту секунду, в это мгновение ничто так не ранит его, как моё созерцание его бессилия, его физического упадка, его слабости, его беспомощности…

И я подчиняюсь:

— Хорошо, ты сможешь сам подняться? Или мне вначале помочь тебе, потом выйти?

— Я сам…

— Хорошо, я выхожу.

Сразу отворачиваюсь и поднимаюсь, знаю, он следит за мной, и я нарочно не смотрю на него, выхожу сразу же.

Сижу опять не на кровати, а на нервах, снова боюсь, и тут мне в голову приходит мысль, подхожу к двери:

— Алекс!

— Да?

— Мне можно войти?

— Можно.

Захожу, он уже поднялся, бёдра завёрнуты в полотенце, тело худое до такой степени, что у меня сжимается сердце, я его голым не видела ещё ни разу, максимум — без футболки, но это выглядело не так устрашающе.

— Я знаю, что мы сделаем.

— И что же?

— Зачем тебе душ? Пусть это будет ванна! Я знаю, ты обожаешь душ, но пусть он временно будет недоступен, в джакузи даже круче всё будет, вот увидишь.

— Хорошо. В следующий раз…

Поэтому сегодня я набираю ему ванну, вернее это не ванна, а джакузи, настолько большое, что его почти можно назвать мини-бассейном. Я мудрая женщина, я знаю, что нужно делать: добавляю пену для ванны, знаю, ему нельзя сейчас перебарщивать со средствами гигиены, но в данном конкретном случае это необходимость — он не стерпит, если я увижу его голым, а мне нужно быть с ним, потому что я элементарно боюсь, в прямом смысле очень сильно боюсь оставлять его в воде одного… Ещё утонет ненароком…

— Иди, ложись в ванну, я приду и помогу тебе.

— Нет, я сам.

— Там всё в пене.

Он смотрит на меня внимательно, затем соглашается.

Coldplay — Midnight (обязательно)

Вхожу, Алекс в джакузи, всё отлично, стоять ему больше не нужно, ванна — та же постель, только с водой. Сажусь рядом, но так как без дела сидеть я не люблю, беру губку и начинаю мыть его руку. Алекс смотрит на меня: в глазах его боль, и я внезапно понимаю, почему… Ровно так же точно, я уже однажды мыла его, но тогда он был моложе, здоровее и красивее, он смеялся, и вымытый затащил меня в джакузи прямо в одежде, целовал своими самыми жаркими поцелуями, потом доводил до исступления своими ласками, и мы занимались любовью страстно, нежно, горячо и много раз…

Теперь он другой, я другая, жизнь другая, всё другое. Тихо, очень медленно и очень ласково я говорю ему:

— Всё пройдёт… Всё наладится… Вся боль уйдёт и забудется… Ты снова будешь сильным, снова станешь мужественным, самым сильным и самым мужественным из всех, будешь кружить женщинам головы своей красотой… Вот увидишь, я обещаю тебе — всё так и будет… — мой голос так нежен и так ласков, он стелется умиротворяюще, обволакивает, успокаивает…

От этих моих слов происходит нечто необыкновенное, невероятное: Алекс закрывает глаза, и, к моему величайшему удивлению, позволяет мне мыть всего себя и наслаждается этим… Мои руки бросают губку и скользят по его нежной коже, обводя контуры его тела, всё ещё красивого, всё ещё живого… На его губах почти улыбка, он дышит глубоко, мои руки на его груди, и я слышу как часто бьётся его сердце — он счастлив в эти мгновения как ребёнок… Да, он — мой ребёнок сейчас, но в отличие от детей, которые принимают заботу и ласку как должное, ловят поцелуи и ухаживания на бегу, не отдавая себе отчёта в том, насколько ценно обладание этим сокровищем — заботой любящего человека, Алекс знает ей цену, как никто другой, и наслаждается всем свои существом… Он ловит мгновения, он теряется в них… Впервые за многие месяцы, а возможно и годы, ему хорошо, действительно очень хорошо, и это завораживает меня, я получаю сама немыслимое удовольствие от того, что происходит сейчас… У меня появляется неудержимое желание залезть к нему и прижаться, но я не решаюсь сделать это, ведь мне не известно, как он отреагирует, как воспримет это. В этот период жизни я понятия не имею, что у него в голове, он так далеко от меня…

В один из холодных октябрьских вечеров приехал Марк. Он нечастый гость, мужчинам вообще очень тяжело переносить унизительные и болезненные встречи с умирающими, кем все упорно считают Алекса. Но из всех своих друзей Алекс готов видеть только Марка, они часто говорят по телефону — обсуждают наиболее важные рабочие вопросы, те, которые решить без мнения или подписи Алекса невозможно.

Теперь только я увидела Марка совсем иначе, нежели он запомнился мне в Париже — серьёзным, ответственным, деловым. Он — главный партнёр, заместитель и помощник Алекса в рабочих вопросах, и лучший друг по жизни. Но даже этот лучший друг долго расспрашивает меня о лечении, о моём собственном самочувствии, о моей семье, о чём угодно, только бы как можно на дольше отсрочить встречу с Алексом, ведь с непривычки его душераздирающая худоба, бледность и отсутствие волос делают Марка совершенно не способным контролировать свои эмоции, а ведь сдерживать их нужно, просто необходимо! Нельзя показывать своей слабостью, как плохи дела, нельзя унижать своей жалостью, нельзя обижать!

В прошлый раз Марк спустился, рыдая, и в этот раз я стараюсь подготовить его заранее:

— Марк, Алекс стал ещё худее, но ты не пугайся, это всё временно, всё пройдёт. Просто он теперь совсем не ест, только капельницы поддерживают в нём жизнь. Но и это не страшно, потому что это не из-за болезни, а из-за облучения и химических лекарств! Как только мы закончим курс, он сразу же начнёт поправляться. И врач говорит, что с каждым днём он избавляется от рака всё больше и больше, главное довести это дело до конца.

— Ты знаешь, я боюсь его тревожить, может пусть он лучше спит, а ты дай ему эти бумаги на подпись, когда он будет в состоянии их подписать, а я завтра заеду заберу?

— Нет, Марк! Ты должен пойти к нему с широченной улыбкой, и как ни в чём не бывало сказать, что он выглядит лучше, чем в прошлый раз, что цвет лица живее, и что ты зашиваешься без него и ждёшь на работе! Это ясно тебе?

— Ок, я понял.

— Просто представь себе его ещё более худым, осознай, смирись, и тогда только иди. И да, не трогай его, я сама разберусь, просто оставь бумаги эти на полу, я потом помогу ему встать и мы вместе подпишем. Завтра заберёшь. И подумай заранее, о чём будешь говорить с ним, чтобы у него не сложилось впечатление, что ты не видишь смысла в обсуждении чего либо с ним, как это вышло у вас в прошлый раз! И не смей рыдать, ты же мужчина, в конце концов! Зачем тебе бицепсы, если ты не можешь сдерживать свои слёзы, когда друг болен и другу нужна поддержка!

Марку надоедают мои нравоучения, он злится на меня, а мне этого только и надо: злой он точно не расплачется там. Мне легче, я вижу Алекса каждый день, он меняется у меня на глазах, но если меня совсем уж мучает отчаяние и усталость — я тихо рыдаю в ванной, когда Алекс спит, и к моменту его пробуждения, как правило, уже сияю улыбкой.

Марк спустился скоро, минут через двадцать — не надолго его хватило… Предлагаю ему кофе, на что он отвечает:

— Лучше дай чего-нибудь покрепче!

— Ты же за рулём!

— Я с помощником, он сядет за руль.

Даю ему бокал и бутылку виски. Себе делаю кофе, и мы садимся на мягкие диваны у самой стеклянной стены, ведь вид на море сегодня просто обворожителен: морозное небо залито розовым светом, а море шумное, тёмное, покрыто мелкими белыми барашками волн. Спрашиваю:

— Ну как всё прошло?

— Нормально. Но выглядит он ужасно, сомневаюсь что то, что ты говоришь правда. Ему явно недолго осталось. Он хотел встать, но не смог.

— У него просто голова кружится, это пройдёт.

— Нет, у него просто нет сил уже для этого. Он уже практически труп, и от него почти уже ничего не осталось.

— Зачем ты мне всё это говоришь? Ты что думаешь, я здесь как на курорте наивная загораю? Я всё вижу не хуже тебя, и мне невыносимо больно и тошно от всего этого, я дико устала, я сама уже похудела килограммов на пять, и дома меня ждут мои дети и муж, мой муж между прочим, который может выгнать меня после всего этого! Ты бы не выгнал свою жену, если бы она пропадала месяцами, помогая чужому человеку, да ещё и мужчине?

Я не выдерживаю и рыдаю — впервые при живом человеке за последние месяцы… А Марк говорит вдруг:

— Если ты уйдёшь, он точно умрёт, но не от рака, от тоски по тебе. Он любит тебя, всегда любил…

— Но никогда не говорил об этом…

— Не всегда нужно говорить.

— Всегда нужно, Марк, всегда! И я не собираюсь никуда уходить и уезжать, я здесь, чтобы помочь ему победить эту болезнь, и мы победим её! Сейчас я выплачусь тебе, а наверх поднимусь с радужной улыбкой, и скажу ему, что анализы у него хорошие, что он молодец, что держится хорошо, и что сегодня выглядит лучше, чем вчера, хотя это неправда, и сегодня он выглядит хуже, а завтра, я знаю, будет ещё хуже и послезавтра тоже! И у меня так же есть глаза и мозги, как и у тебя, но сейчас главная помощь ему от нас — это вера и поддержка!

— Знаешь, ты — невероятная, я бы всё отдал, чтобы меня любила такая девушка, как ты!

— Марк, ты совсем не вовремя это говоришь!

— Как раз вовремя, и у меня есть разговор к тебе.

— Какой?

— Очень серьёзный.

— Я слушаю.

— Неизвестно, чем всё это закончится, но ты уже сделала для Алекса больше, чем кто-либо, чем все его жёны, любовницы, девушки и родственники вместе взятые. Ты оставляешь здесь свои силы, свои годы жизни, и я считаю, тебе нужно поговорить с ним, чтобы он и тебя включил в своё завещание.

Я настолько ошарашена этим советом, что у меня пропал дар речи. Придя чуть в себя, говорю:

— Знаешь Марк, невероятные вы люди американцы, дарите направо и налево широченные улыбки, но не умеете ни дарить, ни принимать бескорыстную помощь, ту помощь и поддержку которая является священным долгом близкого человека, тогда, когда тот, кто ему дорог попал в беду. Вот и Алекс тоже может так никогда и не понять, как сильно обидел меня, оставив вместо себя свою квартиру мне в утешение… Он ведь наверняка до сих пор считает, что совершил правильный, красивый жест, и понятия не имеет, как я рыдала от обиды, и сейчас тоже, чувствую, разрыдаюсь, вспоминая про это.

— Ты глупая, ты не понимаешь, у него очень, очень много денег, он очень богат, и всё это достанется тем в итоге, кто этого абсолютно не достоин!

— Зная Алекса, я уверена, что если у него и есть завещание, то в нём перечислены только те, кто действительно этого достоин. А что касается меня, я тебе попыталась максимально доходчиво объяснить моё отношение к этому вопросу.

— Я вижу доброты в тебе слишком много, а вот практичности совсем нет. Мы американцы умеем отключать чувства и эмоции тогда, когда это необходимо. А сейчас это необходимо, поверь, потому что жизнь не заканчивается здесь и сейчас, она будет продолжаться и после его смерти.

— А вы, практичные американцы, способны понять, что будет чувствовать настолько серьёзно больной человек, жаждущий жизни, тогда, когда его попросят добавить кого-то в завещание, особенно если этот кто-то вдруг окажется по-настоящему дорог ему и в такую сложную минуту не верит в жизнь, а верит в силу зелёного американского доллара? Если в нём и жила какая-то надежда, то эта просьба убьёт её окончательно, а вместе с ней умрут и все его шансы выкарабкаться из этого кошмара. Я верю! Нет, я знаю, что он выздоровеет, иначе просто не может быть! Не может этот мир существовать без него! Он вернётся, и будет таким же, как прежде, и станет отбивать у тебя девушек, потому что Алекс был, есть и будет самым красивым на этой Планете! А вы все будете охать, ахать, вздыхать и удивляться, и восклицать, какое же Чудо произошло! Не за деньгами я сюда прилетела через пол Земного шара, а за его жизнью! И знаешь ещё что? Если я берусь за какое-нибудь дело, то обычно довожу его до конца!

Меня уже полностью утопили рыдания, сдерживаемые регулярно от созерцания увядающего Алекса, его унизительной беспомощности, от беспросветного только ухудшения его состояния, хоть Тони и говорит, что он выздоравливает понемногу, но почему-то есть стойкое ощущение, что это всё просто слова, потому что всё то, что я все последние месяцы наблюдаю, говорит только об упорном ухудшении, настолько упорном, что в голову крадутся разные мысли уже, совсем не те, которые должны жить в ней. И вот эта возможность поплакаться кому-то в жилетку очень нужна мне сейчас! И я не упускаю этой возможности, но эта самая жилетка не унимается со своей миссией:

— Вот насчёт девушек ты зря так думаешь — мы с Алексом всегда находили общий язык в этом вопросе. И поверь уж кто-кто, а я его внешности никогда не завидовал, мне такое счастье не нужно. Не это в мужчине главное. Но, как я понял, в твоей голове одна только лирика и эмоции, поэтому я завтра заеду за документами и сам с ним поговорю на эту тему.

— Не смей! Я тебе завтра дверь не открою! И вообще ты сюда больше не войдёшь, понял!

— Вот послушай, что я тебе скажу: мне Алекс говорил давно, что ты живёшь в маленьком и старом доме и мечтаешь о большом и новом. Ты не представляешь, как раздаёт он свои деньги направо и налево, и в каких количествах, дарит каким-то проходимкам квартиры и дома, только за то, что они в какой-то момент вовремя приласкали его и пожили с ним. Он совершает иногда настолько бредовые поступки, что я понять не могу, зачем? И вот он умирает, и ты рядом, не помощь твоя важна ему, а присутствие… Но он сейчас еле соображает, он даже не узнал меня сегодня! Он самый первый, кто больше всего огорчился бы, если бы посмотрел на всю эту картину трезвыми, здоровыми глазами! Это ему больше нужно, чем тебе, пойми ты, наконец! Ты обижаешься на него за ту квартиру! А ты знаешь, как обидно ему было, когда ты не принимала и возвращала его подарки, а ведь он всего лишь хотел любить тебя, и не знал, как показать тебе это, как достучаться до тебя, чтоб ты услышала его, наконец! Вот этот дом, по которому ты сейчас ходишь, он ведь построен был для тебя, а ты даже не захотела взглянуть на него!

Я вижу уже, что и у Марка глаза увлажнились, но он быстро совладал с собой. А я уже буквально в истерике от услышанного, говорю:

— А каково, ты думаешь, мне будет тратить его деньги, зная, что его самого уже нет!? Больше совсем нет! Да пусть они сгорят лучше эти его деньги, я не прикоснусь к ним, и так и знай, даже если ты ему скажешь, и он что-то там изменит, я откажусь от всего официально. Так что нет никакого смысла в том, чтобы его дёргать и тревожить с этим идиотским вопросом!

— Хорошо, Лера. Тебе виднее. Не хочешь денег, живи как раньше жила. А другие пусть тратят и наслаждаются сытой и обеспеченной жизнью, подаренной им Алексом, твоим между прочим Алексом. Он был и оставался всегда твоим. Ты иногда бываешь настолько упёртая в своей правильности, что не замечаешь, насколько гигантские глупости совершаешь. Вот я, например, чётко вижу, что ты любишь его, и так же чётко я знаю, что и он все эти годы любил тебя, тогда скажи мне, почему же вы не вместе? Почему не дарите счастье друг другу? Не рожаете совместных красивых детей? Почему живёте каждый своей по-своему убогой жизнью? А я тебе отвечу, потому что когда-то ты вот точно также слишком яростно стояла на своём правильном с твоей точки зрения решении! Подумай об этом, у тебя сейчас полно времени, чтобы думать, он ведь совсем уже потерял всякие признаки жизни, с ним уже действительно не о чем говорить. Спустись уже с небес и посмотри правде в глаза хотя бы раз в жизни!

— Я уже живу в новом и большом доме, который построили мы с мужем вместе, и всё у меня хорошо и дети красивые. Может я и совершила тогда глупость, но у меня были свои причины, тебе их не понять. А сейчас просто не трогай его с этим завещанием, не унижай его, не обижай! Дай людям самим решать такие вопросы. Мне сейчас виднее, а не тебе, что каждому из нас на самом деле нужно!

Tom Odell — Grow Old with Me

После ухода Марка я привожу себя в порядок, и поднимаюсь к Алексу. Он лежит на животе в своей огромной спальне, одетый в тёплый тёмно-синий батник, и на голову накинут капюшон. Спрашиваю:

— Ты зачем оделся? Замёрз? Принести тёплое одеяло тебе?

— Нет, я просто выходил на террасу подышать.

— В одном только батнике в такой холод? Тебе мало одной пневмонии?

— Я совсем ненадолго выходил.

— Как ты встал, сам?

— Нет, Марк помог.

— Смотри, тут Марк оставил документы, на которых должна быть именно твоя подпись. Давай я помогу тебе сесть, и ты прочти их сейчас, пока не спишь, потому что он завтра заедет за ними, и я не хочу потом специально будить тебя из-за этого, хорошо?

— Хорошо. Но я всё сделаю сам.

И он действительно поднимается и садится сам, опирается спиной о высокий борт кровати, берёт документы и начинает читать. Я радуюсь тому, что дела наши не так уж и плохи, как стращал Марк.

Иногда Алекс поднимает на меня глаза и смотрит, смотрит очень странно, так, будто что-то хочет сказать, но никак не решается. Я пытаюсь помочь ему:

— Говори, что ты хочешь сказать мне?

— Я… просто… спасибо, что помогаешь…

— Да не за что, — отвечаю я, но остаётся ощущение, что он не это вовсе хотел мне сказать.

Алекс погружается в долгое чтение, что — то чёркает на бумаге. Внезапно он склоняет голову и закрывает глаза рукой. У меня всё обрывается внутри: если у него проблемы со зрением, это может говорить только об одном, о метастазах в мозг, а это уже конец…

— Ты плохо видишь, Алекс? — мягко спрашиваю.

— Нет, просто голова кружится, — отвечает он.

Из меня предательски вырывается выдох облегчения, и мы оба понимаем почему, поэтому Алекс смотрит на меня, смотреть ему как будто действительно тяжело.

— Давай я почитаю их вслух тебе? А ты потом просто подпишешь?

— Давай.

И я читаю, а он слушает, но непросто слушает, а правит буквально всё, и со всеми его правками я, экономист и финансовый аналитик по образованию, полностью согласна: и неустойка слишком высокая, и график оплаты слишком растянут, и пеня не 0,1 % должна быть, а 0,01 % за каждый день просрочки, согласно общепринятой практики, и так далее и тому подобное. Я правлю и улыбаюсь, улыбаюсь широко и счастливо, потому что, несмотря на болезнь, на слабость, на бесконечно вводимую в него химию, на облучение, несмотря на постоянные обмороки и тошноту, голова его работает превосходно, и это говорит только об одном: Тони прав, он живой и здоровый внутри, а тело его ослаблено тяжёлой пневмонией, химией и облучением, но рак ещё не добрался до его мозга, а значит придёт время, и мы победим!

* * *

В конце концов, мы пережили лечение, курс был окончен. Алекс едва живой, худой, слабый, почти не передвигался. Он был тихим и практически постоянно спал. Но он жил. Рвота и тошнота прекратились, теперь ему нужно было хорошо питаться и крепнуть, и моя задача и проблема — накормить его. Он по-прежнему не может есть, но капельницы Тони запретил, иначе организм разучится питаться самостоятельно.

Я кормлю Алекса с ложечки как маленького ребёнка, он глотает с трудом, а я целую его, всякий раз, как у него это получится. У него отвращение к любой еде, но всё ещё есть желания, и одно из них — ощущать тепло и вкус моих губ. И он всё время смотрит мне в глаза своим долгим неповторимым взглядом.

Я устала, дико устала от его болезни, устала от страха, стресса и тревоги. У меня дома дети, мои дети. Соня маленькая и сейчас, в ноябре, она тоже может заболеть, ей нужна мама. Они звонят и зовут меня почти каждый день, мою душу разрывает на части, и я изо всех сил скрываю это от Алекса. Я прячусь, чтобы поговорить с детьми, выхожу на террасу или закрываюсь в своей комнате, а потом ещё и в ванной. Мне уже очень нужно домой. Муж давно не разговаривает со мной, на его месте, я бы уже развелась. Но я не могу, всё ещё не могу оставить Алекса. У меня уже закрепилось стойкое ощущение, что живёт он только потому, что я этого хочу. Не будет меня и моих желаний, не будет и его жизни. Мне нужно во что бы то не стало довести это дело до конца.

Медленно, очень медленно, так медленно, что нет никаких сил, но Алекс крепнет. Я заставляю его взвешиваться и считаю граммы. Они растут, очень вяло, но растут. У него начали отрастать волосы, кожа уже не такая бледная, синяки на его запястьях и на сгибах рук от бесконечных капельниц стали, наконец, понемногу желтеть и исчезать. Мы каждый день гуляем по побережью, сначала совсем близко от дома, затем всё дальше и дальше. Он оживает у меня на глазах, он расцветает…

На дворе ноябрь, и хотя мы одеваемся как можно теплее, холодные морские ветра всё же простудили его. Алекс снова заболел, и я снова в страхе, отпаиваю его травяным чаем, но риски нам не нужны сейчас, и Тони назначает курс антибиотиков. Я снова делаю ему инъекции лекарств, он снова почти не ест. Мне кажется в этот момент, что моя изнуряющая миссия не закончится никогда, но у судьбы другие планы…

Глава 7

On An On Drifting

Прошёл почти месяц после окончания лечения. Мы в середине декабря. Алекс уже набрал достаточно веса, он уже водит машину, ест плохо, но достаточно, я стараюсь контролировать этот процесс. Я всё время слежу за ним, а он покорно повинуется, и, кажется, эта моя материнская забота о нём начинает доставлять ему удовольствие, он не спешит с ней расставаться. Он странный, очень странный, он как будто спит всё время, находясь в сознании. Мы практически не разговариваем. Разные мысли роятся в моей голове, всякие, но я не концентрируюсь на них, я просто делаю свою работу. И это очень непростая работа.

Контрольный осмотр, сканирование, забор крови показали, что болезнь отступила. Счастливее меня не было существа во всей Вселенной. Наконец, всё позади! Мы сделали это!

Мы только вернулись с прогулки, на которой я впервые снова любовалась им: волосы короткие, но уже очень хорошо отрасли, и Алекс снова становился похож на себя. К худобе я привыкла, а вот без волос, которые он раньше носил достаточно длинными, игривыми крупными волнами, он выглядел совсем иначе, по-своему красиво, но не так привлекательно. Теперь он снова становился собой, сексуальным самцом, с лицом Бога.

Эта прогулка не была такой, как все. Все наши совместные гуляния, посиделки, все наши общения — это одно сплошное молчание, общение на уровне взглядов. Но не сегодня. Сегодня состоялся разговор, отложенный им с того самого дня, как у нас был Марк.

Мы стоим рядом у кромки воды, смотрим на море, и вдруг Алекс говорит неожиданное:

— Я не хотел обидеть тебя нашей квартирой, прости меня.

Я долго собираюсь с ответом и, наконец, отвечаю:

— Однажды ты назвал при мне Марка придурком, и знаешь, я с тобой полностью согласна.

— Не злись на него, он не говорил мне ничего.

— Откуда тогда такие догадки внезапные?

— Я слышал ваш разговор.

— Что!? Как слышал?

Алекс молчит, думает, что ответить.

— Что ещё ты успел услышать?

— Всё, о чём вы говорили.

— О, Боже! — я закрываю лицо руками от стыда… — Зачем?! Зачем? Зачем? Там много было сказано такого, чего тебе не нужно было слышать, особенно тогда!

— Ошибаешься. После таких подслушанных разговоров очень широко раскрываются глаза на многие вещи…

— Я думала, воспитанные люди вроде тебя никогда не подслушивают! И выходит, ты не был таким уж и бессильным тогда! А ведь не мог и с кровати своей подняться!

— Когда женщина, которая значит для тебя всё, находится наедине с другим мужчиной, силы найдутся на что угодно… Но главное не это.

— А что?

— Я абсолютно согласен с Марком по поводу всего того, что он тебе говорил. Но он недооценил мои трезвые и разумные способности. Завещание действительно у меня есть, и в нём указаны только самые достойные и дорогие мне люди, и твоё имя там тоже есть, но появилось оно там задолго до моей болезни. И если меня когда-нибудь не станет, я хочу, чтобы ты на самом деле перестала витать в облаках и приняла от меня то, что я хочу тебе дать. Это моя воля и моё желание, отнесись к ним хотя бы просто с уважением и пониманием.

Я не знала, что ему ответить. И мы оба боялись смотреть друг другу в глаза…

И вот мы вернулись с этой прогулки, оба под впечатлением от специфического разговора. Я попросила Алекса взвеситься, а сама направилась на кухню, чтобы готовить ему обед, и к своему удивлению обнаружила там… Ханну!

— Ты-то как раз мне и нужна, сказала она лукаво. На ловца и зверь бежит, кажется, так у вас говорят, — она смотрела на меня вызывающе, с ехидной улыбкой.

С чего это она заговорила по-русски?

— Ты не представляешь, как все мы благодарны тебе за Алекса! И ты, наверное, дико устала. Я думаю, мы больше не можем, не имеем права тебя задерживать, — изрекла она.

— Думаю, мне всё же стоит побыть ещё какое-то время. Считаю, будет правильным дождаться полного выздоровления.

— Я настаиваю. Он уже достаточно крепок, мы справимся и сами.

Я очистила овощи, поставила их на плиту. Мне нужно сделать из них пюре для Алекса. Я молчала, она тоже. Наконец, она взорвалась:

— Тебе давно пора убраться отсюда, я его жена и мне надоело терпеть тебя здесь!

— Терпеть меня?! — я рассмеялась нервно. — Да тебя здесь не было ни разу, ни здесь, ни в госпитале, нигде! Где ж ты меня терпела?

— Ну да ты святая, все об этом только и говорят. Чудесное исцеление Алекса, под названием Валерия. Ха-ха! Надеюсь, он хотя бы разок трахнул тебя? В награду, так сказать. Ну, в качестве оплаты за труды! Мы ведь с тобой знаем, КАК он это делает!

Она была омерзительна, эта Ханна. Злость и обида затмили мой разум, я подскочила к ней, мне хотелось затолкать в её чёрный рот половую тряпку, но я только прошипела:

— Убирайся вон!

— Боюсь убраться придётся тебе, ведь хозяйка здесь я, хотя ты, наверное, уже и забыла об этом, правда Алекс? — она посмотрела наверх, в сторону лестницы. Я обернулась тоже и увидела его там, он всё слышал, и это было ужасно. Мне стало жутко стыдно, за те слова, которые Ханна сказала, и за то, что смешала меня с дерьмом. Это было унизительно, и я всей душой надеялась, что он скажет или сделает что-нибудь, чтобы проучить её. Ведь он особенный, необыкновенно умный, он профессионально решает любые проблемы и конфликты…

Но Алекс сказал:

— Лера, я думаю, тебе действительно пора уже поехать домой.

Это был удар для меня в самое сердце, в самое средоточие моей души. Я словно скинула перед ним все доспехи, все заслоны, а он размахнулся и ударил меня с полной силой, безоружную, беззащитную, уязвимую, полностью открытую ему, и этот удар подкосил меня, он смёл, он сломал меня. Слёзы никогда с такой силой не душили меня, но они не видели их, этих слёз, ведь через минуту, меня уже не было в том доме на берегу, где не я была хозяйкой, где прошли мои дни, где остались мои силы, моё тепло и моя забота о нём. Я бежала со всех ног. Остановилась машина, и я без страха села в неё, она уносила меня прочь от всего этого ужаса и унижения. Через 27 часов я была уже в своём доме. Я уехала 4 сентября, вернулась 18 декабря. Почти два с половиной месяца меня не было. Я потратила огромную для нашей семьи сумму, особенно за обратный билет, который купила за час до вылета, но ни секунды не жалела тех денег. За это время я совершила Поступок. Мне казалось, я разворотила горы, чтобы добиться своего. Несмотря на обиду и боль, я не жалела.

Глава 8

Мужчина, способный на поступки, обречён быть любимым.

Коко Шанель

Мой муж Артём, никогда ещё не видел меня такой подавленной и уставшей, он испугался, и от этого страха переступил через свою обиду и спросил:

— Что случилось, он умер что ли?

— Нет, — сказала я устало и совершенно безжизненно. — Он «жив, здоров, и даже довольно упитан». Прям, как в кино… Артём, ты не представляешь, как я устала. Прошу, ни о чём не спрашивай меня сегодня, и в ближайшие дни, ладно? Я всё расскажу, только дай мне прийти в себя.

Мою душу после всей этой истории можно было сравнить с ветошью, с которой долго играли щенки — всё ещё целая, но до не узнаваемости изорванная в клочья и грязная. Но моя душа — живой организм, и я знаю, что она восстановится, залечится, залижет раны. В первый месяц было ещё очень тяжело: перед глазами всё время мелькали картины его болезни и слабости, смерти, которая дышала мне прямо в лицо, а я упорно не принимала, гнала её. Чего мне это стоило, не сдаваться, отдавать ему свои силы. О том унижении, которое стало мне наградой, я вообще думать не могла, и не думала, это было чревато. О тех вещах, которые могут разрушить, разломать мою психику, съесть мою душу, я не так давно научилась не думать вовсе, как будто это и не происходило со мной. Так надёжнее, так безопаснее для целостности моего «Я». Это мой способ защиты от всего плохого в жизни.

Спустя месяц стало полегче, жизнь входила в своё русло, я начала работать, вот только, когда читала дочери книжку на ночь, я лишь слышала свой голос издалека и совсем не понимала смысла прочитанного: в эти моменты мой мозг был занят обдумыванием и переосознанием всего произошедшего со мной.

Через три месяца я уже снова стала полноценным человеком. Конечно, ничто не было забыто, но события отдалились уже достаточно, чтобы не ранить, они затянулись вуалью времени и накрывались понемногу рисунком той жизни, которую я переживала теперь. Мне подумалось, что я по-настоящему счастлива тем, что у меня есть Артём, что он всё понимает и прощает, что он дома, он понятный, простой, надёжный. В нашем доме тепло и уютно, в нашем доме мир и покой.

Подъезжая к дому, я увидела её, эту машину. В сердце жутковато кольнуло, а это плохой знак, очень плохой, ничего хорошего не случается в моей жизни, если я чувствую этот укол. Он всегда предупреждает меня, готовит.

Mecca Kalani — Feel me

Я вышла из своей машины, оглядываясь на стоящую неподалёку. Ветер терзал мой шарф, набрасывая его и волосы мне прямо на глаза, мешая разглядеть её. Было уже около семи часов холодного мартовского вечера. Днём прошёл дождь, и сейчас только прояснилось, день показывал свои остатки: небо залито розовым светом, солнце скоро будет садиться, но его лучи, всё ещё достаточно яркие, тоже слепили меня. Я услышала, как открылась дверь, я не могла видеть, но знала, всё моё естество почувствовало ЕГО… Убрала с лица шарф и волосы, прищурилась, конечно, это был он: в чёрной кожаной куртке, с серьёзным, почти каменным лицом, стоял как всегда, прислонившись спиной к двери, ждал, что я подойду, как обычно. Но я не хотела подходить, я не хотела больше знать его. Достала дочку из детского кресла, и она побежала в дом, потом забрала пакеты с продуктами из багажника, спокойно и медленно, не глядя в его сторону, закрыла машину и направилась к своему дому.

Я не заметила, как он подошёл, я почувствовала его пальцы на своём запястье, они были тёплые, нежные, такие знакомые. Что-то снова кольнуло внутри меня, и я услышала, как Алекс сказал тихо:

— Не стоит идти туда…

Я повернулась к нему лицом, и теперь, наконец, могла его видеть. Да… За эти месяцы, он вернулся, и теперь полностью стал собой, но совершенно очевидно, ещё красивее. Болезнь оставила в его глазах отпечаток какой-то особой мудрости, взрослости, ещё большей проникновенности, каких-то ценных, недоступных нам, другим людям, знаний. Тех знаний, которые заставляют смотреть совершенно иначе на обычные вещи и видеть в них то, что скрыто от остальных… Он смотрел мне в глаза своим проникающим взглядом и молчал. Потом сказал:

— Я рассказал ему…

Я почувствовала, как сердце оторвалось в моей груди, сорвалось вниз, ударилось о землю…

— Что рассказал? — прошептала я…

— Всё.

— Что всё? — мой голос пронзительный, словно нож мясника, разрезал воздух.

— Как мы были вместе два года, как мы встречались втайне от него, как ты любила меня, как ты была со мной. Я сказал ему, что забираю тебя навсегда.

Это было уже слишком. Я хочу быть умной женщиной и стараюсь читать умную литературу, например ту, которая учит, как контролировать эмоции, управлять гневом, сдерживаться вовремя, и я практикуюсь, постоянно практикуюсь, и у меня уже очень здорово выходит, и я прямо горжусь собой. Но не в этот раз, сегодня мне не нужно гордиться, я не хочу быть умной и сдержанной. Я размахиваюсь, и моя рука со всей тяжестью боли, страхов и переживаний, связанных с его болезнью, со всей ненавистью за унижение, со всем сожалением о моей, только что разрушенной семье, главное семье, моей любимой, моём тыле, моей тихой гавани, которая укрывала меня от всех бед, которая единственная радовала меня в последнее время… Со всей этой тяжестью моя рука оказывается на его лице. Честно говоря, я это сделала не нарочно. Так вышло.

Алекс согнулся, закрыв лицо рукой, когда убрал её, я увидела кровь. Она шла у него из носа и из губ, он пытался вытереть её, но её было не унять. После всего, что я видела, после того, КАКИМ я его видела, мне показалось, что это не кровь, а слезы Феникса…

Увидев алые пятна на его лице, даже не пятна, а кровавые реки, я почувствовала, что не могу дышать, меня будто кто-то схватил за горло мёртвой хваткой и душил. Теперь уже я закрыла своё лицо руками, мне показалось, что земля уходит у меня из под ног, и мне совершенно не на что опереться: семьи нет, Алекса после этого тоже не будет, он ненавидит насилие. Для него ничего хуже насилия нет, боюсь, он не простит мне этот удар.

У него все руки в крови, он пытается вытереть её с лица, но её так много, что она капает на песок с его запястий и никак не останавливается. Я протягиваю ему свой шарф, а он вдруг, глядя мне прямо в глаза, спрашивает:

— За что? За эти три месяца или за твою семью?

Не я, но мой голос отвечает ему:

— И за то, и за другое…

— Кто-то должен был разрубить этот чёртов узел под названием «твоя семья», — говорит он очень жёстко, металлически и сплёвывает кровь, она у него и во рту, везде.

Я смотрю на него, прикрыв рот рукой, честно говоря, я сама в ужасе от того, что сделала. Можно было обойтись просто пощёчиной, но я не знаю, как это вышло. Как будто это не я, а моя рука сама по себе оторвалась от меня со своей карой.

А он продолжает:

— Мне нужны были эти три месяца, чтобы развестись и не остаться на улице. Ханна подготовилась уже очень хорошо: тех фоток, которых она наклепала, хватило бы для суда любого пола, чтобы оставить меня голым совершенно. Ты стала бы жить со мной в шалаше?

Я молчала, я была в ужасе и в шоке. Он мог позвонить, написать, объяснить мне всё. Я могла сказать ему это, но я не хотела. У меня не было ни сил, ни желания выяснять отношения. Я только прошептала, очень тихо, но так, чтобы он слышал:

— А ты думаешь, нет?…

Я стала сама вытирать ему кровь шарфом, а он смотрел мне в глаза своим пронзительным взглядом. Смотрел и думал, наверное, какая же я дура…

Jaymes Young — I'll Be Good

Дальше всё развивалось так быстро, что я не успевала осознавать, что происходит. Мне казалось, я мчусь на бешеной скорости по шоссе своей жизни в кабриолете и у меня вот — вот сдует голову.

Алекс развёл нас с Артёмом за три дня через Суд, который длится у обычных людей месяцами или даже годами. На четвёртый день мы зарегистрировали брак с ним, и я взяла его фамилию. Всё это нужно было для того, чтобы моим детям открыли визы. Я знаю, что на всё это ушла уйма денег, и мне показалось, Алекс их вообще не считает. Ему только называли суммы, а он только спрашивал сроки и уполовинивал их. С ним не спорили, с ним боялись спорить. Я была в ужасе от того, как быстро решаются вопросы при наличии особенно больших денег. Можно купить всё: и честь, и достоинство, и правосудие, и семью.

Но самый мерзкий отпечаток остался на моём сердце от того, как он обошёлся с Артёмом. Алекс забрал у него детей, надавив на все кнопки одновременно. Он сказал, что всё равно найдёт способ вывезти детей без его согласия, и что Артём прекрасно это знает. Вопрос только в цене и во времени, из двух этих факторов Алекса интересует только время. Но, если Артём не будет сопротивляться, ему будет обеспечена виза, работа и жильё в Штатах, и он будет жить в Сиэтле рядом с нами и видеть детей. Потом Алекс добавил, что дети получат лучшее в мире образование и лучшие в мире возможности. Это окончательно уничтожило моего бывшего супруга, он был таким жалким, что мне хотелось убиться от угрызений совести. Хотя этот их разговор состоялся не при мне, я знала о нём почти сразу, Артём сам мне рассказал, он был в ужасе от того, какого человека я выбрала себе. Алекс прошёлся танком по нашей семье, по чувствам моим и моих близких, а я казалась себе заспиртованной лягушкой в банке, я могла только смотреть со стороны, изменить что-либо была не в силах, все решения принимались за меня и без меня, я только ставила свою подпись в нужном месте. Алекс оказался по-настоящему деловым человеком, он решал вопросы максимально быстро и эффективно. Не удивительно, что ему удалось так разбогатеть. Люди вели себя иначе с ним: строптивые быстро соглашались, смелые трусили, нерешительные решались.

Всего через неделю визы были в паспортах уже у всех троих. Алекс приказал взять только необходимые вещи, одежду и остальное можно купить и в Штатах. Я, как зомби, просто делала, что он говорил.

Прямо перед нашим отъездом мы заехали к моим родителям, я должна была познакомить их со своим новым мужем. Когда моя мама увидела его, она сказала лишь одну фразу мне:

— Теперь только я понимаю тебя, дочь…

Алекс вёл себя в высшей степени галантно и почтительно, он покорил моих близких с первой же встречи, с первого взгляда, точно так же, как покорял всех и всегда…

Наш самолёт поднялся в воздух около 8 вечера, салон залило розовым светом заходящего солнца, Алекс сидел у окна, склонившись над своим планшетом, он постоянно работал в нём и слушал музыку. В такой позе теперь я буду видеть его очень часто, практически постоянно. Его силуэт против солнечного света был поэтично красивым, я любовалась им и думала о том, какую гигантскую, роковую ошибку я совершаю. Я сама себе делала ставки, как долго всё это продлится, сколько он продержится рядом со мной. Я всё понимала, но уже не могла остановиться…

Глава 9

AURORA — Runaway

Мы прилетели в полдень, и в доме на берегу нас встретила обедом Эстела. Эстела — мексиканка лет 50-ти, несколько раз в неделю она приходила убирать дом, когда Алекс болел. Теперь, как я поняла, она будет жить у нас постоянно. Эстела приятная, пухлая, добрая. Она встретила меня улыбкой и объятиями, сказала, что молила деву Марию, чтобы я вернулась. Мне показалось, Эстела была рада видеть меня больше, чем сам Алекс, который вёл себя так, будто мы чужие. Я считала, он не может простить мне своё разбитое лицо, но причина было в другом, и я узнаю об этом нескоро. Оказалось, всё что он сделал, далось ему с большим надрывом, он наступил на свои принципы и на свою совесть. Он считал, что выполнил мою работу за меня, что я сама должна была сделать правильный выбор (то есть, выбрать его) и просто жить с ним. Поскольку он понял, что я не сделаю этого никогда, ему пришлось пожертвовать своей честью и сделать всё за меня. За это он и злился. Ну и совсем чуть-чуть за своё лицо. Так он скажет мне потом, через много лет.

Ну а пока он не замечает меня. Сразу же, как выгрузил нас дома, позволил детям выбрать себе комнаты, а мне сказал, что я в принципе знаю, где моя комната и что могу сама распределить свои и его территории, его устроит любой вариант. Потом добавил, что у него есть несколько срочных деловых встреч, и что вернётся сразу, как освободится.

Освободился он около 10 вечера, дети уже спали, так и не дождавшись его. Алекс вскоре станет их кумиром, впрочем, и взрослые, все, кого я знала, охотно видели в нём объект обожания, он покорял абсолютно всех. Алекс общался с детьми на равных, то есть так, как если бы они были взрослыми, он внимательно выслушивал их, он всегда находил для них время, они разговаривали с ним больше даже, чем со мной. Ну и конечно игрушки, дорогие, сложные игровые приставки для сына, кукольные дома, наряды и ещё много чего для дочки. Он покорил их своими беседами ещё в самолёте, а дом его стал для них родным с первого же дня. Я не переставала удивляться: если бы у меня всё так легко получалось в жизни…

В тот вечер я притворилась спящей в теперь уже не его, а нашей постели. Он долго работал внизу, потом просто пришёл и лёг рядом.

Lana Del Rey — Music To Watch Boys To (очень подходит)

Я проснулась посреди ночи, лунный свет заливал белоснежную комнату, перемычки между стёкол отбрасывали длинные тени, делая её невероятной, неестественной, похожей на космическую станцию на орбите далёкой планеты… На нашей огромной белой постели, можно было читать книгу без света… Алекс спал, и его тело было повернуто той частью, где теперь красовалась гигантская татуировка на половину спины и заходила сбоку небольшим краем на живот. Рисунок в этом освещении сложно было разобрать из-за его сложности и замысловатости, он переливался причудливыми мелкими узорами Кельтской тематики, но было ясно, что Алекс закрыл им свои шрамы. Мне стало жаль тех шрамов, они напоминали мне, как дорого он стоил мне…

Я не видела лица моего нового мужа, оно было повёрнуто в противоположную от меня сторону… Изгибы его тела волновали меня как осеннее море… Как же он был красив, мужественен. Настоящая, здоровая сила растекалась по волнам мышц, одетых идеальной кожей. Его тело было и раньше развито физически, восхитительно, мужественно, но с оттенком женственности, в линиях и очертаниях талии, влекущих нежных губ, длинных рук с довольно тонкими запястьями, проявлялась женственная грациозность. Теперь его мышцы были грубее и больше, ведь он был взрослее и крепче, а татуировки делали его брутальнее, без намёка на женственность. За эти месяцы, что я не видела его, он окреп так сильно, я едва сама могла поверить в то, что совсем недавно он так страдал от своей слабости и беспомощности, стыдился их… Я потянула легонько тонкую шёлковую простынь, которая едва прикрывала его бёдра, чтобы обнажить ягодицы: очень хотелось посмотреть на него полностью голого. Внезапно он развернулся на спину и натянул простынь обратно во сне, не просыпаясь. Теперь я видела его лицо… Красивое! Он спал, и я могла спокойно, не прячась и не смущаясь любоваться им. ДА… Алекс был настолько восхитительным, соблазнительным, сексуальным, что мне в голову полезли совершенно ненормальные мысли. Я подумала, что это конечно хорошо, теперь он мой муж, и каждую ночь я смогу наслаждаться им в этой постели, но, с другой стороны, как не справедливо, что такое тело достанется только мне одной. Только я могу видеть и оценить его красоту сполна, ведь он же не ходит по улице голым. Мне стало смешно от того, какие глупости рождаются в моей голове, улыбнулась и, счастливая, легла спать дальше.

В следующий раз я проснулась уже от солнечного света: было ещё рано, но его лучи настойчиво поднимали мои веки, заливая всю нашу спальню, делая её волшебной. Я увидела, что Алекса уже нет в постели, но шум воды в ванной нашей комнаты подсказывал мне, что он в душе. В нашей спальне две ванных комнаты, и поэтому я рванула во вторую чистить зубы. Потом подумала, что надо бы напялить какое-нибудь бельё посексуальнее, но услышала, как он выключил воду, и прыгнула обратно в постель уже в чём была.

Алекс вышел мокрый, с завёрнутыми в полотенце бёдрами и, не глядя на меня, стал собирать свои вещи по комнате: смартфон, планшет, приготовленные свежие бельё и одежду. Он набрал сообщение и только потом заметил, что я смотрю на него.

— Ты не спишь? Прости, я не хотел будить тебя.

— Меня разбудило солнце. Который час?

Он посмотрел в смартфон:

— 8.15 ещё только. У тебя сейчас по идее должна быть акклиматизация, так что до 12 полно времени для сна.

— Уже уходишь?

— У меня в 10 разбор полётов в офисе, потом несколько встреч, к обеду я постараюсь освободиться. Если получится.

— Вся жизнь по расписанию?

— Вошла в своё обычное русло.

— Ты всегда так много работаешь?

— Мне приходится. Мою работу некому сделать за меня.

Алекс сел на кровать, собираясь одеваться, и я снова увидела новую татуировку, стала рассматривать сложный рисунок: переливы геометрических фигур, состоящих из мелких неизвестных мне символов, похожих на растения. В целом вся композиция была ассиметрично расположена почти по диагонали и очень отдалённо напоминала крыло, но это не было крыло, а скорее какой-то лабиринт, идеально гармонирующий с широким браслетом на руке, сделанным в той же стилистике. Совершенно определённо в этом изображении зашифрован особый смысл, но Алекс ведь никому не раскрывает тайн своих татуировок… Моя рука потянулась и дотронулась до того места, где был шрам, он был на месте, хоть и невидим, мои пальцы ощутили только деформацию на коже.

Foxes — Devil Side

От моего прикосновения Алекс вздрогнул, потом закрыл глаза и начал дышать чаще, я увидела это, хотя он сидел ко мне спиной. Он колебался какое-то время, потом медленно повернулся и лег рядом, вплотную ко мне, очень близко. Его тёплая ладонь легла мне на талию — этого я и хотела. Сколько можно мучить меня? Назвать своей женой и ни разу не прикоснуться! Так умел только он.

Я не двигалась, мне было интересно, что сделает он. Но Алекс не делал ничего. Его лицо зависло прямо перед моим так близко, что мы могли бы целоваться дыханием. Не сразу, но наши взгляды встретились: вот это он умел делать превосходно — завораживать своими глазами. Томление ожидания закрыло мои веки, и я интуитивно, не выдержав этой пытки, подалась вперед туда, где были его ещё не до конца зажившие губы, коснулась их лишь слегка, но он не ответил, а я всё равно знала, как желанна для него, я это чувствовала каждой своей клеткой, всем свои существом. Мы сейчас далеки друг от друга, но постель — это то место, где супруги всегда мирятся. Вы ненавидите друг друга, вас съедает обида, но вот ваши ступни коснулись под одеялом, и ваша обида не так уж и страшна, потом бёдра и вы уже искренне хотите помириться, и когда рука супруга нежно нащупывает вашу в примирительном пожатии, вы больше не можете сдерживаться, вы любите друг друга, вы прощаете, вы живёте дальше. Так всегда было, так всегда будет.

Я думала, он обижается за своё разбитое лицо, поэтому придвинулась ещё ближе и поцеловала его губы в том месте, где они были разбиты. Я вложила в этот поцелуй всю свою нежность, это была моя просьба о прощении, и они простили меня ответным поцелуем, но не кротким, а жарким, сумасшедшим, горячим… В последний раз мы целовались так пять с половиной лет назад. Как же это долго! Как долго я ждала его! Меня переполняло желание и любовь к нему настолько, что я боялась потерять сознание. Но Алекс не дал мне этого сделать, он стаскивал с меня пижаму и целовал всюду жадно, горячо, страстно. В этот раз он не стал дожидаться, пока я назову его имя, и сделал всё быстро, но этого ему показалось мало, он руками поднял мою спину и перевернул нас так, что теперь я была сверху… Я застыла от неожиданности, а он, глядя мне прямо в глаза, ослеплённые ярким, рвущимся в наши окна солнцем, положил свои ладони на мои бёдра, и надавил на них, давая мне понять, что я могу выбирать темп нашего движения. Это была совершенно не та позиция, к которой я привыкла с ним, так мы полностью видели друг друга. Он сидел, отклонившись назад, и позволял мне делать с собой всё, что я захочу. Только грудь его вздымалась от глубокого частого дыхания так высоко, что выдавала страстное нетерпение, приоткрытые губы звали меня, потемневшие глаза пристально следили за мной и моими желаниями. А я хотела целовать его, и целовала, в глаза, в губы, запустила пальцы в его мокрые волосы, вдыхала запах его кожи. Я двигалась и двигалась, так как хотела сама, а он всё время смотрел на меня, он наслаждался тем, как я наслаждаюсь им. Это совершенно не было похоже на то, что мы делали в постели раньше, что ОН со мной делал, а делал он многое, настолько многое и разнообразное, что я мысленно прозвала его «Богом своих удовольствий»… Но, не в этот раз, сегодня Алекс не делал НИЧЕГО, вообще ничего. А я соскучилась по нему до такой степени, я так усердно подавляла желание отдавать ему себя все последние пять с половиной лет, что, несмотря на его пассивность, всё равно задыхалась от наслаждения, я сходила с ума… По правде сказать, я и сама не ожидала от себя подобного…

Он знал, насколько красив, и то, очевидно, что эта красота делает со мной… Он не любил меня в тот раз, он позволял любить себя, как позволял многим. И в этом и вправду что-то было. Мы ведь всё начинали с нового листа, теперь всё будет по-другому. Так я думала тогда…

Но очень скоро пойму, что в то утро мы вовсе не занимались любовью, он просто отдал мне своё вновь безупречное тело временно, для удовлетворения моих только потребностей в любовании, сексе, ласках. Именно это и было в его выражении лица, его глаза словно говорили:

«Это тебе нужно? Так сильно ты этого хочешь? Тогда бери! Бери всё, что нужно тебе, я не жалею, я даю это всем… Бери, но не жди от меня ничего!»

В то утро я и не подозревала, что приблизилась максимально к армии тех, кого впоследствии так сильно презирала. Ещё позднее, уже через годы, я обнаружу, что сексуальная инициатива должна исходить только от него, в обратном случае в его мозгу запускался некий скрытый патологический механизм. Об этом его секрете будут знать только два человека, я и Габриель…

Глава 10

Алекс не вернулся к обеду. Около пяти вечера я заметила движение и суету на нижней террасе. Неизвестные устанавливали столики, аудиоаппаратуру, бассейн был наполнен и в нём уже плавали надувные кресла. Я не понимала, что происходит, пока к восьми вечера не начали подъезжать к центральному входу дорогие машины с не менее дорогими людьми в них. Они рассеивались по террасе, распивая напитки, разваливаясь в креслах. Я поняла, что у нас будет вечеринка. Это была не очень хорошая новость, потому что, во-первых, меня никто не поставил в известность об этом, а во-вторых, если уж этот дом назвали моим домом, мне бы хотелось участвовать в решении вопросов такого плана. Ну и мне элементарно было нечего надеть и обуть, ну разве что кроме чёрного платья, того самого, в котором я когда-то пела в караоке клубе. Конечно, у меня было много одежды, но почти вся она осталась дома. Это платье я взяла лишь потому, что в новом браке оно значило многое. Мне нечего было обуть и поэтому пришлось ходить босиком, но это выглядело ещё эротичнее, поэтому не смущало меня.

Будь наши отношения ближе, я бы не стала даже появляться на той вечеринке. Мне это не нужно было, и даже более того, необходимость предстать перед друзьями и знакомыми Алекса, стараться понравиться им, существенно стрессировала меня и даже немного унижала. Но что-то подсказывало, что мой новый статус жены необыкновенного и всеми любимого Алекса требует от меня жертв. Я не хотела с самого начала раздражать его своими капризами. Я подстраивалась.

Rihanna — Pour It Up (Leo Kalyan Remix)

Алекс появился к девяти вечера и, не заходя в дом, сразу вышел на террасу. Я заметила, что он переодет, то есть утром ушёл в деловом костюме и рубашке, а сейчас на нём были джинсы, футболка и модный пиджак с подвёрнутыми рукавами. «Где он переоделся?» — пульсировал в моей голове ядовитый вопрос. Такие маленькие вопросы вдруг появляются ниоткуда и начинают упорно, как кислота, разъедать мозг. Я сделала над собой усилие, и переключилась на другие мысли. Не хочу ссориться с самого начала, не хочу выяснять отношений. Такой брак уже был в моей жизни, и, прежде, чем мы наладили отношения, часть меня разложилась, а чувства были уничтожены навсегда. Я хочу любыми путями избежать ругани.

Люди приветствовали Алекса, его вес и авторитет висели в воздухе. Он здоровался со всеми, девицы поглаживали его руки, целовали, заглядывали в глаза. Одна из них в серебряном сверкающем платье поцеловала его в губы, и меня передёрнуло. Он склонил голову к её губам — она что-то долго говорила ему на ухо, потом он засмеялся и обнял её. Всё это я наблюдала с террасы нашей спальни, я была накрашена, причёсана, одета, но не имела ни малейшего желания выходить к ним. В эту секунду я почти ненавидела его. Спустилась на кухню, налила себе коньяку и выпила. Потом ещё раз. И ещё. Снова вернулась на террасу.

Алекс уже уединился с несколькими людьми делового вида, они явно обсуждали нечто важное, связанное с бизнесом. Алекс закурил сигарету, ему это шло, он выглядел по-деловому, стильно и сексуально одновременно. Он курил одну за другой, много слушал, иногда отвечал, и часто смотрел в толпу танцующих на террасе. Я поняла, что он ищет меня. Закончив деловую беседу, он перешёл в другую компанию, где обнимался с двумя парнями и тремя девушками в американском духе. В одном из парней я узнала Марка и поняла, что эти — его друзья. Негодование топило меня: когда же он вспомнит обо мне и соизволит подняться? Но, похоже, он и не собирался этого делать…

Играла танцевальная музыка в стиле RnB, гости зажигали на танцполе, дорогой алкоголь лился рекой, официанты как муравьи сновали с подносами, крутой диджей музыкой нагнетал атмосферу, люди расслаблялись. Море вдали было спокойным, залитое лунным светом, оно словно живая декорация придавало особый шарм всему этому действу.

Алекс всё говорил с приятелями, не успевал он выслушать одних, к нему уже подходили другие, либо он сам перемещался туда, где его ждали. Потом он, наконец, поднял голову и увидел меня. В этот момент к нему снова подплыла девица в серебряном платье, обняла за бёдра, прижавшись, и стала, заискивая, что-то говорить ему. Алекс мягко отстранил её, но она взяла его за руку и потащила за столик, где, я теперь уже знала, были его друзья. Он что-то сказал ей, забрал аккуратно руку и направился к дому. Я поняла: он идёт за мной, и быстро поднялась на террасу выше. Увидев его, я сделала шаг назад от перил, чтобы он не заметил меня, если посмотрит вверх. Мне страстно хотелось, чтобы он искал меня, но он не стал, вернулся к друзьям, они смеялись, и он опять курил. Девица в серебряном влезла ему на колени, он что-то сказал ей с улыбкой, и она нехотя пересела.

Три рюмки коньяка уже открыли в моём мозгу портал смелости и дерзости. Мне вообще лучше не пить, если честно, я уже говорила — меня тянет на приключения, и не всегда это то, чем потом можно гордиться. Вот и в этот раз мой нетрезвый мозг почему-то решил, что пора мне выходить. Я даже знаю почему — диджей запустил композицию Pink Try, а она мне нравится, очень. Её энергичность стала как раз тем толчком, которого мне и недоставало для старта….

P!nk — Try

Я шла медленно, высоко подняв голову, босиком. Долго обходила танцующих, пока, наконец, не вышла к белому дивану, моему любимому, кстати, так как он самый удобный у нас на террасе, где теперь заседали те, кто важнее и ближе меня для НЕГО. Они смеялись, девица в серебряном уже стояла на столике и двигала бёдрами в такт припева Pink. Алекс не видел меня, он улыбался и что-то оживлённо говорил светловолосому парню, с накачанными руками, обтянутыми неоновой майкой. Рядом с ним сидела девица в красном, она пила коктейль, положив Алексу руку на бедро, как бы давай понять другим самкам, что место уже занято. У меня не было ни слов, ни мыслей. Не такой я представляла себе свою жизнь с ним. Во мне умерла я и проснулась какая-то совсем незнакомая мне стерва. Я подошла к Алексу смело, уверенно, эротично наступая своими босыми ступнями, как кошка лапками. Медленно, осторожно, двумя пальцами взяла у него из руки сигарету и поднесла её к своим губам. Он только теперь заметил меня и повернул голову в мою сторону. Я затянулась и, подняв голову вверх, медленно выдохнула дым в воздух. Его друзья все, молча, смотрели на меня, они оторопели, особенно девицы. Алекс сам был удивлён, он сказал:

— Я думал, ты не куришь…

Я посмотрела ему в глаза долгим кошачьим взглядом с целью распять его им, пригвоздить к дивану.

— Всё меняется, Алекс, и ты знаешь это лучше меня. Каких-то несколько месяцев назад…, - я говорила очень медленно и курила, — твои лёгкие не могли дышать, и я молилась о каждом твоём вдохе. А теперь, посмотри на себя, кажется, ничто не может навредить тебе, даже это… — и я медленно выдохнула целое облако дыма ему прямо в лицо.

— What did she say? — спросила блондинка в красном.

— She said, that not so long ago his lungs couldn’t breathe, and she had to pray about his every sigh, but now, it seems, that nothing can hurt him, even this smoke — ответила я ей.

Они были в шоке. Все. И особенно Алекс. Я вела себя как мудрая шлюха. Он сидел какое-то время остолбенев, потом вдруг резко встал, схватил меня за руку и потащил в дом. Я почти бежала за ним и была уверена, что ему не понравилось моё поведение, и он сейчас станет меня отчитывать, как это сделал бы мой предыдущий муж. Я подумала: «ну вот, ругани всё-таки не избежать».

Мой новый муж тащил меня вверх по лестнице, не говоря ни слова, и, войдя в спальню, грубо прижал к стене, потом начал стаскивать платье и целовать грубо, жадно, жестоко. От него пахло сигаретным дымом и духами других женщин, я отвернулась, он не понял, ослабил хватку, и в этот момент я с силой толкнула его и вырвалась. Алекс на мгновение застыл, потом быстро вышел, хлопнув дверью.

Они отрывались на своей вечеринке почти до рассвета, он пил, но не курил больше — это была моя маленькая победа. В ту ночь я легла спать с детьми, весь следующий день Алекса не было, и я снова легла спать с детьми. Ещё через день опять вечеринка, но я, даже не выходя, легла в детской. Мой новый брак катился ко всем чертям.

Moby — Whispering Wind

Потянулись недели холодной войны. Мы пересекались и говорили только по минимуму. И это не приносило удовольствия ни мне, ни ему. В один из первых дней явился старичок в дорогом костюмчике с чемоданчиком. Представился личным адвокатом Алекса. Он разложил передо мной банковские бумаги и пластиковые карточки. Стал объяснять, как ими пользоваться. Потом сказал:

— Я не знаю, сколько здесь денег, мне эта информация не доступна. Но советую вам не скромничать, предыдущая жена ушла ни с чем. И та, которая была перед ней, тоже. И та, что до неё тоже. Имейте это ввиду, — он улыбнулся и удалился.

Меня передёрнуло, какая ещё предыдущая, и та, что перед ней? О, Боже! Я вдруг почувствовала себя киндер-сюрпризом на конвейерной ленте и уже серьёзно ненавидела его. Я попала сюда не по своей воле, чёрт возьми. Как я могла допустить всё это?… Где был мой разум?… Я — муха на липкой ленте, ножки увязли, а крылышки не так и сильны, чтобы вырваться. Мне впервые стало жутковато.

Я выехала в город, мне нужно было в банк, я просто летела в машине с водителем, с личным, ёлки-палки, водителем. Да забыла сказать, на крыше нашего дома я тут недавно обнаружила посадочную площадку и вертолёт! Да-да, личнее личного, свой собственный вертолёт у него, понимаете ли. Так вот, я летела в банк, мне было интересно, во сколько он оценил меня. Сколько же стою я, в качестве его жены? У меня было четыре карты. Три кредитки разных систем, по 200 тысяч лимита на каждой и дебетная карта. Когда я увидела сумму на дебетной, именно увидела, потому что банковский работник не стал произносить её вслух, мой мозг парализовало… В буквальном смысле, нет слова более точно подходящего, чтобы описать мои чувства. Такие суммы называть неприлично.

Я вернулась домой подавленная. Это не мои деньги, это не моя жизнь, это не мой муж, не мой человек. Мне всё это не нужно было, мне так захотелось домой. Я застала Алекса в холле, он сидел сосредоточенный в мягком диване и строчил послания на планшете. Ему не повезло оказаться дома в этот момент. В кои-то веки он был днём дома, и попал на меня в полном расстройстве духа. Я бросила карты и документы на стеклянный столик перед ним.

— Говорят, твои жёны уходят от тебя с пустыми руками… советуют ни в чём себе не отказывать, пока благодать твоей благосклонности светит в наши окна. Я тут подумала, что, пожалуй, мне стоит выпендриться, ну чтобы хоть как-то выделиться на общем фоне, и ничего лучше не придумала, как разделить наши финансы. Я обеспечиваю себя сама, ты себя сам. Ну, как-то так.

Я работала всегда удалённо и, независимо от моего положения на карте мира, могла зарабатывать хорошие деньги. Так что я знала, о чём говорила.

Направившись к выходу и уже поворачиваясь, я увидела, как гневно он смотрит на меня краем глаза. Алекс дышал громко, и его грудь поднималась высоко, едва сдерживая его раздражение. Однако, совершенно спокойным голосом, без единой эмоции он сказал:

— Тебе не нужно об этом думать.

— О чём?

— О том, что достанется тебе после развода.

— Я и не думала об этом никогда, Алекс. За все годы, ты так и не узнал меня. Твоя квартира по-прежнему ждёт тебя в Кишинёве. Я только присматривала за ней и отдыхала там иногда.

— Я знаю о каждом твоём визите в ту квартиру. Я знаю о тебе всё, — он говорил, не поворачивая головы. Это был самый омерзительный разговор за всё время, что мы знали друг друга. — И я повторяю, тебе не нужно беспокоиться о том, что будет после развода. Его НЕ БУДЕТ.

— Никогда нельзя ни в чём быть уверенным. Я всегда думала, что состарюсь с Артёмом, но всё, как ты знаешь, совсем иначе обернулось, абсолютно против моей воли.

Он резко посмотрел на меня, не ожидал такое услышать.

— Тебе плохо со мной?

— А тебе хорошо?

Я вышла, хлопнув дверью. Алекс, засунув руки в карманы брюк, вышел на террасу, облокотился на перила и долго смотрел на море.

В тот вечер у нас случилась совсем небольшая вечеринка в кругу самых близких друзей. Алекс лично пригласил меня, и я согласилась. Мы сидели, укутавшись в пледы, на берегу, у подножия нашего дома, жгли костёр, чтобы согреться, пили пиво, готовили барбекю и непринужденно болтали. Вернее шутили, но не мы, а они, потому что я всё время молчала, изучала Алекса и его ближайший круг доверия: Кристен, Анну, Марка с Джейкобом и Габриель — дружную компанию, отдыхавшую на белом диване на недавней вечеринке. Я находила их по-настоящему весёлыми, непринужденными и остроумными: они действительно балагурили залихватски, профессионально, даже талантливо, местами я от души смеялась, и неожиданно поймала себя на мысли, что провожу это время с большим удовольствием.

Я уже успела понять, что Алекс — разный. Он жёсткий и властный, категоричный со всеми, кроме своих друзей, Эстеллы, моих детей и меня. Я никогда раньше не видела его таким и даже более того, подобное поведение никак не укладывалось в тот его образ, который уже успел нарисоваться в моём сознании за те годы, что я знала его. Его броская, по-настоящему привлекательная, даже зовущая внешность жёстко контрастировала с его манерой общаться с людьми: по-деловому строго, чётко, часто безапелляционно, если речь шла о подчинённых, бизнес-партнёрах, коллегах. Но, у него был ещё иной облик, тот, который ранил меня, тот, который он надевал с женщинами, красивыми, жаркими, желающими. В то время я ещё очень мало знала о нём, и меня жестоко ранила его манера позволять прикасаться к себе другим женщинам, ведь теперь он был женат на мне и это, по моему разумению, накладывало определённые ограничения на его привычки. Однако он так не считал, как следовало из сцен, которые мне приходилось наблюдать практически постоянно. Знал ли он, как меня обижало это и отвращало от него? Скорее всего, нет, подобный стиль я наблюдала у всех тех, с кем мне теперь приходилось общаться, кого я видела, за кем наблюдала. Похоже, полуразвратные манеры были нормой у них, а сказать о своих чувствах я не могла ему, мы ведь не говорили, вообще.

И вот я наблюдаю за тем, какой он с друзьями, расслабленный, мягкий, остроумный, местами весёлый, он легко парирует шутки, адресованные ему, шутит сам, но в его юморе есть особый шарм: он не ранит никого, он смешит, но не причиняет боли, и я впервые открываю в нём доброту, искреннюю доброжелательность к людям, я вижу его цельность как личности, и это открытие очаровывает меня, разогревает мой интерес к нему, я хочу большего, хочу увидеть, узнать его целиком…

Moby — Wait for me

В словесной шутливо-саркастической перебранке на тему изящных способов самопреображения повисает вопрос, адресованный лично мне, и на этот раз мне больше не спрятаться в молчаливом созерцании:

— Валерия, а вот ты знаешь, что означает татуировка Алекса под грудью? Никто не знает, это тайна из тайн, которую он не раскрывает никому, но что-то мне подсказывает, тебе он открыл её, ведь так?

— Нет, мне он тоже ничего не говорил. Но я ничего и не спрашивала, итак не трудно догадаться, что там.

Алекс смотрит на меня с выражением, которое я не могу понять, такое бывает редко, чаще я вижу в его взглядах и его настроение, и его чувства, и иногда, мне кажется даже, я читаю его мысли…

— И что же там, не томи! — Кристен начинает ёрзать от нетерпения, а меня мучает мысль, откуда она знает, что именно у Алекса есть на теле…

Все шесть пар глаз устремлены на меня, но я не могу выдавать чужие тайны:

— Если Алекс никому не рассказывает об этом, значит, там зашифровано что-то очень важное для него. И вполне разумно, что он не хочет, ни с кем делиться этим. Зачем же мне лезть со своими догадками?

Кристен тут же в игривой манере обращается к Алексу, повиснув у него на шее:

— Алекс, пусть она расскажет! Скажи ей, не будь таким занудой.

А он сидит напротив меня и смотрит на огонь, размышляя о чём-то. Потом резко поднимает глаза и говорит почти непринуждённо:

— Это всего лишь её догадки, пусть рассказывает, — улыбается он.

— Уверен? — спрашиваю я.

— Конечно.

— Ничего сложного в этом рисунке нет: ни для кого не секрет, что дерево — символ корней человека, олицетворение семьи во всех её проявлениях: плодовитости, наследственности, родства, отеческих чувств и сыновних, одним словом это любовь, та, которая бывает только в семье. Случайностям тут не место. В кроне этого дерева зашифрованы инициалы, и нетрудно догадаться чьи. Некоторые из них нарисованы блёклой синей, почти серой краской — скорее всего, это ушедшие близкие, другие яркие, цветные — это живые люди. Например, там есть ярко зелёная буква М, это явно Мария, — зелёный символизирует близость родства. Там есть и другие зелёные буквы поменьше, скорее всего, это дети Марии. Ещё там есть алая V, соединённая и сплетённая с такой же алой А, и я бы рискнула предположить, что это инициалы моего имени и имени самого Алекса, но это исключено, так как, когда мы познакомились, они уже были там, ну или я плохо помню. Как то так.

На мгновение над нашим уютным песочным костром виснет тягучая тишина, а глаза Алекса смотрят на меня со страхом и удивлением одновременно, и по этому взгляду я понимаю, что разгадала его татуировку правильно. Спустя мгновения Анна спрашивает:

— Алекс, это правда? Для тебя так важна семья?

Он отводит свой взгляд от меня, смотрит на огонь и говорит тихо:

— Да.

— Но ты никогда не говорил об этом, — на этот раз удивлён уже Марк.

— А нужно?

— Обычно люди говорят о том, что важно для них, о том, что их по-настоящему заботит, это невозможно скрыть. Но только не ты, ведь так? — Кристен убирает, наконец, руки с его шеи, почувствовав, очевидно, свою неуместность, она заглядывает ему в глаза, и я вижу, я понимаю, кольцо на моём пальце не означает для неё ничего, и впервые осознаю всю масштабность планеты под названием «Алекс и женщины», где брак вероятно воспринимается с таким же весом, как одинокий возглас на переполненном стадионе… Я внезапно понимаю, что у меня нет никакой защиты от них, нет верности и преданности в его поведении, нет нежности, нет радости от обладания друг другом, и задаюсь вопросом, зачем вообще он заключил этот брак со мной, зачем притащил меня в свою жизнь? Что это, благодарность за то, что я одна была рядом, когда ему было плохо? Или месть за разбитое годы назад сердце?

Глава 11

Вскоре, после нашего приезда, моих детей сразил американский грипп. Они, американцы, ласково величают его «flu», и этот флю играет в жестокие игры с новобранцами, нешуточно приближая их к грани, где близость трагичности неожиданно обжигает вас своим ледяным холодом, переполняя страхом и отчаянием. Я испугалась тогда очень сильно, больше всего за сына, больного астмой, но, к моему удивлению, основной удар пришёлся на дочь: лихорадочный лающий кашель, называемый ларингитом или крупом у нас, бывшем СССР, накрыл нас своей пугающей упорностью ближе к трём часам ночи. Раздавленная страхом и переживаниями в новой для меня стране, где я ничего не знала о медицине, я была поражена не тяжестью американской болезни, относимой к группе ОРЗ, а тем, как вёл себя Алекс: он принёс Соню мне, задыхающуюся от кашля и отёкшей гортани, спросил спокойно, без паники, но с сильным беспокойством, что делать ему, затем послушно выполнил всё: быстро укутал её и вынес на террасу, что обязательно при приступах ларингита, ведь там ей будет легче дышать.

Когда я вышла к ним, с горячим молоком, что также должно было помочь нам, застала неимоверно трогательную, пробирающую до изнеможения душу картину: Алекс качал Соню на руках, склонившись над ней и целуя с такой всепоглощающей нежностью, что у меня защемило в сердце. Он что-то пел ей тихим, ласковым голосом, таким, какой может быть только у человека близкого, родного, того, который никогда не бросит в беде, не спасует, не предаст, всегда поможет. Его широкие плечи и его сильные руки стали колыбелью для неё, эта невыразимая трансформация всегда манящей сексуальности в надёжное, крепкое и такое нежное убежище для моего ребёнка была настолько умиротворяющей, полной любви и искреннего желания отдать свои силы крохотному телу маленькой девочки, совершенно чужой ему, но так нуждающейся сейчас в его силе, его помощи.

Эта картина перевернула моё сознание, я увидела Алекса в совершенно новом свете, он вновь покорял меня, сам того не желая, ведь в то время он был очень далёк от стремления делать что-либо в угоду мне, слишком далёк…

И Соне полегчало, я впервые видела, чтобы это случилось так быстро, ведь, как правило, ночной приступ ларингита длится не менее двух часов, на этот раз на всё ушло не более 30 минут. Я попыталась забрать спящую дочь, чтобы дать ему возможность отдохнуть, ведь всего через два часа будильник из смартфона жалобным стоном призовёт Алекса на пробежку, начнётся его день, неизменно тяжёлый, как всегда перегруженный событиями, проблемами, неординарными ситуациями, требующими его внимания, и людьми сложными, требовательными, неумелыми, ошибающимися. Я знаю, насколько важен для него отдых, ведь сам он совсем недавно перенёс страшное, едва не убившее его, но Алекс жестом показывает мне, что не нужно беспокоиться, он будет с Соней так долго, как потребуется ей. Я долго сижу на большом мягком диване напротив и наблюдаю за тем, как он держит её, как поправляет одеяло, как иногда целует её в лоб с любовью, и незаметно для себя самой засыпаю. Проснувшись, обнаруживаю себя, укрытую пледом, а Соню, мирно посапывающую рядом, целую, невредимую, и, кажется, уже практически здоровую.

Tycho-A-Walk

Через неделю спускаюсь поздним субботним утром на кухню с одной лишь только мыслью — сварить себе кофе. Алекс, вальяжно раскинувшись у стеклянной стены, с блаженным лицом и невиданной скоростью печатает сообщения в MCN на своём ноутбуке.

— Привет, — бросаю почти небрежно.

— Привет, — в его голосе почти мягкость.

Я молча занимаюсь свои утренним напитком и чувствую, как когда-то очень много лет назад в Кишинёве, спиной его взгляд. Поворачиваюсь, он тут же спрашивает:

— Сегодня обещали тёплый солнечный день, полный штиль — прекрасная погода для морских прогулок. Не хочешь на яхте прокатиться?

— С детьми или без?

— В этот раз лучше без. С детьми можно спланировать отдельно такой же укэнд.

— Почему бы и нет, — а у самой аж сердце подпрыгнуло, ну наконец, думаю, решился. Хочет остаться наедине, ему так проще сделать шаг. Мы такое уже проходили. Давно.

— Отлично, — слышу по голосу, улыбается.

Определённо грядут перемены. Может аннулировать билеты? Всё равно большую часть денег сдерут в качестве неустойки, так что нет никакой разницы.

— Тогда через час будь готова, пожалуйста, — его тон непривычно дружелюбен, и я, кажется, даже оторвала ноги от земли, воспарив в блаженно-радужном ожидании. Только виду не подала.

Через час я, совершенно готовая, в джинсах, майке и толстовке, потому что ещё не так уж и тепло в апреле, спускаюсь на кухню и вижу Алекса — на нём сине-серебристый шикарнейший модный пиджак, джинсы и майка с навороченным принтом. Он похож на денди, и не скажешь, что несколько месяцев назад на ладан дышал. Спрашиваю:

— Чего ты так вырядился для морской прогулки?

— Ну, обычно на такие мероприятия именно так и облачаются, — а сам смотрит на мои старые джинсы и батник с недоумением.

Я, не осознав до конца ситуации, но смело предположив, что Алекс намеревается извиниться за своё поведение и торжественно попросить моей руки, пусть поздно, но лучше так, направляюсь к двери, ведущей в сторону гаражей, а он с недоумением спрашивает:

— Ты куда?

— Как куда, в машину!

— А, нет! Тут близко, пешком дойдём по берегу.

И только в этот момент до меня доходит, что огромная яхта в марине неподалёку принадлежит ему. Выйдя из дома вслед за Алексом, обнаруживаю, что от дома до марины ведёт красивая, ухоженная дорожка с подсветкой. У самой марины стоянка для авто, почему-то заполненная почти вся дорогущими атрибутами элитной жизни, и даже двумя лимузинами. И только волны громкой электронной музыки, доносящиеся с громадины на приколе, открывают мне глаза на то, что на яхте вечеринка, очередная чёртова вечеринка! Разочарование — это не то слово, которое способно пролить свет на весь поток отрицательных эмоций, переполнивших моё существо!

Aero Chord — Surface

Морская прогулка оказалась пафосным мероприятием всё с теми же очевидными целями, что и все предыдущие наши домашние — бизнес переговоры в неформальной обстановке. А яхта действительно принадлежала Алексу, судя по отчёту, которым был удостоен последний от капитана. Яхта большая, нисколько не семейная, а скорее только для мероприятий и предназначенная. Более того, в марине пряталась ещё одна, значительно поменьше и уютнее, по всей видимости, именно её Алекс и использовал для частных прогулок с друзьями или семьёй.

Я чувствовала себя более, чем паршиво, во-первых, из-за разочарования, ведь настрой был на тет-а-тет, а во-вторых, я оказалась вынужденной Золушкой (чего терпеть не могу), по причине моего более чем скромного и небрежного облачения на фоне дорогих нарядов и бриллиантов. Дамы, все до единой, были разодеты из ряда вон, ухожены, уложены, надушены. А я — не то Золушка, не то дурочка, не то прислуга. Хуже всего последнее, поскольку одна из богемных фей вручила мне свой пустой бокал и потребовала принести ей ещё. Я не оскорбилась, предложила ей обратиться по адресу и посоветовала быть внимательнее впредь. Она с дельным недоумением окинула меня взглядом, полным презрения, и плюхнулась на кожаный белый диван.

Сама эта яхта, все эти роскошества принадлежат моему мужу, а значит и мне тоже, так, по крайней мере, у нас в Восточной Европе понимается брак… Тогда почему я стою здесь униженная, в копеечных джинсах и турецкой толстовке? Почему я одна, на меня никто не обращает внимания, ну разве только бокальчик пустой попросят забрать, или официанта позвать… И вот почему-то у меня такое чувство, что обознались нарочно, ведь я в своей толстовке отнюдь не смахиваю на официанта…

Я смотрю на всё это благолепие: дорогой алкоголь льётся рекой, не менее дорогие закуски из не менее пафосных ресторанов, гарсоны снуют повсюду, услужливо извлекая из рук гостей пустые бокалы и вручая новые, за музыкальным фоном следит профессиональный диджей, а за всем мероприятием профессиональный организатор — Британи.

Британи тоже заигрывает с моим мужем и тоже выглядит шикарно, на ней явно бриллиантовое колье поверх изумрудного закрытого платья с длинным рукавом, ярко рыжая сияющая грива, алая помада и длиннющие чёрные стрелки. Британи, словно фарфоровая кукла — безупречна… Безупречна и смела, потому что подошла к Алексу близко и резко метнула свою руку в область его паха, от чего он аж дёрнулся, но также резко и забрала её со смехом, прежде даже, чем он успел сообразить что-то. Ясно, он с ней спал. Или спит.

Алкоголь — это то, что часто исправляет ситуацию и приводит мысли в некий порядок, пусть не всегда верный, но хотя бы временный. Я решила начать с мартини, и через пол часа ситуация мне не казалась такой уж чудовищной. Мы отплыли от берега, Алекс в глубине яхты сосредоточенно обсуждал важные вопросы с такими же как сам напыщенными бизнес-акулами.

Внезапно я почувствовала нежный чмок в щёку, немного испугалась и… обрадовалась! Потому что это был Марк!

— Привет! Чего такая унылая?

— Привет, Марк, не представляешь, как я рада видеть тебя! Хоть одно человеческое лицо!

— Неправда, и муж твой здесь! Так чего унылая такая?

— Жизнь унылая…

— Да ладно тебе! Всё ж хорошо, лучше некуда, худшее позади, впереди только хорошее, светлое, доброе!

Марк явно уже успел набраться, а ведь мы и часа не плаваем и впереди ещё пол субботы…

— Что он там делает?

— Да как обычно, всё та же нудятина! Разводит акул на выгодные для себя условия: машет перед их носом окровавленной человечиной, потом подсовывает контракты, в которых чёрным по белому сказано, акул рыбами не считать, а потому истреблять безжалостно и усердно! Иными словами готовит сделку по слиянию. Но на самом деле, между нами, это самое что ни на есть поглощение. Очередное.

— Боже мой, не так давно одной ногой в могиле был, а теперь кого-то поглощает!

— Он сам акула та ещё. Белая. Самый опасный вид!

— Я думала, людям в болезни открываются великие смыслы, но это, похоже, не тот случай.

— Вообще не тот, даже не сомневайся. Помнишь, что я тебе говорил? Он очень, очень богат. Таких результатов великими смыслами не добиваются, да ещё за такой короткий срок. Он как локомотив прёт и сносит всё на лету. Не стану скрывать, я — при нём. Просто качусь на волне его инерции и зеваю иногда. Но! Он на меня всегда может рассчитывать как на самого себя, и я всегда прикрою ему задницу, он это знает, я тоже, нас обоих это устраивает.

— Алекс совсем не тот человек, которого я когда-то знала.

— Определённо не тот. Но зато теперь он круче!

— Круче и злее, и надменнее, и пафоснее, и грубее, и жёстче и…

— Да перестань, у тебя всё прямо в чёрном цвете!

— Именно так, Марк. Я уже билеты купила домой. Больше не могу выносить это унижение.

— Я знаю про билеты.

— Откуда?

Zara Larsson — Never Forget You (Price & Takis Remix)

Несмотря на мой, немного уже подплавленный мозг, я ещё соображаю: билеты я купила тихо и со своей молдавской дебетовки. Никто не должен знать об этом, тем более Марк.

— Лера! Ты не слышишь меня! Он богат! Он немыслимо богат со всеми вытекающими… И это давно уже не тот человек, к которому ты приезжала в Париж, пойми наконец, того Алекса больше нет и никогда не будет. Теперь он — не смазливый парень с высокими принципами и мечтами спасти весь мир, теперь он магнат Алекс Соболев, глава корпорации, ты потрудись пару газет и журналов купи, посмотри, чьё имя чаще всего упоминается, чьих фоток больше! И, конечно, у него есть службы безопасности, их не может не быть.

У меня на лице шок, а Марк продолжает:

— Ты сейчас — новое лицо в его окружении, и хочешь ты этого или нет, согласен ли с этим Алекс, но ты — под наблюдением и каждое твоё шевеление ему известно просто потому, что каждое утро на его столе доклад от вышеупомянутой службы. А про билеты он сам мне сказал, и с прискорбием!

— Не хочет, чтобы я уезжала? — робко спрашиваю с трудно скрываемой надеждой.

— О чём ты, Лера! Какие же вы женщины странные, непонятные! А что ты здесь делаешь вообще? Думаешь, ты очутилась в доме самого завидного холостяка штата случайно? Или может ты считаешь, он делает какие-то вещи, не обдумав? Поверь мне, нет. Алекс изменился, но кое-что осталось прежним, и я устал тебе повторять: он любит тебя, и не просто любит, ты значишь всё для него!

— Тогда скажи мне, пожалуйста, что там сейчас происходит? — и я кивком головы показываю ему до боли обыденную картину: холёная брюнетка неземной красоты, та самая, которая поручила мне свой пустой бокал, эротично водит носком своей чёрной лаковой туфли по икре ноги моего благоверного, томно шепчет ему на ушко нечто елейное, судя по блаженному выражению его лица.

Марк усмехнулся:

— Всё от тебя зависит. Если ты захочешь, он будет у твоих ног преданно ждать косточки, а эти сучки все станут тебе завидовать и при этом скрежетать зубами так сильно, что сотрут их к чертям!

Я засмеялась, от нарисованной Марком картины у меня даже настроение поднялось. Марк сунул в мою руку бокал с шампанским, а я краем глаза отметила недобрый взгляд Алекса в нашу с ним сторону, привлечённый моим по-детски искренним хохотом. Да-да, пусть не думает, что он будет демонстративно развлекаться у меня на глазах, а я истекать слезами и соплями. Не дождётся.

— Этот мартини — это фигня. Для настроения выпей лучше шампанского, а потом, если захочешь, если пообещаешь провести этот вечер в моей компании, подытожим всё это дело дружеской самбукой, а? Как тебе предложение?

— Идёт, — говорю я игриво. — Всё равно у меня другой компании нет, так что выбирать не приходится!

— Ага, насчёт билетов, аннулируй их.

— И не подумаю.

— Лучше сделай то, что я говорю.

— Я не могу больше терпеть его выходки. Посмотри, во что я одета! Он унижает меня. Пригласил на морскую прогулку, я оделась соответственно, а сам приволок на очередное party, чтобы клеить у меня на глазах шикарных девиц, против которых у меня нет шансов.

— Послушай меня, дай ему время. Он не со зла это делает, он просто видит всё чуть иначе. Поверь мне, я знаю его с семи лет, и много чего повидал за это время, у него нет цели обидеть тебя или унизить. Он не умеет, не знает как вести себя, ходит кругами, не решается подойти.

— Но почему? Мы же не первый день знаем друг друга! А осень я вообще прожила с ним!

— Лер, это сложно объяснить. Ты многое не знаешь, а рассказывать тебе не имею права. Скажу только, что за эти пять лет много дерьма было в его жизни, а пару лет назад он на самом дне был, на самом что ни на есть грязном дне. И такого сценария, где ты входишь хозяйкой в его дом, у него уже не было, а это, как тебе известно, всегда было самой радужной его мечтой, и он отвык от этой мысли, отвык от тебя. Ты ведь тоже изменилась и внутренне и внешне, дорогая моя! Посмотри на себя, ты про диеты слышала что-нибудь?

— Не в бровь, а в глаз!

— Именно! Но это всё фигня, конечно, это моё наблюдение, а не его, так что не думай. То, что действительно важно, так это то, что сейчас он выздоравливает потихоньку не только телом, но и душой. Ему ведь повезло с этой онкологией!

— Потому что я приехала?

— И это конечно тоже, но главное не это, а то, что он… Есть у меня подозрения определённые… Но это всего лишь догадки, чёрт с ними. Главное, он борется, и всё сделает как надо, только дай ему время. Не дёргайся! Расслабься! Просто поживи какое-то время, не совершая никаких телодвижений, и не жди ничего. Он же боится тебя до одури, разве не видишь сама, ты же женщина! Дай ему почувствовать себя в безопасности… Он круги свои понарезает, созреет и кинется на тебя, и будет у вас ночь животного секса! Это точно! А потом всё будет хорошо!

Twenty One Pilots — Stressed-Out

Марк приторно ржёт, а я с огромным трудом пытаюсь понять его, вычленить из этого несуразного пьяного словопотока важное, то, о чём знает он, но не знаю я. А девица, тем временем, лобзает моего мужа всё наглее и наглее, всё интимнее и интимнее, и я не понимаю, к чему весь этот бред о душевных ранах, если просто можно убрать с себя руки чужой тётки? Ведь это же элементарно, если ты любишь! Если любишь, конечно…

Марк внезапно сообщает, что у него есть важная беседа, но он помнит про самбуку, и пропадает в глубине яхты, а мне приходится опять коротать время в обнимку с бокалом в компании своего одиночества.

Я не знаю, когда случился тот коварный момент, но контакт разума с сердцем был безнадёжно потерян, и да, я люблю. Люблю сильно, постыдно, до ломоты в мозгу, до крутящего зудежа в области межбедерья. Ненавижу себя за это, презираю себя, но ничего поделать не могу.

Смотрю на его буйную голову, на руку с французским маникюром, ласкающую его затылок, пропускающую между пальцев чёрные, едва только отросшие пряди, томно тянущие за них в недвусмысленном сексуальном жесте, и хочется выть, как собаке, с переломанными ногами, ей богу. Ведь я помню, кое-что из нашей прошлой жизни, знаю, как он реагирует на эти потягивания.

А что, если он сейчас встанет и поведёт её уединяться, ведь это абсолютная норма в этом обществе разврата? Я подобное уже видела, и не раз, на вечеринках. Правда, у нас дома никогда ничего подобного не происходило, ведь в дом гости никогда не входили, и, похоже, этот незыблемый запрет был известен всем абсолютно, и подстилкам, и их миллиардерским ухажёрам. Да, у Алекса были законы, целый список, но о нём позже.

Так что я буду делать, если он пойдёт при мне развлекаться? Я знаю, как это не прискорбно, что до болезни именно это и было его стилем жизни, и мне уже успела сообщить об этом целая дюжина доброжелателей. Он спит со всеми. Со всеми подряд. Имеет всё, что движется. Он такой, и я об этом знала. Знала, но расписалась на бланке с госвензелями. Зачем? Потому что люблю, потому что надеялась, потому что когда-то нетрезвый и немного обкуренный, он рисовал мне картины семейного счастья из своего воображения. А разве он тогда что-то говорил о верности супругов, о преданности? Насколько я помню, речь шла лишь о мужском долге в плане достатка и детских книжках. А с другой стороны, его стремление хранить верность, несмотря на гнёт физиологии, тогда в Париже? Господи, как же тяжело, как же всё сложно!!! Как всё было предельно ясно с Артёмом, и недостатки его и достоинства — как на ладони, и мой вполне осознанный выбор. И к чёрту феерический секс, если его цена так высока, если его цена — моё разбитое сердце и поруганная гордость! А о каком феерическом сексе вообще речь? То несчастное подобие с надменным выражением лица, которое случилось лишь раз, да ещё и чёрт знает когда!? С Артёмом и то было круче, если честно.

Twenty One Pilots — Ride

Мы с Марком не вдвоём, а втроём, потому что он приволок какого-то своего друга, который к тому же не сводил с меня глаз, так как Марк, совершенно уже не отдающий отчёта своим словам, в один момент заявил, что я и есть та самая, по которой сохнет Алекс. При чём, поведение самого Алекса свидетельствовало об обратном, не то, что не сохнет, а вообще ни во что не ставит: я уже сбилась с подсчёта оказанных ему «знаков внимания», но чемпионкой сегодня определённо была брюнетка, она буквально от него не отлипала. Сам Алекс пару раз подсаживался к нам, но был трезв, так как, очевидно, у него ещё оставались нерешёнными некоторые деловые вопросы, требующие ясной головы. В один из таких его наведываний к нему подошла неброская девушка в строгом костюме, с туго затянутыми в хвост волосами и минимумом косметики. Она что-то нашёптывала ему на ухо, смело касаясь губами, и он в итоге, улыбнувшись, ответил ей «Ok, no problems!», после чего она чмокнула его в щёку и чуть ли не в припрыжку унеслась в сторону трапа, так как в этот момент мы причалили к какой-то пристани. Эта девица была не из приглашённых, она таскалась за Алексом во время его деловых бесед с папками и бумагами, участвовала в диалогах, из чего следовало, что она либо консультант, либо ассистент по юридическим вопросам, а значит его подчинённая. Я слышала пару раз, как он разговаривает с сотрудниками: строго, это не то слово, жёстко, требовательно, безапелляционно, какие там поцелуи, это в принципе невозможно. С этой сотрудницей его явно что-то связывало, уж больно интимно, но не заигрывая, она к нему прикасалась, в этих её жестах было нечто собственническое, так прикасаются жёны или же постоянные девушки.

Мой мозг был уже воспалён до предела, я на взводе ещё и потому, что у меня ПМС, как выяснилось несколькими часами позже. Чтобы скрыть негодование, злость и обиду за унижение, через которое мне приходилось проходить, я усердно закидывалась коктейлями, но на самбуку всё же не решилась.

Время, то, которое обычно быстротечно, на этой вечеринке тянулось с черепашьей скоростью. Я никак не могла дождаться её конца и того момента, когда мы уже, наконец, причалим к нашей марине, чтобы я могла спокойно уединиться дома. Господи, как же хорошо, что хотя бы в доме не бывает всех этих людей!

Уже около десяти вечера, Марк на грани полного выруба, но всё ещё держится, его дружок Саймон, так и не решился ни разу раскрыть рта в моём направлении, Алекс нас больше не баловал своим Великолепием, а восседал вальяжно на диване в компании прилично поотдаль, и его неустанно атаковала брюнетка. Он не заигрывал с ней, нет, он ей даже не улыбался, но и не отталкивал. Её руки, кажется, побывали уже везде, как и губы, я уже молчу, что в какой то момент Алекс удалялся вглубь яхты, где были каюты, вероятно, ему нужно было просто в туалет, но девица рванула сразу же за ним, и их не было минут 15, не хочется думать, что могло бы их там занять так надолго. Но я уже ничему не удивлюсь.

Наблюдаю за псевдо мужем и его шлюхой и пью. Что я пила сегодня и сколько — смутно помню, и, кажется уже, меня покачивает. Это унизительно — напиться на почве ревности. Мудрая мысль приносит мне облегчение — спущусь вниз, лягу спасть, не буду доставлять ему удовольствие своими муками и терзаниями, а завтра, наверное, поменяю билеты на более близкую дату и полечу домой.

Внезапно, краем зрения замечаю, как жгучая брюнетка, наклоняется прямо перед Алексом и, по всей видимости, запускает свою руку в его интимное место. Из-за борта дивана мне не видно точно, может просто обнимает его за талию, но даже этот жест не намного невиннее. Мне так больно, не могу передать как, но… Разве он принадлежит мне? Когда-то предлагал, но с тех пор так много воды утекло…

А то, что штамп в паспорте, так это чистейшая формальность для него — нам нужны были детские визы, и он даже не делал мне никаких предложений, просто чётко обрисовал ситуацию и наши действия.

Я направляюсь к лестнице вниз, наши глаза встречаются на мгновение, и уже краем глаза замечаю, как муж мой неверный поднимается, резко и достаточно грубо сбрасывая руки брюнетки и ставя, по всей видимости, жирную точку в дальнейшем развитии их прелюдии. Но меня это не греет, он и без того уже слишком много дал мне увидеть. Я отвожу взгляд и продолжаю идти туда, куда собиралась.

Он быстро двигается в моём направлении, хватает за руку:

— Куда ты?

— Спать! — не сказала, а рявкнула я, показав, конечно же, тем самым свою слабость и уязвимость.

— Наша каюта в торце, — только и ответил он.

Алекс тут же отпускает меня, и я благополучно добираюсь до кровати в каюте, падаю на неё, не раздеваясь и обдумывая уже полуотключившимся разумом воспитательные меры по отношению к собственной чувствительности и мягкотелости.

ID3 ft. Soundmouse — Hummingbird (Original Mix)

Утром обнаруживаю Алекса, мирно спящего рядом, на моей половине кровати, уткнувшегося носом мне в затылок. Похоже, он неосознанно жмётся во сне туда, где теплее. Теряюсь в догадках, было у него что-то с брюнеткой или нет? Если да, то какого чёрта он в моей… хорошо, нашей постели?

Осторожно отодвигаюсь, встаю, одеваюсь и выхожу из каютного отсека на террасу, холодно и пасмурно, вокруг нет ни единой живой души. Похоже, что вся обслуга разъехалась и основная масса гостей тоже. Но мы не на причале, а берег виднеется не так далеко, но всё же.

Возвращаюсь в нашу каюту, она, к слову, самая большая, и единственная со своим собственным маленьким балконом, так как расположена на носу яхты и прямо из кровати можно наблюдать за её ходом и пейзажами.

Алекс всё ещё спит, видно выпил немало вчера, так как обычно он просыпается от малейшего шороха. Я сажусь на кровать со своей стороны и не знаю, что делать, будить его или нет. Он красивый. Очень. И я не знаю, что ждёт меня впереди, поэтому соблазн любоваться на него спящего так велик, что мне почти физически плохо от необходимости разбудить его и встретиться лицом к лицу с холодностью и отрешённостью, за которыми этой его красоты и не видно даже.

А будить надо, поскольку дома мои дети, за ними, конечно, Эстела смотрит, но всё же они не знают языка, и если что… Тихо зову:

— Алекс…

Но он не слышит. Трогаю его легонько за голое плечо, и в этот момент только он открывает глаза сонный, хмурый, не до конца понимающий где он, кто он и кто перед ним… Нет, похоже, кто перед ним, он узнал, потому что расплылся спросонья в улыбке, небольшой, но очень похожей на ту, которой я ни разу не видела вот уже шесть лет — улыбки совместного сладкого пробуждения… Не хватает только горячих объятий и нетерпеливых поцелуев… Мне так захотелось улыбнуться ему в ответ, но перед глазами стояли в полный рост шикарные брюнетки, рыжие, блондинки и их рукоблудие по его потрясающему телу накануне вечером!

— Который час? — мягко спросил он.

— Я не знаю, у меня же телефона нет. Часов нет. Ноутбука тоже нет. И я беспокоюсь о детях. Я думала, мы ночью вернёмся!

— С ними всё в порядке. Эстела на связи со мной.

Он повернулся, протянул руку и извлёк из под кровати свой смартфон — это давняя у него привычка, держать свои ручные гаджеты на полу в доступности вытянутой руки.

— Чёрт, ещё семь утра только. Ну ты и ранняя для воскресенья!

Набирает номер и протягивает телефон мне:

— Это Эстела, поговори.

Я само собой на своём ломаном английском выясняю, что с потомством моим всё в порядке: пообедали, поужинали, сейчас спят. Великолепно. Прямо богемная жизнь. Раньше мне такое и не снилось, чтобы за моими детьми кто-то присмотрел вот так, высвободив меня… Но, честное слово, лучше бы я вчера осталась дома. Воспоминания о прошедшей вечеринке почему-то имеют отвратительное тошнотворно горькое послевкусие…

Отдаю трубку номинальному мужу и небрежно бросаю:

— Что, брюнетка вчера не позволила остаться у себя?

— Не понял? — в голосе как будто искреннее недоумение.

— Всё ты понял — отрезаю жёстко и почти грубо.

— Я и не стремился нигде оставаться — отвечает сдержанно, но с явным раздражением.

Алекс не из тех, кто любит точить язык. Он вообще никогда этого не делает. Общение с женщинами у него всегда происходит в тональности мягкости и всепоглощающего медового дружелюбия.

Но вчерашние воспоминания уже нагнали на меня мрачное настроение и желание поскалиться:

— Ты зачем приволок меня сюда? Демонстрировать свою распущенность? И я не только о «вчера», я глобально о своём пребывании в этой стране и твоей жизни как таковой.

— Если ты хочешь поговорить, то время выбрано не самое удачное. Я вчера перебрал, соображаю туго. И я не демонстрирую тебе ничего.

С этими словами выбирается из под одеяла и направляется к шкафу, показывая мне при этом своё безупречное тело в боксёрах. Ага, совсем голым дефилировать пока не решается, а ведь я то знаю прекрасно, что ему это ничего не стоит, никаких комплексов и стеснения раньше не наблюдалось.

Любуюсь. Любуюсь, пока он натягивает свободные мягкие штаны и футболку с длинными красными рукавами типа реглан, которые ещё больше подчёркивают ширину его плеч. Любуюсь мышцами на спине, на руках, стройными ногами, смуглой кожей… И этот человек несколько месяцев назад не мог подняться с постели и шокировал меня своей худобой как из фильма ужасов?

— Алекс!

— Да? — смотрит на меня вопросительно в пол оборота.

— Мне кажется, тебе не стоит злоупотреблять алкоголем, хотя бы несколько месяцев ещё. А ещё лучше вообще не пить, не курить, поменьше шататься по развлечениям, а отдыхать побольше и набираться сил.

Отворачивается, но по лёгкому движению мышц щеки, чётко вижу, что улыбается красивый Алекс неожиданно счастливому шкафу… Ну надо же, при таких то толпах поклонниц, дарить свои улыбки неодушевлённому предмету!

— Заботишься обо мне?

— Наиглупейший вопрос.

— Хорошо, не буду, — только и сказал. А что не буду, не ясно.

Выходя из каюты, слегка улыбаясь, добавил:

— И я не таскаюсь по развлечениям.

И вот не знаю почему, но есть у меня какая-то предательская уверенность в том, что он сказал правду.

Phaeleh — Here Comes The Sun (feat. Soundmouse)

Снимаю джинсы, толстовку и лезу обратно под одеяло. Ещё рано, чего даром в тесных джинсах живот мой толстый мучить? Ну не такой уж и толстый, если честно, есть немного лишнего, совсем чуть-чуть! Марку подавай, чтобы все прям тощими моделями были. Но после вторых родов избавиться от живота полностью у меня не получилось, хотя… я не очень-то и старалась, но теперь, видно, придётся. Надо же соответствовать хоть как-то, ну хоть в общих чертах этому денди. Что это со мной? Вчера только собиралась билеты поменять на более раннюю дату, а сейчас уже строю планы обольщения? И что, из-за двух несчастных улыбок? Боже, как низко я пала…

Я уже начала дремать, укрывшись одеялом с головой, когда дверь тихонько отворилась, и Алекс, сосредоточенный, вошёл осторожно в каюту с огроменным подносом в руках, от которого тут же по всей спальне начал стелиться аромат свежесваренного натурального кофе.

Я выползла из-под одеяла на запах: на подносе, уже очутившемся посередине кровати, парили ароматами две большие чашки с кофе и тарелка с горячей яичницей, тонкими колбасками и овощами, ещё пирожные и горячие круассаны.

— Какая роскошь — протянула я. — А что повар ещё не уехал с этой яхты? Гарсонов вроде не видать.

— Уехал. Я сам это приготовил, — ответил, чуть улыбаясь.

Обалдеть! Магнат сам, ручками, жарил яичницу и варил кофе. Не разучился ещё, видать. Но если откинуть язвительность в сторону — у меня бешено заколотилось сердце: неужели тот самый Алекс, в которого я когда-то влюбилась, возвращается? Заботливый, нежный, мягкий, такой трогательный и ласковый, как чеширский котёнок. И, незаметно для себя самой, я расплылась в сладчайшей улыбке, настолько тёплой, что мне показалось даже, будто моя собственная аура потеплела. Алекс, очевидно, заметил это, потому что, когда я, сделав глоток наивкуснейшего кофе, подняла глаза на него, он тоже немножко улыбался.

— Вкусно? — мягко спросил он.

— Очень. А ты, оказывается, можешь ещё быть милым!

— Могу, — согласился он. Снова мягко. Так мягко, что у меня даже в животе защекотало.

— Почему не предупредил вчера, как одеваться?

— Не подумал. Прости.

— А зря не подумал. Меня два раза за обслугу приняли, и я огорчилась. Сильно. В сфере обслуживания работать никогда и ни за что не буду, даже если с голоду стану подыхать. Принципы не позволяют.

Взгляд его потяжелел. Он ничего не ответил.

— Я тут от огорчения билеты домой уже купила.

Слежу за его реакцией, отворачивается, но я всё равно вижу профиль, по которому достаточно чётко можно опознать эмоции: раздражение, огорчение и почти гнев.

— Но твоя ходячая мудрость доложила мне, что ты уже как бы в курсе, — признаюсь небрежно. — А заодно советов понадовал: не спешить, подождать, и всё такое. Я вот в раздумьях вся: раз уж ты ещё можешь быть человеком, может и вправду дату перенести на месяц, другой? Может и наладится ещё…

— А ты сама то такой злюкой попробуй не быть и не игнорируй супружескую спальню, может и в самом деле наладится что-то.

Сказано это было явно с огромным усилием скрыть негодование, но само божественное тело так вальяжно и естественно водрузилось на кровать, облокотив рельефную спину о спинку, засунув в рот круассан и запустив систему на ноутбуке, что мне почему-то сделалось так хорошо… Мы вдвоём, наедине, никто не мешает, не висит, не ноет, не задаёт вопросов. Всё пасмурное пространство фешенебельной каюты наше, и мы как давние, сварливые, но неразлучные супруги бранимся, зная наперёд, что, несмотря на милую традиционную перебранку, у нас только тёплое совместное будущее. И как будто и не было пропасти непонимания между нами каких-то несколько часов назад.

А ещё, если разобраться, он, немногословный Алекс, сказал что-то про спальню… Так может именно это так его зацепило? Будем знать, будем знать! Но, с другой стороны, что же мне, едва он явил народу милую мордашку, так сразу и в койку его кидаться? Тут же простить все прегрешения: холодность, чёрствость, отсутствие какого-либо внимания и вообще полное попирание обязательств в плане понятия «муж»? Обойдётся!

— Так когда мы дома будем?

— Через 2 часа примерно.

— Чья это яхта?

— Моя.

— А маленькая?

— Тоже.

— Ты типа крутой, что ли?

— Нет. Это необходимость. Большая нужна для работы, маленькая для семьи и друзей.

— Чем ты занимался всё это время? Торговал оружием?

— Работал.

Тишина. Мягкая, тёплая, тягучая. Алекс, не отрывая головы от монитора, а рук от клавиатуры, нарушает её первым:

— Ешь завтрак, я доем потом, что останется.

— Давай лучше разделим или поедим одновременно, как в мультике про котёнка Гава.

Jaymes Young — Fragments

Алекс расплывается в добрейшей улыбке и отрывается, наконец, от монитора, смотрит на меня, а я внезапно, на какие-то мгновения делаюсь счастливейшей до кончиков волос особью.

— Идея интересная, согласен, но мне сейчас нужно срочно кое-что сделать, поэтому я завтракать буду позже.

— Ну ладно, тогда я оставлю тебе половину.

Пью кофе, и, конечно, больше половины яичницы остаётся для него. Спрашиваю:

— У тебя тут есть новые зубные щётки?

— Щёток точно нет, обычно никто этим не заморачивается. Можешь мою взять.

— Это негигиенично.

Алекс оторвал глаза от экрана ноутбука и странно посмотрел в мою сторону, но затем быстро вернулся к своим занятиям.

— Так, ладно, а средства гигиены всякие есть? Ну, для гостей?

— Что именно тебе нужно?

— Женские принадлежности.

Алекс на мгновение поднимает глаза и смотрит прямо перед собой, как бы соображая, о чём речь вообще.

— У тебя месячные?

— О Боже, Алекс! Тебе обязательно меня унижать постоянно?

— Что тут унизительного? Это нормальное состояние у всех женщин, нет?

— Да, но с мужчинами мы это не обсуждаем!

Вставая с кровати и направляясь к двери, Алекс толкнул эмоциональную тираду:

— Может, только ты не обсуждаешь? Но я понял тебя, теперь буду прикидываться, будто о существовании женщин на планете прознал только вчера!

С чувством закрыл дверь и минут через десять вернулся с двумя прокладками и тампоном в руках. Меня смутило количество:

— Ты где их откопал?

— Попросил.

Меня залило краской, он увидел это, и уже, негодуя, заметил:

— Ты поставила мне задачу, я её решил, как, в общем, и привык делать всегда. Есть проблема — есть выход, есть задача — есть решение. Всё просто.

Кроме растерянного и пристыжённого «Спасибо» я не смогла ничего выдавить из себя ему в ответ. Молча ушла в душ и занялась гигиеной.

Горячие струи несли наслаждение моему телу, но я не могла сосредоточиться на них, потому что мозг усердно работал над вопросом «зубной щётки». Дело в том, что, зная Алекса на протяжении уже довольно продолжительного периода времени, я успела заметить его неординарную чистоплотность и брезгливость. В его квартирах, в тех, что мне довелось побывать, всегда был идеальный порядок. Поначалу я это связывала с наличием прислуги вроде горничной, которая наведывается в определённое время и приводит всё в зияющий вид (она безусловно и была в плане глобальной уборки, потому что Алекс не отрицал этого), но впоследствии я заметила, что он следит за чистотой и сам: после еды посуду он вымывал сразу же; после готовки, хотя и редкой, также всё убирал до первозданного вида; мою пустую кофейную чашку тут же уносил, мыл и водружал в сушку; его вещи никогда не валялись где попало; всё, что было несвежим, тут же отправлялось в стирку; мылся он всегда дважды в день, а то и трижды, а одежду одевал только свежую. Такая оголтелая чистоплотность скорее была странной, нежели нормальной, но я вскоре привыкла и воспринимала её уже как данность. Впоследствии, размышляя над его успешностью, я пришла к выводу, что это стремление к порядку пронизывало его насквозь: он и в бизнесе вёл дела исключительно аккуратно, что, очевидно, и сводило к минимуму его риски и потери, ведь генерировать идеи мало, нужно ещё уметь их талантливо воплощать. Ещё позднее я обнаружила, что у Алекса бизнес зиждется на планировании: краткосрочные, среднесрочные, долгосрочные планы — вот фундамент его успешной корпорации.

Но и это не всё: если за ним понаблюдать долго и пристально, то можно обнаружить, что Алекс брезгливый, а так как это качество не очень мужское, то он очень ловко и профессионально скрывал его. Например, в Париже в ресторанах я не видела, как он разглядывал мою и свою посуду, но несколько раз Алекс вежливо просил поменять некоторые предметы. Тогда я на это не обратила внимания, а вот вчера на вечеринке, не отрывая глаз от него, я заметила кое-что. Женщины флиртуют с ним постоянно, и часто совершают такой интимный жест, как отпивание из его бокала. Алекс мило улыбается при этом, но сам из бокала больше не пьёт, долго вертит его в руках, продолжая беседу, а затем незаметно меняет на новый у подошедшего официанта. Я наблюдала это вчера, замечала на вечеринках у нас дома, но не вникала.

Алекс пил из моей чашки миллион раз, он пользовался моей вилкой, ложкой и так далее, он не раз разыгрывал любимое своё питание из моего рта, вкладывая туда то, что хочет съесть, а затем забирая это своим языком, и при этом всегда возбуждался. Он вытворял в постели со мной такое, что ни о какой брезгливости не может быть и речи, но, получается, только тогда, когда дело касается только меня…

На все эти размышления меня натолкнуло его предложение воспользоваться его зубной щеткой — похоже, он считал это настолько естественным, что моя реплика о негигиеничности удивила, а возможно и обидела его. Я поняла, что Марк абсолютно прав и решила не менять билеты, а аннулировать их: мне не нужно никуда бежать, мне не стоит гордиться, я особенный человек для Алекса, и поэтому мне необходимо научиться жить в его мире, нужно мудро выстроить то, чего я хочу. Ведь я знаю его, пока я ему не надоем, он сможет дать мне очень-очень многое, настолько потрясающее, что любые усилия имеют смысл, а мне нужно лишь немного напрячься, переступить через гордость и пойти ему навстречу. Он словно замёрз снаружи, а внутри его горит всё тот же огонь, мне нужно только подойти и согреть его немного, тогда он оттает, и взамен я получу самый настоящий жар его любви и чувственности, он утопит меня в нежности и ласках, ведь я знаю, он может…

Глава 12

Jaymes Young — Come Back For Me

Спустя ещё неделю Алекс объявил, что ему нужно на вечеринку к знакомым обсудить некоторые дела в непринуждённой обстановке с будущими партнёрами, и что он хочет, чтобы я поехала с ним. Я упиралась, но он заявил, что так нужно, что раньше это делала Ханна, и что теперь я за неё. Я сказала, что работа его женой выматывает меня, но согласилась.

В ванной я долго смотрела на своё лицо: я сильная сейчас, но не всегда была такой. Первые удары и уроки — в Университете, потом первая работа — первые разочарования, рождение ребёнка — стрессы, неудачи, боль, страхи. После рождения сына я открывала любую дверь едва ли не ногами, а ведь когда-то боялась заговорить с чужими людьми, боялась всего, смущалась, стыдилась. Я меняюсь, я адаптируюсь, это происходит произвольно, моя воля тут не при чём. Но сейчас другой случай. В этот момент, в этой точке моей жизни я хочу, чтобы этот мужчина был моим. Я люблю его. До безумия. Я хочу прикасаться к нему, я хочу спать в его постели, я хочу любоваться им, слушать его голос, пить с ним кофе, танцевать, принимать душ, ловить его влюблённые взгляды, отвечать им, касаться его вещей, я страстно желаю всего того, что связано с ним. Я не хочу домой. Я не поеду домой. Я должна изменить поведение, я должна быть сильной, смелой и уверенной. Главное — уверенной. Уверенность даёт силу, успех, удачу. Будет уверенность, а случай проявить себя, показать — всегда найдётся. Нужно двигаться, шевелиться, не сидеть на месте. Перед глазами руки других женщин, обнимающие его, не мои губы, целующие его. Нет, так не пойдёт. Я стильная, сексуальная, стойкая, мощная. Я как ураган ворвусь и смету всё, оставлю только то, что нужно мне.

Я оделась в рваные, но модные джинсы, и широкую майку по верх чёрной, которая прилегала к телу. Широкая, всё время спадала, сексуально обнажая плечо. Алекс окинул меня взглядом удивлённо, но ничего не сказал. А я так вырядилась назло ему и его коллективу, где дамы, одетые в коктейльные платья, стоимостью несколько тысяч долларов, будут вальяжно укладывать свои руки на колени чужим мужьям, томно рассыпать свои сверкающие локоны по обнажённым, загорелым плечам, прямо перед его носом, где одинокий бриллиант, сверкая у основания длинной женственной шеи, призывает мужские губы прикоснуться к ней… Мне важно сейчас подчеркнуть то, как сильно мне наплевать на них и на их каноны. А это закладывает фундамент моей уверенности в себе, основа будет — остальное нарастёт само собой. Я себя знаю.

Алекс вёл белый ламборджини сам, водителя отпустил, значит не собирался пить, значит мы не надолго. Машина летела с диким и почти отчаянным рёвом, мы оба не проронили ни слова.

Вечеринка была скорее светским приёмом, гостей было человек 200–300, огромное количество дорогих машин парковали специально предназначенные для этого люди. Наш парковщик поздоровался и назвал Алекса по имени. Алекс попросил его подогнать машину часа через полтора. Я смотрю на часы, засекаю время. Швейцар на входе также знал Алекса, он приветствовал его по-особенному, с бОльшим почтением нежели тех людей, которые вошли перед нами. Мне было это приятно. Женщинам нравятся сильные мужчины.

The Chainsmokers — Don't Let Me Down (Illenium Remix)

Это было большое мероприятие, в углу огромной террасы, или же это было что-то вроде сада с бассейнами, была установлена сцена, где работали над музыкальным фоном три диджея и ведущий, сыпавший остротами и шутками, веселя публику. Перед сценой — множество маленьких столиков и небольшой танцпол, ближе к дому установлены небольшие шатры с мягкими диванами — именно здесь отдыхали серьёзные люди и решали важные вопросы.

Когда мы вошли, к Алексу сразу же подошёл высокий человек в строгом дорогом костюме, поздоровавшись, начал задавать вопросы, связанные с рынком ипотеки. Вместе они направились к дальнему шатру, Алекс взял меня под локоть и повёл за собой. Нам попадались люди, я сталкивалась с ними, и не почувствовала, как он отпустил меня, не заметила в какой именно шатёр они ушли. Со сцены девушка пела красивым голосом, я заслушалась и решила подойти ближе. Мимо проходил официант с коктейлями, и я взяла себе два — ну, хоть расслабиться и получить удовольствие. Среди этих людей было много знакомых мне лиц: все их я видела на вечеринках у нас дома, очевидно, они кочевали каждый день с одного party на другое.

Музыка разжигала желание двигаться, коктейли уже расслабили меня, и я стала танцевать по-настоящему чувственно, отдаваясь целиком музыке, ритму, толпе. Обернулась — отсюда было хорошо видно всю террасу, увидела Алекса, он что-то говорил парню в рубашке с закатанными рукавами и татуировками на обеих руках и смотрел на меня.

Но не он один, весь вечер меня буровила глазами молодая женщина, моих лет, красивая, фигуристая, с большой грудью и длинными, прямыми, блестящими волосами. У неё была одна особенность — просто шикарные, большие глаза, очень сильно похожие на глаза одной девушки, с которой я однажды встретилась в Париже. Но это точно была не она. Эта девица так упорно меня разглядывала, и её взгляд не выражал ни ненависти, ни зависти, это скорее было любопытство, но не праздное, а какое-то совсем иное… Конечно, её интерес ко мне мог иметь только одно объяснение: она — очередная «бывшая».

Я выпила ещё коктейль и начала, в самом деле, получать удовольствие, мне будто снова было 16… Я вошла в драйв, напряжение последних недель выходило из меня энергичными движениями моих бёдер и рук.

Вдруг музыка прекратилась, ведущий сообщил, что сейчас рубрика — открытое окно, кто, мол, хочет спеть. Никто не хотел, а меня уже тянуло на подвиги. Я подумала, если уж работать женой Алекса, так на полную катушку, с душой так сказать. Сейчас я их развеселю тут всех, пусть знают, что такие жёны, как я, на дороге не валяются.

Уверенно выхожу на сцену. Меня просят представиться, я называю только своё имя. Смотрю на Алекса, он далеко, но чувствую его раздражение. Думаю: «это не надолго». Ведущий шутит:

— Надеюсь, вы не разорвёте нам колонки своим пением!

Все покатываются смехом. А я отвечаю спокойно, медленно, уверенно, алкоголь расплавил немного мой мозг, но я ещё очень хорошо соображаю, и главное все комплексы разъеты:

— Не экономьте на аппаратуре…

— Что вы будете петь?

— Я не знаю, выбирайте вы, может что-нибудь повеселее? — и я чётко имитирую ритм предыдущего танца. Слышу одобрительные крики на танцполе. — В последнее время, говорят у меня неплохо получается копировать Рианну. Ударим?

Consideration — Rihanna

Диджей включает музыку, я сразу узнаю композицию Consideration (клубная жесть речетативом), ведущий протягивает мне листок со словами, но я рукой показываю ему, что мне не нужно и, мол, не мешай и тут же открываю рот, потому что уже пора. Мой сильнейший голос разрезает тело всей этой гламурной вечеринки. Все застыли, все смотрят на меня, все слушают. А я и сама знаю и слышу, что мой голос сильнее всех, кто стоял тут до меня. Те, что на танцполе показывают мне жестами, что, мол, класс, я протягиваю руку и двигаю ею в такт ритма, мои бёдра вторят ей, на танцполе начинают, наконец, танцевать, поняв, чего я хочу от них.

Я пою песню до конца, она короткая и резко обрывается.

Ведущий как клоун выпячивает на меня глаза и говорит:

— Мы прифигели тут все. Откуда ты?

Я отвечаю, немного нетрезвым голосом.

— Ну я как все, вон в ту дверь вошла.

Все смеются опять. Теперь их смешат мои шутки. Он говорит:

— Значит Рианна? Знаешь весь её репертуар наизусть?

— Ну не то чтобы весь, но многое знаю.

Диджей включает следующую песню. Я узнаю её — это Desperado, пою первый куплет и припев, он переключает другую, я снова узнаю, снова пою, и так несколько раз. Танцпол в восторге, некоторые визжат и выкрикивают моё имя. Он включает дальше, и я узнаю композицию Easy love.

Rihanna — Easy Love: https://www.youtube.com/watch?v=f6kOpIiyiBg — обязательно

И пока проигрывает вступающая музыка, я говорю в микрофон:

— О, то, что надо! Ты не против, если я спою её целиком?

— Тебе сегодня можно всё!

Мой голос звонким эхом разливается по террасе, я вижу восторженные глаза танцующих, сидящих за столиками, я вижу глаза Алекса. О Боже, как красиво я пою, как сильно. Что за чёрт в меня вселился? Раньше я так пела только самой себе и только в отчаянно романтичном настроении. И тут мою голову посещает совершенно дурная идея: со следующим куплетом я спускаюсь со сцены и направляюсь к Алексу, медленно и грациозно прохожу сквозь танцующих, смотрю себе под ноги и пою, со всей душой пою, так красиво, как я умею, когда мне очень нужно. Они расступаются, пропуская меня, я медленно продвигаюсь вперёд и достигаю Алекса, вытягивая последние строчки изо всех сил, почти с надрывом. Сейчас, я знаю, будет ритмичный проигрыш ровно в 20 секунд и я успею, я знаю. Я подхожу к нему быстро, резко раздвигаю его ноги, опускаюсь на колени лицом к лицу и целую его так долго и так страстно, как делаю это только в постели. Он отвечает мне так же страстно, и с нежностью, и с жадностью, он увлекается, кажется, он забыл даже, где мы находимся, и сколько глаз наблюдают за происходящим, но моё время уже кончается, и я резко отрываюсь от него и вывожу со всей мощью припев. Встаю и, не оборачиваясь, быстро иду обратно к сцене. Я пою, а танцующие уже сделали для меня живой коридор, я возвращаюсь быстро и допеваю песню до конца на сцене.

Глаза ведущего горят, он говорит восхищённо:

— Ты не только потрясающе поёшь, ты ещё и устраиваешь шоу?

— Если я ещё выпью, я и не такое покажу, — отвечаю я.

На террасе уже смеются все и в шатрах тоже. Я слышу крики «Давай ещё!». Я снимаю свою обувь, и все понимают, что шоу продолжается.

— Зачем ты разулась?

— Когда ближе к Земле — голос сильнее, — я знаю, что говорю немного с ошибками на английском, но мне наплевать. Три коктейля уже совершили революцию в моей голове, и выволокли мой разум на площадь возмездия…

— Ты сейчас поцеловала одного человека, ты хоть знаешь, кто это? — спрашивает ведущий.

— Конечно, знаю, я приличная… женщина, — мой голос немного нетрезв…

— Но тогда ты знаешь наверняка, что все девушки Сиэтла мечтают быть с ним. Аккуратнее, не дразни их! Они могут свернуть тебе шею, зайка!

— Ты много болтаешь. Включай музыку.

Но он не унимается:

— Ты, наверное, и сама мечтаешь о ночи с ним, но тебе ведь сегодня можно всё, правда Алекс?

Алекс кивает, похоже, ему нравится это шоу, а мне не очень. Я говорю:

— Мне не нужно мечтать о нём.

Публика замолкает, стоит тишина. Спустя несколько мгновений голос ведущего недоумённо спрашивает:

— Почему?

— Потому что он мой муж, он итак будет со мной этой ночью.

Patricia Kaas Il mе dit que je suis belle: https://www.youtube.com/watch?v=bfSgP2RWtKQ

Вся терраса взрывается, но это полоскание моих отношений с мои супругом не входит в мои планы. Я говорю диджею на ухо, что делать. И он включает музыку для композиции Patricia Kaas Il mе dit que je suis belle (Он говорит мне, что я красива…). Снимаю верхнюю майку и остаюсь только в чёрной, которая обтягивает меня, сексуально показывая мою грудь и талию. Снимаю резинку с волос, и они рассыпаются по моим плечам. А ведь у меня, длинные, густые, красивые волосы, если я и выгляжу эффектно, то только так. Терраса, одобряет это протяжным гулом.

Я пою на сексуальном, медово-кремовом, ласкающем французском, мой голос, словно и не мой вовсе, совсем не такой, каким я пела до этого, но сильнейший, он стелется, он накатывает волнами, возбуждает, поражает, потрясает. Это одна из красивейших песен, и я пою её волнительно, я знаю, я вижу по глазам, которые восхищённо смотрят на меня отовсюду. Припевом просто разрываю их сердца, люди встают из-за столиков, я вижу, как из шатров некоторые выходят и идут к танцполу, они хотят разглядеть меня поближе.

Я допеваю, смотрю на часы, 1.5 часа подходят к концу, пою ещё одну, более динамичную композицию Адель с символичным для меня названием Why do you love me и сообщаю, что всё мол, шоу окончено. Но люди не дают мне выйти со сцены, они просят ещё. Я говорю, что у меня появилась идея, и я спою ещё только одну песню. Сажусь на высокий стул прямо на сцене для того, чтобы спеть бесконечно красивую лиричную песню Адель — When we were Young. Для всех это просто красивая песня, но не для меня. Я услышала её недавно, уже живя в Штатах, и была поражена, потому что это мои слова, мои мысли. Это песня о красивом мужчине, который сводит с ума всех вокруг, но он связан со мной. Мы знали друг друга когда-то, и он был другим, он любил меня. Эта песня о нём, об Алексе, её мелодия и надрыв отражают мою душу, мои чувства к нему.

Adele — When We Were Young

Я пою и стараюсь не смотреть на Алекса, но у меня не получается, ведь я пою только для него, обращаюсь только к нему: Уделишь мне минутку Перед тем, как я уйду? Потому что я провела одна всю ночь В надежде, что ты тот, кого я когда-то знала…

Everybody loves the things you do

From the way you talk

To the way you move…

Everybody here is watching you

'Cause you feel like home

You're like a dream come true.[6]

But if by chance you're here alone

Can I have a moment?

Before I go?

'Cause I've been by myself all night long

Hoping you're someone I used to know.[7]

You look like a movie

You sound like a song

My God

This reminds me,

Of when we were young.[8]

Алекс всё понимает, ведь ему не занимать проницательности, встаёт и медленно подходит к сцене, слушает и смотрит на меня глазами, полными любви и восхищения. У него в жизни всё самое лучшее: самый большой и красивый дом, шикарные автомобили, яхты, любимая работа, популярность, друзья, бесконечные знакомства и жена… тоже лучшая. Сегодня, кажется, это поняли все: я представилась самостоятельно со всей эффектностью, какую только можно было представить себе. Да, это была моя презентация, мой выход, пусть знают все, какой должна быть жена Алекса! Я могу всё: могу вылечить, могу убить, могу с ума свести, могу любить, могу поспорить со смертью, могу суп сварить и ребёнка родить, могу спеть… спеть так, что любая душа развернётся, откликнется…

Алекс подаёт мне руку и, продолжая петь, я спускаюсь к нему, он берёт мои руки в свои и смотрит мне прямо в глаза. Романтичнее нас нет в это мгновение, все смотрят на нас, затаившись. Все ждут, но ничего не происходит, и не произойдёт, ведь Алекс не из тех, кто станет выставлять на показ самое дорогое, он не из тех, кто будет устраивать шоу, чтобы удовлетворить чужое любопытство. Мы живём в мире парадоксов: такому популярному и любимому всеми Алексу совершенно безоговорочно наплевать на людей, на сплетни, на чужие мнения, на чужие мысли о нём. Я вижу его глаза и… и боюсь даже думать о том, что он сделает со мной сегодня ночью…

Мы едем домой в полнейшей тишине, он не смотрит на меня, я на него тоже, я устала. Он ведёт спортивную машину быстро, дерзко, сексуально. Почти всё, что он делает, возбуждает меня. Я знаю, что случится, когда мы приедем, он тоже, поэтому белый ламборджини несётся с бешеной скоростью.

Deep In U — TAWk

Мы входим в наш дом, я иду первой, он за мной. Не говорим друг другу ни слова, но оба чётко знаем, что делаем. Мы поднимаемся по лестнице, мы в спальне. Алекс снимает пиджак, футболку, я стягиваю свою. Он приближается и целует меня в шею, я повторяю за ним. Он втягивает носом запах моих волос, затем поднимает голову и смотрит на меня — его глаза одурманены, веки приопущены, он дышит тяжело, учащённо, его губы приоткрыты в нетерпении, в ожидании, в предвкушении. Я знаю, этой ночью его губы и язык будут поглощать меня, исследовать каждый миллиметр моего тела, я знаю, его поцелуи оденут меня полностью, его язык оближет всю мою кожу, где бы она не была… Всё это я знаю наверняка, ведь я не впервые смотрю в его тёмные, почти чёрные, переполненные страстью и желанием глаза, и я кое-что уже умею читать в них…

Его ладони сжимают мою голову, он смотрит в мои глаза — это обязательно для него, он должен видеть их, так происходит всегда. Не знаю, что он находит в них, но от этого зависит всё то, что он будет делать дальше. А дальше, он быстро снимает с меня мои дырявые джинсы, в которых я вышивала на сцене каких-то полчаса назад, и кладёт мои руки на свой ремень, его глаза умоляют раздеть его, обнажить его тело…

Я пытаюсь расстегнуть его дорогой ремень с заумной прямоугольной пряжкой, с трудом преуспеваю в этом, но Алекс терпелив сегодня, он ждёт…

Стараюсь стянуть с него джинсы, но они слишком узкие, мне приходится запустить руки под них, чтобы ухватиться, как следует. Я чувствую его кожу, и это возбуждает меня, ведь я так давно не прикасалась к нему… Алекс дышит часто, скрывая с трудом своё нетерпение, но он никуда не спешит, у него полно времени, оно полностью принадлежит ему. Наконец, я расправляюсь с его чёртовыми модными джинсами, и теперь его очередь снимать с меня бельё, и я в предвкушении…

Именно в нём, потому что Алекс тот редкий мужчина, который может довести до экстаза лишь тем только, как снимет бюстгальтер: касания его пальцев так нежны и так волнительны, они случаются именно там и только тогда, где и когда должны случаться для полнейшего расплавления моей стойкости, целомудренности, гордости… Освобождая грудь от ткани, он словно ласкает её взором, и тело просится в изнеможении упасть в его объятия… А ведь он ещё и не начинал своих игр…Это даже не начало, он только раздел вас…

Но я стойкая, я никогда не падаю в объятия мужчины сама, ему придётся заставить меня сделать это. Отступаю назад к кровати, он идёт за мной. Смотрит. Смотрит на меня, как удав на кролика — ещё немного и съест. И всё, дальше секс. Бешеный, сумасшедший, ненасытный. Он не дал мне спать в эту ночь вообще, я уже не могла дождаться, когда ж он успокоится. Я заморила его голодом за эти недели, бедный, он никак не мог насытиться. Мы делали это раз пять, или шесть, может даже и семь, я не помню… Меня распластало от усталости так, что я в прямом смысле отключилась под утро, расслабленная, уставшая, удовлетворённая. Засыпая, всё ещё ощущала его губы и горячее дыхание на спине, ягодицах, но сознание уже растворялось в сладостной дрёме, рассеивалось с одной лишь только мыслью, с уверенностью, что за все эти месяцы с момента его выздоровления у него не было никого кроме меня…

James Arthur — Can I Be Him

Я проснулась в полдень, и, о чудо, смотрю и вижу, Алекс рядом со мной, спит как младенец. Совершенно выбился из сил, бедолага. В моей голове одна за другой стали всплывать картины того, что он творил этой ночью, и я почувствовала, как краска заливает мне щёки. О Боже…

На полу лежит его телефон, там десятки пропущенных звонков, он звонит и звонит беззвучно. А мне наплевать, пусть звонит. Я поднимаюсь тихонько, иду в душ.

Вымывшись, долго и внимательно рассматриваю своё отражение в огромном зеркале. Мне запомнился этот эпизод, тогда случилась моя первая в жизни тотальная самопереоценка. Моё стройное тело будто и не моё вовсе: абсолютно плоский рельефный живот — такого у меня не было даже до Алёшиной беременности — результат лишь нескольких тренировок с профессиональным инструктором; мои ноги больше не худоваты — они идеально стройны и наполнены мышцами в тех местах, где до этого не хватало объёма; моя кожа бархатная, без единого изъяна, больше не белая с голубым оттенком, а лишь слегка позолоченная строго рассчитанным профессиональным косметологом посекундным временем в солярии; шикарные блестящие волосы — они и были всегда красивыми, но теперь за ними ухаживают лучшие стилисты Сиэтла. Я смотрю на своё отражение и не могу узнать себя — я ничем не хуже гламурных красоток, оказывается. Я не сделала ничего особенного, ничего кардинального, я лишь подчеркнула свои достоинства, слегка подкорректировала недостатки. Вывод: красота — это труд и деньги. Много денег и немного профессиональных и моих усилий.

Выхожу, Алекс всё ещё спит, удивительно, впервые вижу, чтобы он так крепко и так долго спал. Иду к детям, Эстела уже развезла их по школам, я благодарю её, а она смотрит на меня лукаво и светится. Она рада, когда у нас всё в порядке. Она не хочет, чтобы моё место занял кто-то другой. Я пью кофе и я… удовлетворена. Закрываю глаза и вижу его губы, его тело, его взъерошенные волосы — это моя работа. Я открываю глаза — дом, закрываю — секс… я как желе, дайте мне сосуд, чтоб я могла сохранять форму…

Алекс спустился скоро, он уже был после душа, от него пахло свежестью, туалетной водой и шампунем. Одет в деловом костюме, в руках всё тот же планшет и телефон, которые я уже начинала ненавидеть. Он хотел кофе и ехать на работу, но увидел меня, подошёл и поцеловал в губы. Долго, сладко… Эстела заметила это и сбежала. Я поняла зачем. Люди, которые живут с ним, знают его лучше, чем он сам себя знает. Его поцелуй только на мгновение задержался на дольше, чем нужно, но уже поздно…Чашки со стола полетели на пол, то, что было на мне одето, я уже и не помню что, было содрано с меня, он хотел расстегнуть свою рубашку, но бросил её, это было слишком долго… для него. Мы делали это прямо на барной стойке, его губы жадно ласкали мою кожу, его руки обводили мои контуры, им всё было мало. Мне было хорошо, но в голове пронеслось, что он стал через чур уж сексуально голодным после своей болезни. Что-то перевернулось в его голове. И вот всё кончено, он влажный, рубашку нужно будет уже сменить ему. Алекс словно прочёл мои мысли, расстёгивает и стягивает её с себя, теперь, наконец, он полностью голый, я вижу его рельефное, невыносимо сексуальное тело и опять хочу… Он смотрит мне в глаза и, похоже, понимает это, я запускаю руки в его волосы, Боже, как я люблю их ласкать, как я ценю их теперь, когда они, наконец, есть у него, он и сам не знает, как они восхитительны, как сводят меня сума… И мы снова делаем это, я не закрываю глаз, я любуюсь как играют мышцы на его теле, как всё больше и больше темнеют его глаза, как приоткрываются его губы, выдавая его неуёмную похоть, как сползает капля пота по его щеке и падает на мой живот… И это созерцание доводит меня до состояния полнейшей отстранённости от Земного мира… Такие моменты, мгновения, когда я забываю кто я, что я, зачем здесь и почему, возможны только с Алексом, ничего подобного я не испытывала никогда в жизни, более того, я и не подозревала, что такие ощущения вообще возможны…

Я кричу в сладострастно-упоительном наслаждении, но внезапно открывается дверь, и я вижу лицо, оно знакомо мне, это Марк. Его глаза натыкаются на мою влажную и обнажённую грудь.

— Чёрт, Алекс, сколько можно, — он закрывает рукой глаза и отворачивается. — Алекс, это серьёзные люди, они не могут ждать столько, ты доиграешься, мы потеряем контракт! Блин, мы так и думали, что вы тут трахаетесь без остановки. Вы спали вообще?

Алекс не сразу, но приходит в себя, он зол, потому что не успел, в отличие от меня: Марк ворвался в самый пикантный момент… Алекс отпускает меня, ласково заворачивает в свою рубашку, у него немного дрожат руки от едва сдерживаемого желания закончить начатое, я ухожу и слышу, как они спорят громко внизу. Но мне нужно в душ, я вся мокрая и опять уставшая. Этот секс словно выпил меня без остатка, но мне отдыхать некогда, нужно ехать в автошколу, получать водительское удостоверение. В Штатах, если ты не водишь машину сам, ты словно без ног и без рук.

Глава 13

В один из вечеров мы расслабляемся на нашей террасе, я, Алекс, его ближайший круг из всё тех же пяти лиц и мои новые друзья Ирина и Виталий, с которыми я недавно познакомилась на курсах английского, которые мне, к слову, ничего не дают кроме общения с бывшими соотечественниками. Да, я тоже приглашаю своих друзей иногда. Это моя принципиальная позиция, я не могу и не должна быть частью чьей-то жизни, его жизнь, как и моя тоже должна вплетаться в венок общего сосуществования, терпения, понимания.

Мы говорим о дороговизне жизни в Штатах, о тех переменах, что происходят сейчас во внешней политике и во внутренней жизни страны, о том, что возможно ждёт нас впереди, но беседа наша не увлекает ни Алекса, ни Марка, эти двое сидят оба, едва сдерживая зевоту. Если бы не Анна с Кристен, то у меня сложилось бы впечатление, что с моими друзьями общаюсь только я.

Внезапно Марк делает предложение:

— Лер, а не спеть ли тебе песню?

— Даже не знаю… Как то настроение не то.

— Настроение не проблема, у меня есть классный рецепт коктейля, вставляет на раз, Алекс, помнишь вечеринку у Дженет? — оба смеются.

— Я без музыки не пою.

Марк таращит на меня глаза и восклицает:

— Как без музыки, а мы на что? Алекс, пошли в гараж.

Через пару минут они вытаскивают на террасу профессиональную гитару, усилитель, ударные и ещё какие-то музыкальные приблуды, в которых я уже совершенно не разбираюсь. Быстро они всё это подключают, настраивают, Алекс берёт в руки гитару и начинает нежно перебирать струны, и, к своему удивлению, я слышу прекрасную музыку, я и не знала, что муж мой и на гитаре играет так профессионально. Но его пальцы лишь пытаются вспомнить какую-то мелодию из давно забытых нот, но вот, наконец, он, кажется, восстановил в памяти недостающие аккорды, теперь его руки увереннее, а пальцы смелее перебирают струны, более дерзко, чувственно. И вот я уже узнаю эту мелодию: вместе с Марком они играют невероятно красивую балладу из репертуара группы Queen. Мы слушаем зачарованные, а я и мои гости ещё и удивлённые, потому что Алекс и Марк играют по-настоящему красиво, талантливо.

Когда рука Алекса извлекает последний аккорд из семиструнной красавицы, он обращается ко мне:

— Ну, ты выбрала песню?

— А я должна выбирать?

— Ну, ты же петь будешь…

Вмешивается Марк:

— Лера, ты просто покорила меня, когда пела на французском на вечеринке! Это было невероятно красиво! Чья это была песня?

— Патриссии Каас…

— Кто это?

— Французская певица, очевидно, — отвечает ему Алекс с иронией.

— Боже мой, какие вы оба тёмные! Как же можно не знать Патрисию Каас!?

— Ну, я то знаю её, мы разбирали песни на уроках французского, — говорит Алекс, а я думаю: «Ну конечно, нет ничего, о чём бы ты не знал или не умел».

— Ладно, раз вам понравилась Патрисия, споём что-нибудь из её репертуара.

Но я уже знаю, что буду петь, ищу в планшете ноты, передаю их Алексу. Он быстро пробегает глазами, его пальцы уже извлекают первые аккорды, а я жду, пока он будет готов.

Наконец, он говорит:

— Ничего сложного!

— Une fille de L'Est, что означает «Девушка с Востока», — объявляю я.

Patricia Kaas — Une fille de l'Est

Алекс начинает играть, а я петь песню нежнейшей текстуры с истинно французским шармом, романтичностью и проникновенностью. Французские слова сами как музыка ласкают слух, а звуки гитары в руках Алекса лишь дополняют их, оттеняя изысканность и душевность этой песни. В ней есть смысл, глубокий, мудрый, но мой избранник не менее мудр и глубок, чтобы понять его:

Оттого, что в наших небесах не так много света,

И здесь нет моря,

Голубой цвет живёт в наших глазах,

И именно в наших глазах можно потеряться.

Быть может, это из-за солнца,

Которое забывает нас на долгое время,

Мы хотим золота, как в Марселе,

И оно поселилось в наших светлых волосах.

В этот момент Алекс поднимает свой взгляд на меня, ведь это у меня голубые глаза и золото в волосах, ведь это я девушка с Востока. Кажется, он понимает, что эта песня обо мне, и с этого момента уже не отрывает своих глаз от моих. А мой голос продолжает ласкать слух чувственными французскими строками:

Я из той страны за горизонтом,

Которая звучит как война, как вечная зима.

И если ты хочешь понять меня

и по-настоящему узнать меня,

Я — в каждом моём слове, в каждом из моих жестов —

Наши глаза не отрываются друг от друга, я пою, он играет, и кажется, что в этом пространстве музыки, чувственности, нежнейшей утончённости слов этой песни существуем только мы вдвоём, а те, что наблюдают за нами, потрясены этим, проникнуты невольно чужой тайной, чужими чувствами, чужой страстью…

Здесь холод морозит тела,

Но и жара может сжечь.

У нас всё становится ярким и сильным,

Мы ничего не делаем наполовину.

И все эти кресты и траншеи,

Мы знаем здесь цену крови,

Абсурдность сражений,

В которых умирают с обеих сторон.

Я из того края, из языка, из истории,

Которая звучит далеко, звучит как бой и память,

Та, что видела моё рождение,

которая сделала меня такой,

Страна и характер, которые остаются во мне.

Я ото всех этих достойных

В своём молчании людей,

Где слово есть слово, где обещание что-то значит.

И если ты сумеешь понять,

Кто я, когда люблю или ненавижу,

Я подарю тебе открытую любовь,

Простую и искреннюю

Девушки с Востока.

Когда я заканчиваю петь, на террасе повисает тишина, наши гости боятся сказать что-либо, боятся ворваться в наше оторванное от реальности облако уединения и откровенности. Да, так уж повелось, что мы общаемся песнями, не я это придумала, я всего лишь веду эту линию дальше, если нельзя говорить, но можно петь, так почему же мне не сказать ему всё песнями? А их много, так много, что я могу говорить и говорить, и пусть он слушает, пусть внимает так, как может, как ему удобнее, как проще, как доступнее…

Марк смотрит на меня умоляющими глазами:

— Спой ещё что-нибудь на французском, пожалуйста! На этот раз я сыграю на гитаре для тебя.

Алекс кидает недобрый взгляд на своего друга, но гитару уступает. Садится напротив меня и смотрит снова мне в глаза.

Natasha St-Pier — Tu trouveras

Я даю Марку ноты к песне Natasha St-Pier — Tu trouveras — ещё одно мелодичное, душевно- лирическое признание ждёт моего Алекса. Вижу, он напрягся, он понял уже, что просто песен я не пою, все они — мои невысказанные речи к нему.

Как и у всех, у меня есть свои недостатки,

Я не всегда нахожу нужные слова,

Но если ты читаешь между строк,

Ты найдешь в моих песнях,

Все то, что я не смогла тебе сказать.

В них есть опечатки,

Немного путанные признания в любви,

Несмотря на мои неловкие согласия,

Ты найдешь в моих песнях

Все то, что я не осмелилась тебе сказать

Ты найдешь…

Мои раны и мои слабости,

В которых я признаюсь лишь на половину,

Мои промахи, мои оплошности,

И любви, больше чем нужно

Я так боюсь, что ты оставишь меня

Знай, что если я все время перебарщиваю,

То это все для того, чтобы ты остался со мной

Остался со мной.

Ведь есть и другие, которых ты полюбишь

Намного красивее и сильнее меня

Я, конечно, уступлю им место

Когда мне уже будет нечего сказать

Тебе в лицо в своих песнях

Время делает вас бесчувственным ко всему,

К иллюзиям, к предательским ударам

Если я не смогла тебя удержать,

Знай, что в моих песнях

Все то, что я не смогла тебе вовремя сказать.

Вдруг Кристен говорит:

— Смысл этих песен, похоже, понятен только вам двоим? И не важно, что они на французском, которого мы не знаем…

Но отвечаем ей не мы, а Марк:

— Какая разница, в чём смыл и для кого он предназначен, ничего более красивого я не слышал никогда в своей жизни.

— Да, поёт она потрясающе, — говорит Анна. — Алекс, где ты её нашёл?

— Далеко отсюда, — отвечает он, всё так же, не отрывая своих глаз от меня. — Но и там таких больше нет.

— Ты собираешься сделать из неё звезду?

— Нет, она нужна мне не для этого.

— А для чего?

Снова виснет молчание, и этот вопрос никто не удостаивает ответом, а мне хотелось бы его услышать, наверное, сильнее всех присутствующих вместе взятых мне хотелось бы знать, для чего же на самом деле я нужна ему?

Глава 14

CMA — You're Free

Штат Вашингтон расположен на северо-западе США и граничит с Канадой. Именно здесь находятся одни из самых чарующих и живописных природных ландшафтов на планете: необычайное сочетание гор, скалистых возвышенностей и равнин, океанского побережья с широкой линией прибоя, заливов и озёр. Растительность здесь преимущественно хвойная — высоченные ели и сосны, пихты, лиственницы создают ощущение сказки. Недаром именно это место излюблено Голливудом для съёмок. С Канадской стороны те же ландшафты, но уже в провинции Британская Колумбия — самом благоприятном месте для жизни на земле по совокупности факторов, а Ванкувер, крупнейший город в этой части Канады, много лет лидирует в рейтинге лучших городов мира для проживания, что делает его немыслимо дорогим с точки зрения покупки и аренды жилья. Алекс много работает в Канаде, именно здесь он возводит большую часть своих проектов, покрывая ажиотажный спрос, многократно превышающий предложение.

Однажды в субботнее утро, только вернувшись с пробежки, он разбудил меня своим поцелуем и, вручив чашку с горячим кофе, сообщил:

— Просыпайся! Сегодня я хочу показать тебе кое-что. Собирайся поскорее, потому что нам ехать около трёх часов.

— С детьми?

— Нет, давай с детьми в следующий раз. Хочу, чтобы ты увидела это место впервые в полном покое, чтобы ничто тебя не отвлекало. Вернёмся завтра вечером. С Марией я уже договорился, на выходных дети погостят у неё, им будет весело, Мария целую программу развлечений придумала.

Я собираюсь нехотя, потому что за окном пасмурно, холодно, пролетает мелкая морось — типичная погода для Сиэтла и окрестностей. В такую погоду хочется сидеть дома, читать книгу, укрывшись тёплым пледом и согреваясь горячим ароматным кофе. Я взглянула на мокрую широкую спину своего мужа, только вышедшего из душа, и подумала, что горячего, скорее всего, мне достанется с лихвой в этой поездке.

Мы сели в машину, и Алекс сообщил с присущим ему воодушевлением:

— Мы едем в Ла Пуш, в национальный парк Олимпия, покажу тебе одно из самых красивых мест на Земле.

— Самое красивое место на земле в Испании в Паламосе, на той одинокой смотровой площадке, где никогда никого нет, кроме тебя, ветра, лазурного ласкового моря, терзающе красивой марины с белыми яхтами, где ты так самозабвенно целовал меня…

Алекс посмотрел мне в глаза с такой мукой, что мне захотелось провалиться — только для меня эти воспоминания были волшебными, для него — болезненными…

В дороге мы слушали музыку и ни о чём не говорили. Оказалось, у нас вообще нет никаких общих тем для бесед, и я уже начала думать, что то, что когда-то объединяло нас, исчезло безвозвратно.

По приезду мы сразу же пообедали в ресторане, бросили сумки в отель, расположенный на самом берегу, и, не раздеваясь, отправились гулять. Алекс держался обособленно, даже отчуждённо, он следил за мной, за моей реакцией, за тем, насколько впечатлит или наоборот оттолкнёт то место, которое покорило его. Казалось, он пытался понять, осталось ли у нас хоть что-то общее?

Место действительно завораживало своей красотой, но красота эта была грустной, тоскливой, почти больной, депрессивной.

Прямо над берегом на краю обрыва вздымались ввысь необычно густые вековые сосны, высоченные, с толстыми, искривлёнными ветрами и суровостью жизни стволами, такой мощи и такой породы деревья я видела только здесь, в штате Вашингтон. Океан словно выел часть леса, разбросав серые мёртвые стволы погубленных им деревьев по широченной линии океанского прибоя. Небо, казалось, соперничало в своей серости с темнотой простиравшегося под ним буйного океана, бурлящего гигантскими волнами, растекавшимися огромными живыми потоками по мокрому, почти зеркальному, совершенно светлому песку, разрываемому местами каменными волунами, скалами. Да, это место определённо было необыкновенно красивым, даже сказочным, нереальным, устрашающим и покоряющим одновременно. Глаза впитывали чарующие красоты, а сердце стонало от внезапно нахлынувшей тоски осознания мелочности нашей жизни, её переживаний, да и ничтожности самого факта нашего существования в сравнении с грандиозностью жестокого океана, скалистых обрывов, покрытых древними деревьями, бесконечно глубокого неба… Этот необыкновенный пейзаж заставлял мысли двигаться в совершенно ином, непривычном направлении — думать о смысле, о сущности, об идейности всего.

Алекс смотрел на меня искоса, и в глазах его была и любовь одновременно, и какая-то отчуждённость. Несмотря на то, что теперь мы были женаты, на перемирие, на более, чем частый, неудержимый, а порой даже и дикий секс, между нами не было близости. Мы не говорили, мы молчали. Молча жили, молча растворялись друг в друге по ночам, молча пересекались иногда в доме или на террасе. Я боялась его, это был не тот человек, которого я когда-то знала: с открытым взглядом, сердцем, жизнерадостный, весёлый, несущий добро и умиротворение своей лаской, нежностью, своими словами. Тогда я не ценила всего этого, не замечала, не понимала. Мне вдруг вспомнились его глаза, когда он, усыпанный сверкающими на смуглой коже каплями, набирался сил на бронзовом песке в Испании, после долгого и выматывающего купания с моим сыном в лазурном море… Те глаза были самыми счастливыми в мире, переполненными радостью и нежностью, они дарили мне любовь, и та любовь была необыкновенной, чистой, красивой, преданной.

Я отвернулась: боль щипала мои глаза, и я силилась собраться и не расплакаться. Всё просто: тех глаз я не увижу уже никогда в своей жизни, не познаю больше той волшебной любви, которую он дарил мне бескорыстно, не требуя взамен ничего, кроме того только, чтобы я была рядом с ним… Как он жаждал этого тогда, как просил меня, а я была слепа, глуха и непробиваема для тех просьб. Я стремилась защитить себя и свою семью, и только теперь мне постепенно становилось ясно, как сильно, как жестоко я ошибалась…

Алекс был другим, он был сломлен где-то глубоко внутри, и даже получив то, чего так страстно, всей душой желал, пусть даже и поздно, он не мог вернуться. Когда-то он просил приблизиться к нему, заглянуть ему в душу, теперь же, меня, свою жену, он не пускал в эту сферу близости и доверия, отгородившись молчанием и больным взглядом. Неужели это я причинила ему такую боль?

Безумный ветер своей свирепостью будто пытался напугать нас, срывая капюшон и вырывая волосы, раздувая наши куртки, как паруса. Он усиливался, долго мы не выдержали этой прогулки, и скрылись в своём номере, где могли наблюдать всё тот же пейзаж сквозь стеклянную стену гостиной.

Phaeleh — Breathe In Air Feat. Soundmouse

Я смотрю в окно, размером со стену, у моих ног серый, тоскливый, необъятный и устрашающий своей депрессивностью океан, он словно отражает наши души, и то, что терзает их и то, самое главное, что живёт в них обездоленно, а это наша любовь, которой мы оба боимся, которой не доверяем, которая сделала нас рабами друг друга, и теперь мы оба, да, именно оба уже заложники боли. Мы оба знаем, что должны бежать от неё, но куда? И как не растерять друг друга? Схватиться за руки? Конечно! И мы сейчас сделаем это в постели…

Мы так далеки, так бесконечно, так непреодолимо, так болезненно… Но сейчас, через несколько мгновений соединятся наши тела, и это единственное, что есть у нас сегодня, одинокое место, где мы принадлежим друг другу по-настоящему.

Я всё ещё смотрю в окно и считаю мгновения… мгновения до его поцелуя в мой затылок, откуда по всему моему телу разольётся волна желания, ведь я знаю, я чувствую, что он начнёт именно оттуда, потому что он знает меня, знает как готовить моё тело для себя. Ему нужно это, как воздух, как солнечный свет, как глоток воды, он не станет есть сутками, но без секса он не может, и сейчас ему нужно только моё тело, но он хочет войти в него мягко, влажно, желанно, поэтому сейчас он делает всё то, что делает…

Я смотрю в окно и чувствую дыхание, оно горячее, тягучее, довлеющее над всем остальным, оно томно опаляет мой затылок. Вот он, поцелуй в волосы, самый первый, робкий, нежный, намекающий на едва сдерживаемое желание…

Я чувствую, как его пальцы медленно, едва ощутимо заплетают мои волосы в косу, и кладут её мне на плечо — доступ открыт… Затылок, моё самое чуткое к его ласкам место, обжигает долгий выдох, затем кожей я чувствую губы, язык, лёгкий, игривый укус, от которого в моём женственном и сексуальном теле, помнящем очень многое, очень трепетное, невыносимо чувственное, начинается дрожь, но эта дрожь не от холода, ох, если б только холод мог дарить такое…

И вот они, эти руки, тёплые, сильные, такие желанные, сколько всего они сделают со мной, когда сдерут или медленно и неспешно снимут мою одежду, но это потом, а сейчас они заключают меня в объятия, и я чувствую себя в безопасности, наконец. Вот чего я хочу больше всего! Вот что мне нужно: его руки, его объятия, он один на всей Земле может подарить мне самое главное, то, чего все ищут с самого детства — защищённость… За эту роскошь я заплачу ему всем, что есть у меня, я отдам ему самое ценное — свою душу, своё сердце, но сейчас, я знаю, ему нужно только моё тело…

Его губы дарят мне поцелуи, нежные, нежнейшие, невесомые прикосновения красивых губ к моей шее, я выворачиваюсь ему навстречу, я спешу откликнуться, но это неосознанно, сейчас говорит моё тело, не я, ведь я беспомощна, как и он, только наши тела пока говорят, и делают это талантливо… Мы полностью доверяем им и идём за ними следом, потому что знаем, они приведут нас туда, где мы сможем, наконец, услышать друг друга, сможем любить и доверять, туда, где начнут общаться наши души и наши сердца.

Алекс ещё не начал раздевать меня, а я уже готова растечься по полу плавленым сахаром, он всё ещё терзает мою шею, то целует её, то лижет языком, то слегка прихватывает зубами — такого он ещё не делал ни разу, и ощущения от его ласк потрясающие…

Я слышу свой собственный стон, прихожу в себя, открываю глаза и вижу всё тот же океан и серое небо, ветер порывами гнёт могучие ветви сосен. На мне уже нет одежды, Господи, когда он снял её? Но мне не холодно, вокруг меня его руки, но сам он одет, значит, я должна раздеть его…

Разумно разворачиваюсь и вижу довольные, чёрные из-за расширившихся зрачков глаза — Алекс в предвкушении, знаю, что ждал этого давно, и сейчас в нетерпении…

Я приподнимаю его тонкий джемпер, пахнущий изысканной туалетной водой, стягиваю и прижимаюсь к груди: она горячая, и даже немного влажная, в его теле уже запущены все сексуальные процессы, все реакции.

Традиционно кладу ладонь на дерево с инициалами, это мой устоявшийся с давних времён жест, словно я идентифицирую свою личность на доступ к этому телу…

Я тянусь носом к его шее, она пряная, смуглая, затем медленно, едва касаясь губами, спускаюсь к груди, туда где волшебные вихри очень коротких и упрямых волос покрывают его кожу. Я люблю, я обожаю его грудь, она непросто сексуальна, она сводит с ума: эти волосы его, не редкие и не густые, а как раз такие, которые делают его невыносимо влекущим, покрывают почти всю кожу его широкой груди. Но они так коротки, и так упорядоченно растут, прижавшись к коже, что напоминают морозный узор на стекле: от рук и подмышек стремятся к середине, чтобы встретиться двумя вихрями и вновь разойтись над животом, у ложбинки у основания шеи… Эту грудь безумно хочется целовать, ласкать языком, вдыхать терпкий мужской запах, а потом найти его губы, утонуть в ощущении мягкости, теплоты, нежности, ощутить его язык на своих губах, впустить его дальше и забыться в возбуждении, которое непременно нагрянет сразу же…

Но мои руки знают своё дело: расстёгивают роскошный кожаный ремень, медленно одну за другой металлические пуговицы на ширинке… Мои пальцы касаются нежнейшей кожи на смуглом животе, нарушают порядок таких же коротких волос, как и на груди, но здесь они согнаны в гордую стаю, одурманивающую женское естество, парализующую женскую волю, потрясающую сознание, покоряющую сердца на веки… Я помню свой первый раз, то мгновение, когда мои глаза впервые послали в мой мозг эту картинку… Кажется именно тогда я и перестала принадлежать самой себе… Не знаю, чем это место так сводит меня с ума, но глаза и сейчас невольно стремятся туда, поэтому я разрываю поцелуй, оставляя сладкие мужские губы в одиночестве, а карие, переполненные желания глаза в разочаровании, но я не могу иначе — мне нужно увидеть его, этот смуглый живот, и эту дорожку чёрных волос, спускающуюся ниже, туда, где будут другие ароматные вихри… О, какой там запах…

Мои пальцы распахивают, стягивают джинсы, освобождая всё то, что нам обоим не терпится освободить, едва я успеваю отшвырнуть их в дальний угол, не заботясь о том, что стоят они дороже всего моего кишинёвского гардероба, как мои любимые, самые сильные во всём мужском племени руки уже отрывают меня от пола, и несут в спальню…

Phaeleh — Afterglow Feat. Soundmouse

Утро воскресенья началось для нас в одиннадцать дня. Вернее, в это время оно началось для Алекса, а я проснулась раньше и, стараясь не шуметь, долго читала электронную книжку в смартфоне, подаренном Алексом весте с планшетом и ноутбуком сразу же после вечеринки на яхте. После той же вечеринки в моём шкафу появились тонны дорогой одежды, моего размера, но не совсем моего стиля: если в моём гардеробе преобладали брюки и джинсы, то здесь в основном были платья и юбки. Я знаю, что не Алекс занимался этим, он всего лишь сделал звонок своему личному стилисту. Похоже, только после вечеринки на яхте Алексу дошло, что мне не в чем ходить, я не могу звонить и выходить в интернет, так как у меня ничего нет, всё ж осталось дома, как он приказал. Совершенно определённо Марк прав, то, что очевидно мне, совершенно необязательно понятно Алексу, мы мыслим и видим по-разному, и он, вероятнее всего, обижает меня не со зла, а по недосмотру, он ошибается, но сам же и боится этих ошибок. Он дал мне карточки, чтобы я могла решать все бытовые вопросы, чтобы я могла купить всё, что мне нужно, и мысленно снял вопрос моих нужд и больше к нему не возвращался, ведь его голове было о чём думать итак с лихвой. Но я те карточки ему вернула, ни разу не воспользовавшись, свои запасы денег у меня были, но я хранила их на случай экстренной необходимости — как ни крути, я в чужой стране и в чужом доме. Как только я прямо сказала ему о том, что у меня нет ни телефона, ни прочих гаджетов, как они сразу же появились. Отсутствие платья «для прогулок на яхте» натолкнуло его на мысль о необходимости позвонить стилисту. Всё предельно просто и ясно: чтобы решить проблему нужно чётко поставить её.

Но вернёмся к воскресному утру. Я читала довольно долго и не шевелясь, потому что руки Алекса были обвиты вокруг моей талии, а сам он в точности повторял своим телом мою позу. Воссоединившись в супружеской постели, каждую ночь мы спали именно так, и мне было тяжко, но приходилось привыкать, так как за годы жизни с Артёмом я была приучена к полнейшему независимому комфорту, крутись как хочешь, хоть всю ночь… У меня уже затёк весь правый бок и онемела нога, но я всё ещё терпеливо не двигаюсь, потому что преследую одну лишь цель — дать этому трудоголику выспаться хотя бы один раз за всю неделю.

Наконец, Алекс просыпается. Сонный он смешной и милый до изнеможения, растягивается в обожающей улыбке и губы его тут же тянутся целовать то, что первое попадётся. Наконец, он просыпается до конца и по яркому солнцу, заливающему спальню понимает, что проспал:

— Чёрт! Сколько времени?

Хватает свой смартфон и, недоумевая, проверяет заведённый будильник:

— Ничего не понимаю, я же выставил его на 6 утра! Я точно помню…

— Не ругайся на будильник, — отвечаю ему я, вытягивая, наконец, многострадальную правую ногу, — это я его отключила.

— Зачем? У меня куча дел была запланирована на утро, больше так не делай! — он мягок, но в голосе проскальзывает негодование, как посмела я вмешиваться в «святое» — в планы!

— Алекс!

— Да!?

— Ты решил это воскресение уделить мне, так?

— Так…

— Значит, время этого воскресенья принадлежит тоже мне, так?

— Ну, да…

— Вот я своё время взяла и потратила на твой сон. Больше мне ничего не нужно, потому что сейчас для меня это самое важное: ты мало спишь и никогда не высыпаешься, мало ешь и никогда не отдыхаешь, и всё это действует мне на нервы, потому что я беспокоюсь, что ты снова заболеешь!

Алекс молчит, а я вытягиваюсь уже вся, так как кровь, наконец, вернулась в мою ногу, и стону:

— Блин, у меня всё тело затекло!

Поворачиваюсь к нему и вижу, что глаза его наполнились слезами, да ещё так щедро… Я уже в панике, лихорадочно решаю, что он запланировал нечто важное на утро, мысленно отрубаю себе голову за эту выходку, и шепчу:

— Прости меня, я поняла, я больше так делать не буду…

Внезапно он загребает меня обеими руками, как большой, очень большой котёнок, вжимает меня в себя, и надрывным голосом просит:

— Делай! Делай, пожалуйста, так всегда! Делай со мной всё, что захочешь, ты — самое дорогое, что у меня есть…

Кажется, в эту секунду мы совершили гиперскачок навстречу друг другу, а я так и не поняла, что же его так тронуло?

Mario-M — Let Me Out

В воскресенье погода сделалась теплее, а ветер умереннее, и мы долго гуляли по побережью. Алекс показывал мне чудесные места, мы были в сказочном лесу, влажном, покрытом светлозелёными мхами, даже нашли несколько огромных белых грибов, которых тут много, и «наши», уже разбалованные их обилием, не берут все другие, а сами американцы вообще такой забавой, как сбор грибов, не увлекаются.

В отель мы вернулись ближе к вечеру, нужно было быстро поужинать и выдвигаться обратно, домой, чтобы успеть вернуться хотя бы до полуночи, ведь завтра Алексу на работу, и его будничный будильник выставлен на 5:30. Хотя бы 5 часов пусть поспит…

Я устала, и пока Алекс собирал наши вещи и делал нужные ему звонки, прилегла в спальне ненадолго, но он очень скоро последовал за мной. Постель стала для нас чем-то намного большим, чем место для сна и ложе любви. Это было то место, которое единственное подтверждало, что мы пара, что мы всё ещё супруги, оно давало надежду, что однажды всё вернётся, наши глаза вновь наполнятся счастьем, а сердца радостью, что мы вновь найдём друг в друге родственные души, но на этот раз уже сохраним эту связь, взлелеем её и превратим в то, что Алекс так уверенно описывал мне, сидя на полу своей парижской кухни — в нашу настоящую и счастливую семью.

Мой муж лёг рядом, не отрывая глаз, но и не прикасаясь. Его нерешительность сковывала меня, но я собрала силы и волю в кулак и сделала первый шаг: провела ладонью по его щеке, медленно нежно, наслаждаясь сама и лаская его одним и тем же жестом. Глаза Алекса закрылись, он как никто всегда чувственно откликался на мои редкие ласки, но мне и тогда не дошло, как много на самом деле они значили для него…

Не дождавшись ничего большего, он придвинулся ближе и обнял меня, лаская своими губами мои руки, лицо, шею, грудь и остальные части моего тела, по мере того, как ловко освобождал их от одежды. Вот кто не скупился на ласки, вот кто умел щедро дарить их, доводя до исступления — это Алекс, Бог любви, сломленный и опустошённый, он никогда не изменял себе, оставаясь непревзойдённым любовником. Сейчас я часто задаюсь вопросом: как он вообще терпел меня? Мою тупую упёртость и принципиальность? Мою холодность и бесчувственность?

Да, он терпел и мирился, а недостаток моего тепла с лихвой заполнял своей горячностью, настолько щедро, что её хватало нам обоим…

В тот раз Алекс не задавал мне вопросов по поводу увиденного, не требовал восторженных эпитетов, он молчал, и я поняла, что он просто хотел побыть со мной наедине, что действительно удавалось нам крайне редко — вечерами и в выходные, когда ему случалось бывать дома, дети неустанно висели на мне или на нём, в основном даже на нём, и времени и места для нас двоих, кроме как в спальне, больше не было. Но ведь супруги это не только постель, должно же ведь быть и нечто большее, нежели секс? Должно быть, но у нас этого определённо не было, потому что большая часть нашего уединения в этом волшебно холодном и тоскливом месте прошла всё-таки в постели. Это был единственный язык, на котором мы могли ещё говорить.

Я почувствовала тогда это более, чем явно, и поняла, что если ничего не изменить, долго я не задержусь в его объятиях, а мне уже отчаянно не хотелось его терять. С этого момента я стала придумывать нам общие темы для бесед, общие выходы в город, развлечения, стала интересоваться его работой, о которой он всегда много и вдохновенно рассказывал. Я стала выходить в холл, когда Алекс возвращался с работы и улыбаться ему, а он с ещё более тёплой улыбкой устремлялся ко мне, обнимая и целуя, и эту жажду моей близости после его долгого рабочего дня невозможно было вот так сыграть, я чувствовала, как сильно нужна ему. Потом заметила, что с момента моих тёплых встреч Алекс стал возвращаться домой раньше, пренебрегать не столь важными ужинами с партнёрами и коллегами и ужинать со мной.

Лёд тронулся…

Глава 15. Сейшелы

Justin Timberlake — Suit & Tie (Oliver Nelson Remix)

Богатым быть хорошо. Но богатство сжимает сознание и мир вокруг до значительно меньших размеров. Пока возможности ограничены воображение рисует невообразимые красоты и приключения за пределами досягаемого. Богатство делает эти пределы легко преодолимыми или же вовсе растворяет их, как в моём случае. Вы внезапно осознаёте, что да, красота, восхищение и удивление там были, но ничего сверхъестественного. И даже более того — везде те же самые люди, может быть несколько иные внешне, иначе воспитанные, но те же самые — спешащие на работу по утрам, злящиеся на несправедливость по отношению к себе, гоняющиеся за деньгами и мечтающие о свободе, и не подозревающие о том, что последние два устремления взаимно уничтожают друг друга. Путешествуя много и по всему миру, вы вдруг обнаруживаете, что Земной шар гораздо меньше на самом деле, чем вы представляли себе его раньше.

В июне Алекс отвёз детей к моим родителям на каникулы и заявил, что может позволить себе две недели отдыха, предложив мне выбрать направление. Я выбрала Сейшелы.

Если Испания это очарование, образ жизни и состояние души, то Сейшелы — это рай в чистейшем виде. Наверное, именно с этой поездки я впервые начала ощущать вкус обеспеченности. Алекс выбрал для нас элитное место, впечатления от созерцания отеля и его территории непередаваемы. Во-первых, отель представлял собой множество раскинутых в живописном лазурно-пальмовом ландшафте вилл с собственными бассейнами, несколько пляжей, общую территорию развлечений, рестораны, высотные здания с номерами. Во-вторых, публика в этом месте была исключительно отборная — отсеянная долларом через сито мелкого калибра, куда просочиться могли лишь фигуры со счетами от шести нолей. В защиту Алекса могу сказать лишь то, что он этого не знал, а критерий выбора у него всегда один — комфорт и эстетика жилища. Именно в этом отеле предложили то, что ему понравилось.

Одновременно с нами в фойе администрации закатилась сногсшибательной внешности пара: невероятно знойная брюнетка с очень умными миндалевидными глазами и высокий брутально сложенный шатен. Зашли оба в солнечных очках: шатен от Rey Ban, брюнетка в больших черепашьих Cristian Dior, которые тут же сняла, закусив дужку исключительно ровными, белыми зубами. Портье и швейцары замучались вносить за ними чемоданы и сумки, все из одной серии Luis Vuitton. Брюнетка производила впечатление шикарной, дорогой женщины: светло-серый дорожный комбинезон из красивой, но удобной, слега припорошенной люрексом ткани, полностью закрывающий ноги, грудь, плечи и руки, но оставляющий в первозданном виде невероятно стройную, смуглую спину. У неё был алый, короткий маникюр, алые губы, и алые браслеты. Шатен отличался, во-первых, ростом, во-вторых, особенно выдающейся шириной плеч и мускулатурой. Одет он был исключительно: в кремовые лёгкие брюки и белую рубашку с длинным рукавом из тончайшей ткани. Говорили они по-французски, шатен обращался к брюнетке, называя её Мерседес, с ударением на второе «е». Несмотря на то, что работник ресепшн была занята нами, вошедшую пару тут же выбежали встречать резервные работники. Оформили их быстро, закончив даже раньше нас — наша девушка оказалась медлительной, а Алекс её не подгонял, терпеливо ожидая, пока она разберётся с компьютером и нашими документами.

Меня порадовало наше жильё — не номер в отеле и не апартаменты, а отдельное полупрозрачное бунгало у самого моря, в первой и, вероятно, самой популярной линии. Жили мы отдельно и уединённо, но могли проводить вечера и обедать в ресторанах на территории отеля.

Алекс первым делом направился проверять спальню, завалился спиной на огромную белую кровать и, полежав на ней немного, сообщил коротко:

— Пойдёт.

— А тебя не смущает тот факт, что две стены в спальне стеклянные? Обожаешь же ты стекло! Давай признавайся, выбрал этот отель из-за стеклянных стен?

— Конечно, и их можно закрыть, я уверен в этом. Но, главное, тут есть много другого интересного: во-первых, рестораны европейской кухни, — перечислял он, загибая пальцы, — во-вторых, вечеринки в стиле DUBSTEP, в-третьих, опять же обещана крутая анимация, аквапарк, лучшее обслуживание и смена белья каждый день.

— Да, смена белья — это очень важно.

— Очень. Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Я думаю, нам стоит начать с того, чтобы опробовать эту кровать, — карие глаза лукаво уставились на меня, косясь из под длинных ресниц.

— А я думаю, нам нужно разобрать вещи. Хорошо, что у нас не столько чемоданов, сколько у той пары, что регистрировалась с нами.

— Они не пара.

— Откуда ты знаешь?

Этот вопрос Алекс то ли проигнорировал, то ли не расслышал.

— Насчёт вещей: их разберёт горничная.

— Надо же, какая я тёмная. А ты не испытываешь дискомфорт от того, что твои личные вещи будет брать в руки посторонний человек? Бельё опять же…

— Нет, я привык. Дома ведь тоже у нас есть Эстела.

— Эстела, это как-то привычно уже.

— Ну вот горничные — это тоже со временем становится привычно. Иди ко мне, — он протянул руку и, схватив меня за запястье, потянул на себя, стал жадно целовать и шептать, как он соскучился.

— Алекс!

— А!? — выдохнул он разгорячённый и на мгновение остановился, силясь сосредоточиться.

— Давай душ найдём?

— Ты больше любишь в душе? — спросил он, игриво покусывая моё плечо, когда только успел оголить его.

— Ты знаешь прекрасно, как и что я люблю.

— С тех пор много воды утекло, твои вкусы могли измениться.

— А твои изменились?

— Во всём, что касается тебя — нет!

— Ну вот и у меня так же. Я думаю, нам после дороги нужно помыться, а потом можно заняться сексом.

— Любовью.

— Какая разница?

— Разница есть.

— Мне без разницы.

Алекс удивлённо посмотрел на меня.

— Как без разницы?

— Это два названия одного и того же.

— Вовсе нет!

— Ну и в чём разница?

— Ты знаешь.

— Знала бы — не спрашивала.

— Ты хочешь знать, как эту разницу вижу я, скажи прямо!

— Ну допустим, — сдаюсь улыбаясь, — тебя не проведёшь!

— Ещё как проведёшь, особенно ты.

— Почему я?

— Ну вот сейчас, ты знаешь прекрасно, чего я хочу, но успешно заговариваешь меня.

— А ты соскочил с вопроса, — ухмылку уже не спрятать.

— Разница в том… что в первом случае задействовано только физическое, во втором и духовное тоже.

— У нас задействовано духовное, ты считаешь?

— А ты не чувствуешь разве? С самого первого раза, — улыбается мягко и лукаво, явно в прекраснейшем расположении духа и в предвкушении желаемого.

Целую его нежно в губы, он перехватывает инициативу, страстно проникая в мой рот языком, сплетая его с моим, пробуя меня на вкус, исследуя, лаская. Приятная тяжесть приторной истомой растекается внизу моего живота, но я контролирую ситуацию, отрываюсь, отталкиваю его, уже мучаясь от созерцания его потемневшего, и слегка потерянного в желании взгляда:

— Ты как хочешь, а я пошла в душ!

Простонав протяжно, Алекс поднял руки кверху, и лежал так, пока я разгребала вещи в наших сумках, в поисках своих косметических средств. Как только я, чертыхаясь, нашла их и извлекла из зип-пакета, мой новый муж резко подскочил на кровати, разделся в три секунды и утащил меня в душ.

Aaron Smith — Dancin (KRONO Remix)

Отобедав в действительно отличном ресторане и в плане выбора блюд и в плане сервировки и обслуживания, мы отправились на пляж, где к четырём вечера собралось множество народу. Несмотря на вполне безопасные часы с точки зрения интенсивности солнечной радиации, я нашла для нас шезлонги под соломенным зонтом, выделив Алексу самое теневое место — ему нельзя слишком много солнца. Но и этого мне показалось мало, дополнить систему защиты я посчитала целесообразным при помощи 50UVF крема. Алекс устроил кайф-релаксацию под моими руками и заявил, что если я стану его мазать так каждый день — он готов во всём слушаться и покоряться. Я обнаружила, что он безумно тащится от поглаживаний по его коже.

Нежно массируя спину расплывшегося в улыбке и закрывшего глаза мужа, я решила поразглядывать отдыхающих. На самом деле, это обязательная миссия. Мне нужно сразу определить потенциально опасные объекты и их количество, чтобы сразу настроиться на степень испорченности отдыха. Изначально мне хотелось совсем уединённое бунгало, без ресторанов, анимации и вечеринок, но Алекс решил по-своему, рассудив, что уже через три дня мне станет скучно в таком уединении. На самом же деле, он, похоже, не мыслил уже своей жизни без постоянного драйва, ну или не мог так быстро перестроиться. Я не против музыки, а особенно DUBSTEPа, который распробовала вслед за Алексом на его вечеринках. Но! На него опять станут вешаться тётки и девицы. И меня даже заботит не столько сама моя ревность, сколько необходимость скрывать её, ведь ничего хуже жадной и ревнивой женщины не придумаешь. Тяжело находить баланс между тем, что допустимо, и тем, что нужно пресекать, чтобы не выглядеть тряпкой. У Алекса те же проблемы — он не знает и не умеет пресекать посягательства на своё тело. Как выяснилось, для него женские руки, блуждающие по нему — «это самое обычное дело, буквально со школьной скамьи» — поведал мне Марк на одной из наших домашних вечеринок, догадавшись, что я несказанно беснуюсь, наблюдая за тем, как очередная женская рука, ласкает затылок моего нового мужа.

Итак, мои глаза в режиме пеленгации, тёмные очки позволяют делать это с относительной безопасностью. В этот момент нас с Алексом пристально изучают три объекта, и ещё пять потенциально-опасных дам, время от времени бросающих свои изучающие взгляды.

Основная угроза моему спокойствию — Мерседес, брюнетка из вестибюля. Смотрит на меня как-то не по-доброму, что необычно, потому что чаще всего поклонницы Алекса меня попросту не замечают, не удостаивая чести считаться соперницей… Само собой, интересую её не я, а распластанный на животе, балдеющий Алекс. Учитывая то, что ей действительно тяжело было его разглядеть, ну помимо широкой татуированной спины и чёрной шёлковой макушки, напрашивался только один вывод — она заметила и запланировала его ещё в фойе.

Её спутник — шатен со стальным взглядом, держался обособленно, не касался её и был чрезвычайно серьёзен. Его глаза скользили по публике, задержались на Алексе, затем, явно вытекая из первой задержки, с особенным усердием стали изучать меня. Его манёвры читались на лету: он был занят тем же, чем и я — сканировал контингент в поиске потенциальных конкурентов. Алекс, само собой, попал в список под номером один, а я, как его спутница, изучалась на предмет эффективности в качестве сдерживающего фактора.

Я вытянула губы в сексуальной улыбке и отправила её ему, вложив максимум женского обаяния и шарма. Он не впечатлился. Продолжил своё сканирование и дальше.

Вечером мы заказали ужин в своё бунгало и наслаждались великолепными блюдами наедине.

— Чем займёмся? — спрашивает меня Алекс.

— А чем ты хочешь?

— Я… Ты, скорее всего, знаешь, чего я хочу. Постоянно. Но я боюсь напугать тебя, поэтому сдерживаю себя.

— Этим ты меня не напугаешь.

— Правда? — поворачивается на бок и, подпирая голову рукой, смотрит на меня, снимающую косметику, улыбается и ртом и глазами, играет ямочками на щеках, молодой, красивый, будто и не было ничего: ни прошедших семи лет, ни боли, ни болезни, ни страха, ни унижения. Кажется, вчера только познакомились.

— Правда. Ты всё время забываешь, что я знаю тебя не первый день.

— Это потому, что для меня всё это как будто с нового листа, всё заново, и сейчас самое начало.

— Самое-самое? — меня непроизвольно посещает улыбка.

— Да, и всё возможно. Даже невозможное.

— Если это — самое начало, то почему тогда я сразу замужем?

— А это как в древние времена, супруги знакомятся на свадьбе и сразу в постель, — улыбается ещё шире.

— У тебя всё сводится к постели.

— И это я ещё сдерживаюсь, представь, что было бы, если б я не старался!

Ivan Torrent — Before I Leave This World (Beautiful Orchestral)

От его бесконечно ласковой и тёплой улыбки, буквально светящейся, мне становится так легко, приятно, и правда внезапно возникает ощущение невесомости, той, которая бывает лишь в самом начале отношений, вроде той, что приключилась со мной в парке развлечений, когда Алекс впервые поцеловал меня, или же когда он целовал меня во второй раз мокрую и голую, прижав к своей груди, или когда мы проснулись после первой проведённой вместе ночи…

Блаженная прострация уверенно проявлялась на моём лице, и Алекс заметил это: улыбка радости сменилась улыбкой счастья, скромного, чистого такого, которое хочется спрятать, чтобы никто не увидел и не отнял, не дай Бог. От его бережливости у меня защемило в сердце. Чтобы не выдать своей слабовольной растроганности и не расплакаться, я поспешила увести наши с ним мысли куда-нибудь в сторону, вслед за каким-нибудь разговором.

— Ты совсем перестал шутить со мной, так как раньше, например, это делал…

Через пару мгновений Алекс ответил, перестав уже так широко улыбаться, но не потеряв теплоты во взгляде:

— Это оттого, что я ещё не до конца пришёл в себя. Слишком быстро всё поменялось в… в этой моей жизни.

— Почему «этой»? Ты живёшь в каких-то ещё?

— Все мы проживаем больше, чем одну жизнь.

— Разделяешь теорию Майкла Ньютона?

— Читал его серию, не буду скрывать, но он не первый и не последний высказал эту идею. У Ньютона по большей части выдумка ради сенсации. Я не верю лично ему, но верю, что мы можем возвращаться. Много раз. Больше, чем девять.

— Ну и что ты думаешь, в прошлой жизни мы были вместе?

— Я в этом уверен. И знаешь, ещё что?

— Что же?

— Я думаю, ты была мужчиной, а я женщиной.

— И у нас были дети?

— Насчёт детей не знаю, если по Ньютону, то это другая группа душ, не наша.

— Да, если по Ньютону, то другая. Далеко, однако же, ты зашёл в своих рассуждениях.

— Это не рассуждения, а ощущения. И да, я много думал об этом — было время.

— Мы могли быть ещё просто друзьями. Не обязательно супругами.

— Точно супругами.

— Почему?

— А ты разве не чувствуешь, что происходит, когда мы занимаемся любовью? Когда это случилось впервые, у тебя не было ощущения, что это вовсе не первый раз?

Andrew Belle — In My Veins

То, что он выдал на этот раз, поразило меня. Именно это ощущение и было у меня.

— Это странно, — я посмотрела ему в глаза, — меня удивило больше всего то, что ты как будто не был чужой мне.

Алекс расплылся в широченной улыбке удовлетворения, глаза его улыбались, а сам он буквально светился:

— Ну вот видишь, я же говорю, это было не впервые!

— Я думаю, мы просто долго и плотно общались до этого, и успели привыкнуть друг к другу.

— Нет, это не то. Так это не работает. Плюс, есть ещё гармония.

— Какая ещё гармония?

— У нас с тобой. Ты разве не видишь её? Когда мы любим друг друга — у нас полная гармония. Полнейшая. Это даже не редкость, это уникальность. Если она есть — значит всё, квест пройден, пара найдена.

— Так ты квест проходил?

— Я? Не совсем. Частично.

— Это как?

— Это так, что я не хочу об этом говорить.

— Ну, понятно.

— Иди ко мне, — просит снова мягко.

Я улыбаюсь и ложусь рядом, он обнимает меня за талию, нежно, едва касаясь, целует в губы, выключает ночник и шёпотом говорит:

— А теперь спи, сегодня был насыщенный день у нас. А завра пойдём рассвет встречать. Что скажешь?

— Скажу, что звучит заманчиво, но не ручаюсь, что расстанусь с подушкой в такую рань.

— А если тебя я разбужу?

— Ну это смотря как.

— А как ты хочешь?

— Ну точно не водой из чайника.

— Такого блюда нет в нашем меню.

— А какие есть?

— Есть лёгкие поцелуи в губы, есть страстные, есть ласки, в широком ассортименте и в том числе, сексуального характера. Последний вариант особенно рекомендую.

— Что, всем нравится?

Молчание. За ним внезапно серьёзный и потяжелевший голос:

— Лер, давай сразу договоримся не подначивать друг друга? Ничего хорошего в этом нет. И, пожалуйста, не поднимай больше эту тему, я очень тебя об этом прошу, ладно?

— Ладно. Как Вашей Светлости будет угодно.

Вместо ответа, Алекс разворачивает меня к себе спиной, прижимает рукой к своему горячему телу и говорит уже мягче, но от радости и лёгкости, тех, что жили в нём до моего выпада, не осталось и следа:

— Смотри, какая красота!

И правда, сквозь стеклянную стену, с которой Алекс убрал при помощи пульта штору, виднелось близкое и спокойное море, небо, усеянное звёздами, длинный столб лунного света в зеркальной воде, меланхолично шевелящие широкими лапами пальмы.

— Помнишь, как мы купались ночью? — спрашиваю я.

— Нет. Я же говорю, у меня всё началось два месяца назад.

— Врунишка.

— Уммм, — протяжно стонет, зарывшись носом в мой затылок. — Твои шампуни, или что там у тебя, из волос не выветрились ещё, а вот шея уже пахнет тобой, — воркует тихонько.

— А то, что после купания было, тоже не помнишь?

— Неет!

— Напомнить?

— Дааааа! — в голос возвращаются утраченные счастливые нотки.

Я поворачиваюсь снова к нему, целую его лоб, щёки, у основания роста волос правда появился его запах, пряный, сладкий, такой нежный, едва уловимый, но такой желанный, как особый эфир, порождающий во мне желание отдаться ему.

Под простынью нащупываю его тело, Алекс совершенно без одежды, всегда спит так. Глажу его горячие мышцы, провожу руками по груди, с наслаждением обнаруживая на ней редкие и короткие, но такие упрямые волосы.

Слышу уже как часто он дышит, бедром ощущаю, что давно пылает желанием, но старается сдержать его, скрыть. А зачем?

Моя ладонь ложится на его щёку, и я в полумраке метко, с первой попытки нахожу его губы, горячие и жаждущие, пару мгновений ловлю его дыхание, потом прижимаюсь к ним своими, отрываюсь и снова возвращаюсь, но уже чтобы попробовать их на вкус, проведя нежно кончиком языка. Они сладкие почему-то, хотя сладкого мы не ели. От моих происков Алекс со стоном впивается в мои губы снова жадно, но нежно захватывая их, его язык с неповторимой сладостью ласкает мой, вылизывает моё нёбо, каждый уголок, хочет найти и заново познать в нём всё, что там есть, но делает это так умело и так сексуально, что стоны вырываются уже из меня.

Его рука ловко стаскивает с меня шёлковую рубашку, бельё, а я думаю: «Зачем одевала? Ведь знала же, что всё равно снимет!»

Future World Music — World Of Dreams

Утром мы встаём рано и идём встречать рассвет. Краски на этом острове такие яркие, что кажется, будто ты попал на открытку или обои для рабочего стола. Красиво так, что не хватает слов, чтобы описать это: песок белоснежный, вода лазурная, море ярко синее, небо розово-голубое с золотыми разливами. Солнце появляется медленно, постепенно заполняя ярким светом умопомрачительные ландшафты, углубляя краски в их яркости и благородности оттенков. И вот во всём этом великолепии мы купаемся в неглубокой лагуне, где вода настолько прозрачная и голубая, что кажется, это и не море вовсе, а какой-то изысканный бассейн или даже ванна. Вода настолько тёплая, что даже утром не освежает.

— А тут акулы водятся? — спрашиваю.

— Водятся. Но от них и от медуз стоят заслоны, вон те белые буйки вдали видишь?

— Да.

— Под ними металлическая сетка. Она и защищает. Но тут есть отели и без этой защиты, и ни одного случая нападения. Хочешь, возьмём яхту и поныряем в рифах? Там такая красота! Как в аквариуме! И акул можно увидеть, но они не нападают.

— Нет уж, спасибо. Акулы — это развлечение не для меня.

Смеется ласково мне прямо в ухо и целует.

Потом мы совершили нечто совершенно невзрослое — занялись любовью прямо на тёплом песке. Людей вокруг не было, но теоретически в этих кустах повсюду могли бы заседать и папарацци. Но Алекс любил меня так нежно и так страстно, что я умудрилась забыть об опасности, и в тот раз, Слава Богу, нас никто не застукал.

— Ты не боишься попасть на обложку журнала в этой позе? — поинтересовалась я.

— Я? Нет! Пусть весь мир мне завидует!

— Я уже представляю твой шикарный зад между моих колен на обложке какого-нибудь журнала со сплетнями.

— Мой зад точно не будет против такой рекламы!

— А она тебе нужна?

— Мне? Нет! А вот заду — не знаю, — шутит.

Ariana Grande — Side To Side ft. Nicki Minaj

Вечером за ужином мы обнаружили, что нас собираются развлекать. Аниматорша, девушка лет 27-ми, приятной внешности, ухоженная, но не строгая и не распущенная в своём образе, постоянно щебетала на английском. Надо сказать, что все те, кто присутствовал, являли собой самые разнообразные нации, были даже и арабы с арабками в хиджабах, но в силу, вероятно, своей элитности все свободно говорили и понимали на английском. Этого нельзя было сказать обо мне: я говорила свободно и легко понимала, но иногда у меня случались белые пятна в услышанном, скорее всего из-за используемого сленга. Вначале я спрашивала у Алекса, что означает та или иная фраза, и он объяснял перевод. Впоследствии меня это утомило, и я отключила уши. А зря. Неладное заподозрилось только тогда, когда ведущая очутилась около нашего столика и потянула за руку цветущего Алекса на сцену для участия в конкурсах. Он отпирался, но её настойчивость оказалась сильнее его привычки находиться в тени.

На сцене очутились пятеро самых ярких парней из всех отдыхающих. Далее следовали весёлые и необычные конкурсы для мужчин, где они должны были продемонстрировать смекалку, выносливость, ум, находчивость и другие важные мужские качества. Захватывающим это представление начало становиться тогда, когда каждому участнику выдали по бокалу с розовым алкогольным коктейлем, выпив который, они должны были пройти жеребьёвку, посредством обнаружения в единственном бокале золотого колечка. Выигравший, а им оказался, шатен из вестибюля, имел право назвать 5 самых красивых женщин из сидящих в зале. Само собой, всех их тоже пригласили на сцену, и поручили выбрать себе кавалеров, опираясь на те выводы, которые они успели сделать о них, наблюдая за предыдущими конкурсами.

Накал случился уже тогда, когда все пятеро подошли к Алексу, я заметила, что он напрягся, причём серьёзно. Выбрал брюнетку, ту самую, которая Мерседес. Напрягся от этой ситуации не только Алекс, но и шатен, по имени Жан из Бельгии, как следовало из его презентации — брюнетка выбрала не его. Этот брутальный самец под два метра ростом, с трудом скрывая своё негодование и отчаянную злобу, выхватил за руку первую попавшуюся девушку из оставшихся, продемонстрировав этим явно авторитарный характер, та охотно согласилась. Далее начались парные конкурсы, и, как и следовало ожидать, очень быстро соперничество свелось к противостоянию двух самцов — Алекса и Жака. Когда на сцене остались только их пары, они смотрели друг другу в глаза уже с открытым вызовом. Я обнаружила, что Алекс азартен и очень.

Невольно сравнивала их: бельгиец выше, но в плечах не шире, мускулов у него больше, и они явно с усердием прокачаны, чего не скажешь об Алексе, у которого бицепсы скорее природного происхождения, как следствие аномальной концентрации тестостерона в его крови. Лицо Жака можно назвать красивым: тонкие аристократические черты, безупречно правильные, такие, будто их высекли из дорогого камня, ни одного изъяна, большие серые глаза, стального оттенка, высокие волевые скулы. Он действительно был красивым, но красота его была холодной, почти ледяной, такой же, как и его взгляд и отношение к окружающему. Бельгиец производил впечатление человека сложного, чрезмерно серьёзного и требовательного, волевого, самоуверенного, привыкшего к беспрекословному подчинению.

Алекс — квинтэссенция обаяния и сексуальности. Его черты, хоть и мужские, но мягкие в своей броской красоте, как и его взгляд и манера улыбаться. От него исходит тепло и неповторимое очарование, к нему тянет с необъяснимой силой и не только меня. Алекс обольщает, влечёт, но ничего для этого не делает, это происходит само собой, поскольку изначально заложено в нём природой. Алекс лучше, это бросается в глаза: он красивее, мужественнее, хотя и существенно ниже, теплее, добрее, а по результатам набранных в конкурсах баллов ещё и успешнее. Выражение лица Жака перед последним конкурсом можно ёмко выразить понятием «свирепое остервенение».

В последнем конкурсе мужчинам предложили влезть на невысокие пальмы, достать секретный кокос, внутри которого спрятана записка с заданием победителя, которое нужно выполнить, чтобы получить приз. Бельгиец цепляется мощными руками в ствол и легко достигает верха, но Алекс быстрее — он не полез на пальму, он поднял свою партнершу, и та легко достала плод и записку, что и привело их пару к победе. В задании, которое озвучила ведущая, победившая пара должна была станцевать сексуальный танец прямо на сцене. Именно сексуальный, так было сказано в задании, я сама слышала. Руки Алекса на талии черноволосой красавицы, её руки элегантно обнимают его плечи, их взгляды устремлены друг на друга, погружены в интимную сферу сближения. Никакой пошлости, распущенности, ничего вызывающего, только сдержанная, а оттого ещё более будоражащая кровь сексуальность. Меня будто накрыли чёрной вуалью ревности, я уже морально готова к эффекту «Амбр», но судьбе угодно было иначе поиграть с нами в этот раз.

Ariana Grande — Dangerous Woman

Неожиданно бельгиец самодовольно и даже нагло плюхнулся в кресло на место Алекса, пристально уставившись на меня. Мы сидели так какое-то время, затем я перевела свой взгляд с бельгийца на Алекса, на груди которого уже покоилась голова брюнетки, а тела их были прижаты.

Внезапно Жан спросил, говорю ли я по-французски, на что я ответила утвердительно.

— Ненавижу собачий язык, — добавил он, явно имея в виду английский.

То, что с английским у бельгийца проблемы, я заметила ещё во время конкурсов, уж очень коряво и с сильнейшим акцентом отвечал он на вопросы.

— Знаете, зачем я к вам?

— Подозреваю.

— И?

— Ваша дама выбрала не вас, на волне ревности и попранного самолюбия вы решили взять реванш в тылу врага.

— Браво. Вы либо очень умная, либо очень наблюдательная.

— Здесь не требовалось ни того, ни другого.

— Зря вы так думаете. Посмотрите хотя бы вот на эту курицу справа от вас, — и он показал на кудрявую блондинку с карамельными надутыми губами, большой, явно сделанной грудью, втиснутой в дорогое чёрное платье, и огромным длиннющим маникюром — такой носят только россиянки, ну или урождённые в СНГ. — Полагаете, она замечает что-либо помимо своего смартфона?

Блондинка действительно практически жила в телефоне, всякий раз, когда мои глаза натыкались на неё, она была занята одним и тем же.

— Ну, вы берёте крайний случай.

— Выбирайте вы!

— Зачем далеко ходить, давайте возьмём вашу девушку.

— К моему прискорбию, она ещё не моя девушка, но я не теряю надежды. И уж коль я её выбрал, она по определению не может быть глупой. Мерседес очень умная и очень умелая женщина. Она берёт от жизни всё, абсолютно всё, что её интересует. Без исключений.

— Больше похоже на рекламу.

— Мне нравятся уверенные в себе девушки.

— Вы обо мне?

— Конечно.

— Напрасно. Задерживаясь на мне, вы пускаете свои таланты по ветру.

— Очередной гвоздь в Троянского коня по кличке «самоуверенность», — он усмехнулся.

— Отнюдь. Я не жгучая красавица, чтобы интересовать вас, а посему у меня есть серьёзные основании заподозрить вас в игре.

— Какой?

— Люди и судьбы. Вам ведь скучно от простых отношений, не так ли?

— Не так. Тут вы ошибаетесь и очень сильно.

Мы снова наблюдаем за танцующей на сцене парой. Брюнетка уже не держит Алекса за плечи, а сексуально поглаживает его шею и затылок одной рукой, вторая же легла ему на грудь у основания шеи, в том месте, где в раскрытом вороте рубашки открывается часть кожи покрытой волосами.

— Тяжело держать такого жеребца в стойле?

— Ну надо же, на французском даже пошлость звучит красиво! — отвечаю натянуто веселясь.

Он улыбнулся, и металл на мгновение исчез, затем вернулся.

— На самом деле, я в теме, знаю, о чём спрашиваю.

— Вас настолько взбесило то, что ваша пассия выбрала не вас?

— Бессмысленно это скрывать. Но ваш муж, он ведь вам муж, судя по одинаковым кольцам, наделён горячей внешностью. Любите красавцев?

— Странно слышать это от Вас.

— Я бисексуал.

Я подняла брови с удивлением:

— Ещё более странное заявление — от Вас так и прёт тестостероном.

Он снова улыбнулся, и вновь по лицу пробежало что-то живое и даже тёплое.

— Да, мужского во мне больше, чем женского.

— Тогда зачем?

— Люблю остроту.

— Вы знаете ответы на все вопросы?

— Боюсь, на все вопросы никто не знает ответов.

— Но вы с претензией?

— Ну допустим. Спрашивайте.

— Почему я вам не верю?

На этот раз улыбка нагрянула к нему нежданно, да настолько, что он даже умудрился показать зубы и сощурить глаза.

— Вы умная и красивая женщина, вы знаете, что в наши дни это большая редкость?

— Нет, не знаю, я по другую сторону баррикад.

— Разумно. Теперь скажите, он сейчас смотрит на вас?

— Да.

— Как часто отводит взгляд?

— Не отводит вовсе.

— То есть, на Мерседес он не смотрит совсем?

— Не смотрит.

— Теперь вы понимаете, зачем я подсел к Вам? — он триумфально откинулся на спинку кресла и опрокинул одним залпом абсент. — Вы в безопасности, и я тоже. Мы сработали на ура! Предлагаю и дальше сотрудничать.

— Я итак была в безопасности.

— Самая большая ошибка — самоуверенность. Мерседес относится к тому типу женщин, устоять перед которыми невозможно. Но даже если таковой мужчина и найдётся, она всегда найдёт способ заполучить его, но тут уже будет играть с азартом. Боюсь, это как раз наш случай, — добавил он и перевёл свой взгляд с меня на брюнетку.

Tawk — Feel Good

Мне показалось, смотрел он на неё с чувством, но каким-то непонятным.

— Что такое любовь? — спросил он внезапно, не отрывая взгляда от своей возлюбленной.

— «Любовь, это когда твоя душа видит своё отражение в другом человеке», — машинально и бесчувственно ответила я фразой из фильма.

Жан обращает свой взгляд на сцену, мой следует за ним, и оба мы, к своему прискорбию, обнаруживаем глубокий страстный поцелуй. В ту же секунду я решаю, что соберу свои вещи и уберусь из этого места в какой-нибудь другой отель. Не говоря уже о моих оплёванных чувствах, весь этот элитный контингент наверняка потешался над тем, как мой красивый спутник неприкрыто вытирает об меня ноги. Мне было больно до одури, но виду я не подала. Ну, по крайней мере, изо всех сил постаралась.

Бельгиец будто дёрнулся, резко посмотрел на меня, бросив сочувствующе-понимающий взгляд, который был отчего-то совершенно лишён привычной для него холодности:

— Как вы допускаете всё это? А главное, почему терпите?

— Ну во-первых, такую ситуацию как сейчас я наблюдаю впервые, и это уже действительно перебор, а во-вторых, я не терплю, я даю ему шанс. Ну и себе, наверное, тоже. Насчёт «допускаю»… А что, по-вашему, я должна делать? Устраивать сцены и таскаться за ним повсюду? Счастье невозможно там, где есть унижение, пренебрежение, попрание достоинства, вы не находите? Достоинство и гордость — основа личности. Бороться, плести интриги, хитрить и манипулировать я никогда не буду. Просто развернусь и уйду. Да, будет больно, но поболит и перестанет. Это в любом случае лучше, чем унижаться всю жизнь.

— А разве сейчас вы не унижаетесь?

— Сейчас не совсем. Дело в том, что мы всего несколько месяцев вместе, а знакомы давно. Тогда не получилось ничего по многим причинам, и одна из них была именно эта — его неумение противостоять своей полигамности. Затем произошли события, которые заставили меня несколько иначе взглянуть на многие вещи, и сейчас я просто хочу посмотреть, что будет дальше. Не хочу рубить с плеча, я даю ему время и возможность понять, способен ли он на семью. Настоящую. У нас был с ним разговор, очень давно, где он убеждал меня в том, что идеальные отношения возможны, и что он сделает всё ради этого. Я не согласилась, утверждая, что «в каждой избушке свои погремушки». В итоге, тогда мы расстались, он не смог убедить меня в обратном. Сейчас я фактически даю возможность нам обоим понять окончательно, можем мы или нет быть полноценно вместе.

Бельгиец смотрел на меня в упор и слушал очень внимательно. Лицо его было другим, такого выражения я ещё не видела у него — он не улыбался, но черты его разгладились и стали мягче, добрее, как будто заслушавшись, он забыл о своей маске, и она нечаянно слетела.

— Не знаю, зачем я вам всё это рассказываю, — добавила я, осознав, что излила душу совершенно постороннему человеку и, по всему, не самому подходящему.

— Наверное, потому, что я — совершенно незнакомый вам человек, и, рассказав мне, вы ничего не потеряете в плане своей гордости, которая для вас очень важна, как я понял. А людям иногда нужно выговориться, чтобы не отравиться собственными отрицательными эмоциями.

— Возможно, — ответила я задумчиво, просто чтобы ответить.

— И я хочу добавить кое-что.

— Что же?

— Я бы хотел сказать вам это приватно, а не перекрикивать музыку. Можете наклониться чуть ближе ко мне?

WIZE — Still

Я придвинулась совсем немного, но он, наклонившись тоже, прошептал мне прямо в ухо, обдавая его горячим дыханием:

— Вы очень красивая, просто сногсшибательная женщина. Вы — живая. Это влечёт. Очень сильно.

Затем, откинувшись в кресле, Бельгиец вальяжным, уверенно-профессиональным жестом завсегдатая подозвал официанта и заказал абсент. Получив его, он вернулся ко мне.

— Вы врёте, — выпалила я.

— Почему.

— Вы не выбрали меня, когда у вас было такое право.

— Не думаете, что я сделал это нарочно?

— Не то, что не думаю, а даже уверена в том, что это не так.

— Вы правы. Но я заметил кое-что. Вы красивы не издалека, а на близком расстоянии. Чем ближе к вам, тем сильнее затягивает в свои сети ваше очарование. Оно особенное — это не обычные женские штучки и тупые ужимки с целью соблазна. Ваш эффект гораздо сильнее. К вам тянет, как в воронку, и вы порабощаете своим умом и непосредственностью, уникальной, искренней чистотой, полным отсутствием претензий и закидонов. Если я не ошибаюсь, вас ведь и деньги не интересуют?

— Вы мне льстите. Кого в наш век не интересуют деньги?

— Но вы ведь с ним не из-за денег?

— Конечно нет, я не привыкла ещё к нему как к деньгам, в моей памяти и восприятии он так и остался доброжелательным, талантливым парнем, трудолюбивым и упорно идущим к своей цели — изменить мир к лучшему. А почему вы спрашиваете? Вы что, знакомы?

— В определённом кругу все друг друга знают. Алекса Соболева невозможно не узнать, будь он и менее богат.

— Он тоже знает Вас?

— Думаю, да.

— А чем вы занимаетесь?

— Я — ювелир.

— Наверное, очень успешный и талантливый ювелир, если отдыхаете в таком месте.

Бельгиец рассмеялся.

— Я не работаю руками. Я добываю, плавлю, граню, создаю изделия. Не руками.

— Понятно. Какой-нибудь рудниковый магнат?

— В точку.

— А жить скучно, вероятно.

— Не представляете, как. Хотя каждый день расписан по минутам, ощущение, что в болоте и жизнь проходит мимо.

Только в этот момент я замечаю появление Алекса, он садится рядом со мной и напротив бельгийца, взгляд которого моментально возвращается к своему стальному эталону. Впрочем, Алекс смотрит не мягче, у них словно поединок взглядов, кто кого: «ты танцевал мою девушку, а я увлёк твою содержательной и многословной беседой. Иди, потанцуй ещё, посмотришь, что будет…».

Внезапно, Алекс, не отрывая взгляда от бельгийца, говорит мне по-русски, но у меня почему-то ощущение, что на самом деле бельгийцу:

— Мне не нравится этот тип!

— А как насчёт его спутницы? — уверенно парирую я.

— А что? — Алекс как будто совершенно искренне не понимает, в чём подвох, переводит свой карий взгляд на меня и смотрит так наивно и совершенно по-детски, будто ничего и не произошло.

— А ничего, — отвечаю ему я, и добавляю на французском: — Прошу извинить меня!

TAWk ft Juliet — I Put a Spell on You

Поднимаюсь и выхожу, Алекс за мной, Мерседес ему наперерез:

— Алекс! Куда ты? Мы же договорились!

Вот это номер! Уже «на ты», и уже договорились. Как быстро! Стремительно лечу в наше бунгало, фраза брюнетки обезглавила мою выдержку. Кажется, меня понесло. Это плохо.

Влетаю в спальню, сажусь на кровать и лихорадочно обдумываю план побега. Через пару минут появляется Алекс, его всё таки задержала Мерседес. Зачем? В эту секунду мне уже наплевать. Он запрыгивает на кровать, хватает меня и начинает жадно целовать, я резко и достаточно грубо отталкиваю его:

— Проблемы сексом не решают, Алекс!

— Не решают! — соглашается он. — Но я только сейчас немного полюблю тебя, а потом займёмся проблемами!

Я вырываюсь, вскакиваю, хватаю свою дорожную сумку, кидаю в неё свои не столь многочисленные вещи. Кажется, только в этот момент до него доходит вся серьёзность ситуации.

Он вскакивает рядом, но, не касаясь меня:

— Что ты делаешь? Куда ты? Что произошло? Что стряслось? — его голос спокойный, но дыхание… Он будто не может дышать.

Я поворачиваюсь, чтобы озвучить, наконец, всё, что накипело, и от того, что я вижу, у меня у самой шок: глаза его расширены, на лице паника, он в ужасе. Но это меня не останавливает:

— Сколько можно унижать меня, Алекс? Ты притащил меня сюда в качестве кого? Я ощущаю себя ковриком для ног, и мне это не нравится. Нет, меня это бесит! — рявкнула я.

— Что… ты… делаешь? — он перешёл на шёпот и, кажется, вот-вот задохнётся.

У меня эмоциональный шквал, гнев, злость, обида за унижение, и я не вижу, не понимаю, что у него уже панический приступ.

— Я уезжаю, ты не видишь? Ты унизил меня при всех, я не могу здесь дальше находиться. Закажи мне такси.

Он пятится назад, на лице у него нечто страшное, но он быстро берёт себя в руки и уходит в направлении душа, я слышу, как льётся вода.

Собираю свои вещи по комнате: кремы, косметику, книги, гаджеты. Пытаюсь поймать wi-fi и найти место своей дальнейшей дислокации — просто другой отель, пусть самый простой, но подальше отсюда.

Martova — Say My Name/Cry Me A River

Через десять минут примерно Алекс снова в спальне, голова его мокрая, но он больше не задыхается, а на лице нечто чрезвычайно обеспокоенное, сосредоточенное, но уже человеческое. Догадываюсь, что он засунул голову под холодный душ, чтобы совладать со своей истерикой. Он не может показать себя несдержанным, импульсивным, ведь он мужчина, и должен гордо называться таковым.

— Пожалуйста, давай поговорим, — говорит он спокойно, а у самого пальцы до бела впились в ладони.

— Не о чем здесь говорить, — отвечаю и обратно погружаюсь в планшет, в поисках подходящего варианта.

— Можно мне подойти? — спрашивает тихо.

— А ты боишься, я тебя укушу?

— Нет, я боюсь другого, боюсь вызвать у тебя ещё большее раздражение.

— Что за бред?

Он подходит, садится рядом со мной на пол.

— Я, кажется, понял, в чём дело, — медленно, тихо и очень спокойно начинает он, — и я прошу тебя простить меня. Я неправильно расставил приоритеты.

Это он зря сказал. Молча, слушаю дальше.

— Я… я не умею, не знаю, как… как вести себя правильно. Дело в том, что мой прежний образ жизни несколько отличался от теперешнего и… и я… и я не совсем понимаю, где, когда и как веду себя неверно. Я сделал тебе неприятно, прости меня, пожалуйста! — он перешёл почти уже на шёпот. — Но я не со зла, я не специально, просто я не всегда понимаю…

Я не отвечаю, у меня комок в горле, от его огромных в эту секунду, переполненных страхом глаз, неотрывно смотрящих мои. А он продолжает:

— Помоги мне… Научи! Подтолкни, одёрни, ударь, накричи, но научи! Не нужно уходить. Это неправильно! Это не выход! Проблемы нужно решать!

Спустя время он решается на вопрос:

— Тебе не нравится, что меня трогают другие женщины? — спрашивает очень робко и тихо, будто боится этого вопроса.

— Сам дошёл? — спрашиваю резко, так, что он аж вздрогнул.

— Нет, мне Марк сказал… что тебя раздражает, когда ко мне прикасаются… Но это не Марк должен был сказать мне, а ты… Ты должна была, сразу же всё сказать. Я не понимаю… этого. Я знаю, я немного покалеченный в плане… нравственности, но всё ведь можно исправить, ведь так? Ответь что-нибудь… не молчи, пожалуйста! — шепчет снова, и вот его рука тянется неосознанно, чтобы лечь мне на бедро, но он тут же резко одёргивает её обратно.

Я в ужасе от этого жеста, недоумеваю, что творится в его душе, если он из уверенного, смелого, а в сегодняшнем конкурсе даже местами и дерзкого супермагната Александра Соболева вдруг превратился в какого-то раненого зверя. Я ведь ничего такого не сказала ему… И не сделала!

— Говорить тебе об этом — это унижаться ещё больше.

— Нет! — опять шёпотом. — Не может быть унижения между близкими людьми. Если один ошибается, второй должен просто сказать ему об этом, не держать в себе, и ждать пока всё разрушится!

— А ты не пробовал делать реверс?

— Как это?

— Просто, прежде чем поцеловать кого-то у меня на глазах, поменяй нас местами, представь, что это делаю я, а ты смотришь. Попробуй прочувствовать момент, и решить стоит или нет, ставить надо мной эксперименты!

— Я попробую, только мне придётся так каждый шаг свой анализировать.

— Но ты ведь хочешь что-то сохранить, как я поняла.

— Да, конечно. Сохранить «нас». Я не смогу без тебя. Совсем. Теперь всё по-другому, всё иначе. Ты дала мне попробовать себя, и я уже с этой иглы не соскочу. Никогда. Так что, если ты уйдёшь, у меня не будет другого выбора, как… — он запнулся, опустил глаза.

— Как?

— Как поплестись за тобой, куда бы ты не пошла…

Выкрутился, подумала. Чуть не пригрозил суицидом мне что ли? Но его искренность и болезненное желание сохранить «нас» угомонили меня.

— Ты не уйдёшь?

— Нет.

— Можно обнять?

— Можно.

Он обнимает меня, и мы уже лежим одетые в обнимку на кровати. Алекс начинает целовать меня, и я понимаю, что это немая просьба о сексе. Останавливаю его, а он просит шёпотом надрывно:

— Пожалуйста, мне нужно сейчас это очень. Я должен обрести почву под ногами, понять, что у нас всё хорошо! Что ты всё ещё моя, что хочешь меня, что я не противен тебе!

— Что за глупости, почему ты должен быть мне противен?

— Я же… грязный, — отвечает так тихо, что я едва могу расслышать его.

— В чём проблема, иди в душ!

— Если б только вода могла это смыть…

33 Tours — California Dreamin

Я в недоумении, о чём он говорит, думаю, странный и явно не совсем в себе. Вообще Алекс другой, совсем не тот парень, с которым я познакомилась. Когда то я пыталась нащупать скелеты в его шкафу, а тут они, кажется, норовят сами вывалиться. Но вот именно сейчас отчего то, мне совсем не хочется знакомиться с ними, я сама на взводе, я страдаю, мне больно от его выходок. Я хочу тепла, любви, понимания, каких-то радостей, положительных эмоций. Да того же секса, в конце концов, он, наверное, прав. Но Алекс больше не целует меня, уткнулся носом мне в грудь, и с такой силой вжимает меня в себя, прижимая всей ладонью за талию, что мне почти больно. Но я терплю, знаю, что для него сейчас это, очевидно, очень важно, вот так держать меня. Он как ребёнок, большой, провинившийся ребёнок, ужаснувшийся перед самым страшным наказанием.

— Ты не уйдёшь от меня? — слышу сдавленный вопрос-просьбу.

— Нет. Я и не собиралась уходить от тебя. Я же не истеричная особа, я просто хотела перейти в другой отель и дать себе остыть, а тебе подумать. Ну и не видеть людей, перед которыми ты меня унизил.

Алекс ещё плотнее прижимается, и я слышу, как гулко и часто бьётся его сердце.

Глупый. Делает ненормальные вещи, а потом сам же и страдает. Машинально, так, будто это мой обиженный ребёнок, поднимаю руку и начинаю гладить его по волосам, и, о чудо, он почти мгновенно расслабляется, перестаёт до боли сжимать меня, сердечный ритм понемногу делается ровнее. Я продолжаю гладить его, загребая всей кистью его густые, вьющиеся пряди, наслаждаясь ими. Спустя время наклоняюсь и целую его в лоб, вдыхая сладкий миндальный запах волос и вдруг обнаруживаю, что Алекс спит, тихо, беззвучно, притаившись, как ребёнок. Я убаюкала его своими поглаживаниями, своей нежностью, своим умением прощать, дав ему надежду, что на меня можно положиться, я не сбегу при первых же трудностях, особенно таких глупых. А ведь, надо отдать должное, дома, на вечеринках его действительно меньше стали «трогать», я это заметила ещё дома. Вероятнее всего, это результат беседы с Марком. А я и не знала.

Глава 16

Chris Isaak — Wicked Game (Sonny Alven Remix)

Утром меня разбудили мятные поцелуи, нежные поглаживания, волнующие касания пряных волос моей шеи, щёк, груди.

Я сбежала в душ, но меня настигли и там, нежно вымыли и заново утащили в кровать, снова начали баловать ласками. Баловать настолько безумно, что мне даже показалось — я попала в мечту. Алекс — непревзойдённый любовник. Не представляю, как можно это делать ещё лучше: каждый его жест, каждое движение, да что там, даже просто шевеление, каждый вздох, стон — всё попадает в точку. Я уже молчу про сам процесс скольжения во мне, плавно перетекающий в мягкие толчки, а затем и в отчаянное мужское насыщение. Это моё любимое — обожаю наблюдать за ним, когда он, наконец, позволяет себе чуточку удовольствия, как сдерживается, как пытается контролировать себя, и как, в конце концов, природа берёт верх, сдвигаются его брови к переносице, как морщится лоб, как закрываются глаза и вырывается стон в момент наивысшего наслаждения.

Мы занимались любовью в то утро целых три раза. Днём на пляж не пошли — нельзя, и просто спали в обнимку. С Алексом даже просто спать рядом — это одно сплошное удовольствие от дурманящего запаха его кожи, умиротворяющих объятий, размеренного нежного дыхания. От осознания его уникальной красоты и сладостного понимания того, что сейчас вся она принадлежит тебе, только тебе, бери себе её всю и наслаждайся, трогай, любуйся!

Когда я проснулась, солнце уже садилось и его красное золото разливалось на белом матовом полу холла, в спальне царил полумрак. Алекс, одетый в футболку и джинсы, босой, сидел рядом и лицо его, сосредоточенное, собранное, серьёзное, загадочно серебрил тусклый свет от экрана ноутбука. Он что-то усердно правил, оставляя длинные комментарии в примечаниях к вордовскому документу, сверял данные отчёта с графиками на сайте своей компании, хмурился, тёр задумчиво подбородок, затем пальцы его внезапно начинали летать по клавиатуре, с невиданной скоростью делая пометки.

Я любовалась им. Красота во всём, в каждой линии, изгибе, в каждом оттенке, в любом, даже самом невинном, простом жесте. Длинная чёрная чёлка, игриво поджимая свои концы, небрежно закрывала его лоб и спускалась на глаза, мешая видеть, отчего Алекс по-детски и неосознанно приподнимал её ладонью, чтобы не мешала, пытался закинуть назад, но она, упрямая, прядь за прядью, лениво сползала обратно. Густые, по-девичьи загнутые к верху ресницы, казавшиеся ещё более длинными в этой игре света и тени, почти не шевелились — так сосредоточен до неподвижности был их обладатель.

Если бы я была художником, я начала бы с губ — самой трепетной, самой волнующей детали этого потрясающе красивого лица. Я бы вывела их полные нежные конуры, я бы билась над цветом в поисках неповторимого бледно-розового оттенка, но, скорее всего, мне так и не удалось бы с точностью передать то, как сексуально и одновременно по-детски его верхняя губа лишь немного, едва заметно, вздёрнута к верху, а нижняя влечёт своей полнотой и мягкостью, как отчаянно просит прикоснуться, как обе они собираются в женственный бантик, когда Алекс злится или нервничает, как мило и трогательно растягиваются в улыбке, как жёстко, до белых разливов на коже, его зубы закусывают нижнюю, когда у него что-то не получается…

Внезапно Алекс замечает мой взгляд, долго смотрит в глаза, забыв, очевидно, обо всей серьёзности и неотлагательности того, чем был занят, затем убирает ноутбук на пол, сползает со спинки кровати на спину, и вот уже его лицо почти касается моего, так близко, что в моих глазах его черты размываются, уступая место наслаждениям тактильным. Наши губы сливаются в нежнейшем, лёгком, почти целомудренном поцелуе. Это поцелуй любви, он не имеет ничего общего с сексуальностью, но я, отчего-то, безумно мечтаю о большем. И это странно, ведь я, совсем не сексуальная и не чувственная от природы, имела возможность насытиться целых три раза, и сделать это полноценно. Боюсь об этой степени полноценности многие, скорее даже большинство, вообще не имеют понятия…

Алекс отрывается с явным и нескрываемым усилием и твёрдым, уверенным, таким, как, в общем-то, и всегда, я привыкла слышать его, тоне, предлагает:

— Не хочешь прогуляться по территории? Мне нужно поработать немного, но я скоро закончу и найду тебя, — с этим предложением я получаю невесомый поцелуй в нос.

Hillsong United — Oceans (Live at RELEVANT)

И вот я плетусь по берегу, наслаждаясь картинными пейзажами, скучаю. Мне не хватает детей и… Алекса! Кажется, я запустила себя, какие-то ничтожные часы без него постепенно становятся для меня пыткой. За эти дни я уже так привыкла, что мы неразлучны как сиамские близнецы и днём и даже ночью, несмотря на жару, на влажность мы спим в объятиях друг друга, и, похоже, настолько привыкли уже, что и не предполагаем, что можно по-другому.

Мягкий, но неожиданный оклик заставил меня вздрогнуть. Бельгиец.

— Почему вы в одиночестве?

— А вы?

— Я не в удел.

— А я временно.

Он подошёл ближе и долго стоял рядом, устремив свой взгляд в темнеющее тропическое море.

— Мы не знакомы, — не отрывая взгляда от моря, заметил он. — Жан.

— Валерия.

— Приятно иметь знакомство с женщиной, носящей имя супруги римского императора, символ здоровья и силы.

— Императора? Вот не знала. Это какого же?

— Клавдия. Того самого, который пришёл на смену сумасшедшему Калигуле в первом веке.

— Того самого, который пришёл к власти случайно, но за время своего правления полностью сосредоточил её в своих руках, выиграл несколько военных кампаний, весьма существенно расширил границы Римской империи и стал вторым после Августа правителем, который после смерти был обожествлён?

— Да именно его. Вы неплохо владеете историей.

— Приходится, у меня сын — школьник.

Жан поднял бровь и пристально посмотрел на меня, сложив руки на груди.

— Не ожидал. Так вы — мать?

— И даже больше, целых два раза мать. У меня и дочь есть.

— Это дети Алекса?

— А вам не кажется, что это вас малость не касается? — заметила я, улыбнувшись, и двинулась вдоль берега в сторону только уснувшего солнца. Жан тут же последовал за мной.

— Значит не его. И живут не с вами.

— Почему же, как раз с нами. Мои дети не могут жить отдельно от меня, это ведь мои дети. Посмотрите, какая красота! — обратила я его внимание на залитое розово-золотым светом небо, зеркально отражающееся в спокойной глади голубой воды.

— Действительно, очень красиво, — Жан смотрел заворожено, и в это мгновение достиг, казалось абсолютной искренности, сбросил всю свою холодность, растерял все маски и на какие-то мгновения сделался живым, настоящим. Я внезапно открыла для себя, что он привлекателен, очень. Даже красив, не так, как Алекс, но совершенно иначе, по — своему. Он сам был примером того, о чём толковал мне: хочешь увидеть его привлекательность — подойди ближе, а если сможешь завоевать его внимание, завладеть его искренностью, то поразишься неожиданно открывшейся красоте.

Жан почувствовал мой горячий взгляд на себе и дёрнулся так, будто его током ударили, будто порезался своей внезапной оголённостью, беззащитностью, столкнувшись своим взглядом с моим. В это мгновение он показался мне не только красивым, но и до безумия ранимым, несчастным, одиноким человеком. Стальная маска наползала медленно, будто нехотя, но неумолимо.

Бельгиец смотрел долго и неотрывно в мои глаза, а я бессовестно пыталась прочесть его. Он был необъяснимо интересен мне своей чёрствостью, холодностью, явно поддельной грубостью, привычной, но неискренней резкостью. Там, глубоко внутри, сидел кто-то другой, и этот кто-то, похоже, был хороший, всё ещё тёплый. Когда маска, наконец, полностью и безупречно накрыла его, я решила попытаться вновь сдвинуть её:

— Мне кажется, или сейчас, пару мгновений назад, я имела удачу увидеть Вас настоящего?

Он словно оторопел, глаза его расширились, а серые зрачки вдруг сделались тёмными, неистовыми и… человеческими, такими, которые умеют отражать чувства, желания, эмоции. Жан резко перевёл свой взгляд за мою спину, затем, не проронив ни слова и не ответив на мой провокационный вопрос, резко развернулся и быстрым шагом унёсся в сторону отеля.

Через пару минут, я услышала знакомый голос:

— Когда ты успела подружиться с ним? Я же говорил тебе, он не нравится мне. Совсем.

A$AP Rocky — Fuckin' Problems (Xavier Dunn Cover, FAUX ROI Remix)

На следующий день, мы отправились плавать на яхте, смотреть близлежащие острова, и просто уединиться вдвоём на морском просторе.

Мы уплыли достаточно далеко, когда внезапно двигатель яхты перестал работать, не завёлся ни со второго, и с десятого раза. Алекс поменялся в лице, таким я его ещё не видела — мужчина в наиярчайшем своём проявлении. Это было то самое выражение максимальной собранности, сосредоточенности, внутренней интенсивной умственной работы, охотничий навык молниеносного анализа ситуации, для исключительной реакции во имя выполнения своего исконно мужского долга — защиты. В таком взгляде нет места теплоте, нежности, чувственности, трогательности. Только мужская воля, сила, инстинкты.

Первое, что сделал Алекс, к моему удивлению, это проверил наши запасы воды. Лишь затем он нашёл свой смартфон и удостоверился, что звонить не может.

— Проверь свой телефон, пожалуйста, — попросил он мягко и спокойно, так будто ничего не произошло.

— Нет сети, — отвечаю.

— Тааак, — трёт подбородок и долго и сосредоточенно смотрит в сторону виднеющегося вдали острова, но от нашего мы уплыли так далеко, что его и не видно.

— Что происходит?

— Кто-то подшутил над нами.

— Давай свяжемся по рации с береговой охраной.

— Она не работает.

— А отремонтировать двигатель мы сами не сможем?

— Похоже, что в ремонте он не нуждается, там топлива нет.

— Ты проверял, когда арендовал её?

— Конечно, и рацию тоже. Я присмотрелся тут, это не та яхта, которую я зафрахтовал, но похожая и с таким же точно названием.

— Это похоже на покушение.

— Нет, это вряд ли.

— Почему ты так уверен? У тебя есть нервные конкуренты?

— Риски есть всегда, но в моём случае они минимальны, если ты имеешь в виду рабочие вопросы. На этой яхте есть недельный запас воды и продуктов, а вернуться мы должны были сегодня вечером. О чём-то это говорит?

— Мне это ни о чём не говорит.

— А мне говорит, что нас либо хотят напугать, либо подшутить. Но точно не убить. Для этого есть гораздо более простые и не оставляющие никаких следов способы.

Я молчу и я на взводе, почему Алекс такой спокойный — мне не ясно.

— Ты пожалуйста не переживай, у меня есть аварийный метод, который всегда поможет нам. Но я бы хотел любыми путями его избежать. Прежде всего, нам нужно найти то, что глушит сигнал мобильников. Это должно быть нечто, похожее на небольшую коробочку. Давай, осмотрим всё по очереди.

— Давай.

И мы ищем, около часа. Безрезультатно. Алекс:

— Внутри, похоже, ничего нет. Возможно, её прикрепили к корпусу снаружи, я сейчас спрыгну в воду и посмотрю.

— А лестницу как мы опустим, если ничего не работает?

— Трап есть обычный, неэлектрический.

— А ты точно дотянешься до него? Какой-то он короткий.

— Ну вот для этого ты и остаёшься на борту, поможешь мне, в случае необходимости.

— А акулы?

Смеётся, быстро раздевается и прыгает. Ищет долго вокруг, потом ныряет под днище и пропадает. Я страхе, в ужасе, в панике. Спустя минут пять снова выныривает. Я:

— Какого чёрта ты так долго там? Меня чуть инфаркт не хватил тут!

— Лерочка, ну что ты такая беспокойная, ничего со мной не случится!

— Алекс! Блин! Акул никто не отменял! Да и мало ли какие гады морские тут могут плавать, давай вылезай уже!

— Хорошо, только не кричи.

Переносной трап действительно коротковат, а основной разложить невозможно — нет электричества. Я опять психую, но, подумав, сдираю с кровати простынь, спускаюсь аккуратно по трапу и привязываю её конец к последней перекладине.

— Ты чего творишь? — смеётся Алекс, — как же мы теперь без простыни! На голом матрасе, никакого комфорта!

— Тебе всё шуточки шутить! Лови, давай конец и вылезай быстрее, зря я согласилась на эту глупость.

Только увидев мужа на палубе, я выдыхаю, и мне, почему то, даже не страшно, что мы без топлива в открытом океане, и нас неумолимо относит от берега.

— Ну что? Так и не нашёл?

— Нет. Либо мы не там ищем, либо есть какой-то секрет.

— Обними меня!

Обнимает крепко, целует, совершенно спокоен, как удав.

— Удивляюсь твоему спокойствию!

— Ну что ты! Ты ж со мной, а у меня всё под контролем, — смеётся.

Спустя время говорит:

— Если бы я был тут один, я бы сейчас завалился вон на том шезлонге и потягивал маргариту в ожидании развязки этой захватывающей истории. Но, я не один, а с тобой, и ты нервничаешь, поэтому, мы сейчас задействуем экстренный план.

С этими словами спускается в каюту, достаёт свою чёрную сумку с вещами, и извлекает из неё большой кнопочный мобильник Caterpillar, вставляет его в такую же чёрную коробочку с солнечными батареями и выносит на солнце.

— Вот, говорит, это наш секретный золотой ключик. Наши шутники наверняка о нём не догадываются.

— Что, его сигнал не глушится?

— Неа.

— Но надо зарядить?

— Ага.

— От солнца?

— Точно.

— А если бы его не было?

— Просто от дневного света, но это — чуть дольше. В теории. Я им сейчас воспользуюсь впервые.

— И кому будешь звонить?

— Одному хорошему дядьке, на которого трачу очень много денюжек.

— Охрана?

— Безопасность.

Я выдыхаю с шумом:

— Надеюсь, он заработает.

— Лерка, возьми себя в руки и не нервничай. Скорее всего, нас подобрали бы уже завтра же. Нас отслеживают, я в этом уверен так же, как в том, что на тебе сейчас белый купальник! И вообще, я соскучился!

— Простынь мокрая!

— А мы на шезлонге!

— А если за нами со спутника наблюдают?

— Да, такое может быть. А давай, подразним их? Пусть помучаются! Ты так сладко вчера стонала! — хитро улыбается, а мне, во-первых, неловко от таких заявлений, а во-вторых, я понимаю, что он всего лишь пытается меня отвлечь.

— Не нужно, — говорю, — я успокоюсь и без этого, когда телефон заработает.

— Конечно, он заработает. Он просто не имеет права не заработать, учитывая счета за эту чёртову безопасность. И если ты думаешь, что я пытаюсь тебя успокоить — это конечно так, но я правда соскучился!

Hippie Sabotage — High Enough (Halsey Flip)

Алекс обнимает меня, волосы его ещё мокрые, а сам он потемнел так быстро от солнечных лучей, пока плавал. Завидую. Как хорошо иметь такую смуглую кожу, моя вот недели две будет белой.

Он и в самом деле жадно хочет секса, и я подчиняюсь, в конце концов: помирать — так с музыкой.

Получив каждый свой допинг удовольствия, лежим в обнимку прямо на белоснежной, устланной каким-то диковинным деревом, палубе, медленно тянем коктейли.

— Ну как, ты успокоилась?

— Немного.

— Долго ещё он заряжаться будет?

— Уже. А ты не слышала? Сигнал был. Ну, между вторым и третьим твоим… восхищением.

Я вскакиваю, как ошпаренная:

— Алекс! Чудовище! Мне, блин страшно до одури, а он маргариту тянет!

— Ты ж сказала, что успокоилась!?

— Это чтобы ты спокоен был, а так у меня уже чёртики в глазах! Ты долго издеваться будешь?

— Всё, уже звоню. Вот не думал, что ты такая трусиха!

Нажимает только одну кнопку на своём чудо-телефоне с весом и видом кирпича, только чёрного, и слышу уверенный, строгий английский:

— Да, Пинчер. Да. Да. Да, ты был прав. В ловушке на яхте, мобильники заглушены, рация тоже. Не знаю, быстрее всего топлива нет. Я? С женой…. Ок. До связи.

Выключает телефон:

— Ну всё, родная, через три часа тридцать минут за тобой прибудет вертолёт из Виктории.

— Что значит, за мной?

— Я остаюсь.

— Зачем?

— Ну должны же мы узнать, кто с нами играет?

— Зачем?

— Чтобы наказать его! Ему ведь ещё захочется поиграть, а мне не нравится дёргать Пинчера, он такой тип специфический, и без того будет теперь читать мне нотации и гайки закручивать.

— Кто это?

— Начальник моей службы безопасности. Очень крутой дядька, и очень нервный. Такие как он в сводках новостей не появляются и мемуаров не пишут. И мне самому иногда жутковато от общения с ним, поэтому я стараюсь по минимуму с ним пересекаться. Сейчас вот будет ругаться, что мы здесь без охраны, что яхту я плохо проверил, короче линчует меня.

— И правильно сделает. Как вообще ты мог допустить такое!?

— Я ж говорю, что проверил всё. В последний момент, скорее всего, её подменили, а мне такой вариант и в голову прийти не мог. Сделать тебе ещё мохито? Или поедим?

— Я без тебя никуда не полечу. Только вместе. Без вариантов. Я буду дёргаться без тебя, переживать. Сильно! От переживаний могу начудить. Да и за себя страшно, вдруг этот шутник заберётся ко мне ночью, пока тебя нет?

Я пошутила, но шутка вместо того, чтобы вызвать улыбку, молниеносно смела её с лица Алекса, оставив на нём хмурое и сосредоточенное выражение.

— Переночуешь в каком-нибудь отеле в Виктории. А завтра, я уверен, я уже вернусь.

— Это бесполезный спор, мой дорогой. Мужская глупость не истребима. Я остаюсь здесь, с тобой, вместе будем караулить поганца. Если что, я умею метко стрелять из пневматики — веселюсь я, но Алекса от моего заявления так скривило, что я даже обиделась.

— Я серьёзно умею! И ещё пару боевых приёмов знаю, отработанных на практике, как быстро вырубить противника.

— На какой ещё практике? — спрашивает, скривившись ещё больше.

— Да на братце моём двоюродном.

— Обижал тебя?

— Только пытался, несчастный. Он, кстати, старше меня на два года был, ровно как и ты. Так что, если будешь плохо себя вести, я и тебя вырублю, — целую его в лоб.

— Лучше не надо.

Nick Badza — i'm not really fine (Luna Bijl)

Спустя время добавил:

— Да ты у меня просто кладезь талантов!

— Именно. Я у тебя.

— Да, ты и у меня. Я вот всё думаю о нашем разговоре. Почему всё-таки ты не сказала мне, что тебя не устраивает?

— Ты о чём?

— О нашем разговоре позавчера вечером.

— Ну, я уже объясняла тебе — это унизительно.

— Лер, — садится в шезлонге напротив меня и наклоняется так, чтобы приблизить своё лицо максимально к моему, — а я вот не могу понять, почему? Ведь эта проблема яйца выеденного не стоит, её и проблемой-то не назовёшь, так, ерунда какая-то. Вместо того, чтобы открыто сказать мне, что тебе не нравится, и дать мне шанс это исправить, что-то предпринять, ты легко покупаешь билеты и собираешься сматываться! Неужели для тебя всё это так мало значит, что ты способна вот так легко всё перечеркнуть, разрушить? Да ты хоть представляешь себе, чего мне стоило заставить себя сделать то, что я сделал? Я себя уважать после этого не могу, но и выхода ведь другого тоже не было! Или так, или вообще никак! А если никак, то тогда скажи, пожалуйста, на черта всё это нужно было? За каким… Зачем ты так вцепилась в эту мою грёбаную жизнь, если она тебе и на фиг не нужна?

— Ты сейчас говоришь ужасно обидные вещи.

— У меня нет цели обидеть тебя, ты знаешь это. И у меня не было намерений причинять тебе боль или унижать, как ты всё это расписала Марку. Да, блин, Марку, а не мне! Это вообще для меня загадка, где здесь логика?

— Вероятно, женская какая-то логика. Может обида. Уязвлённая гордость, самолюбие. Но я ведь не уехала.

— Да, потому что Марк вмешался. Не муж услышал, понял, осознал, исправился, а друг подсуетился — почтовым голубем поработал. Да и кто бы тебя выпустил!

— Не поняла!?

— Что непонятного, я не допустил бы этого. Только после вразумительного разговора со мной и только после чётких и внятных слов «ты мне не нужен, отвали». А эти детские игры в «кто кого перегордит» — это неимоверная глупость, которая, тем не менее, ранит так сильно, как не способна ни одна другая вещь на свете.

— Ты страшный человек, оказывается!

— Справедливый.

— Что ж ты такой справедливый притащил меня, чуть ли не волоком, в чужую страну, запер в огромном доме и стал игнорировать?

— Это не правда, это ты сбежала из спальни сразу же.

— А ты как думал? Будешь обижать меня, как захочешь, а я стану по-телячьи повиноваться?

— Опять не правда, у меня и в мыслях ничего плохого по отношению к тебе не было и не могло быть, — голос его стал внезапно мягким, покорным.

Воцарилось молчание. Мы оба слушали шум ветра и плеск волн о борта нашей горе-яхты.

— Всё-таки скажи, почему ты так плохо относился ко мне.

— Это не так. Я не относился к тебе плохо никогда. Ты тут не при чём, вообще.

— Ты игнорировал меня и обдавал холодом, даже с детьми в разы теплее вёл себя.

— Это мои… заморочки. Не принимай на свой счёт.

— Ну всё-таки. Я бы хотела знать, почему?

Florian Bur — Tears

Алекс опускает голову мне на колени, и сухо, словно из-под палки объясняет.

— Лера, когда ты приехала ко мне, я уже умер. Нет, телесно, конечно, ещё нет, но тоже был одной ногой в могиле. Ты знаешь, что это такое, когда человек умирает внутри себя? Не знаешь, и лучше тебе не знать. Пока ты лечила меня, я и не собирался выздоравливать, это стало скорее сюрпризом для меня, нежели ожидаемым положительным результатом каких-то моих стараний. Их не было. Вовсе. Я не стремился выздоравливать. Но и умирать теперь уже тоже не торопился — мне было клёво! Ты постоянно крутилась рядом со мной в доме, который я построил для тебя. Ты даже не представляешь себе, насколько приятно было это видеть! Да я кайфовал вообще! Но не жил. Просто наблюдал. Моё выздоровление стало для меня скорее даже шоком, нежели неожиданностью. Я не знал, что с ним делать, у меня в голове не было желаний, устремлений, планов. Ничего. Как будто заново родился и не понимаю, на что смотреть, куда бежать. Тут ещё Ханна эта, со своим шантажом… Ладно. Об этом не хочу говорить. Потом я вспомнил: однажды мне чуть полегчало, и я лежал на кровати, а ты легла рядом, и мы впервые обнялись тогда… Мне стало так хорошо от этой близости… Настолько хорошо, что я словно заново стал человеком, настолько уверенно, что в голове мелькнула дерзкая мысль: если выздоровлю, выдерну тебя из твоей семьи и буду жить с тобой, и наплевать, что ты об этом думаешь. Ты ведь тоже не спрашивала меня, хочу ли я лечиться, хочу ли выздоравливать, да и вообще жить? А что если нет? Короче, что случилось дальше — ты знаешь. Но проблема была в том, что моё возвращение в этот мир физически оказалось более лёгким, нежели духовно. Короче, мне нужно было время. Не бывает так, что вчера человек был мёртвым в душе, а сегодня скачет от счастья и радостно хлопает в ладоши. На это нужно время, и мне его потребовалось больше даже, чем сам я ожидал. И ты… Мне нужно было заново к тебе привыкать не как к няньке, а как к женщине, наконец, моей женщине, и я так боялся напортачить, что в итоге только это и делал. И ещё я злился на тебя немного, за то что ты так нахально выдернула меня из моего крайне удачно сложившегося ухода, за то, что не согласилась стать мне женой тогда, когда я был молод, здоров и полон сил, за то, что не замечала, как сильно нужна мне, что мне пришлось совершить настолько низкий поступок, чтобы быть с тобой… А ты вот так легко…

Внезапно он поднимает голову, упирается лбом в мой лоб и страстно сообщает:

— Тебе надо было сказать мне, что тебя не устраивает! Я же говорил, есть проблема — есть решение! Не нравится тебе, что меня касаются? Больше не прикоснутся, и плевать, что я об этом думаю. За позавчерашнее прости — я глупец. Действительно сглупил. По старой привычке. Но я изо всех сил стараюсь от неё избавиться, и, мне кажется, у меня получается…

— Главное, не переспи ни с кем по старой привычке, предупреждаю, уйду сразу же. И не в соседний отель.

— Лера!

Внезапно взгляд его цепляется за нечто в море:

— Не понял! Пинч вроде про вертолёт говорил…

Вдалеке на полном ходу в нашу сторону неслась яхта. С её приближением я, к своему удивлению, обнаружила на ней несколько бравых местных пареньков и… бельгийца! У Алекса на лице язвительная ухмылка:

— Я же говорил, шутник рано или поздно проявит себя!

Однако язвительный настрой не помешал ему помочь злодею взобраться на нашу яхту, подав ему и паренькам руку. Молодые люди, явно со знанием дела устремились устранять неполадки нашего судна, а Алекс с Жаном застыли друг напротив друга, сцепив зубы в нешуточной схватке взглядов. Алекс смотрел круче, увереннее, смелее, и разница в росте, примерно в 10 сантиметров, похоже, нисколько не смущала его. Мне почему-то показалось, что в такой стойке выяснения отношений они замерли не впервые…

Жан нарушил молчание первым, обратившись ко мне на чистейшем русском языке:

— Испугались?

— Даже не подумали, гер Ян, — ответил Алекс за меня.

Я оторопела: Ян?!

— Я испугалась, Алекс — нет, — поправила я с укором, ведь Жан стал мне почти приятелем в эти дни… — А вы, оказывается, и соловьём умеете!

— Могу и орлом, и соколом, если пожелаете!

— Лучше бакланом, — предложил Алекс.

— Что, уже дал команду «фас» своему Питбулю?

— Лера напугана, у меня не было выбора.

— Отменяй.

— И не подумаю. Теперь я буду потешаться. Как думаешь, вон тот остров, обитаемый? — спросил Алекс многозначительно.

— Думаю, нет. Но ты свои мстительные клыки не точи в мой адрес, я тут вообще не при чём. Я оторвал свой богемский зад от плетёного кресла и выдвинулся сюда с белым флагом ради мира на Земле.

— Всё ясно. Ты угомонишь когда-нибудь свою сестричку?

Сестричку?

— Мне дела до вас нет. Разбирайтесь сами. А ты…

В этот момент молодые люди в белых одинаковых майках яхт-клуба стали покидать нашу яхту, Жан бросил им на своём корявом английском:

— Я остаюсь здесь. Спасибо ребята. Алекс, звони Питбулю, не дело так пугать женщину.

— Согласен, не дело. Однако о моей женщине вы не сильно заботились.

— Повторяю, я тут не при чём! Скажи спасибо ещё, что я внимательный, и заметил, что Мерседес сегодня с утра не потратила битый час на свой боевой раскрас и заподозрил неладное! Чего мне стоило расколоть её! Да ты вообще мне должен по полной программе, если бы не я, торчал бы здесь минимум трое суток. Звони, давай, пока твои церберы не напугали мне сестру!

Я подумала: о чём могут договориться двое с трудом переносящих друг друга мужчин, если их оставить наедине?

— Сперва проверьте транспортное средство на функционал, молодые люди, потом отпускайте помощь! — напомнила им спокойно.

Оба они молча уставились на меня.

— Я пока вам коктейли сделаю, Алекс, тебе маргариту?

— Да, спасибо.

— Мне абсент, пожалуйста — протянул Ян.

Боже мой, какая вежливость! Интеллигенция, мать их! Я чуть не умерла от страха, пока Алекс под яхтой нырял с акулами, а им всё шутки шутить, да в игры играть с живыми людьми!

— Чем сигнал глушили? — спросил Алекс.

— Понятия не имею, это платный аттракцион от яхт-клуба. Позвонишь им потом, узнаешь, — услышала я, уходя, продолжение их разговора.

— Ало, Пинч, отбой дружище, друзья пошутили, уже всё ок! Да, всё ок!

Поднимаясь по лестнице с выпивкой, я внезапно решила остаться и послушать, о чём они говорят. Не пожалела.

— … но ты отвечаешь за неё, ублюдок чёртов, — брызжет ядом голос Жана (или Яна).

— Насколько я помню, любовных клятв между нами не было, и жениться я тоже не обещал, — спокойно отвечает Алекс.

— Ну да, жениться не пообещал, даже в любви не признался, зато трахнул! 16-летнюю девочку! Я бы тебя пожизненно за решётку упрятал за это, чёртов урод!

— Полегче! Если ты забыл, мне тоже было шестнадцать!

— На твою удачу. Будь тебе больше, ты бы сидел! Я это обеспечил бы, уж поверь. И не было бы Алекса Соболева — супер магната, а был бы упрь по кличке Алекс- трахаль. И харю тебе бы подровняли в тюряге и петушком бы сделали.

— Остынь! И это была не моя… А, ладно.

— Ну давай, договаривай!

— Не хочу.

— Это была не твоя инициатива? Да знаю я, знаю, Мерседес сама всем это сказала, взяла всю вину на себя, вот ты удод! Как так можно-то!

— Да никак, — уже вспылил Алекс. — Достали вы меня, это было пятнадцать лет назад, сколько можно уже эту тему разводить!

— Да сохнет она по тебе до сих пор, будто сам не знаешь. Взяла с меня торжественную клятву, что как только ты будешь свободен, я дам ей об этом знать. А я опять проворонил! Когда ты успеваешь-то?! Полгода назад только Ханна была! И ничто, как говорится, не предвещало! Ну да, «свято место пусто не бывает!». Это которая уже жена по счёту у тебя? Четвёртая, или я обсчитался?

— Не твоего ума дело.

— Жалко её. Она не похожа на твоих обычных шлюх, а участь ожидает та же. Да, кстати, твоя Ханна давала мне и не раз, пока ты в отъезде был.

— Да пожалуйста. Надеюсь, ты доволен остался?

— Ещё бы. Уникальная штучка, у тебя губа не дура.

— Не вздумай лезть к Лере.

— Не вижу надобности просить твоего благословения! Хорошая она, эта твоя Лера. Умная. Интересная. Будет страдать, когда ты ноги об неё вытрешь, также как об остальных.

— Как ты сам сказал, Лера — особенная. Остальное не твоего ума дело.

— Хорошая девушка Наташа, тоже была особенной. Ты ведь так и не женился на ней? И где она теперь?

— У неё всё в порядке, всё хорошо. Вышла замуж за хорошего человека, ребёнка родила.

— А сохнет до сих пор по тебе и ночами, пока никто не видит, рыдает в подушку. Как Мерседес. Как Ульяна. Как смельчачка Дженни, как…

— Уймись уже!

— Что ты с ними делаешь?

— Да ничего! Ты достал меня уже!

— За каким хреном ты позавчера устроил это?

— А что я должен был, по-твоему, сделать? Оттолкнуть её при всех, унизить?

— А так ты лучше сделал? Видел бы глаза своей жены!

— Мы уже разобрались с этим.

— Да, у тебя всегда всё всегда легко и просто, только женщины рыдают потом крокодильими слезами. Страдают. При чём все. Вот ты всё-таки урод! Нет, ты меня достанешь когда-нибудь, я тебя точно убью!

— Лучше угомони Мерседес, иначе добром это не кончится.

— Кто кого собирается убить уже? — спрашиваю, пряча под игривым настроем глубочайшую рану от услышанного разговора. — Вас и на 10 минут оставить нельзя, уже грозитесь поубивать друг друга!

Lotte Kestner — I Want You

Домой мы вернулись поздно. По пути в наш домик, шагая по вымощенной гранитом узкой дорожке, я всё же спросила:

— Почему ты не сказал мне, что они твои друзья?

— Потому что они не друзья.

— А кто?

— А как можно назвать того, кто в детстве был другом, а потом стал никем? Даже хуже, чем никем.

— Вы даже не поздоровались тогда на ресепшн!

— Поздоровались, ты была слишком увлечена разглядыванием Мерседес и не заметила.

— Она красивая, очень. Не так ли?

— Да, красивая. Пойду, попрошу арбузный коктейль сделать. Ты будешь?

Вернувшись, Алекс наблюдает за мной. Я натянуто веселюсь и придумываю шутки, чтобы скрыть факт подслушивания на яхте. Постыдный.

Внезапно вопрос:

— Ты слышала наш с Яном «приватный» разговор?

— Я? Нет!

— Я же вижу, что слышала.

— Ну, частично, — сдаюсь.

Он подходит, нежно заключает моё лицо в свои тёплые ванильные ладони:

— Лера! Лерочка! Всё это дело прошлое и очень давнее. Всё это не имеет никакого значение для меня, для нас, потому что у меня теперь, наконец, есть ты! Пожалуйста, не позволяй никому быть убедительнее меня! Тебе со мной жить, а не с ними! Люди иногда настолько завистливы, что готовы пойти на всё, лишь бы другим было не лучше, чем им. Не позволяй этого, так же как я не позволяю!

Я молчу, у меня комок в горле, он говорит так убедительно, так красиво, но факты…

— Я хочу, чтобы мы занялись любовью. Прямо сейчас. Хочу любить тебя нежно и медленно. Хочу ласкать тебя. Хочу чтобы ты стонала, чтобы кричала подо мной от наслаждения… Чтобы выкрикивала моё имя, чтобы просила ещё и ещё…

С этими словами он быстро сбрасывает всё, что было лишнего на кровати, подушки, верхние простыни, покрывало, оставив только ровную белоснежную поверхность, и я понимаю, сейчас будет нечто неистовое. И не ошиблась.

— Давай, девочка моя, дай мне это! Мне очень нужно, очень! Какая ты красивая, какая сексуальная, нежная! Покажи мне, как тебе хорошо со мной! Давай, сейчас!

Неожиданно для себя самой я подчиняюсь и взрываюсь так бурно, что едва не пропускаю его пульсацию, которая почему-то доставляет мне удовольствия даже больше, чем своя собственная… Для меня это был уже восьмой раз, для него — третий…

Алекс совершенно взмок: спина вся скользкая, мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам, по его вискам, скулам, шее стекают крупные капли пота….

Он наклоняется к моему лицу и влажно шепчет мне прямо в губы:

— Я никому не позволю разрушить «нас». Никто и никогда не встанет между нами. Даже будь это дьявол, или сам Бог…

Зря он такой самоуверенный, подумалось мне тогда.

Я долго не могла настроиться на него, и мы оба знали причину. Слишком тонка моя душевная организация, слишком больно ударила по моей, начинающей только зарождаться счастливой беспечности, горькая правда и неутешительные прогнозы… В сущности, я знала обо всём этом и раньше, догадывалась. Но мы с Алексом находились тогда в той стадии начинающихся отношений, когда розовые очки скорее неумолимая участь, нежели неосторожность. Слишком мне было хорошо временами, очень хотелось верить ему. Но Алекс не мог допустить, чтобы возникшая трещина росла и дальше до тех пор, пока не обрушится ещё недостроенный дом нашей с ним совместной жизни, нашей семьи. Он замазал её, эту трещину, бурным, страстным сексом. Он всё и всегда лечил сексом. Нельзя убегать из его спальни, это лишает его сил, выбивает землю у него из под ног, отнимает самый главный его инструмент в решении жизненных проблем и преодолении трудностей. Я осознала свою грандиозную ошибку — не убеги я из спальни тогда на месяц, всё у нас наладилось бы гораздо раньше и с наименьшими потерями для обоих. Ведь он любил меня, и, похоже, сильно…

Алекс опустил голову, коснувшись губами моей шеи, и чёрная шёлковая прядь упала мне на лицо. Запах его волос затмил мой разум: божественный аромат, будоражащий, возбуждающий, ублажающий, влекущий, порабощающий… От него по всему телу расходится млеющая истома, во рту появляется сладость, сознание уносится в иную реальность… Боже мой, может вот он, его секрет? Почему женщины сходят с ума от него сотнями… Какой-то уникальный феромоновый сплав, как в фильме «Парфюмер»… Как Я очутилась в его постели? Как вышло так, что на пальце у него кольцо с такой же гравировкой, как у меня? Как это вышло? Почему?

Глава 17

Lotte Kestner — Before you are

Нас следующий день Алекс работает с самого раннего утра.

— Лера, мне нужно переделать несколько неотложных дел. Правда, неотложных. Пожалуйста, позагорай сама до обеда, отдохнешь от меня заодно, а то я вчера, кажется, опять замучил тебя, — говорит лукаво улыбаясь.

Я одеваю купальник, бирюзовое с золотом парео, такую же шляпу и собираюсь выходить. Алекс вскакивает, целует меня на прощание и делает напутствие:

— Яна не бойся, он хороший парень, только чёрствый очень. А вот Мерседес остерегайся — она бывает непредсказуема, а в свете последних событий ещё и неадекватна. Не вздумай ничего пить или есть из её рук, ладно?

— Ладно.

И я гуляю одна. Ко мне неожиданно присоединяется Ян, такое чувство, будто он нарочно выслеживал меня. После обеда Алекс тоже не освободился, и я снова гуляла одна, долго, пока Ян не нашёл меня.

Мы говорили обо всём и ни о чём: о политике, религии, литературе, прошлись по известным философам. Сошлись во мнении, что точка зрения Гегеля на сущность божественного, как «Мирового разума» — наиболее адекватна из всех известных, логична и понятна человеку наших дней, образованному и с учётом уже совершённых открытий. Несколько раз спорили, страстно. Дважды Ян уступил, сдавшись под натиском моих «логически совершенных аргументов», как он признался сам.

Темнело, и поскольку Алекс так и не появился, Ян вызвался проводить меня, что было совершенно необязательно на территории элитного комплекса.

— Ян, что вас связывает с Алексом?

— Детство. Он не говорил тебе?

— Расскажи.

— Не хочу.

— Жаль.

— А то, что связывает его с твоей сестрой, тоже тайна?

— Да.

— Ну ладно.

Помолчав, Ян ожесточился немного в лице, но всё же рассказал кое-что:

— Мой отец и отец Алекса были друзьями, лучшими. Открыли одну горнодобывающую компанию на двоих, основали ювелирное дело. Много общались, ездили друг к другу с семьями, проводили вместе праздники. Поэтому мы знакомы с детства.

— И что же произошло?

— Произошло то, что он разбил моей сестре сердце, изгадил душу, уничтожил её личность. За это я его ненавижу.

— Может, ты не всё знаешь?

— А что он тебе наплёл?

— Ничего, — я улыбнулась ему. — Знаешь, мы с ним почти не разговариваем по душам. Только по необходимости.

— Да, я знаю, он не любитель вести беседы.

— Мы вот с тобой столько всего обсудили сегодня, теперь у меня есть представление, что ты за человек, чем живёшь, как мыслишь, что у тебя в сердце, в конце концов. Ну хотя бы отчасти, поверхностно. Алекса я знаю годы, и он — тёмная лошадка для меня.

— Вас объединяет только секс?

— У меня нет желания обсуждать это с тобой.

— Всегда подозревал, что в женщинах он личности не видит. Он потребитель. Задумайся об этом.

Я задумалась. Да, потребитель, но какой красивый и желанный! А теперь ещё и любимый…

Внезапно Ян высказался:

— Мерседес любит его всю свою жизнь, боготворит с детства, видит в нём едва ли не Бога, Суперчеловека, Мегаличность. И меня это бесит, потому что он, зная о её чувствах, проведя с нами едва ли не половину детства, наплевал на неё, уничтожил её.

— Что он сделал?

— Переспал с ней в 16 лет, был у неё первым, а потом сделал то же самое с её подружкой. Мерседес застала их в самом разгаре «процесса», и эта картина буквально убила её. Ему плевать на женщин. Презерватив имеет для него большую ценность, нежели женщина.

— Это мерзко.

Вернувшись на нашу виллу, я застала Алекса за письменным столом в холле, обложенного ноутбуками и планшетами, он говорил по громкой связи одновременно с несколькими людьми.

Увидев меня, отключился:

— Лер, извини меня, я не смог прийти, есть некоторые проблемы по работе. Я стараюсь всё это разгрести удалённо, чтобы не лететь в Сиэтл посреди отпуска.

— Что-нибудь серьёзное?

— Не очень, но требует моего внимания.

— Понимаю.

— Ложись без меня, хорошо?

— Без проблем.

Я вымылась в душе одна. Надеялась, он не вытерпит и придёт, в душ мы любили ходить вместе. Но не любви и ласок мне хотелось, очень нужно было поговорить о том, что наболело. Я долго рассматривала его силуэт сквозь открытую дверь в холл, поражалась его красоте и ужасалась тем фактам его жизни, которые неумолимо продолжали мне открываться. Мне не верилось, что вся эта неприглядность, которую я узнавала, связана с тем Алексом, который когда-то делал мне предложение в католической испанской церкви. Я тогда не знала о нём ровным счётом ничего, но чувствовала, что соглашаться нельзя.

Уснула я тоже одна, проснулась от поцелуя и сильного запаха его туалетной воды. Было ещё темно, но в окнах брезжил свет начинающегося тропического дня.

— Лера, я улетаю в Сиэтл. Сейчас. Вернусь через три дня, постараюсь раньше. Не скучай, хорошо?

— Хорошо.

Ян, обнаружив меня за завтраком в ресторане, искренне удивился, присаживаясь рядом.

— Вы сегодня завтракаете не у себя?

— Алекс улетел по делам.

— Невероятный он человек. Бросить жену одну в противоположной части земного шара… Я бы никогда себе не позволил такого.

— Что-то срочное. Он пытался решить удалённо, но, очевидно, не вышло.

Ян расплылся в подозрительно улыбке. Да что говорить, сам факт того, что он улыбался, шокировал уже сам по себе. После завтрака новый приятель предложил искупаться в море, я согласилась, не куковать же одной целых три дня на курорте. Накупавшись, мы выползли на белый песок загорать, без шезлонгов, как обычные люди, знающие толк в удовольствиях. Я поймала несколько странных взглядов, скрытно скользящих по линиям моего тела.

Lucia — Silence

Всё время до обеда мы продолжали начатые накануне дискуссии, но я поддерживала беседу лишь для видимости, не вникая эмоционально в детали. Мой мыслительный процесс был занят другим: я обнаружила в Яне трансформера. Он не просто носил маску со всеми и всегда, не снимая, он был совершенно другим человеком. Общаясь с ним ближе, я нашла в нём глубокую, чувствительную, эмоциональную личность, скорее творческую, нежели аналитическую. Мы были с ним противоположностями, и, как и следует традиции, притягивались… Да, мне было с ним интересно, и даже очень. Он заполнял собой вакуум одиночества, который я испытывала, живя с Алексом. Ему было интересно со мной, у нас были точки соприкосновения, или даже соединения.

Обедали мы тоже вместе, и мне стало интересно:

— А что Мерседес не видно?

— Она не выйдет сегодня. Алекс предупредил и её, что уезжает.

Меня будто ударило током. Зачем ей об этом знать? Ян это заметил:

— Я испортил тебе настроение?

— Не буду скрывать, да. Думаешь, между ними есть какие-то отношения?

— Не могу ничего утверждать или отрицать.

Весь тот день до самого конца Ян не отходил от меня, пытаясь улучшить совершенно расстроившееся состояние моего духа. Рассказывал о своей работе, о том, как работают ювелиры, о новшествах, о новых веяниях, о творчестве, о своих личных работах, показывал фото, я восхищалась действительно талантливо выполненными изделиями. Разошлись мы рано, я сослалась на усталость, на самом же деле очень хотелось побыть оной и порефлексировать на тему: «Какого чёрта Алекс отчитался об отъезде перед Мерседес?».

Утром я не завтракала совсем и не выходила, загорая во внутреннем бассейне, попасть в который можно было только из дома. Бассейн этот фактически являлся чем-то вроде балкона, был совсем небольшим, внешний его край срывался вниз в сторону моря, так как вилла находилась на небольшой возвышенности. Уединившись фактически внутри своего дома, я загорала топлесс и уснула прямо в шезлонге после бессонной ночи. Разбудил меня хлопок входной двери, интуитивно моя рука рванулась прикрыть грудь, но было уже поздно: на небольшой террасе стоял Ян, шокированный, испуганный, растерянный. Он тут же отвернулся и начал извиняться:

— Валерия, я приношу свои извинения, ты не отвечаешь на звонки, не выходишь, я испугался, что с тобой что-нибудь случилось, дверь была открыта…

Дверь в бунгало вообще-то совсем не закрывается, в ней попросту нет замка, как и во всех прочих виллах сего элитного места.

Я молча встала и, прикрываясь рукой, прошла в свою спальню, нервно хлопнув дверью.

Вечером за ужином Ян снова подсел и опять долго извинялся. Я молчала, подавленная отъездом мужа и косвенным доказательством его интимных отношений с другой женщиной. И он не звонил. И не писал. Он не нашёл пары минут, чтобы поздороваться со мной и поинтересоваться, как мои дела, жива ли я, здорова ли. Я тоже ему не звонила и не писала.

Я почувствовала холодную ладонь на своём плече:

— Лера, ты слышишь меня? Я говорю, что готов сделать всё что угодно, чтобы ты простила меня!

— Да?

— Абсолютно всё.

— Тогда расскажи подробно всё, что тебе известно об Алексе.

Ян замолчал, не знаю, на какое желание он рассчитывал.

— Пошли, прогуляемся вдоль берега, — предложил он.

Lisa May — Another Love ❤ (Cover)

Спустя какое-то время Ян начал свой рассказ:

— Как я уже говорил, мы знакомы с детства. Знакомство — это даже не то слово. Мы были братьями, виделись так часто, как это было возможно, каждое лето Алекс проводил у нас, начиная с шести лет. После смерти своих родителей он был странным, но потом… Потом он был лучшим другом и братом, какого можно себе представить. Мы дружили, нас троих невозможно было разорвать. Алекс был добродушным, весёлым, изобретательным, доходило до того даже, что мы с Мерси считали дни и часы до его приезда. Чего мы только не вытворяли, и во всём на него можно было положиться, за все грехи ответственность он брал на себя, потому что ему всё сходило с рук, ведь его родители погибли, и мои считали своим долгом его облагодетельствовать. Даже о нас моя мать никогда так не заботилась, как о нём, но мы никогда не ревновали, мы сами обожали его. Мерседес сразу заявила, что замуж выйдет только за Алекса, взрослым было смешно, очень… Она влюбилась в него лет в семь и эта детская влюблённость с годами только крепла, перерождаясь в нечто большее. Всё было замечательно до его 15-летнего визита. В то лето он приехал какой-то прибитый, молчаливый, замкнутый в себе, почти всё лето провёл на побережье в одиночестве. Мне было 17 лет, и я был занят своими уже взрослыми увлечениями, но поговорить с ним пытался несколько раз, скорее даже из-за сестры, которая убивалась из-за его подавленности, однако из этих разговоров ничего не вышло. В следующем году он приехал совершенно другим: развращённым, бесстыжим, беспринципным… сексуальным аддиктом. Он делал это со всеми подряд, без разбора. Сделал и с Мерседес. Я возненавидел его за это. Им обоим было только по 16 лет, и ответственность за то, что произошло полностью на нём, моё мнение. Я не знаю, что он творит в постели, тебе виднее, но они все, все эти девочки и женщины, даже взрослые женщины сходили с ума… Но с Мерседес всё было гораздо хуже, всё сложилось в одно: её многолетняя влюблённость в него, переродившаяся в серьёзное чувство, о котором он знал, их секс, после которого она летала, самая счастливая на планете, потом его измена ей или не измена, я не знаю, как это назвать, но он даже не пытался скрываться. Это случилось на вечеринке, и отчасти я виноват сам… В первый же день его приезда у них начались отношения, они спали вместе, Мерседес тайком бегала в его комнату. Я думал, убью их обоих, когда понял, что происходит, но у неё были такие счастливые глаза… Такой я не видел её никогда! Спустя неделю где-то я сам вывез их на вечеринку, решил, что для 16 лет у них слишком много секса… Дурак… Посреди вечеринки, заметил, что Мерседес подавлена, едва ли не плачет. Сразу понял, что причина в Алексе, и нетрудно было догадаться, какая. Таких историй, где одну девочку легко меняют на другую, успел уже увидеть сотни. Но то, что делал этот… Он вёл себя как проститутка: пьяные девицы висели на нём пачками, лобызали его, он их, и все вместе и по очереди. Я подумал, он пьян, или принял дури какой-нибудь. Когда выяснил, что он абсолютно трезв и в полнейшем сознании, понял, что прежнего Алекса уже не увижу никогда. Он был злым, нервным, моим нравоучениям не просто не внял, а сделал всё наоборот. Спустя пару часов я сам послал Мерседес за ним, попросил поискать, чтобы отвезти обоих домой… Она застала их в одной из спален наверху: любимая и лучшая подружка объезжала нашего жеребца. Я тоже имел огорчение всё это увидеть, потому что, когда у Мерседес случилась истерика, мне стало интересно, что же он выкинул… Ублюдок даже не посчитал нужным прерваться, считая, очевидно, что разбитое сердце друга, почти сестры, недостаточно веская причина для этого. Мы сцепились, я начистил ему морду хорошо тогда. Думал, поймёт. Ни черта он не понял, я только зря выслушал от матери морали, по поводу его физиономии. Наивная, она понятия не имела, что происходит в её доме. Самое мерзкое случилось тогда, когда я, к своему шоку, снова обнаружил Мерседес в его спальне… Я думал убью его, но сестричка так орала, защищая объект своих любовных мук, что родители проснулись и всё раскрылось… Но как-то не так… Опять оказался виноват я! Я поразился, мои родители, люди жёстких нравственных принципов, не были оскорблены тем, что их 16-летняя дочь спит с парнем, таким же несовершеннолетним, как и сама! Я до сих пор не понимаю, как он это делает с людьми, как он обольщает их, подчиняет себе! Ладно, девчонки, тут всё ясно: бросаются на его смазливую рожу, он отвечает им ласками, и они тают вдвойне: красивый, да ещё и ласковый. Женщинам таких только и подавай! А то, что падший, безнравственный, даже жестокий по отношению к чувствам других людей, это не имеет значения — каждая уверена, что станет для него единственной. Но мои родители! Сразу после этого случая, правда, его отправились восвояси, но даже слова ему не сказали. У Мерседес случился нервный срыв, истерики каждый день, не ела, не спала, таяла на глазах. Только тогда до матери дошло, что сделал с ней наш герой, и она потащила дочь к мозгоправу. Долго ходили, долго лечились, но до конца, так и не вылечили.

После некоторого молчания он продолжил:

— Всё лето следующего года он провёл в Европе и даже не нашёл нужным навестить нас. Я считал, после такого поступка, Алекс просто обязан извиниться перед Мерседес, но это была только моя точка зрения. В тот год отец выплатил Алексу его долю от компании. Нам пришлось туго: он не захотел рентный доход, пожелал единовременную выплату. Это было его право, так посчитал отец и выплатил. Все эти деньги Алекс спустил в тот самый год, путешествуя с какой-то группой таких же бездельников, как сам. Отец был расстроен и разочарован. В следующий раз он появился у нас в возрасте 19 лет, заехал на пару часов навестить. Был адекватным, как всегда, обворожительно улыбался, рассказывал о своей жизни. Как выяснилось, он оказался не так прост и глуп, как мы думали: поступил в Гарвард сразу на два факультета и делал успехи в учёбе. Я думал, он приехал просить денег, но этой просьбы не прозвучало. Отец сам спросил его, хватает ли ему денег на оплату образования, на что Алекс ответил, что у него всё чётко распланировано и да, он уже полностью оплатил свою учёбу до самого окончания. Признался, что путешествуя по миру, разобрался в себе, понял, каким делом хочет заниматься. Отец согласился с ним, что год и деньги потрачены были не зря. Я всё ждал, что он поговорит с Мерседес, которая в течение всего этого визита смотрела на него телячьими глазами, но этого так и не произошло. Он уехал. Через два года мы пересеклись в Нью-Йорке на вечеринке у общих знакомых, он был тем же Дон Жуаном, что и прежде — женщины роились вокруг десятками. Я не стал даже здороваться, ему было не до меня. Ещё через несколько лет я увидел его зимой в Париже совершенно другим: спокойным, серьёзным, деловым. Никаких вечеринок, гулянок, только работа — в то время он только основал свою компанию и работал за десятерых. Я был не просто удивлён, скорее поражён — никто не ожидал от него таких перемен. Мы поговорили немного, даже выпили. Он спросил, как Мерседес, я соврал, что прекрасно, хотя та по прежнему сохла по нему, лобызая старые фотографии. Он ответил, что безумно рад этому, и снова не извинился. Отшил при мне двух девиц, я удивился — на него это не было похоже. Признался, что у него есть женщина и это серьёзно, сказал, что хочет строить семью с ней. Я удивился ещё больше. Потом мы ещё несколько раз пересекались на деловых мероприятиях в Европе и Штатах, на бизнес вечеринках, фестивалях и тому подобном. Каждый раз у него была новая жена, но счастливым он не выглядел. В последний раз я видел его год назад в Ницце на конгрессно-выставочном мероприятии, он представлял свою компанию, держал речь, много говорил об экотехнологиях и о том, как они важны для будущего человечества. Я послушал его с удовольствием: всё, что он сказал, было ёмко, информативно и действительно важно. Из представленных им экотехнологий, которые разработала и успешно внедряла в своих проектах его компания, я понял, что он любит своё дело и добился невероятных успехов в нём. Когда узнал, в каких цифрах измеряется рыночная капитализация его корпорации, был потрясён и пожалел, что не услышал его речь раньше, она остановила бы меня.

Ян замолчал, внимательно посмотрел мне в глаза, потом продолжил:

— Дело в том, что этот конгресс длился почти неделю, всё это время мы жили бок о бок в одном отеле. Алекс был с женой, Ханной и я… Я переспал с ней. Это была месть за Мерседес. Но реакции не было. Я сделал это ещё раз, при чём так, чтобы он застал нас, чтобы увидел и испытал ту же боль, что и сестра когда-то… Он просто бросил пиджак на кресло и ушёл в душ. Ему было наплевать. Я был в ужасе… Спросил у Ханны, что за отношения у них, та ответила, что свободные. Потом добавила, что муж не спит с ней уже несколько месяцев, потому что болен лейкозом и не лечится. Только в тот момент я понял, почему Алекс так подурнел: он был внешне бледным, а внутри себя каким-то потерянным, и после его речи осталось ощущение, что это не презентация, а какое-то прощание… Я думал, совесть сожрёт меня заживо, но лезть ему в душу и пытаться вести беседы после того, что я сделал, было глупо — он не стал бы меня слушать. Мать ездила к нему в Сиэтл, он принял её, выслушал, но ответил, что уже всё решил. Мерседес мы ничего не сказали, она и сейчас не знает ничего. Ждёт его до сих пор. До сих пор любит. Надеется, что однажды он нагуляется и поймёт, что она та единственная, с которой ему будет хорошо.

Я молчала. Мне нечего было сказать, но больше — не было желания вообще издавать какие-либо звуки.

— Лера, беги от него, пока не поздно. Чтобы быть с ним и не потерять себя нужно быть полной стервой или хотя бы потребительницей, как, например, Ханна. Ты не то и не другое. Ни он сам, ни его деньги не стоят того, что тебе предстоит. Поверь мне, я видел своими глазами, как разлагалась душа моей сильной сестры, как Мерседес полностью потеряла волю и уважение к себе. Я не знаю, что он с вами делает, но разрыв воспринимается как конец света. Зависимость остаётся навсегда.

— Это мне самой решать.

— Да уж, конечно, самой.

Было о чём подумать, и я думала. Долго. Почти весь оставшийся вечер и ночь. Уснула с тяжёлой головой: в одиночестве, скрытая от посторонних глаз, позволила эмоциям выплеснуться слезами.

Проснулась я от ласк, прикосновений знакомых губ, ладоней, от пряного запаха волос и кожи… Алекс был страстным, горячим, нетерпеливым. Необычно пылкий, задыхающийся, он словно мучился голодом неделями и дорвался, наконец, до желаемого… В то раннее, ещё сумрачное утро, он был потрясающе вдохновлён в ласках, поцелуях, прикосновениях… Эйфория несла меня на своих волнах, не отпустившее до конца царство Морфея временно вытерло из памяти всё то, что могло бы помешать полностью отдаться наслаждениям… А они были отчаянно сладкими, глубокими, лишающими рассудка, памяти, воли, самоопределения… Меня словно несло в вихре эмоций, оголённых чувств, потрясающе мощных ощущений приближения к самому сладкому…

Даже насытившись, Алекс не мог успокоиться: задыхаясь и бесконечно целуя моё лицо, шею плечи, кисти рук, повторял моё имя. Он словно почувствовал издалека, из безумного далёкого к этой южной точке северного Сиэтла, что жена отдаляется от него, что обдумывает рациональность некоего решительного шага…

В спальне становилось всё светлее, и я уже могла видеть его глаза: всё ещё голодные и испуганные… Отчего испуганные? Он будто видел меня насквозь, читал мои мысли… Он любил и любил сильно. Эта влюблённость растворяла его карий взгляд, расфокусировала, делая его трогательным, уязвимым, трепетным, податливо-открытым, таким, которому неожиданно начинаешь безвольно, слепо, абсурдно верить…

У меня был разговор к нему, продуманный, важный, но карие глаза словно парализовали меня — я не могла разжать рта.

Мы долго лежали в постели, соединившись лбами, не в силах разорвать сплетённых рук и ног, сливаясь дыханием, нежностью и одним на двоих чувством. Потом он снова любил меня более нежно и медленно, но не менее страстно и сладостно… Мне уже не хотелось выходить из лодки, плывущей по реке уникального счастья, любви, страсти, нежности, неукротимой жажды и голода, смертельной потребности друг в друге. Я решила тогда, что сколько бы не продлился наш брак, он стоит того, что случится потом… Я уже решилась. Я уже поставила свою подпись на бланке с государственными вензелями. И нет такой боли, которой я не смогла бы вытерпеть…

Алекс не отходил от меня ни на шаг, не отпускал ни на секунду, рабочие вопросы свои решал ночью, пока я спала, и сам почти не высыпался.

— Алекс, перестань работать по ночам. Если у тебя проблемы — поехали домой, будешь решать их в дневное время.

Он протяжно вздохнул, огорчённый сложившимся положением вещей, но работать ночью не прекратил, боялся оставлять меня одну, словно почувствовал угрозу.

И она была, действительно была. Ян смотрел на меня глазами не друга, не врага, не брата. Он смотрел глазами мужчины, взгляд этот с каждым днём становился всё мягче, ласковее, нежнее. Изначальной маски Фантомаса я не видела уже так давно, что успела совсем забыть о ней. Вспомнила неожиданно, и при неприятных обстоятельствах.

I Can'T Get You Out Of My Head: https://www.youtube.com/watch?v=n7SYo_E4U1Y

Спустя несколько дней Алекс отправил меня на вечернюю прогулку в одиночестве, заявив, что у него имеется важное и неотложное дело. Очень важное и ещё более неотложное.

Мне не хотелось провокаций, и поэтому я с чистой совестью отгуляла вечер в одиночестве. Однако, судьба есть судьба, и от неё, как известно не уйдёшь. На Яна я наткнулась неожиданно в длинном коридоре ресторана, соединённого с многоэтажным зданием отеля. Глаза его выражали нечто неопределённое, что-то вроде сожаления, растворённого в разочаровании и огорчении. Он схватил меня за руку и держал, долго не решаясь сказать нечто, очевидно, очень важное. Он нервничал, дёргался, прикусывал до крови свою нижнюю губу, постоянно поглядывал в сторону холла. Таким я не видела его ещё ни разу.

Мы начали беседу ни о чём, о предстоящем ужине, о неизменно прекрасной погоде, грядущей жаре… Внезапно он развернул меня спиной к холлу, и, заглядывая мне в глаза взглядом влюблённого юнца, внезапно стал рассыпаться в похвалах и комплиментах, рассуждая о том, какая я уникальная женщина, красивая, умная, образованная и порядочная. Я сразу почувствовала подвох, резко развернулась и увидела уже выходящих из холла на улицу Алекса и Мерседес. Оба были одеты как для шикарного вечернего приёма. Быстрыми шагами они удалились в сторону ожидавшего их Бентли. Алекс открыл заднюю дверь, пропустил Мерседес внутрь и последовал за ней. Они уехали.

Я думала умру. Это была даже не ревность. Это была нестерпимая боль предательства. Пока я была занята двухчасовой одиночной прогулкой, Алекс всё это время пробыл с Мерседес в одном из номеров отеля наедине. А Ян пытался уберечь меня от этого зрелища, ведь неведение бережёт нервы, делает жизнь проще. Я даже стала сомневаться в том, что мой благоверный вообще ездил в Сиэтл — он не звонил ни разу, а Мерседес за все три дня я не видела. Возможно, всё это время они были вместе где-нибудь на соседнем острове. Всё это были мои догадки, и они никак не вязались со словами Алекса, но вот его поступки…

Я ужинала молча и без аппетита. Слёз моих никто не увидит, но вот настроение я не умею подделывать. Да и глупо это, кто поверит? Ян тоже молчал. После ужина мы стояли на террасе, облокотившись на стеклянные перила, и смотрели на темнеющее море.

Внезапно Ян признался:

— Лера, я могу быть верным, надёжным, заботливым. Я хочу быть счастливым и мечтаю о том же для тебя. Если бы такая женщина, как ты, выбрала меня, я считал бы это своей самой большой удачей в жизни.

Мне нечего было сказать ему, в голове лишь мелькнула мысль, что когда-то я и предположить не могла подобной популярности своей персоны у миллиардеров.

— Лера не молчи, ответь что-нибудь!

— Что, например?

Он взял моё лицо в свои ладони и начал целовать, страстно, отчаянно. Его поцелуй отличался от тех, к которым я привыкла: более требовательный, жёсткий, мужской, даже агрессивный. Губы его не были такими мягкими и нежными, как у Алекса, скорее наряжёнными, упругими, привыкшими брать силой то, что им нужно. Этот поцелуй не вызвал во мне тех всплесков желания и эйфорического трепета, какие должен был, но и не был неприятен. Это был хороший, качественный, уверенный поцелуй, прерванный искусственным женским покашливанием.

Я перевела взгляд с потерявшегося в экстазе Яна на поборника нравственности… Им оказалась Мерседес. За её спиной стоял, засунув в карманы руки, Алекс. Он был в бешенстве, но внешне абсолютно спокоен, даже невозмутим. Вот только спрятанные в синих узких брюках кисти рук отчаянно напоминали сжатые кулаки.

— Да здесь, как-никак, нешуточный вирус разгулялся! В группе риска — красавчики-миллиардеры, падающие поражёнными один за другим. Нужно срочно найти источник заразы, пока класс успешных самцов не потерян для человечества безвозвратно! — ехидно пропела Мерседес, проедая меня насквозь злым тёмным взглядом. Я впервые за всё время услышала её голос, такой же красивый и безупречный, как она сама.

Дальше события развивались как в немом кино: Ян молча оторвался от стеклянного ограждения, и вместе с Алексом они быстро удалились в неизвестном направлении.

— Куда это они?

— Морды чистить друг другу.

— Чёрт, нужно остановить их! Они же поубивают друг друга!

— Раньше об этом думать нужно было!

— Кто бы говорил!

Мерседес ехидно ухмыльнулась и спокойно добавила:

— Пошли выпьем. Не переживай ты так, они оба знают, когда остановиться. Это не первый и даже не десятый раз.

Мы молча выпили. Мерседес раскрыла клатч, чтобы достать чаевые для бармена, и я заметила в сумочке раскрытую упаковку с презервативами.

Взбесилась.

— А что, без презервативов он брезгует?

Я сама от себя не ожидала подобного. Что говорить, ревность, особенно отчаянная, бурная, кипящая, безжалостно срывает нас человеческое лицо.

— Ну во-первых, Алекс никогда и ни с кем не занимается сексом без презервативов, это даже не правило, это его закон, ну а во-вторых…

Она замолчала, а я почувствовала, как серое вещество закипает в моей черепной коробке. Такой злобы и ненависти к людям я не испытывала ещё никогда. В голове моей лихорадочно был открыт список предстоящих дел по быстрому и безжалостному отсечению головы моему второму браку…

Мерседес, тем временем, опрокинула ещё один шот, и сразу же в догонку ему отправила следующий:

— … а во-вторых, у нас ничего не было, если ты о сексе.

Меня словно огрели битой по голове.

— Где вы были?

— В одном хорошем ресторане. Алекс был мне должен: уезжая на днях в свой Сиэтл, явился ни свет ни заря и попросил не трогать тебя. Согласился выполнить любые мои три желания. Ужин в ресторане по-моему выбору — желание номер один.

— Какими будут ещё два?

— Это тебя не касается, дорогуша. Договор есть договор.

В эту секунду я и в самом деле убедилась в том, что Мерседес действительно умна. Какой толк в уже свершившейся измене? Обида, да и только. А вот предстоящая измена, предвкушение её приближения, подозрения при любом отлучении мужа, мучительное ожидание и буйное воображение способны сотворить нечто неординарное с моей личностью. И ведь зная, что эта девица способна на всё, я понимаю, что даже поспешный отъезд домой не спасёт меня.

У меня начался истерический хохот. Неукротимый. Очнулась я от тряски, обнаружив перед собой разбитое лицо Яна.

— А где Алекс? — первое, что заинтересовало меня.

— Уехал.

— Куда?

— Не знаю. У них не было ничего, не слушай её.

— Она сказала мне то же самое.

— Да? Удивительно, — он бросил недобрый взгляд на изрядно повеселевшую сестру.

— Ян, братик, ты недоволен моей порядочностью? Я разочаровала тебя?

— Скорее шокировала, — признался он.

— Ян, что с Алексом, ты сильно побил его?

— Нет. Как ни прискорбно это признавать, но, похоже, сегодня он припомнил мне все свои детские обиды.

В ванной я вытерла Яну кровь, обработала раны, ссадины, стянула пластырем рассечённую бровь.

— Хорошо же он отделал тебя, — заметила.

— Я таким бешеным его ещё не видел. Он вообще-то никогда не дрался, даже в детстве. Когда я бил его за Мерседес, он даже не пытался мне отвечать, а тут словно с цепи сорвался!

Мы возвращаемся с Яном в холл, затем выходим на крытую террасу, увеселительный вечер уже в разгаре, играет энергичная музыка в стиле DUPSTEP. За нашим обычным столиком в мягких диванах сидят Алекс и Мерседес. Алекс, переодетый в джинсы, белую майку и серо-голубой клубный пиджак, расположился в совершенно расслабленной позе, облокотившись спиной о спинку дивана, и запрокинув голову на её борт. Из-под полуопущенных век он молча следил за происходящим на сцене. На коленях у него стояла небольшая белая коробка из атласного картона. На лице ни единого следа пережитой недавно драки.

Мы с Яном подошли и сели рядом на второй диван. Я обратила внимание, что Мерседес сидит, прижавшись к Алексу вплотную, хотя размер этого предмета мебели продуман таким образом, что при желании на нём совершенно свободно можно было уместить троих человек. Её бедро, прижатое к бедру Алекса, вызывало у меня нестерпимое желание облить его и хозяйку кипятком. Но на деле я только вздохнула. Алекс, увидев это, резко приподнялся и отодвинулся, удивив этим жестом всех, сидящих за столом, включая меня. Муж смотрел мне в глаза с непонятным выражением. Единственное, что мне было ясно, это то, что в духовном плане нас вновь разнесло на сотни километров друг от друга. И только мы с ним знали, как много времени, сил и мучений уйдёт у нас на восстанавливающее сближение.

Sofia Karlberg — Crazy In Love (Cover)

— Где ты был? — спрашиваю.

— Ездил в Викторию, приобрёл вот это, — открывает белую коробку и показывает мне лежащий в ней голубой шёлковый шарф.

— Что это?

— Атрибут для одной игры.

— С кем будешь играть?

— С тобой, конечно.

Я смотрю на разбитое лицо Яна, на сбитые руки Алекса, спрашиваю:

— Ничего не скажешь?

— А должен?

— Ожидаемо да.

— Я выбрал тебя, назвал своей женой, значит обязан доверять. Что бы не случилось, я знаю, что моя Лера меня не предаст.

Мерседес впивается глазами в Алекса, Ян в меня, а наши взгляды с мужем неотрывно держат друг друга.

Внезапно к нашему столу подходит аниматорша, приглашает обоих мужчин на сцену. Алекс решительно отказывается, его уговаривают, он резко отрубает:

— Послушайте, я вам не клоун, чтобы веселить вашу публику. Этот вечер я хочу провести со своей супругой и точка. Больше не подходите ко мне.

Такой резкости от Алекса я не слышала ни в чей адрес, кроме Марка. Только любимый друг был способен вывести Алекса из себя настолько сильно.

— Мы пригласим чуть позже и вашу супругу на сцену, — не сдаётся аниматорша.

— Я сказал нет. Ни я, ни моя жена участвовать в ваших дурацких конкурсах не будем.

— Алекс, желание номер два: выходи на сцену, — процедила Мерседес.

Алекс уставился на неё, злобно сжав губы, мышцы на его скулах нервно играли. Я впервые увидела, как сильно он способен злиться.

Злой, как чёрт, он молча поднялся и ушёл на сцену за аниматоршой.

Та объявила:

— Сегодня в конкурсах участвуют пары, но первый будет благотворительным и для него дамы нам не нужны. Сегодня мы выясним, кто из наших гостей самый щедрый. Расставаясь со своим состоянием, помните — вы жертвуете средства для строительства и оснащения всем необходимым детской больницы в Центральной Африке.

Только в эту секунду до меня дошло, почему на сцене не самые яркие парни, как в прошлый раз, а самые разные, в том числе низенькие и даже лысые, и почему Алекса так настойчиво зазывали сегодня на сцену — сегодня и прямо сейчас самых обеспеченных гостей станут трясти на благо детей Африки.

Некоторые товарищи нервно задёргались, но большинство, включая Алекса и Яна сохраняли невозмутимость.

— Самый щедрый гость получает право выбрать себе партнёршу для участия в последующих конкурсах!

Что и требовалось доказать. Ожесточённых боёв не было, схлестнулись только Алекс и Ян, при чём не понимая до конца, за что именно, за право выбора? В результате, как я и ожидала, самым щедрым оказался Алекс, сливший 3 миллиона долларов за право выбрать партнёршу. Ян это право потерял, но лишился миллиона. Остальные жертвовали по мелочи — жалкие тысячи, ну или десятки тысяч.

Интрига завертелась тогда, когда помощник аниматорши собрал в зале группу женщин, включая Мерседес. Я сама не до конца понимала, в чём подвох, ведь аниматорша пообещала Алексу вытащить и супругу на сцену… Не сразу, но до меня дошло, что его супругой она посчитала Мерседес, во-первых, потому что они сидели на одном диване в интимной близости, а во-вторых, памятуя их страстный поцелуй в конце прошлого конкурса, ведь чужую женщину у всех на глазах, прямо на сцене, ни один разумный человек так целовать никогда не будет.

Я наблюдала настоящее шоу: когда моему, изрядно потратившемуся мужу предъявили пять красоток на выбор, предполагая, что он выберет, как и в прошлый раз Мерседес, его руки нервно полезли в узкие карманы джинсов, где, как я знаю, его ногти до бела вжались в ладони — он всегда так делает, когда психует. В таком виде Алекс направился к ведущей и начал ей объяснять, очевидно, свою позицию, та, открыв рот, хлопала глазами, ведь такое щедрое пожертвование никак упустить было нельзя, а меценат, похоже, был в бешенстве. В нашей не слишком интеллигентной среде подобные промахи называют «косяками». И этот «косяк» мог стоить аниматорше её рабочего места. Что было дальше, я увидеть не могла, как ни пыталась, мне мешал огромный торс… Яна.

Ян выдернул меня из дивана одним быстрым и лёгким движением, и уже через секунду предъявил организаторам в качестве партнёрши. Его взнос в размере одного миллиона похоже наделял и его некоторыми «особенными» правами. Всё случилось настолько быстро, что понять, что же происходит, не мог никто из присутствующих, кроме двоих — Яна и Алекса.

Алекс спокойно извлёк руки с истерзанными ладонями из карманов, и обратился к ведущей:

— Хорошо. Я выбираю эту девушку, — он взял за руку Мерседес и нежно привлёк её к себе.

Мерседес не ликовала, нет. Но я заметила, как самодовольно дрогнул уголок её рта: она гениально разыграла партию по своим правилам.

До меня дошло, что сейчас буде происходить: нас с Алексом с кровью и мясом станут отрывать друг от друга, играя на самых низких наших чувствах: ревности, злости, желании мстить. Я поняла это, но не Алекс. Он обхватил Мерседес за талию и плотно вжал её живот в свой. Это был даже не интимный жест, скорее сексуальный.

Мы участвовали в конкурсах, смысла которых я не помню — он до меня и тогда до конца не дошёл. Всё делал Ян, а я все свои силы и энергию направила на сдерживание рыданий. Алекс на почве ревности совершит что-нибудь непоправимое, то, что я потом не смогу ему простить.

Наконец, объявили конкурс танцев и дали время на подготовку. Ян, как оказалось, в детстве и юности занимался бальными танцами. Наспех он пытался научить меня базовым элементам.

— Лера, сосредоточься! Ты портишь мне всю картину! Мы не имеем права им проиграть!

— Это вы с Алексом меряетесь крутизной, мне до этого нет никакого дела!

— Ладно, пусть будет так, просто поддержи меня, ладно?

Ян смотрел на меня такими умоляющими глазами, что я сдалась. Тот конкурс мы выиграли, а от Алекса несло таким ледяным холодом, что у меня при 30 градусной вечерней жаре пошли мурашки по телу. Танцуя с Мерседес, он снял пиджак, оставшись в оной футболке и джинсах. Его бицепсами и грациозными движениями любовалась вся женская половина отдыхающих. И хотя вертел он Мерседес талантливо и профессионально, мне показалось, что он не очень старался.

После этого конкурса на сцене остались только наши две пары. Поистине двое самых красивых, сильных, успешных мужчин со своими женщинами. Только что я с ними делаю? Меня то сюда каким ветром занесло?

— И последний конкурс — конкурс самого страстного и красивого поцелуя. Выигравшая пара получает в подарок от отеля романтический ужин для двоих на берегу с личным шефом, музыкантом и баром!

Sofia Karlberg — Crazy In Love (Cover)

Губы Мерседес вновь дрогнули в знакомой, едва заметной ухмылке, плечи Яна расправились, голова немного подалась назад, и мне стало ясно, что эти двое уже победили и сейчас получат свою награду.

Террасу заполнили звуки соответствующего музыкального фона, Алекс прижал Мерседес к себе, обвив рукой за талию, и долго смотрел ей в глаза, настраивая её и себя, очевидно, на максимум страсти, как того требовали условия конкурса. Холодная ладонь нежно легла мне на щёку, настойчиво разворачивая мою голову к себе. Мой опустошённый взгляд упёрся в серые глаза Яна, излучающие нечто, похожее на подростковые чувства… А я подумала, что в принципе никому и ничем здесь не обязана, что могу просто сейчас вырваться и уйти, собрать свои вещи и уехать домой. Дома всё обдумать и решить, стоит ли жизнь с Алексом таких мучений, вечных подозрений, отбиваний от его бывших и будущих, претендующих и негодующих…

Я не почувствовала, как тёплые пальцы обхватили моё запястье, и резко рванули мою руку. Я только ощутила мягкие нежные губы на своих, тёплые, податливые, зовущие. Запах, невозможный, неповторимый, потрясающий мужской аромат выбил землю из-под моих ног. Под моими ладонями, прижатыми к крепким мышцам мужской груди, гулко билось горячее сердце, отдаваясь в моём сознании далёким эхом и ненавязчиво подчиняя себе мой собственный сердечный ритм. Нежные губы ласкали мои страстно, трепетно, жадно, боясь не успеть насытиться, стараясь взять как можно больше. Я потеряла ощущение реальности тогда, когда одна рука уверенным собственническим жестом вжала меня в пышущее жаром тело, а другая, сексуально пропустив пальцы сквозь мои волосы на затылке, прижимала мою голову плотнее к ненасытным мужским губам. Желание разлилось мощной неукротимой волной по всему моему телу, парализовало мой разум, уничтожило благоразумие. Я вообще забыла, где нахожусь, и что происходит. Моё тело расслабленно обмякло, следуя сложившейся привычке подчиняться, покоряться, безропотно отдаваться мужской воле.

Так целовать может только один человек на всей земле — это мой муж. Очнулась я, сидя на его коленях за нашим столом, уткнувшись носом ему в шею. Алекс что-то пил из высокого бокала, что-то безалкогольное, судя по запаху. Его мучила жажда.

Первым, что различил мой взгляд, после прозрачной ножки бокала прямо перед моим носом, была белая коробка, покорно ожидающая хозяина на своём месте.

Я оторвала голову от сильной груди, встретившись со сверкающим карим взглядом.

— Ты первая, кто лишился рассудка от моего поцелуя! — торжественно заявил он.

— Просто ты никому ещё не трепал нервы так, как мне!

— Кто, я!?

— Ну не я же!

— Ну, здесь можно поспорить! Но я не стану. У меня есть планы на вечер, не хочу тратить время на глупые разборки!

Fleurie — Breathe

Мы возвращаемся в наше жилище, принимаем душ, каждый по отдельности. Я выхожу, Алекс по пояс раздет, на бёдрах свободно болтаются джинсы с низкой талией, так что его V образный нижний пресс полностью подвергнут обзору. Горячо.

Он встаёт, подходит ко мне с голубой шёлковой лентой в руках, завязывает глаза и осторожно укладывает.

Я не вижу ничего, только слышу, как упали на пол подушки и покрывало — расчистил территорию прежде, чем заняться мною по полной программе. Предвкушаю какой-нибудь жёсткий секс с элементами БДСМ в наказание за проступок, но помню, что Алекс не терпит насилие, а потому совершенно не переживаю о своей целостности, что физической, что духовной.

Какое-то время я погружена во мрак и тишину. Внезапно обжигающий ухо шёпот:

— Лежи так и не двигайся, жди меня, сколько потребуется, хорошо?

— Хорошо.

Лёгкий, почти невесомый поцелуй в лоб.

Времени прошла целая вечность, прежде чем повторился такой же точно невинный поцелуй, который скорее напугал меня, нежели доставил удовольствие. Знакомые тёплые пальцы легонько, едва касаясь кожи, скинули бретели шёлковой персиковой рубашки с моих плеч, затем, ведя неотрывную линию по внутренней стороне рук, стянули их ниже, обнажив одним этим движением и грудь. Ощущения невероятные! Более эротичные, глубокие, чувственные, яркие.

Снова касание, теперь на талии по бокам, и вновь неотрывная линия по внешней стороне бёдер, затем ног, до самых больших пальцев, в конце нежный штрих по ступням, от которого, мои ноги резко согнулись в коленях, но крепкие руки тут же ухватили их за голени, фиксируя в прежней позиции. Моё тело, словно и не моё вовсе, от этой полнейшей слепоты, дезориентации и долгого ожидания сделалось чувствительным, невероятно отзывчивым на любое прикосновение.

Поцелуи на моих ступнях, пальцах ног, щиколотках, икрах. В тот момент мне показалось, что это самая сексуальная ласка на свете, самая возбуждающая, тревожная.

Через мгновение спокойное дыхание у моего уха:

— Мы будем играть в игру. Загадывай мои действия, я стану угадывать. Не признавайся сразу, угадал или нет, скажешь потом. Хорошо?

— Ладно.

— Загадывай.

Я не загадала ничего, потому что я правда не знала, с чего начать. Он долго медлил, затем я почувствовала мягкие влажные губы на своём плече.

Подумала: «Проведи линию до запястья, обожаю эти твои линии!»

Касание губ к шее. Не угадал. Затем более частое дыхание прямо у моих губ…

«Замри, дыши вместе со мной».

Его губы едва касаются моих, настолько невесомо, что я даже не уверена до конца, было ли это касанием. Мы долго дышим тёплым влажным воздухом, одним на двоих, будто играем в мяч, забирая себе и вновь возвращая другому.

Во мне внезапно растекается необъяснимо волнующее, необычное тепло и… возбуждение.

«Поцелуй!»

Сразу же за этой мыслью, и ни секундой позднее, его губы прижимаются к моим, словно жаждущий к единственному источнику влаги во всей Вселенной. Затем отрываются и, спустя мгновение, вновь оказываются на шее, ведут линию вниз.

«О да, таааак! Ниже. Ниже, к животу, ещё ниже, нижняя часть живота, остановись здесь. Целуй… О, Боже!»

Умелый рот ласкает чувствительную кожу ниже пупка, нежно покусывая её, зализывая, целуя…

«Давай к бёдрам… с внутренней стороны, не внешней. Да здесь. Укуси! Сильнее!.. Ааа, блаженство… Целуй. Ещё. Ещё».

«Давай к груди, пора уже».

Но вместо выполнения этой команды, я чувствую лёгкое тёплое дуновение в то самое нежное место, которое, вероятно, интересует его более всего на моём теле. Мои пальцы самопроизвольно вжались в простынь, спина выгнулась, все мышцы напряглись. Я готова…

«Снимай штаны и входи в меня…»

Слышу, как молнию на его ширинке резко рванули, и этот звук, мне показалось, едва не довёл меня до оргазма. Шелест упавших на пол джинсов, мгновение и матрас кровати вновь прогнулся под его весом.

Fleurie — Sirens (Audio)

Затем горячее, частое дыхание и губы на моей груди, ласки, немыслимые в своей нежности и дерзости, горячие ладони, сжимающие мою талию, линии по всему телу, касания пальцев, поглаживания, лёгкие укусы и требующие прощения поцелуи, язык, лихорадочно пробующий всё на вкус…

«Мне нужны твои ласки там… сделай, как ты умеешь, только ты».

Он мгновенно отрывается, и вот я уже чувствую обжигающее, жадное дыхание у своих распахнутых буквально настежь ног, его горячие ладони поддерживают мои бёдра, иногда поглаживая, сжимая, вдавливая в свои широкие плечи. Он знает, что делать. Делал уже тысячу раз и как талантливо.

Я рыдаю, переполненная эмоциями. Алекс угадывает, практически всё. Плавлюсь от немыслимых ласк и плачу одновременно. Пик эмоций, чувственность оголенная, как провода высоковольтной линии.

Наконец, моя воля не в силах сдержать долгий, протяжный стон своего первого бурного наслаждения.

Но я тут же покинута, брошена, забыта… Меня сжимает словно тисками боль утраты, тоска, непомерное желание вернуть это существо, эту энергию, эти губы и руки обратно, всё моё существо мучает острая потребность в близости во всех её смыслах и проявлениях…

Спустя время, сильнейшее возбуждение начинает понемногу спадать, и я чувствую сладкий вкус любимых губ на своих губах, они жадные, нетерпеливые, требующие, но как всегда нежные. Ещё более сладок его язык, ласкающий мой, поглаживающий, дразнящий, исследующий…

— Ты угадал почти всё, — говорю сквозь слёзы.

Алекс снимает повязку, целует глаза, слизывает со щёк солёные кляксы.

— Я не угадывал.

Спустя ещё время и десятки поцелуев в самые разные части моего лица:

— Я наслаждался твоим телом, брал то, что нужно мне, чего требовала моя природа…

Плачу ещё сильнее, эмоции переполняют меня: наши потребности совпадают как уникальный замок и единственный ключ к нему…

— Это — гармония, Лера, — нежный бархатный шёпот.

Я чувствую, как мы соединяемся, как его горячая шёлковая плоть заполняет меня, медленно погружается, давая мне то, чего я так жажду, проникает легко, но не оставляет ни миллиметра свободным.

Наши тела созданы друг для друга, наши интимные органы — уникальная пара, наш секс — безупречен.

Алекс неотрывно смотрит мне в глаза, забирая с собой в свой мир ощущений, его красивое лицо искажается наслаждением первого проникновения, я слышу его тихий короткий стон, его веки тяжелеют, но карие зрачки цепко держат мои, не отпуская ни на мгновение. Я понимаю, он возбуждается ещё больше, глядя на меня, на мои реакции. И я не знаю, что изображает моё собственное лицо, но наслаждение от соединения с ним немыслимо. Моё тело глубоко зависимо, и в это самое мгновение оно получает дозу своего долгожданного наркотика высочайшего качества. Вероятно, именно наркоманское удовлетворение и написано на моём лице, потому что Алекс, совершая первые, невыносимо гибкие движения своим красивым рельефным телом, вновь шепчет:

— Гармония, Лера… Теперь ты видишь её? Чувствуешь?

— Гравитация… Универсальное фундаментальное взаимотяготение…

Утром мы улетели домой на самолёте, принадлежащем корпорации Алекса, но я помнила, что третье желание Мерседес так и осталось невыполненным.

По дороге домой из аэропорта, сидя уже в машине Алекса, я всё же рискнула спросить его:

— Расскажи, что ты натворил с Мерседес в 16 лет.

Он быстро взглянул на меня:

— Она что-то говорила тебе?

— Не она, Ян.

— Не ожидал от него такой болтливости.

— Расскажешь?

— Да, хотя ненавижу подобные разговоры и вообще эту тему. Расскажу по двум причинам, во-первых, ты имеешь право знать мою версию событий, а во-вторых, если я не расскажу, ты напридумываешь себе с три короба. Как обычно.

— Не правда, я всегда опираюсь только на факты. Рассказывай.

Signals — Júníus Meyvant

— Ну в общем, причина произошедшего стара, как мир — это деньги. Большие. Видишь ли, Лера, горнодобывающая компания, которую сейчас так браво возглавляет Ян, была основана моим отцом и его другом Генрихом. Несмотря на тесную дружбу, финансовый интерес они разделили чётко и юридически: 30 % Генриху за идею и 70 % моему отцу за капитал. Таким образом, уже в 10 лет вопрос моей женитьбы на Мерседес был решённым, причём случиться это должно было одновременно с наступлением моего совершеннолетия. К мысли этой меня приучали заблаговременно и весьма настойчиво. К тому моменту, когда речь зашла о детях, мне уже исполнилось 15 лет. Тот год был, мягко говоря, непростым для меня, и так случилось, что одна неосторожная беседа о нашем неизбежном с Мерседес потомстве, которое уже с нетерпением ждали, привела к тому, что я взбунтовался. Конечно, в 15 лет меня совершенно не трогал глубокий финансовый смысл происходящего: фактически планировался жёсткий семейный распил моей 70 % доли, которую я долен был уже вот-вот унаследовать. Опасность для них заключалась в том, что к 18 годам я мог поумнеть, это раз, мог встретить девушку и влюбиться, это два, мог нарваться на какого-нибудь умника, который вразумил бы меня, и объяснил о каких деньгах вообще речь, и чем грозит мне этот брак, особенно, если у Мерседес родится ребёнок. Страх упустить компанию был так велик, что они фактически положили Мерседес в мою постель. Тут всё просто: мне 16 лет, половое созревание в самом разгаре, гормоны бушуют во всю, и вдруг я обнаруживаю посреди ночи рядом с собой красивую, зрелую девушку в чём мать родила. Я уже умалчиваю о нюансах мужской физиологии в этом пикантном возрасте, но у той ситуации исхода в принципе не могло быть иного, кроме как того, который имел место. Это стало происходить регулярно, и родители Мерседес не просто знали, они поощряли, строго следя за нюансами, догадаешься сама какими. Меня напрягал не факт самого нашего свободного подросткового секса под молчаливым одобрением родителей, но то, что мы каждый день засыпали и просыпались вместе. На что это похоже? Правильно, на брак. В 16 лет мне казалось, что ничего страшнее этого нет, хотя тот факт, почему они так стараются женить меня, уже тогда был вполне очевиден, просто не казался таким уж важным. Защитить меня было некому, поэтому я стал размышлять, как выкрутиться самому. Не придумал ничего лучше, как прикинуться дурачком, а мне это было не впервой. Я стал безобразничать и этим я убил сразу двух зайцев: отвадил Мерседес, уже намертво застрявшую в моей постели, и напугал её родителей, под опекой которых находился, а значит они отвечали за моё безнравственное поведение. Больше всего они испугались того, что я могу наделать побочных детей, пытались вразумить меня, а я, сообразив, что система работает, прикинулся невменяемым и совсем пошёл в разнос. В конце концов, им стало жаль свою дочь, которая уже во всю билась в истериках, и они меня выдворили на 2 месяца раньше срока. В следующем году, я уже считался достаточно взрослым, к счастью, и не поехал к ним совсем. Правда, с деньгами меня всё равно обставили, сыграв на моём страхе женитьбы и на подростковой жажде развлечений ещё более блестящую партию, нежели по своему первоначальному плану. Первые деньги я получил за пол года до фактически возникновения моего права на них, и таким образом сам же попался на крючок. А в день своего 18-летия я подписал документы, согласно которым отказался от своей 70 % доли в предприятии в пользу Генриха, в обмен на 3 % эквивалент в наличности. Это оказалась вполне приличная сумма, хотя и безбожно меньшая в сравнении с тем капиталом, от которого я отказался. Как я потрачу эти деньги — никого не волновало. Слава Богу, мне хватило ума позаботиться о себе самостоятельно — я сразу оплатил своё Университетское образование на весь срок обучения вперёд, хотя с профессией в тот момент ещё даже не определился. На оставшиеся деньги уехал путешествовать, так как учебный год уже был упущен. В тот год я объездил почти весь мир и понял, кем хочу быть, к чему буду стремиться. А Мерседес — эгоистичная капризная девочка, которая привыкла получать всё, что захочет и никогда не слышать слова «нет». Мой отказ стал для неё чем-то вроде краеугольного камня, и она решила, в итоге, любыми путями добиться своего, несмотря на мои протесты и заверения в полнейшем отсутствии каких-либо перспектив в этом направлении. Короче говоря, в этой истории она — далеко не жертва, какой хочет казаться, и одного внимательного взгляда на неё достаточно, чтобы понимать это.

Действительно, это правда, несмотря на душещипательную историю, поведанную мне Яном, сколько бы я не смотрела на Мерседес, жертву в ней совсем не видела. Более самоуверенного и высокомерного взгляда я, кажется, даже и не встречала ещё.

— Это правда, что она застала тебя со своей подружкой?

— Да, правда. И это действительно то, о чём я до сих пор очень жалею, хотя вышло всё случайно, не намеренно.

Положив тёплую руку мне на бедро, Алекс добавил:

— Лера, этой семьи давно нет в моей жизни, и поверь, я был бы очень огорчён, если бы вдруг она снова появилась.

Глава 18

Imagine Dragons — Not Today from ME BEFORE YOU

Я возвращаюсь из автошколы триумфально, сегодня я получила американские водительские права, я всегда и всё получаю легко и с первого раза. Ищу детей, их нет. Выхожу на террасу и слышу крики и смех вдалеке, подхожу к её краю и вижу на залитом солнцем пляже своих детей. Они с Алексом, им весело, играют в какую-то игру с мячом. Я подхожу к ним, Алёша с Соней видят меня издалека, пищат и бросаются ко мне, Алекс оборачивается, и я вижу на его лице счастье и ребячество в движениях, именно в них, потому что он как ребёнок играет, отдаваясь целиком. Господи, это то, что нужно было ему! То, о чём он твердил мне годы назад, то, в чём с трепетом признавался, а я не слышала его, не хотела, не могла, не умела слышать!

Алекс стал другим теперь, он вернулся. Я узнавала в нём того парня, который летал через океан, отложив важные дела, только чтобы обнять меня. Он опять был таким же жизнерадостным, весёлым, с открытым взглядом и открытым сердцем. Он светился, светился счастьем, оно переполняло его, оно читалось в его глазах, угадывалось в бесконечной улыбке и смехе, ощущалось в его нежных руках. Я помнила его таким, когда мы только впервые были вместе, потом всё лето и почти весь сентябрь, и только после его признания в испанской церкви что-то сломалось в нём.

— Ну! Хвастайся! — говорит он, улыбаясь, и я показываю ему своё удостоверение, тоже улыбаюсь, но в мыслях моих совсем не эти водительские права, а он, только он. — Ну, так у нас праздник сегодня тогда? — он обнимает меня, и мне кажется, будто сами нежность и беспечность пеленают меня, умиротворяя и успокаивая. Я чувствую в это мгновение безмерное и безграничное счастье, покой, я ловлю каждое мгновение и хочу запомнить его. Я не знаю, что ждёт нас впереди, но ни о чём не жалею.

Keep Us — Peter Bradley Adams

Потом мы поехали выбирать мне машину. Для Алекса вопрос выбора автомобиля — животрепещущая тема, особенно учитывая то, что случилось с его семьёй. Первое и основное, что его заботит, это вопрос безопасности. Он настойчиво предлагает мне внедорожники, потому что в случае катастрофы в них шансы выжить выше, но у меня есть свой план, и родился он уже давно.

Однажды Алекс сам предложил своей подруге Кристен прокатиться со мной по магазинам, что мы и сделали, а ещё «мило» пообщались. Во-первых, мне сразу не понравилось то, что у неё есть кредитка, оформленная на Алекса, и это говорило о том, что он или обеспечивает её или поддерживает финансово, а это уже намекало на возможность отношений между ними до тех пор, пока она сама мне прямо не сказала об этом. Меня, конечно, сей факт задел, и я заметила ей, что мне совсем не обязательно было знать об этом, на что она ответила:

— Ну Лера, в этом нет ничего особенного и тебе лучше сразу смириться. Он такой и всегда был таким! Поверь, большинство из тех, кого ты уже знаешь и с кем ещё познакомишься перебывали в его постели. Если ты сразу примешь этот факт, тебе будет проще жить с ним. Ты же понимаешь, что он не будет изменять своим привычкам?

— Я не достаточно хорошо знаю его, чтобы судить об этом.

— Ну а я знаю его с детства. Он перетрахал всю старшую школу, а в Университете ходил главным Дон Жуаном всех времён и народов, презервативы у него были всегда и везде с собой, и пачками. Ты же знала, на что шла, в конце концов! Посмотри на него, иначе просто не может быть: его хотят, всегда хотели, и будут хотеть! И сам он постоянно хочет, ему нужны женщины, много и разных, ну такой он, или его организм, я не знаю, но что ж тут поделаешь! Ну, правда, Марк говорит, что у Алекса сейчас новая тема, семья, постоянство и всё такое, но зная столько лет его, я в это не верю. Слушай, ты же нормальная тётка, взрослая, умная — забей! Наслаждайся жизнью сейчас, тебе же достался один из самых обеспеченных мужиков Штата! Просто будь морально готова к тому, что в один момент тебе придётся отойти в сторону и уступить кому-то место. Не стану скрывать, я на роль его жены никогда не стремилась, потому что жёны — где они? А друзья все при нём, у него есть возможность позаботиться о нашей красивой жизни, и он всегда делал и делает это, так зачем же мне пилить сук, на котором сижу? Да, и хочешь совет? Когда станете разводиться — не ссорься с ним и не ходи в Суд, будешь в шоколаде! Поняла меня?

— Вполне. Спасибо за информацию. Очень познавательно.

— Слушай не обижайся, ты мне нравишься, ты самая нормальная из его жён, остальные были все стервы редкостные, где он только их находил, не знаю! Я желаю тебе добра, поэтому говорю всё это. Просто, когда знаешь чего ожидать, есть возможность подготовиться и встретить событие другими эмоциями и переживаниями.

Я не могла понять: она издевается или на самом деле желает мне добра, но наше общение располагало меня к ней. Она много болтала и, между прочим, рассказала, что у Алекса есть определённый свод правил для всех его девиц и жён, о которых мне лучше знать, чтобы не раздражать и продлить свои дни подле него. Во-первых, дом на берегу только для него, то есть он там живёт один, вернее отдыхает от всех или от всего, и появляться там нельзя. Об этом я знала и от Эстеллы, она не раз говорила мне, что в доме на берегу женщины не ночевали никогда. Мне это льстило. Во-вторых, ни в коем случае не стоит брать машины Алекса, он относится к этому вопросу трепетно, купит любую, какую ты пожелаешь и выберешь сама, но никогда и не думай приближаться к тем, что стоят у него в гараже. Алекс, как и все обеспеченные мужчины, обожал автомобили, особенно полюбившиеся покупал, и в гараже их было 7 штук плюс на восьмой он ездил постоянно. Эта восьмая — Porsche Cayenne, и в Кишинёве он ездил на этой же марке, только теперь это была более новая модель. Из этого наблюдения я сделала вывод, что муж мой питает страсть именно к этой марке, и действительно она буквально срослась с ним, он выглядел за рулём так, будто он и эта машина — нечто единое, пропитанное одним сексуальным сидром. Он нравился мне за рулём, безмерно нравился. И вот, зная всё это, я задумала поиздеваться над ним. Ведь я — особенная, мне можно всё. Я живу в доме, где до меня никто не жил и не спал с ним, значит, буду ездить на его машине.

The Doors — Riders On The Storm (ORIGINAL!) — driving with Jim

Мы посмотрели все варианты, Алекс предложил мне BRABUS белого цвета, такой же, только чёрный стоял в его гараже, и в этот момент я сказала:

— Алекс, у нас дома целый гараж машин, зачем тратить деньги, давай я возьму одну из них.

Он удивлённо смотрит на меня и отвечает:

— Ты же знаешь, у нас нет проблемы в деньгах, выбери себе то, что по душе, главное, чтобы это был максимально безопасный вариант.

Я заглядываю ему прямо в глаза и, придав себе максимально возможный наивный вид, говорю:

— Алекс, если ты так печёшься о безопасности, отдай мне свою машину, ты хорошо её изучил уже, и знаешь, чего от неё ожидать.

Он отвечает:

— Если тебе нравится эта модель, мы можем купить тебе такую же новую, и ты сможешь выбрать цвет…

— Алекс, я хочу твою машину, — мои глаза уже почти и не мои, а какой-то профессиональной попрошайки…

Он смотрит на меня немного в недоумении пару секунд, потом видимо догадывается, что я жертва общения с его друзьями, его глаза улыбаются, он отворачивает своё лицо, пытаясь скрыть это, и говорит:

— Назови мне реальную причину того, почему ты хочешь именно мою машину и она — твоя.

Он поставил меня этим в тупик, но я всё-таки сообразила, что ответить:

— Ты ездил на ней, твои руки управляли ею, она слушалась тебя, значит, послушается и меня. Я буду чувствовать себя в безопасности в ней.

Он взглянул на меня искоса, и лишь едва заметно улыбнувшись, ответил:

— Хорошо.

С этого момента я ездила знаменитом тюнингованном Porsche, а Алекс пересел на чёрный BRABUS, который пылился до этого в гараже. Это был мой очередной мини-триумф для всех его бывших девиц, мне хотелось кричать им, что я не одна из них. По всей видимости, факт принадлежности к одной из многих нешуточно действовал мне на нервы и, несмотря на то, что я запрещала себе думать об этом, он всё-таки разъедал меня изнутри. Потом друзья Алекса часто отпускали шуточки на эту тему, намекая на то, что всю свою жизнь он менял девушек и изменял им, и вот настал момент, когда его любимица изменила ему со мной. Он не реагировал на эти шутки вообще, видимо рассчитывал, что так эта тема быстрее исчерпает себя, но они долго ещё не унимались, доставляя мне этим просто колоссальное удовольствие.

Hooverphonic — 2 Wicky

Вскоре после этого случилась ещё одна особенно неприятная ситуация, связанная с финансовыми вопросами. Однажды рано утром к нам в дом приехал нечастый гость — Мария. Кузина свирепствовала как фурия, и я поняла, что будет что-то интересное. И так как моё воспитание не отличается аристократизмом, в отличие от их, я люблю подслушивать, и никакие угрызения совести меня не съедают, потому что это — мой способ выжить в их жестоком мире. Их разговор начался сразу с постановки главного вопроса:

— Алекс, как ты мог, о чём ты думаешь, сколько их у тебя было и сколько ещё будет! Ты знаешь не хуже меня, что ходишь по лезвию ножа, и я боюсь, что это произойдёт раньше, чем ты опомнишься!

— Маша, мне особенно неприятно слышать это именно от тебя, но я тебя прощаю, потому, что я знаю, что ты жена и мать и ты говоришь это сейчас потому, что тобой движет забота в первую очередь о твоей семье. Но, в таком случае тебе будет легко меня понять, ведь теперь у меня тоже есть семья, и так я выражаю свою заботу о них!

— Алекс, это не твои дети!

— А у меня есть мои? Почему бы этим не быть моими?… В любом случае, в ближайшее время я не собираюсь делать то, чего ты так боишься, но даже если это произойдёт, поверь, твоим детям хватит сполна и детям твоих детей тоже, поэтому выбрось всё это из головы не унижай себя и меня и давай лучше выпьем чаю, Эстела там напекла сладостей каких-то.

Речь шла о завещании Алекса, которое видимо было переписано и в нём появились кроме моего имени ещё и имена моих детей. Меня обидело то, как Мария отреагировала на это, ведь я прониклась к ней очень тёплыми чувствами и совершенно искренне считала, что она, пожалуй, единственный человек, которому можно было доверять, ну, кроме самого Алекса. Жизнь впоследствии докажет мне, что так оно и было, но в тот момент я разозлилась на неё и не стала пить чай с ними, сказав Алексу, что плохо чувствую себя. Потом я слышала, как Алекс звонил адвокату и сказал ему:

— Фред, это второй косяк подряд с твоей стороны. Сначала ты даёшь моей жене советы, о которых тебя не просили, теперь печёшься о том что, тебя не касается. Ты создаёшь мне проблемы, и меня не волнуют твои причины. Если бы не память об отце, я бы уже работал с другим юристом, но даю тебе ещё шанс и искренне надеюсь, что больше не пожалею об этом.

Вообще, я поражалась тому, насколько развиты в Алексе деловые качества. Он будто был специально создан для бизнеса, конечно, он тоже ошибался и иногда очень жестоко, но в целом производил неизгладимое впечатление.

Ещё какое-то время спустя, он сам попросил меня взять карточки. Сказал только:

— Прошу, давай мы будем семьёй без лишних сложностей, просто дай мне делать то, что я должен, могу и хочу делать.

И я взяла их тогда, а он совершенно без всякой подоплёки улыбнулся и сказал, что знал, что я пойму его. Потом оказалось, что Алекс в прямом смысле слова содержит многих. Такие карты были у его сестры Марии, её детей, он давал их друзьям и бывшим девушкам, они постоянно пополнялись с его личных счетов. Но вот жёны его уходили ни с чем, и через много лет Алекс объяснил мне почему, у него на этот счёт была своя теория:

— Женщины приходят в этот мир, чтобы дарить радость мужчине и жизнь его детям. Задача мужчины создать финансовый фундамент и баловать свою женщину. Если женщина приносит несчастье или огорчения, мужчине тоже не обязательно выполнять свои обязанности.

Чётко и лаконично. До меня у него было три жены, и все они совершили одну и ту же ошибку — пошли в суд, рассчитывая на максимальный кусок. Не сделай они этого — были бы обеспечены до самой смерти.

Ничего, кроме уважения такая позиция не вызывала у меня, и я успокоилась, финансовая гордость отпустила меня, и я начала тратить его деньги, не слишком усердно, правда. Алекс шутил, говоря, что я обхожусь ему дешевле всех, и что он хотел бы обратного. Но обратного так и не дождался, поэтому регулярно мои депозитные счета пополнялись суммами с шестью нолями. Очень скоро я потеряла то чувство, которое толкало меня зарабатывать, я поняла всю бессмысленность такого бездарного растрачивания своего времени в виду сложившихся обстоятельств (ведь бывшие девушки моего нового мужа тратили его денег в сотни раз больше, чем я зарабатывала), и стала отдавать всё своё время детям, а потом решила делать то, что действительно мне интересно. Я поступила в Вашингтонский Университет, лучший на северо-западе США (могла ли я представить себе такое?) изучать прикладную математику. Я обожала математику с детства и Алекс тоже, поэтому он одобрил моё стремление и конечно поддержал его финансово.

Pale — Too Much

Мы жили не по средствам, в том смысле, что средств у нас было намного больше, нежели можно было заподозрить, ориентируясь на то, как и на что мы тратили. В общем и приближённом мы ничем, абсолютно ничем не отличались от среднестатистической американской семьи. Яхта? Если речь о семейной, то такими же располагала почти каждая семья в штате из-за близости к воде и доступности соответствующих развлечений. Если говорить о большой яхте, вертолёте и прочих богемных радостях — то это был исключительно рабочий инструментарий, в текущей жизни мы ни разу не пользовались этими благами. Машины? Если те, на которых мы ездили, то они были точно такие же, как у любого американского адвоката или бухгалтера, если те, которые стояли в гараже — то это исключительно старинное увлечение Алекса, при мне он не докупил ни одной. Я никогда не щеголяла в одежде от кутюрье и бриллиантах, да у меня их особенно много и не было. Алекс одевался дорого, но, скорее всего, он даже и не подозревал об этом, возложив ответственность за свой гардероб на стилиста. Отдыхать мы ездили не чаще, а возможно даже и реже рядового американца средней руки. Единственное, что действительно отличало нас от обычных семей — это дом. Дом и в самом деле тянул на многомиллионное состояние и выглядел соответствующе.

Это был совсем другой брак, не похожий на тот, который был у меня до этого… Это была совершенно другая семья, другая жизнь, другая любовь: страстная, непредсказуемая, часто несдержанная, попирающая законы и правила…

Такая, когда вы не можете дождаться мужа с работы, а он, вернувшись, игнорирует приготовленный для него ужин, потому что его мучает совсем другой голод… Когда в разгар вечеринки у вас дома, среди толп знакомых и незнакомых людей, жаждущих внимания вашего супруга, вы вдруг ловите его взгляд, взгляд, который не оставляет сомнений, и через несколько мгновений уже ощущаете его пальцы на своём запястье, и они мягко, плавно, нежно увлекают вас в самое сладкое место, туда, где прямо сейчас, прямо в эти мгновения и ни секундой позднее ему невыносимо страстно нужно любить вас… Когда вы заезжаете в его офис по пути в свой Университет, чтобы передать ему забытую дома папку с невероятно важными и необходимыми именно сегодня документами, а вас встречают улыбкой у входа, и называют по имени, и ведут самым кратчайшим путём к нему, вы входите в давящий своей просторностью зал с огроменным столом, где заседают невыносимо серьёзные и деловые люди, а он просит их выйти и оставить вас для личной беседы, потому что в это утро вы выбрали слишком узкие джинсы и, отдавая папку, совершенно не нарочно позволили ему уловить запах ваших распущенных волос… Когда ему мало вас в постели, мало в душе, мало на яхте под палящими солнечными лучами, мало на шезлонге у бассейна, мало на горячем песке вашего собственного пляжа, мало на гигантском стеклянном столе, за которым заключаются баснословной стоимости сделки… Когда вы, выходя куда-нибудь вместе, ловите себя на мысли, что если не прекратите пялиться на его бёдра, вас придётся ублажать в общественном сортире, но вы этого не хотите, и поэтому стараетесь не смотреть, но теперь ваш взгляд поглощает его чёрные блестящие пряди, вьющиеся так сексуально, что у вас начинает ломить в животе, вы снова стараетесь переключиться, придумываете разговор, но не можете на нём сосредоточиться, потому что созерцание его нежных губ и умных глубоких глаз уносит ваши мысли совсем в ином направлении, и у вас уже не остаётся сил, воли и способов сопротивления, вы в отчаянии, но помощь близко — он вдруг внезапно, совершенно неожиданно сообщает, что Хилтон в двух кварталах отсюда, и что если вы желаете, он может позвонить и забронировать номер…

Мы никогда не ссорились, ни разу не выясняли отношений, не высказывали претензий, хотя они, конечно, были. Мы мало говорили, потому что Алекс не любит говорить, он любит делать. Мы ни разу не признались друг другу в любви, и это было очень странно, потому что то, что было в его глазах, да и в моих, вероятнее всего, тоже, иначе как любовью не назовёшь…

То было самое замечательное, самое беззаботное время из всей нашей жизни. Мы были счастливы оба и согревали этим счастьем всех, кто был рядом с нами. В первую очередь это были мои дети, конечно, которые открыто начали называть Алекса отцом. Это было ужасно для меня, но упоительно для моего мужа, и меня это согревало. Потом, его друзья не раз говорили мне, что не видели никогда Алекса таким счастливым, а главное, замечательно то, что он, наконец, остановился, намекая на череду девиц в его жизни. Конечно, мне это льстило, но с другой стороны факт его любвиобильности унижал меня, он сидел во мне ядовитой занозой, отравляя гадким ожиданием того, когда всё это закончится. Эта идея так прочно засела в моей голове, что, я всерьёз гадала, сколько же времени мне отпущено рядом с ним. Я старалась не думать об этом, но у меня не получалось, и поэтому нашла другой выход — договорилась сама с собой, что просто буду жить с ним до самого конца и постараюсь насладиться сполна всем, что он может дать мне, от невообразимо восхитительного секса до его невероятных финансовых возможностей. Но эти самые возможности тоже имели свою цену, и она оказалась потом гораздо выше, чем я могла себе представить. Но, в то время она проявляла себя только тем, что Алекс вечно работал: в офисе, на вечеринках, дома всегда засиживался допоздна над своими планшетами и чертежами, расчётами. Он уже давно перерос архитектора и был бизнесменом, но всегда занимался любимым делом — он создавал дома, потом строил их. У него бывали сложнейшие проекты, их масштабность отнимала его у меня надолго, и это очень удручало. Знай я тогда, сколько на самом деле времени отпущено нам, точно нашла бы способ дольше быть с ним вместе.

Однажды я спросила его:

— Зачем так много работать и иметь столько денег, сколько и не нужно вовсе? Не лучше ли меньше работать, иметь меньше денег, но больше времени для семьи и любимых занятий?

Он ответил:

— Моя работа и есть моё любимое занятие, а что касается времени для семьи, у любой задачи есть своё решение.

И мы договорились тогда, что по воскресеньям Алекс не будет работать вообще, это будет целиком наш день. И впоследствии он чётко соблюдал этот уговор, по сути, эти воскресенья и стали нашей жизнью.

Everdream by Epic Soul Factory

Я видела, что Алекс смотрит на меня не так, как на других, а по-особенному… Но, это и не был тот взгляд, отражавший его глубинную чувственность, эмоции и молодую любовь, в котором я тонула там, в Кишинёве, годы назад. Мне хотелось бы увидеть его вновь, хотя бы раз… хотя бы один только раз… Я помню, я никогда не смогу забыть его влюблённые глаза, переполненные грустью, печалью, обречённостью, когда он умолял меня стать его женщиной… Так много раз он просил меня об этом, так долго и так упорно не сдавался… А ведь та любовь была такой чистой, искренней, я не ценила её, я едва замечала её, и лишь теперь понимаю, как ценна она была, ведь впервые возникшее чувство, волнующее, трепетное, искреннее, не загрязнённое шумами проблем, забот, препятствий, да и просто временем, не повторится больше никогда…

Сейчас Алекс другой, я знаю, что он любит меня, что будет заботиться и беречь, но это уже совсем другое чувство, оно зрелое, изменённое, искривлённое болью, отчаянием, унижением, разочарованиями, решениями, давшимися нелегко…

Влечение… Это явление не поддающееся анализу, неподвластное объяснению, оно само по себе как живой организм, существует, но неизменно остаётся сильным, не меняется под влиянием времени, обстоятельств, угроз. Влечение — это то, что порождает Алекс, сам того не желая, и даже более того, стараясь препятствовать ему, сдерживая его всеми силами, но его остановить невозможно, если не устранить источник… И он пытался сделать это, пытался уничтожить себя, но поддался слабости, под влиянием того же влечения — пошёл за женщиной, источником этого сигнала, вернулся к жизни, и возвратился вновь на круги своя…

Я долгое время не осознавала до конца всю масштабность проблемы, это понимание приходило ко мне очень медленно, постепенно, складывая большей частью мозаику из фрагментов нашей с ним жизни, событий, эпизодов. Алекс — объект необыкновенной притягательности, он порождает влечение невиданной силы, невероятно стабильное, непоколебимое, это стойкая чёткая волна, это сигнал, который улавливают все самки в зоне его действия.

Однажды мне довелось пойти с ним в супермаркет. У Алекса было состояние, близкое к шоку.

— Тут хаос, как можно во всём этом разобраться? — вопрошал он.

— Ты знаешь, ты хоть иногда спускайся до обыденной жизни простых людей, а то если не дай Бог обанкротишься, ты ж погибнешь от беспомощности! В магазине не разобраться, а что уж об остальном говорить!

— Ты мне не дашь погибнуть! — смеётся он в ответ.

Мы ходим по рядам, разыскивая нужные продукты, потому что Эстела заболела, и на время её болезни мы сами за себя отвечаем, и я замечаю, как проходящие мимо женщины не сводят с Алекса глаз, разглядывают его жадно, буквально выпивая глазами. Ухоженная дама в леопардовом пальто рассыпает упаковки с печеньем прямо под ноги Алексу, воспитание заставляет его тут же опуститься, чтобы помочь, и только в это мгновение я замечаю её глубокое декольте под плащом, сексуальные губы и блестящий благодарный взгляд, которым она обдает моего мужа, а затем и зовущей улыбкой. Слежу за его реакцией — он серьёзен, ему больше не до шуток, но с глазами что-то не то…

Потом мы подходим к витрине с сырами, он долго разглядывает их и спрашивает меня:

— Почему мы ни разу не пробовали вот эту штуку? — показывает на диковинный сыр.

— Ну, наверное, потому, что он несколько странновато выглядит, — отвечаю я.

— Может это что-то немыслимо вкусное? Как это купить?

— Нужно попросить продавца отрезать тебе кусок и взвесить, потом заплатить на кассе.

Он окликает милую продавщицу лет 20-ти и просит её помочь ему с сыром. Девушка стояла к нам спиной, и вот теперь она разворачивается и видит его, Алекса. Лицо её выражает вначале потрясение, затем наслаждение, за ним азарт и вот уже очевиден коварный план, молниеносно созревший в её голове. Она подходит и начинает долго и сочно объяснять, как и какой сыр ему следует выбрать, при этом тело её посылает мощнейшим потоком совсем иную информацию. Этот посыл очевиден был бы даже младенцу — она предлагает себя, и кажется, так увлечена, что меня даже не видит, не замечает, или же я не кажусь каким-либо препятствием вообще. И это только его внешность, а ведь она ещё не знает, насколько он богат, не знает всех его талантов, не видела его обнажённым, и, в конце концов, понятия не имеет, на что он способен в постели. Что же говорить обо мне? Я — тот единственный на Земле человек, который в курсе всех его достоинств и, вдобавок, регулярно получает уникальный индивидуальный бонус — его влюблённые взгляды, его нежность, его ласки… Я тону, меня затягивает с невероятной силой в это чувство, это прекрасное и страшное одновременно чувство, называемое Любовью, которое даёт жизнь, но может и лишить её…

Алекс теряется, он в полнейшей растерянности, он не может выдержать этот натиск, и ищет глазами помощи у меня. А я не спешу ему помочь, я наблюдаю, я изучаю его реакцию и обнаруживаю два лица одновременно: это его нежность, обращённая ко мне, но также раздражение, злость и… сексуальный ответ, адресованные девушке. Он определённо отвечает на её призыв, но не весь целиком, а какой-то своей частью, он не может противостоять ему, это очевидно, и мне становится страшно… Такое я уже видела однажды в Париже… Страшно и больно, ведь он не должен этого делать, он выбрал меня, он дал тем самым обязательство отвечать только на мои призывы! Понимание того, что я не единственная женщина в его жизни, и что никогда не стану ею, душит меня, терзает, но я уже парализована тем самым Чувством, я беспомощна перед ним, как и все остальные… Я всё же попалась в его сети, попалась и запуталась так, что, кажется, уже никак и никогда не выпутаться…

Раздражение и гнев… Мне никогда не приходило в голову подумать о том, насколько его самого это вымотало, измучило. Он никогда не мог быть собой, он всю жизнь вынужден был считаться с особенностями, которые возникали вследствие того багажа, с которым он явился в этот мир. И багаж этот был незауряден, груз невиданных размеров, качества и компонентности. Он сформировал его личность, его темперамент, его характер, он спроектировал траекторию его жизни. Но Алекс упорный, очень, он всеми силами пытался изменить её, направить в то русло, которое считал правильным сам, и сделал это.

Matt Corby — Runaway

И вот мы вместе, женаты, строим свой мир, свою семью.

Я выезжаю по своим делам в машине с водителем, он отвозит меня за детьми, за красотой, за покупками, в Университет. Если у водителя выходной — я сажусь за руль сама, но это сложно, так как движение в Сиэтле непростое, машин очень много, и я всё ещё плохо ориентируюсь — доехать до Университета мне совсем ещё тяжело. И вот в одно самое обычное утро, такое же, как и все остальные, мой водитель заболел и не смог приехать. Я прошу Алекса:

— Подкинешь меня до остановки? Мой водитель болеет.

— Конечно, — отвечает он, — я отвезу тебя в Университет.

И я впервые в жизни еду утром в город с Алексом. Садимся в машину, он трогается, выезжаем на дорогу, ведущую к трассе, и я… любуюсь им! Любуюсь, потому что этого невозможно не делать, он невыносимо влечёт, настолько сильно, что когда он рядом, никакие иные мысли, кроме как сексуально окрашенные, не готовы прижиться в моей голове… Хотя сейчас он не должен быть влекущим, ведь он в деловом костюме, едет руководить, весь его вид транслирует строгость и сдержанность. Но и это ему не помогает, ведь в обычной жизни, делая самые бытовые дела, обычную рутину, он ещё более сексуален, нежели обнажённый и трепетный в нашей постели.

В каждом его жесте — соблазн. Я слежу за тем, как грациозно касаются его руки руля, как устанавливают смартфон на подставку, как программируют климат контроль в салоне машины. У меня не работают наушники, я жалуюсь, и он пытается понять, в чём проблема, а я слежу за ним и наслаждаюсь. Алекс тянется в отсек под тарпедой и достаёт коробку от своего смартфона, предлагает мне взять его наушники. Конечно, я соглашаюсь, но и они не работают тоже, значит проблема во входе в мой плеер. Алекс говорит, что нужно купить новый, а пока, до 8:15 я могу послушать музыку в машине.

— Что ты предпочитаешь? — спрашивает он.

— Давай твой плейлист, мне даже интересно, что ты сейчас слушаешь.

— Хорошо. А ты знаешь, что я раньше слушал?

— Конечно, у тебя в квартире всегда лились какие-то звуки…

— Это была фоновая музыка.

— А почему только до 8:15?

— Сейчас увидишь, — говорит он и лукаво улыбается.

Мы выезжаем на континентальную трассу, машину заливает ярким утренним солнцем, Алекс щурится, его зрачки из тёмных превращаются в янтарно-карие, его восхитительные локоны блестят на солнце, солнечные лучи ласкают его безупречную, гладкую, свежевыбритую кожу на щеках, его губы, непередаваемо нежные и влекущие своими трепетными контурами хочется целовать, ласкать всеми мыслимыми способами… Он красив, он безумно красив, настолько сильно, что мне с большим трудом удаётся оторвать свои глаза от него, ведь он не терпит, когда им любуются. Но я всё равно всегда делаю это, ведь я — эстет, и мне тяжело удержаться перед соблазном. Я мудрая женщина и делаю всё с умом, конечно, я разглядываю его, но только тогда, когда он спит, когда увлечённо занят чем-то, когда играет с детьми — ведь определить невозможно, на кого я смотрю в этом случае. А в такие моменты как сейчас мне бывает очень тяжело… невыразимо тяжело…

Его руки, уверенно управляющие машиной, и сам он излучают непоколебимую силу, мощь, успешность, и это влечёт, необъяснимо, неудержимо привлекает, приковывает внимание, рождает стойкий неуёмный интерес, граничащий с сексуальным желанием. И в этот момент меня впервые посещает вопрос: «Как он работает? Как ему удаётся заставить людей концентрироваться на рабочих вопросах, а не на нём самом?». Ведь наверняка же, не только я так реагирую на него…

Ровно в 8:15 раздаётся звонок его смартфона, Алекс улыбается мне:

— Ну вот, начинается мой рабочий день, — он протягивает руку и принимает звонок по громкой связи.

Это — Хелен, его секретарь, в течение около 7–8 минут они обсуждают график на день, скорее корректируют его, учитывая все последние изменения в планах Алекса и людей с которыми он должен встретиться. Пытаются включить в этот график незапланированные, но неотложные встречи, дела, вместе думают, как это сделать, что можно перенести. Не успевает он закончить — следующий звонок, это один из директоров, у него вопрос, требующий неотлагательного решения: оговоренный ранее с властями участок невозможно утвердить, по итогам отчёта геолога он не пригоден под застройку запланированной этажности. Это проблема, Алекс думает, сосредоточенно сдвинув брови, затем предлагает звонящему связаться с земельно-кадастровыми чиновниками, обсудить это и выяснить какие ещё есть варианты. Затем следующий звонок — это Марк, у него тоже проблема: потенциальные партнёры артачатся, не соглашаются на оговоренные ранее условия контракта. Алекс снова думает, трёт свободной рукой подбородок, интересуется, почему они могли изменить мнение, Марк не знает. Алекс просит его разузнать, что могло стать причиной, затем перезванивает Хелен и поручает ей организовать встречу с этими партнёрами на ближайшее время. И далее — бесконечный поток звонков, а Алекс тем временем ведёт машину плавно, уверенно, эффективно объезжая пробки по навигатору и успевая дарить мне свои нежные взгляды. Вот Университет, мне пора выходить, я отстёгиваю ремень, тяну руку, чтобы открыть дверь, а Алекс отключает громкую связь и задаёт мне один только вопрос:

— Не поцелуешь?

Он помнит обо мне, несмотря на сложность вопросов и тяжесть проблем, которые решает и будет решать сегодня весь день, его мозг в постоянном напряжении, в постоянном поиске оптимальных решений, но, несмотря на всё это, в это мгновение его интересует только одна вещь: могу ли я поцеловать его на прощание…

Мне делается так сладко от этой просьбы, и, конечно же, я дарю ему самый горячий свой поцелуй, чтобы он помнил обо мне весь свой день, чтобы обязательно вернулся сегодня пораньше, чтобы успешно сделал все свои дела, запланированные на сегодня, чтобы решил все проблемы и задачи, чтобы нашёл все самые короткие выходы…

Но Алекс тоже ревнив… или предусмотрителен — он настолько сложен, что и реакции его, и проявления слабостей не укладываются в общепринятые понятия и термины. В этот же день, мы договариваемся, что он заберёт меня в пять часов вечера. Так как занятия заканчиваются в три часа дня, я решаю подождать его в библиотеке Университета. Сразу же ко мне подсаживается Юджин — мой однокурсник, мы с ним посещаем почти одни и те же лекции почти в одно и то же время. Он просит меня помочь с решением сегодняшнего уравнения, соглашаюсь, надо ли говорить, что я лучшая на курсе? Мы решаем, каждое действие я пытаюсь объяснить ему простым и понятным языком, который сам по себе для меня нелёгкая задача. Внезапно приходит сообщение от Алекса, хотя он чаще предпочитает звонить, нежели писать:

«Привет!:)»

«Привет!»

«Ждёшь меня?»

«Да!»

«Чем заполняешь свободное время?»

«Решаю уравнение».

«Сама?»

Думаю: странный вопрос!

«Нет, с однокурсником, он попросил разобрать ход решения для него».

«И как, учебный процесс идёт?»

«С трудом. Честно говоря, для меня загадка, как он попал сюда…»

«Думаю, сосредоточиться ему мешает твоя грудь».

Тут же бросаю взгляд на лицо Юджина и вижу, к своему удивлению-огорчению, что таки да, он пялится на мой бюст невыдающегося размера, и надёжно скрытый не такой уж и прозрачной голубой блузкой, но бюстгальтер всё же немного видно, и нежную кожу груди ткань облегает так зовуще, чёрт, думаю, это сексуально… И тут же эту мысль опережает другая: откуда Алекс знает, что тут происходит? Я уже шарю глазами вокруг и, конечно, нахожу его: стоит, облокотившись о стену и скрестив ноги, смотрит на меня пронзительно и лукаво улыбаясь, говорит уже с кем-то по телефону. Смотрю на часы — 15.30… До его приезда за мной ещё целых полтора часа… Подходит, спрашиваю:

— Чего так рано?

— Я подумал, некрасиво заставлять тебя ждать так долго. Отменил встречу, пообедаем вместе?

— Конечно.

Chet Faker — Gold

На следующий день мой водитель всё ещё болеет. Алекс должен забрать меня в 15:30, договариваемся заранее, где он остановится, чтобы я могла найти его.

В 15:10 я стою у входа в Университет со своими новоиспечёнными однокурсниками, и, нужно сказать, здесь не только молодёжь, есть студенты даже старше меня. Вдруг слышу:

— Oh, Gosh! It`s Alex, Alex Sobolev! — восклицает одна из моих сокурсниц.

— Shit, he`s coming here! — пищит другая.

— Oh my Gooood… — стонет третья.

Оборачиваюсь и вижу картину: аллея, усыпанная оранжевыми и жёлтыми листьями, служит подиумом, по которому невыразимо сексуально раскачивая бедрами плывёт мой муж, одетый к тому же не в деловой костюм, в каком он был утром, а в один из своих самых соблазнительных нарядов: узкие джинсы и чёрную рубашку с высоко собранными рукавами так, что видны его мощные руки. На его бёдрах широкий кожаный ремень, простроченный дважды прочной белой нитью, и от этих бёдер невозможно оторвать глаз: ремень требует, чтобы его расстегнули и устранили джинсы с этого нескрываемо гиперсексуального тела. Но это ещё что, нужно было видеть выражение его лица: глаза игриво чуть прищурены, улыбка из серии «чуть больше, чем слегка», которую я обычно вижу только во время наших брачных игр, голова слегка наклонена, а его кудри в хаотичном беспорядке требуют талантливых женских рук для своего укрощения… Понимаю, он прекрасно знает, на что способна его внешность…

Я думаю: что он делает? Мои сокурсницы в полнейшей прострации, я даже не слышу уже жужжания вроде «Как я выгляжу?» и неизменного американского «He`s hot!» «Oh, my God, he`s so sweet!» «He`s really hot!» — они молчат, они в экстазе, предвкушают его приближение, ведь он быстро идёт в нашу сторону. В его взгляде секс, но он достаточно далеко, чтобы они понимали, что смотрит он только на меня, и поэтому каждая из них в этот момент лелеет надежду, что он идёт за ней. Это провокация и, зная особенности поведения Алекса на людях и его стремление скрывать своё тело, я искренне недоумеваю, что происходит, зачем он так открыто соблазняет этих юных девочек, да ещё и при мне…

Алекс приближается, обдавая всех нас своим изысканным ароматом, его рука на моей талии, и он дарит мне один из самых своих страстных и долгих поцелуев в губы.

— Я немного пораньше, поедем обедать?

У меня пропал дар речи. Что это? Зачем?

Пойму я это только на следующий день, когда никто из парней не сядет рядом со мной, как это было раньше, никому из них не понадобится моя помощь с уравнениями, и никто из них не предложит понести мой поднос в столовой. Целью Алекса были не мои сокурсницы вовсе, ему было совершенно наплевать на них. А вот на сокурсников, как выяснилось, нет… После этого выступления никому из них больше не приходило в голову разглядывать мою грудь.

Lasse Lindh — C'mon Through-

Алекс встаёт очень рано каждый день, а я люблю понежиться в постели… Я так привыкла, потому что вид моей трудовой деятельности — удалённая работа, позволяет это и разбаловал меня за многие годы. Не важно, во сколько я встану, у меня есть требования к работе, которую я должна выполнить, и сроки её сдачи. Я могу проработать сегодня и 14 часов, но встану с утра тогда, когда удобнее всего для моего биоритма, то есть не раньше 8 утра, а это то время, когда Алекс уже уезжает из дома, и мы не пересекаемся, за исключением лишь пятницы, когда у меня занятия начинаются в 9 утра.

В то время я была ещё слишком молода и слишком глупа, чтобы быть внимательной, и вовремя замечать очевидные вещи. Если бы я учла многие моменты, например, телосложение своего мужа, его образ жизни, его поведение и многое другое, то возможно поняла бы, что для него секс один раз перед сном — это мало. Но он деликатный мужчина, он скорее наступит на горло своим потребностям, нежели позволит себе разбудить меня, поэтому он никогда этого не делал, за исключением одного лишь раза. Однажды я проснулась от сильного сексуального возбуждения — это Алекс ласкал меня, и я испуганная спросила его:

— Что ты делаешь?

— Ты мне очень нужна сегодня… — признался он, задыхаясь от желания, — у меня очень важная сделка, боюсь провалить её, если не буду собранным!

Я спросонья плохо понимаю, что он имеет в виду, и какая связь между мной и сделкой, но поддаюсь его ласкам… И лишь спустя время я узнаю, что Алекс любит утренний секс, более того, он ему необходим, это его физиологическая потребность, ему тяжело работать в перенапряжении, тяжело концентрироваться, фокусироваться на проблемах. Но и вечером ему это снова требуется… Алекс — горячий мужчина, и ему нужна чуткая и чувственная женщина, способная удовлетворить его, насытить, но это разве я? Мы встречались целых два года, и он вечно был голоден, но секс у нас случался только тогда, когда для этого была возможность и время. Время тогда было самой ценной вещью для нас. Теперь всё совсем иначе — у нас семейная жизнь, где гордости и страсти не место, где есть повседневность, есть расписание, график, потребности и физиология, которые нельзя системно игнорировать, где нужно подстраиваться друг под друга, пытаться наладить работу семейного механизма, устранить препятствия, которые впоследствии могут оказаться причинами поломок…

Hooverphonic — Amalfi

Однажды Алекс работал в своём ноутбуке, и мы занялись любовью, он не успел выключить его, потом ушёл в душ, а я из любопытства стала копаться в его компьютере и нашла там папку «Личное». У меня мелькнула мысль, что это что-то связанное с его девицами, но на самом деле я нашла нечто гораздо большее: там были его детские фотографии, фотографии его семьи и один только видеоролик, сделанный старой камерой, но цветной. Я стала смотреть, это было видео, снятое на заброшенном фонтане, Алексу на нём лет 14–15, снимает видимо такой же ребёнок как сам он, и центральная тема всего действа — невероятные пируэты на скейте. Молодёжь и сейчас снимает подобные ролики своих бестолковых подвигов, ставящих под нешуточную угрозу их жизнь и здоровье, и потом выкладывает в сеть. Но меня в тот момент интересовало не это, а то, как выглядел Алекс, он не был ни смешной, ни угловатый, он был… красивый! Да, тогда уже его ещё детское, по сути, тело было крепким, плечистым, глаза смелыми, и сам он производил впечатление яркого и горячего взрослого мальчика. На видео он упорно пытается выполнить сложный трюк на скейте, ему нужно спрыгнуть с довольно высокого парапета в элипсообразное дно пустого фонтана и продолжить движение на нём же. При этом, скейт должен совершить вращение в воздухе прежде, чем он приземлится в правильном положении на дно бассейна. У Алекса это никак не выходит, то скейт заваливается на бок, то сам он, спрыгивая, не может удержать равновесие, и падает, но меня покоряет то упорство, с которым он делает это, раз за разом повторяя свои попытки, пока, наконец, ему не удаётся, и он счастливый смотрит в камеру своими тёмными глазами, улыбаясь во весь рот. О Боже, какой он симпатичный на этом видео! Коротко пострижен, но с длинной чёлкой, почти до подбородка, я носила такую же точно стрижку примерно в таком же возрасте, мне было 16 лет… Это была мода того времени, высоко задранный затылок и длинная косая чёлка, которую можно было укладывать назад или же она просто спадала на лицо, не очень удобно, но очень задорно это выглядело. Боже мой, как давно это было, детство, незаметно превратившееся в юность…

Я увлеклась и не заметила, как появился Алекс, я испугалась, что он обидится на моё беспардонное вторжение в «личное», но он всегда прощал мне недостатки в воспитании, только улыбнулся так же широко, как на видео, и сказал:

— Мне 15 лет здесь. Отец друга только купил камеру, а мы стащили её, снимали друг друга и девчонок в раздевалке, они визжали и ругались на нас…

Его лицо вдруг засияло, было видно, что эти воспоминания ему дороги.

— Только один этот ролик сохранился?

— Да, пока у меня дошли руки до кассет, они посыпались все, получилось только этот оцифровать. Меня снимали часто в детстве, но ничего не сохранилось больше. Надо у Марии спросить, может у неё что-то есть.

Алекс вёл себя непосредственно, непринуждённо, открыто делился со мной частичкой своего детства, а значит себя. Меня удивило то, что он хранит эту папку в своём рабочем компьютере, это говорило лишь о том, как много значат для него детство и его семья. Но самое главное, меня тронула та лёгкость, с которой муж позволил мне вторгаться в свои интимные воспоминания. Это говорило только о том, что он ничего не скрывает от меня и полностью доверяет. Мне вдруг стало так приятно, сладко на сердце, я, сама того не осознавая, смотрела ему в глаза, ища намёки на раздражение, но ничего этого не было, он был полностью открыт мне, словно впускал меня в себя, как в той песне, которую мы пели вместе, мне лишь нужно было решиться и подойти ещё ближе, заглянуть ему в душу, проникнуть в неё…

То был по-настоящему волнительный, трогательный момент, мне показалось, мы приблизились друг к друг максимально, так близко, что ещё ближе уже невозможно.

Oscar & The Wolf — Joaquim

Потом мы ездили к Марии, просто попить чаю, и поискать их детские снимки. Фотографий было много лет до 5, и совершенно ни одной более старшего возраста, на следующей ему уже 10… Хотя Мария стала уверять, что они были, и возможно есть ещё альбомы где-то, просто она пока не может найти их. А я подумала, что Алекс был чужим ребёнком, и они не слишком упоительно старались сохранить его детство. Видео мы так и не нашли ни одного, зато мои дети здорово сблизились с детьми Марии, и я была этому очень рада — их семье не хватало семейности, хотелось быть ближе к ним. Случился момент, когда Алекс и дети пошли купаться на пляж, мы с Марией остались наедине, наблюдая за ними из сада их дома. Я попросила:

— Расскажи, каким он был в детстве.

— С удовольствием расскажу! — ответила она, неожиданно оживившись. — Родители называли Алекса «плодом своей любви», и было за что! Он был необыкновенным, совершенно не таким, как все дети, и я обожала его, — она улыбалась и глаза её, казалось, увлеклись, глядя в прошлое.

— Когда мы узнали об аварии и то, что он один выжил, я благодарила Бога за это, будто чувствовала, что он станет самым главным человеком для меня. В самом раннем детстве Алекс был очень спокойным и сообразительным, его любили все, и дети и взрослые. Самым интересным в нём было то, что он умел с раннего возраста устранять любые конфликты, при чём не только детские, но и взрослые! А позднее, уже в три года, обнаружилось, что он ещё и учит этому других детей. Это выглядело странно, очень странно — слишком много взрослой мудрости в одном, совсем ещё маленьком ребёнке… Он часто рассуждал, и рассуждения эти совершенно не сочетались с его возрастом. Это удивляло всех, но не его родителей, которые знали, что он просто повторяет их слова. Алекс был особенный тем, что любой урок усваивал с первого раза. И конечно он был очень любознателен и очень любопытен, но совсем скоро уже стал составлять своё собственное мнение о явлениях, людях, поступках, самых простых и самых сложных вещах. Однажды, например, мать научила его не рвать цветы, потому что они тоже живые, и им больно. Спустя пару дней, когда мы все вместе ухаживали за их садом, он отказался вырывать солодку и другие сорняки, потому что они тоже были цветами. Никто не смог убедить его в том, что сорняк можно и нужно вырывать — ведь, по его мнению, окультуренный красивый цветок и цветок сорняка едины в главном — желании жить… Мы были потрясены такими рассуждениями мальчика, которому едва исполнилось четыре года, хотя, говорить он начал очень рано, и это было очень забавно, потому что Алекс не просто говорил, а рассуждал… В любой детской компании он был самым желанным ребёнком, дети обожали его и скоро все поняли, что Алекс — лидер, и лидерство это органично, естественно, потому что он не подавлял волю других, а именно вёл за собой. Да, к нему тянулись, все и всегда, и со временем мы стали замечать, что и взрослые и дети в нашей семье каким-то магическим образом все вращаются вокруг него, будто в нём самом была заключена какая-то центробежная сила. Он никому никогда не причинял никакого дискомфорта, но, конечно, шалил, как и все дети, и получал свои наказания. А вот здесь была проблема, потому что наказать его было очень трудно.

— Почему?

Тут она улыбнулась широко и тепло:

— Просто рука не поднималась! Приходилось применять всё своё воображение, чтобы и наказать и не причинить ему никакой боли, не сломать его. Меня, как самую старшую, часто оставляли присматривать за ними тремя, и я получала чёткие инструкции от их родителей, как и кого можно наказать за провинность. И это было что-то вроде «почитать книгу вслух для всех», «разыграть спектакль и развеселить», «нарисовать рисунок на тему «Прости меня!» или «Почему так делать нельзя?»… У них в семье вообще была только любовь, нежность, постоянная забота друг о друге. Они все вместе просто плавали в этом облаке семейного счастья, созданного родителями, которые любили друг друга, и тепло их любви наполняло их дом.

Вдруг Мария на секунду замолчала, потом продолжила:

— Я завидовала их семье, его сёстрам, мне так хотелось тоже брата или сестру, но судьба всё распределила иначе. Смерть родителей и сестёр стала настоящим ударом для него, хотя ему и было то всего только 5 лет. Он замкнулся, молчал почти 2 года, моя мать таскала его к психоневрологам, впихивали ему лекарства горстями, а он всё равно молчал, часами сидел на подоконнике и смотрел в окно, так, словно ждал, когда же они вернутся за ним. Можешь представить себе, мы уже думали, он не придёт в себя никогда, думали, будет психом каким-нибудь. Но нет, ближе к 7 годам, вдруг отхлынуло, и он очнулся. Тогда мы и сблизились больше всего. Мать была поглощена собственным разводом, да и гибель брата и детей потрясла её всерьёз, поэтому она не очень озадачивалась общением с ним. И Алекс целиком достался мне! Мы очень много говорили, он всё задавал мне свои вопросы, я ведь старше его на 7 лет, мне уже было 14, и ему тогда казалось, очевидно, что я знаю все ответы. Он задавал вопросы, которые ставили меня в тупик, например, он спрашивал: почему войны? Почему люди обижают друг друга? Почему твой отец ушёл и оставил тебя? Почему происходят трагедии? Почему люди умирают? Почему бесконечность бесконечна, и что находится за пределами Вселенной… Мы вообще много говорили о Космосе, эта тема его особенно интересовала и поэтому, пытаясь удовлетворить его любопытство, я и сама вникала, брала фильмы и книги в библиотеке, и мы изучали их вместе. Потом, когда мне исполнилось 16, и я стала, наконец, встречаться с мальчиком, он спросил меня, почему я это делаю, почему я выбрала не его. Он был смешной… Я сказала ему, что виновата Любовь, а он спросил, что это такое, и я ответила: «Это когда ты понимаешь, что не можешь жить без того, кого любишь». И добавила, что это произойдёт и с ним когда-нибудь. Но потом, когда ему было 15, у него случился первый секс, и произошло это со зрелой женщиной, с его учителем музыки. Это было ужасно и отвратительно, я сказала ему, чтобы он больше не делал этого, что его время ещё не пришло, а он ответил, что и сам не хочет, что разочаровался в женщинах, и что никого любить не желает. Честно говоря, я всерьёз испугалась, что из-за этого он станет геем, тем более, что он был неординарно красивым ребёнком, а взрослея делался ещё привлекательным по-мужски, и это очень сильно бросалось в глаза. Но нет, в 18 Алекс всё-таки влюбился и рассказал мне об этом.

Тут она на меня очень внимательно посмотрела, и продолжила:

— Потом наступил период, который мы с материю прозвали «Девочки», это было нечто! Нет, я ожидала чего-то подобного, я ведь сама уже к тому моменту была женщиной, и понимала, что его смазливость до добра не доведёт. Алекс и без того был популярен в школе, но лет в 16 он придумал сделаться рок-звездой — вместе с Марком собрал ребят, купили мы им инструменты. И, поверь, этого нельзя было не сделать, он был просто одержим этой идеей, а если Алекс чего-то хотел, то почти всегда этого добивался. Всю осень эти новоявленные рокеры репетировали у нас в гараже, мы с матерью просто с ума сходили! В общем, на Рождество они выступили на школьном концерте, и это был полный отрыв: я была, я видела, я и сама в него почти влюбилась. Он пел сам балладу Металлики, девчонки были покорены и очарованы и им самим, и его голосом, и самой песней. Это было потрясающе красиво во всех смыслах, и передать словами тот наплыв эмоций, который случился и у меня, и у других присутствующих невозможно! В общем, произвели они фурор в тот вечер, и всё, после этого Алекс не мог по школе пройти, мы отключали телефон домашний, но от девочек было не скрыться: они без конца приходили, стучали, некоторые рыдали, в общем, кошмар! Мы так намучались с ним, что думали даже в другую школу перевести, но это было проблемой, потому что Алекс посещал частную школу, и найти для него что-то того же уровня было непростой задачей. После этого случая Алекс решил, что рок-карьера не для него — популярность пришлась ему не по душе… Я была удивлена: любой нормальный человек воодушевился бы таким успехом и продолжил, и ты знаешь, я уверена, он мог бы действительно стать кем-то знаменитым, в нём была эта особая энергетика и обаяние, которая и делает людей успешными и известными. Я думаю даже, если б он задумал сделаться президентом США, у него и это вышло бы, он был самым целеустремлённым молодым человеком из всех, кого я знала. Но, в конце концов, Алекс решил, что будет строить дома, как его отец. И после школы поступил туда же, где учился его отец, на тот же факультет в Гарварде, и, в итоге, из него вышел неплохой архитектор, — и она посмотрела на свой дом с любовью и гордостью.

Я сказала:

— Расскажи про то, как он влюбился впервые.

— Мне запрещено говорить с тобой об этом, — она таинственно улыбнулась и посмотрела на меня.

— Ну, ты всё равно ведь начала уже, итак ему было восемнадцать лет…

— На самом деле ему было семнадцать. Это случилось в августе, а восемнадцать исполнится только в ноябре. Но сам он считает, что Любовь пришла к нему в восемнадцать…

— Ну и… как это было?

— Лер, я не могу, опасаюсь гнева Алекса, — сказала она улыбаясь.

Потом добавила:

— Когда-нибудь он сам тебе расскажет, я уверена в этом. Скажу только, что накрыло его нешуточно, я и сама не ожидала, что он способен на ТАКИЕ чувства. Наблюдать за его любовными муками было и упоительно и уморительно одновременно.

Я молчала, а она через некоторое время тихо сказала:

— Алекс убьёт меня конечно, но всё-таки, я считаю, тебе следует знать одну вещь. Это будет во благо для вас обоих.

— Какую вещь?

— Знаешь, ты не принимай близко к сердцу всё, что болтают о его отношениях с женщинами, пойми, он не такой, как все. У него в голове не те процессы происходят, что у нормальных людей. Я бы даже сказала, там живут тараканы, и не маленькие, но это и не удивительно, учитывая то, какое потрясение ему пришлось перенести в детстве. Вещь, которую тебе следует знать, это то, что когда вы встречались, когда он летал к тебе раз в месяц, по-моему, у него не было никого, кроме тебя. Он делал это абсолютно сознательно и намеренно. Когда я поитересовалась, как он обходится неделями без женщин, которых до этого у него было по десятку одновременно, он сказал мне одну восхитительную вещь, и я запомнила её на всю жизнь: «Преданность и верность тому, кого любишь, ещё сексуальнее, чем сам секс, а ожидание делает его ещё более восхитительным».

Это стало открытием для меня, волнительным откровением. Я не могла говорить, у меня сжалось сердце, я вспомнила его глаза, наполненные болью и надеждой, и она увидела это.

— Ты, наверное, и сама не ожидала такого, ведь так?

— Честно говоря, да… У меня было несколько иное отношение к нашей связи.

— Я знаю, ведь ты была замужем и не допускала и мысли разрушить свою семью. Это достойно уважения, но Алекс очень страдал от этого. Ваш разрыв стал вторым ударом для него после смерти родителей. Он долго не мог прийти в себя, словно провалился в яму, перестал жить. Хотя у него была молодая жена, он хотел, пытался создать семью, ему и это не помогло. Потом ещё жена, этой он стал изменять, потом больше, в итоге бросил её и пустился во все тяжкие: женщины сотнями, коньяк, думаю, и наркотики тоже были… И последняя жена Ханна, ну её ты знаешь. Вначале у них вроде всё было хорошо, но потом, я поняла, что они изменяют друг другу, и что у них не брак, а какая-то узаконенная договорённость… А ведь Алекс всегда так хотел семью, настоящую семью… Это безобразие, в конце концов, привело его к такому душевному упадку, что он заболел. Я пыталась ему помочь, я говорила ему, что всё это добром не кончится, и в итоге оказалась права. Когда он заболел, сказал, что давно ждал этого и отказался принимать любые лекарства, кроме обезболивающих. Я перепробовала все варианты, стараясь переубедить его, я призвала всех людей, кто имел хоть какое-то значение в его жизни, но всё было бесполезно. Уж решил, так решил. Тогда я и придумала позвонить тебе.

Я молчала, у меня болело всё внутри от её слов, но она не ждала от меня ответов. Сказала только:

— Не думай, что он заболел из-за тебя. У него было много разочарований, в основном глобальных. Он очень остро реагировал на вселенскую несправедливость. Алекс предлагал властям экологические проекты в строительстве для сохранения природы, но в мире, где властвуют деньги, это никого не интересовало. Он занимался благотворительностью, в основном в детских онкобольницах и каждая детская смерть — схватка, которую он не выиграл, переворачивала его. И ещё много чего было. Он просто пришёл к выводу, что ему нет места в этом мире. Честно говоря, мне тоже кажется, что Алекс — душа из будущего, которая по ошибке залетела в наше время. Пожалуйста, береги его. Он самое родное, что у меня есть, ну кроме моих детей, конечно!

Она улыбнулась, и, положив свою руку на мою, добавила:

— И пожалуйста, ни в коем случае не говори ему о нашем разговоре и о том, что я тебе рассказала. Ты же знаешь, как он относится к болтовне. Не сносить мне головы!

Когда Алекс вернулся, я не могла ни говорить с ним, ни смотреть на него, он будто почувствовал, спросил:

— Вы что тут обо мне сплетничали, что ли?

Мария ответила, что не о нём, и напомнила ему, что люди иногда интересуются другими людьми кроме него. Алекс засмеялся — видимо поверил.

Мы ехали домой, и я разглядывала его, его руки, волосы, губы, обдумывая всё то, что знала теперь о нём, о нас. Мне казалось будто он — это часть моего сердца, и сама я теперь живу только с половиной. Сделается больно ему, будет больно и мне.

Глава 19

После лечения Алекса химией и облучением прошёл год, пришло время пройти скрининговую проверку. Мы поехали в госпиталь вместе, так как он, конечно же, упирался и говорил, что точно знает, что не болен.

Когда Тони увидел нас, он искренне удивился и сказал:

— Алекс вас как будто в 3 раза больше стало. Вообще знаете, я уже много лет работаю онкологом и могу вам сказать: по мужчине всегда можно сказать, насколько у него хорошая жена!

Алекс не отреагировал, а я засмеялась. Доктор добавил:

— Как, впрочем, и по жене можно сделать вывод о том, насколько хорошо заботится о ней муж. И Вы знаете, Алекс, мне вот не нравится, как выглядит ваша жена. Раньше в ней как будто больше жизни было! И веса тоже!

Я действительно похудела. Не то чтобы особенно старалась, но это происходило как-то само собой, и я радовалась, потому что после двоих родов у меня было лишнее в районе бёдер и на животе, я этого стеснялась, учитывая то, в какой форме был мой муж. Но конкретно в этот момент всё, что было лишнего ушло, и даже больше, я видела и сама, что уже через чур тонкие руки у меня, и ключицы выпирают.

— Ну а если без шуток, я как врач вижу, что вам не помешало бы сдать хотя бы анализы крови и мочи. Как у вас с почками?

— Проблемно.

Алекс резко посмотрел на меня, он не знал. А зачем ему было знать об этом? Он — сногсшибательный, красивый, обожаемый всеми, а я, мягко говоря, не первой свежести и красоты. Признаваться ему в этом было неразумно с точки зрения моей конкурентоспособности.

За результатами мы тоже поехали вместе, мне было неспокойно. Алекс к этому времени стал так дорог мне, что у меня стали наблюдаться регулярные маниакально-тревожные синдромы, в общем, боялась я за него, больше всего боялась, что болезнь вернётся, ведь от рецидивов уже не излечивают, насколько мне известно.

Мы поднялись на свой этаж, Тони не было на месте, Алекс ушёл искать его, а я осталась в фойе, потому что очень хотела пить, а там был автомат. И я, очевидно, не сильно одарённый товарищ в плане освоения технических новшеств, и эти автоматы действительно все разные, в общем, долго я ковырялась, но так и не приняла у меня купюру эта машина, чтобы выдать мне бутылку воды.

Алекс подошёл сзади, обнял меня и сказал:

— Я же говорил, всё в порядке!

— Ты здоров, что с кровью?

— С кровью всё хорошо и с твоей и с моей, но есть ещё кое-что — он улыбался особенно лучезарно, его глаза были неповторимы, и я не могла понять, что за эмоции в них отражаются.

Он наклонился близко ко мне, поцеловал в висок и тихо, почти шёпотом сказал:

— Ты беременна… у нас будет ребёнок.

Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу. Дело в том, что я предохранялась, потому что не хотела рожать. Для этого у меня были причины: во-первых, я была уверена, что наши отношения временные. Я не романтик, я прагматик, приземлённый низко. Я прикинула, что когда надоем Алексу, у меня будет два пути: искать нового мужа или вернуться к Артёму, который не заводил семью, жил один и страдал. Что-то мне подсказывало, что в случае чего он таки примет меня обратно, это ведь не я бросила его, меня у него забрали и силой. Ну и другой вариант — искать нового мужа, что с двумя детьми всё-таки проще, чем с тремя. Во-вторых, у меня действительно были проблемы с почками и третьи роды не принесли бы здоровья. По этим причинам ещё один ребёнок ну никак не входил в мои планы. Я знала, что Алекс очень хочет стать отцом, но не была готова настолько довериться ему, настолько отдать свою жизнь ему, чтобы согласиться с его желаниями, наступив на горло собственным. Он не давил. Он вообще никогда не давил ни на кого, он был слишком деликатным человеком для этого. Я не могла принимать таблетки, так как на них у меня нездоровая реакция, спирали не было, да я и боялась её как огня, просить Алекса предохраняться мне было неловко, я боялась этим нарушить нашу сексуальную гармонию, и честное слово, там было, что так оберегать… Одним словом, я решила пользоваться календарным методом, получалось, что я избегала его дважды в месяц, так как обычно, всякий раз, когда мы оставались наедине, то есть каждую ночь, мы занимались любовью. Очень скоро он сообразил, в чём дело, и спросил:

— Ты не хочешь иметь детей от меня?

Меня передёрнуло, я рассчитывала, что он не заметит, но не вышло, и мне ничего не оставалось кроме как сказать прямо:

— Алекс, я не готова ещё, не сейчас, может чуть позже…

И он не торопил меня, никогда.

Поэтому новость о том, что я беременна, ввела меня в состояние шока.

И, как я и говорила, Алекс был невероятно деликатным мужчиной. Он хотел, чтобы я встречала его первое дитя не ужасом и разочарованием, а радостью, поэтому обнял меня, нежно прижав мою голову к своей груди так, что я слышала каждый удар его сердца и сказал:

— Всё будет хорошо, всё будет правильно, всё будет так, как и должно быть, я обещаю тебе!

Он стал целовать меня в лицо, в шею, в волосы, и с каждым поцелуем мне становилось легче, пока совсем не отлегло, я приняла себя беременной, ведь во мне уже родилось ещё одно сердечко и, слушая, как бьётся сердце его отца, я как будто слышала малыша, я уже любила его. Эмоции переполняли меня, и я подумала: «Господи, хоть бы это была девочка!».

И это на самом деле оказалась девочка…

Я заявила:

— Я хочу назвать её Лурдес, как дочку Мадонны.

Алекс как всегда с улыбкой, он вообще в этот период нашей жизни улыбался почти всегда, сказал:

— Хорошо, пусть будет Лурдес, но только не «как дочка Мадонны».

— Ок!

— Мою мать звали Лурдес! — добавил он, расплывшись опять в улыбке.

Алекс так идеально говорил по-русски, что я всегда забывала об испанской доле в его крови.

Моя первая беременность была ужасной с точки зрения заботы обо мне со стороны мужа. Это очень долгая история с массой обид и претензий. Во второй раз Артём исправился, и вернул мне всё, что был должен — я чувствовала себя хрустальной вазой. Если во вторую беременность я была вазой, то в третью музейным экспонатом из Лувра. Я купалась в ласке и внимании, в любви и заботе, как солнечный луч в спокойном июньском море. Весь мир был брошен к моим ногам, все мои желания исполнялись моментально и безукоризненно, настолько быстро и настолько беспрекословно, что я и сама стала бояться, что превращусь в капризную стерву. В общем, прожила я свою третью беременность счастливо, если не считать чудовищного токсикоза, который всегда терзает меня вплоть до полного четвёртого месяца беременности. В этом плане Алекс вернул мне свой долг сполна: теперь ему приходилось мучиться со мной вместе и с моей рвотой и недомоганием, только в отличие от меня, он не слушался и не давал мне уединиться в такие моменты, а после каждого приступа уносил на руках из ванной в постель. Боже, как это было трогательно, я завидовала сама себе!

Друзья Алекса — это отдельная тема. Их было в нашей жизни гораздо больше, чем мне хотелось бы. Марк и Кристен — друзья с детства, Анна и Джейкоб с самой, как я поняла, ранней юности. Ещё была 16-летняя сестра Кристен — Габриель, в очках и всегда заткнутыми наушниками ушами, вечно таскалась за своей старшей сестрой. Она выросла на глазах у Алекса, и он относился к ней как к своей собственной младшей сестре, то есть с теплотой и нежностью. Было ещё много других, но вот эти пятеро буквально не вылезали из нашего дома. Являлись, когда хотели, даже если Алекса не было дома, они совершенно по-хозяйски располагались на террасе, пили там виски из нашего бара и курили кальян, без конца шутили и смеялись, подтрунивали друг над другом, особенно над Алексом. Алекс обожал их, только с ними он был совершенно другим, не таким серьёзным и жёстким, как с другими людьми. С ними он вёл себя словно мальчишка, им позволялось всё, даже высмеивать его недостатки и даже наши с ним отношения. Допустим, это важнейшая часть его жизни, но их было слишком много, и слишком часто они отнимали его у меня. Я терпела долго, потом взорвалась и сказала, что в гости так часто не приходят, пусть расслабляются у себя дома. Алекс будто ждал этого разговора и очень мягко сказал:

— Я знаю. Понимаю всё. Но они были со мной почти всю мою жизнь, представь, как тяжело мне сказать им: «Не приходите так часто, вы нервируете мою жену этим».

Действительно нелепо и чудовищно безвкусно. Но когда я стала беременной женой, мне даже не пришлось просить его, он сам отвадил их, теперь у него была достаточно веская причина «Лера беременна, ей всё время плохо». Отныне они являлись только по субботам, ведь воскресенья — наш с Алексом день. Только наш и наших детей, больше ничей.

Глава 20. Наталья

Когда я была примерно на шестом месяце беременности, и токсикоз великодушно покинул меня, уже прилично пузатая, я отважилась выбраться с Алексом на вечеринку, где ему предстояло обсудить бизнес дела. Ну как обычно. На мне было прямое белое платье из льна с рукавами в три четверти, я выглядела шикарно, потому что отношусь к тому типу беременных, которые в этот непростой период своей жизни не дурнеют, а хорошеют, при чём в моём случае настолько сильно, что даже я сама это вижу и охотно верю комплиментам окружающих. Я спокойна, как удав, опять же, потому что беременна. Мне никогда не хочется оригинальных деликатесов, я не истерю и не раздражаюсь, я само совершенство на сроке от 4-х и до 9-ти. Пять блаженных месяцев для моих домашних, и в особенности для Алекса, который, кажется, уже достиг апогея в своих радужных переливах счастья. Блаженная улыбка не сходит с его лица, он в таком приподнятом настроении постоянно, что к нему смело можно подключать батареи для подзарядки.

Мы приехали достаточно поздно, уже почти стемнело, потому что конец августа, и Алекс не выпускает мою руку и мой живот из своих объятий. Я долго и терпеливо сижу в мягких диванах, пока он методично и суперпрофессионально гнёт свою линию по условиям контракта, его партнёры заинтересованы больше, чем он, но ставки для них вопиюще невыгодны, а Алекс не сдаётся, при иных обстоятельствах его эта затея не интересует. Прийти к консенсусу сложно, но нужно, именно поэтому сегодня мы здесь, а не дома, и всё длится бесконечно долго. Всё это время рука Алекса, обхватив мою поясницу сзади, греет своей ладонью и растопыренными по-хозяйски пальцами мой живот, от чего мне приятно, но ужасно жарко. На этом сроке я уже довольно часто бегаю в туалет и вот, кажется, мне уже очень нужно.

Я встаю, Алекс тут же подскакивает тоже:

— Ты куда?

— В туалет, — отвечаю шёпотом.

— Я с тобой!

— Это перебор, у тебя деловая беседа, вот и беседуй!

— Да ну их, ходят вокруг да около, я уже всё озвучил давно им, пусть думают.

Понимаю, что он не отвяжется, и беру с собой.

В бежевом мраморном туалете шикарно, хотя у нас дома ещё круче, просто я уже привыкла ко всему домашнему… Внезапно замечаю в зеркале устремлённые на меня огромные тёмно карие глаза. Лицо мне знакомо, очень, но я никак не могу вспомнить, где видела его.

— Hi!

— Hi! — отвечаю.

— I`m Nataly — мило улыбается. — And you're Valery, I suppose?

— Yep! And Nataly seems to be a Russian name?

— Yes, you're right, I'm Russian, — опять дружелюбно улыбается, и я отвечаю ей тем же.

— Ну, тогда может в кои-то веки на родном пообщаемся? — предлагаю я.

— С удовольствием! — откликается брюнетка.

— Откуда вы меня знаете? Нас уже знакомили раньше?

— Нет, — улыбается и мешкает, не зная, что отвечать. — Я просто, знакома с Алексом…

Я ухмыляюсь.

— Ну, это не удивительно, он со всеми знаком, — замечаю с улыбкой.

— Он хороший. Очень! И он счастлив, наконец… Я безумно этому рада!

— Правда? Звучит так, как будто вас связывает нечто большее, чем просто знакомство, — голос мой заметно леденеет.

— Это большее было самым лучшим, что когда-либо случалось в моей жизни, но это не имеет никакого значения, потому что его интересовала только одна женщина, и это была не я. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было так много тоски и доброжелательности одновременно.

— И кто же эта таинственная незнакомка?

— Вы можете видеть её в своём зеркале, — ответила она не прекращая улыбаться. — Какой срок уже?

— Шестой месяц.

— Тяжело?

— Да, нет, токсикоз позади. Это уже третья беременность, так что я как бы в курсе, что меня ждёт, но обычно рожаю легко, потому не переживаю.

— У вас всё будет прекрасно, не сомневайтесь. Его энергия поможет вам. Он так смотрит на Вас…

Мои брови самопроизвольно взлетают вверх:

— Вы всё ещё что-то чувствуете к нему?

— А разве может быть по-другому? Но я ни о чём не жалею! С ним может быть только очень сильный и смелый человек, такой как вы. Я видела однажды, как вы пели, и это было потрясающе! Я тогда только поняла, почему он выбрал именно Вас.

Тут я вспомнила, где видела её: это было на том мероприятии, где я устроила пьяный концерт, после которого Алекс едва не заездил меня ночью, и с которого и началась, собственно, вторая часть нашей истории. Это она тогда буровила меня глазами с непонятно изучающим выражением лица.

Но Наталья продолжала:

— А я никогда не была такой, я не умею и не хочу бороться, я плыву по течению. Но Алекс лучший человек в мире, у него самое большое сердце и самое доброе. Он заботится обо всех, и в своё время принял участие и в моей судьбе: я замужем, удачно, двое детей, и я очень ценю то, что у меня есть сейчас.

— Он бросил тебя?

— Нет, я сама ушла.

— Уважаю! Ты молодец!

Она засмеялась.

— С ним нелегко, ведь так? Бывшие повсюду и тому подобное…

— Именно. Но период острого восприятия и неприятия позади, сейчас у нас всё хорошо вроде бы как. Он стоит сейчас за дверью, ждёт, пока я губы накрашу — я стараюсь придать нашей беседе добродушно-шутливый тон, потому что вижу и чувствую, что Наталья очень хороший человек.

— Женщины бывают очень коварными. Я знаю, что Алекс вас очень любит. Помните об этом всегда.

— Я знаю и помню. Спасибо и удачи!

— И Вам удачи, особенно в родах! — она провожает меня взглядом и улыбкой до двери, а я выхожу почему-то в ещё более успокоенном состоянии. Мне интересно, почему она ушла от него? Спросить я не решилась и скорее всего никогда не узнаю об этом, да и надо ли?

Алекс встречает меня нетерпеливыми объятиями и горячими поцелуями:

— Ну что так долго? Я уже думал ворваться в это ваше женское чистилище!

— Да так, знакомую встретила, — отвечаю лукаво улыбаясь.

— Знакомую? — муж целует уголки моих губ нежно, часто, с трудом отрываясь, интересуется всё же — Какие у тебя могут быть здесь знакомые?

— А это не мои! Это твои! Наталья, знаешь такую?

— Да, знаю, — отвечает, немного напрягается и смотрит своими умными карими гляделками мне прямо в глаза так глубоко, что мне кается, он уже и до ребёнка достал, так всё просканировал, спрашивает:

— Что она сказала тебе? — сам старается не выдать беспокойства, но вижу, что не сильно он и обеспокоен.

— Сказала, что ты хороший! Что у тебя большое и доброе сердце, и что ты помогаешь людям.

— И всё? Больше ничего не сказала?

— Сказала! — я смотрю на него и просто потешаюсь, весь кайф!

Он видит это, смеётся и одновременно расслабляется:

— Да ладно, ну колись уже! Что ещё она сказала?

— А пусть это останется между нами! У тебя там встреча деловая, ты забыл? Акулы ждут!

— Подождут. Я к ним и не хочу возвращаться, только время зря терять, на их условиях мне этот бизнес не нужен, с какой стати мне игнорировать рыночную цену и давать им то, что они хотят в ущерб себе? Пусть подумают, где мой офис и как связаться с юристами они в курсе, так что мы свободны, можем поехать домой или поужинать куда-нибудь в ресторацию, а? Как ты насчёт еды? Проголодалась? Вы оба!?

Алекс смеётся, и без остановки целует моё лицо, прижимает аккуратно к себе и гладит то спину, то живот, мне уже неловко, так как я вижу проходящую мимо Наталью, видящую нас конечно и машущую по-заговорщицки рукой.

В машине уже, в тихой расслабленной музыке, выждав смены моего игривого настроения на меланхолично-расслабленное, Алекс, хитрец, снова поднимает тему:

— Так что же ещё сказала тебе Наталья?

— Сказала, что бросила тебя.

— Да, это правда.

— И чего так?

— Плохо вёл себя, — отвечает игриво Алекс.

— Что, непостоянство характера?

— Хуже! Чрезмерно упорное постоянство! — отвечает он лукаво. — Ещё говорила что-нибудь? Вы там долго пробыли!

— Ничего существенного больше не сказала, о родах немного поболтали, никаких твоих страшных тайн, скелетов шкафовых и тому подобного не выдала, можешь спать спокойно!

— А я и не беспокоюсь, просто любопытно! Она первая с тобой заговорила?

— Да. Откуда вот только знает меня, наверное, вместе нас видела, или в журнале на фото.

— Наверное — задумчиво отвечает мой нежный и красивый муж, а я в тысячный раз за сегодня ласкаю взором чёрную отросшую чёлку, делающую его таким горячим, что аж на месте не усидеть. Когда она вот так вот торчит, как сейчас, я вспоминаю нашу первую Испанию, и его двадцати пятилетнего, горячего, умопомрачительно красивого (хотя он и сейчас всё тот же), как он подтягивался на арке с китайской глицинией, то пасмурное и грустное утро, нашу молодость, его едва только родившееся и обезумевшее чувство, и его первую боль…

Глава 21. Анна

Oscar And The Wolf — Princes

Я была примерно на седьмом месяце беременности, когда произошло любопытнейшее событие — мне довелось увидеть Алекса не вполне вменяемым. Не говорю пьяным, потому что состояние его совершенно не походило на типичные проявления алкогольного разложения личности. Это было нечто покруче и порядком более странное — он выпил клубный коктейль, содержащий наркотик. Вышло это случайно, на Дне Рождения кого бы вы думали? Само собой — Марка.

Вечеринка человек на пятьдесят удалась на славу, и мне было бы куда как интереснее, не будь у меня живота и строгого запрета на алкоголь.

Мы, то есть я, Алекс и все самые близкие его друзья, включая самого Марка, сидели за столиком в полутьме некурящей зоны, конечно же из-за меня. Народ уже порядком расплавился под действием бесконечного потока горячительных напитков, шуток, подколов и просто наиприятнейшего общения — этого у них не отнять. Обсуждалась щепетильная тема — первая любовь. С чего их пьяные сознания так внезапно и так вдруг заняла именно эта возвышенная тема, так и осталось для меня загадкой, однако Алекс, единственный участник обсуждения, интересовавший меня, так и не высказался по вопросу. В момент, когда он вышел ненадолго, я имела неосторожность поинтересоваться у совершенно размякшего уже Марка, что он знает по теме касательно Алекса. Тот ответил, что совершенно искренне не знает ничего, но ему известно, что такая история была, но она покрыта тайной. Внезапно он поднимает палец к верху и говорит:

— Лера, у меня гениальный план! Ты когда-нибудь видела своего мужа пьяным?

— Нет.

— Именно! Потому что он никогда не напивается, но мы ему сейчас поможем! И ты не представляешь, дорогуша, какой он забавный, когда пьяный! Цирк, это просто цирк! Я знаю одну штуку, которая нам поможет!

Он подзывает официанта, зловеще шепчет ему на ухо какой-то код и суёт прямо в руку свёрнутые купюры наличных. Через короткое время официант возвращается с одинаковыми коктейлями для всех, кроме меня, мне, как обычно, приносят сок.

Алекс возвращается, отпивает немного из своего бокала и продолжает весело шутить с Джейкобом, но я замечаю, что и Джейкоб, и Кристен, и Анна, как-то странно поглядывают на моего мужа. Внезапно Джейкоб поднимается на ноги и торжественно сообщает:

— Предлагаю этот тост выпить до дна, за благополучное рождение продолжения Алекса, которое в данный момент так безмятежно покоится у Валерии под сердцем! Алекс, за твоего первого малыша! До дна!

Ну ещё бы, ребёнок — это святое. Алекс послушно выполняет команду, и это действительно впервые, когда он выпивает алкоголь полностью, потому что я и сама заметила уже, в чём секрет трезвости моего мужа — обычно он только делает вид что пьёт, ограничивая, на самом деле, поступление алкоголя в свой организм минимальными дозами. Так что я совершенно напрасно беспокоилась о его здоровье в начале нашей совместной жизни — Алекс всегда умело контролировал ситуацию. Всегда, но только не в этот раз.

Rihanna — Red Lipstick

Ничего особенного сразу не произошло, но минут через десять я заметила, что Алекс как будто оживился. Ещё через двадцать минут он определённо стал больше говорить, комментируя уже абсолютно всё, что обсуждалось за столом, сыпля бесконечным потоком шуточек, таких же невинных как и прежде, но местами довольно развязных. Постепенно разговор стал смещаться всё глубже и глубже в деликатную плоскость. Наконец, Марк, будучи уже совершенно пьян и забыв, вероятно, что именно интересовало меня в нашей с ним приватной беседе, обратился к Алексу с вопросом:

— Алекс, сколько девственниц ты распечатал?

— Много.

— Почему они к тебе в очередь выстраивались, есть какой-то секрет?

— Есть. А что такое Марк, встречаешься с девственницей?

— Угадал.

— Джинжер?

— Да.

— Марк, ты с ума сошёл, она же малолетка! Она как моя Габи, — вмещалась Кристен.

— Ну и что с того? Ты сама то во сколько девственности лишилась?

— Я? В 17 почти. Алекс постарался, — и она бросила приторный взгляд на моего мужа, но тот и ухом не повёл в её сторону.

— Знаем мы, все вы под ним перебывали.

— Меня там не было, — заметила Анна.

— Ну за редким исключением вроде тебя. Редчайшим. Так что Алекс? Совет дашь, что делать то с ней?

— А в чём проблема? Ты сам вчера что ли родился?

— Страх первой ночи у меня. С девственницами раньше не сталкивался. Ты ведь в школе всех их обрабатывал, мне уже доставались готовенькие. Дай пару советов!

— Нууу, — муж мой протяжно выдохнул, — нежным нужно быть, аккуратным, не лезть раньше времени.

— Что это значит? Как это понять?

— Жди пока сама попросит.

— И всё?

— Нет не всё, следи за реакцией, не торопись, настраивайся на неё. Универсального средства нет, единственное…

— Что?

— Некоторым лучше сидя — не так больно. Но главное — чтобы она не боялась тебя, за этим следи и старайся, жди пока страх исчезнет полностью, пока она будет готова. Если больно — стразу отваливай, попробуешь в другой раз.

— Ни фига себе, наука, — протянул Джейкоб, и тут же получил оплеуху от Анны.

— Алекс, лучше не отвечай на их вопросы, — посоветовала она.

Но Марк не унимался:

— Алекс, расскажи, как тебя изнасиловали три девицы в лифте на первом курсе в Универе! Вот это угар, Кристен, ты помнишь эту хохму? Начало пути Университетского Дон Жуана?

— О, да! Казанова отдыхает! Алекс зажигал покруче в женской общаге! А всё началось с одного банального лифта! Давай рассказывай, это улёт!

— Что рассказывать, ничего особенного там не было, прижали меня три монстра не самой приятной наружности. И всё.

— Рассказывай, Алекс! Я не слышала эту историю в оригинале ни разу! Ну правда, интересно же узнать, как всё это началось на самом деле! Все свои не стесняйся — развей мифы и слухи! — подначивает его Кристен.

И к моему безграничному удивлению, Алекс, совершенно трезвый на вид, но со странным взглядом, принялся рассказывать эту «душещипательную» историю во всех деталях. При этом, обо мне, сидящей у него под боком, похоже, он вообще забыл.

— Да, ладно, я и стеснение — не совместимые понятия. Случилось это в конце октября первого курса, по-моему. Захожу я в лифт в центральном корпусе, а там уже три девицы с моего курса, самые страшные, просто жуткие: одна чёрная готша со всеми мыслимыми пирсингами, вторая какая-то ботаничка в очках с адскими линзами и третья просто рыжая и просто страшная. Едем мы, короче, и вдруг бац, очкариха клацает по кнопке остановки лифта. Я сразу понял, это по мою душу. Готиха смотрит на меня и грозно так вещает: «Ну что, пижон, попался? Говорят, ты уже всех красоток перетрахал? А как насчёт нас?» Я, по правде говоря, испугался, один и сразу с тремя — такого ещё не было. Но, как выяснилось, переживать было не о чем, я и опомниться не успел, как они повалили меня на пол, ну и сделали всё сами, все кроме одной — кроме рыжей. Рыжая заявила, что она так не хочет, ей, видите ли, нравится, когда парень в этом деле главный.

Я сижу, утонув кожаном диване, охваченная ужасом… И это всё рассказывает мой муж Алекс, из которого слова не вытянуть ни о чём вообще? Что с ним происходит? А он, тем временем продолжает:

— Я говорю: «Без проблем, я всё сделаю сам, но не в лифте — с тебя комфортное место, романтический ужин при свечах, с меня незабываемая ночь для тебя, идёт?». Она: «Договорились, скину СМС с номером комнаты и временем». Две другие тут же с претензиями — мы тоже, мол, так хотим, а я им: «Всё девочки, одна услуга в одни руки, вы уже своё получили, так что не обессудьте». Готша кинулась с проклятиями, очкариха тоже чего-то там ворковать, а мы тем временем с рыжей утрясли детали. В общем, сделали всё, как было уговорено. Рыжая осталась мегадовольна. Через день опять СМС — с другим номером комнаты и временем, за ним ещё одно и ещё, и вот так началась вся эта эпопея. Уже через неделю моё расписание было забито на три месяца вперёд, и я понял — надо что-то делать. Так как бегать ночью по комнатам мне не хотелось (иногда Дон Жуанам тоже надо спать, особенно тем, которые форварды в Университетской команде, и тренер сожрёт заживо за плохое самочувствие), пришлось вводить правила: в одну комнату я прихожу не больше 1 раза. С началом нового семестра всё обнуляется. А дальше они уже сами договаривались между собой, но некоторые одни и те же девицы попадались постоянно, как, не знаю. В общем, к концу третьего курса я уже выдохся практически. А вначале четвёртого пришло моё спасение, да Энни?

Oscar And The Wolf — Strange Entity

— Да, Алекс! Ты был таким лапушкой, и мне стало уже так жаль тебя!

— Да мне самому уже было себя жаль! Короче Анна заявила, что я её не интересую ни в каких видах, но она предлагает объявить нас парой, чтобы девицы отстали от меня со своими потребностями. Сказано — сделано. Только вот продержались мы недели три в общей сложности, потому что кровожадный женский пол, отстав от меня, перекинулся терроризировать Энни, и мне не оставалось ничего, кроме как официально признаться, что святая девушка бросила меня по причине вопиющей неверности. Все поверили, конечно, и всё вновь печально вернулось на круги своя, только теперь с утроенной силой, так как каждая девица считала, что меня срочно нужно утешить, пожалеть, ну и приласкать в постельке. Короче Анна, это был дурацкий план!

Тут я не выдерживаю, и вклиниваюсь в их захватывающие воспоминания:

— А ты сам то, что кукла безвольная?

Алекс поворачивает голову, смотрит на меня каким-то, мягко говоря, ну очень странным взглядом и изрекает:

— А давно тут моя жена?

Наша компания давится от смеха, а муж мой на полном серьёзе продолжает недоумевать. Кристен, захлёбываясь хохотом, выдавливает из себя:

— Она тут с самого начала, Алекс, ты ж сам её привёл!

— Вот чёрт! — Алекс злится, и, несмотря на чудесное действие коктейля, похоже, кое-что ещё соображает, — Марк, вот ты урод! Решил разболтать меня, кретин!

У Марка приступ смеха, близкий к удушью, а Алекс в ярости:

— Всё, достал ты меня! Ты уволен, знать тебя не хочу, и косяки твои меня достали! Найму себе нормального заместителя с головой на плечах! Одни подставы от тебя и в жизни, и на работе! Говори, придурок, что за коктейль ты мне подсунул? Поржать захотел? Завтра с утра поржёшь над приказом по увольнению!

— Это не я — это твоя жена захотела разговорить тебя!

Алекс снова смотрит на меня, смягчается:

— Не верю, моя Лерочка не могла мне такую подставу организовать! Тем более, что она не знала о моей слабости, или знала, а Лер?

— О чём ты?

— О том, что пьяненький я немного болтлив! Захотела разговорить меня? Признавайся, что ты хотела знать? Спрашивай!

— Уже ничего не хочу, хочу домой!

— Стоп, Марк утверждает, что у тебя были ко мне вопросы! Я весь открыт для тебя, спрашивай!

— Я лучше дома спрошу, поехали домой!

Тут Кристен встревает:

— Лера, не нуди, всё нормально, он всегда такой, когда пьяный, сейчас начнёт такое нести — ухохочешься!

— Кристен! Ты тоже с ними заодно? Вы что, все сговорились что ли? Ужас, жена — предательница, друзья — подставщики, как я докатился до такого, — складывает руки на стол и укладывает на них свою голову, и, неотрывно глядя на меня, вдруг начинает новую тему:

— Я всё время думаю, думаю и не могу понять этой загадочной женской логики. Здоровый и красивый предлагаешь женщине всё: себя, свою любовь, преданность, обещаешь ей весь мир на блюдечке, а она упорно отказывается и пинает тебя, и пинает до тех пор, пока ты уже думаешь, что и в самом деле на фиг не нужен ей. Отваливаешь. И вот наступает момент, когда ты ничто, нет ты даже хуже, чем ничто, ты антипод всему, что может привлекать, ты мужчина в минусовой степени, ты больной, жалкий, беспомощный урод, и вот она является эта женщина и дарит тебе совершенно бескорыстно, а главное щедро, всё то, чего ты не мог допроситься у неё раньше. И ты думаешь: «Какого чёрта? Здоровый и сильный ты ей не был нужен, а вот больной и слабый нужен?»

Raving George — You're Mine feat. Oscar & The Wolf (Original Mix)

Поворачивает голову к Кристен и спрашивает, глядя на неё в упор:

— Кристен, вот ты у нас знатный психолог, скажи-ка мне, как это понимать? Есть в этом какой-нибудь смысл?

— Алекс! Ты такой зайка у нас, что даже больной ты лучше всех! Здесь нет ничего удивительного!

— Да? Тогда что же ты не рвалась ко мне, когда я подыхал? Сколько раз я отшивал тебя, пока был здоровый? Раз сто? Или больше? А ты Анна, вот ты нормальная, умная женщина, не потребительница, как некоторые, ты что-нибудь можешь понять в поведении моей жены?

— Почему я должна что-то в этом понимать, спрашивай у неё!

— А правда, Лер, объясни мне уже один раз, а то я совсем не догоняю, и от этого боюсь тебя… Думаю, если я буду здоровый и красивый, может снова разонравлюсь тебе, и ты сбежишь?

— Алекс, ты пьян, давай поедем домой, пожалуйста!

— Да, я знаю прекрасно, что пьян, но в этом ведь твоя заслуга, не отрицай! А что, кстати, ты хотела узнать у меня?

— Давай дома наедине поговорим обо всём? Я заодно расскажу тебе о своей женской логике.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Тогда я вызываю Стэнтона.

До приезда машины иду в туалет, а в моём положении эта процедура обязательная. Возвращаюсь, именинник уже за другим столиком, Джейкоб и Кристен, очевидно, вышли покурить, отчего за нашим столом остались только Алекс и Анна, при чём эта девица уселась на моё место и не просто уселась, а буквально прилипла к моему мужу. Подхожу к ним ближе, и совершенно спокойно стою прямо над их головами и слушаю многосодержательную беседу:

— Алекс, ведь было же что-то у нас с тобой тогда, почему всё так сложилось?

— Ну, ты говорила, что я не интересен тебе, и это было прикольно, на самом деле, ты чуть ли не единственная нашлась такая, меня это заинтриговало. Не разочаровывай меня, не говори, что это просто была изощрённая игра по поимке меня в более прочные сети!

— Разочарую и нет одновременно. Ты мне нравился, конечно, но ты совершенно не был пригоден для чего-то более серьёзного, чем секс на одну ночь, и мне не хотелось просто стать одной из сотен…

— Ты совершенно в этом права, и я уважаю тебя за твой ум и достоинство. Ты знаешь, в моей жизни женщины с достоинством — это редкость.

— Да, только оно меня совсем не греет. И я до сих пор помню тот поцелуй и вкус твоих губ и их мягкость, Алекс!

— И я тоже помню, какие твои губы на вкус… Малиновые!

— У меня был малиновый бальзамдля губ тогда… Невероятно! Ты помнишь!

— Конечно, помню, — отвечает он, улыбаясь, и заводит руку ей за спину.

Анна прижимается к его плечу и тихо говорит:

— Я жалею, я сделала тогда неверный выбор! Нет дня, чтобы я об этом не думала! — её голос дрогнул, и я поняла, что она решила для острастки пустить слезу. А у меня, тем временем, руки самопроизвольно сжались в кулаки, и ногти впились в ладони.

— Прости меня Энни, ты добрый, чистый человечек! Я просто дурак, жертва задетого самолюбия. Мне не верилось, что ты и в самом деле единственная ко мне безразлична — решил проверить. Но ты устояла, и в тот момент это было гораздо важнее для меня, чем ты можешь себе представить.

— Я не верю тебе. Нельзя так целовать, ничего не чувствуя!

— Ты забываешь о моей практике! — отвечает он, усмехаясь и гладя её по голове.

— Какая практика? Весь универ был в курсе, что ты делаешь это без поцелуев.

— Сплетни и бредни, как это можно делать без поцелуев, ты сама-то в это веришь, подумай!

— Речь о поцелуе в губы — самая интимная вещь на свете. Девки говорили, что ты не целуешься. А меня поцеловал, я тогда была уверена, что у тебя есть чувства ко мне. И сейчас не сомневаюсь в этом и безумно жалею, что оттолкнула тебя тогда. Алекс, видит Бог, я хочу исправить ошибку, мы должны были тогда ещё быть вместе. Вся эта жизнь нелепая, глупые выборы, у меня правильный, но нелюбимый мужчина, у тебя бесконечная череда жён, одна хуже другой. Ну скажи, зачем ты сделал ребёнка этой русской? Зачем она тебе да ещё с двумя детьми, и к тому же сомнительной внешности?

Oscar And The Wolf — Killer You

— Полегче Энни, ты сейчас берёшься судить о том, что тебя не касается.

— Она не пара тебе, Алекс, это ясно даже слепой собаке! Об этом только и гудит Сиэтл, о твоём дебильном выборе!

— Это моя жизнь и мой выбор, мне решать с кем мне быть и почему. Не тебе и не Сиэтлу.

— Неужели ты решил, что обязан ей своей судьбой за то, что она нянчила тебя во время болезни? Я ведь тоже могла делать это, только ты на звонки не отвечал, не позволял приехать к тебе!

— А это вообще бред, что за манера обсуждать людей и решать кто кому пара? Ну что за идиотизм? Если ты не счастлива с Джейкобом — бросай его на фиг и ищи своего человека. Не надейся на меня, мой выбор сделан и счастливо бродит где-то пузатиком. Чего и тебе желаю. Не теряй времени даром.

— Бред это то, что мы не вместе, Алекс. Я — женщина, и я помню твои взгляды, их невозможно назвать безразличными. Жизнь одна, давай исправим ошибки пока не поздно! У меня из головы не идёт тот разговор, когда Лера разгадала твою татуировку. Если бы я знала, если бы я только могла представить себе, что семья для тебя всё, я в тот же день ушла бы о Джейкоба! Я не люблю его, никогда не любила, хотя он правильный и честный и всё такое, но сердцу ведь не прикажешь!

— Забавно, как легко некоторые женщины отказываются от своих мужей… А на твоё предложение я отвечу коротко: ключевая фраза «Лера разгадала». Не ты, не Кристен, мудрая прохвостка, ни одна из моих дебильных жён, никто и никогда вообще не пытался сделать это. А знаешь почему? Потому что все видят во мне либо секс, либо деньги. Я сам, и то, что у меня на душе, никого не интересовало.

— Но это бред, выбрать её только потому, что она разгадала какое-то тату! Ты не исправим, Алекс, совершаешь ошибки одну за другой. Жить нужно с тем человеком, кто тебе предназначен, кто интересен, кто разделяет твои взгляды и интересы, а у тебя с Лерой ничего общего нет!

— Общего у нас гораздо больше, чем ты можешь себе представить. И мы ждём ребёнка, общего!

— Ну и сколько ты протянешь с этой клушей рядом? Вы даже банально не смотритесь вместе! Ваша принадлежность к разным мирам просто разит глаза! Рано или поздно ты поймёшь, что я права, но Господи, как же жаль времени! Мы с тобой итак уже слишком много его потеряли!

— Знаешь Энни, я уважаю тебя больше чем кого-либо, но сегодня я пьян, и мне, пожалуй, хватит смелости тебе открыто сказать: у нас с тобой ничего не было и не могло быть по одной простой причине: уже тогда я знал, что буду ждать и искать её, Леру. Это мой выбор, пойми ты, наконец! А поцеловал я тебе исключительно из-за того, что ты задела моё самолюбие, я всего лишь хотел убедиться в твоей искренности. Всё! Больше ничего не было! Забудь и не надейся понапрасну, устраивай свою жизнь с человеком, который тебе интересен, но это не я! Я не могу быть твоим мужчиной, просто потому, что ты не моя женщина!

— Ты действительно пьян, потерялся во времени и несёшь уже фаталистический бред какой-то. Ну и ладно. Бог с тобой. Единственное, когда ты поймёшь, что не прав…

— Ты будешь первой, кому я позвоню, — с этими словами он целует её в лоб, а меня будто режут тупым ножом на мелкие кусочки от всего услышанного, а теперь ещё и от увиденного.

— Алекс, у Джейкоба проблемы с работой, можешь помочь?

— Конечно, пусть завтра заскочит ко мне, хотя нет, лучше послезавтра. Завтра мне определённо будет фигово и даже очень. Я, скорее всего, дома буду отлёживаться.

— Хорошо, спасибо тебе!

— Слушай, а деньги-то есть у вас?

— Да всё нормально, — а в голосе многострадально-заунывные нотки.

— Ну, я так и знал. Сколько тебе повторять, глупо отказываться от помощи тогда, когда есть кому её предложить. Ты же знаешь, что для меня это пустяк, чего молчишь-то? Ты единственная, кто отказался, из всех, кому я предложил, и скажи мне, разве это не глупо? А нет, вру, есть ещё одна такая особа… гордая, она, пожалуй, даже переплюнула тебя. Вот скажи мне, Энни, стань ты моей женой, тоже отказывалась бы от карточек?

— Жена, это жена, Алекс. Конечно, я не стала бы отказываться от всего, что ты мог бы дать мне как муж…

— В финансовом плане, для меня все равны, что жёны, что друзья, поэтому завтра я позвоню своему юристу по поводу карточек для тебя. И не упирайся, давно пора было устранить это глупейшее недоразумение!

Дальнейший их разговор я слушать не стала, отошла немного в сторону и присела на свободный диван, стоять долго мне уже было тяжело с животом наперевес. Но дело не только в этом: в душе такая пустыня, что я едва сдерживала слёзный дождь… Мне было так больно и так обидно!

Сидя в машине по дороге домой, я думаю о том, что Кристен, пожалуй, права: нет иного выхода, кроме как смириться и относиться к ситуации проще. Женщины были в жизни Алекса, женщины будут в ней, и ничего с этим не поделать. До тех пор, пока его интерес ко мне не иссяк, пока впечатления от семейной жизни новы: ожидание ребёнка, рождение, его первые слова, шаги — мне беспокоиться не о чем.

А когда всё станет монотонным и однообразным — болезни, зубрёжка стихов и букв, занудное перекладывание игрушек с место на место и имитация увлечённой игры, рано или поздно ему станет тошно от скуки, а Алекс не из тех, кто будет блюсти верность ради проформы. Есть чувства и интерес — он, возможно, будет верен, как только всё это рассосется — моя эра в его жизни будет окончена, а шакалы уже даже потирают кровожадные лапки… Мне сделалось так тоскливо, и так пакостно на душе…

Однако, поглаживая буйные локоны покоящейся на моих коленях головы спящего мужа, я размышляла над всем этим, пока мы ехали домой, и упокоилась, решив в итоге, что в ближайший год я точно под защитой грядущих важных событий, а дальше уже буду думать по ситуации.

Спустя два часа мы дома, и напрасно я надеялась, что, проспавшись в такси, муж протрезвеет (ну или вернётся в своё нормальное состояние), дома его развезло ещё больше.

Не успеваю я расслабиться и отойти от громыхающей клубной музыки, как Алекс лезет ко мне с поцелуями, о запланированной беседе, похоже, он и думать забыл. Я думаю: «Буду дурой, если упущу случай, когда ж ещё он напьётся», спрашиваю:

— Алекс, что там за история с твоей первой любовью в 15 лет, расскажешь?

— Какая к чёрту любовь в 15 лет, ты шутишь?

— Нет. Марк сказал, что у тебя была первая любовь, но это тайна.

— Марк дурак, и ни черта не знает, меньше слушай его, лучше будет для всех.

— Сейчас я хочу послушать тебя, рассказывай.

— Лера, да, я пьяный, но я не идиот!

Я поняла: он ничего не расскажет, его тайны так важны ему, что даже в совершенно неконтролируемом состоянии они надёжно запечатаны.

Oscar & The Wolf — Where Are You

Выхожу из душа, Алекс, совершенно голый, лоснится и мурлычет, и даже движения у него какие-то ненормально кошачьи, но главное не это, а то, что его сдержанность и деликатность унесло тайфуном, имя которому алкоголь (или наркота?!).

— Лера, Лероча, девочка моя, я хочу тебя, я так хочу тебя, ну пожалуйста…

И дышит мне в ухо страстно и горячо, я в тихом ужасе, не знаю, как быть, потому что всю неделю у меня ныл живот, и доктор прописал строгое воздержание. Алекс об этом знал и ни в коем случае не покушался на меня, и даже когда мне очень захотелось в одно прекрасное и на редкость солнечное утречко, он категорически упёрся, защищая своего ещё не рождённого, но такого долгожданного ребёнка.

И вот теперь, Алекс, которому я доверяла больше, чем себе, а в последнее время, усыплённая его непомерной заботой настолько, что совершенно разучилась, кажется, уже думать, предвидеть и что-либо анализировать, теперь он был почти что невменяемый, порядком странноватый тип под действием неизвестного наркотического вещества. Я, во-первых, внезапно оказалась в ситуации, когда мой, расслабленный на лежаке беззаботности, мозг необходимо было срочно собрать в кучу, а во-вторых, заняться давно забытым ремеслом — думать и держать всё под контролем. Да, именно этим и занимался все последние месяцы мой муж — он всё контролировал, он следил за всем, он продумывал и решал все вопросы, осчастливив меня возможностью расслабленного дрейфа.

Не задумываясь, я пытаюсь остановить его рукой:

— Алекс, стоп, нам нельзя, ты забыл?

Но непросто горячее, а жаркое дыхание снова обжигает мне ухо:

— Лера, ты такая красивая…

— Алекс остановись…

— Ты же говорила, что у тебя всё в порядке уже, ещё три дня назад, забыла? — и его губы влажно и страстно ласкают мою шею и уже спускаются к груди, едва прикрытой шёлковой тканью рубашки.

— Алекс, ты нетрезв, потом же жалеть будешь!

— Не буду, точно не буду… — целует, захлебываясь, мою грудь и стаскивает с меня просторную шёлковую рубашку. — Я буду очень нежным, очень аккуратным, я обещаю… Лерочка, моя Лерочка…

— Алекс, прошу тебя, отцепись, ты же можешь навредить ребёнку!

— Нет, этого не случится, я же его папочка, как же я могу ему навредить? А мамочка уже тоже соскучилась, я же вижу, а что тут у нас… Ооо, да мамочка не просто скучает, она уже тут тоскует во всю…

Я в шоке… Алекс в сексе нем как рыба обычно, если и скажет что, то так тихо и робко… А тут просто какой то словесный шквал и ураган!

— Алекс, я сейчас лягну тебя, потом не обижайся!

— Не надо, пожалуйста, не дерись! Ты же знаешь, как я это не люблю! — несмотря на странное поведение, речь у него чёткая и, на первый взгляд, вполне осознанная, а это пугает ещё больше, потому что отпихнуть пьяного и бессвязно мямлящего человека гораздо легче, а этот на вид так вообще трезв, и только знающая слишком хорошо его я могла бы заподозрить, что с ним происходит что-то не то…

— Лерочка, солнышко моё, ну пожалей меня, ну пожалуйста, я же с ума уже схожу, скоро двинусь от напряжения, мне ну очень нужно уже, как же ты не понимаешь…

Судя по тому, что тело его под моей ладонью действительно каменное, он и в самом деле страдает он напряжения, а как он привык снимать его, мне уже давно было известно…

Я отпихиваю его снова, а он стонет в подушку, скрутившись калачиком:

— Ааа, сейчас пойду стену грызть! Жестокая ты, бессердечная! Нет, стены мне не хватит, пойду на террасу, выгрызу ещё нам бассейнчик один, мы же хотели детский, вот и сэкономим заодно! Да, заодно проветрюсь, может легче мне там станет, а как думаешь?

— Думаю, что ты просто пьян или под наркотой какой-то, выветрится и всё пройдёт.

— Да, конечно, выветрится, но ничего не пройдёт! И не проходит никогда! Если я не говорю об этом, это не значит, что этого нет!

— О чём ты не говоришь?

— О любви, Лерочка, о ней, моя хорошая, ты же не знаешь, наверное, что я хочу всегда и везде, что мне нужно минимум раза три в день, чтобы быть в форме и уметь концентрироваться. Ты же не знаешь, каких усилий мне стоит сдерживаться, и знай: я хочу по утрам безумно хочу, до одури хочу, я люблю по утрам, а ты вечно спишь…

Обалдеть, вот это поток правды, отрезвляющей, надо сказать… И ведь знала же про его любвиобильность… Вот что делать в такой ситуации? Мужу уже физически плохо от неудовлетворения его физиологических потребностей. «Что делать, что делать! Разрешить, конечно!» — вещает моя мудрость. И я разрешаю, великодушно, не без опаски, но с предупреждением…

И он в одну секунду, в какое-то мгновение дорывается, наконец, до моего тела. Действительно медленный, нежный, неглубокий, осторожный и аккуратный, несмотря на своё не вполне вменяемое состояние, и… и стонущий! Я впервые слышу как сладко он стонет, не сдерживаясь, не запрещая себе… То стонет иногда надрывно, то шепчет задыхаясь… Тут вдруг мне открылось словесное его ласкание, то, о существовании которого я и не подозревала:

— Лееера… — и поцелуи синхронно медленным движениям…

— Ты моя Лерочка! Ты вся моя! Всё ещё не могу поверить — ты моя!

— Моя маленькая, тоненькая девочка с голубыми глазами… Как же я хотел тебя… и хочу… хочу быть твоим мужчиной, защищать тебя от всего… от всех…

— Как я люблю твои ушки! И щёчки и глазки… Нет не глазки, а глаза, мои голубые глаза, такие глубокие, что я раз утонул и не смог выбраться и не смогу уже никогда…

— А твои губы, Боже! Твои губы, Лерка, ты хоть догадываешься, что они делают со мной? Нет? А знаешь, на что они похожи?

— А теперь ещё и этот твой животик… Он совсем добил меня, я теперь как прибитая маленькая мышка… Нет, я безвольный раб…

— Лерочка, девочка моя сладкая… какая же ты сладкая… ты сахарная… нет, ты медовая и ароматная, как халва и поцелуи…

— Хочу съесть тебя… нет сперва облизать целиком… но задерживаясь в некоторых конкретных местах… особо задерживаясь, так, чтобы ты застонала, а потом…

— Аах, как же ты пахнешь, ты знаешь, как я люблю твои запахи, почему ты никогда не потеешь? Жадничаешь? — и поцелуи…

— А знаешь, как ты пахнешь Там? Ооо, это непередаваемый запах, самый сладкий, я теряю голову от него, я схожу с ума, я теряю способность думать, у меня остаётся только одна мысль… Знаешь какая?

И хотя я ему ничего не отвечаю, так как боюсь завести ещё больше, но главное, у меня самый настоящий шок от его неуёмной непривычной болтовни, его это не останавливает, и он продолжает:

— Я хочу медленно-медленно проникнуть в тебя, и потом двигаться в тебе, так же медленно, и так сладко, а потом быстрее и быстрее и вонзаться в тебя, держать твои бёдра в своих руках и вбиваться в тебя до одури…

Мама моя дорогая! Вот это коктейль, вот это секретный напиток… Что ему налили туда?

— А знаешь, почему я люблю по утрам? Я потом весь день думаю о том, что оставил в тебе свой след… я пометил тебя, и мне так хорошо, так сладко от мысли, что ты моя до самого вечера, а вечером… вечером, это уже для души…

— Почему я не могу насытиться тобой? Почему? Почему чем больше я с тобой, тем сильнее мой голод?

— А ещё знаешь, какая у меня есть мечта? Я мечтаю, чтобы ты приезжала ко мне посередине рабочего дня и любила меня так, чтобы все мои подчинённые это слышали и… и завидовали мне… Только, наверное, это не мечта, а фантазия… Лерочка, будешь приезжать ко мне каждый день?

— Почему ты меня не ласкаешь никогда? Не говоришь нежных слов? Мне так больно от этого… Мне кажется, я загнал тебя сюда насильно, и держу, как зверь… Я так мечтаю, чтобы ты любила меня…

— Ты всегда говоришь про секс… Тебе неприятно быть со мной? Я неприятен тебе, да?

Он продолжает медленно двигаться и нести всю эту чушь, и вдруг я замечаю, что глаза его увлажнились, и думаю: «Интересно, всё, что он говорит, это его настоящие мысли или просто пьяный бред?»

Решаю, что пора с этим кончать, запускаю руки ему в волосы и в считанные секунды добиваюсь своего. О моём удовольствии с невменяемым мужем не могло быть и речи в тот раз, но это и не страшно, потому что, как я знала, чувство вины моего муженька принесёт мне лавину компенсирующих наисчастливейших постельных моментов в будущем.

Утром я проснулась от стона… Стонал мой муж и конечно же не от удовольствия, а от нестерпимой головной боли. Он уже не лежал, а сидел на постели, сдавливая виски руками. Пульс у него бился в таком бешеном ритме, что мне показалось, его сердце собралось запуститься в Космос. Алекса одновременно и знобило и бросало в пот, ко лбу прилипли волосы, губы пересохли — просто ужас.

Я испугалась, и кинулась принимать меры, хотела позвонить Тони, но Алекс меня одёрнул:

— Не звони, он мне мозг выест… Я знаю, что это…

— Что?

— Не важно, просто отходняк…

— Такой отходняк после коктейля?

— Лер, ну что ты как маленькая, ты же вчера ещё всё прекрасно поняла.

— Нет, я не поняла, — меня прям пёрло поиздеваться над ним.

— Там… наркотическое вещество было в нём… и я, кажется, даже знаю какое… Вот придурки, пошутили они… Мне нужен аспирин сейчас, много воды и для сердца что-нибудь, поможешь?

— Конечно! Только вот мне интересно, откуда такие познания о веществах… — вопрос мой так и остался риторическим.

Вернувшись в спальню с лекарствами, я Алекса не застала, он был уже в душе, причём в ледяном. Я знала, что мне придётся помучиться с ним какое-то время, поэтому решила воспользоваться моментом и привести себя в порядок — переодеться и выпить чаю. Про себя подумала: «Какое же счастье, что я беременная и Алекс не дал мне прикоснуться к тому адскому коктейлю».

Из душа он вышел более бодрым на вид, но лицо по-прежнему выражало муку, главным образом, из-за головной боли. Я старалась помочь ему как могла, он принял лекарства, выпил воду, но сильнейшая мигрень не отпускала. Спустя короткое время я заметила у него алую струйку крови над верхней губой, сердце просто оборвалось:

— Алекс звони срочно Тони, у тебя носом кровь идёт!

— Спокойно! Не паникуй! Никаких Тони. У меня случается такое, — уходит в ванную умываться, а сам еле идёт.

Я хватаю трубку и звоню Марку. Долго. Слышу сонное недовольное:

— Да, Лера…

— Какого чёрта ты вчера устроил?

— Что такое?

— Алекс в ужасном состоянии, просто кошмарном. У него кровь из носа уже идёт, что было в том коктейле?

— Неважно. Он знает, что делать. Не паникуй, у него всегда такая реакция на экстази.

— Как ты мог Марк! Зная это, как ты мог причинить ему такой вред?

— Да, блииин! Пару лет назад он каждый день умывался этой кровью, и никому не было никакого дела, а тут вдруг трагедия из-за одного раза! Выживет твой Алекс, не бойся. К вечеру всё пройдёт у него. Всё давай.

Алекс выходит из ванной, но кровь не останавливается.

— Алекс давай доктору позвоним, пожалуйста!

— Я уже сделал всё, что нужно, скоро остановится. У меня просто капиляры близко, такое бывает и это не страшно.

— Ты болел настолько серьёзно и у тебя ни разу крови не было!

Вытираю ему очередную струйку салфеткой, а у самой сердце просто надрывается от боли и сожалений о своём любопытстве. Внезапно Алекс смотрит на меня: карие глаза выражают осуждение:

— Лер, зачем ты это сделала?

— Что сделала?

— Зачем подпоила меня?

— Я не делала этого.

— А кто?

— Марк!

— Допустим, но вы ведь с ним договорились об этом!

— Не совсем договорились. Ты просто скрытный очень, все рассказывали про первую любовь, а ты нет, я всего лишь спросила у него, что он знает об этом, а он ответил, что ничего, но сможет разговорить тебя.

— Ну и много ты вчера узнала от меня?

— Более чем, но всё не то, что хотела знать.

— Понравилось?

— Что именно?

— Смотреть на дурного меня?

— Нет.

Мы молчали какое-то время. Потом он уже мягче спросил:

— Много я наболтал вчера?

— Много.

— Но всё не по теме, ведь так?

— Так.

— Запомни, о том, что тебя интересует, я не говорю ни пьяный, ни трезвый, никогда и ни с кем. Надеюсь, ты не захочешь больше проделывать такой фокус со мной, а то я так могу и в ящик сыграть!

— Повторяю, я не имею отношения к инициативе Марка, и понятия не имею, что за коктейль он заказал тебе. Кроме того, никто ведь не вливал его в тебя насильно, Алекс! Не ищи виноватых!

Он только посмотрел на меня как-то очень осуждающе, разочаровано. Карие глаза явно видели во мне предателя, именно это и было запечатлено в их постпохмельной разумности. Инициатива была не моя, необычные последствия приёма наркотика для Алекса были мне неизвестны, но защитить его я могла. Могла, но не защитила — любопытство взяло верх. Я это знала, Алекс это знал.

Глава 22

Oscar and the Wolf — Winter Breaks

Я родила 15 января — молниеносные роды. Алекс был в шоке от того, насколько быстро и легко я это сотворила. Впечатленный, он заявил:

— Я всегда думал, что дети рождаются в муках!

— Ты даже не представляешь, как мне больно было, каждые последующие роды быстрее и больнее, чтоб ты знал!

Он только улыбался и целовал меня. Что ещё он мог бы ответить мне? Муж мой был счастлив, и счастливее его в тот момент не было человека на Земле. Тот миг, когда он впервые взял на руки своего новорожденного ребёнка, запечатлелся навсегда в моей памяти. Ничего более прекрасного и волнующего я никогда не видела в своей жизни: у Алекса было такое лицо, будто на него снизошла небесная благодать, или же он воочию увидел Иисуса. Я никогда в жизни ещё не видела, чтобы мужчины настолько сильно хотели детей и так сильно боготворили их! Я уже предвкушала, как он будет баловать свою родную дочь Лурдес, и как мы будем с ним спорить из-за этого.

А потом случилось нечто невообразимое — первое кормление. Невообразимое не для меня, для Алекса. Когда он увидел, как я прикладываю новорожденную дочь к груди, он буквально обомлел…

— Что ты делаешь?

— Собираюсь накормить ребёнка.

— Я думал, сейчас это делают только при помощи бутылок!

— Ты заблуждался. Из бутылок едят те дети, у чьих матерей нет молока.

— А у тебя есть?

— Конечно. И предостаточно.

В его глазах искреннее удивление и недоверие, он до последнего не верил, что это возможно, но когда увидел, как Лурдес, родившаяся совершено здоровой, крупной и оттого голодной, жадно сосёт, издавая сладкие чмокающие звуки, его лицо преобразилось… Такого выражения я не видела у него ни разу, казалось он совершил неожиданно для себя невероятное открытие: женская грудь предназначена вовсе не для мужских услад, а для вскармливания их чад… И тогда только его глаза загорелись, он приблизился максимально, буквально засунув своё лицо между моим и мордашкой Лурдес и смотрел, смотрел долго и не отрываясь. Когда он поднял, наконец, свои глаза на меня, я увидела в них сияющую очарованность…

— Это самое красивое, что мне довелось видеть в жизни! — прошептал он, буквально захлёбываясь от эмоций и переполнявшего его счастья.

С этого момента у него появилось ОСОБОЕ отношение к моей груди, он смотрел на неё иначе, с особым трепетом, он иначе ласкал её, когда мы занимались любовью, с особенной нежностью, хотя её и до этого было хоть отбавляй. У меня было уже чувство, что я ношу нечто, приравненное к церковному алтарю. Ни одно кормление Лурдес не обходилось без папочки, если он был дома, конечно. Ему не надоело наблюдать за этим до самого конца, пока Лурдес не исполнился год, и я не отлучила её от груди, чему мой муж очень противился, доказывая, что кормление до двух лет рекомендовано ВОЗ, и что я лишаю Лурдес многих и многих преимуществ… Но, все мои дети едят меня только до года и точка. Лурдес не исключение.

Жизнь шла своим чередом, неумолимо катила и катила свое колесо. Мы проживали наши будни родителей, в чьём гнезде появился новорожденный. Было нелегко, дочь родилась плаксивой, плохо спала, не покидала наших рук. Алекс ночи напролёт убаюкивал её на крытой террасе, а утром, почти не поспав, уезжал в свой офис. Днём я сменяла его, и у меня в отличие от него, была няня, которая подменяла меня. Спустя шесть месяцев наступило долгожданное облегчение, и я злорадно спросила у мужа:

— Ну как, вкусил ты от этого пирога счастья под названием «Дети»?

— Вкусил, но не наелся! — ответил он как всегда со своей лучезарной улыбкой.

Хитрец, подумала я. Мне очень хотелось строго отрезать, что я больше не хочу детей, хватит с меня и нет больше моих сил, но подумала, что, пожалуй, надо быть поумнее.

Потом Лурдес заболела, мы умудрились летом простудить её, и я впервые увидела, как Алекс сходит с ума не по мне. Я всерьёз больше за него переживала, объясняя, что это обязательная партия любой детское оперы, и что таких будет ещё огого сколько, и что так переживать не стоит, что всё обойдётся, дети болеют и выздоравливают в основном… ну почти всегда. Алекс сказал:

— Я не знал, что это так больно!

Я вспомнила про онкобольных детей, о которых Мария рассказывала мне, и подумала, что он всё-таки знал. Я точно решила тогда больше не рожать ему.

Глава 23. Николь

У меня есть двоюродная сестра Николь, личность по всем параметрам незаурядная, но не слившаяся со мной в экстазе взаимопонимания и притяжения. В детстве мы много времени проводили вместе, потому что Николь с Генрихом отцовский брат Михаил каждый год привозил в солнечную Молдавию греть детские косточки после лютых Новосибирских морозов и сумасшедших ветров. Генрих старше меня на год, Николь младше на четыре года. С самого начала отношения с ними у меня не задались: Генрих был абсолютным и полным придурком, доставая меня своей просьбой показать… то самое место, пока однажды я не пообещала ему, что покажу, но только после него. Он согласился, а я дёрнула его за то самое место со всей дури и убежала с громким смехом. Потом долго мыла руки и гордилась собой. С того момента у нас с двоюродным братцем началась открытая конфронтация: мы ссорились, подначивали друг друга и оскорбляли, дрались каждый день, из-за чего мать Генриха и Николь, которая отдыхала «на юге» в деревне Одесской области вместе со своими детьми, буквально сживала меня со свету. Если бы не бабушка, она бы, наверное, съела меня совсем. Моей старшей сестре Кире повезло больше — она влюбилась в мальчика и встречалась с ним, из-за чего наши родители, относившиеся с уважением к первому чувству старшей дочери, позволяли ей проводить лето в Кишинёве, а меня безжалостно отправляли «на воздух и фрукты». В общем, каждое лето я проживала в осином гнезде. Выживала, как могла. Закалила характер и нарастила мышечную массу настолько, что смогла однажды даже дать отпор Генриху, который попытался изнасиловать меня в 15 лет, но вместо сомнительного удовольствия получил яростный удар в пах, да такой, что у него даже в глазах потемнело. С того момента он перестал трогать меня вообще, сосредоточившись на деревенских девчонках, а потом как-то годы спустя, будучи уже взрослым и женатым, на свадьбе Киры он извинился «за тот случай» и признался, что даже был влюблён.

Так вот при всём этом, я с полнейшей уверенностью могу сказать, что Николь хуже своего братца раз в десять. Она ничего не делала напролом, но всегда добивалась своего вероломно манипулируя взрослыми и доводя меня этим до бешенства. С ней тоже мы были в контрах, но на уровне гораздо более изощрённом, чем с Генрихом, и я всегда проигрывала, даже несмотря на то, что была старше на целых четыре года…

Я и сейчас не перестаю удивляться тому, сколько женской хитрости и мудрости было заложено в маленькой белобрысой головке Николь. Она всегда получала то, что хотела: её природная способность добиваться своего любой ценой, помноженная на талантливо выращенный в ней родителями эгоизм «младшей сестрёнки», давала, порой, сногсшибательные результаты. Выучившись в Новосибирске на актрису, Николь стала звездой местного пошиба, оказалась женой сибирского миллиардера, державшего разнообразный крупный бизнес во всём регионе, купалась в деньгах, как вареник масле и тешила гордость честолюбивых родителей. Но Николь имеет характер. Ей не нужен мужчина с деньгами, ей нужен любимый мужчина с деньгами. Поэтому она, не долго думая, покинула своего миллиардера, отнюдь не престарелого, а достаточно импозантного, спортивного и подтянутого мужчину старше её на 20 лет и имевшего до Николь семью с тремя сыновьями. Ушла она не с пустыми руками, а с огромной квартирой и миллионами, о количестве коих меня в известность не ставили.

Ну и, как водится, будучи женой миллиардера, Николь обо мне и не вспоминала, детство осталось в прошлом, а во взрослой жизни общаться у нас не было ни времени, ни желания, ни поводов. Так было до тех пор, пока женой миллиардера не стала я. А я стала женой красивого миллиардера, страстного, молодого, сексуального, сверкавшего тёмными глазами и зовущей сексуальной улыбкой со страниц таблоидов, переводы коих можно было найти и в киосках Новосибирска. Кроме того, её миллиардер был в рублях, а мой миллиардер — в долларах…

Поэтому, обнаружив давно забытую двоюродную сестру на фото в рубрике «Светские сплетни», Николь вначале не поверила своим глазам, а затем, подумав, запустила поиск в интернете, где и нарыла ещё десятки подобных фотографий: на них мы с Алексом просто стоим держась за руки, целуемся, загораем на яхте в обнимку, сидим, прижавшись друг к другу в мягком диване на элитной вечеринке и так далее и тому подобное.

Сестра позвонила мне в три часа ночи, по причине разницы во времени — забота о комфорте других людей никогда не входила в число её добродетелей. Сестра не спросила разрешения приехать в гости, сестра поставила в известность о том, когда её следует встретить в аэропорту.

Встречать Николь отправился Стэнтон, личный воитель Алекса, который вместо номинальной своей обязанности водителя выполнял у нас в основном работу мальчика на побегушках, потому что Алекс любил и водил сам. Держал он Стэнтона исключительно на случай тех вечеринок не у нас дома, где Алексу необходимо будет пить спиртное, чего он практически никогда не делал, а Стэнтон практически никогда не работал.

Приезд сестры Николь был тем самым днём, когда Стэнтону пришлось поработать. Доставив сестру в целости и невредимости, он сообщил мне, что если бы женой босса была «эта девица», он уволился бы в первый же день.

Николь оказалась красивой, очень: у неё огромные синие глаза, маленький нос, вздёрнутые к верху изящные брови, светлые, слегка пепельные необыкновенного оттенка волосы, длинные и всегда аккуратно уложенные, идеальная фигура и шикарная, полная грудь. Не грудь, а мечта. И глаза у неё просто сказочные. Небесные.

У меня сразу же испортилось настроение — это не сестра двоюродная приехала погостить, это Господь Бог послал мне очередное испытание.

Николь разыгрывала из себя ангела: навезла подарков мне и детям, но больше всего, почему-то для Алекса, один из которых, шарф, она связала собственными руками, в чём я не уверена, отнюдь. Николь была милой, без стеснения обнимала и целовала меня (человека, которого не видела лет эдак десять), признавалась в любви и сожалениях о том, что мы не ладили в детстве, а зря, ведь жизнь злая штука, кроме как близким, родным людям доверять больше никому нельзя…

Когда вечером Алекс появился дома, у Николь был шок. Увидев его, снимающего обувь в холле, (так как Лурдес начала ползать, мы решили по мещански разуваться и ходить по дому без обуви), красивого, современного, делового и молодого, что для неё было едва ли не основным достоинством миллиардера, Николь застыла в немом оцепенении… В ту же секунду я поняла, что меня ждут неприятности. Судя по взгляду Алекса, неохотно приобнявшего бросившуюся ему на встречу родственницу, он тоже это понял. А Николь тут же сообщила:

— Алекс, в жизни ты ещё красивее, чем на фото, ты просто сногсшибателен, — и залепила его горячей сибирской улыбкой.

Он вымучил ей в ответ тоже некое подобие улыбки, поцеловал меня и удалился переодеваться. В следующий раз Николь удалось полюбоваться моим мужем только за ужином, который он быстро съел, и сразу же ушёл общаться с детьми. Николь тут же объявила, что обожает детей, и так как Бог не дал ей своих, она с удовольствием удовлетворит свой материнский инстинкт, наслаждаясь моими отпрысками.

Сопротивляться напору Николь себе дороже — этот урок я вынесла ещё в детстве. Гораздо эффективнее следить молча за её движением и лишь в нужный момент корректировать траекторию.

Алекс вылетел из детской, как ошпаренный, прибился ко мне и не отходил весь вечер, а перед сном уже в нашей спальне он мягко поинтересовался, долго ли будет гостить у нас моя родственница. Я ответила ему, что не знаю, и не стала обижаться на не совсем корректный вопрос, потому что мою родную сестру Киру с мужем и детьми Алекс встречал совсем иначе: тепло и с радостью. Ему особенно импонировало то, что вместе с Кирой в наш дом тогда приехало сразу трое детей, ведь для Алекса семья чем больше, тем лучше. Он был действительно рад их приезду и даже позволил себе несколько внеплановых выходных, чтобы показать красоты северного штата моей сестре, которую он бесконечно уважал и считал себя многим ей обязанным (ведь это именно она ворчала, но надёжно прикрывала меня долгих два года, пока мы встречались с ним за спиной у Артёма).

The Cinematic Orchestra — To Build a Home

Утро субботы началось у Алекса как обычно с пробежки, продолжилось в тренажёрном зале с инструктором, который приезжал к нам в то время к 7 утра по субботам и воскресеньям, а закончилось душем и сексом со мной, соизволившей проснуться в 9 часу. В то утро у Алекса было особенно романтичное настроение, потому что мы вместе приняли ароматную ванную с лепестками роз, приготовленную им же, пили в постели кофе с шоколадными круассанами, он делал мне эротический массаж, после чего мы медленно плавились в горячности и нежности друг друга в нашей постели, на белых простынях, усыпанных алыми лепестками.

Я открыла глаза от собственного стона, когда Алекс, изнеживший моё тело до предела, соизволил, наконец, перейти непосредственно к делу, и, зарывшись лицом в моей шее, начал своё медленное растапливающее движение, как вдруг я увидела, что дверь в нашу спальню тихонько закрылась. Какое-то время за нами подглядывали, и это не могли быть старшие дети, потому что в это время их уже не было в доме — они вместе с Эстелой уехали в утренние субботние кружки и секции. Лурдес мирно спала в своей кроватке, и только один человек, кроме нас, был в это время в доме — двоюродная сестра Николь.

Я была благодарна Богу за то, что Алекс не видел этого, иначе бури было бы не избежать, поскольку он очень трепетно относился к нашему с ним личному пространству, а особенно бережно — к нашей интимной жизни. Мы занимались любовью ещё долго, но я уже была не в состоянии получить то удовольствие, к которому всё утро готовил меня мой муж — из головы не шла подглядывавшая за нами Николь. Но не осчастливить старательного мужа своим оргазмом я не могла, поэтому пришлось собраться и сделать это.

Упокоившись, красивый и довольный Алекс, совершенно мокрый от пота, с прилипшими ко лбу и вискам волосами, но улыбающийся широко и счастливо промурлыкал, изображая маленького человечка, шагающего по моему животу:

— Я добрая фея, я принесла хорошей девочке подарок!

— Что ещё за подарок? Само это утро — лучший подарок! — ответила я поцелуем в горячие, малиновые от бесконечного целования, губы.

— А какой у нас сегодня день?

— День? — я напряглась, — Июль, в июле никто не родился вроде бы…

— А если подумать?

— Сдаюсь, честное слово, не знаю, что за дата.

Алекс смеётся и целует мой пупок, а я, мучаясь от стыда, каюсь:

— Ладно уже, я признаю: позор на мои седые власы, колись уже, что за повод?!

— Мы познакомились с тобой сегодня, ровно девять лет назад!

Всю меня, всю нашу кровать, да что там, всю нашу огромную спальню залила довольная и счастливейшая улыбка Алекса, а на мой живот опустилась не маленькая красная коробочка из кожи, в которой обнаружился невообразимо красивый комплект из жёлтого итальянского золота: бриллиантовые серьги, кольцо и изящное ожерелье. У Алекса невероятный вкус, такую красоту я и сама вряд ли смогла бы найти и выбрать, на такое способен был только он. От шока и удивления его памятью и заботой я даже закрыла лицо руками.

— Не нравится? — спросил он смущённо.

— Нравится, просто это неожиданно и… у меня нет подарка для тебя…

— Ты подарила мне гораздо больше, и знаешь это лучше меня. Целых три подарка: два самые главные, один в кроватке вон машет руками уже, второй, лежит рядом со мной сладкий и горячий, и я каждое утро нахожу его рядом — это и есть главная его ценность, ну и моя жизнь, последние два года подарены мне тобой. Скажи, разве я смогу когда-нибудь дать тебе что-нибудь равноценное?

— Ты есть рядом — это главное, и правда, быть твоей женой, это нечто…

И мы снова долго целовались, пока вопящая и требующая внимания дочь не заставила нас оторваться друг от друга.

The Cinematic Orchestra-Ft. Greg Cooke Music — To Build A Home Remix

Понаблюдав немного за кормящейся Лурдес, Алекс оделся в мягкие штаны и чёрную футболку и направился на кухню готовить нам завтрак. Я докормила дочь, переложила её, неожиданно для этого времени уснувшую во время кормления, в кроватку и, счастливая, устремилась поскорее под любящее крыло своего мужа. Уже на лестнице, я услышала обрывки разговора. Фраза «Ты очень красивый, ты знаешь это?» заставила меня остановиться как вкопанную.

— Не просто красивый, а настолько, что аж живот сводит!

— Спасибо, ты тоже ничего, — последовал ответ. — Я делаю кофе себе и Лере, тебе сделать?

— Я уже выпила, но кофе, сделанный твоими руками, выпью обязательно.

В ответ — молчание.

— Ты так молод, и, наверное, очень умён, раз сумел добиться таких успехов в таком раннем возрасте.

— Моей заслуги в этом нет.

— Разве? Те статьи, что я читала о тебе, говорят об обратном.

— Не стоит читать обо мне, и тем более не стоит верить прессе.

— Скромничая, ты нравишься мне гораздо больше, — в голосе Николь игривость и мудрая женская соблазнительность. — И всё таки, как тебе удалось стать одним из самых богатых людей в мире?

— Это очень большое преувеличение и неправда. И моей заслуги действительно нет, потому что я не начинал с нуля. В финансовом плане я был обеспечен с рождения, имел возможность получить любое образование и заниматься тем делом, которое мне по душе — очень мало людей имеют такие возможности. Единственное, что я сделал правильно, это то, что эти возможности были использованы мной в полном объёме.

— Такие возможности есть у многих, например, у меня — я очень обеспеченная женщина, но у меня нет идей о том, как использовать свой капитал правильно. Может, подскажешь?

— Хочешь нанять меня своим брокером?

— Хочу получить твой совет, чем мне заняться, чтобы стать жуткой миллиардершей вроде тебя.

— Занимайся любимым делом, отдавай себя целиком, инвестируй в развитие этого дела и результат не заставит себя ждать. Омлет будешь?

— Буду. Ты умеешь готовить?

— Немного. Я не всегда был миллиардером, — смеётся.

— Лерка совсем обнаглела, раз ты ей готовишь, а не она тебе.

— А какая разница, кто кому готовит? Кто свободен, тот и идёт на кухню, разве не так?

— Это в вашем эмансипированном обществе возможно так, а в нашем, восточном, женщина обязана ухаживать за мужчиной и кормить его всегда, даже тогда, когда он без работы сидит. Ну а если он, подобно тебе, зарабатывает за день миллионы, такого вообще нужно только баловать. Будь у меня такой муж, его по утрам будил бы восхитительный секс, такой чтобы он на работе был самый собранный и самый успешный. А после секса душ с массажем и кофе в постель. А иначе для чего бы я нужна была красивому, умному и богатому?

— Ну это только он, твой красивый и богатый знает, зачем ты ему нужна была бы. Так что поинтересуйся у него.

— Не могу, единственный, кто мне нужен, уже занят.

— Знаешь, я придерживаюсь того мнения, что каждому человеку предопределена своя единственная пара. Бывает так, что люди совершают ошибочный выбор в спешке или по другим причинам, потом проживают свою жизнь вяло, серо, тускло, потому что несчастливо. Настоящее счастье возможно только с тем, кого по-настоящему любишь, глубоко, искренне, любишь и в беде, и в радости, и только тогда вам не скучно, когда вы рядом, но при этом молчите, когда тебе тем больнее, чем дальше от тебя этот человек, когда смысл всех твоих успехов и достижений теряется, если его нет рядом. Если тот, кого ты выбрала, это тот самый — не останавливайся и борись за него до конца, иначе вы оба будете всю жизнь несчастны.

— А если он думает, что уже сделал этот свой выбор, и это не я?

— Такого не может быть, если ты выбрала его, то и он должен выбрать тебя. Даже если он ничего тебе не говорит, молчит или отказывается от тебя, ты всё увидишь в его глазах. Предавать свои чувства — это преступление. Если хотя бы у одного хватит смелости и духа идти до конца — вы будете вместе и будете счастливы.

— А если я скажу тебе, что этот человек — ты?

Алекс рассмеялся громко, потом ответил:

— Я думал, ты серьёзно рассуждаешь, и говорил с тобой открыто, потому что эта тема очень близка мне и важна. Но ты, оказывается, играешь. Но, чтобы не было недоразумений, предупреждаю сразу: я давно ушёл с рынка, а потому недоступен, ни для тебя, ни для кого бы то ни было, и доступен никогда не буду — не теряй напрасно времени. И хочешь совет? Не гоняйся за деньгами и красотой, счастье не в них. Ищи того, с кем твоя душа будет петь, ищи сердцем, а не разумом. В твоём специфическом случае разум вообще лучше отключить.

Я вхожу на кухню, не желая продолжения их разговора.

— Чей разум лучше отключить? — скрываю улыбкой своё упавшее настроение.

Алекс бросается ко мне, целует в висок, обнимая за талию, и отвечает:

— Мы с твоей сестрой рассуждали тут о сложности самого главного в жизни выбора. Я посоветовал ей выбирать сердцем, а не умом, последний ей лучше вообще не использовать в этом деле. Что ты думаешь по этому поводу, у тебя ведь есть опыт уже? Не так ли? — последние две фразы он произнёс шёпотом мне прямо в ухо, так, чтобы расслышать могла только я.

— Я думаю, Алекс, что судить о таких вещах, а главное о правильности совершённых выборов можно только лёжа на смертном одре. Только в конце жизни, имея перед глазами весь свой путь со всеми его закономерностями и неожиданностями, со всеми следствиями и сюрпризами, можно сделать единственно справедливые выводы о том, что было правильно, а что нет.

— Ты — моя мудрая девочка, как всегда отвечаешь так, что не придерёшься. Но я готов поспорить с тобой только в том, что мой выбор единственно верный, потому что он не может быть другим и никогда не сможет. И я, как мужчина, беру ответственность за твой на себя, во имя твоего же счастья.

— Ну, я в курсе, да. Ты взял его на себя чуть больше года назад.

— Ты хочешь сказать, это было ошибкой? Сегодня утром ты сказала мне кое-что, что делает меня уверенным в том, что ошибкой было бы не решиться на это!

— О чём вы? — внезапно встряла Ника.

— Ни о чём, это наше личное, — ответил ей Алекс. — Ну так что, ответишь мне или нет? — обратился он снова ко мне шёпотом.

— Отвечу: сейчас я считаю, что это не было ошибкой, сейчас я счастлива, что всё сложилось именно так, а не иначе. Но! Я совсем не знаю, что ждёт меня впереди, и потому совершенно не уверена, что, к примеру через год, или два, мой ответ будет таким же. Всё в жизни относительно, особенно наши суждения о некоторых вещах.

— Нет ничего опаснее программирования отрицательных событий, не советую тебе застревать в этом. Ты ведь умная женщина, ты моя женщина — выкинь глупости из своей головы и наслаждайся жизнью, пока она есть у тебя, у меня, у нас.

Последнее мы сказали друг другу шёпотом, потому что предназначалось это только для нас. Но Николь услышала и поняла всё, поняла главное, что я не уверена в своём муже, а значит уязвима. Это понимание отразилось на её лице сменой обижено-раздосадованого выражения почти триумфальным, злорадно-ехидным. Сейчас только я заметил оголённое её шикарное бедро, вызывающе обрамлённое полами спавшего шёлкового глубокого тёмно синего халата — она открыто соблазняла моего мужа. Совершенно не стесняясь моего взгляда, Николь вдруг заявила:

— Лера, твой муж красивый мужчина, и я вот теряюсь, как он выглядит горячее, в деловом костюме или в футболке и домашних штанах, как сейчас. Что ты думаешь?

— Я думаю, что для меня она горяч всегда и в любом виде, но для тебя он муж твоей сестры, а значит существо бесполое, — со смехом ответила я, стараясь сгладить её напор, обратив его в шутку.

А Алекс метнул в сторону Николь гневный взгляд, быстро выпил свой кофе и удалился встречать вернувшихся из Сиэтла детей.

Lana del Rey — Money Pover Glory

В тот же день дома у нас собралась небольшая вечеринка: друзья Алекса в полном составе, и ещё несколько его же знакомых. Алекс, в тёмно синей рубашке и джинсах, красивый и горячий, был как всегда центром всеобщего внимания, но даже это не остановило Николь. Она то и дело звала его танцевать, но не получив ни одного согласия, уселась рядом с ним и профессионально встревала в разговор, продемонстрировав своё блестящее чувство юмора, глубокий ум и неплохой английский. У меня совсем пропало настроение, потому что я, как и в детстве, проигрывала ей по всем параметрам. Рассуждать на заумные темы я могу часами и выдавать неплохие в своей логике и глубине мысли, а вот с юмором у меня напряжёнка: метко и искромётно шутить я почти не умею, а в компании это незаменимый дар.

Поэтому совершенно незаметно для себя и остальных я оказалась в тени, а на моём почётном месте в центре внимания вместе с Алексом очутилась Николь. Она живо шутила и парировала шутки Марка в её адрес, смеялись все и Алекс в том числе, не смешно было только мне. Нет, мне не было обидно, мне было больно от осознания того, что я, откровенно говоря, не дотягиваю до уровня Алекса. Не было в том ничьей вины, что Николь так легко и непринуждённо заняла моё место — это было закономерно. Это я была не на своём месте, не обладая всем тем набором личностных качеств, которые делают человека успешным, популярным, востребованным, подстать своему партнеру. Я соответствовала Артёму, но не Алексу.

С этими печальными мыслями удалилась в свою спальню, так как Лурдес раскапризничалась, её пора уже было кормить и укладывать. Под покровом темноты и звуки чмокающего ротика сосущей дочери я позволила себе даже пожалеть себя и уронить пару слёз на подушку. Сквозь слёзы я вдруг услышала, как тихонько в спальню отворилась дверь, через несколько мгновений за мной прогнулся широкий матрац, и я уловила носом запах знакомой туалетной воды — это был Алекс. Он поцеловал мой затылок и шею несколькими сладкими поцелуями, но так как я не подала признаков жизни, боясь выдать свои слёзы, он решил видимо, что я уснула, но никуда не ушёл, а только обнял меня за талию, и уткнувшись носом в мой затылок тоже затих.

Этот его поступок согрел меня, мне сделалось вдруг невыразимо тепло и спокойно. Внизу на большой террасе гремела клубная музыка, слышен был хохот и местами даже визг и всплески воды — подвыпившие гости решили, очевидно, воспользоваться нашим бассейном. Все эти люди, каждый по-своему обожавшие моего мужа и жаждавшие его внимания и его общества, сейчас были ничтожны для него, ведь сам он, мой сильный, красивый и до одури популярный Алекс, нуждался похоже только в моём обществе, даже несмотря на то, что я якобы спала, на отсутствие у меня чувства юмора и умения быть в центре внимания в его компании.

Florrie — Real Love

На следующий день, в воскресенье, в полном составе мы отправились на малой яхте на морскую прогулку. Июльское солнце уже настолько хорошо прогрело воду, что мы даже могли бы искупаться, если бы захотели. Поездка и в самом деле оказалась удачной, энергичная музыка, талантливо подобранная Марком в соавторстве с Джейкобом создавала настроение праздника, лета, лёгкости и доступности развлечений. Мы взяли с собой мясо и готовили его прямо на палубе, Кристен делала для всех коктейли, а Анна с Никой, растянувшись на передней палубе, соблазняли мужчин своими красивыми телами в откровенных бикини, Ника в белом, Анна в красном. Марк не уставал отпускать шуточки на этот счёт:

— Дамы, я в огне, вы не жалеете меня совсем! Джейкоб, друг, скажи своей женщине, чтобы прикрылась, или я за себя не ручаюсь!

— Тренируй волю, дружище, или женись и успокой свои гормоны!

— Я свою свободу ни за что не уступлю треклятой похоти, ты вслушайся только в это слово «Свобода…» Чувствуешь? Это особое состояние души, лёгкость и непринуждённость!

Красивый и уверенный голос Ники парировал:

— Стремление к свободной любви равносильно желанию стать женатым холостяком или белым негром, то есть абсурдно — Шопенгауэр.

Молчавший до этого Алекс, задумчиво ответил:

— Полная свобода возможна только как полное одиночество. Кто не любит одиночества — тот не любит свободы.

— А Достоевский считал, что свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой, — многозначительно добавила Ника, получив восхищённый взгляд Алекса.

Мне стало некомфортно, я не заучивала наизусть афоризмов, и блеснуть в ответ мне было не чем. Марк словно прочёл мои мысли:

— Эй ребят, я думал мы на отдыхе, а не на великосветском приёме.

Игнорируя это замечание, Ника добавила на русском, так что понять её могли только я и Алекс:

— Кроме того, не всякая компания способна избавить от одиночества, и бывает даже так, что, имея пару, чувствуешь себя ещё более одиноким. Страдаешь от безысходности, ведь необходимость делить интимные моменты с тем, кто далёк от тебя, кто, как оказалось, не имел никогда ничего общего с тобой, с кем внезапно исчезают все темы для бесед, все точки соприкосновения, вот эта необходимость быть с этим человеком, по сути, чужим для тебя, она и повергает душу в самое страшное одиночество.

Это был удар ниже пояса, я не ожидала такого.

Взгляд Алекса уже зафиксировался на Нике, было видно, что он открывает её заново для себя, она поразила его не столько глубиной своих мыслей и рассуждений об одиночестве, сколько проницательностью в плане идентификации его проблемы. Чувствовал ли он себя одиноким и именно так глубоко и неизбежно, как она это описала? Я никогда не задумывалась об этом, и теперь мне стало страшно, по-настоящему грустно и как-то даже больно. Я вздохнула глубоко и мученически, а Алекс посмотрел на меня с теплотой, свойственной только его взглядам. Он будто говорил мне глазами: «Всё хорошо, у нас с тобой всё хорошо!». Лурдес на его руках начала капризничать, и он вынужден был подняться, чтобы развлечь её. Потом обратился ко мне:

— Лерочка, я думаю Лу пора кормить уже. Давай покорми, и я уложу её.

Я подошла, чтобы забрать ребёнка, Алекс обнял меня и поцеловал в лоб с нежностью, задержался так надолго, как мог, учитывая плачущего ребёнка. Я направилась в нашу каюту, чтобы кормить дочку вдали от посторонних глаз, Алекс за нами, как обычно, ведь он не пропускал кормлений, не переставая любоваться этим процессом. Но не в этот раз. Мне всегда удобнее кормить не сидя, а лёжа, и вот пока я лежала на боку с Лу под грудью, Алекс повторял своим телом мою позу позади меня, прижимая к себе, гладя мои бёдра и целуя без устали мою шею, щёку, плечо, волосы. От него пахло солнцем, морем и им, Алексом. Он так нежно ласкал меня и так самозабвенно, что щемящий смысл дискуссии на палубе быстро забылся, сладостно погребённый под множеством поцелуев, объятий, прикосновений любимого мужчины. Мне пришло в голову, что счастливее всего мы тогда, когда остаёмся наедине, и нам… ну мне, по крайней мере, никогда не бывает скучно, хотя мы и молчим по большей части.

Лурдес уснула под грудью, и мы с Алексом погрузились в сладкий сироп поцелуев. Меня сводил с ума запах его кожи, ставший более ярким под магическим тонирующим действием солнечных лучей, его руки скользили по моей коже нежно, но жадно, потому что утром он не успел получить то, что хотел — Лурдес проснулась раньше обычного. Соблазнённый моей податливостью, он явно вознамерился утолить свой голод сейчас, невзирая на близость друзей, являвшихся, по сути, нашими гостями на этой яхте. Вообще в вопросе секса для Алекса не было преград, особенно нравственных. Чтобы у меня не осталось сомнений в его намерениях, он переложил спящую Лурдес в кроватку, стянул футболку, оголив свой сногсшибательный торс, зная прекрасно, как действует на меня его созерцание. И он не ошибался: мои руки уже жили своей жизнью на его груди, животе, плечам, наслаждаясь гладкостью его кожи, волнами его мышц и мягкостью волос на его буйной голове. Алекс уже навис надо мной, намереваясь стащить с меня тонкие и короткие шорты, и позволив моим рукам скользнуть в его же шорты, как вдруг, внезапно дверь в каюту распахнулась и лишь спустя мгновения мы услышали сдавленный и растерянный голос Ники:

— Эээм, Лера, Алекс, меня просили передать, что мясо уже готово. Извините.

Дверь захлопнулась.

Моё сердце было готово выпрыгнуть из груди, мне было до ужаса стыдно и неприятно, ведь помимо того, что нас застукали за интимом, нависший надо мной и полуобнажённый Алекс предстал во всей красе перед моей сестрой — она видела не только его татуированную спину, которую он упорно прятал весь день под футболкой, но и его оголённые ягодицы, потому что я успела стащить с него шорты почти до колен. Это было ужасно, меня словно окатили ведром ледяной воды. Меня, но не Алекса: его не только не остановило это происшествие, он стал ещё более жадным, глаза его горели, а губы ненасытно ласкали меня, проводя мягкие горячие полосы по всей длине моих рук, шеи, обжигая мой живот, внутреннюю сторону бёдер, впечатывая страстные долгие поцелуи. Но у меня уже пропал весь кураж.

— Алекс, я не могу, мне неловко, если мы сейчас сразу же не выйдем, они поймут, чем мы здесь заняты.

— Ну и что? — ответил он, хрипло и задыхаясь.

— Слушай, мне стыдно, что Ника увидела нас.

— Пусть не суёт свой нос в чужое личное пространство!

— В целом и общем я согласна с тобой, но в данном конкретном случае она пришла позвать нас поедать мясо.

— Она могла постучать, любой нормальный человек сделал бы это. Странно, что её голову не посетила эта разумная мысль, как считаешь? — сказал он, уже одеваясь и приводя себя в порядок.

Эти его слова зародили во мне зерно постыдных мыслей. Вуайеризм. Неужели? Неужели она нарочно это делала?

Stressed Out — Twenty One Pilots

Мы вернулись на палубу, а там Stressed out — разбивается о метал и дерево нашей беслоснежной яхты.

На Алекса находит кураж, он, подняв свои чёрные брови домиком, со страстью подпевает «we stressed out», затем, закусив нижнюю губу, отрывисто начинает двигать бёдрами и плечами в так музыки. Приближается ко мне и за руку выдёргивает из состояния впечатлённого созерцания, ведь Алекс в танце это нечто… Нечто невообразимо органичное, талантливое, умопомрачительно красивое, ритмичное, гибкое, пластичное… Я поворачиваюсь к нему спиной, поднимаю сомкнутые руки к верху, и, слегка присев, двигаю бёдрами, дополняя рисунок его движений. На лице его удивление, наслаждение, затем, огонь и… откровенное желание! Я этот взгляд не спутаю ни с чем — чёрная похотливая бездна, обещающая очень много и долго…

Марк вопит восхищением, Джейкоб тянет протяжное «вау», девицы, кажется, захлебнулись завистью.

Разумно выпрямляюсь, опускаю руки и, прижав их к животу, двигаюсь в ритме танца скромно и сдержанно, но уже поздно, рука мужа ложится на мой живот, призывая двигать бёдрами одновременно с ним. Он ведёт меня, увлекая своими движениями, его вторая рука, не касаясь, уже повторяет контуры моей шеи и плеч — он изображает несуществующие прикосновения и ест меня глазами, похотливо улыбаясь. Внезапно я теряюсь в этом танце, карий томный взгляд фиксирует мою голову в одном повёрнутом состоянии и увлекает меня туда, куда обычно я попадаю только в постели. Люди пропали, яхта тоже, есть только карие глаза, горячий живот, плотно прижатый к моей пояснице, ритмичные движения бёдер, толкающих мои собственные в такт зажигательной музыки, прижатая к моему животу широкая и тёплая ладонь, посылающая в недры меня зовущие импульсы. Не понимаю сама, как позволила этим тёплым и нежно розовым губам накрыть мои в страстном поцелуе, кажется, Алекс и сам утонул в нашем личном мире, забыв о следящих завистливых глазах.

Mike Posner — I Took A Pill In Ibiza (Seeb Remix) (Explicit)

Из состояния невесомости нас вывела смена музыкального фона — вдохновившая Алекса песня закончилась, но муж мой не растерялся и тут же перестроил нас для медленного парного танца.

Но публика была уже впечатлена:

— Чёрт, ребята, это было гиперсексуально! — выдохнула Кристен.

— Думаю, кому-то нужно пойти и заняться сексом, от вас так прёт похотью, что вы и нас заводите, а тут не все по парам, — заметил Марк.

— Так в чём проблема? Паруйтесь! — игриво бросил ему Алекс, не отлепляясь от меня.

— Нет, серьёзно, идите уже трахните друг друга, а то правда сведёте нас с ума! — настаивал Марк, явно расстроенный тем фактом, что ему совершенно не на кого сбросить внезапно нахлынувшее сексуальное напряжение.

— Думаю, они уже отметились сегодня в своей каюте и не раз, просто у них это настроение — перманентное явление. Вам, друзья мои, остаётся только смириться. Ну или искать способы решить свои сексуальные проблемы друг с другом. Анна, а ты не хочешь распечатать нашу кровать?

— Нет. На меня не действуют чужие танцы возбуждающе. Вы что тут совсем разум потеряли, говорить больше не о чем?

— Звучит так, будто ты завидуешь, дорогуша! — подначил её внезапно подобревший Марк.

— Было бы чему! — гневно огрызнулась Анна.

— Ну, это ты зря, — заметил Джейкоб.

— Да, Анна, зависть — это плохое чувство!

— Никто не бывает так склонен к зависти, как люди самоуниженные. Спиноза. — многозначительно прокомментировала Ника.

— Слушай, ты что, училка что ли? — взревел Марк.

— Нет, а что?

— А то, что ты достала уже умничать! Так кто ты по призванию, дорогуша?

— Я актриса.

— И что, прям в кино снимаешься?

— Нет, пока только работаю в театре. Но если Алекс поможет, буду сниматься в Голливуде.

Алекс усмехнулся:

— Ага, «талантам нужно помогать, бездарности прорвутся сами!».

— Считаешь меня бездарностью?

— Я не видел тебя в деле!

— Увидишь!

С мясом мы расправились быстро, запивая его каким-то дорогущим вином. На эту тему Ника тоже не преминула высказаться:

— Такое вино мог выбрать только человек с отменным вкусом и чувством прекрасного. Это вино настолько яркое, и живое, оно подходит человеку с сильной личностью, я бы даже сказала, это уверенный мужской выбор. Вот эти терпкие высокие нотки в послевкусии у меня ассоциируются с силой, лидерской властью, успешностью и харизматичным подходом к жизни и её проявлениям. И красота здесь определённо есть незаурядная, цвет полностью прозрачен, потрясающий микс розового и бордового, оттенки мужественного синего… Это вино выбирал Алекс?

— Вина всегда выбирает Алекс, а пиво Марк — ответила Кристен, разряжая внезапно нависшее напряжение, и я впервые была благодарна ей за её существование.

Woodkid — Land of All From Desierto

Алекс не прокомментировал никак лестные эпитеты свой адрес, вместо этого он встал на корме яхты и, расправив плечи, потянулся так сладко, как кот после долгого сна. У меня мелькнула мысль, что зря я отказала ему в сексе. Внезапно он одним движением содрал свою футболку, кинул её на шезлонг, сделал несколько шагов назад, разбежался и, взлетев высокого в воздух, прыгнул в воду, изогнувшись так изящно, что все мы, восхищённые красотой его тела и грацией прыжка, каждый на свой лад, но одновременно протянули:

— Вауу!

На лице Николь застыло оцепенение… Потом она выдавила на русском:

— Чёрт, это было потрясно…

Оранжево-золотые лучи вечернего солнца раскрасили морской пейзаж нереальными оттенками, заливая небо и побережье вдали розовым светом, превратившимся в жёлто-малиновые разливы на белых облаках. Это был невероятно красивый вечер, он завораживал, он отрывал от обычных мыслей, погружая в немое созерцание потрясающей красоты. Природа непревзойдённа, посылая нам в самые неожиданные моменты свои чудесные подарки.

Я рванула к борту яхты, несомая переживаниями о целостности моего мужа, рискнувшего сигануть не куда-нибудь, а прямо в океан. Я обнаружила его совершенно счастливым и улыбающимся, плавающим на спине.

— Ну давай, иди ко мне! — пригласил он, с хитрющей улыбкой.

— И хочется и колется, — призналась я, а у самой уже ноги чесались от нетерпения прыгнуть вслед за ним.

— Что так?

— Страшно! Океан же…

— Я же здесь, глупышка! Я подстрахую. Давай, прыгай, и плыви на меня!

— А если не выплыву? У меня уже была одна такая история, чуть не утонула по глупости.

Алекс как-то очень странно посмотрел на меня, словно испугался, открывая для себя новые подробности моего прошлого. Да было в моей жизни целых три раза, когда трагическая случайная кончина стояла рядом и держала свою костлявую руку прямо у меня на плече: пожар, машина без тормозов случились в самом раннем детстве, мне не было и трёх лет, и прыжок в воду с высоты, когда я едва не утонула, в более старшем возрасте.

— Я достану тебя, не сомневайся, — сказал он очень серьёзно и уверенно, так, что я поверила. Я доверяла ему так, как не доверяла даже себе самой.

Скинув шорты и оставшись лишь в цельном красном купальнике, том самом, который Алекс купил мне когда-то в Париже, я разбежалась и постаралась максимально точно повторить движения моего мужа в его прыжке.

Woodkid ft. Lykke LI — Never Let You Down

Ощущения непередаваемы… Они, словно мраморный рисунок: восхищённый азарт с вкраплениями страха, гордости за собственную смелость, вкуса свободы, наслаждения собственной грацией. И всё это накрылось вуалью визуальных и тактильных впечатлений: развернувшаяся подо мной серо-синяя глубина с отблесками оранжево-розового заката, белых бортов нашей яхты, затем обжигающе холодная вода, её тёмные слои под моими гибкими руками, ощущение своего, вдруг ставшего невероятно изящным и грациозным, тела, изгибающимся подобно русалке, в свои уверенных и смелых движениях. Я вынырнула прямо под носом у Алекса, заслужив тем самым его похвалу:

— Великолепно! Гениально! Красиво и профессионально! Ты прыгала раньше, моя радость?

— Нет, это второй раз в жизни.

— Ты, знаешь, душа моя, что на отработку этого прыжка необходимы годы тренировок с инструктором, а ты проделала его с чемпионской грацией и без подготовки. Как?!

— Я просто повторила за тобой.

— Ты талантлива, счастье моё, и, похоже, во всём, к чему прикасаешься…

Алекс смотрел на меня, улыбаясь широко, и больше ничего не говорил, а у меня, глядя на его мокрое лицо, залитое заходящим солнцем и оттого казавшееся бронзовым, карие, лукавые, выжидающие глаза, обрамлённые чёрными ресницами, широкие чёрные брови, тонкий нос и губы, одну из которых он закусил, его прилипшие волосы, зализанные водой назад, возникло вдруг ощущение «дежа вю». Оно у меня случается довольно часто, всякий раз потрясает меня своей шокирующей потусторонностью, но, привыкшая, я чаще не обращаю на него особенного внимания. Обычно. Но в тот момент, я видела, что Алекс находился в каком-то необычном состоянии тоже, его взгляд был играющим, игривым, лукавым, ожидающим чего-то. Но муж мой любимый был настолько красивым, что я быстро отвлеклась от ощущений на внезапно родившееся сексуальное желание. Мне безумно захотелось его поцелуев:

— Поцелуй меня!

Он тут же приблизился, это не заняло и секунды, так как мы и без того были рядом, и соединил свои губы с моими в таком чувственном поцелуе, вложив в него столько эмоций и желания, что я, обезумев от наслаждения, вдруг ослабла и начала уходить в воду. Краем уха услышала смех и шутливые причитания нашей компании по поводу нашего безнравственного поведения, а Марк протянул:

— Эй чувак, тащи её уже в спальню, а то утопишь там!

И хотя Алекс мог лишь протянуть руку и прижать меня к себе, вместо этого он разорвал поцелуй, поднырнул под меня и, подняв за бёдра, толкнул на поверхность, из-за чего я поднялась над водой чуть ли не по пояс, закричала от неожиданности, или от того, насколько сексуальным было ощущение подводного прикосновения его горячих губ и языка на моём животе чуть ниже пупка. Это было невероятно, непередаваемо, восхитительно, наша с ним сексуальность и страсть в лоне природной стихии, мы одни в бесконечных тоннах воды, простирающейся под нами десятками метров.

Вынырнув, он улыбнулся необыкновенно широко и спросил:

— Ничего не помнишь?

— «Дежа вю» у меня какое-то странное. Но не помню, чтобы мы прыгали с яхты тогда в Испании. Мы ведь только катались тогда, да?

Алекс засмеялся и стал снова целовать меня с нежностью, но уже не так ярко, как в прошлый раз. Затем подтолкнул к яхте. Я спросила:

— А акулы здесь водятся?

— Ага, белые, самые страшные! Одна из них у тебя прямо за спиной! — сказал Марк, свешиваясь с борта и положив руку на плечи стоявшей рядом Нике.

— Зря смеётесь. Я читала вчера в газете сообщение о том, что полиция предупредила жителей штата Вашингтон держаться подальше от воды, так как белая акула напала на тюленя и перекусила его пополам. Так что, если не хотите закончить, как тот тюлень, выбирайтесь из воды, — приказала шутливо Кристен.

Марк опустил для нас лестницу, и мы направились к ней. Внезапно я почувствовала, как что-то схватило меня за бедро, и вскрикнула от неожиданности. Обернувшись, увидела улыбающегося Алекса прямо за мной:

— Это не я, это акула! — защищался он, смеясь.

— Вот же ты дурак! Я же с детства боюсь их до ужаса! Посмотрела в 10 лет «Челюсти», впечатлилась так сильно, что опасаюсь до сих пор любой воды!

— Боишься, а всё равно прыгнула, смелая моя девочка! И решительная! Почти отчаянная! — нахваливал он меня.

— Я прыгнула, потому что ты позвал меня, — тихо ответила я, вцепившись за поручни никелированной лестницы.

Алекс повис на этих же поручнях прямо за мной, так что его живот и грудь вплотную прикасались к моей спине. Его игривое настроение выливалось в совершенно мальчишеские поступки — он целовал и покусывал меня за шею и спину, нёс какие-то милые глупости, затем, рассмешив меня, хохотал сам как ребёнок. Он словно забыл о том, кем являлся теперь, и, забывшись, вернулся настоящий, такой, каким я узнала его, когда мы только встретились с ним. От этого внезапного возвращения Алекса из прошлого мне сделалось до такой степени хорошо, что я и сама ребячилась, как девчонка, уворачиваясь от его игривых поцелуев, растрепала ему мокрые волосы, от чего они поднялись, наконец, и он стал похожим на себя, а не на супермодель с мужского показа.

Само собой, женская половина нашей милой компании не сводила с его обнажённого мокрого торса глаз, но обдумать это я не успела, поскольку мы услышали крик Марка:

— Алекс ныряй обратно, спасай родственницу! Кажется, она упала за борт!

— Не понял…

— Ника прыгнула в воду, и, кажется, она не умеет плавать, Алекс вытаскивай её быстрее, а то не найдём! — добавил Джейкоб.

Я испугалась не на шутку и, поднявшись, пропустила вперёд Алекса, который тут же быстро спрыгнул, рассчитав свою траекторию так, чтобы максимально быстро добраться до того, кто тонул. В суматохе я даже не сразу сообразила, кто это. Лишь подбежав к борту, увидела в воде Марка, Алекса не было. Через мгновение он вынырнул и вытащил за руку захлёбывающуюся Нику, которая, видимо, пребывая в шоке от своего падения, начала истерически рыдать, уткнувшись Алексу в шею, повиснув на его плечах руками, и обняв своими бёдрами его за талию. Марк стал кричать на неё и оттаскивать от Алекса со словами:

— Но-но! Ты утопишь его так! Успокойся уже, мы вытащим тебя сейчас.

Но Ника не спешила разжимать своих объятий, пока Алекс действительно не ушёл под воду. Я почувствовала, как у меня от страха свело горло и в ушах зашумело. Что могла сделать я? Прыгнуть к ним? Но этого не потребовалось, потому что через мгновение Алекс вынырнул вновь с висящей на нём Никой, и я подумала, как же хорошо, что он всё-таки регулярно находит время для спорта и ему хватает сил держать над водой и её и себя. Тут подоспел Марк и стал придерживать их обоих, уговаривая при этом Нику разжать руки. Джейкоб спрыгнул к ним тоже и стал оттаскивать её от Алекса, а Алекс, как мне показалось, был сам в шоке или…

Не сразу, но до меня дошло, что Ника прекрасно плавала в нашем бассейне… Сейчас же она была вплотную прижата своим практически нагим телом к горячей груди моего мужа, упираясь большой и мягкой грудью в него, обняв своими руками его за плечи и касаясь своими губами его шеи. Я поняла, что всё это падение — инсценировка. Осознав это, я тут же пришла в себя, страх отступил, я знала, что, будучи в сознании, сестра никогда не утопит ни себя, ни Алекса. Трезвость ума тут же подкинула мне мысль кинуть утопающей спасательный круг, что я и сделала. Марк несказанно обрадовался этой ощутимой помощи и попытался снова оттащить Нику от Алекса, отцепляя её руки от него и стараясь донести до её сознания, что она может воспользоваться кругом, и если не сделает этого, утопит их обоих, Алекса и себя. Наивный. Никто никого топить не собирался.

В общем, вся эта сцена длилась довольно долго, пока, наконец, Алекс не доплыл до лестницы и не отцепил Нику от себя. Не сказав ни слова, он удалился кролем в сторону океана.

Разозлённая и расстроенная на сестру, которая феерично разыгрывала на палубе истерику и принимала заботу Кристен и Анны, укутывающих её в полотенца, я хлебала вино крупными отчаянными глотками. Подошедший ко мне Марк задумчиво рассуждал:

— Я вообще не понимаю, как она могла свалиться? Хорошо, что Алекс был поблизости, я бы не смог вытащить её. Только он знает, как это делать правильно, он же занимался прыжками, и их обучали правилам спасения.

— Она не свалилась, она прыгнула — внезапно объявил Джейкоб.

Марк посмотрел на него непонимающим удивлённым взглядом, а затем я имела возможность видеть в его глазах процесс озарения его сознания догадкой очевидного. Он перевёл взгляд с Джейкоба на всхлипывающую Нику и изрёк многозначительно:

— Ну и актриса! Да у неё же просто талантище!

Только в этот момент я озадачилась тем, что Алекс не возвращался со своего заплыва. Он уплыл так далеко, что в поднявшихся волнах его даже не было видно. Я начала паниковать:

— Марк, что-то долго его нет!

— Он отлично плавает, не переживай.

— Я знаю, как он плавает, но волна поднялась, и ту статью про акулу я тоже видела. Давай подплывём к нему…

— Нет, это может быть опасно, мы можем навредить ему. Он знает, где мы и вернётся сам.

— Вот же ты упёртый! Джейкоб, давай поворачивай яхту!

— Лера, если он понял игру твоей сестры, ему сейчас очень нужно время, чтобы побыть одному. Оно ему жизненно необходимо! Пойми, я знаю, о чём говорю! — ответил мне Джейкоб тихо.

Я стала кричать и звать Алекса с борта, меня душил и давил страх за него, паническое ожидание любой трагедии. Алекс услышал и направился обратно, очень скоро мы увидели его быстро рассекающего волны изящным кролем.

— Ты что творишь!? Какого чёрта, Алекс!

Он, улыбаясь, смотрел на меня:

— Лер, всё в порядке, ты же знаешь, я отлично плаваю, чего ты так испугалась, родная моя!

— Ты уплыл слишком далеко, ты в океане, а не в бассейне, смотри, волна поднялась, ветер усиливается.

— Ты сама виновата, — сказал он по — русски, — не надо было отказывать мне утром! Теперь у меня слишком много лишней энергии!

— Давай вылезай! Хватит уже!

— Я вылезу, только если ты сразу же пойдёшь со мной в спальню!

— Господи, у вас у мужчин одно только на уме! Вылезай давай, я серьёзно переживаю из-за акулы, не заставляй меня нервничать — молоко пропадёт!

Последняя фраза, сказанная мной, оказалась достаточно веским аргументом для Алекса, и он поднялся быстро на яхту, улыбаясь и бурча по пути:

— У женщин то же самое на уме, что и у мужчин, но есть серди них и досадные исключения!

Хотя он говорил тихо, Николь всё слышала, и эта неосторожность Алекса в его шутливых намёках снабдила её совсем не нужной информацией.

Находясь долго в холодной воде, Алекс переохладился, о чём и сообщил, едва оказавшись на палубе:

— Чёрт, как холодно… Лера, где моя футболка?

— Вот возьми моё полотенце, оно единственное сухое, — пропела Анна.

— Хочешь, я сделаю тебе чай? — вопрошала Кристен.

— Давай лучше я, а то ты уже умаялась, ухаживая за мной, а я уже в порядке, — протянула бархатным и уверенным голосом Николь.

Я взбесилась от количества желающих согреть моего мужа, игнорируя при этом меня, но то, что последовало дальше, оставило всех дам, как и кавалеров, гостюющих на нашей яхте с буквально открытыми ртами:

— Не надо мне ни чая, ни полотенец, чтобы согреться мне нужен горячий душ и не менее горячие поцелуи любимой женщины!

С этими словами он быстро приблизился ко мне, поднял на руки и, смеясь, утащил внутрь яхты в нашу каюту.

— Вот это правильно! Если надо, я посижу с Лурдес, — крикнула нам вслед Кристен, а парни стали приторно хохотать.

Я удалялась с поля боя победительницей, не участвуя ни в едином бою, но движение мое, скорее даже, свободное плавание на руках любящего мужа, вовсе не было триумфальным шествием по головам соперниц — мне было не до этого. В голове моей билась лишь она мысль: моего дикого зверя, отличающегося непомерным аппетитом, пришло время срочно кормить, иначе он взбесится и метнётся искать пропитание сам… На этот раз я не могла ему отказать, мы закрылись в тесном душе, чтобы не разбудить Лурдес, и предались отчаянным ласкам, поцелуям, объятиям… Алекс, перевозбуждённый стрессом, связанным с необходимостью спасать человека, был особенно жадным и нетерпеливым, он ласкал меня с таким напором, что мне было не по себе, но очень скоро добился своего, подготовив меня именно так, как ему нужно было, чтобы получить своё…

Всю следующую неделю Алекс работал до поздней ночи и приходил домой даже не к ужину, а скорее уже ко сну. При этом он спрашивал меня каждый день, когда же уедет Николь. Тот факт, что её нахождение в нашем доме действовало на нервы не только мне, но и ему тоже, сделал допустимым в моём понимании акт принудительно выдворения сестры восвояси. Ближе к концу недели я решилась поговорить с ней. Мы пили вместе кофе на террасе, болтали ни о чём, пока, наконец, Николь сама не дала мне повод:

— Скажи, пожалуйста, я чем-то обидела Алекса?

— Не думаю, а что такое?

— Мне кажется, он избегает меня.

— Он избегает тебя не потому, что обиделся, а потому, что очень не любит, когда у нас в доме живут чужие люди.

— Я чужой человек?

— Для него да.

— Но твоя Кира жила тут со всем своим выводком почти месяц!

— К Кире у Алекса особое отношение, он считает себя обязанным ей, и кроме этого, он обожает детей, всех без исключения.

— Бред.

— Бред это то, что ты, Николь, не замечаешь, как люди, к которым ты приехала без приглашения испытывают дискомфорт.

— Я не нравлюсь тебе?

— Николь, я рада видеть тебя, ты — это своего рода привет из детства, но всё хорошо в меру. Мы устали уже от гостей, и как ты сама заметила, недавно у нас была Кира, и твой приезд, это уже тяжело. Нам нужен покой, мы любим находиться больше наедине.

— Не похоже на правду. Я заметила другое — Алекс обожает компании, он, можно сказать, сердце любой вечеринки.

— Алекс любит компании, но только тогда, когда утром их уже и след простыл. А я, как ты знаешь, не люблю тусовки совсем. Поэтому я хочу спросить тебя: когда ты собираешься домой?

— Ты выгоняешь меня?

— Не совсем, я намекаю тебе, что не стоит долго задерживаться. У нас есть свой определённый образ жизни, и сейчас не самое подходящее время для долгоиграющих гостей.

— Это ты так считаешь, или и Алекс тоже?

— Алекс не любит, когда в доме живут чужие для него люди, я уже говорила тебе.

— А Эстела?

— Эстела — необходимость, мне не потянуть в одиночку этот огромный дом и детей, и она уже очень давно с нами, так что к чужим её не отнесёшь.

— Значит, мне нужно достаточно долго пробыть с вами, чтобы перестать быть чужой, вот и всё. Твой Алекс скоро привыкнет ко мне, и даже очень будет рад.

— Николь, тебе пора домой. Я прошу тебя уехать.

— Ничего себе, заявление! А ты не обнаглела сестрица? Может, хватит уже нести всю эту ахинею про образ жизни? Может, ты просто здраво осознала насколько проигрываешь мне и боишься, что твой Алекс не устоит и переметнётся ко мне? А тебе не кажется, Лера, что ты оттяпала себе кусок не по зубам, а? Такому мужику, как Алекс, нужна не такая амёба как ты, а нормальная женщина.

— Если кто и обнаглел, так это ты. Ты в своём уме оскорблять меня в моём же доме?

— Размечталась, этот дом не твой, а твоего плэйбоя миллиардера! Давно ли ты приручила его? А кем он был до этого? Менял баб по нескольку раз за день, я уже в курсе, не разыгрывайте из себя святош. Он порочненький у тебя, а ты видно хорошей лапши ему на уши навешала, раз он так стелется возле тебя. Не боишься, что найдётся женщина, вроде меня, которая откроет ему глаза? А он ведь недаром прячется от меня, знает, на что способен! — на лице её приторная улыбка и колоссальная уверенность в себе и своём женском могуществе. — Чем ты привязала его к себе, колись, в этой тайне нет никакого смысла, он всё равно уйдёт от тебя, тебе не чем держать его! Ты пустая, Лерка, знаешь это лучше меня! И некрасивая! И холодная! Думаешь, он будет жить с тобой из-за ребёнка? Не надейся, таких, как он, дети не держат, поверь моем опыту.

— Слушай…

— Тихо, дослушай ты меня сначала. Ты моя сестра, и это как ни крути, связывает мне руки в некотором смысле, но я не отступлю от своих желаний. У меня есть разумное к тебе предложение, которое решит наши проблемы: давай разделим его?

— Что? Ты совсем рехнулась? Он что, торт, чтобы его делить? Он человек! Живой и ранимый человек, гораздо ранимее, чем ты можешь себе это представить! И всё, ты надоела мне, собирай вещи свои и уезжай прямо сейчас, я не намерена терпеть от тебя оскорбления и настолько наглые выходки!

— Обойдёшься. Этот мужчина будет моим, и выгнать из этого дома может меня только хозяин — то есть Алекс. А никак не ты. И хочешь, поспорим, что он не выгонит меня? А знаешь почему? Потому что он хочет меня, с того момента как увидел, это ясно читается в его взгляде, который он не сводит с меня, когда я рядом. Он сам боится этого чувства, вспыхнувшего помимо его воли, потому и прячется. Поэтому я, как человек добрый, предлагаю тебе договориться, иначе останешься ни с чем. Ну максимум, он даст тебе что-нибудь на ребёнка и купит какую-нибудь квартиру, а будешь со мной спорить, я сделаю так, что и этого не увидишь.

— Ты точно охренела, Николь… Я тебя в детстве била и сейчас побью…

— Ага. И я тебя посажу. Ты совсем дурная? Забыла, где находишься? Это Штаты, милочка, загремишь под срок, как пить дать. И пока ты будешь размышлять на нарах о своём поведении, я буду спать с твоим мужем, и к тому моменту, как тебя выпустят, он забудет, кто ты и как тебя звать! Так что не тупи, соглашайся на моё великодушное предложение.

— Николь, ты в своём уме, или может наркоты какой нанюхалась? Ты что несёшь? Хочешь, чтобы мы расстались врагами? Зачем тебе это? Ты пугаешь меня, рассказываешь тут какие-то сказки, мечты свои необоснованные…

— Ха-ха! Необоснованные! Ну ты и дура! А ты спроси у своего Алекса, где он был сегодня утром после своей пробежки, с кем он спал, и сколько оргазмов было у его партнёрши. Если бы я знала, какой он Бог в постели, не стала бы отшивать его в понедельник…

У меня зашумело в ушах, и прежде, чем я решила, что сестрица откровенно врёт, перед глазами пронеслись жуткие, сводящие меня с ума картины. Алекс, конечно, очень любит секс, но не до такой степени, чтобы самому приставать к моей сестре. Он для этого слишком хорошо воспитан, и слишком деликатен. Такую боль, да ещё и так неосторожно он вряд ли мог бы мне причинить.

— Ты переоцениваешь себя, дорогуша. Выметайся вон.

— Попробуй выгнать меня, и получишь доказательства того, что твои дни в этом доме сочтены.

Я взяла телефон, набрала охрану и попросила:

— Ричард, у меня проблемы, моя гостья ведёт себя недопустимым образом, я бы хотела, чтобы вы помогли ей убраться из дома.

— Мне жаль, мэм, но по нашим данным на мониторах наблюдения никаких недопустимых актов в поведении вашей сестры зафиксировано не было. Мы только сегодня утром получили распоряжение от мистера Алекса следить за её безопасностью и сопровождать её в Сиэтл в случае необходимости. Ещё раз сожалею, но выполнить вашу просьбу не могу.

Мне кажется, меня что-то душит. Это что-то выросло до необъятных размеров из маленького, но зловредного подселенца по имени Ревность.

Николь достала из своей сумки кредитку Алекса и махнула ею перед моим носом. Невероятно, он отдал ей свою кредитку. Даже не дубликат с лимитом по расходу, а свою кредитную карту, что означало, что ей доверяют покупки любой стоимости. У меня похолодели руки. Моё сердце упало. Мне показалось, я рухнула в преисподнюю. Значит это правда — он спит с ней. Уже.

Остаток пятницы до возвращения Алекса прошёл для меня как в аду, особенно после того, как Николь засобиралась в Сиэтл, сообщив, что у неё там ужин с Алексом. Стэнтон ждал её у ворот ровно в пять вечера, этот факт меня добил окончательно, и я позвонила Алексу:

— Привет.

— Привет, родная! Что случилось?

— Почему обязательно случилось?

— Ну, потому что обычно ты звонишь мне очень редко и только по серьёзным поводам.

— Я просто не хочу тебя отвлекать и злить.

— Твой голос и твоё внимание могут меня только радовать, разве ты не знаешь об этом?

— Ладно, забудь. Ты когда домой вернёшься?

— Поздно, у меня встреча.

— С кем?

— Ты не знаешь, это по работе.

— Уверен, что я не знаю этого человека?

— Ну, не уверен точно, возможно вы и встречались где-нибудь на вечеринке, а почему ты спрашиваешь?

— Любопытствую. Ладно, пока.

— Лера, мне не нравится твой голос. Ты в порядке?

— Нет, я не в порядке. Но это не имеет никакого значения, по всей видимости. Ладно, Лурдес капризничает, мне пора. Удачного вечера.

— Лера, я…

Я бросила трубку и отключила телефон.

Погрузившись в мысли, я стала размышлять о том, что заставило меня соврать мужу о капризничавшей Лурдес, в то время как та мирно сопела в своей коляске. В полной тишине и покое дом был умиротворяющим и спокойным, располагающим к созидательным и разумным мыслям. Я стала думать, и думать хорошо. В далёком детстве Ника устраивала мне подобные ловушки не раз, раздавливая мою психику откровенными и действительно пугающими угрозами, вроде того, что я развращала её, и она в подробностях пожалуется об этом маме, что она видела, как я курю, или целуюсь с мальчиком, и об этом она тоже сообщит и ей поверят, ведь у меня уже в секретном месте спрятаны сигареты или презервативы. И всё в таком духе. Но, она будет молчать и даже дружить со мной против Генриха, если я, к примеру, подарю ей свои духи, которые были получены мною в подарок на день 8 марта от мальчика, который мне нравился в нашем классе. Я ломалась, боясь предстать в чёрном свете перед своими родителями, страшилась безвыходной ситуации, ведь заподозрить в подобной коварности маленькую блондинку Николь ангельской наружности никто не посмел бы. Она была умна не по годам, но весь этот ум её выливался в каких-то извращённых поступках и подлостях.

Я думала долго, и додумалась до того, что годы идут, а методы не меняются. Я не доверяла своему мужу полностью, но я чувствовала, что в данном конкретном случае Ника разводит меня по старому доброму сценарию с одной лишь целью — сломить мою волю и выиграть время, чтобы задержаться на дольше и получить возможность действительно приблизиться к моему мужу.

Я поняла, что Ника, понаблюдав за мной и Алексом, быстро вычислила наши слабости: его аномальную сексуальность и мою экзальтированную ревность, которую я прятала глубоко внутри, и она жила в моей душе, медленно, но верно, пожирая её подобно раковой опухоли. Зная наши точки уязвимости, она пыталась разыграть свой собственный план по получению того, что уже обозначила своей целью. Меня охватил ужас — я поставила собственными руками свой брак под угрозу, нагрубив мужу по телефону. Я выглядела для него неадекватной, а Ника на их ужине в каком-нибудь ресторане будет верхом воспитанности, мудрости, соблазнительности и остроумия. Она умеет обольщать, в этом у неё талант, которого не отнять.

Я решила, что методы хоть и остались вероломными, но я не была больше глупым, поддающимся на провокации ребёнком. Я включила телефон, намереваясь позвонить Алексу и попросить его срочно приехать, придумав на ходу легенду, что я плохо себя чувствую, и мне не с кем оставить Лурдес. Только я дождалась, пока включится телефон, как услышала шумный хлопок входной двери и быстрые шаги по лестнице в нашу спальню. Это был Алекс.

— Лера, что случилось? Господи, да на тебе лица нет! Ты нездорова? Что стряслось, говори уже!

Он держал меня руками за плечи и обеспокоенно вглядывался в лицо.

— Прости меня за мою выходку… я что-то не в себе…

— Признайся честно, это твоя сестра?

Меня удивил его вопрос.

— С чего ты взял?

— С того, что она та ещё штучка. От неё только и жди неприятностей. Мне неловко просить тебя, но по-моему ей давно уже пора домой.

— Зачем ты попросил охранять её?

— Лера, девочка моя, — он обнял меня, прижав к сердцу. — Я чувствовал, она что-нибудь да устроит нам. Я попросил не охранять её, а присматривать за ней, так я ей не доверяю, она не вполне адекватная, когда прёт к своей цели. А проблемы нам не нужны, это Штаты, и здесь можно очень ловко подставлять людей, главное убедить в этом судью. Я попросил возобновить видеонаблюдение во всех помещениях дома, кроме нашей спальни, и не сказал тебе, чтобы не злить, это ведь твоя сестра, чёрт возьми. Но теперь, когда ты знаешь, правда я не понимаю, как ты могла узнать об этом, не пускай её в нашу спальню ни под каким предлогом. Все её передвижения по нашему дому записываются на видео, думаю, это станет для неё сюрпризом.

— Не станет. Она в курсе.

— Ничего себе. Значит, охрану нужно менять полностью и срочно. А сестру я твою выпровожу завтра же, не обижайся, но мне не нужна эта проблема в нашем доме.

— Ты правильно поступишь, мне тоже она не нужна.

— Вы, вероятно, здорово поссорились, раз ты так говоришь. Боже, Лера, что это? Ты плачешь?

— Нет, тебе показалось…

— Как показалось, если у тебя слёзы из глаз выкатываются как горошины! Какая сволочь так обидела тебя?

— Я сама себя обидела, своей глупостью, теперь плачу из-за того, что злюсь сама на себя за отсутствие мозгов.

— Тут дело не в глупости. Во-первых, пока ты кормящая мама, у тебя повышенная эмоциональность, обусловленная гормональным сдвигом. А во-вторых, такие люди, как Николь, любят и умеют очень жестоко играть чувствами других людей. И ты знаешь, у неё, похоже, талант в этом.

— Вы общались?

— И не раз. Ты думаешь, почему я прихожу так поздно? Она умудряется достать меня везде, и чешет такое, что я просто диву даюсь. Но я таких как она встречал и не раз, прекрасно знаю эти методы. Они гениальны, но только до тех пор, пока их не раскусили. Я дурак, что позволил ситуации зайти так далеко: раз ты отключила телефон, она хорошо поработала над тобой. Я прав?

— Прав.

— Посмотри на меня.

Я подняла голову и получила невыразимо долгий, горячий поцелуй, страстный, переполненный любви и желания. Мудрый Алекс вложил в него всю свою энергию, свои чувства и эмоции ко мне, что были у него, и после этой ласки, я внезапно обновилась, как зависшая страница в интернете.

— Легче? — мягко спросил он, оторвавшись, наконец, от меня, но не разжимая объятий.

— Намного, но после того, как ты открыл эту дверь, всё итак встало на свои места.

— Лера, не верь никому и никогда, верь только своему сердцу и помни о том, что я обещал тебе: я никогда не обижу тебя. Никогда, никак и ничем. Помни это, пожалуйста, всегда, и всегда говори со мной прежде, чем впадать в панику. Ладно?

— Ладно.

— Что Лурдес не спит так долго?

— Чувствует, наверное, что я на нервах.

— Ты кормила её уже?

— Да, но она не сосёт.

— Успокойся, всё хорошо, сейчас я сделаю нам чай, и ты спокойно покорми её, а я укачаю, идёт?

— Идёт.

— И не переживай, проблему твоей сестрички я решу быстро и с минимальными потерями для нас. Кстати, куда она поехала?

— А ты не знаешь?

— Нет. Стэнтон отрапортовал только о том, что его вызвали, а куда направляется, не знал.

— Ну, мне она сказала, что ужинает с тобой.

Алекс поднял бровь, веселясь.

— Вот это номер! А почему я не в курсе?

— Ты у меня спрашиваешь?

— Ты из-за этого так разозлилась?

— Нет, не из-за этого. И лучше не спрашивай, это стыдно и унизительно для меня, что я позволила вывести себя на эти глупые эмоции.

— Хорошо, не буду. Пойдём со мной на кухню. Побудь со мной, пока я чай буду делать.

— Ладно. Ты ужинал? — спросила я, уже в кухне.

— Нет, не успел, ужин с партнёром перенёс на понедельник уже. Это не была важная встреча, так что не переживай.

— Я не переживаю. У тебя итак слишком много денег.

— Не у меня, а у нас, во-первых, а во-вторых, я работаю не из-за денег. Хотя в последнее время и из-за них тоже. Ты, наверное, права. Давай в следующем году, когда Лурдес подрастёт, я выгадаю окно побольше, и мы махнём куда-нибудь в Европу летом? Что скажешь?

— Скажу, что это было бы здорово, — настроение у меня стало подниматься.

Алекс тоже умело манипулировал чувствами и эмоциями других людей, но делал это всегда только во благо, а ни в коем случае не во вред. Остаток вечера мы провели вдвоём, поедая доставленный из итальянского ресторана ужин, долго беседовали в тусклом расслабляющем свете свечей о том, куда поедем и что будем смотреть в Европе в следующем году, потом Алекс рассказывал, что за проекты задумал на предстоящий год, и что ему для этого нужно. Когда Лурдес, наконец, заснула крепко и ушла в ночной сон, мы приняли вместе душ и долго занимались любовью, после чего я уснула совершенно счастливая и расслабленная в объятиях любимого мужчины, который мастерски залечил рану, нанесённую доброй сестричкой.

Утром в субботу Николь долго не выходила из своей комнаты, и мы с Алексом наслаждались друг другом уже при свете дня: снова занимались любовью, потом у нас был воскресный совместный класс йоги с инструктором, затем совместный душ, и снова с любовью. Когда появилась Николь, заспанная и явно перебравшая накануне вечером спиртного, мы с Алексом как дети резвились в бассейне, целуясь и гоняясь друг за другом.

Взгляд сестры был неопределённым и странным. Я вышла из воды, не желая провоцировать её зависть, а Алекс остался плавать.

Солнце заливало ярким золотым светом нашу белоснежную террасу и бирюзу огромного переполненного бассейна, излишки воды которого изливались через внешний край.

Алекс рассекал в бассейне с животной грацией, его мощные руки разрезали воду изящными взмахами, чередуя стили браса, баттерфляя и кроля всякий раз, как он заходил на новый круг от борта к борту. Его смуглая спина, разрисованная почти на половину иссиня-чёрным рисунком татуировки, сверкая на солнце стекавшими потоками воды, играя волнами подаренных ему природой мышц, не могла оставить равнодушным ни одно женское существо. Зрелище буквально сшибало с ног, наполняя физическое неимоверным, нестерпимым желанием заполучить близость, испытать восторг тактильного контакта, исследовать каждый изгиб ладонями, покрыть поцелуями смуглую мужскую кожу.

Именно это всё и было написано на лице моей двоюродной сестры Николь. Я не сердилась на неё и не ревновала, потому что знала, её чувства неподвластны контролю. Нельзя просто сказать себе: «Не смей хотеть, не смей желать». Даже более того, Алекс, несомненно, принадлежал к числу тех людей, красота которых настолько поражает и порабощает, что запретить своим глазам смотреть и наслаждаться практически невозможно.

Алекс просил меня оставить его с Николь наедине, когда она появится, поэтому я направилась на кухню варить кофе, само собой, не переставая наблюдать за происходящим на террасе. Подтянувшись на мраморном борту и игнорируя, как обычно, никель высокой лестницы, Алекс вылез из бассейна живым воплощением божественной красоты и мужественности: мокрые волосы, полностью заглаженные водой назад, стекали по шее и спине чёрной сексуальной прядью месте с излишками воды, широченные волнистые плечи и руки, грудь, волосы на ней, брутальные татуировки на смуглой коже, сексуальный живот и узкие бёдра, плотно обёрнутые прилипшей тканью мокрых белых шорт для плавания — всё это сводило с ума, потрясало, влекло, наполняло желанием, вожделением, похотью.

Сестра неспешно, но уверенно направилась к нему, эротично раскуривая тонкую дамскую сигарету. Алекс не позволил ей приблизиться, бросив гневный взгляд и сказав нечто не слишком приятное, судя по тому, как сжались его достаточно полные губы и нахмурились чёрные брови. У них явно завязалась словесная перепалка, я рванула на верхнюю террасу, чтобы послушать, о чём они говорят, оставаясь незамеченной. Видел бы меня кто в тот момент, припавшей к мраморному полу грудью, ведь борты террасы стеклянные, и спрятаться невозможно, лишилась бы я всякой репутации навечно.

— Меня не интересует то, что ты можешь мне предложить — ответил он ровным, спокойным голосом, но таким, который явственно транслировал его мощь и волю, подчинял и ломал собеседника. — Скажика мне, Николь, у тебя фамилия есть?

— Бакалова.

— А по батюшке как? — голос его сделался мягче и игривее.

— Олеговна.

Далее его же голос, ещё более строгий и сухой продолжил на английском:

— Хелен, извини, что беспокою в твой выходной, но мне срочно нужен авиабилет Сиэтл — Новосибирск, на имя Бакаловой Николь Олеговны. Да, ближайший. Будь добра.

— Ты выгоняешь меня?

— Смотри на это как на услугу, ведь я дарю тебе билет.

— За что?

— Видишь ли, вчера вечером я обнаружил свою супругу расстроенной. Этого было достаточно, чтобы ответ на вопрос: «А стоит ли Николь оставаться у нас далее?» внезапно стал отрицательным, — тон Алекса вновь стал ровным, сухим и даже жёстким. Я подумала, что никогда не хотела бы работать под началом босса, общающегося со своими подчинёнными в подобной манере: слишком много строгости и жёсткости, ощущаешь себя ничтожной букашкой в поле действия его воли.

— И ты выгонишь меня из-за того, что твоя истеричная жена наболтала обо мне?

— Не хочу расстраивать тебя, но Лера не сказала мне ничего. За то время, что мы живём вместе, я не видел её такой никогда, а кроме тебя обидеть её так сильно было просто не кому.

— Алекс, ты совершаешь сейчас ошибку, очень большую. Тебе нужна настоящая женщина: жаркая, сексуальная, красивая, такая, которая могла бы насытить тебя, баловать твоё красивое тело, утолять твои потребности изысканно, опытно, щедро, дарить самые разнообразные ласки, любить тебя горячо и с самоотдачей, так, чтобы ты забыл обо всех проблемах, чтобы мир вокруг тебя раскрасился яркими, живыми красками, чтобы ты ощутил вкус жизни и вкус настоящей женщины. Ведь Лера — это жалкое подобие женского естества, у неё кроме пола и способности рожать от женщины больше ничего и нет! От неё веет холодом как от трупа на кладбище!

Алекс молчал, и это молчание болью отозвалось в моём сердце. Неужели её слова задели его, зародили в его сознании идею переоценки меня, наших отношений и нашей жизни? Я начала терзать себя за то, что оставила их наедине.

— Почему ты смеёшься, Алекс?

— Потому что мне смешно выслушивать весь этот бред от такой умной женщины как ты.

— Алекс, ты рассуждаешь, как зомби. Тебе нужно тепло, я вижу это, я ощущаю это кожей, и ты постоянно хочешь секса, ты живёшь им, и это тоже видно и понятно всем. Всем, кроме твоего эксклюзивного выбора — холодной как айсберг Леры!

— Посмотри на меня внимательно и скажи, я похож на человека, у которого мало опыта?

— Что, такой опытный?

— Более чем. И поверь, это не то, чем следует гордиться. И раз уж мы затронули эту тему, будь добра не пытайся соблазнить меня своей наготой: к сожалению, я давно перестал реагировать на обнажённые женские тела. Ты стараешься напрасно.

— На что же ты реагируешь?

— На чувства и эмоции, свои и того, кто мне дорог. Только это.

Через время снова голос Алекса на английском:

— Да, Хелен. Само собой, прямого нет. Через Франкфурт или через Вену, потом Москва? Ок. Николь, выбирай Франкфурт или Вена?

— Я не хочу уезжать!

— Хелен, какой ближайший? Ок, бери его. Спасибо. Николь, твой самолёт вылетает сегодня в десять вечера, летишь с двумя пересадками через Вену и Москву. Стэнтон отвезёт тебя в аэропорт. И да, верни мою кредитку, будь любезна. И скажи, тебя родители не учили, что брать чужие вещи, особенно деньги, это уголовно наказуемое преступление?

— Кристен сказала, ты даёшь карты всем. По-твоему я менее достойна, чем твои бывшие любовницы?

— Ключевая фраза «я даю». Не припомню, чтобы этот жест доброй воли я обращал к тебе.

— Твоя карта лежала на столе в кухне, я решила, ты оставил её для меня, из-за того, что мне Кристен сказала. Извини, сейчас верну её тебе, и скину позже потраченные деньги на твой счёт.

— Не утруждай себя. Считай потраченное Лериным подарком тебе. А я дарю тебе билет домой и прошу больше никогда здесь не появляться.

— Алекс, послушай, не торопись, я могу дать тебе очень многое, гораздо больше того, чем есть у тебя сейчас, — голос Николь дрогнул. — Я могу так вскружить тебе голову, что ты будешь сходить с ума от страсти и взрываться эмоциями во время нашего умопомрачительного секса. Я могу любить тебя так, как не способен никто. И во мне достаточно огня, чтобы разжечь в твоей душе такой пожар, что тебе будут завидовать все вокруг. Я очарую всех твоих друзей и возможных партнёров, ты будешь гордиться мной и поднимешься так высоко, как никто и никогда. Мы оба с тобой горячие, темпераментные и незаурядные. Я — это тот, кто нужен тебе, кто достоин тебя, кто соответствует тебе и твоему образу жизни. Я, но не Лера, понимаешь? У вас нет ничего общего, она топит тебя, разве ты не чувствуешь сам? И между нами уже давно есть влечение, этого не заметит только слепой. Скажи мне, пожалуйста, только честно, ты хочешь меня?

После долгой паузы, Алекс всё же ответил ей:

— Николь, я уже говорил тебе, моя личная жизнь, а особенно её интимная составляющая, это не та область, в которую тебе стоит соваться, а тем более пытаться говорить со мной. Это верх бестактности, ты не находишь?

— Просто ответь мне откровенно, и я уеду, ты хочешь меня?

— Тебе нужен честный и прямой ответ?

— Конечно!

— Не хочу.

— Я не верю тебе. Любому здоровому мужчине нужно разнообразие, а такому, как ты и подавно.

Алекс глубоко вздохнул, потом спустя время тихо, так, что я едва расслышала, ответил:

— В своё время я наелся этого разнообразия до тошноты, как вспомню, так до сих пор дурно делается.

Через время он добавил:

— И знаешь, если предположить даже, что я хотел бы, то это было бы ничего не стоящее желание.

— В смысле?

— В смысле, что я просто, как и любой самец, ещё не метил тебя как самку, и моё сомнительное желание развернуть тебя и грубо трахнуть, просто чтобы отметиться, а потом благополучно забыть о твоём существовании, ничто в сравнении с моим же желанием беречь свою семью, чувства моей женщины и свою верность ей. Понимаешь? Это то, что важно.

— Понимаю, — ответила сестра тихо.

— Скажи, зачем такая умная и красивая женщина как ты, ведёт себя настолько глупо? Зачем ты устроила весь этот цирк? Зачем обидела Леру, да ещё так сильно?

— Алекс! — голос Николь сорвался, она рыдала бурно и искренне. — Прости меня, я наделала ошибок, но я правда, я…

— Молчи. Лучше молчи! — оборвал он её напряжённо.

— Нет! Ты должен, ты обязан знать, да, я люблю тебя, с первой секунды, как увидела. Я хочу тебя…

— Николь, меня это не интересует и не трогает, это твои сердечные тайны, и пусть они остаются твоими.

— Я не могу выкинуть тебя из головы, ты невероятный, Алекс, у меня было много мужчин, но такого как ты больше нет в природе, ты слишком красив, чтобы можно было так легко забыть тебя. Но телом ты только притягиваешь, порабощаешь же своим умом, своим характером, своими жестами, поступками, своей манерой улыбаться и говорить, своим голосом, своей душой, и сердцем, наконец! Я хочу к тебе прикасаться, хочу прижаться к твоей груди и услышать ещё хотя бы раз, как бьётся твоё сердце…

— Николь, остановись, ты делаешь себе только хуже.

— Что, скажи, что мне сделать, чтобы достучаться до тебя?

— Ничего. Ничто не способно меня тронуть ни твои соблазнительные жесты, ни твои искренние слова. Не унижайся, собери остатки гордости и уезжай.

— Ответь на один, последний вопрос.

— Спрашивай. Это последний вопрос, и ты идёшь собирать свои вещи. Ок?

— Ок… Скажи честно, чем она так зацепила тебя?

— Сердцем.

— Это ничего не значащий ответ. Ты нечестен.

— Ещё как честен. Я ответил тебе совершенно искренне, и ничего не пряча. Лера — это любовь с юности, и с первого взгляда практически, тогда, когда не задаёшь вопросов и не ищешь рациональности. Тогда, когда выбирает не разум, а сердце, и ты веришь ему. Моя жизнь, вся последующая грёбаная жизнь, только доказала мне верность этого выбора и не раз. То, что у меня есть сейчас, это самое большое счастье, какое только может быть, и я, признаться, и не рассчитывал на него уже, но мне неожиданно повезло. И вот скажи, зная всё это, стал бы я рисковать тем, что мне настолько дорого, ради одноразового секса «для разнообразия»?

— Нет.

— Иди собирайся. Удачного перелёта.

Вот так быстро и виртуозно Алекс решил мою проблему по имени Николь. А ведь всё могло бы сложиться совершенно иначе… И да, я впервые в жизни слышала, а потом ещё и видела, как плачет двоюродная сестра Николь. Нет, я не ликовала, я думала о том, как же в жизни всё относительно и непредсказуемо. Неоднозначно.

Глава 24

Я никогда не доверяла полностью женщинам, а особенно тому, что они говорят. По этой причине сообщение Кристен на нашей первой совместной вылазке на шопинг о том, что Алекс любвеобилен, огорчило меня, но не затронуло глубоко. Женщины, а особенно отвергнутые (что уж греха таить, ни за что не поверю, что к Алексу она испытывала только дружеские чувства, это в принципе абсурдно), склонны преувеличивать некоторые вещи или же представлять их в выгодном для себя свете. Кристен, несомненно, принадлежала к разряду интриганок, подвида стервозных, и именно это давало мне надежду, что ситуация не так и плоха на самом деле.

Так было до тех пор, пока системность поступления сообщений того же характера из самых различных источников не достигла критической точки. По большей части это были вечеринки, светские рауты, приёмы, аукционы, вернисажи и фестивали, где мы должны были появляться не столько по собственному желанию, сколько по долгу службы Алекса своему детищу, которое к тому моменту постепенно перерождалось в холдинг гигантских размеров. На таких вечеринках меня часто представляли различным джентльменам и дамам, с последними требования этикета вынуждали меня всенепременно перекинуться парой слов. Среди традиционных обсуждений погоды и нарядов с досадной частотой попадались прямые выпады в мой адрес.

Типичный разговор начинался с неизменно одной и той же фразы:

— Oh Gosh, he seems to be really (so deeply) into you!

Вот это «into you» я даже не знаю, как точно перевести на русский. Это и не «влюблён в тебя», и не «запал на тебя», и даже не «одержим тобой». Это что-то вроде «он пустил тебя себе по кожу», так что ты владеешь им сегодня, сейчас. И дальше, в зависимости от того, как настроен был собеседник к беседе в целом и моей персоне в частности, добавлялось следующее:

— It's cool!

— It's strange!

— It's unexpected!

— It sucks![9]

Затем всегда, независимо от возраста, воспитания и благосостояния, в той или иной форме деликатности добавлялась одна и та же мысль:

— Ты ведь знаешь, что он пол города перетрахал?

На что я, по обыкновению, отвечала:

— Да, конечно, и меня это заводит!

С юмором, но не без боли.

Иногда, когда мы оставались наедине, я смотрела на него, на его красивое лицо, мальчишески непокорные волосы, мягкие и даже нежные черты лица, его влекущие, всегда светло розовые, будто чистые и никем не тронутые губы, которые почему-то ассоциировались у меня с зовущей целомудренностью, но никак не с распущенностью, извращённостью, растлённостью, всякий раз теперь меня страшила мысль, что человека рядом со мной я, по большому счёту, не знаю…

А что, в самом деле, мне было известно о нём? Только то, что рассказывали другие люди, и хорошо, если это была Мария. Марк знал очень многое, если вообще не всё, но был нем, как рыба. Несмотря на свою напускную шумность и балагурность, даже несерьёзность, тайны хранить он умел как никто.

Примерно спустя полтора года после того, как мы стали супругами, осознание того, что Алекс переспал с огромным числом женщин, стало наполнять моё предательское воображение картинами его близости с другими, многими, и это причиняло боль и вызывало отвращение.

Мне нужна была помощь, какое-нибудь слово или фраза в его оправдание, что-нибудь, что дало бы мне защиту от разъедающей душу ревности, и, конечно, дать это лекарство мог бы мне только сам Алекс.

Однажды я не вытерпела, и, наблюдая за ним, лежащим в нашей постели с планшетом в руках, сосредоточенным на графиках колебаний курсов акций его компаний, заметила:

— Когда ты звал меня замуж, ты не признался, как много женщин было у тебя.

Ресницы его нервно дрогнули, быстрый взгляд искоса коснулся моего бедра и вновь вернулся в состояние деловой сосредоточенности, спокойный голос ответил:

— Когда я сделал тебе предложение в первый раз, ситуация была намного лучше и ровнее. Но ты тогда не согласилась, и я рассчитываю, что это даёт мне повод надеяться на снисхождение. В любом случае, если бы ты спросила меня, сожалею ли я об этом, я бы ответил, что да и очень. Но лучше бы ты поставила свой вопрос так: занимался ли ты любовью до меня? Тогда я совершенно искренне ответил бы, что ты у меня первая и единственная. Ты ведь знаешь разницу, не так ли?

— Наверное, да.

Стало ли мне легче? Не знаю. Алекс не из тех, кто станет врать, или выкручиваться в своё оправдание. То, что он сказал мне, действительно имеет возможность быть только правдой и больше ничем. Он занимался любовью только со мной, разве этого не достаточно? А то, что его тело было достоянием чуть ли не общественности, как и его интимность, разве имеет какое-либо значение?

Будем откровенны — имеет, и ещё какое. Но что парадоксально, чем сильнее я это понимала, тем глубже погружалась в чувство к нему, более похожее на зависимость, нежели на то, что называют любовью.

Его хотели все. Все, без исключения. И это действительно добавляло ему своеобразного шарма, делая ещё более желанным, нежели он был сам по себе, со своей внешностью и душой.

* * *

У Алекса становилось всё больше работы. Однажды я стала свидетелем одной из его деловых бесед, из которой выяснила, что он перерос просто строительный бизнес и стал настоящим дельцом, потому что речь шла уже о покупке нефтяной компании в России. Потом выяснилось, что таких компаний у него много и по всему свету, и не только нефтяных.

Я сказала ему тогда:

— Что же ты, больше не занят любимым делом?

Он ответил:

— Деньги сами под ноги плывут, глупо не нагнуться и не поднять их. Это всего лишь деньги. Тебе это неприятно?

— Раньше ты был особенным, одухотворённым юношескими мечтами и идеями, и твоя жизнь и деятельность текли в этом русле. А теперь ты стал как все, просто делец.

Настанет момент, когда мне станет жутко стыдно за эти слова. Тогда Алекс мне не сказал ни слова, он просто делал своё дело.

Так как прошло уже больше года, после того, как мы делали скрининг, пришло время повторить его. Мне пришлось одной ехать за результатами, поскольку Алекс был слишком уж занят своей работой. На этот раз, я, Слава Богу, не была беременна, а Алекс болен. Но Тони не хотел отпускать меня, заявив:

— Есть разговор.

— Я вся во внимании.

— Валерия, ты никогда не задумывалась о том, что твой муж слишком уж легко и быстро вылечился от рака, прямо как по волшебству!

— Быстро? Легко? Ты ничего не путаешь, Тони?

— Поверь моему опыту, именно быстро и именно легко!

— Ну, допустим.

— А о причинах этого ты размышляла?

— Какое это имеет значение?

— Громадное.

— Я думаю, причина в его эмоциональном состоянии на тот момент.

— Причина в его голове. Я как врач тебе это заявляю. У него крепкое, здоровое тело, и болезнь, которую вы так легко победили, родилась не в его теле, а в его душе. Ты вылечила ему душу, и болезнь отступила, заболеет его душа снова и болезнь вернётся. Пока у вас всё хорошо, можешь не переживать так сильно, он не заболеет.

— Это понятно всё, но меня, честно говоря, удивляет твоё внимание к просто одному из многочисленных пациентов вашей больницы.

— Ты ошибаешься на этот счёт и очень сильно. Алекс не только мой пациент, но и мой партнёр.

— В каком смысле?

— В том смысле, что он оплачивает лечение тем людям, у кого нет страховки и времени ждать, пока фонды подготовят нужные документы, справки, отчёты и тому подобное. Иногда болезнь развивается так быстро, что нельзя терять ни недели, а бюрократические проволочки могут занять месяцы. В этих случаях платит всегда Алекс, уже многие годы. И не только в нашей больнице. Когда-то он помогал только детям, но с ростом его доходов растут и наши возможности. Ты не представляешь себе, сколько жизней он спас, и эти люди не имеют ни малейшего представления о том, кто им помог. Я преклоняюсь перед этим человеком и хочу, чтобы он жил сам и помогал другим как можно дольше.

Я была ошарашена, но выдавила:

— Если вы так дорожите им, что же дали ему врача, который едва не угробил его?

— Это была чудовищная ошибка и наши внутренние коллизии, кулуарные бои, так сказать. Слава Богу, ты оказалась неподалёку, — он улыбнулся примирительно.

— Да уж. Чего мне это стоило!

Алекс не переставал удивлять. Зарабатывает гениально, тратит милосердно. Может он святой?

Нет, не святой.

Часть 3

Не дай совратить себя с пути неправедного! Добродетельный ты будешь невыносимо скучен. Это то и злит меня в женщинах. Обязательно им подавай хорошего мужчину. Причем, если он хорош с самого начала, они его ни за что не полюбят. Им нужно полюбить его дурным, а бросить — до противности хорошим.

Оскар Уайльд

А что вообще такое верность? И её другая сторона — измена? Я сама изменила когда-то, причинила невыносимую, разрушающую боль родному человеку, ведь к тому моменту мой муж Артём был пусть не любимым, но родным, и таким делали его поступки!

Теоретически, если бы меня выдернули из адского цейтнота лет эдак в 20 и спросили, соглашусь ли я жить так же шикарно, как сейчас, но при условии, что мой официальный и законный спутник, моя вторая половина, то есть муж, будет изменять мне, я ответила бы не задумываясь, что да, конечно же, я соглашусь. Мало того, при этом ещё и буду считать, что мне крупно повезло! Это цинично и до безобразия меркантильно, но лиха в свои 19 я хлебнула сполна и потому не разделяла ложных романтически-лирических стереотипов.

Но на деле всё оказалось намного сложнее. Если к предыдущему вопросу добавить такую маленькую деталь, как имя «Алекс», положительный ответ становится невозможен… Почему? Да потому что за деньги можно и наплевать на мужа, который вам не сильно дорог, не очень интересен, или же просто безразличен. Но если муж — это Алекс, человек-желание, мужчина-мечта, невероятный сексуальный партнёр и парализующий своей внешностью красавец, лицезрение коего давно уже превратилось в наркотик, то его измены и, как следствие, отсутствие времени и внимания уже не просто ранят, они способны убить. Под тяжестью большого чувства человек превращается в уязвимое и безоружное нечто, для которого измена перестаёт быть просто рядовым фактом. Если в первом случае нашей дилеммы это не более, чем секс благоверного с другой особью женского пола, то во втором, он превращается в разрывающий душу акт с ласками и нежностью, теми, которых вам так не хватает, вашими ласками и вашей нежностью, отобранными у вас и подаренными другой женщине. Если в первом случае измена — это лишь повод надавить на мужа и сделать его объектом манипуляций, то во втором, вы не можете ни думать, ни помышлять ни о чём, поскольку ваше сознание, ваша душа и ваша сущность порабощены болью, ревностью и нестерпимыми муками настолько, что вы едва можете дойти до кухни и налить себе стакан воды. Ни о каком продуктивном мышлении не может быть и речи, сейчас вы — растение, просто нечто материальной формы, не наделённое ни волей, ни силой, ни способностями что-либо решать и предпринимать.

Вот это — классический случай, когда теория не совпадает с практикой. Условия задачи те же: достаток, дети, изменяющий муж. Ответ совсем иной: бежать без оглядки, спасаться от адской боли, терзаний, сожалений, унижения, тоски, духовного упадка, отказаться от всего и спешить спрятаться хоть куда-нибудь, только бы не думать о дальнейшей жизни, ведь жить-то почему то совсем не хочется… А зачем материальное тому, кто не хочет жить?

Глава 1. Габриель

Grizzly Bear — Slow Life

Мне 33 года, дочке Лурдес полтора года уже. Алекс работает очень много, так много, что мы почти не видимся. Он уезжает часто и надолго. Мы живём почти порознь. Он говорит, что у него масштабные, сложные проекты, закончит их и жизнь наладится. Но мы теперь почти не спим вместе. В этой точке моей жизни секса не было больше двух месяцев. Это о многом говорит, не так ли?

Женщин вокруг Алекса всегда было много, и я так и не научилась адекватно к этому относиться. Они не просто находятся в возмутительной близости к нему, они страстно желают его, это написано на их лицах, это угадывается в их жестах, они все и всегда стремятся прикоснуться к нему, и это убивает. Да, я ревнивая. Не выношу чужих прикосновений к своему телу и тому, которое принадлежит мне по закону.

Габриель — родная сестра Кристен, да та самая, которая таскалась везде за ней. Только теперь на ней нет очков, она сменила джинсы на платья, косу на распущенные локоны, её грудь выросла с первого до почти четвёртого (тут на клавиатуру брызжет моя слюнявая зависть), у неё такая гладкая от природы кожа, что лоснится как шёлк, она смуглая, перламутровая и её хочется гладить. Габриель с детства влюблена в Алекса. Ну конечно, в кого ж ещё ей было влюбиться, будь я на её месте, и меня совершенно точно постигла бы та же участь. Выяснилось это мною почти сразу: в один из вечеров сразу после своего переселения в Штаты я наблюдала за честной компанией на террасе недоумевая, потому что в тот вечер Алекс работал, и мне совершенно не было ясно, какого чёрта все эти люди делают в моём доме, на моей террасе. Вдруг Алекс неожиданно вернулся, они начали шутить, смеяться, ну как обычно, и я заметила, что очкастый подросток не сводит с моего красивого мужа глаз. Так же было и в следующий раз, и потом тоже, всегда. Мне было забавно за этим наблюдать, очкастая девочка в буквальном смысле ела моего мужа глазами, жадно, ненасытно. Было забавно, да, только я не знала насколько «забавно» это окажется в будущем.

Теперь ей 18, скоро уже 19 лет и она стала совершенно другая: знойная, красивая, свежая, чистая. У неё нет отбоя от кавалеров, но она отшивает всех и смотрит только на Алекса. Он при встрече нежно целует её в щёку и, кажется, ни о чём не подозревает, а она взмахивает ресницами и дарит ему невероятно нежный, сексуальный взгляд. Я наблюдаю за этим с поистине стоическим терпением. Габриель далеко не единственная, кто так смотрит на него, что же мне всех женщин истребить?

И вот у меня не было секса почти 2 месяца. Кто виноват? Габриель или кто-то другой? На роль кого-то другого я сходу назову три десятка имён не останавливаясь, и это будут только самые вопиющие случаи с поглаживанием его волос на груди в районе раскрытого ворота рубашки, нежным разминанием его бедра наманикюренной изящной рукой, шептания пухлыми губами интимностей ему на ушко, кокетливо сексуального отпивания из его бокала, ласкания волос на его буйной и невозможно, до истомы в животе, сексуальной голове, я сама не могу устоять, хоть и было время, когда я запускала туда свои руки каждый день и по нескольку раз… Но всё это в прошлом. Да, я знала, всегда знала, что всё закончится. Вопрос был лишь в том, когда это случится, и нужно отдать должное — продержалась я довольно долго, честно, и не рассчитывала на такой срок. По моим прогнозам это мог быть максимум год, но их прошло почти три уже… Неплохой результат, в целом… Но, как больно, как же больно, невыносимо, нестерпимо… Я хожу как зомби по дому, не могу ни готовиться к своим экзаменам, ни заниматься детьми.

Некоторые дни нашей жизни канули в бездонный колодец памяти, а некоторые запечатлелись в ней как дизайнерские открытки. Это был один из тех дней, вернее даже, это был вечер. Это был до безумия красивый и грустный вечер, закат, солнце уже село, небо залито невероятными оттенками жёлтого, оранжевого, пурпурного, небо отражается в море, полный штиль. Море как зеркало, огромное зеркало, которое, не содрогаясь, отражает все перипетии наших судеб, годы летят, люди рождаются, люди умирают, остаются другие люди, а море всё отражает и отражает бесстрастно картины нашего быстротечного бытия. Я сижу в одной майке за столиком на крытой террасе, хотя сейчас июль, мне уютнее в доме. Я пытаюсь учить свою математику, мне нужно сдать экзамен, но мой мозг отказывается обрабатывать входящие числовые данные. Мой мозг в прострации… У него защитная реакция, он отключён, чтобы не думать о том, о чём я заставляю его думать — о нашем с ним будущем. Ведь нужно что-то решать.

Мне вспомнились слова Алекса про развод «ЕГО НЕ БУДЕТ». Господи, как непостоянны мужчины! Мы, женщины, знаем об этом, но всё равно верим им. Что же это? Ведь я то не верила, все эти годы я ждала приближения этого события как неизбежной катастрофы, ждала но не готовилась, знала, что бесполезно. Я почти уверена, что это Габриель. Чёрт, будь я на его месте, я сама бы не удержалась — столько секса и желания было в её смуглом теле и рыжеволосой голове. Конечно, это она. Моложе меня ровно на 14 лет, свежа, как первая майская роза. Куда мне, три раза рожавшей с больными почками и ещё кучей проблем до неё! Мы бегуны на разные дистанции!

BIRDY + RHODES — Let It All Go: https://www.youtube.com/watch?v=6u0DGIh3wLA&index=9&list=RDsm3p4vHT-7s

И вот, в тот вечер Алекс внезапно вернулся. Его не было больше месяца. Вошёл на террасу и сел напротив меня. Он смотрел мне прямо в глаза, и я не могла понять, что в них. Я ждала, что он заговорит о разводе, но он молчал. Я тоже. Честно говоря, мне было, что сказать, но боль так истерзала мою душу, что я боялась разрыдаться, а это уже унижение. Для меня нет ничего хуже унижения. Поэтому мы молчали оба. Я забрала свой взгляд первой, не выдержав этой пытки, и устремила в сторону моря, а Алекс встал и ушёл к детям. Ночью он не приходил в спальню, уснул в детской в одной постели с Лурдес.

Я поняла, что это конец. Но как уйти и не поговорить, так же нельзя. Я написала ему СМС с датой и местом нашего судьбоносного разговора. Он ответил тем же способом, что явится непременно.

И вот мы сидим у окна за столиком ресторана «Париж», за окнами спешит быстротечная городская жизнь, но у нас, в нашем маленьком мире, нависшем над кованым столом с белой льняной скатертью, время остановилось.

Я никак не могу начать разговор. Я — одна гигантская, выжженная кислотой рана и сейчас меня начнут посыпать солью. Я изо всех сил стараюсь не делать собачьи глаза.

Алекс жалеет меня и начинает первым:

— Ты изменилась.

— Ты изменил меня.

— Я не хотел этого.

— Никто не хочет, некоторые вещи происходят сами собой.

— Это верно.

Молчание, опять долгое и густое, как кисель.

Наконец, я собираю всю свою волю в кулак, самое главное для меня сейчас — держать под контролем слёзы:

— На самом деле всё изменилось и пришло время, я думаю, менять правила игры.

Его лицо вытягивается.

— О чём ты?

— Ты знаешь, о чём.

Опять молчание. На этот раз снова он начинает:

— Почему?

— Мы уже озвучили это: всё изменилось.

— Я не позволю.

— Боюсь, я не вижу надобности спрашивать.

— А Лурдес?

— Конечно, она будет с матерью, ты же знаешь.

— Ошибаешься.

— Детям с матерями лучше.

— Не в нашем случае.

Я не поняла, на что он намекает, так как вроде бы я была ей неплохой матерью, и решаю, что, вероятнее всего, он говорит про деньги, ведь все его жёны уходят ни с чем. Отвечаю на этот намёк:

— Мне ничего не нужно. Я заберу только дочь.

— Я не отдам.

— Это бесчеловечно.

— А ты сама человечно поступаешь?

Я снова не могу понять его намёка. Может он хочет, чтобы я терпела его измены, и мы жили как рыбки в аквариуме у всех на виду, женатые, но не муж и жена — ради ребёнка. Говорю:

— Это не мой вариант.

Двусмысленный ответ, до меня это доходит только потом. Вдруг Алексу приходит СМС, он читает, на лице его невероятное напряжение и злость. Он встаёт и, уходя, бросает мне.

— Бери, что хочешь, дочь не получишь!

Я в ужасе и шоке. Если я от кого и ожидала такое, но только не от Алекса.

Бреду по Сиэтлу. Мысли, мысли, мысли. Захожу в большой парк — брожу по аллеям, пытаюсь принять очень важные решения и выстроить цепочку своих действий, обдумываю их последовательность, очерёдность. Это очень важно сейчас, сделать всё правильно. Сажусь на скамейку и слушаю восхитительную музыку. Ребята поют под гитары с усилителем старые романтические песни. У них выходит красиво, необычайно красиво для уличных певцов. Внезапно решение приходит ко мне само: «Гори синим пламенем эта Америка! Я еду домой! Домой! Домой!» У меня будто тяжкая ноша сорвалась с плеч и сразу в пропасть. Мне стало легче, я вдохнула воздух ртом, Господи я задыхаюсь ментально, эмоционально и физически. «По делом тебе, дура, прочувствуй, наслаждайся. Теперь ты знаешь, что ты сделала с Артёмом. А ведь дети ещё при тебе». Льются слёзы, заливают меня. На меня смотрят прохожие, а мне так плохо, что даже не стыдно. Ловлю себя на мысли, что это не любовь, это болезнь, а от неё надо уже лечиться, и тут лучше работают радикальные методы.

Именно такой, иррационально-радикальный метод и пришёл мне на ум пару мгновений назад. Я знаю, что сделаю. Я вернусь к бывшему мужу, ведь запасной аэродром уже заготовлен перепиской в Фэйсбуке. Артём так и не переехал в Штаты, гордость не позволила, и я уважала его за это. Дети ездили к нему 2 раза в год, Артём не женился, жил один, и когда я поделилась с ним своими невзгодами, он сам написал: «Возвращайся домой. Я буду ждать тебя и детей. Пусть это будет нам уроком».

Так я и сделаю. Хватаю только детей и сразу в аэропорт. Пока этот сукин сын опомнится, я буду уже дома, и пусть попробует забрать ребёнка оттуда. В больном или радостном угаре я и думать забыла, что у Лурдес только американский паспорт, и что Алекс может затребовать её по закону в любое время.

Артём встречает нас тепло, теплее некуда. Похоже, все довольны. Мы успокаиваемся и, лёжа в постели после акта любви, обнимаемся. Артём говорит:

— Настройся отдать ему Лурдес.

— Почему это?

— Ты же знаешь, он всё равно заберёт её, у него столько денег, что он купит всех.

Тут я подумала о том, что, наверное, не стоило оставлять свои карточки на кровати у Алекса. В тот момент мне хотелось бросить ну хоть один гордый жест. Теперь я уже жалела об этой глупости — сама же лишила себя обмундирования и снарядов в предстоящей войне. Да, конечно, он заберёт Лурдес, я ничего не поделаю с этим. Тогда какого чёрта я сбежала и припёрлась сюда? Почему не стала разводиться с ним в Штатах? Там, мне хотя бы назначили график встреч с дочерью по суду, и может быть досталось бы какое-нибудь жильё. Я поняла, каких глупостей натворил мой воспалённый от обиды и ревности мозг. Меня снова залили слёзы и злость на саму себя, на свою бесконечную глупость.

Kodaline — High Hopes

Дни ползли в полнейшем страхе, буквально в оцепенении: я ждала, что люди Алекса из его службы безпасности во главе со знаменитым своей жестокостью Пинчером явятся в своих чёрных костюмах за моей дочкой, заберут её, и я только беспомощно буду рыдать им в след. Так прошла неделя, но чёрных костюмов не было. Я подумала, может, Алекс не вычислил меня. На самом деле, конечно, он мог догадаться, но, чтобы проверить, нужно было съездить в Кишинёв, а он ведь так занят. Прошла ещё неделя, и тишина. Я стала успокаиваться и решилась впервые выйти с Лурдес на прогулку. Мы забрали Соню из школы, потом поели мороженого, отметили её первый день в учебном заведении, потом погуляли в парке. Соня сокрушалась, как ей всё тут не нравится, и как же ей хочется домой, что в школе дети злые и учительница накричала на неё в первый же день. Я всерьёз не знала, что отвечать ребёнку: масштабы последствий моих необдуманных поступков разворачивались передо мной с неумолимой стойкостью.

Мы почти подошли к дому уже, когда к нам приблизился чёрный Porsсhe. В груди всё сжалось и окаменело. Алекс вышел и двинулся мне навстречу, я рванула что было сил к дому, он поймал меня, но я вырвалась, он снова поймал, на этот раз только за руку, и не сразу я услышала:

— Не бойся, мы только поговорим. Успокойся, остановись. Я НИЧЕГО не сделаю.

Все мои эмоциональные фоны были раскалены до предела, душа вопила звериным воем, всё смешалось во мне: страх потерять ребёнка, младшего, родного, любимого, животная радость от лицезрения объекта моих сексуальных и душевных чаяний, боль от унижения, потребность касания и любования, ненависть за предательство, жажда его любви и ласки, его внимания, злость за крах моего мира. Всё это кипело во мне как в котле ведьмы…

Только Алекс мог бы утихомирить меня, что он и сделал: он просто смотрел мне в глаза и повторял, как мантру:

— Я не сделаю тебе ничего плохого, ты это знаешь. Я не причиню никакую боль ни тебе, ни Лурдес, она будет с тобой, успокойся, всё хорошо. Мне нужно только поговорить с тобой, мы только поговорим!

Я поверила, я остыла. К тому же меня отрезвила мелькнувшая в окне фигура Артёма, я думала, он выбежит помочь мне… но он этого не сделал, время шло, он не появлялся. НЕ сразу, но до меня дошло, что он либо хочет избавиться от Лурдес, либо просто боится Алекса. Мне стало тошно, особенно при мысли, что мы с ним спали вместе в эти 2 недели.

Я поняла, что буду решать проблемы с Алексом один на один, что никто не придёт мне помогать, никто. В этой ситуации мне просто ничего не оставалось, кроме как довериться ему.

И я хотела поговорить с ним, но… меня стошнило. Не знаю, что это было, такое чувство, что вся чёрная боль со всеми страхами вышла из меня таким образом.

А Алекс… Алекс уже держал Лурдес на руках и заботливо придерживал мне волосы, чтоб я их не запачкала. Алекс — это нечто.

— Видишь, что ты делаешь с собой, одни глаза на лице от страха. Разве я когда-нибудь причинил тебе вред?

— Ты сказал, ты заберёшь Лурдес, я знаю, ты можешь, ты всех и всегда покупаешь.

— Тебя тоже я купил?

— Меня нет.

— Ну вот видишь, ты сама себе противоречишь. А это означает, что ты не права. И ведёшь ты себя неправильно. Всегда можно договориться, всегда и всё можно решить мирно!

Он был мягок, как никогда, и смотрел на меня почти с любовью. Я догадалась, что он играет, ему нужно убедить меня сделать так, как он считает нужным. Чтобы я была посговорчивее, он превратился во внимательного и ласкового Алекса, такого, которого я уже не видела многие, многие месяцы…

Мирное решение заключалось в следующем: я возвращаюсь с детьми и Артёмом в дом на берегу, Алекс уходит, но может видеться с Лурдес, когда захочет. В материальном плане его устроят любые варианты, но при условии, что я не выхожу замуж за Артёма, в обратном случае, имущество будет оформлено только на детей, причём всех троих. Всё чётко, как в офисе, при обсуждении контракта.

Это было ГОРАЗДО лучше, чем то, что я нарисовала себе и поэтому согласилась. К красивой жизни привыкаешь быстро, я успела лишь немного похандрить по былой обеспеченности, и вот она снова возвращалась ко мне, но… НО В КАКОМ ОБЛИЧИИ!

Глава 2

Любить глубоко — это значит забыть о себе.

Жан-Жак Руссо

Amber Run — 5AM

Если когда-нибудь вы видели медузу на пляже, которую выкинуло волной, и которая медленно разлагается и высыхает — это то, что будет происходить со мной в ближайшие годы. До сих пор не могу до конца осознать, как я пережила это, как я выжила…

Спустя два месяца я просыпаюсь утром в спальне, в которой не спала ни одна женщина, кроме меня, и в которой вместо Алекса теперь был Артём. Я считала, что Артём навсегда останется мне близким человеком, мы прожили вместе долгие годы, пережили бури, родили двоих детей, у нас были мечты и планы когда-то. Но оказалось, это не так. Мы — чужие, он больше не мой человек, и, что самое страшное, я постепенно начинаю понимать то, что он никогда и не был моим. Как случилось, что мы соединились, да ещё так прочно?

Я просыпаюсь от шума, выхожу на террасу и вижу, справа от нас кто-то купил участок и взялся строить дом, небольшой, явно меньше нашего. Рабочие отбойными молотками равняют скалистую поверхность для фундамента и террасы. Пыль столбом и грохот невыносимый просто.

Я звоню и жалуюсь Алексу, слышу в ответ:

— Хорошо, я поговорю с рабочими, чтобы с утра делали какую-нибудь другую работу.

— Что это значит?

— Это значит, что я строю себе дом по соседству. Согласись, это отличная идея — Лурдес будет близко к обоим родителям.

Следовало ожидать чего-то подобного от Алекса. Это было в его духе, поэтому я даже особенно не удивилась и… обрадовалась! Да, я безумно обрадовалась, теперь я смогу видеть его чаще. Хотя бы это, хотя бы видеть. Ведь я… любила его…

Дом Алекса строился быстро, на всё ушло около трёх месяцев. Американские дома возводятся вообще очень скоро, ведь их не из камня строят, как у нас, а из готовых сэндвич-панелей. Алекс строит свои дома по своим собственным технологиям, где главное — экологичность и экономичность, поэтому в них много стекла. Дом Алекса оказался не менее красивым, чем мой, но раза в три меньше и только с одной небольшой террасой. Похоже, он не собирался устраивать вечеринки у себя. Ещё около месяца рабочие доделывали нюансы отделки, ещё пару недель — ландшафтные работы. Дом готов. Дом ждёт его. Но, где же он?

Я ждала его приезда каждый день, мне нужно было видеть его, и у меня уже развилась стойкая зависимость, потребность в его лицезрении. Я испытывала отвращение к себе, да, потому что это было как раз то, что он так ненавидел, не терпел, презирал. У него были свои странности, и это была одна из них: однажды он признался мне в том, что чужие взгляды словно выпивают его, он страдал, физически страдал от разглядываний. И его по настоящему интересовали лишь те люди, кто видел в нём личность, характер, его темперамент, но главное не внешность. Он не понимал, что его красота — это наркотик для других людей, и мужчин и женщин, попробовав однажды уже не можешь отказаться, испытываешь изнуряющую потребность, нестерпимый голод любования им.

Мы практически не пересекались, не виделись вообще. Алекс приезжал к детям только тогда, когда меня не было дома, для этого он и попросил меня составить своё расписание и дать ему сразу после моего возвращения из непутёвого бегства. Я каждый день уезжала утром на свою учёбу, возвращалась после обеда, иногда ближе к вечеру.

Артём, ошалевший от внезапно обрушившегося на него достатка, даже и не думал работать, и это очень удручало меня, отвращало от него далеко и безнадёжно. Мои карточки при мне, счета больше не пополняются, но денег там скопилось за годы жизни с Алексом на 300 лет сытой жизни вперёд. Я ими не пользуюсь принципиально. Поэтому расходы на содержание моего дома и Эстеллы Алекс оплачивает сам. Разворачивается непростая и какая-то плохо пахнущая ситуация, но я изменить не могу ничего, только уехать обратно, а эту глупость я уже делала.

Я сижу за барной стойкой в кухне, обдумывая это и разглядывая новую мебель. Вообще, после своего возвращения я не узнала нашу кухню и спальню, они были полностью другими, другая мебель, другие предметы, другая техника, и исчезла панель с аквариумом, вместо неё теперь нет ничего.

В кухню входит Эстела. Я спрашиваю:

— Эстела, ты не знаешь, почему Алекс убрал аквариум?

— Знаю, — она мнётся, я вижу, и недобро смотрит на меня. Не хочет разговаривать явно.

— Так почему же?

— Он разбил его.

— Разбил?! Как он умудрился?

Она отвернулась и молча достаёт продукты из пакета, укладывает их на полки холодильника. На продукты и прочую дребедень она получает деньги тоже от Алекса.

— Эстела, почему ты не хочешь говорить со мной?

— Вам показалось, сеньора.

— Расскажи, как Алекс аквариум разбил.

— Он взял большой стул и разбил его, и всё остальное тут тоже разбил и сломал.

Я оторопела.

— Он был очень зол… я испугалась и спряталась в своей комнате. А он ещё наверху в спальне всё сломал. Я очень боялась, никогда не видела его таким! Потом он вышел на террасу и подошёл к краю бассейна, — тут она разрыдалась, — слишком близко к внешнему краю, я испугалась и выбежала, я взяла его за руку и попросила не делать это, это такой грех! Он плакал, он так плакал!

На меня будто упала бетонная плита и придавила так, что я совершенно потеряла способность соображать. А она продолжала:

— Он так вас любит! Он так вас любит, я сколько живу ещё не видела, чтобы мужчина так любил! А вы бросили его!

— Ты многого не знаешь, Эстела, — еле выговорила я, абсолютно подавленная.

Потом добавила:

— Он любит не меня, а свою дочь. Я забрала у него дочь, поэтому он так взбесился, но на него это совершенно не похоже… Он ведь всегда такой сдержанный, спокойный, рассудительный…

Эстела посмотрела на меня с мудрым осуждением и не сказала ничего. А я подумала, почему же он плакал, и почему стоял у края бассейна, там ведь скалы, если бы он оступился или… прыгнул, он не выжил бы, это точно… Впервые в моё сознание закрались сомнения в моих выводах о нём, сделанных ранее, впервые я допустила, что могла и ошибиться…

Внезапный шум заставил меня выйти на террасу. Это был Алекс, он приехал в свой новый дом и был не один, с ним была… Габриель! Габриель и живот, месяцев на 4–5 беременности. Внутри меня что-то оторвалось и улетело в Космос. Кажется, это была моя душа…

Глава 3. Габриель

James Bay — Hold Back The River: https://www.youtube.com/watch?v=mqiH0ZSkM9I&list=RDsm3p4vHT-7s&index=14

Прошёл ещё год. Мне 34 года. Я окончила учёбу с блеском и мне предложили место младшего преподавателя на практических занятиях по алгебре на первых курсах. Я занимаюсь любимым делом, я отлично зарабатываю и больше не пользуюсь финансовой поддержкой Алекса. Артём занимается программированием, кажется, он, наконец, нашёл себя. Мы продолжаем жить в доме на берегу, но у меня уже есть планы и на этот счёт. В свободное время я занимаюсь йогой и работаю над своей диссертацией: «Некоторые методы проекционного типа численного решения одного класса слабо сингулярных интегральных уравнений». Интегральные уравнения возникают при математическом описании разнообразных механических, физических и других процессов, но, несмотря на значительное продвижение в этой области, методы их приближенного решения исследованы еще явно недостаточно. Этим исследованием я и занимаюсь и поглощена им полностью. Это будет моей гаванью умиротворения и смыслом жизни в течение нескольких последующих лет.

На моём лице всегда горит неоновым светом яркая вывеска удовлетворения, благополучия и покоя. За нею — разбитое сердце, изнемогающее от боли. У Алекса родилась ещё одна дочь — Анабель, он сам дал ей имя. Мои любимые Габриель и Анабель — так он называет своих жену и дочь. Он много работает, как и прежде, но всегда находит время для детей, причём всех, и тех, которые не имеют к нему отношения тоже. Мои дети любят его всем сердцем, и от этого мне ещё тяжелее. Мы видимся редко, но видимся — в основном на совместных вечеринках. Его лицо, как мне кажется, тоже выражает умиротворение и покой, похоже, он доволен жизнью, получил то, что хотел. И это дала ему Габриель, бывшая очкастая угловатая девочка, которую никто не замечал. И всё-таки это оказалась Габриель, моя интуиция меня не подвела, что-то всегда шептало внутри меня, что он выберет её рано или поздно. Так и случилось, и, кажется, они счастливы. Он относится к ней с теплом и нежностью, той нежностью, в которой купалась когда-то я… моей нежностью.

Я вижу, как Алекс ласков с Габриель, как его рука гладит её волосы или талию, как его губы целуют её лоб, и представляю себе не нарочно, это выходит само собой, как он занимается с ней любовью, и это доводит меня до исступления. Моя личность парализована этой зависимостью, этим чувством к нему, которое страшно назвать любовью. Это похоже больше на болезнь, злокачественную хворь, которая съедает меня изнутри. Я изо всех сил стараюсь отпустить этого мужчину из своего сердца, но оно держит его крепкой хваткой, так же самозабвенно, как сам он не выпускает руку Габриель из своей…

У нас часты вечеринки с его и моими друзьями, мы устраиваем их чаще на нашей террасе — она больше, и у Алекса нет бассейна. Я не любитель вечеринок, но сейчас я обожаю их, ведь для меня это единственная возможность видеть его. Люблю его бесконечно, безмерно, безгранично, люблю тихой больной любовью. Мне кажется, я достаточно хорошо скрываю свои чувства, и никто ни о чём и не подозревает…

Главное для меня сейчас — хотя бы иногда, хоть изредка, пусть издалека и мельком, но видеть его… Стараюсь делать это незаметно, украдкой: я любуюсь им, его телом, его руками. Я мечтаю о нём, смотрю на его волосы, когда он беседует с кем-нибудь и представляю себе, как мои пальцы купаются в его прядях, почти ощущаю их мягкость и восхитительную нежность. Я обвожу взором контуры его нежных губ и касаюсь их мысленно своими лишь слегка, так, чтобы он ничего не почувствовал. Я мечтаю дотронуться до него, но это абсолютно невозможно, ведь он, похоже, избегает меня. Он приходит к детям только тогда, когда меня нет, он решает бытовые вопросы через Артёма, Эстелу, деловые и финансовые — через своего адвоката. Я забыла, когда мы в последний раз разговаривали с ним. Ах да, это было на мой день рождения, пол года назад. Он сказал:

— Поздравляю тебя. Желаю тебе счастья.

Улыбнулся и посмотрел в глаза, да один единственный раз он посмотрел мне в глаза тогда. Я не вижу его взглядов больше. Совсем. Их просто больше нет, как и какого-либо интереса ко мне с его стороны. Это трудно выносить. Очень трудно. Нет таких слов, которые могли бы передать эту изнуряющую боль. Теперь я во всей полноте переживала то, что переживали сотни (или тысячи?) его бывших, или никогда не бывших, но просто влюблённых… Моя душа истерзана, в меня будто попал метеорит и выбил огромный кусок ткани, во мне зияет дыра, но я почему-то ещё дышу, ещё живу, ещё вижу… вижу его. Я рана, огромная рана, я кислотный ожог, я продолжаю разлагаться на атомы, я уничтожаю себя медленно, но уверенно я иду к концу…

Birdy — All You Never Say

Однажды мне довелось случайно столкнуться с объектом моих душевных мук и чаяний в даунтауне Сиэтла. В тот день утро залило наш дом по-зимнему мягким золотым светом — явление крайне редкое в обыкновенно пасмурном и депрессивном Сиэтле. В то утро я проснулась с чувством, что новый день принесёт мне нечто хорошее, радостное, неожиданное. И это было чудесно — тот день, и то событие, которое он подарил мне, стали моим чёрным шоколадом в голодное время постъядерного апокалипсиса, потому что в состоянии постоянной депрессии и хронической хандры подобные презенты судьбы воспринимаются не иначе, как нечто спасительное, подоспевшее едва ли не в последний момент…

Я и мои трое детей в моём черном Porsche на пути в школы. На перекрёстке мы стоим в длинной очереди, ожидая переключения семафора, солнце тешит нас своими золотыми ласками через лобовое стекло. Нам повезло, и сейчас, именно в это утреннее время, мы даже можем видеть его не слишком яркий золотой диск, маняще повисший между рядами небоскрёбов прямо над прямой и бесконечно длинной улицей. Дети спорят и шумят, их перебранки не заканчиваются никогда, поэтому я даже не стремлюсь вникать и разбираться кто прав, а кто виноват, и просто наслаждаюсь солнечным светом, его теплом, ласкающим моё лицо и растапливающим многие мои страхи, мимолётным и едва уловимым счастьем от осознания своей жизни и её временами открывающейся прелести в простых, обыденных вещах и явлениях.

Мои глаза на мгновение переключаются с солнца на левый ряд дороги, в который мне ещё предстоит перестроиться, и я вижу через два автомобильных стекла Алекса: его машина стоит рядом с нашей, и в эти секунды мы находимся в каких-то двух метрах друг от друга… Он не видит меня, он сосредоточен и необычайно серьёзен, он говорит, но в машине никого нет, и я понимаю, что это громкая связь.

Моё тело пронзает и пропитывает радость, сердце разгоняется в бешеном галопе, мне кажется, оно уже готово выпрыгнуть на торпеду. У меня вспотели руки, и уже совершенно очевидно, что я и гордость — явления несовместимые… Мне стыдно. Думаю о том, что лучше бы он так и не заметил нас… Но, если заметит — я смогу увидеть его глаза, его карие зрачки, его умный и глубокий взгляд. Господи, как же я хочу видеть его глаза! Хотя бы несколько мгновений побыть центром его внимания, утонуть в глубине его карей мудрости… Внезапно понимаю, что именно его глаз мне не хватает больше всего, ведь это — единственный честный способ нашего диалога. Честный и даже искренний оттого, что спрятать что-либо невозможно. Но с момента нашего расставания я так мало значу для своего бывшего мужа, что он не удостаивает меня взглядами вообще, я словно невидимка для него, пустое и ненужно нечто…

В этих печальных рассуждениях я снова обращаю свой взор на Алекса, потому что автомобили впереди начали двигаться, через мгновения мы разъедемся, и в следующий раз мне посчастливится видеть его месяцы спустя, через многие-многие месяцы долгого и тоскливого ожидания… И я вижу его глаза — он смотрит на меня слегка улыбаясь, отрывает кисть от руля в приветственном жесте, и я повторяю за ним, подобно зеркалу идеально отражаю все его движения: тот же диапазон радости и тепла в улыбке, та же амплитуда отрыва пальцев от диска руля… Мы соединены взглядами на какие-то мгновения, но меня потрясает неожиданный эффект моего наполнения, насыщения энергией и волей к жизни, и самой этой жизнью, мне будто делают искусственное дыхание, и я оживаю… Алекс — удивительный человек, но ещё более удивительно его влияние на меня. Как странно, что имея такую связь с ним, я живу совершенно другой жизнью, ведь по ощущениям — он часть меня, а если это так, то и я тоже должна быть частью его… Но это только теория, а жизнь — слишком сложное явление, чтобы надеяться на такие простые законы…

Мы разъезжаемся, а я думаю о том, что моя непроизвольная реакция подражания символична — я действительно в этот период своей жизни не личность, я больше не принадлежу себе, я лишь отражение немыслимо желанного, когда-то «моего» Алекса… И уже весьма размытое…

Ещё я размышляю о том, как странно всё устроено в жизни, как непостоянно и как безнадёжно нестабильно: ведь этот человек в духовном и физическом плане совсем недавно действительно являлся частью меня, мы спали в одной постели, мы пили из одной чашки, мы любовались одними и теми же закатами, мы делили боли, страхи и радости на двоих, мы стали родителями и соединили свои гены в прекрасном ребёнке, а теперь мы словно чужие, случайно сталкиваясь в городской суете, приветствуем друг друга небрежным жестом, лишённым чувства и тепла, какого либо намёка на близость или хотя бы память жившего когда-то в наших душах родства… Теперь мы чужие, и, отдав долг этикету, разъезжаемся каждый своей дорогой своего собственного жизненного пути…

THE XX — Angels

Два месяца спустя мне пришла в голову действительно стоящая мысль бросить себе спасательный круг, и я поехала к Алексу в офис поговорить. Без предупреждения, потому что мы не пересекались с ним вообще. Можно было позвонить, и я звонила, но он не брал трубку. Так как мне очень срочно понадобилось сделать это, и я боялась растерять весь кураж, не придумала ничего лучше, как навестить его на работе. Почему-то мне показалось, что там наша беседа будет конструктивнее. Примечателен не сам наш разговор, а то, чего мне стоило прорваться к нему.

В фойе высотного здания милая девушка сразу же сообщила, что мистера Соболева сейчас нет на месте, он на объекте. Я развернулась к выходу и увидела милую заплаканную мордашку, сидящую в кресле. По её позе было видно, что она тут давно. У меня появился горьковатый привкус во рту, я почувствовала, как вся сморщиваюсь. Внезапно женщина в форме ухватила меня под локоть и потянула в сторону.

— Я знаю, кто вы, почему вы не пытаетесь встретиться с НИМ другим из способов, доступных вам?

— Я звоню, он трубку не берёт, а мне нужно срочно с ним переговорить, — отвечаю я удивлённо, и ещё не до конца понимая, в чём интрига.

Она покачала головой и тихо сказала:

— Конечно, ОН не на объекте. Это стандартный ответ для лиц женского пола, — и тут она многозначительно посмотрела мне в глаза, затем кивнула на заплаканную девушку. — Таких здесь много и охрана даёт нам чёткие инструкции насчёт того, как себя вести. За нарушение — жёсткие увольнения.

Я только проговорила:

— Какой кошмар! Они вот так ждут его в фойе?

— Да. Такая картина здесь обыденная вещь. Иногда они даже встречают друг друга здесь, но не все конечно так рыдают, некоторые просто ждут. Только он никогда не пользуется центральным входом: есть семь других способов войти в это здание.

— Ясно. Спасибо за информацию. Я найду другую возможность связаться.

На душе у меня было немыслимо горько и тоскливо: сегодня я — одна из них, отвергнутых, несчастных, одиноких, безнадёжно больных им…

Я забрала руку и собралась выходить, но женщина остановила меня:

— Постойте. Сейчас я сделаю один звонок.

Она отошла в сторону, но я всё равно услышала часть разговора:

— Да, это важная персона. Думаю тебе лучше спуститься и поговорить с ней. Как хочешь, но смотри, чтобы у тебя не было потом проблем. Да, да, абсолютно уверена. Хорошо.

Она с довольным видом положила трубку и сказала:

— Кажется, мне удалось всё устроить, сейчас за вами придёт его личный секретарь.

Личный секретарь — девица с шикарным лицом и невероятно длинными ногами в строгом чёрном, брючном костюме. Эта дама выглядела скорее не как секретарь, а как директор. У неё были необычные, плавные, уверенные движения, и они завораживали. Она жестом приказала мне следовать за ней, мы прошли в отдельную комнату в фойе, и она снова жестом указала на место напротив неё и начала свой допрос:

— Кто вы?

Я назвала имя, нарочно используя свою бывшую фамилию, имя Алекса. Она:

— Я хорошо знаю миссис Александр Соболев, она часто бывает здесь, и это не Вы.

— Я бывшая миссис Соболев, до сих пор использую прежнее имя.

— С какой целью вы просите о встрече?

— Я не прошу встречи, я пришла поговорить с ним по личному вопросу.

Она подняла бровь и изрекла:

— Если мистер Соболев будет решать все личные вопросы, какие возникают к нему у нежных барышень, боюсь, ему некогда будет работать.

— А я боюсь, милая девушка, вы окажетесь без работы, если в решении моего вопроса мистер Соболев не примет участия, ведь произойдёт это по вашей вине, — мой голос был жёстким как металл, и её это убедило. Угроза потерять, очевидно, очень хорошо оплачиваемое место напугала её.

Мы поднялись вместе на этаж номер 40, это личный этаж Алекса. Я была уже тут однажды, давно, и тогда меня все секретарши встречали улыбкой и тут же провожали самым кратчайшим путём к НЕМУ. Как всё изменилось… Я осталась ждать в фойе «личного» этажа, а «личный» секретарь удалилась на переговоры по поводу «личной» встречи с моей персоной.

Вскоре они вышли вдвоём из двери, где, я знала, за двумя тамбурами, находился конференцзал. На личном секретаре не было лица, она явно получила нагоняй, подошла ко мне и сухо изрекла:

— Прошу извинить меня за задержку, миссис Соболев.

Алекс при виде меня поднял удивлённо бровь, затем, когда он отвернулся, я успела заметить, как он расплылся в улыбке, и искренне не могла понять, чему он радуется. Все вместе мы направились к его кабинету, в котором я, к слову, не была ещё ни разу. Личный секретарь шла позади нас, низко опустив голову. У меня был шок от того, какая дисциплина здесь.

Мы вошли в кабинет вдвоём, секретарь осталась у двери, очевидно, ожидая, пока я выйду.

Кабинет Алекса был шикарен и, как всегда, огромен и полупрозрачен. Это его стиль и он прослеживается во всех его творениях. Простор, много стекла, много света, минимум предметов и мебели. Он предложил мне присесть на белоснежном диване, сам расположился напротив на таком же. Меду нами — небольшой стеклянный столик в стиле хай-тек. Здесь, очевидно, случались встречи в не столь деловой обстановке, как в конференцзале. В голове пронеслось: «Зря я тогда не выбрала кабинет, тут намного удобнее было бы на этих диванах…» Алекс сидел в необычной близости ко мне, и лицо его светилось, хотя я заметила, он изо всех сил старался не улыбаться.

— Ты всё ещё пользуешься моим именем? Должен признать, это чертовски приятно!

— Только здесь, иначе к тебе не прорваться.

— Извини за это, я виноват, недостаточно убедительно инструктирую персонал.

— Как раз через чур убедительно, я бы сказала.

— Хорошо, я понял. Давай к делу, меня ждут в конференц-зале мои люди.

— Если я отвлекаю тебя от важных дел, я могу подождать или зайти попозже.

— Все самые важные дела у меня в семье.

— Я больше не являюсь твоей семьёй. Я хочу переехать из дома на берегу в какое-нибудь другое место. Я испытываю серьёзный дискомфорт от нашей большой шведской семьи.

Лицо Алекса в одно мгновение помрачнело, игриво сдерживаемую улыбку словно смело смерчем, он сник, осунулся, и мне даже показалось, будто под глазами у него моментально пролегли тёмные круги. А может они и были там, только я сразу не заметила. Он сосредоточенно потёр пальцами переносицу, прикрыв глаза, затем откинулся на спинку дивана, и холодным, совершенно ледяным тоном произнёс:

— У тебя проблемы с Габриель?

— Нет, абсолютно.

— Я раздражаю тебя?

— Я почти не вижу тебя, ты не можешь меня раздражать.

— Тогда в чём проблема?

— Ты придумал весь этот фарс ради якобы близости к Лурдес, но навещаешь её раз месяц, наверное, так что я не вижу необходимости в ТАКОЙ близости и предлагаю жить своими жизнями, не пересекаясь, как мы это делаем. Это ненормально.

— Я вижусь с Лурдес каждый день, если тебе это не известно. Стараюсь не попадаться тебе на глаза, но ты всё равно недовольна.

— Допустим, меня напрягает факт твоего присутствия поблизости. Я не могу это объяснить.

Алекс молчал довольно долго, учитывая ждущих в конференц-зале. Потом встал, подошёл к стеклянной стене и, глядя на простирающийся у его ног Сиэтл, сказал:

— Через некоторое время я уеду. Надолго. Потерпи немного. Я строил дом на берегу для тебя и хочу, чтобы ты и Лурдес жили в нём. Если и мой отъезд тебе не поможет, решим, что с этим делать, когда я вернусь.

Я не ожидала, что он будет так настойчив.

— Почему не сделать это сейчас? Любой развод — стресс, и мы в данном случае усугубляем его негативные проявления.

— Какие именно? — на этот раз он уселся в своё кресло за рабочим столом, и стал что-то делать в своём компьютере, показывая мне тем самым, видимо, своё пренебрежение к дальнейшей нашей беседе.

— Я не хочу говорить на эту тему, особенно после той картины, что я наблюдала в твоём фойе, — я встала и направилась к выходу, так как поняла, что решение принято, дальнейшая беседа не имеет смысла, и кроме боли я ничего не получу, да и, к тому же, рискую разрыдаться, что совершенно недопустимо.

— Стой, — окликнул он меня жёстко, — о чём ты?

Я повернулась, наткнувшись на его острый, почти свирепый взгляд. По этому взгляду мне стало совершенно ясно, что он прекрасно знает, о чём я.

— О твоих бывших, которые роняют днями напролёт одинокие слёзы в твои холодные фешенебельные кресла. Как предусмотрительно с твоей стороны никогда не пользоваться центральным входом.

Думаю, при этих словах у меня на лице было написано презрение, я и не пыталась его скрыть. Честно говоря, заплаканная девушка меня отрезвила настолько, что при нашей беседе с Алексом я ни разу не взглянула на него как на сексуальный и желанный объект. Это уже было очень большим шагом к выздоровлению. Личный секретарь двинулась со мной, сопровождая к выходу, очевидно, это входило в её обязанности согласно правилам Этического Кодекса Корпорации. Жаль только, в нём не были прописаны основные принципы морали и поведения её владельца и руководителя. В тот момент я действительно презирала его.

Не успели мы отойти, как дверь кабинета распахнулась от жёсткого удара, но совершенно спокойный голос Алекса остановил нас:

— Хелен, я сам провожу миссис Соболев. Она покорно отошла в сторону и ждала, как вытянутая струна, пока он не поравнялся с ней, и лишь затем направилась уже в свой собственный кабинет. Мы спускались в лифте молча, Алекс был хмур как грозовая туча. Когда вышли в фойе, девушка сразу увидела его и бросилась к нему с рыданиями. Я успела услышать лишь часть их разговора:

— Алекс!

— Мия! Это ты? Что ты здесь делаешь?

— Я жду тебя, уже несколько дней жду, но меня не пускают, почему ты не отвечаешь на мои звонки! — с этими словами она бросилась к нему на шею, он обнял её и увлёк за собой не знаю куда, так как я, не оглядываясь и не останавливаясь, направилась к выходу.

Вся эта мерзкая сцена вовсе не представила мне Алекса в каком-то новом свете, я знала, всегда знала об этой его отвратительной стороне, поэтому она скоро вылетела у меня из головы. Я и не догадывалась тогда, какое иное судьбоносное значение наша встреча могла бы иметь для меня ещё тогда…

Глава 4

Phaeleh — Here Comes The Sun (feat. Soundmouse)

Анабель сейчас 8 месяцев, и Габриель выглядит великолепно. Она расцвела ещё больше, материнство ей к лицу. Она умна, даже слишком. Во всём подражает своему мужу, хвалит его, лелеет, балует. Она с открытым ртом слушает его рассказы и заливисто хохочет над его шутками. Она боготворит его, и это проявляется во всём: в её словах, жестах, взглядах и поступках.

Мы с ней вроде как дружим. Она всячески проявляет свою расположенность ко мне и часто прибегает за помощью и советами. Мы вместе ухаживали за её дочерью, когда она заболела, я учила её, как вводить прикорм, как делать массаж ребёнку, как развивать, мы купали малышку вместе, когда Алекс бывал в отъезде. Меня не напрягала эта дружба, я отдавала ей свой опыт бескорыстно, я любила Анабель, ведь это был ЕГО ребёнок. Алекс сам советовал Габриель почаще обращаться ко мне, он сказал ей, что я знаю всё о детях.

Анабель прекрасный ребёнок, похожий на ангела, с белокурыми волосами и небесными глазами. Анабель похожа на Габриель, а Лурдес — маленькое женственное перевоплощение Алекса. Теперь, когда ей исполнилось три года, это стало особенно заметно: Лурдес похожа на маленькую испанку, хотя испанской крови в ней осталось уже совсем немного, она такая же смуглая, как Алекс, у неё тёмные волосы и большие тёмные глаза, такие же изящные брови и маленькие пухлые губки, которые когда-то будут сводить с ума мужчин. Лурдес будущая страстная красавица, это уже проявляется в её характере, а Анабель — белокурый ангел, добрый, нежный, беззащитный. И мне хочется, да совершенно искренне хочется заботиться о ней, оберегать, защищать, так будто это мой собственный ребёнок.

Алекс в отъезде, и на этот раз он, кажется, в Китае, а может быть и нет. Его перемещения гораздо более быстры, нежели моя осведомлённость о них. Я плохо чувствую себя… вообще-то в этот период моей жизни я перманентно в отвратительном расположении духа и самочувствия, но теперь я ещё и заболела. У меня грипп и обострение хронического воспаления почек. Это плохо, но я не в том состоянии душевной активности, когда человек от страха бежит сразу же к доктору. Я, как обычно, в сотый уже, наверное, раз назначаю себе лечение сама, по уже давно известной схеме, придуманной годы назад врачом из Кишинёвской больницы. Я глотаю таблетки, горюю, и пишу диссертацию. Вернее пытаюсь тщетно на протяжении месяцев сделать некоторые расчёты, которые в бодром состоянии выполнила бы, наверное, за один вечер. Мой грипп совсем разошёлся, у меня температура, высокая, и я запрещаю детям приближаться ко мне: ничего хуже не придумаешь, чем болезнь детей тогда, когда их мать не в состоянии сосредоточиться. Принимаю жаропонижающее и заваливаюсь спать с наслаждением вытягивая зудящие ноги…

Посреди ночи просыпаюсь от невыносимой боли в пояснице, настолько невыносимой, что с трудом соображаю, где я, и что мне нужно сделать, чтобы унять эту боль. Артём по моему стону понимает, что со мной проблемы и серьёзные и вызывает emergency, они приезжают довольно быстро, и я оказываюсь в больничной палате и не просто палате, а реанимационной… Я и не представляла, что мои дела настолько плохи…

Меня усиленно лечат, и я, в принципе, неплохо себя чувствую, но лица у врачей какие-то подозрительно серые, и их диагнозы на английском ни о чём не говорят мне, или же я не слишком сильно стремлюсь вникнуть в них. На четвёртый день моей жизни в реанимации Медицинского центра при Университете Вашингтона утром, часов 7, потому что я ещё сплю, дверь в мой бокс шумно открывается, и я вижу Алекса, он в бешенстве:

— Почему ты не позвонила мне?

— Да, Алекс, привет, я тоже рада тебя видеть! — говорю я сонно.

— Ты ещё смеешь дерзить? Какого чёрта я не знаю ничего?

— А ты должен?

— Не понял?

— Я говорю, что ты не имеешь больше ко мне никакого отношения, так с чего я, скажи на милость, стану перед тобой отчитываться?!

Он так зол, что мне кажется, ещё немного, и он ударит меня.

— С того, что ты мать моего ребёнка, и это, к несчастью, я изменить не могу!

И он выходит, хлопнув дверью так, что она чуть не вылетела вместе каркасом, на котором висела.

Через час примерно Алекс возвращается с врачом, которого я раньше не видела. Врач долго изучает папку с моими анализами, осматривает меня, задаёт вопросы на русском, он оказывается русский и мне определённо нравится его грамотный, профессиональный подход. Нравится до того момента, как Алекс задаёт ему один единственный вопрос:

— Каковы прогнозы?

— Прогноз при четвёртой стадии гидронефроза неутешительный, у вас угроза отказа работы обеих почек. Я думаю, самое время начинать подготовку к трансплантации хотя бы одной.

Я в ужасе, меня будто парализовало. Алекс закрывает лицо руками и выходит, а я рыдаю. Как я могла допустить такое?

Ещё через час меня пересаживают в кресло и поднимают долго на лифте на крышу больницы. Вижу вертолёт Алекса и не понимаю, что происходит. Спрашиваю, мне отвечают:

— Мы должны Вас транспортировать в Рочестер в Клинику Мэйо.

— Зачем?

— Извините я не знаю, я просто делаю свою работу. Но вы не пугайтесь, это лучшая клиника по нефрологии в США. Мы просто проведём в вертолёте несколько часов, и вы на месте.

Рочестер, красивый город на берегу озера Онтарио. С другой стороны его простирается уже другая страна — Канада и её провинция с одноимённым названием. Рочестер выглядел восхитительно из окна вертолёта, но мне было не до красот, я сама очень злилась на себя за свою глупость и безалаберность, и мне было страшно… страшно превратиться в рухлядь в 34 года! Я видела много раз людей переживших это, они выглядят и живут словно безжизненные мумии, и в голове их только одно: заботы и тревоги о не своей, но такой нужной почке, приживётся или нет. В этот момент мои переживания по поводу расставания с Алексом показались мне вдруг такими ничтожными и бессмысленными…

Но всё оказалось не так уж и плохо. Меня осмотрели, снова провели исследования и сразу же стали лечить новыми методами. Клиника Мэйо специализируется на трудных медицинских случаях, врачи направляют сюда больных со сложными заболеваниями со всех штатов США, а также из многих стран мира, зная об их великолепной диагностике, инновационном и эффективном лечении.

У меня приятная палата, похожая больше на жилую комнату, чем на больничный бокс, большой телевизор в ней, софа для посетителей, которую также можно использовать и как кровать, потому что присутствие родственников здесь разрешается и приветствуется даже ночью. Американская медицина считает, что близкие люди помогают пациентам преодолевать стресс, а также сводят к минимуму число медицинских ошибок. Но в моём случае присутствовать некому — родители далеко, и я им не говорю о том, что болею, нет смысла тревожить их стареющие сердца, муж Артём не может оставить детей, и их школу, так что я живу в этой приятной комнате почти месяц одна. Живу и работаю, потому что время между процедурами, обследованиями и приёмом лекарств нужно чем-то заполнить.

Меня лечит доктор по имени Карлос Алаилло, аргентинец по происхождению, и он так щедро насыщает меня ультрасовременными лекарственными препаратами и процедурами, что результат не заставляет себя ждать — уже через неделю мой диагноз гораздо более оптимистичен, ещё через одну прогноз утешителен, и ещё через одну я уже уверена, что уйду отсюда своими ногами со своими же собственными почками, которые стану теперь беречь и лелеять всю оставшуюся жизнь…

Вообще, за мной так трогательно ухаживали в этой клинике, медперсонал и медбратская рать оказались такими душевными, а само это место упоительно умиротворяющим, что мне совсем не хотелось домой… Да, больница оказалась лучше моего собственного дома, и если бы не дети, я может быть и не вернулась бы туда никогда…

По правде говоря, теперь я уже с полной уверенностью могла сказать, что американская медицина действительно самая лучшая в мире и с точки зрения профессионализма медпомощи и с позиции комфорта и уровня счастья пациента.

Когда я вышла из огромных стеклянных дверей больничного холла и стала искать глазами вызванное заранее такси, я увидела чёрный Porsche. В Штатах на самом деле эта марка встречается не так уж и часто, рядовые американцы предпочитают Ford, Chrysler, Chevrolet, Dodge, но только не Porsche.

Алекс вышел из машины, сказал «Привет» забрал мою сумку, закинул в багажник и открыл мне переднюю дверь. Я села молча. После того, как мы тронулись, он сказал:

— Отвезу в аэропорт, у меня здесь ещё дела. И пожалуйста, впредь относись к своему здоровью внимательнее.

Всё. Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я знала: он приехал убедиться лично, что со мной всё в порядке, хотя, скорее всего, каждое утро его ждал на столе отчёт о моих успехах в лечении. Алекс знал даже в какое время я выйду из клиники, и эта его забота обо мне, участие в моей судьбе в трудную минуту, конечно, согревали меня. Но, я не забыла, что он сказал мне. Он сказал, что жалеет, что не может изменить факт моего участия в рождении его ребёнка… Я не забыла этого, и не забуду никогда.

Глава 5

33 Tours — California Dreamin'

Прошло ещё полгода. Сегодня у Алекса день рождения. Я счастлива уже с утра, ведь вечером обязательно увижу его, подарю ему свой подарок и мы, быть может, даже поговорим. Я испекла торт. Я вообще знаю в них толк, пеку по маминым рецептам совершенно невероятные творения. Когда мы жили с Алексом вместе, он любил очень, когда я готовила ему, особенно торты. Хотя, если он и ел их, то очень мало, потому что вечно следил за тем, что ест, он вообще всегда и во всём следил за собой.

Я испекла для него домашний шоколадный торт с миндалём и заварным кремом, таким густым, который делается из яиц и молока. Это его любимое лакомство, и я всегда пекла в его День Рождения именно эту вариацию.

Мы пришли на вечеринку последними, все гости уже давно были на месте, Габриель бегала с блюдами и тарелками, она хотела, чтобы всё было безупречно и только так, как любит Алекс. По этой причине не было ни шаров, ни цветов, ни дурацких транспарантов, только немного ресторанной еды и очень много алкоголя, музыка, много красивой спокойной музыки.

Я несла торт с зажжёнными на нём свечами, Лурдес и Соня по обе стороны от меня в лавандовых платьях (как и я) держали торжественно нарисованные открытки собственного изготовления. Артём замешкался дома, и мне пришлось подойти к Алексу без него. Не поднимая глаз с торта, который освещал моё лицо, как алтарь в церкви я сказала:

— Дорогой Алекс, мы поздравляем тебя с Днём Твоего Рождения и желаем тебе счастья и крепкого здоровья. Так как у тебя есть всё, что только можно пожелать, мы не придумали ничего лучше, как сделать тебе подарки своими руками. Прими от нас этот тортик и, девчонки, вручаем открытки!

Только в этот момент я решилась поднять глаза на него, я надеялась, он отвлечётся на детей, и мы не встретимся взглядами, ведь я боялась выдать себя… Но, напрасно я на это надеялась — Алекс смотрел на меня, не отрываясь, и лишь слегка улыбался. Впервые за долгие месяцы мы находились так близко и впервые смотрели друг на друга одновременно. Это было невыразимо тяжело и эмоционально в то же время. Мы словно выпали из реальности и зависли в потустороннем мире на долгие неестественные мгновения. Я старалась изо всех сил выглядеть непринуждённо, а Алекс, будто изучал меня, но по-доброму. Он задержался в таком созерцании меня чуть дольше, чем позволяют правила хорошего тона и выпалил, наконец, что подарки сумасшедшие, лучшие из всего, что мы могли бы придумать для него. Потом добавил, что нет людей, у которых есть всё, чего-то всегда не хватает. С этими словами чуть наклонился и поцеловал девочек, а затем и меня в щёку и снова на долю секунды задержался чуть дольше. Запах, его запах, он затмил мой мозг, мне показалось, у меня отнимаются ноги… В это мгновение кто-то стал тянуть торт из моих рук, это была Габриель, щебечущая хвалебные оды моему творению и обещающая всем наделить по кусочку. Она вытряхнула меня из забытья и увела Алекса задувать свечи и резать торт, а я не поняла, почему он не задул их, пока торт был в моих руках. У меня было чувство, что мой авторский труд вероломно присвоили себе пираты. К чему бы это…

Я присела на мягком диванчике рядом с Артёмом, мы немного выпили. Алекс сидел со своей Габриель прилично поодаль, так далеко, что мы не смогли бы говорить, даже если бы захотели. Я чувствовала себя чужой и ненужной, хотя каждого из присутствующих знала лично и по имени. Лишь один раз я заметила один единственный взгляд, который Алекс бросил на меня искоса. Наверное, случайно. Портилась погода, налетел порывистый ветер, запахло дождём. Мы испугались, что дождь застанет нас на террасе, и решили спрятаться внутрь. Вдруг Артём по непонятной мне причине предложил всем перейти в нашу гостиную, так как она больше и удобнее. Все обратили свои взгляды на меня, а я не своим голосом изрекла первую, не считая поздравительной, фразу за весь вечер:

— Да, конечно, у нас значительно удобнее будет.

И мы стали переносить тарелки с блюдами Габриель по мраморной дорожке, подсвеченной световыми шарами, будто по взлётной полосе, в наш дом. Я искренне не понимала, зачем Артём пригласил их, поскольку чувствовала себя настолько некомфортно, что уже всей душой стремилась покинуть это мероприятие как можно раньше и уединиться дома со своими муками безответной любви. Но, как оказалось, это спонтанно сделанное предложение моим действующим мужем, принесёт моей душе нечто волнительное, то, что наполнит меня жизнью на некоторое время.

Мы расположились в гостиной, накрыли на стол, беседы возобновились, Алекс и Артём занялись музыкальным фоном. За окном хлынул настоящий ливень, он барабанил по стёклам, почти заглушая негромкую музыку в нашем убежище. Все начали шутить по поводу дождя, и вдруг Алекс повернулся резко в мою сторону и сказал:

— Лера, вы закрыли вентиляционный люк на чердаке?

О, чёрт! Сколько раз я забывала сделать это, и Алекс злился на меня за мою рассеянность. Минимум четыре раза ливни устраивали нам потоп через это смотровое окно в мансарде.

— Кажется, закрыли, но пойду проверю, — я точно знала, что не закрыла его.

— Ты сможешь сама, ты же говорила там механизмы слишком тугие? — он не поверил, и меня залило краской от стыда. Я опять сглупила, я — рассеянная дурочка, надо же так опозориться.

— Да, смогу, конечно.

Обязательно — Mikki Ekko — Comatose

Я летела наверх со всех ног, едва сдерживая реки из своих глаз, я злилась на себя за эту ошибку и за то, что Алекс снова так ловко поймал меня на ней. Я ненавижу себя, когда ошибаюсь, пытаюсь изо всех сил бороться с рассеянностью и забывчивостью, но в последнее время что-то совсем плохо у меня получается. И вот я на четвёртом уровне, лезу по деревянной лесенке в мансарду и точно! Конечно, окно не закрыто, и под ним уже гигантская лужа, я протягиваю руку вверх, хватаюсь за ручку и дёргаю изо всех сил, чтобы захлопнуть ставню, но расстроенное состояние моего духа сделало меня совершенно слабой, бессильной, я дёргаю и дёргаю, но упрямая створка никак не поддаётся. Я чувствую, что эта неудача сейчас вот-вот добьёт мои нервы, и я расплачусь. Дождь хлещет меня по лицу, я мокрая и уже на грани и, вдруг, чувствую тепло и чьё-то присутствие, крепкая мужская рука ложится на ручку рядом с моей и совершает одно лишь движение, ставня громко захлопывается, мгновенно в мансарде темнеет, ведь стёкла покрыты каким-то слоем чего-то, защищающего от потерь тепла наш дом. Поток воды остановлен, я опускаю руку и разворачиваюсь, темно и не видно кто это, но я знаю, конечно знаю, я чувствую его тепло, его запах, его энергию, которая так питала меня когда-то… Он стоит напротив меня и не двигается, так близко, так восхитительно близко… Я чувствую, я ощущаю каждой своей клеткой его, всё внутри меня сжалось в сладкой истоме, о Господи, как же хорошо, когда он рядом, как восхитительно осознавать его так близко, но почему он не уходит, ведь дело сделано, почему же… И я не могу поверить сама себе, мне кажется, или правда я чувствую его дыхание на своих губах? Чёрт, не видно же ничего… Он касается меня своими губами или нет? Или мне только кажется? Или мне так безумно этого хочется, что мои фантазии стали настолько реальными, что невозможно их отличить от происходящего на самом деле?

Внезапно в холле внизу загорается свет, я вижу его щёку, висок так близко от себя, прядь его волос нежно касается моей щеки, и слышу голос Габриель:

— Ну что там у вас, что так долго, Алекс?

— Всё нормально, Габи, не тревожься, — отвечает его голос, уже далеко от меня.

Я не понимаю, что это было? Мне всё это приснилось? Причудилось?

Спускаюсь медленно, мне кажется, у меня отнимаются ноги, во всём моём теле слабость. Замечая это, Алекс подаёт мне руку, помогает спуститься. Господи, он всё ещё здесь!.. Затем, не оглядываясь, уходит с Габриель. Я одна наконец: сползаю по стене на пол и сижу в полной прострации. Возникает ощущение, что мне в рот налили живительного бальзама, и он уже начал действовать: боль, та что жила у меня внутри, вдруг утихла, мне стало легко и неудержимо захотелось спать, моё тело обмякло, и я почувствовала, как проваливаюсь в сон. Разбудил меня муж, он взял меня на руки и отнёс в спальню, поцеловал в лоб и сказал, что я никогда не выглядела так плохо, как сейчас. Я подумала: «Неужели так заметно, я совершенно не умею скрывать свои чувства. Это плохо, очень плохо».

В тот же вечер, вернее, это уже была ночь, Алекс уехал на два месяца в Китай начинать новый очень большой и серьёзный проект возведения жилых экокомплексов — так сказала мне Габриель спустя две недели, когда я набралась храбрости спросить её, куда он подевался.

— Как же ты будешь справляться сама?

— Алекс велел во всём полагаться на тебя, он обещал, что ты во всём поможешь! Знаешь, я завидую тебе, он так уважает тебя! — она мило улыбается, но я почему-то ей не доверяю.

— Ну он будет навещать вас с малышкой, я надеюсь?

— Сказал, что в эти два месяца не сможет приехать ни разу, так как должен быть постоянно на месте — ему нужно всё наладить там. На самом деле я просила его взять нас с собой, но ты же знаешь какая сейчас экология в Пекине.

— Да, я видела, люди в масках передвигаются по городу. Это ужас вообще. Ну, хорошо, если что-нибудь понадобится — звони, приходи.

— Конечно, дорогая, спасибо тебе!

Я улыбнулась ей в ответ такой же фальшивой улыбкой, как и она мне. Интересно, догадывается она или нет? Судя по тому, как скоро она прибежала за Алексом, дав нам лишь несколько мгновений побыть наедине, не то, что догадывается, но, наверное, даже и знает. Я открыла Габриель для себя в новых гранях: она невероятно умная, хитрая, находчивая. Ничто не способно столкнуть её с пути, когда она идёт к своей цели. Я даже восхищаюсь в глубине души ею, ведь сама то я сдала свои позиции не то что быстро, а с космической скоростью.

Lotte Kestner — I Want You

Прошёл месяц, и Габриель сообщила мне торжественно, что она ждёт второго ребёнка. Уже три месяца как. Можно ли передать то, что я при этом испытала? Нет, нельзя. Бальзам, пролитый на мою рану, прекратил своё действие, и она стала ныть с новой силой, ещё больнее, ещё острее, потому что пользование лекарством не прошло даром — оно дало надежду, и теперь эта бестолковая надежда ранила ещё больше, ведь пришло понимание её обманчивости. Первое, что пришло мне на ум при этой новости — он спит с ней и делает ей детей. Он оставляет в ней своё семя, это интимно, это любовь, он хочет быть с ней. Что я для него тогда? Ничто? Воспоминание? Что это было там, на чердаке? Он хотел поцеловать меня или нет? Или мне показалось… Тогда почему его лицо было так близко? Какого чёрта? Что он делает со мной? Дразнит? Издевается? Мстит?

Опустошение и боль, нестерпимая, терзающая боль. Боже, как я хочу его, как же я хочу его целиком, хочу заниматься с ним любовью, хочу спать с ним в одной постели, пить кофе из одной чашки по утрам, хочу принимать душ с ним вместе, печь ему торты, лечить его, когда он болен, хочу ощущать его в себе, хочу чувствовать его тепло, хочу видеть его рядом и прижиматься к нему, хочу вдыхать его запах, хочу любить его…

И тут в моём мозгу появляется страшное: «Я не могу жить так больше, у меня больше нет сил, я не хочу… жить». О, ужас. Я потеряла к себе уважение после этой мысли. Никогда, никогда в жизни я не могла представить себе, что окажусь настолько слабой, немощной. Я погнала её прочь, эту страшную мысль, я сделала над собой усилие, встала и двинулась, сделала шаг, потом ещё один, затём ещё, и ещё, и ещё… Я шла, я шла жить дальше так, как смогу, просто жить, просто дышать, просто смотреть на море, слушать дождь, ощущать ветер… Я старалась вспомнить, срочно вспомнить всё то, что радовало меня в жизни помимо… этого человека. Я завела машину и поехала в магазин, я купила чёрный шоколад, кока-колу, пирожные эклеры — то, чего не ела ни разу с тех пор, как вышла замуж за Алекса.

Потом я поехала в кино и смотрела комедию, потом я была в клубе и слушала рок музыку. Это была группа Zucchero, импозантные старички- итальянцы исполняли невероятно красивую песню Il Suono Della Domenica, не знаю, о чём она, но её звуки растекались в моей душе живительным миром. Мне как будто стало легче. Как прекрасна всё-таки жизнь, как много красивого и хорошего мы не замечаем, игнорируем, концентрируясь не на том, на чём нужно. Я рада, что мне полегчало, и с этим чувством я покидаю клуб и еду домой. Моя боль притупилась, теперь с ней можно жить и я буду, буду всегда и несмотря ни на что. Не в моём характере совершать самоубийства, не в моём.

Алекс не приехал через два месяца, он смог только через четыре. Он навестил жену и дочь, они гуляли по побережью обнимаясь, а я могла их видеть лишь издалека со своей верхней террасы. Я сидела спиной к стене и бурно рыдала, в голос. Дома не было никого кроме меня, а святое семейство не могло слышать — слишком далеко они ушли. Алекс не навестил Лурдес, и это был уже сигнал бедствия.

Fleurie — Sirens (Audio)

После этого случая я окончательно взялась за свой размякший мозг: моя цель выбить из себя всю эту хандру и сосредоточиться на своих детях и своей жизни. Мне захотелось коренных перемен, и я уволилась из Университета, устроилась в банк в Отдел Кредитных Историй. Им требовался человек с хорошим знанием математики, чтобы помочь программисту выстроить верные алгоритмы работы с кредитным прошлым клиентов текущих и будущих, то есть максимально автоматизировать процесс принятия решений по выдаче кредита. Я снова начала работать над своей диссертацией, и дело пошло в гору, это уже было достижение. Два раза в неделю помимо йоги я танцевала в группе современного танца, а для этого также пришлось подкачаться в тренажёрке, поскольку современный танцы требуют не слабой физической подготовки. Наконец, мне удалось вынырнуть из своей депрессии, надолго ли?

Приближался мой 35-й день рождения, и я решила перевернуть страницу в этот день. А что делают женщины, когда хотят в корне поменять свою жизнь, ну или своё отношение к ней? Верно, худеют с понедельника. Но я итак худая и сильно, слишком сильно уже, мне бы поправиться. Тогда что? Ну конечно, стрижка! Начиная с 27 лет я блондинка и ношу волосы сильно ниже плеч. Причёска Шакиры лучший вариант для меня, проверено горьким опытом. Но в 16 лет у меня была озорная стрижка, в то время было модно так — очень коротко выстриженный затылок выглядел задранным к верху, а впереди косая чёлка до подбородка, спадающая на бок. И вот на пороге 35 лет я стригусь точно также и возвращаю свой натуральный цвет — пепельно-русый. Для меня это символично: я хочу начать всё заново, так, будто мне 16, и все неправильные выборы, ошибки, сделанные мной в жизни, можно исправить, переписать всё заново с черновика набело…

Я смотрю на себя в зеркало и вижу дерзкую, стильную, красивую молодую женщину. Я довольна собой, ну, наконец, я смогла взять себя в руки, какая же я молодец, вот так бы всегда…

Я заслужила вечеринку, большую, с шарами, тортом и друзьями, да много друзей я позвала в тот вечер. Новое начало нужно отпраздновать, да и я просто хочу получить удовольствие и побыть в центре внимания какое-то время. Мне сейчас это особенно нужно, как инсулин диабетику.

Я набралась наглости и спросила у Габриель, приедет ли Алекс, и получила ответ, что конечно нет, он ведь так занят. Расслабилась. Ну что ж, так даже лучше, не буду страдать по нему весь вечер. Одеваю чёрное узкое платье с глубочайшим декольте. Узкая юбка до колена так стягивает мои ноги, что я кажусь себе моделью. Как же хорошо я выгляжу, как же я довольна собой, как же я сегодня буду кокетничать с мужчинами и кружить им головы! Почему я раньше не додумалась до этого, такого простого метода?

Гости приезжают один за другим, это мои Университетские друзья — математики и один физик ядерщик, это несколько новых сотрудников Банка, в котором я сейчас работаю, и с которыми мне нужно наладить более близкие отношения. Это друзья Алекса, они до сих пор без приглашения всегда закатываются в мой День Рождения, ведь Алекс когда-то устраивал грандиозные вечеринки с диджеями, и я всегда пела. Да они любили моё пение, и особенно Марк! Но больше, к сожалению, я не пою… Они поздравляют меня и дарят мне подарки, как же я люблю подарки, а Марк так нежно поцеловал меня в щёку, как мне приятно, как чудесно находиться в таком настроении, как у меня сейчас. Жизнь бывает так прекрасна местами…

Вечеринка в разгаре, терраса гремит музыкой и полнится гулом бесед нашей не такой большой, но такой приятной компании. Я разрезаю торты, вокруг меня зажжены множество свечей, они повсюду, у бассейна, в бассейне, на столе с угощениями, на перилах террасы. Я сама придумала этот декор, и гости в восторге от моих идей и от меня самой, я уже сбилась с подсчёта комплиментов. Я знаю сама, что моё обновление принесло мне пользу не только во внешнем плане, но и внутреннем, главное во внутреннем.

Loreen — I'm in it

Вдруг слышу оживление в нашей компании и дружные возгласы нескрываемой радости, смотрю в ту же сторону, что и все и вижу: по мраморной дорожке с шаровой подсветкой, той, которая соединяет дом Алекса с моим идёт мужчина в чёрной рубашке и брюках, с огромным букетом белых роз. Его волосы отрасли и зачёсаны назад, они ещё не успели полностью высохнуть после душа, ворот узкой рубашки расстёгнут глубже, чем обычно, чёрные элегантные брюки сексуально обтягивают его узкие бёдра, которые он раскачивает при ходьбе так грациозно, уверенно. В его походке улавливается его сила, его мощь, успешность во всём, к чему он прикасается, нет ничего такого в мире, что не подчинилось, не покорилось бы ему. Это Алекс, брутальный испанский красавец, он выглядит сногсшибательно, и он приехал, он всё-таки приехал поздравить меня в мой День Рождения! Господи, как же я ждала его на самом деле!

Он проходит мимо друзей и знакомых, здоровается, улыбается, кому-то кивает, Марк с силой хлопает его по плечу, но Алекс не останавливается, он продолжает упорно и быстро двигаться в мою сторону.

Я не могу поверить, что это он, предательская радость начинает наполнять меня и уровень её медленно ползёт снизу вверх, вот он достиг уже макушки и сейчас выплеснется из меня чем-то неадекватным… Стоп! Я держу себя в руках изо всех сил, но уже чувствую, как горят мои щёки, как блестят глаза, как напряглась грудь, как элегантная сексуальная улыбка растягивает мои губы.

Алекс смотрит на меня издалека уже восхищающимся взглядом, и я вижу, как удивлённо он разглядывает мою стрижку, ведь он никогда не видел меня такой. Наконец, он рядом, обнимает меня и целует в щёку, обдавая своим ароматом и лучезарной улыбкой:

— Поздравляю тебя! Будь счастлива! Это тебе! — протягивает кожаный футляр, украшенный вензелями ювелирного бренда.

Я открываю его и вижу изысканную элегантную подвеску в виде затейливого банта на тонкой платиновой цепочке, всю усыпанную сверкающими, играющими камнями. Вещь действительно умопомрачительно красивая, настолько восхитительная, что у меня вдруг рождается неуёмная детская радость от обладания ею. Я понимаю, что это что-то немыслимо дорогое, ведь камни, их много больших и маленьких, явно бриллианты.

— Тебе нравится? — спрашивает Алекс, заглядывая мне в глаза.

— Конечно, нравится, Алекс! Ты лучше всех знаешь, как мне угодить.

Он доволен, улыбается.

— Давай оденем?

— Давай! Поможешь?

— Конечно!

Алекс берёт ожерелье в руки, и нежно, так томительно нежно заводит их за мою голову, я наклоняю её ему на плечо, чтобы было удобнее застегнуть и упираюсь щекой в крепкую мышцу… Жадно втягиваю носом запах его тела, перебитый парфюмом или гелем для душа… Он мешкает, неужели так долго не может застегнуть, или нарочно не спешит? Его пальцы ласково касаются моей кожи на шее, я мечтаю простоять так всю жизнь с ним, и пусть весь мир остановится, хочу забыться в этом мгновении, хотя бы задержать его… Где же Габриель, как это она пропустила ТАКОЕ? Ах да, она же ушла кормить Анабель, как же мне повезло!

Но, сладкая пытка окончена, ожерелье на мне. Алекс освобождает меня, и смотрит на мои волосы восхищённо, даже заворожено, он не видит своего подарка, похоже моя новая стрижка пришлась ему по вкусу.

— Тебе идёт! — говорит он, не отрывая глаз.

— Что именно, твой подарок или моя новая причёска?

— И то и другое! Ты выглядишь сегодня… обворожительно! Когда я видел тебя в последний раз, ты была очень худой и какой-то замученной, уставшей. А сегодня ты просто светишься!

— Ну это, наверное, оттого, что сегодня у меня праздник!

— Да, конечно, — очень мягко и ласково говорит он, не сводя с меня тёмных глаз.

Как много слов! Так много мы не говорили друг другу за оба последние два года… Габриель всё нет.

— Угостишь меня своим тортом?

— Конечно. У меня их пять штук сегодня. Тебе какой?

— Шоколадный, — он смотрит на меня и глаза его горят, мне делается уже не по себе. То ничего совсем, то так много и сразу. Неужели стрижка?

Я отрезаю ему большой кусок торта, кладу рядом шарик мороженого, цветок, он внимательно следит за каждым моим движением. Я отдаю тарелку, а он берёт меня под локоть и ведёт к самому краю террасы у обрыва, здесь никого нет и музыка слышна приглушённо — идеальное место для разговоров. Мы облокачиваемся на перила, и Алекс пробует торт, на лице его наслаждение, а я разглядываю его, пользуюсь моментом, не знаю, когда ещё мне выпадет счастье видеть его так близко…

— Ну, рассказывай, — говорит он, — как у тебя дела? Чем занимаешься? Как диссертация? — отправляет в рот ещё кусок торта.

— Всё хорошо, работаю на новой работе в банке, в кредитном отделе. Диссертация движется, но пока медленно.

— Ты бросила заниматься любимым делом?

— Там платят больше, Алекс. Сколько мы уже можем жить в твоём доме. Мне итак стыдно.

Он перестаёт жевать и бледнеет, дышит тяжело, настроение у него падает, вижу, что расстроила его сильно своими словами.

— Ты ведь знаешь прекрасно, что этот дом я строил только для тебя, он твой, так что не выдумывай.

— Строил для меня, но жил в нём сам, когда я приехала, так что не лукавь, — я улыбаюсь нежно ему. Зачем мне дом, когда моё счастье вот оно, стоит рядом, ни о чём не подозревая, злится, жуёт шоколадный торт.

— Почему ты ушла от меня?

Меня словно ножом полоснули, я не ожидала такого прямого вопроса, тем более от Алекса, любителя полутонов и оттенков.

— Устала терзаться и ждать, когда же ты уйдёшь, гадать с кем ты, какая она, чем лучше меня, и насколько тебя хватит. Думать о том, как ты это сделаешь, что скажешь, насколько больно сделаешь мне… Ты пропадал по ночам, тебя не было месяцами, где ты был, где ты жил не известно. Мы не пересекались в спальне, это уже была не жизнь, а фарс. Но я не думала, что будет так…, - тут я вовремя остановилась, чуть не сдала себя.

— Говори до конца. О чём ты не подумала? — он смотрит на меня в упор беспристрастно, так, как если бы я была его проштрафившимся подчинённым, а не бывшей женой.

— Ну же?

Но я молчу.

— Тогда, я скажу за тебя. Ты не ожидала, что будет так паршиво? Что будет настолько больно, что ты едва сможешь это пережить?

Он смотрел так, будто хотел распять меня. Мне нечего было ему сказать. Я знала, на что он намекал — на те 5 лет, после того как мы расстались в Кишинёве. Значит всё-таки это месть, пронеслось в голове…

— Я не изменял тебе, у меня не было никого ни разу, ни в мыслях, ни в постели, — он повернулся лицом к морю и уставился на него взбешённым взглядом.

— Где же ты был тогда?

— Помнишь мой проект энергосберегающих стеклянных панелей?

— Да.

— Я решил не продавать эту идею, а заработать на ней самостоятельно, и в конечном итоге оказался прав, этот бизнес даёт сейчас очень хорошие деньги. Но тогда мне нужен был завод, новый. Решено было отстроить его с нуля. Всё шло по плану, пока один из корпусов не рухнул прямо во время строительства. Погибло пять человек и ещё двое серьёзно пострадали. Началось расследование, потом судебное разбирательство, мне лично грозил тюремный срок, ведь корпуса строились по проектам из под моего пера. Я не мог пережить этого, пятеро молодых людей погибли, у троих остались семьи с маленькими детьми, у одного пострадавшего раздробило ноги. Само собой все расходы по содержанию семей на себя взяла моя компания, но жизни этих людей не вернуть, этой ошибки не исправить. Я находился под жёстким судебным прессингом, но, что ещё хуже, под своим собственным. Мне было не до постели в этот период, поверь.

Я почувствовала, как земля уходит у меня из-под ног.

— Господи, Алекс, почему ты не рассказал мне, почему?

— Чтобы защитить тебя от этого дерьма. Ты же не рассказываешь детям о своих проблемах, чтобы не тревожить их, не ранить, ведь чаще всего проблемы решаются. Я этого ждал, так и случилось: на последнем заседании в суде огласили результаты расследования, и выяснилось, что в опорах не было даже 60 % заложенного проектом бетона, оказалось, подрядчик просто напросто подворовывал материалы и делал на этом неплохие деньги. Обвинения были сняты с меня лично и с других людей, с которыми я работал. Об этом я узнал, как раз в тот день, когда ты вызвала меня в ресторан. Но только уже после нашего разговора. Честно говоря, я сидел в зале суда, и думал уже вовсе не о процессе, а о нашей дикой беседе, из которой мне совершено не было ничего ясно, но я понял одно, что последствия будут страшные. Я вышел из суда ещё до того, как судья снял с меня обвинения и рванул домой, чтобы поговорить с тобой, пока ты не наделала глупостей. Но было поздно — там не было уже ни тебя, ни детей. Я просто взбесился от такой поспешности с твоей стороны, чего мне стоило всё это выстроить, а ты так легко, одним махом всё разрушила… И ты ушла к нему! Почему к нему-то сразу? Ты не оставила мне даже шанса исправить всё, изменить!

Мне показалось, глаза его увлажнились, но он быстро вышел из этого состояния, выпрямился, ведь это совершенно не соответствовало его образу. Я закрыла лицо руками, слёзы душили меня, мне то можно.

— Господи, Алекс, Алекс, Алекс, что же ты натворил! Если бы ты только сказал мне, или поговорил со мной, всё могло бы быть по-другому! Нет, всё было бы по-другому! — я убираю от лица руки и смотрю ему в глаза своими, полными слёз.

Боже мой, я не могу поверить…. Я вижу его глаза и… и в них то, что нельзя скрыть, невозможно спрятать, вижу всё то же, что видела в испанской церкви, в его белоснежной постели в моей любимой космической квартире, в Парижском аэропорту, в солнечном июльском парке, в тысячах наших занятий любовью…

Как!? Как я могла так ошибиться? Почему не поняла этого раньше? Почему он так старательно, так усердно прятался это от меня?

Алекс смягчается, обнимает меня, прижимая к сердцу, и говорит тихо, вкрадчиво, но с чувством:

— Мы всегда можем всё изменить так, как захотим сами!

— Нет, не можем! Не можем! Мы в ответе перед ними!

— Лера! Это всё не то, понимаешь? НЕ ТО!

Он обнимает меня ещё крепче и зарывается лицом в мои волосы, я слышу как жадно он вдыхает их запах, чувствую, как губы его лихорадочно, запрещая себе, но не в силах подчиняться собственному приказу, прижимаются к моей шее, как жадно его язык вспоминает вкус моей кожи… О, Господи, что же это такое! Поему мне опять так мучительно, невыносимо больно?

Спустя время, даже не знаю какое, потому что оба мы словно провалились в другое измерение, где времени, как физического явления, просто нет, перед нами вырастает беременная Габриель, забирает и уводит Алекса, спасибо хоть поговорить дала. С этого момента наши с ней отношения натянуты как струны на контрабасе.

Глава 6

Проходит месяц, снова вечеринка, на этот раз у Алекса и Габриель, мы тоже в списке приглашённых. Да собственно, мы всегда в нём под № 1. Габриель на 9 месяце беременности, вот-вот должна родить. Собрались все друзья Алекса, знакомые, даже партнёры по бизнесу со своими спутницами. Габриель зажигает так, будто она не на сносях, а на дискотеке. Алекс постоянно одёргивает её, что-то вечно шепчет ей на ухо, он недоволен, вижу, что переживает. Не могу оторвать от него глаз. После нашего разговора в мой день рождения всё так изменилось, всё по-другому теперь… Моя стратегия обновления жизни рухнула как карточный домик, я снова вернулась к исходной точке, где и пребываю в болезненной прострации… Теперь мне как бы легче, ведь я знаю, что Алекс любит меня, всё ещё любит, и, похоже, даже не меньше, чем прежде…

Но изменить ничего нельзя: у него семья, второй ребёнок на подходе, у меня семья, и Артём простил и принял меня, поддержал в трудную минуту, не бросил, не издевался жестоко, как мог бы. Я знаю: у него большое сердце, гораздо больше, чем я могла представить себе. Кем надо быть, чтобы разбить это сердце во второй раз? Это понимание немыслимой безысходности ситуации убивает меня, а решения нет, просто нет, не существует.

Но он любит меня, мой Алекс, всё ещё любит, теперь я знаю об этом, он так тихо прошептал мне тогда, что мы всё можем изменить, если только захотим, но мы ведь хотим? Мы не виделись и не говорили ни разу после нашей беседы, может его настроение уже изменилось? Он так трогательно переживает за Габриель, таскается за ней, поддерживает, забирает из её рук коктейли… Они — семья, такая же, как многие. Я чувствую себя бесконечно одиноко, смотрю на море, мне не хочется танцевать, обсуждать последние новости, выслушивать слухи и сплетни.

Марк подходит, уверенно тянет меня своими крепкими руками танцевать, я соглашаюсь, почему бы и нет? Мы кружимся, у Марка приятная энергетика, сильное тело, большие руки, приятно ощущать под пальцами его упругие мышцы, да и вообще, он хороший человек. Я смеюсь, он вертит меня профессионально, он артистичен, как никто в компании Алекса. Музыка меняется на более спокойную, и его руки тут же уверенно спускаются мне на талию, он прижимает меня ближе к себе. Не могу сказать, что мне это неприятно, но как-то некомфортно. Я отстраняюсь немного, но Марк настойчив, и я уступаю, в конце концов, не первый год мы знаем друг друга. По правде говоря, никаких явных действий с его стороны, но я всегда ощущала, что он смотрит на меня с интересом. Женщина всегда чувствует, когда она нравится мужчине. В этот вечер Марк особенно смел, возможно, решился, наконец, сделать ещё шаг в направлении сближения дружбы с бывшей женой своего лучшего друга и босса. Или он рассчитывает на что-то большее? Мы танцуем, Марк прижимается ещё сильнее, я смотрю ему в глаза вопросительно, как далеко он зайдёт. Он говорит:

— Положи голову мне на плечо, почувствуй меня, не бойся, — теперь я понимаю, что его настрой интимен, интимнее некуда.

Пытаюсь обратить эту неловкую ситуацию в шутку:

— Ничего, что мой муж здесь и смотрит на нас? — я смеюсь, давая понять, что воспринимаю всё это как шутливый флирт, не более.

Но Марк не сдаётся:

— Твой муж не может сделать тебя счастливой, ты таешь на глазах, он не знает, как надо заботиться о тебе…

— А ты, значит, знаешь?

— Знаю, — говорит он, и сам мягко прижимает мою голову ладонью к своему плечу. Я возмущена, но нахожу это плечо удивительно умиротворяющим местом. Вижу Алекса, он смотрит на нас испепеляющим взглядом, с такой злостью, какой я у него ни разу ещё не видела. Я не реагирую, буду делать, что хочу, а он пусть сдувает и дальше пылинки со своей ненаглядной Габриель.

Вечеринка удалась, весело всем и мне тоже не так печально как обычно, я выпила немного, но алкоголь не то средство, которое может помочь мне.

Внезапно слышу истошные вопли Габриель, встаю и вижу, она кричит на Лурдес. Конечно, я тут же ястребом лечу к месту конфликта, спрашиваю:

— Габриель, в чём дело, что позволило тебе поднять голос на ребёнка?

Сама оглядываюсь по сторонам, ищу Алекса, сейчас мне нужна его помощь, ведь Лурдес и его дочь тоже, но его нигде нет, и я вспоминаю, что они с Марком ушли в дом. Вообще, по моему личному опыту, нет ничего страшнее женщины, защищающей своего ребёнка. Мне приходилось многократно попадать в конфликтные ситуации из-за детей, и могу сказать, что неадекват встречается гораздо чаще, чем разумный подход к детским стычкам. Стараюсь не терять самообладания:

— Габриель, прекрати пожалуйста кричать на мою дочь! Объясни мне, в чём дело для начала.

— Она толкнула Анабель специально! Анабель… могла удариться затылком о ступеньку и её могло бы уже не быть! — её голос срывается на истеричный вопль.

Моё терпение ещё не исчерпано, я держу себя в руках, несмотря на то, что последние два года изрядно потрепали мою нервную систему.

— Габриель, дети всегда ссорятся, без этого практически не бывает контактов между ними, особенно в таком возрасте. Ты, как взрослый, должна держать себя в руках и объяснять, но не срывать свою злобу!

Все уже уставились на нас, кто-то даже выключил музыку, это плохо.

— Ты будешь учить меня сдержанности?

— Почему бы и нет, я старше и у меня больше опыта…

— Неужели! Да ты сама сдержанность и опытность, как я посмотрю, не считая того, что залила всю террасу своими слезами, страдая по моему мужу! Мы тут все так осторожненько ходим последние пару лет, боялись поскользнуться, но я смотрю, ты не унимаешься, так что мне уже стоит начать переживать, как бы не утонуть!

Я чувствую, как злоба накрывает мой рассудок чёрной вуалью. Но я ещё держусь:

— Думай, что говоришь, Габриель! — я медленно и чётко прошипела эти четыре слова, чувствуя, однако, что вмазала бы ей со всей дури, если б только она не была беременная!

— А что тут думать, смирись уже, ему наплевать на тебя, он спит со мной, он делает мне детей и он всегда будет со мной, прими это как факт, ему нужна только я! Подбери свои сопли уже, наконец, и свали куда-нибудь, а то тошно видеть тебя!

— И ты всерьёз надеешься, что я сделаю это? — у меня на губах злобная усмешка, — да каждая бездомная кошка в этом городе знает, что он ходит по этой Земле только благодаря мне. Такая хватка как у меня тебе и не снилась, девочка! И ты всерьёз считаешь, что я для ТЕБЯ его вырвала с того света? Поверь, детка, ты ничтожная песчинка в океане наших с ним отношений, и я выдрала его у смерти дерзко, больно не для тебя, а для СЕБЯ! Запомни это хорошенько!

Rihanna — Sledgehammer

После этого гробовое молчание, чувство, будто время остановилось. Я смотрю и вижу все, кто был на террасе, смотрят на меня, смотрят уничтожающими, презирающими, ненавидящими глазами. О, Боже, неужели я произнесла это вслух? Ведь я держалась изо всех сил, я старалась не терять человеческого лица! Чувствую как стыд, отчаяние заполняют меня, понимаю сама, как близко стою к краю пропасти…

Вдруг вижу, как из общей массы отделяется фигура, за ней знакомый силуэт… Это Алекс, он был здесь всё это время, он слышал всё, и вот его глаза смотрят на меня, злые, осуждающие, разочарованные… Это как раз то, что вынести невозможно, нельзя преодолеть, всё, что угодно, но только не его разочарование! Я понимаю, что уничтожила себя сегодня как личность и как какой-либо социальный объект вообще, но осознание того, что я унизила его при его друзьях невыносимо, оно разрушает мою сущность, испепеляет её. Я словно достала из стерильной капсулы всё самое ценное и святое, что было у нас двоих, и швырнула это в самую мерзкую грязь.

В мозгу пульсирует зловещая мысль, да та самая. О, Боже, мой разум и не пытается остановить меня! Что я делаю? Куда я несусь? Вот дорожка к нашему дому, вот каменная лестница к пляжу, вот пляж, холодный песок под ногами, я оглядываюсь, надеюсь зацепиться за что-нибудь, за что-то, что остановит меня, или может быть, пусть это будет хоть кто-то, кто-то, кто протянет мне руку, чтобы я могла только ухватиться за неё… Но нет, никого нет, я бегу дальше, бегу быстро, бегу легко, как никогда, так, словно я осенний лист, уносимый порывом ветра. По щекам льются слёзы, никто не сдерживает, не контролирует их, о них и не помнит никто даже. Куда же я бегу? Кажется знаю, в лагуну, там есть камни, много камней, есть выступ, если с него прыгнуть то… то всё кончится, вся эта боль уйдёт, всё унижение, безысходность, эта чёртова болезнь, наконец, прекратит терзать меня, чёртова работа, чёртовы люди, чёртов муж, всё достало так, что больше не могу, не хочу, не хочу, я не хочу жить…

Внезапно я спотыкаюсь и падаю лицом в песок, он налип мне на щёки, попал в рот, это ещё сильнее расстраивает меня, и я несусь с новой силой. Внезапно ощущаю прикосновение к своей руке, не сразу понимаю, что это, потом моя нога цепляется за что-то, и я снова падаю и снова лицом вниз, но это что-то не даёт мне упасть, подхватывает и держит, нет уже с силой сжимает… В моих глазах вода и песок, я не могу понять, что со мной, вытираю лицо обеими руками, но не вижу ничего всё равно, не вижу, но слышу:

— Не смей! Слышишь? Не смей даже думать об этом! Никогда не смей! — он задыхается, захлёбывается собственными эмоциями, с трудом подбирает слова, чтобы оформить в них свои мысли. — Если тебя не станет, не будет и меня! Я не останусь здесь, ты слышишь, мне нечего здесь делать без тебя!

Он трясёт меня, это Алекс. Он повторяет снова и снова:

— Я не могу без тебя, я умираю без тебя… Я не могу без тебя…

Я понемногу спускаюсь на землю, или наоборот поднимаюсь? Скорее поднимаюсь из преисподней. Прихожу в чувство, понимаю, как близка была к чему-то трагично бессмысленному, к проявлению слабости, несущему горе и боль другим людям — моим детям. Почему я вспомнила о них только сейчас? В моей голове снова появляются человеческие мысли, роятся в ней, снуют, я снова живу, затмение позади. Как хорошо, всё хорошо. Я чувствую, как крепкие родные руки сжимают меня как никогда сильно, так, что я едва могу дышать. Я ощущаю его горячие губы на своих песочных щеках, у уха, он шепчет всё ту же фразу, но уже спокойнее, медленнее, вот они снова на моей щеке, целуют пылко, жадно, страстно, затем касаются моих губ, и я не понимаю уже сама, как оказываюсь на песке, он сверху, держит мою голову руками, скорее даже сжимает как тисками, будто хочет выдавить из неё все чёрные мысли. Но они уже давно просветлели, и я думаю о том, как же он узнал, что я собиралась сделать? Неужели почувствовал? Так тонко, так изящно проник в мою душу и защитил меня от самой себя?

Его рука лихорадочно задирает моё платье и стягивает бельё. «Боже, что он делает! Нас же видно с террасы, далеко, но вполне можно понять, чем мы заняты!». Но Алекс проделывает это так быстро, что я не успеваю даже рта раскрыть. Один рывок и он во мне, какой стыд! Какой восхитительный, какой желанный, бесконечно долго ожидаемый позор! Моя личность раздвоилась… или расстроилась? Но, главное, часть меня уже получает невероятное наслаждение и… удовлетворение… Это как если бы вас часами мучила жажда, и вот, наконец, вы припали к источнику и пьёте, глотаете прохладную, чистую, живительную воду, поглощаете жадно и в эту секунду, в это мгновение вас уже не может остановить ничто…

Но эйфория проходит быстро, слишком быстро, и вот, реальность уже давит не только на меня, на нас обоих своей зловещей ясностью — мы переступили черту. Черту дозволенности, разумности, благопристойности. Мы сделали это публично на глазах у всех друзей, приятелей, на глазах своих супругов… Невозможно даже представить себе что-либо более омерзительное, чем это… Омерзительное? Разве это — то самое, подходящее слово? Почему у меня такое чувство, будто я вру себе? Разве такое уж омерзительное? Конечно, нет! Это самая восхитительная, самая прекрасная вещь на свете, дарующая мне жизнь, дающая ему силу, уверенность, это сладостное наслаждение соитием в единое целое, разве оно может быть омерзительным? Я касаюсь руками его волос, сжимаю их, глажу, снова сжимаю: нет ничего более важного для меня во Вселенной, более дорогого, более желанного, ценного… Есть только мы… Друзья уйдут, дети вылетят из гнезда, приятели рассеются как дым, останемся лишь мы в объятиях друг друга, мы — одно целое, две части его, беспощадно раздираемые судьбой в разных направлениях…

Мы плетёмся по берегу медленно и держась за руки. Не говорим друг другу ни слова. И я понятия не имею, что будет теперь со мной, с ним, с нами, с нашими семьями, с нашей жизнью.

Я нарушаю молчание первой:

— Как мы теперь появимся там…

— Как обычно.

— После того, что мы сотворили?

— Чем наглее ведёшь себя, тем сильнее тебя почитают. Помнишь, чему равен интеллект толпы?

— Чему же?

— Интеллекту самого тупого в ней, разделённому на количество человек в толпе.

— Артём и Габриель… они не заслужили это…

— Ещё как заслужили!

— Объясни!

— Что тут объяснять, всё ж ясно, есть мы с тобой и есть прихлебатели, они как гиены всегда кружат над теми, кто делает что-то стоящее или обладает им, — с этими словами он сжимает крепче мою руку.

— Ты опять выражаешься абстрактно, жизнь ни чему не учит тебя.

— Прямота слишком груба и невежественна порой.

— Но она спасает от многих недоразумений, а в нашем случае речь идёт о бедствиях!

— Хорошо. Я считаю твоего мужа подставщиком и альфонсом. Он живёт за счёт тебя, а в данный момент и за счёт меня, что совершенно недостойно существа, относящего себя к мужскому полу! Это отвратительно, ты хоть понимаешь насколько?

— Почему подставщик? Он помог мне, когда мне было плохо, не всякий может простить!

— Я читал вашу переписку, он подставил мне ногу в самый неподходящий момент! Тебе не приходило в голову, у кого главная роль в том спектакле, в котором мы все играем последние годы?

— А Габриель? Она любит тебя всем сердцем!

— Так любит, что выставила на посмешище перед всеми моими друзьями, опустила тебя, хотя многим тебе обязана. Я бы сказал очень многим, всем, чем она дорожит! Кроме того, она тоже очень ловко оказалась в нужное время в нужном месте, так ловко, что я даже опомниться не успел. Ты думаешь, кого-то из них заботят наши чувства, наши души? Посмотри, что они сделали с нами!

— Мы сделали это сами! Они тут не при чём, они просто любят нас и страдают из-за нас!

— Какая же ты наивная всё-таки, не чувствуешь, не понимаешь, как тебя подталкивают к решению, которое ты вовсе и не хочешь принимать! Для этого я здесь, на этой Земле, чтобы заботиться о тебе и оберегать тебя от этих стервятников!

Алекс так неоднозначно всё развернул, под таким углом я даже и не думала увидеть всю эту картину… А ведь он прав… Артём подтолкнул меня к этому решению… Настоящий человек, желающий добра, посоветовал бы не спешить и уж точно сперва во всём разобраться.

— А Габриель? Зачем ты сделал ей ребёнка?

— Это вышло случайно.

— Ты поэтому женился на ней?

— Не совсем.

— Почему же? Ты любишь её?

— Конечно, нет, — он останавливается, поворачивает меня к себе лицом, сжимает ладонями мою голову и, заглядывая в глаза, в самую глубину говорит:

— Я не люблю и не любил никогда Габриель. Она нужна мне была, что бы показать тебе, что это.

— Что «ЭТО»?

— То, что я чувствовал все эти годы.

— Что ты имеешь в виду?

— То, как ты уходила от меня и шла к нему, ложилась в его постель, его руки обнимали тебя, его губы целовали, его…

— Стоп, Алекс, остановись, ты переходишь границы, он был моим мужем!

— А кем был я? Разве ты не видела, что сделала со мной? Тебе не было жаль меня? Совсем? Теперь ты знаешь, что я чувствовал, теперь ты знаешь каково это, и теперь, может быть, ты поймёшь, почему я принял то решение, которое тебе так не понравилось! А ты ну просто цинично сказала: «Нет, ты не можешь, ведь мы в ответе за тех, кого приручили!».

Я стою потрясённая: выходит, он испытывал всё то, что и я за последние два года, и сейчас он говорит, что всё тоже самое было у него, и когда мы встречались, и когда мы жили в дали друг от друга в течение 5 лет.

— Да, да, я опытнее тебя в этом деле намного, я уже научился жить с этим! А тебе только предстоит, но ты оказалась совсем слабенькой. Я себе представлял всё немного иначе. Если бы я только знал, что творится с тобой, я бы послал их ко всем чертям давно уже!

— А ты не знал?

— Нет. Не представлял, насколько всё плохо.

— Когда же ты понял?

— Когда ты дарила мне торт. Я увидел всё в твоих глазах. Такой печали я не видел ни у кого и никогда. Даже у родителей больных детей. И я решил помочь тебе. Ты знаешь как.

— Ты подстроил всё со смотровым окном?

— Нет, конечно, — он засмеялся. — Я знал прекрасно, что ты не закрыла его, ты ведь всегда забываешь. Я мог бы пойти и сделать это сам, или сказать Артёму, но мне нужно было побыть с тобой наедине. Разве тебе не помогло это?

— Помогло. На месяц.

— Только на месяц?

— Да, пока Габриель не сказала, что снова беременна.

— Чёрт, я не учёл этого.

— Да, и всё стало ещё хуже, чем было. Второго ребёнка ты тоже случайно сделал?

— Второго нет. Мне было хорошо с ней, спокойно. Я стал думать, что возможно у нас с ней всё получится. Она не противится рожать, как ты, — он посмотрел с упрёком, — а детей чем больше, тем лучше. Ты же знаешь моё мнение на этот счёт.

— Более чем, — бормочу я. — Ну и что мы будем теперь делать?

— Жить…

Мы поднялись на террасу, Алекс шёл быстро и уверенно, и я удивилась, как он может быть таким дерзким и уверенным в себе, ведь Артём сейчас выйдет и набьёт ему морду за своё унижение. Но никто не вышел, а когда мы вошли в кухню, Эстела, бросив на меня свирепый взгляд, сообщила, что Артём собрал свои вещи и уехал в неизвестном направлении.

— Ну вот, один самоликвидировался уже, — сказал Алекс самоуверенно и торжествующе. Потом добавил:

— С Габриель точно так просто не будет.

Я была в ужасе от его холодной циничности: он во второй раз безжалостно прошёлся танком по Артёму, и на этот раз, всё это было с моей подачи и с моего молчаливого согласия.

Matthew Perryman Jones — I'm looking for you

Out Of Reach — Matthew Perryman Jones

Мы поднялись наверх, Эстела уже уложила детей. Вошли в спальню, Алекс молча включил музыку, затем стянул бельё с кровати, и, схватив его в охапку, вышвырнул с балкона вниз. Затем вытащил из бельевой новые комплекты и сам, своими миллиардерскими руками, которые не держали ничего кроме ручки и планшета в последние годы, принялся стелить простыни.

— Что ты делаешь?

— Думаешь, я лягу сюда после него? Достаточно того уже, что он спал в этой кровати, и не только спал!

— Звучит так, будто Габриель зачала целых два раза от Святого Духа. И ты сам придумал, чтобы мы жили здесь!

— Как будто у меня был выбор, — пробурчал он, напяливая наволочки на новые подушки.

Я молча наблюдала, пока он закончит.

— Раздевайся и иди в душ — резко скомандовал он.

Раз в душ, значит, снова будем заниматься любовью, от этой мысли мне сделалось так… хорошо! В полном смысле этого слова!

Не успела я снять свою одежду, как Алекс стоял рядом уже совершенно голый.

— Повернись, — снова жёсткая команда. Он никогда со мной не был таким строгим, и я почувствовала себя его секретаршей.

Алекс вымыл мне голову, затем стал натирать меня мылом с чувством, мне показалось даже, что он хочет содрать мою кожу! Потом, развернул меня к себе лицом, вложил в мою руку мыло и снова приказал:

— Мой!

SYML — Where's My Love

Теперь только я поняла, что мы делали — это был ритуал омовения, мы смывали друг с друга запах и следы бывших супругов. Алекс всерьёз считал нас чем-то главным, важным, особенным, мне показалось, он не воспринимал их даже как людей, для него существовала только наша пара, остальное всё — пустое. Я стала нежно водить намыленными руками по нему, обводя округлости мышц, изгибы его тела… Господи, как же оно прекрасно…мне не хватит всего времени во Вселенной, чтобы досыта налюбоваться им. Я вижу, как он расслабляется под моими руками, закрывает глаза, голову склоняет чуть набок, я вижу, как ему хорошо, он наслаждается этими мгновениями и дарю ему их я! Снова я, мне до сих пор не верится, что это происходит, может я сплю, и мой воспалённый мозг проецирует всё это в моём сознании?…

Внезапно слышу тихий стон, Алекс открывает глаза и в них — наслаждение и желание, сладкое как мёд и горячее как Солнце… Но его лицо меняется, брови его сдвигаются под тяжестью какой-то боли, я вижу муку на его лице, муку и бесконечную, невыразимую любовь ко мне одновременно, он излучает её в этот миг нескончаемым потоком… Он уже не тот, что был минуту назад, совсем не тот… Нечто подобное я уже однажды видела в его глазах в той космической квартире, где я была чужой женой, а он… никем…

Его рука медленно, нежно и как-то неуверенно касается моего виска, он будто пытается заправить невидимую прядь моих волос, но вот его ладонь ложится плотнее, и он с невероятной нежностью проводит ею по моим волосам так, как отец ласкал бы свою обиженную кем-то дочь. Он держит меня за голову, а я не могу понять, что с ним, где он сейчас, что за мысли в его голове… Но всё это время он купает меня в своей любви, будто сдерживал и сдерживал её, долго, усердно, а теперь позволил ей растечься на меня бесконечным потоком, излечивая, умиротворяя, исцеляя…

Его лицо приближается, и он целует меня, но не страстно, а так, как будто просит прощения за что-то, будто тиски сожалений заставляют его делать это. Но мы — двое взрослых изголодавшихся друг по другу людей, и этот поцелуй быстро перерождается в сексуальный, требовательный, жадный. Он дышит тяжело, сбивчиво, мне кажется, он вообще сейчас задохнётся, и эти его брови, выражающие то ли муку, то ли страсть, то ли неутолимое желание, окончательно увлекают меня в поток чувственности, его чувственности и его нежности…

Это Алекс, это мой Алекс, безумно красивый, сильный, уверенный, сексуальный, но такой ранимый и уязвимый, когда любит… Почему жизнь так несправедлива к нам, почему же мы совершаем те ошибки, которые совершаем? Почему вовремя не слушаемся своего сердца?

Я и сама чувствую, что эмоции переполняют меня, это и любовь к моему мужчине и страсть и желание отдать ему себя без остатка, и боль, которая утихла, но не исчезла совсем, и никогда, наверное, не пройдёт полностью, слишком много её было, слишком ноют рубцы… Я знаю, моя душа истерзана, но я верю, Алекс излечит её, он может, он мудрый, он сильный, он нежный, он лучший из лучших, он обязательно поможет мне…

Но сейчас Алекс в первую очередь мужчина, он жаждет обладать и об этом говорит его трепет, его дыхание, его теперь уже голодный взгляд, его губы, которые ласкают так, будто делают это в последний раз, его руки, которые стремятся насладиться моей кожей, моим телом, им всё мало, и они сами не знают, чего же им хочется больше, что же нужно им…

Алекс мужчина горячий, иногда ненасытный, он нашёл мою грудь, и, кажется, сходит с ума уже, лаская её… Мне нравится это, я счастлива быть для него таким источником наслаждения. Похоже, желание переполняет его настолько, что он не может уже сдерживать его, внезапно подхватывает меня на руки, и вот мы уже в постели. Он смотрит, наконец, смотрит мне в глаза своим волшебным взглядом, да, тем самым, который, я знаю, сейчас унесёт меня в невыразимо сладостное место, туда, где будем только мы вдвоём, где мы станем одним целым, где занимаются любовью наши души…

Но нет, неожиданно его взгляд снова меняется, перерождается в болезненный, переполненный сожалений и невыносимой муки. Мне не нравится этот его взгляд, и я не знаю, что с ним делать. Алекс проводит рукой по моему худому животу, кажется, я понимаю, его расстраивает моя худоба, но что поделать, такая я теперь… Он снова целует меня, спускается ниже, снова ласкает мою грудь, пусть, если ему это поможет — пусть, но он стремится ещё ниже, и впервые в жизни сам нежно раздвигает мне ноги, он стремится туда, и я его не останавливаю, пусть — если это то, что нужно ему, он ласкает меня, но сам дышит так, будто сейчас заплачет…

Я в ужасе, я не понимаю, что происходит с ним, вижу, он желает обладать мной страстно, почти неудержимо, но что-то мешает ему, и я знаю точно, это не моя худоба, что же это?

Я так безумно хочу его, желание слиться с ним и ощутить наконец его в себе настолько сильно, как никогда неудержимо сильно, что я лихорадочно ищу способ вернуть его, и зову:

— Алекс!

Он поднимает глаза на меня, он далеко, он не там, где должен быть, однако через секунду его взгляд мгновенно меняется, контакт восстановлен, и самое удивительное то, что сделала это я, похоже, я тоже научилась этому! Едва уловимая улыбка трогает уголки его губ — Алекс тоже понял это. Мы снова тонем друг в друге, мы в ином пространстве в эту секунду, известном и доступном только нам двоим, мы парим так легко, что мне кажется, это место далеко за пределами нашего мира, возможно, оно находится там, откуда родом душа Алекса… Мы соединены на энергетическом уровне, и эта связь достигает максимальной силы, мы чувствуем оба это, и в это мгновение меня заполняет единственное, чего недоставало моему телу, что несомненно является частью его, но принадлежит моему мужчине, то, что соединяет нас физически, то, что несёт нам обоим наслаждение, то что помогает нам оставить свой след на Земле, то что так нужно мне, что является воплощением нежности и силы, мужественности моего любимого…

Губы Алекса приближаются и соединяются с моими — круг замкнулся… Это даже не круг, это нечто сферической формы, сгусток энергии, суть которого являем мы двое, слившиеся в единое целое, это раздробленное некогда ядро, восстановившее свою форму, это атом или Вселенная, не важно, мы одна энергия и одна материя, являющая собой то, что люди на Земле зовут Счастьем…

Как он красив, как он нежен со мной, наслаждение затмевает мой разум. Алекс бывает таким разным, но сегодня он сама нежность, он — её первобытное воплощение. Его дыхание выдаёт его трепет, его желание, едва сдерживаемое, бурное, как горный поток, стремительное, требующее моего внимания, да, да именно моего!

Я всё время обращаюсь к мысли о потрясающей перемене в моей жизни, непредсказуемом повороте: ещё несколько часов назад я была истерзанной страданиями душой, безнадёжно влюблённой в самого недоступного, сексуального, умного и красивого мужчину на планете, безнадёжно до мыслей о самоубийстве, до стонущей боли в груди от каждого его прикосновения к другой. И вот, лишь несколько часов спустя, я лежу в нашей постели, на новых простынях, в его объятиях, покрытая его поцелуями, окутанная его облачной нежностью, ласкаемая им, любимая им, так сильно желанная ему, что он мурлычет как кот, лоснится, просит ласки сам, он у моих ног, я могу сделать с ним всё, что захочу, могу ранить, могу убить, могу любить и беречь, могу сделать его счастливым, и всё это я, только я, ведь, если верить его словам, он не видит и не желает никого, кроме меня, вот уже 12 лет…

Between us — Peter Bradley Adams

Мы лежим в постели, наши ноги сплетены, наши руки не выпускают одна другую, мы не спим, мы не можем. Это время подле друг друга так дорого нам обоим, что мы просто не в состоянии тратить его на сон. Лунный свет заливает комнату, всё видно так чётко — это хорошо, я ласкаю своим взором его тело, его волосы, его живот с дорожкой, как нежно он вздымается при каждом его вздохе, едва сдерживаю желание прильнуть к нему губами… Мне не нужен секс, нет, сегодня больше не нужен, мне нужна его близость, его запах, тепло его кожи — хочу ощущать всё это бесконечно долго, и не отвлекаясь ни на что…

Я не могу сдержаться, моя рука гладит его висок, чёрные длинные пряди, зовуще вьющиеся, восхитительные, мягкие, волнующие. Он закрывает глаза от удовольствия, улыбается, берёт мою ладонь, целует её долго, кладёт себе на грудь, чтобы я знала, как сильно бьётся его сердце… О Боже, как это волнительно, как сильно щемит у меня в груди, пусть оно бьётся так вечно, не останавливаясь никогда! Его сильное, горячее сердце, оно едва не остановилось однажды, я помню то мрачное время… Ничего страшнее не случалось в моей жизни, но я тогда и сама до конца не осознавала, какой она может быть, моя жизнь без него…

Выходит, я тогда спасла не его вовсе, а себя саму? Или мы одно целое?

Глава 7

Keep Us — Peter Bradley Adams

Я проснулась первой. На горизонте, над линией спокойного моря разлилась розовая заря, солнце только сообщало о своём скором появлении. Невероятная, завораживающая картина: в моей постели мой спящий красавец, мой смысл жизни, средоточие моих мыслей и желаний… Можно ли это чувство назвать Любовью? Какой она бывает? Неужели такой разной? Разве я раньше не любила его? Конечно, любила, но не так! Глубина этих чувств не имеет дна, моя душа более не владеет защитой от него, я не могу управлять собой, контролировать свои чувства и эмоции, мне больше это не подвластно. Я зависима, как наркоманка со стажем, и без дозы его карего взгляда, его красоты, его прикосновений, его дурманящего запаха я погибаю в чудовищных ломках… Всё, что мне нужно — смотреть на него спящего вот так, как сейчас… Меня ничто больше не интересует, не тревожит, не волнует… Я проживаю это мгновение так полно, как это возможно, я растворяюсь в нём, распадаюсь на атомы, моя цель — задержаться в нём…

Первые лучи солнца мягко ложатся на пол, кровать, на его лицо, как же оно красиво! Божественно красиво, умиротворено, успокоено желанным обладанием мной…

Прядь чёрных волос упала на его лоб и глаза, я мягко, так нежно, как только это возможно, едва касаясь лишь одним указательным пальцем, завожу эту прядь обратно, убираю её с его лица, чтобы она не мешала мне любоваться им. Но Алекс спит всегда чутко, невероятно чутко и, конечно, просыпается, приоткрывает глаза и, увидев меня, расплывается в самой сладкой, самой счастливой улыбке из всех, какие есть у него. И вот его рука уже прижимает меня к себе ближе, нога обвивает мои ноги, он зарывается лицом в мою грудь, целует её, он снова разгорается, так быстро…

— Стоп, Алекс. Мне нужно в ванную, как минимум зубы почистить.

— Хорошо, иди, я тоже сейчас приду к тебе, — он освобождает меня, и я удаляюсь.

Алекс в душ так и не пришёл, а я ждала его. Под струями воды он умел просто невероятно красиво заниматься любовью, уверена, никто кроме него не может делать это так органично.

Выйдя из душа, я сразу увидела его: он стоял совершенно голый у прозрачной стены и молча смотрел на море, в его руке выключенный смартфон. Я поняла, что-то произошло, в груди всё сжалось: я знала, что это счастье не надолго, выстроившаяся закономерность в течение последних 12 лет только ленивому не бросится в глаза, но я никак не ожидала, что произойдёт это настолько быстро.

— Что случилось, Алекс?

Не поворачивая головы, он тихо сказал:

— Мой ребёнок умер.

В его голосе невероятная подавленность, тоска, боль…

— Как это умер?

— Задохнулся.

— Что?

— Он задохнулся внутри неё. Мой сын.

Я почувствовала, как многотонная могильная плита ложится на нас обоих, давит, дробит, уничтожает. Ладно я, от меня итак уже почти ничего не осталось, но Алекс… Когда он такой как сейчас, слабый, уничтоженный, раздавленный, во мне просыпается какая-то адская сила, я не знаю, откуда она берётся из каких глубин, я встаю на дыбы так же точно, как когда защищаю своих детей.

Он поворачивает свою голову ко мне, я вижу муку в его глазах, он спрашивает меня:

— Это моя вина, ведь так?

Я подхожу к нему и обнимаю сзади, я отдаю ему свои силы, свои последние мощи, только бы он пережил это.

— Нет, Алекс, это не твоя вина, это наша вина. Нас двоих. И понесём мы её вместе, вдвоём, мы поможем друг другу и переживём это, обещаю тебе…

Он разворачивается и прижимает меня к себе с благодарностью, он счастлив, что я не осуждаю его, а ведь я говорила ему, я предупреждала его, что мы не можем с ними так поступать, но в тот момент он не желал думать ни о ком, кроме нас, и вот они последствия: страшные, трагические!

Алекс быстро уехал. У меня не было сомнений, что Габриель сделала это нарочно. О чём она думала? Неужели надеялась, что он вернётся к ней? Или, может быть, она рассчитывала, что это жуткое событие забрызжет нас своим ядом настолько, что мы не вынесем и разбежимся сами? Может она хотела сделать ему больно? Так больно, чтобы он потерял свою собственную волю и подчинился её? Это жертва, да, вне всяких сомнений невинный ребёнок пал жертвой неуёмной страсти взрослых, неглупых людей. Ведь она не была глупа никогда. Всё, что она делала, пропитано чётким расчётом, и даже вчерашняя сцена, я уверена в этом, была спланирована давно, нужен был лишь повод, этим и объясняется алогичный переход от небольшой детской стычки к серьёзным обвинениям. Я знаю, она хотела убрать меня с дороги, опустить так, чтобы я сбежала или в лучшем случае наложила на себя руки, что я почти и сделала. Она переиграла меня, как ужасно это осознавать… Может, я старею? Конечно, старею. Но, я в ужасе от того, на что способна эта женщина во имя своей Любви. Я другая, для меня нет ничего и никого священнее ребёнка. Для меня чувство является чувством только тогда, когда оно возникло само по себе, я умею и хочу лишь принимать любовь, но никак не выманивать её, не вытребовать, не вымаливать, не подавлять чью-то волю ради неё, не погружать себя и любимого в грязь, во мрак, лишь бы он только был рядом.

Помимо случившейся трагедии у меня были и другие поводы для терзаний — мой муж Артём. Сколько бы я не пыталась с ним связаться, чтобы сказать «прости», он не поднимал трубку, а потом и вовсе отключил телефон. Если сказать, что я чувствовала себя сволочью — это ничего не сказать. Можно и нужно было от него уйти, но не так. Самое поразительное то, что тогда, когда он не был достоин называться не то что мужем, но даже и мужчиной, я не уходила от него. Но Артём изменился, причём до неузнаваемости. Моя мама всегда говорила: «Дальше будет только хуже, в жизни всегда так происходит, вначале всё хорошо, а затем постепенно отношения портятся, характеры сквернеют». В моём случае всё было с точностью до наоборот: Артём из инфантила, грубияна и эгоиста вырос в хорошего мужа и, в принципе, неплохого отца. Конечно, до Алекса ему было как до Луны, но, тем не менее, если не учитывать такие выдающиеся звёзды на небосклоне, Артём стал хорошим мужем, отцом и человеком. И он однозначно не заслужил такого оскорбления и такого унижения.

Поговорить с Артёмом мне удастся только год спустя, но в тот момент я об этом не знала, продолжала звонить, а когда поняла, что это бесполезно, отправила в оффлайн сообщение:

«Артём, прости меня. Прости. Прости. Прости. Если когда-нибудь ты найдёшь в себе силы сделать это и поговорить со мной, я брошу всё и примчусь туда, куда ты скажешь. Дети любят тебя очень. И я всегда буду считать тебя родным человеком.»

Алекса всё не было, он не возвращался, и чёрные мысли уже ползли в мою голову. Наверное, он решил остаться с ней, поддержать её. Наверное, рядом с ней ему легче выносить чувство вины. Тут меня ослепила, наконец, догадка, вот она — её цель. Эта вина, она привяжет его навсегда к ней, ведь только рядом с ней, он не будет ощущать себя таким подонком…

О чём мы думали оба, совершая то, что мы совершили на пляже? А мы думали вообще? У каждой медали есть две стороны, у всякого творения есть множество взглядов на его совершенство. То, что со стороны выглядело безрассудным, постыдным, развратным, похотливым, для нас было, на самом деле, чем-то болезненно долгожданным, чем-то спасающим нас, исцеляющим, чем-то, чему мы не могли противостоять, и это не сможет понять никто, кроме нас двоих. Наши истерзанные души выболели настолько, что благоразумие уже не казалось такой уж важной вещью в тот момент.

За безрассудство мы получили наказание теперь. У меня возникло чувство, что Габриель каким-то чудом попали в руки ниточки, дёргая за которые, она может манипулировать и мной и Алексом. Как? Когда это произошло? Чёртов очкастый подросток! Могла ли я представить себе всё это тогда, когда она, провалившись в нашем диване, вечно в наушниках и своих ужасных очках жалобно разглядывала моего красивого мужа? Который сам, к тому же, не сводил глаз с меня… О, Боже! Как же она должна ненавидеть меня… Как гениально она скрывала это последние два года! Просто невероятно, почему же я не подумала об этом раньше? Я всегда опасалась Кристен и Анны, как же глупа и слепа я была!

Алекс не вернулся, и к вечеру я почувствовала, как снова погружаюсь в темноту. Если он не приедет, я не знаю, как смогу пережить это, и смогу ли. Говорю себе: «Ничего, у всякой проблемы есть решение, главное — он всё ещё любит меня. Отсюда и будем плясать.» Если уж другие дёргают за ниточки, почему бы и мне не попробовать. Я придумаю что-нибудь, обязательно придумаю, раз уж она хочет воевать, значит повоюем.

С этими мыслями я направилась в восточную часть дома, ту, которая находится над гаражами, чтобы посмотреть, не приехал ли он. Внезапно услышала шелест колёс по гравию, выглянула во внутренний двор: это машина Алекса. Внутри меня всё затаилось: я вижу, как он паркуется, выходит из машины, постриженный коротко и красиво, открывает дверь и долго копается на заднем сидении. «Чёрт, что он там делает?».

Через мгновения он выпрямляется и на руках у него Анабель.

Я поняла, что войны не будет. Во всяком случае, с моей стороны. Он вернулся, и не сам, а со своим ребёнком — все самые главные для него люди должны быть в одном месте, все рядом с ним, все подле него.

Мне не нужно слов, всё ясно итак — мы будем вместе. Габриель недооценила его или его чувство?

Мы встретились в холле. Алекс, непохожий на себя из-за короткой стрижки, уверенный, сильный, такой как всегда. От утренней подавленности не осталось и следа. Что с ним произошло?

— Привет, — говорит он мягко и целует меня в лоб. — Ты не против, если Анабель поживёт какое-то время с нами?

— Конечно, нет, Алекс. Ты же знаешь, как я люблю её. А что с Габриель?

— У неё временное лишение свободы в психушке. Я ей организовал исправительный отдых.

Я оторопела:

— Что?

— Ты не поверишь, — сказал он, и глаза его смотрели так остро и так свирепо, что мне показалось, они снимут с меня скальпель. — Она сделала это специально и сознательно! Не вызвала врачей, не пыталась родить сама, она думала, никто не поймёт этого, но врач осматривавший её, уверен в этом.

— Конечно, она сделала это специально, Алекс. Это же было сразу ясно.

Он уставился на меня одновременно гневно и удивлённо:

— Как, ты ещё утром знала об этом? Но ты ведь сказала, это наша вина!

— Конечно наша, а чья же ещё Алекс, она ведь сделала это из-за нас! Это мы с тобой устроили показательное порно выступление на пляже. Я же предупреждала тебя, что мы не можем с ними так поступить. Вот и последствия.

Он был ошарашен, казалось.

— Ты настолько хорошо её знаешь…

— Но жил при этом ты с ней!

— Она меня никогда не интересовала, всё дело в этом.

— Ты же говорил, что у вас почти семья с ней, и ты думал, что у вас всё получится!

— Мало ли, что я там говорил, — ответил он нервно.

В его душе не было и следа вины или разочарования. Меня поразило это. Вечером уже в постели он стал лосниться, прося секса, а я просто опешила:

— Алекс, как ты можешь, после того, что случилось сегодня?

— Что случилось, то случилось, — ответил он. — Я хочу жить. Жить нормальной, полноценной жизнью, у меня есть ты, есть наши дети, и я не собираюсь хандрить из-за ошибок. Ничего уже нельзя изменить. Можно только вынести верные уроки. И я хочу, чтобы эти уроки в первую очередь вынесла ты!

Он говорил со мной теперь уже очень строго, резко, жёстко, как Президент Совета Директоров, кем и я являлся. Сейчас этот отточенный до мастерства тон был обращён ко мне:

— Во-первых, я хочу, нет, я требую, чтобы ты говорила со мной всегда и обо всём! Прежде всего, я хочу знать, что ты чувствуешь: плохо тебе, хорошо, тоскливо, больно и так далее. Я должен знать всё. Во-вторых, прежде, чем что-либо предпринять, ты опять говоришь со мной и сообщаешь прямо то, что собираешься сделать и внятно объясняешь почему. В-третьих, я запрещаю тебе общаться с твоим… с Артёмом. Дети будут видеть его, и я буду контролировать это сам. В-четвёртых, ты живёшь на то, что я зарабатываю, не отказываешь себе ни в чём, и это не обсуждается. Ты уходишь с чёртовой своей работы. Делай что хочешь, только не трать своё время в пользу чьего бы то ни было благополучия, кроме нашей семьи и наших детей. В-пятых, в моих отъездах я хочу, чтобы ты сопровождала меня. Ты должна быть у меня на глазах, всегда. В-шестых, я буду говорить с тобой тоже, я буду делать всё то, что требую от тебя. Это ясно?

— Да, всё, кроме работы. Я не хочу превратиться в твою мебель. Так что увольняться не собираюсь.

— Но, ты ведь только устроилась? Тебе отпуск не положен же ещё? — говорит он уже очень мягко, резко сменив тон.

— Нет, конечно, а что?

— А то, что у меня образовался довольно большой временной лаг, и я бы хотел заполнить его чем-то особенным.

— Насколько большой?

— Три месяца…

— Три месяца?!

— Мда…, - он мурлычет, как кот, и уже осыпает поцелуями мою шею.

— Ты, одержимый работой Алекс, и вдруг не будешь работать целых три месяца???

— Да…, я могу себе это позволить. Нам это нужно сейчас обоим.

— И что же мы будем делать?

— Мы поедем путешествовать все вместе, ты, я и все наши дети. На яхте, по Европе.

— По Европе? — я не верю своим ушам.

— Да, по ней, родимой. Ну, туда мы полетим на самолёте, на моём, — я чувствую кожей как он улыбается, — и там, в Испании, нас уже ждёт грандиозная яхта, я давно хотел купить её, и сделал это сейчас, мы ведь заслужили с тобой это, правда?

Я не могла поверить своим ушам, три месяца вместе, вдали от всех «друзей», бывших жён и мужей, работы, проблем, забот…

— Залижем друг другу раны там, — продолжал он. — Ну так ты уволишься, или как?

Я отвечаю сразу, не задерживая свой ответ ни на мгновение:

— Конечно!

— Вот и славненько, а теперь давай-ка займёмся тем, что получается у нас лучше всего!

— И чем же?

— Любовью, — шепчет он лукаво и его рука уже сползает с моего живота ниже, его губы нежно ласкают мои, так нежно, так пылко и так страстно.

Он сказал, что хочет жить, разве я вправе отказывать ему в этом желании???

Глава 8

Прежде, чем мы уехали в Европу, случилось ещё два важных события, большое и маленькое. Первое, это свадьба Марка, лучшего друга Алекса, мероприятие счастья, которое едва не обернулось трагедией. После всего случившегося он надумал срочно жениться, и мы, конечно, не могли не пойти, несмотря на жуткий стыд, который сковывал меня при одной только мысли об этом, ведь там будут все те, кто присутствовал на пике моего позора.

Я искала способы и поводы, придумывала отговорки, чтобы не идти на эту Голгофу, но Алекс, в последнее время очень строгий и суровый, отрезал:

— Просто пойдёшь туда уверенно и смело. И они примут тебя, как приняли раньше и никто не посмеет сказать тебе ни слова. Не пойдёшь сейчас, потом будет ещё тяжелее, а ведь придётся. Тебе этого не избежать, так что самое разумное — сделать это сейчас. И помни, чем ты увереннее, тем сильнее тебя уважают.

Да, может оно и так, только относится не ко всем. Алекса боготворят, ему-то, я знаю, всё сойдёт с рук, а я так и останусь исчадием ада в их глазах, растоптавшим чувства и судьбу милой, молодой, ни в чём не повинной, да к тому же ещё и беременной девушки. И смерть ребёнка, их ребёнка, навсегда останется моим злом, моим грехом, моей болью.

Алекс сам выбирает мне платье, и оно красное, смелое, яркое, цвета крови. Я сопротивляюсь, мне в самый раз незаметно скрыться в чёрном, закрытом, строгом, почти траурном. Но Алекс снова непреклонен, бесспорно, красное и открытое как раз именно то, что мне и нужно сейчас. Я не хочу с ним спорить, боюсь поссориться, в последнее время он стал жестким, требовательным, безапелляционным.

Мы входим в громадную залу одного из самых элитных мест Сиэтла, щедро украшенную золотой лепниной, обитую бархатом цвета «бордо», увешанную картинами, уставленную белыми цветами и резной мебелью. Все приглашённые уже давно были на месте, мы приехали последними и пропустили самое важно событие — непосредственно сочетание браком Марка и его белокурой спутницы, нежной и воздушной, как облако.

И, как я и предполагала, Алекса как всегда облизывают улыбками, а меня теперь испепеляют глазами. Но он был прав, почти сразу я приняла происходящее как данность, сжилась с нею, и испытала истинное облегчение, поскольку страница была, наконец, перевёрнута. На деле самым сложным оказалось войти в тот зал, а дальше уже мне нужно было просто держаться за руку Алекса, который впрочем и сам меня не отпускал. Каждый новый ненавидящий меня взгляд не открывал ничего нового, и потому был мне совершенно безразличен, я была к нему готова, я знала наперёд, каким он будет и зачем, а значит никаких новых эмоций. Только выдержка и расправленные плечи, и улыбка, улыбка напускного удовлетворения, беззаботности, уверенности в себе.

Наконец, мы подходим к Марку и это, пожалуй, единственный человек, который смотрит на меня не с презрением, а с радостью, и так я думаю до тех пор, пока не перевожу свой взгляд на его новоиспеченную супругу — другая пара глаз глядит так ласково и приветливо, что мне делается тепло на душе и спокойно. Не всё так плохо, как оказывается, или же ей просто не успели напеть в уши, какой я страшный и порочный человек. Мы поздравляем их, и Алекс берёт микрофон и объявляет:

— Марк, дорогой мой друг, лучший мой друг, мои пожелания ты уже слышал, подарки получил, а теперь, я хочу сказать тебе, что материальное навсегда останется материальным, а мы с Валерией хотим тебе подарить нечто более душевное, и это будет песня!

Марк издаёт вопль восхищения, ведь он один из главных обожателей моего пения, но я не пела уже годы, не знаю даже, есть ли у меня голос, и стоять перед всеми ядовитыми взглядами одновременно, боюсь, я не выдержу этой пытки, а ведь для хорошей песни нужен настрой.

Алекс берёт меня за руку и тащит на импровизированную сцену, где расположился небольшой оркестр. Я упираюсь и шиплю на ходу, что не хочу петь, что у меня пропал давно голос, что я сейчас опозорюсь окончательно, что он точно хочет разрыва моего сердца, но вижу, что Алекс искренне убеждён в лживости моих отговорок:

— Я точно знаю, ты сейчас споешь грандиозно, как и всегда. И тебе определённо понравится мой выбор.

Я не успеваю опомниться, как стою уже совершенно одна на сцене, в своём алом платье, с глубоким вырезом, растерянная и обескураженная в свете упавшего на меня прожектора…

С первых аккордов узнаю песню, ещё бы, я и мёртвая узнаю её.

Rihanna — Stay

Мне не остаётся ничего кроме как петь. Не уходить же со сцены. Пою и слышу сама — я не в ударе. Быстро соображаю, что сделать: отворачиваюсь и смотрю на маэстро у фортепьяно, подхожу к нему, и закрываю глаза. Пытаюсь вспомнить то лучшее, что связано в моей памяти с этой музыкой, с этими словами. И эта идея сработала, мой голос стал увереннее, сильнее, чувственнее. Не отрывая глаз от рук пианиста, жду, пока закончится проигрыш, и готовлюсь петь второй куплет, но, внезапно свет, заливавший нас, гаснет и загорается в зале над одним из праздничных столов, где я обнаруживаю своего мужа… или не мужа, не знаю, кто мы теперь друг другу…

Недоумеваю, когда Алекс успел взять микрофон, но вскоре, его невообразимо красивый голос наполняет эту враждебную мне залу, он поёт впервые на публике, я знаю, как он не любит быть в центре внимания, как не терпит взгляды, облизывающие его, но он это делает, и я знаю, уверена, что ради меня. Едва допев куплет, он встаёт и направляется ко мне, и припев мы выводим уже вместе, как и в прошлый раз невероятно красиво, и во второй раз я убеждаюсь в том, как фантастически идеально наши голоса подходят друг другу…

Он приближается ко мне максимально и смотрит только в мои глаза, его рука уже давно держит мою в своей…

Мы допеваем последние слова, я сольно вытягиваю раскатистым голосом I want you to stay и Алекс целует меня под прицелом сотен пар глаз той разновидностью поцелуя, которая не оставляет никаких сомнений…

Он улыбается и шёпотом сообщает мне:

— Ты как всегда великолепна!

Так он открыто заявил всем, что его выбор сделан, и у этого выбора есть серьёзные основания. После этого они действительно изменили своё отношение ко мне, многие стали подходить и мило улыбаться, ища расположения, ведь я человек, самый близкий к Алексу, а значит имеющий на него влияние… По большому счёту, свои беды куда горестнее чужих, и если есть человек, способный посодействовать в их решении, не важно, что и кому он сделал и когда, важно то, что он может сделать сейчас для моей личной пользы. Вообще, я ещё раньше столкнулась с тем, что когда у тебя есть деньги и определённая власть, не просто отношение людей меняется к тебе, меняется их восприятие тебя, ты не плохой и не хороший, не глупый и не умный, ты просто средство, шанс для достижения чьей-то чужой цели.

Наша песня произвела фурор на этом, исключительном в своей тривиальности, мероприятии. Все свадьбы похожи одна на другую и сценарием и кремовыми букетами, но только на этой Алекс, сексуальная звезда и один из самых успешных жителей Сиэтла, по-настоящему потрясающе спел при всех песню, и поцеловал прилюдно свою избранницу.

Марк был доволен, думаю, лучший подарок действительно сложно придумать, ведь он, как и Алекс, уже давно и сильно обеспечен, и нет такой материальной вещи, которая могла бы принести ему радость.

Мы сидим за столиком в зале и смотрим шоу. Неожиданно Марк просит Алекса пройти с ним в более тихое место, чтобы перекинуться парой слов. Алекс не хочет оставлять меня, но я отпускаю его, мужской разговор на то и мужской, чтобы его не слушали женщины. Мы остаёмся в компании с Кэтрин, женой Марка, и я нахожу её невероятно приятной и интересной, и искренне получаю удовольствие от её рассказов о том, как они познакомились с Марком, и как здорово, что он так скоро сделал ей предложение, ведь истинную любовь всегда узнаёшь сразу… Я уже давно ограничила свой круг общения до членов своей семьи, и потому сладкий щебет этой невинной девочки неожиданно позабавил меня.

Вскоре Марк возвращается, и я интересуюсь у него, где же Алекс, на что получаю ответ, что он отлучился по поводу естественных потребностей. Мы говорим уже втроём ни о чём, проходит ещё около 15-ти минут, а Алекса всё не видно. Мне это не нравится, что-то тут не то. Марк вызывается пойти поискать его, возвращается ещё минут через 15 и сообщает, что Алекс на террасе занят с друзьями. Я расслабляюсь снова, смотрю шоу. Ещё через пол часа, я объявляю им, что мне тоже стоит сходить в дамскую комнату, подправить макияж, а сама стремглав мчусь на террасу и не вижу ни Алекса, ни его друзей. Теперь мне уже не по себе — не мог он так надолго оставить меня, учитывая особенности ситуации…

Подхожу к краю террасы, опираюсь на стальной поручень и думаю, что мне делать дальше. Вдруг, проходящий мимо официант с напитками, словно нечаянно роняет сложенный листок бумаги, я поднимаю и окликаю его:

— Извините, вы уронили!

— Боюсь, это для вас, — отвечает он, а я чувствую, как у меня холодеют руки.

Медленно разворачиваю её, боясь даже предположить, что там, в голове проносятся образы похитителей, требующих выкуп за моего Алекса, и ещё не развернув до конца записки, я уже строю план своих действий… так я устроена, что поделать.

Но я не успеваю её прочесть: передо мной внезапно вырастает Марк, и одним лёгким движением смахивает эту записку с моих рук. Я в негодовании, но на мои возражения он отвечает:

— Тебе не о чем переживать, с твоим Алексом всё в порядке, он развлекается. А в записке глупая шутка, ты вообще плохо выглядишь, давай я отвезу тебя домой?

После последнего предложения я окончательно перестала понимать, что происходит. Несмотря на то, что Алекса всё же никто не украл, и он был, судя по всему, цел и невредим и в полной безопасности, моё настроение упало ниже нуля, внутри нарастала тревога. С кем он там развлекается так долго, и как он мог оставить меня одну, да ещё так надолго?

Само собой, я отказалась ехать домой, да ещё с Марком, от которого не известно чего ожидать, уж больно жадно смотрит на меня этот молодожён. Вообще, интерес у него был ко мне всегда, подозреваю с тех пор, как он увидел мою обнажённую грудь в объятиях Алекса.

Oscar & The Wolf — Joaquim

Проходит ещё пол часа, и я нервничаю ещё сильнее. Марк не отходит ни на шаг, я интересуюсь, почему он бросил свою супругу, на что он отвечает, что в данный момент она в большей безопасности, чем я. Я недоумеваю, о какой моей опасности речь, а он настойчиво отправляет меня домой. На танцполе запускают романтическую музыку, и хотя Марк обязан прямо сейчас бежать и приглашать свою невесту в белоснежном платье, я понимаю, что это мой шанс, хватаю его и говорю, что безумно давно не танцевала. Марк словно тает в моих руках, часть моего мозга анализирует это, уже получены первые выводы, но то, чем занята другая половина моего умственного потенциала — гораздо важнее, ведь я добыла записку из кармана пиджака Марка. Теперь мне нужно избавиться от него, чтобы прочесть её. Что я и делаю, бегу в дамскую комнату, дрожащими руками разворачиваю её и успеваю прочесть:

«Your Alex is right now cheating on you in the room #389»[10]

Меня словно обдало кипятком. Я разбита, убита, раздавлена. Марк влетает в уборную, вырывает записку из моих рук, но по моему лицу уже видит, что я прочла её. Я слышу, как он буквально орёт на меня:

— Я же сказал тебе, езжай домой!

Но мне всё равно. Мне кажется, я умру прямо сейчас, прямо на этом кафельном полу.

— Я сейчас отвезу тебя домой, я всё равно не позволю тебе идти туда.

— Я и не собиралась туда идти.

— Вот и славненько, пойдём, пойдём. Я сам отвезу тебя, завтра он приедет — поговорите, только не наделай глупостей.

Мы тащимся через зал, через террасу, к выходу, Марк говорит парковщику, которую машину подогнать, мы ждём, он крепко сжимает мою руку, а я думаю: «Не мог он это сделать, просто не мог. Только не сегодня, только не сейчас, в любое другое время — да, но не в эти дни, не сегодня, точно не сегодня». Я чувствую, как щемит в груди, и у меня уже не остаётся сомнений, вырываю руку и, что есть мочи, бегу обратно, пересекаю террасу, зал, бегу на лестницу, в лифте Марк точно поймает меня, вот он третий этаж, вот она эта комната, останавливаюсь, не решаясь войти, но краем зрения замечаю Марка и врываюсь, больше мешкать нельзя — потом не будет шанса.

На широкой кровати вижу пару. Это Алекс и… Кристен! Алекс спит.

— Не ожидала меня увидеть?

А я смотрю на Алекса — он спит.

— Я же предупреждала тебя, не относись к нему слишком серьёзно.

Щёлкает зажигалка, она прикуривает сигарету, Алекс спит.

В моей голове уже начинается броуновское движение. Я думаю: «Странно он спит. Необычно крепко спит мой Алекс, который просыпается от одного моего взгляда…»

Подхожу.

— О, а ты, я смотрю, ещё и мазохистка, или ты любишь втроём?

А я зову:

— Алекс!

Потом ещё громче:

— Алекс!

Никакой реакции. Я надавливаю на его плечо и разворачиваю на спину — он спит. Вот теперь я по-настоящему испугалась.

— Что ты с ним сделала?

— Ничего необычного, ничего из того, о чём не знала бы такая взрослая тётенька как ты — и она приторно хихикает. — Не видишь? Он устал и спит!

Я сдираю простынь и вижу, что Алекс в брюках.

— Вы делали это, не снимая штанов?

Достаю свой телефон и набираю 911, они прилетают, будто на крыльях. Подозреваю, всё дело в адресе, который я назвала. В такие места спасатели приезжают очень быстро.

Врач проверяет пульс на руке Алекса. Гневно смотрит на Кристен, которая уже успела одеться:

— Что он принял?

— Две таблетки эквайта.

— Алкоголь?

— Конечно. Мы же были на свадьбе.

— Зачем он принял эквайт?

— Чтобы уснуть.

— Так барышня, сознавайтесь, сколько эквайта вы дали ему, или я вызываю полицию.

Кристен начинает рыдать и дрожащим голосом говорит:

— Пять или шесть, я не помню.

Глаза доктора округляются.

— Сколько?

И она выпаливает:

— Восемь.

Алекса тут же начинают осматривать всей командой, светят ему в глаза, меряют давление, слушают сердцебиение, потом очень быстро забирают и увозят. Я прыгаю в машину и еду за ними. Уже в приёмной один из медиков сообщает, что в дороге у Алекса случилась первая остановка сердца, но всё под контролем.

Oscar And The Wolf — Princes

Я в ужасе, но меня в реанимацию не пускают на этот раз. Мы в Northwest Hospital And Medical Center, а тут свои порядки. Я звоню Тони, он обещает всё уладить. Тони — ангел хранитель нашей семьи, он помогает всегда и во всём, но если дело касается Алекса — он горы свернёт. Уже через 30 минут Тони в госпитале, я сообщаю ему всё, что знала, и спрашиваю:

— Что такое эквайт?

— В России это димедрол.

И у меня на лице, видимо, шок, потому что Тони обнимает меня слегка рукой, искренне пытаясь поддержать.

— Тони, он принял 8 таблеток и алкоголь, он выживет?

— Каждый организм реагирует по-разному, всё, что я могу сказать тебе наверняка — мы сделаем всё, что в наших силах.

— Договорись, чтобы меня впустили.

— Нельзя. Его реанимируют. Ты будешь мешать команде делать свою работу. Эмоции очень мешают в этом деле. Поверь, сейчас совсем другая ситуация, сейчас ему песня не поможет…

— Господи Тони, я же не полная дура!

Я рыдаю, а Тони просит коллег вколоть мне успокоительное и оставляет в зале для посетителей, ему нужно быть рядом с Алексом.

Успокоительные всегда действуют на меня как капля никотина на лошадь. И вот я в полнейшей прострации пью кофе в кафетерии больницы. Сижу на жёстком стуле без единой мысли в голове и только под утро начинаю соображать: пытаюсь понять, в чём был смысл всего этого цирка. И к величайшему своему сожалению обнаруживаю, что он примитивен, как и его артисты: по всей видимости, Кристен мстила за сестру, которая в данный момент находилась в местах не столь романтичных и гламурных, вправляя свои мозги. А эффект, вероятно, ожидался следующий: я обнаруживаю Алекса в объятиях Кристен и умираю на месте от разрыва сердца, или, что лучше, скрываюсь в неизвестном направлении и, убитая горем, или прыгаю с моста, или топлюсь в речке. Короче, лишаю себя добровольно жизни, а Алекс, бросается к Габриель за утешением. Вся нелепость в том, что глупость этого недофарса едва не убила моего мужа. А я всего лишь оказалась в нужное время в нужном месте. Господи, как же хорошо, что я не уехала домой!

Но! Хуже всего то, что меня до холодного пота пугает настойчиво нервно пульсирующая в моём сознании мысль: слишком много совпадений, слишком часто Алекс оказывается на грани трагического… Ведь я хорошо помню, как разъярённая переписанным завещанием Мария сказала тогда в кабинете: «Алекс, ты прекрасно знаешь сам, что ходишь по лезвию ножа…» Значит было что-то ещё, что угрожало его жизни, то, о чём я не знаю, и было это, очевидно, не один раз… Иначе, в чём был смысл той фразы? И вот теперь эта цепочка трагических событий, приближающих моего любимого мужа к смерти, эта упорная закономерность не на шутку уже пугает меня… Словно смерть следовала за ним невидимым шлейфом с тех самых пор, как любящее сердце его матери сумело перехитрить её… Похоже, что и меня она, если не боится, то явно теперь побаивается… А хватит ли мне мужества, проницательности и сил, чтобы и впредь оберегать его, защищать от неё, предвидеть беду и заслонять его вовремя, быть там, в тот самый час и в том самом месте всегда вовремя… Успевать всегда… У меня сжимается сердце, и ноет в груди, ведь я не смогу прожить уже ни секунды без него, ни одного, ни единого мгновения пробыть в мире, где нет его… Значит, придётся напрячься…

Примерно в шесть утра смартфон лихорадочно трясётся на стеклянной столешнице, поднимаю, это Тони: всё позади, ночью у Алекса ещё четыре раза останавливалось сердце, но теперь он стабилен и просто проснётся, скорее всего, к обеду. Он будет в порядке, но нужно понаблюдать за сердцем пару дней, оставаясь в отделении. Алекс уже переведён из реанимации в обычную палату, поэтому теперь я могу пойти к нему.

Дорога из кафетерия в отделение кардиореанимации проходит через зал для посетителей, и проходя по нему я вижу, что вся команда в сборе: Марк с женой, Анна, Кристен, Джейкоб.

Похоже, они все в деле. И хуже всего то, что лучший друг Алекса тоже. Знаю, ему это не понравится. А у меня, тем временем, от их созерцания начинается лихорадочный тремор. Они почти убили его, моего нежного, красивого Алекса…

За мной приходит медсестра и впускает в закрытые для остальных двери.

Алекс спит, он бледен и выглядит уставшим. Ближе к девяти утра открывает глаза, я молча сижу на его кровати. Он долго смотрит, пытается, видимо, сообразить, где он, но, заметив меня, наконец, спрашивает:

— Где мы?

— В госпитале.

— Что произошло?

— Что ты помнишь?

— Ничего не помню.

— Ничего — очень размытая категория. Укажи то последнее событие, которое осталось в твоей памяти.

— Мы пели песню…

— Дальше?

— Дальше не помню. Так что случилось?

— Ты принял восемь таблеток димедрола.

— Я не принимал.

— Значит, тебе дала их Кристен.

При этом имени он морщится, видно, что-то вспомнил.

Больше ни о чём не спрашивает, поэтому я добавляю сама:

— За эту ночь у тебя пять раз остановилось сердце. Когда окончательно придёшь в себя, не забудь позвонить Тони и поблагодарить его.

Глава 9. Кристина

В то же самое время случилось другое раздражение для меня на этом новом витке наших отношений. Алекс решил, что нам срочно нужна няня для Анабель, ну и за другими детьми тоже должен кто-то присматривать, когда Эстела занята домом, а нас нет. Я была против категорически, будто чувствовала опасность. Мой довод был следующий: раз уж я увольняюсь, смогу и сама справиться с детьми. Но Алекс был непреклонен в этом вопросе. Он занялся поиском подходящей кандидатуры сам, и спустя несколько дней представил мне Кристину. Кристина — русская, и это важно, чтобы сохранить детям язык. Где он её нашёл — одному Богу известно, но Кристина выглядит как актриса из мыльной оперы: сочные формы, блестящие каштановые волосы и пухлые губы. Ей всего 27 лет и у неё нет своих детей. С чего он взял, что она опытная? Ему так сказали знакомые, им точно можно доверять. На вопрос «Что это за знакомые?» он предпочёл не отвечать. Ну ладно. Кристина, так Кристина, тем более, что детям она пришлась по душе. Но глаз с неё я не спускаю, пятками чувствую угрозу.

У Алекса много дел перед нашим отъездом, он пропадает на работе, но заглядывает домой по нескольку раз в день под разными предлогами, я знаю, ему нужно убедиться, что я на месте. И я на месте, и Кристина тоже.

Утром, на следующий же день после старта её трудовой деятельности ловлю её на террасе, той, на которую выходят окна залы с тренажёрами, где Алекс занимается через день. Его там нет, он на пробежке. Вижу его фигуру, он только вернулся с пляжа, футболка взмокла, он в солнечных очках и наушниках, выглядит горячо, горячее некуда… Проходит мимо Кристины, здоровается, подходит ко мне и обнимает, целуя нежно в губы:

— Привет!

— Привет. Ты не разбудил меня, а я хотела с тобой пробежаться!

— Я знаю, но ты слишком худая, сперва поправься, потом будешь бегать со мной, — он смотрит на меня лукавыми и добрыми глазами, снова целует.

Кристина следит за нами на протяжении всей этой сцены, и удивительно то, что Анабель, как назло, не отвлекает её. Меня раздражает и то, что она наблюдает за нами и сама она. Смотрю на её пышную грудь, и слова Алекса болью отзываются в моём сердце: на её фоне я — сухая, бесцветная, прогорклая вобла.

Вечером Алекс возвращается поздно, около девяти. Кристина спускается вниз, услышав, что он приехал. Он спрашивает её:

— Кристина, Ваш рабочий день давно закончился, почему Вы всё ещё здесь, что случилось?

— Ничего не случилось, Алекс! — она, единственная из всех работающих на него, называет его по имени, и он не сопротивляется. — Я просто хотела с Вами попрощаться, Алекс!

При этом, она интонацией так выделяет его имя, что кажется, будто она просит о сексе, а не прощается. Я стоически наблюдаю.

Он неодобрительно смотрит на неё:

— Это лишнее. Прошу Вас больше не задерживаться.

— Не подумайте ничего плохого, Анабель не отпускала меня.

— Она всегда охотно остаётся с Валерией.

— Но не сегодня, Алекс, — и снова «Алекс» с придыханием. Причём я не помню, чтобы она подходила ко мне с Анабель. Честно говоря, я попросту забыла о них, заработалась над своей диссертацией, работа, наконец, пошла.

Следующие два дня, Кристина показала себя исключительно высокопрофессионально, и я стала уже думать, что её посягательства на моего мужа — моя навязчивая идея. Кроме того, именно в эти два дня мы и пережили свадьбу Марка и, честно говоря, я так навеселилась на ней, что мне уже было наплевать на няню.

Дети в восторге от новой няни, даже Алёша утверждает, что она самая классная, что она придумывает игры и развлечения, помогает ему с уроками. Супер. Ну ладно.

Утром спускаюсь сонная на кухню и застаю такую картину: Алекс сидит на стуле склонившись, Кристина дует ему нежно на смазанную антисептиком ссадину на руке.

— Кристина, дуть не обязательно, я же не ребёнок, — говорит он ласково, и вижу, что плавится от наслаждения.

Она улыбается ему соблазнительно и клеит пластырь на рану.

— Алекс, что случилось, — спрашиваю я, заходя в кухню.

— Я зацепился рукой за выступ в лагуне, — отвечает он, как будто раздражённо, ведь я нарушила их такое гармоничное общение.

Я думаю: «Конечно, после восьми таблеток димедрола, удивительно как ты себе голову ещё не свернул!», но вслух спрашиваю:

— Почему не пришёл ко мне?

— Не хотел будить тебя. Кристина была здесь, какая разница, кто это сделает? — в его голосе металл. Она это видит, и ехидно ухмыляется. Мне неприятно. Очень.

— Алекс, когда закончишь, поднимись, пожалуйста, в спальню. Есть разговор. Наедине, — последнее слово я подчёркиваю.

Принимаю душ, он входит, мы моемся вместе, потом занимаемся любовью. Лежим в постели уставшие, насытившиеся. Он целует мою руку.

— Алекс, избавься от неё.

— От кого, — спрашивает он хрипло.

— От няни.

— Не могу, она прекрасно справляется, лучше мы не найдём.

— Она мне не нравится.

— Почему?

— Она хочет тебя.

Он молчит, не знает, что ответить. Потом, говорит:

— Я не смогу в такой короткий срок найти другую. Осталось только четыре дня до нашего отъезда.

— Помнишь, ты попросил меня говорить о своих чувствах?

— Помню.

— Так вот, мне сейчас плохо, от того, что она в нашем доме. Она — источник моего беспокойства и тревоги.

Он молчит, замер.

— А если я не буду с ней встречаться?

— Как это?

— Просто скажу ей, чтобы не попадалась на глаза.

— Не проще найти нормальную няню, тоже профессиональную, но без сексуального бонуса для тебя?

— Ты же знаешь, у меня на работе полно женщин, если бы я хотел изменять тебе, у меня предостаточно места и времени для этого.

— Там я не вижу, и меня это устраивает.

— Тебя это устраивает? Ты не дорожишь мной, совсем?

Теперь я в недоумении, то ли вопрос не до конца поняла, то ли мы потеряли общую нить беседы, и он ушёл в сторону.

— Это не так, ты знаешь очень хорошо. Я стараюсь изо всех сил принять тебя со всеми твоими… особенностями. Я стараюсь не ревновать. Я стараюсь не накручивать себя. Но, когда это происходит на моих глазах, это уже слишком.

— Тебе вообще не нужно думать об этом. За всю историю наших отношений я ни разу не изменил тебе, и не думал об этом, а вот ты…

— Что, я?

— Один раз прогнала, другой раз сама сбежала. И всегда спала с ним! — это прозвучало так жёстко и звонко, будто его язык был сделан из стали.

— Я тебя не прогоняла, ты сам ушёл. И у меня был муж.

Он молчал, выражение лица было такое же, как когда мы прощались навсегда.

— Хорошо, я поговорю с ней, чтобы она не пересекалась со мной. Продумай её график передвижений по дому. Я ухожу около восьми, пусть приезжает в 8.30. Вечером буду приходить на пол часа позже неё. Обедать будем в городе вместе, тебе придётся выезжать ко мне. Так нормально?

— А в отпуск ты не собираешься брать её?

— Возьмём Эстелу.

— Сначала спроси у неё. Она может и не согласиться, у неё внуки, своя семья.

— Тогда поедем сами. Сами справимся?

— Чтобы не терпеть Кристину, я три раза справлюсь сама!

— Хорошо, — он целует меня и мы оба счастливы, что договорились. Первый раз в жизни. Оказывается, это так хорошо, вовремя сообщать о своих чувствах, пока дело не дошло до катастрофы.

Кажется, система работает. Кристина приходит, когда Алекса нет, уходит, когда он ещё не приехал. В течение дня она — сама любезность.

За день до отъезда, застаю их в холле в 7.55. Сколько она в нашем доме — не известно. Рыдает Алексу в грудь. Я спрашиваю глазами: «В чём дело?», он отвечает тем же способом, что не знает сам.

— Ну, ну, Кристина, что стряслось, скажи, наконец, — говорит он ей ласково…

— У меня пропал отец, его уже три дня не могут найти, — она не знает, что я уже вошла в холл и наблюдаю за ними.

— Чем я могу помочь?

— У вас столько связей, Алекс, я надеюсь только на Вас, простите, что я приехала раньше, простите, мне так нужна ваша помощь, — и её лицо тянется к его лицу, она заглядывает ему в глаза, её мягкие, влекущие, распухшие ещё больше от слёз губы, оказываются прямо перед ним, и он неизбежно натыкается на них своими глазами. Что тут скажешь, они сексуальны, эти губы. Более чем. Это невыносимо и я выхожу вон. Не знаю, закончится это когда-нибудь или нет. Интересно, как часто трагедии случаются у подчинённых Алекса в офисе из 40-ка этажей?

Через минуту он в спальне, хватает меня за руки, обнимает, зарывается лицом во мне. Похоже, он сбежал от неё. Мне уже смешно.

— Где она?

— Всё там же. Сказал, что сделаю, всё, что в моих силах.

— Сюда зачем пришёл?

— Убедиться, что с тобой всё в порядке. И попрощаться. Он целует меня в губы, и раздевает, хотя сегодня мы уже занимались любовью. Похоже, она завела его. Но это, совсем не то, чего хочется мне в этот момент.

— Алекс, Алекс, остановись, тебе пора уже на работу.

— Я хочу тебя, — шепчет он в ответ.

— Меня, или её?

Это я зря сказала. Он резко останавливается и смотрит мне в глаза жёстко.

— Зачем ты ищешь то, чего нет? Ведь однажды ты уже делала это, забыла, чем всё закончилось?

— Словами ты легко манипулируешь ситуацией. Но на деле, ты уходил уже, и не собирался хотеть меня, насколько я помню. Пока её тело не оказалось в твоих объятиях. И кстати, твоя рубашка мокрая от её слёз.

Он посмотрел на себя и начал расстёгивать её.

— Дай мне другую.

— Возьми сам.

— Я прошу тебя это сделать!

— Алекс, я не твоя секретарша и не твоя домработница. Ты не можешь мне приказывать.

— Я не приказываю, я прошу!

— По тону этого не скажешь.

Он резко разворачивается и идёт сам за рубашкой. Переодевается, не глядя на меня. Я чувствую себя паршиво впервые, с тех пор, как мы снова вместе.

Бросаюсь к нему, и прижимаюсь лицом к его груди, он резко хватает меня и целует беспорядочно, мне кажется, он дрожит, и этой дрожью из него выходит что-то непонятное мне, то, что он скрывает.

— Не думай об этом, прошу тебя, умоляю тебя! Я сам всю жизнь мучаюсь из-за этого, я не хочу, не хочу, слышишь, чтобы и ты тоже, — шепчет он бессвязно. Мне кажется, он говорит и не со мной даже, а с самим собой.

Но я понимаю, о чём он. Подтверждение моим догадкам я услышу из его уст очень скоро, всего неделю спустя, на живописном пляже в Испании:

— Ты такая красивая, и я с ума схожу по тебе! И ты всегда будешь для меня такой, даже в сто лет!

— Так много приятных слов! Ты раньше не говорил ничего подобного…

— Мы ведь договорились теперь говорить всё о своих чувствах. Мне бы тоже хотелось услышать что-нибудь приятное от тебя…

— Что, например?

— Не знаю, — он улыбается так широко, что я тону в его улыбке, — это должно исходить от тебя только!

— Да брось, Алекс, говорить тебе, что ты красивый глупо, ты итак слышишь это слишком часто, уж ты то не обделён вниманием.

Он усмехнулся, и сказал:

— Что ты чувствуешь, когда Марк подкатывает к тебе?

— Ммм… неловкость…

— Вот именно. Теперь представь, что я чувствую от всех этих… знаков внимания, если учесть, что меня интересует только один человек, и так было всегда.

— Я ощущаю смущение и неловкость, и всегда нахожу нужные слова, чтобы дать понять человеку, что он мне не интересен. А ты спишь со всеми.

Его лицо меняется, становится жёстким, болезненно отрешённым. Он молчит, потом, спустя время, тихо говорит:

— Зачем ты делаешь это?

— Что именно?

— Мы только что помирились, зачем ты всё разрушаешь снова?

— Мы и не ссорились во-первых, в том, что случилось между нами виновато взаимное непонимание и отсутствие доверия у обоих. А во-вторых, я не хочу ссориться, я пытаюсь как раз понять тебя. Ты сказал, нам нужно говорить о чувствах. Вот я и говорю: твоя привычка спать со всеми подряд сводит меня с ума, не даёт мне покоя. Именно из-за неё я и не могу и, наверное, не смогу никогда полностью доверять тебе. Куда же нас смогут привести такие отношения?

Он молчит, потом тихо сообщает:

— Когда я с тобой, этого не происходит.

— Чего этого?

Он смотрит мне в глаза пристально, словно недоумевая, почему я не понимаю его, добавляет:

— Я не вступаю ни с кем ни в какие отношения и особенно в сексуальные.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты так ведёшь себя только когда ты со мной?

— А какая тебе разница? Технически, тебя это вообще не должно волновать, то что было у меня до тебя или без тебя.

— Технически да, но практически твои бывшие повсюду, и ты представить себе не можешь, как это бесит и удручает! Попробуй сам вообразить, что все, кого ты встречаешь на вечеринках, мои друзья и знакомые — все перебывали во мне…

Тут я наблюдаю за тем, как меняется его выражение лица, и получаю истинное удовольствие, потому что на нём вначале удивление, затем отвращение и уж потом страх, паника, глаза его смотрят пронзительно в упор, он не знает, что мне ответить, я застала его врасплох. Отворачивается.

— Ты так и не ответил на мой вопрос: почему ты так ведёшь себя только когда ты со мной?

— Это сложно понять.

— У меня много недостатков, но только не скудоумие. Ты мне скажи, а я уж попробую разобраться.

— Это слишком личное и грязное, чтобы копаться в этом.

— Всё равно я хочу знать. Ты обещал, что и сам будешь открытым. Если ты не можешь, как же я смогу тогда?

— Ты давно, видимо, хотела поднять эту тему? — он взглянул на меня искоса, как затравленный зверь.

— Не представляешь себе как давно.

— Почему не спросила?

— А ты бы ответил?

— Если бы знал, что для тебя это так важно, то да.

— Ну так ответь сейчас!

— Хорошо. Но смотри, не пожалей об этом.

— Ни в коем случае.

И он не глядя, тихо говорит:

— У меня есть определённые проблемы с… ну, назовём это «ментальным здоровьем».

Я молчу. Жду, что ещё он скажет.

— Я лечусь у специалиста много лет. Но, по большому счёту, это лечение мне не помогает. Мне помогаешь только ты, — тут он смотрит на меня, оценивая, как я реагирую.

— Допустим, но ты так и не сказал главного. Почему ты спишь со всеми?

— Не так, не со всеми, а с теми, кто этого хочет от меня.

— Это как?

— Это так, что инициатива никогда не исходит от меня.

— То есть ты не выбираешь никого?

— Нет.

— Ты сам не хочешь никого?

— Нет.

— Как это так?

— Вот так, если женщина хочет, я просто даю ей это.

— Я не понимаю. Как так можно?

— Оказывается можно. Как видишь. У меня есть склонность к суициду, так считает мой психотерапевт. Отсюда это и идёт.

— Как связана эта склонность с распущенностью?

— Это не распущенность, ты не понимаешь.

— Не понимаю, объясни чётко, зачем ты это делаешь.

— Тут не уместен вопрос «зачем?», только «почему?». А на него я уже ответил.

— Алекс, меня достали эти загадки уже, объясни так, чтобы я поняла.

Он молчит, потом совершенно безжизненным голосом произносит:

— Я не воспринимаю себя, как… себя. Бывают периоды, когда не понимаю, что я здесь делаю. Одним словом, не вижу никакого смысла в своей жизни. Иногда ненавижу своё тело, и мне необходимо избавиться от него, тогда раздаю его всем, кто этого хочет. Это помогает мне. И мне наплевать на то, что с ним будет. Если женщина хочет его — она просто получает, но меня в нём нет в такие моменты.

— А где же ты?

Вдруг он поворачивается ко мне и, глядя прямо в глаза своим бездонным, влажным, необычайно проникновенным взглядом, полным боли признаётся:

— Я всегда с одной только женщиной, с той, которая всегда была желанной…

Мне хотелось сказать «что за чушь?», но я не могла, я понимала, что он поднял из себя что-то сильно потайное и наболевшее, он сделал это по моей просьбе, но я всё равно не понимала его. Решила уточнить, может это поможет мне:

— Ты сказал, твой врач связывает это со склонностью к суициду. Какова связь?

Он долго молчал, потом всё-таки признался:

— Связь в том, что я не боюсь потерять что-либо от себя, что я не ищу для себя счастья и продолжения жизни в те моменты, когда случаются эти… приступы.

— Но почему это так?

— Я не знаю. Я не помню. Что-то из детства. Мы работаем над этим. И я не согласен с ним. Я хочу жить на самом деле, но с тобой. Только с тобой. Когда ты рядом, я живу по-настоящему, отрешённые мысли никогда не лезут мне в голову, и никакие психотрёпы и псевдотерапии мне не нужны. Поэтому, я прошу тебя… не бросай меня… пожалуйста!

Моё сердце сжалось. Из огня да в полымя! С ним как на американских горках, то резко вниз, то внезапно вверх, аж дух захватывает: неделю назад его на моих глазах едва не насиловала детская няня, и он податливо соглашался, а теперь просит не бросать его.

Перед глазами снова сцена в нашей спальне и его дрожь. Что он имел в виду, от чего он мучается сам всю жизнь? Неужели от женского внимания? Тут я вспомнила очки и куртки, таким я видела его чаще всего на людях, там, где много посторонних, чужих людей. И он никогда не являлся на вечеринки без пиджака с обнажёнными руками или в одной рубашке. Господи, сколько лет я прожила с ним, а сколько знала его и не подозревала обо всём этом. Я боялась одного, а следовало совсем другого.

Потом внезапно в памяти всплывает разговор с Марией и то, как она сказала, что впервые у него случилась близость в 15 лет, и было это со зрелой женщиной. Вот только близость ли это была… Что-то было там ещё, то чего я не знала, но знала Мария, потому что 15 летние мальчики не становятся геями от того, что впервые познают секс. Скорее всего, его принудили к этому. Что это была за женщина, скрытая педофилка или неудержавшаяся зрелая женщина? Ведь Мария, его взрослая сестра, сама призналась, что полюбить его в то время было легко, слишком легко… Слишком много было в нём привлекательности всегда, и кто-то взрослый, эгоистичный не устоял. Что-то она сказала ему, та женщина, что-то, что искалечило его на всю оставшуюся жизнь, что-то, что принуждало его к сексу со всеми, кто желал его… Вот почему он прятал своё тело, вот почему скрывал его на людях, вот почему носил почти постоянно солнечные очки.

Перед глазами наше белоснежное ложе и он, холодный, позволяющий мне наслаждаться собой в то наше первое брачное утро. Паззл складывался, теперь я поняла, что это было, осознала весь ужас того, что тогда произошло. И это была наша первая близость в браке, с этого мы начали свою жизнь вместе…

Не хочу мучить его, молчу, больше ни о чём не спрашиваю. Алекс хмур, и вижу, уже не может сосредоточиться на работе. Мне жаль его и неловко за то, что испортила ему настроение. Я глажу его по руке, и он тут же откликается, наклоняется ко мне, ищет ласки, и я не скуплюсь, глажу его волосы, целую его губы, и, кажется, исправляю всё. Мы вместе, мы рядом, у нас всё хорошо, это главное. Он долго не отпускает меня, словно боится. Кажется, и я боюсь. Есть какое-то необъяснимое тревожное чувство, сидит во мне занозой, я постоянно ощущаю его, но не могу пока понять, что это. Вроде бы, всё хорошо у нас, но… не совсем. Есть что-то, что мешает мне… наслаждаться, тем, что должно быть нашим счастьем.

Глава 10

Hooverphonic — Mad About You

Мы в Испании уже в третий раз, это поистине прекрасная страна — рай на земле. Испанцы сами обожают свою страну и путешествуют в основном только по ней, никуда не выезжая. Всё вокруг радует и ублажает глаз: стройные фасады домов, старинных или современных, не важно, они прекрасны все без исключения, средневековые церкви и замки, обустроенные дворики или балконы, заставленные цветами и причудливыми растениями, солнечные дни, бесконечно красивые пляжи, лагуны, скалы… Больше всего меня неизменно поражают своей красотой марины — стоянки частных яхт. Одна из них — наша. Она огромна и не похожа на ту, на которой мы отдыхаем дома. Американская яхта современная, обтекаемой космической формы и она меньше. Эта же огромна, и ходит она под парусами, их несколько, и я до сих пор не выучила их названия. Алекс сам только учится управлять ею, поэтому с нами пока плавает рулевой, обучающий его.

Алекс неотразим в шортах и футболке, загорелый, он бегает по палубе, пытаясь уже не в первый раз совладать с парусами. Хосе, так зовут нашего инструктора, кричит ему на испанском, мне понятно, а Алексу нет, он не знает языка, поэтому я с очень умным и очень гордым видом перевожу ему. Вижу, он нервничает: парусной яхтой управлять намного сложнее, нежели обычной, тем более, такой большой. Зовут нашу яхту Aquijo, и она современная парусная суперъяхта с двумя мачтами.

Впечатления от плавания на ней поистине захватывающие, особенно в тот момент, когда рулевой глушит моторы, разгоняющие её, и она скользит по водной глади на немыслимой скорости, гонимая ветром, с расправленными парусами, словно крыльями. В эти мгновения забываешь обо всём и наслаждаешься моментом, весь мир перестаёт существовать, только ты, скорость, море, ветер и паруса…

Я полностью разделила восторг Алекса по поводу этой дорогой игрушки, но он, похоже, серьёзно озадачен её управлением. Особенно учитывая тот факт, что он и инструктирующий его рулевой не понимают друг друга…

— Может тебе взять рулевого со знанием английского? — робко спрашиваю я, стараясь сдержать улыбку.

Алекс нервно бросает:

— Разберусь и так. Это не первая яхта в моей жизни.

— Но первая парусная, не так ли?

— Нет не первая, в юности у меня была как раз парусная.

Про юность Алекса я почти ничего не знаю. Ну, кроме того, что рассказывала мне его сестра. Сам он никогда и ничего не хочет говорить, я спрашивала много раз его — сразу меняет тему.

— Ну, ну, — говорю, — удачи тогда. Понадоблюсь — зови, — и ухожу, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.

Но Алекс, теперь уже мой Алекс, невообразимо упорный. Он часами изучает инструкции в сети, читает форумы любителей, разбирает схемы. Изо дня в день, пытается и пытается, не сдаётся, точно как в том видео на его компьютере.

И вот мы сами идём во французский Канн под парусами. Наша яхта, словно большая, теоретически опасная и недоступная, но уже одомашненная кошка, послушно выполняет все приказы. И приручил её Алекс! Я горжусь им.

Внутри у нас шесть огромных кают, кухня, столовая, общая зала с мини-бассейном, и несколько террас и балконов. Целый дом под парусами! Догадываюсь, почему Алекс так любит яхты, они похожи на дома, только эти дома ещё умеют летать по воде, и как волнительно! В этом доме мы одни, мы вдвоём и наши дети, все четверо. Шестнадцатилетний Алёша в полнейшем безудержном восторге от всего путешествия, но в особенности от яхты. Он тоже старается освоить её, но ему легче, потому что Алекс лучший педагог в мире. Он объясняет всё всегда предельно просто и понятно, так чётко, что его может понять даже младенец. Подозреваю, это одна из причин, почему мои дети так обожают его: ведь с Алексом новое познавать так легко и так увлекательно.

Канн прекрасен, но в целом не слишком отличается от курортов Коста Бравы в Испании, где мы жили до этого. Мы живём в марине на своей яхте, днём гуляем по городу, бывает, загораем на пляже.

London Grammar — Wasting My Young Years

Бриллианты… их тут много и у меня их тоже много. Алекс постоянно что-нибудь цепляет на меня. Я прошу его:

— Остановись, мне не нужно столько, потрать эти деньги на детей.

— Я не знаю, что сделать, чтобы ты перестала уже, наконец, грустить!

— Я не грущу, я расслабляюсь так.

Но это неправда, я скрываю от него кое-что. Меня уже гложет в полную мощь его признание, сделанное не так давно, но осознанное мною окончательно только теперь: он сказал, что хотел моего полного понимания того, как ему было больно. Выходит, эти два невыносимых года, невыразимо болезненных, тёмных, душераздирающих, были созданы им намеренно… Он причинил мне нестерпимую боль, он безжалостно мстил мне, раскрывая мои глаза на то, каково это…

Допустим, он испытал всё то же по моей вине, но я не сделала ничего умышленно. Моей целью всегда была защита близких, причинить кому-то из них боль — вот, что пугало меня всегда и останавливало мои порывы. Просто тогда Алекс не входил в круг моих близких, он был… любовником!

Я не могла понять, как можно сделать такое с тем, кого любишь… Он знал, что я чувствую, он мог прекратить это в любой момент, но не останавливался целых два года, долгих, невыносимо долгих мучительных два года… Помню, когда я увидела впервые беременную Габриель, и поняла, что обратной дороги уже нет, мне словно без наркоза вырезали сердце… Потом его дыхание на моих губах в полумраке мансарды и снова её беременность от него… Снова нестерпимая боль. Моя душа истерзана, изорвана в клочья, моё тело так исхудало, что до сих пор не может набрать вес. Не знаю, чем вообще обернутся для меня все эти потрясения, унижение на вечеринке, мои совершенно искренние намерения покончить с собой, из каких остатков я собрала свою личность, чем я живу, чем дышу теперь? Моё тощее тело нежится под лучами сентябрьского солнца на фешенебельных курортах, в моих ушах, на шее, на пальцах, в спальне в шкатулке бриллианты, изумруды, платина и золото, я потеряла им счёт, в моих шкафах дорогие тряпки, а внутри меня пустота… Где моя душа? Что с моей личностью?

И это сделал человек, которого я люблю всем своим сердцем, за которого я готова отдать свою жизнь, без которого я погибаю, и который просит меня не бросать его, потому что сам испытывает всё то же самое… Как он мог сотворить со мной такое? Не могу, силюсь, но не могу понять: как такое возможно?

Я гоню эти мысли от себя прочь, страшусь их, знаю, на что они способны. Запрещаю строго себе думать. Помогает алкоголь, и я, похоже, пристрастилась к нему, от Алекса это не ускользает:

— Мне кажется, ты слишком усердно налегаешь на коктейли, — мягко сообщает он мне.

— Неужели? Думаю, ты просто слишком старательно считаешь их!

Он не реагирует на колкость, аккуратно забирает бокал и ведёт меня домой, на яхту. С нами Эстела, она всё же приехала, не справляемся мы с детьми. Яхта не самое безопасное место для них, и так как я в прострации, нам нужна помощь. Присутствие Эстелы даёт нам возможность выйти в свет или побыть наедине. Не знаю, что из этого лучше, или что хуже. В трезвом виде мои, уже чернее чёрного, мысли не покидают меня.

Несмотря на совершенно справедливое желание не портить жизнь себе и Алексу, одна простая истина не даёт мне покоя, не позволяет расслабиться, я сжимаюсь снова, словно пружина: как мне доверять ему? Если он способен на такие изысканные в своей безжалостности наказания для меня, что ждёт меня в будущем? Я даже не птица в золотой клетке, это гораздо хуже — я жертва в комнате для пыток, где стены из золота, а инструменты истязаний усыпаны дорогими камнями…

Дальше — Ницца, всё те же пейзажи: марины, яхты, отели, рестораны, элитные бутики, прогулки по набережной с ним наедине, а на душе всё также мерзко.

Алекс всё видит, от него не ускользает ничего и он… молчит. Весь ужас в том, что он видит меня насквозь, и, кажется, он знает причину моего душевного упадка. Это немыслимо, попасть в такие сказочные по своей красоте места, любоваться ими рука об руку с самым желанным человеком на свете, купаться в роскоши, одна лишь мысль о том, что тебе всё, абсолютно всё доступно, роскошна сама по себе, и пребывать в таком мраке…

Он сжимает ладонями моё лицо, его лоб упирается в мой, глаза закрыты, лицо искажено болью, он стонет:

— Прости меня, прости, я ненавижу себя сам за то, что сделал с тобой. Я не знал, клянусь, я не знал, насколько всё плохо, я понял слишком поздно… Умоляю, прости меня…

Я не слышу его, кажется, я покрылась льдом. Нет, я не хочу этого, я хочу, чтобы всё было хорошо, я хочу любить его, я хочу, чтобы он любил меня, но… я в западне и не знаю, как выбраться! Господи, Алекс, ты всегда находишь выход, ты такой сильный, такой умный, помоги же мне! И он пытается, он понял, что подарки — словно плевки в пожар, он лихорадочно ищет дорогу к моему сердцу, какую-нибудь спрятанную, дикую тропу, но пока безуспешно… Он не отходит от меня ни на шаг, не выпускает мою руку из своей, он показал мне самое необыкновенное, самое красивое и захватывающее, что знал сам в Европе. Такой красоты как здесь, на этом средиземноморском побережье нет больше нигде, но меня она не трогает, не поражает, не удивляет, мне кажется я… мёртвая внутри. О, ужас! Я умерла. Умерла, тогда, когда он сознался во всём. Господи, лучше б он молчал, зачем мне это чёртово знание, зачем мне его окаянная честность, к чёрту всё!

Венский вальс — Фридрих Шопен — Music by Yann Tirsen — 3 раза

Алекс ломал меня так упорно и так долго, пока не сломал совсем. Если бы вовремя не понял, что сделал, сломал бы навечно. Но спохватился вовремя, успел остановить.

Взгляд его затравлен, подавлен, убит. Он не знает, что делать, как исправить то, что потеряно безвозвратно. Храм, великий Собор, построенный им же в моей душей медленно, но уверенно рушится. А ведь строился он не за один день, не было моё чувство к нему любовью с первого взгляда. Не было оно любовью ни со второго, ни с третьего: он убеждал меня долго и медленно своими поступками, своим ухаживанием, своей нежностью, что мне стоит рискнуть и полюбить его. И я любила, как могла, как умела. Любила, но в любой момент могла легко отпустить и забыть. Но тогда, когда стала его женой — пропала совсем, ведь ни одному сердцу не устоять перед соблазном быть горячо и нежно любимым, щедро избалованным и нежностью, и вниманием, и заботой. Моя жизнь была невероятной, пока мы были в браке. Не сразу, но постепенно Алекс пришёл в себя после своей болезни и душевных ран, он вернулся и стал дарить мне то, что обязан был, к чему был предназначен, как считал он сам — свою бесконечную, горячую, страстную любовь. Родив ему ребёнка, я взошла в его глазах на пьедестал, и на самом деле, его отношение ко мне было таким, что я чувствовала себя Богиней. Я не слышала от него ни одного недоброго слова, ни одного упрёка, не видела ни одного обидного жеста или поступка, он носил меня на руках в прямом и переносном смысле. Я жила не в раю, а в куда лучшем месте — в своей собственной мечте.

А потом он забрал всё это одним рывком, забрал по ошибке, толкнув меня на необдуманное, продиктованное отчаянием, обидой, задетым самолюбием. Затем начался ад. Алекс не отпускал меня, нарочно держал рядом, заставляя наблюдать за тем, как дарит всё то, что успел показать мне, другой женщине, убеждая своими действиями и поступками, что я ничто для него, просто след от былого чувства. Он играл так талантливо в своей мстительной пьесе, что я не заметила фальши, не заподозрила, что всё это чёртов блеф, и сам он мучается без меня ровно также, как и я без него.

Алекс, человек с действительно самым большим сердцем из всех людей, кого я когда-либо знала, дошёл в своей жестокости по отношению ко мне до предела… А ведь я любила его всем сердцем, всей душой, я готова была сделать всё для него, горы свернуть, чтобы сохранить его жизнь, унизиться, чтобы не лишиться его близости, растоптать свою гордость, чтобы иметь возможность любить его. Я, для которой гордость — самая главная ценность, жизненный стержень, забыла о ней, измученная болью и тоской да такой степени, что важное стало не важным, а жизнь — самый ценный дар, бессмысленной. Он уничтожил меня.

Теперь просил вернуться, но у меня не было больше сил, чувств, эмоций. В моём сердце нет ненависти к нему, нет злости, нет обиды. Я неспособна на такие чувства к нему, но и любви и привязанности в нём больше тоже нет. Нет больше влечения.

Он целует меня, касается нежно губами моей кожи, его руки ласкают меня, но я ничего не чувствую, теперь я действительно стала настоящим айсбергом, ледяной глыбой, без чувств, без эмоций, без будущего, без желаний, без стремлений…

Алекс держится прямо, уверенно, ровно, словно хочет кричать всем вокруг, что несгибаем, но в глазах его отчаяние и тоска, душа его мечется, запертая в красивом теле, кричит надрывно, просит вернуть всё то, что было ей так дорого, что дарило ей крылья, заставляло трепетать и нежиться в лучах самого прекрасного чувства на свете…

Сломленный отчаянием, подавленный голос просит меня:

— Не пей больше, прошу тебя… Я не стою этого…

Я молчу долго, он тоже. Потом шёпотом, задыхаясь от собственных мук и с усилием сдерживаемых слёз, Алекс шепчет своими горячими воспалёнными губами:

— Прости меня, прости…

Но я не могу, я хотела бы, но не могу… Вслух не говорю этого, вижу как больно ему, больно от осознания своей грандиозной ошибки, ведь он убил сам то, что так долго создавал, чем так страстно дорожил.

Он подавлен до такой степени, что не может говорить со мной голосом, а только шепчет, словно боится спугнуть то, что ещё осталось, если это конечно так:

— Я понял уже, что отвратителен тебе, и я не прикоснусь, обещаю… Я не трону тебя… Я… я буду ждать столько, сколько потребуется… Только не уничтожай себя, только живи…

Ноги больше не держат его, стержень лопнул, самообладание дало слабину, или же ему уже наплевать на достоинство и уверенность, на тот волевой облик, которым он так дорожил. Сползает вниз, лицо его спрятано в моих бёдрах, а сам он оказывается на коленях и сдавленно умоляет:

— Я всё исправлю, только не гони меня, не отталкивай, я не могу без тебя… я задыхаюсь, я не живу, если тебя нет рядом… Я знаю, что сотворил… я сделаю всё, чтобы исправить это, я отдам всё, что у меня есть, я придумаю что-нибудь, только дай мне время и не уходи… Я прошу тебя, позволь мне хотя бы надеяться…

Я негодую, поднимаю его:

— Вставай и не смей никогда падать на колени! Слышишь? Ты нужен мне сильным…

Он встаёт и прижимает изо всех сил к себе, но этот жест не может приблизить мою душу к его душе.

— Ты обещал не обижать…

Эта моя фраза добивает его окончательно: он отворачивает лицо в сторону, но рук, обнимающих меня, разорвать не может, слишком больно это для него. Я поднимаю глаза и вижу только чёрные пряди, но в отражении стекла, ставшего в этот ночной час зеркалом, по его нежным щекам, так задорно игравших когда-то ямочками улыбок, ползут огромные капли, скорее даже льются, быстро скатываясь к подбородку и капая на футболку. Он не плачет, он рыдает, но беззвучно, так, чтобы я ничего не услышала, не увидела, не поняла, ведь я попросила его быть сильным, но главное, я и сама не заметила, как сказала ему, что он нужен мне… Раз я так сказала, значит, действительно нужен.

Мы продолжаем путешествовать вместе. Алекс молчит, он не говорит ничего, только смотрит, смотрит глазами, полными отчаяния и безнадёжности… Он теряет меня, а я… Я падаю всё дальше и дальше в пропасть, и он впервые ничего не может поделать с этим. Мы оба понимаем, что отдаляемся на большой скорости. Физически мы близко, в одной постели, но, несмотря на объятия, так далеки друг от друга. И я не хочу его, совсем. Я не вижу больше его красоты, меня не влечёт к нему абсолютно. Ловлю мысль: а может это к лучшему, может вот он, конец? Его тёмные глаза распахнуты широко, испуганно глядят в мои, пытаются нащупать ответы, найти ключи к моему беспамятству, но всё бесполезно.

Наш отпуск заканчивается на два месяца раньше запланированного, мы на краю пропасти, но оба знаем, что никто и никуда не уйдёт, слишком страшно обоим. Вот, что теперь объединяет нас — страх. Он боится меня, моего ухода, а я боюсь его. Мы тихо ступаем по жизни, каждый шаг с оглядкой, не дай Бог оступиться, ведь всё ж рухнет тут же…

Алекс работает. Много. Но все воскресенья и вечера он дома, он со мной и детьми. Мы рядом, все формальности соблюдены, но мы так бесконечно далеки друг от друга. Мы спим в одной постели, никто не смеет уединиться, но секса между нами нет и уже давно. Мне плохо от одной мысли об этом, и он, похоже, уже не ждёт ничего. Мне всё равно, где и в чём он находит удовлетворение. Я погружаюсь в свою диссертацию с головой, работа не движется, она летит, всю свою энергию и все свои интересы я направляю в это русло, мне нужно за что-то уцепиться, найти почву под ногами, и это единственное, что доступно мне в этот период моей жизни.

Диссертация закончена, результат блестящий, предстоит защита, я готовлюсь. Если всё пройдёт гладко, а это так и будет, я знаю, мне предстоит работать на кафедре математики в Вашингтонском Университете, буду учить американских студентов алгебре. Я увлечена и поглощена этим, наконец, могу гордиться собой, мне предстоит полнейшая финансовая независимость от Алекса, потому что теперь мой уровень доходов вырастет в разы. Я думаю о покупке собственного, простого, но уединённого дома.

До защиты четыре месяца, и в этот момент в нашей жизни снова появляется Габриель. Они с Анабель живут в доме рядом — вопиюще провокационная ситуация. Алекс напоминает мне бумеранг, в который мы с ней играем. Теперь моя очередь запустить его, а её — поймать. Но я не собираюсь в это играть, по крайней мере, я так думаю.

Но в этот раз, у Габриель иная стратегия. Она и раньше была умной, хитрой, изворотливой. Мне следовало учесть это, но я погрузилась в темноту, единственным лучом света для меня в то время была моя работа, моё исследование и его результаты. Я увлеклась по-настоящему, отдалась всей душой и пропустила важное: то, как Габриель встречала Алекса после работы вкусными обедами, расспрашивала его о новых проектах, интересовалась верфями, вела с ним беседы о современных моделях яхт, которые он собирался строить. Она стала истинным ценителем морских красавиц, знала их устройство и могла говорить на эту и другие близкие ему темы часами. Она расспрашивала его о проблемах, выслушивала, поддерживала и хвалила, всё время хвалила его за успехи, за работу, за сердечность, за талантливость. И она никогда, никогда не говорила ему, что он красив. И это только то, что я слышала, когда они пересекались у нас дома, или на нашей террасе. Но Алекс часами уже пропадал на её территории, он навещал там Анабель, вроде бы, и Лурдес и Соня были там же, вроде бы… как. Только я уже почти не видела его, а он меня. И я не помню, когда в последний раз он спал дома. Такое уже было, и я тогда совершила роковую ошибку, повторять её не собиралась. Он просил меня не бросать его, и я не бросала, но дом купила. Знал он или нет? Скорее нет, чем да. Он тоже был поглощён совершенно новым для него делом, которое к тому же стало и увлечением: он строил верфи, на верфях — лодки и яхты.

Однако, однажды случилось событие, которое меня изрядно повеселило. Это случилось в пятницу около пяти вечера и обстоятельства сложились таким необычным образом, что все оказались дома, включая Алекса. Я работала на малой террасе, той, что выходит со второго этажа, а Алекс в холле этого же этажа трудился в своём ноутбуке. Вдруг слышу крики и визг, смотрю и не верю своим глазам! Габи и Кристина сцепились в нешуточному бою: лупят друг дружку и рвут волосы. Не имею понятия, что они не поделили, но об этом не сложно и догадаться. Меня просто распирает от хохота, успокоившись немного, я кричу Алексу:

— Алекс-султан, в гареме непорядок! Наложница побила вторую жену, вам следует срочно вмешаться, иначе, вы рискуете кого-то из них потерять!

Алекс не совсем понимает в чём юмор, он был в наушниках и не слышал криков, медленно выходит и, увидев их, уже тогда только стремительно бросается вниз и разнимает их. Яростно кричит на Габриель, а Кристине сообщает, что она уволена.

Возвращаясь, проходит мимо меня, я вижу, что он в ярости, напоминаю:

— А я говорила, избавься от неё!

Он ничего не ответил. Это событие подняло мне настроение на весь день, и на следующий тоже немного хватило. Потом опять мрак…

Наконец, настал день моей защиты — роковой день. Я прошла её блестяще, кажется сейчас я на пике своих профессиональных достижений, уважение и почтение со стороны коллег ко мне огромно: мой труд не просто стоящее исследование, его результаты на самом деле послужат пользой обществу, применение в практике уже разрабатывается в нескольких компаниях. О результатах я сообщу в своей научной статье, выход которой запланирован спустя полугодие. Всё это словно наделяет меня волшебными крыльями, раздувает мои паруса, я вновь нашла себя, нащупала свою личность, обрела свою душу. Наконец, что-то похожее на счастье поселяется во мне. Переполненная радостью я веду домой свой Porsсhe Cayenne, сколько лет он служит мне верой и правдой? Алекс устал предлагать более новую модель, я упорно не хочу расставаться с этой машиной. Она напоминает мне о счастливых временах…

Я вхожу в дом на высоких тонких каблуках, прислушиваюсь к нежному их стуку по белому мрамору, чувствую себя красивой, женственной, уверенной. На мне узкая черная юбка до колен и белоснежная, полупрозрачная блузка — такой я предстала перед членами редколлегии. Вынимаю шпильки из собранных волос на ходу, и они рассыпаются, наконец, давая мне облегчение. Я счастлива, очень счастлива. Но не потому, что официально закончила, наконец, труд многих последних лет, а потому что, кажется, я нашла выход. Я знаю, что спасёт нас — это ребёнок, я рожу Алексу сына. У него должен был быть сын, но он потерял его из-за меня. Конечно, есть сильно больные почки, но мы что-нибудь придумаем, какую-нибудь поддерживающую терапию. Тони сказал можно, всё можно, если очень хотеть. Мои биологические часы ещё не пробили полночь и пока есть время, я должна успеть. Я знаю точно, ребёнок это то, что снова свяжет нас, приблизит друг к другу, и, нащупав конец этой верёвки, мы ухватимся за неё и дальше уже двинемся сами.

Алекс дома.

— Алекс! Всё прошло блестяще! Можешь гордиться мной! В двух компаниях мой метод взят на разработку! Может, прочтёшь всё же мою работу?

Он не смотрит на меня, в нём словно нет жизни, и также безжизненно и тихо говорит:

— Поздравляю тебя.

В последнее время, он говорит со мной очень тихо, всякий раз мне едва удаётся расслышать его.

Он встаёт и направляется к выходу.

— Куда ты?

— К Габриель, — отвечает он, не глядя, но замедляется.

— Может тебе стоит уже поселиться у неё?

— Разве у меня есть выбор? — наконец, он поднимает глаза на меня, наверное, впервые за последние несколько недель… Я только сейчас вдруг осознала, как давно мы не говорили.

— Ты совершаешь ошибку, Алекс. Мы уже проходили это…

Он молчит, и снова отворачивается, у меня почему-то возникает чувство, что где-то внутри себя он плачет. И это отражается в его движениях, в его мягкости, покорности. Он какой-то необыкновенно тихий, отдалённый, даже безвольный, словно кто-то разбил ему сердце… Кто бы это мог быть?

— Не уходи, я уйду сама. Я уже купила дом себе, такой, какой всегда хотела.

Он молчит. Ужасная, давящая тишина.

— Но прежде, чем я уйду, хочешь, докажу тебе, как ты не прав?

Я беру его за руку, она такая тёплая, нежная, и веду к Габриель. Пасмурно, кажется, собирается дождь, море шумит громко, нервно. Стеклянная дверь в холл распахнута, Габриель готовит, наверное, что-то для Алекса. В последнее время это основное её занятие, она отдаёт всю себя заботам о нём и Анабель, старается изо всех сил. Я прижимаю его к стене у двери, и жестом приказываю оставаться в этом укрытии тихо, он молча повинуется. Вхожу:

— Привет, Габриель! Ты всё жужжишь! Похвально, похвально, что готовишь?

— Тебя не касается!

— Фу, как грубо!

— Какими судьбами ко мне?

— Поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Мне так не кажется, — я улыбаюсь, и моё хорошее настроение делает эту улыбку почти искренней.

— Говори!

— Я хочу спросить у тебя, почему ты ведёшь себя так, словно мой мужчина, это твой мужчина?

— Он и есть мой! И всегда будет им.

— Габриель, мы ведь знаем с тобой, что ты никогда не сможешь дать ему то, что ему нужно, а это означает, что он будет несчастен. Если ты искренне, по-настоящему любишь его, как же ты можешь желать ему такого?

— Это всё полная чушь, я делаю всё, чтобы он был счастлив, и он будет. Ему будет со мной хорошо. А с тобой он погибает, посмотри на него!

— Возможно, ты удивишься, но он всегда такой, когда мы расстаёмся.

— А вы расстаётесь?

— Похоже, он собирается к тебе.

Её глаза загораются.

— Поэтому я и прошу тебя, остановись, он совершит ошибку, которую не сможет пережить сам, мы знаем это все трое. Возможно, ты не поверишь мне, но я с большим уважением отношусь к твоему чувству, оно сильное и честное, но есть нечто, что связывает меня и его, нас двоих, и делает нас болезненно несчастными вдали друг от друга. Сейчас он укрылся в твоём тепле, как в тихой гавани, от той бури, что временно между нами. Ему кажется, что это верное решение, но он заблуждается, и расплатой ему снова станут муки. И я не уверена, что он вынесет их, боюсь, что его болезнь вернётся. Прошу тебя отступи, дай нам найти свой путь, нас двоих нельзя трогать, нельзя вмешиваться. Это может обернуться катастрофой для всех нас. Главное, для детей! Прошу тебя, Габриель, будь благоразумной, услышь меня и отступи!

— Мне наплевать на всё, что ты тут говоришь. Это всё полнейший бред. Он нужен мне, и я никогда, слышишь, никогда, пока жива, не отступлю!

— Даже если ценой будет его счастье?

— Даже.

— Даже, если он заболеет?

— Он не заболеет.

— Даже зная, что он любит меня?

— Он не любит тебя. И не хочет тебя, — её глаза сверкают, и тут я понимаю, что она прячет в рукаве козырь. Боюсь думать о том, что это может быть, но к моему величайшему огорчению думать не нужно, я знаю что это.

— Ты так уверена в этом? — говорю я тихо.

И она ликующе достаёт его:

— Конечно. Иначе, он не спал бы в моей постели, живя с тобой!

Вот оно. Это случилось. Произошло. То, чего я всю свою жизнь подле него так ждала. Передо мной словно навсегда захлопнулась единственная дверь, ведущая на сторону света. Я не ожидала этого, потрясение настолько сильно, что желание язвить, блюсти гордыню напрочь увяло. И я говорю просто, как человек искренний и честный, так, как если бы я вела внутренний диалог с самой собой:

— Теперь ты убедила меня, Габриель. Я вынуждена согласиться и у меня не осталось более аргументов.

Заглядываю ей в глаза и спрашиваю:

— Ты счастлива?

— Ты даже не можешь себе представить как!

— Любишь его с детства, ведь так?

Она в недоумении от моей доброжелательности, учитывая весь ужас того, в чём она призналась несколько мгновений назад. Нерешительно произносит:

— Да…

— Что ж, тогда мне только остаётся пожелать вам добра и счастья… Роди ему много детей, Габриель, пока можешь.

Обязательно!!! M83 outro — в этой музыке почти нет слов, а те что есть I'll fight till the end — что идеально отражает суть эпизода, и по настроению тоже хорошо: https://www.youtube.com/watch?v=Eyjj8BgsBGU

Я встаю, и быстро направляюсь к своему уже бывшему дому, у меня много дел: нужно упаковать столько вещей, детских, моих. Лишь краем глаза замечаю Алекса: он сполз вниз и сидит на полу, укрыв лицо руками, замечаю движение, он поднимается и хватает меня за руку неуверенным, слабым жестом, но я вырываю её резко, безапелляционно, удаляюсь так быстро, как это возможно. Сейчас от моей скорости зависит моя полноценность, моё душевное здоровье, с таким трудом восстановленное после мрака, в котором я прожила целых два… уже почти три года.

Я быстро, чётко, уверенно собираю вещи, звоню Эстеле, сообщаю адрес, куда везти детей после школы — сюда их больше привозить не нужно, их дом теперь не здесь. Вновь замечаю движение, это снова Алекс, решаю, как эффективнее всего остановить его, но он и не думает подходить ко мне, он направляется в нашу спальню. Не думаю о нём, мне нужно сосредоточиться на вещах, взять только необходимое и быстро.

Пакеты с вещами, коробки с игрушками загружаю в багажник, машину верну потом. Выезжаю, в голове ни одной мысли. Вот трасса, выезжаю на скоростную полосу, педаль в пол. И вдруг мысль: «Поднялся наверх, не спустился ни разу, пока я собирала вещи, это около 12–15 минут. Что он мог там делать так долго?» Потом другая мысль «Когда я заходила в спальню, его там не было… Он точно не выходил. Ванная…»

Жуткая, сильная, тянущая боль сжала все мои внутренности, скрутила их, проклятая, знакомая до ужаса боль!

Моя машина с визгом останавливается, я разворачиваю её против всяких правил, и гоню, что есть мочи, обратно. Набираю 911, слышу свой голос, он на английском спокойно, сдержанно сообщает оператору адрес, группу крови, и на вопрос, «причина вызова» отвечает «попытка суицида, скорее всего вскрытие вен, но возможно и таблетки…».

Вскрытие вен? Какого чёрта, что происходит? Моя душа едва поспевает за моим разумом. Я гоню машину так быстро, как только могу, и вдруг её медленно наполняют до ужаса знакомые аккорды фортепьяно… по радио Рианна надрывно стонет «Stay»! Таких совпадений просто не бывает. Постепенно накатывает чувство, будто кто-то вбивает в меня стальной раскалённый стержень, меня сковывает страх, ужас, сердце надрывается: я готова пережить всё, что угодно, но только не это, не его смерть…

Стоп, собраться, сейчас всё будет зависеть от меня, только от меня!

Вспоминаю правила и шаги реанимации.

Первое, проверить дыхание.

Нет, сначала перевязать руки, потом — дыхание.

Если дыхания нет, проверить сердцебиение.

Если его нет — массаж сердца. Чёрт, не помню какой там ритм, совершенно не помню. Ладно, сделаю три надавливания на грудину, потом вдох- выдох, потом снова массаж…

Останавливаю машину, выпрыгиваю на ходу, оставляю ворота открытыми, двери тоже для команды 911, по пути думаю о том, чем перевяжу ему руки, кажется, знаю, кухонные полотенца, или нет, лучше простынь и ножницы нужны, чтобы надрезать ткань. Если дверь заперта, я не смогу сломать её, тогда что? В окно, через террасу! Нет смысла терять время с дверью, поэтому из кухни я бегу сразу на верхнюю террасу, по пути хватаю металлический стул, размахиваюсь, удар, летят стёкла, чёрт, это шкаф, значит следующее окно, снова размахиваюсь, снова удар и снова стёкла и… я вижу ванну: она переполнена, и из неё тонкими струями стекает алая вода на белый мраморный пол. Я не вижу его, он полностью в воде. Я не помню, как перелезла окно, оно в осколках, кажется, я разрезала ногу, но мне плевать. Мои руки, сильные как никогда хватают его за футболку и тянут, но он слишком тяжёлый для меня. Нет, я не оставлю его, собираю все свои силы, и одним рывком вытаскиваю его на пол. Хочу перевязать руки и замираю от ужаса: они изрезаны, искромсаны беспощадно от запястий почти до локтевых сгибов. В голове проносится сомнение в том, что их можно будет спасти, от вен скорее всего ничего не осталось… перевязываю их выше локтей, но они продолжают сочиться кровью… Стараюсь не застревать на этом.

M83 — Wait: https://www.youtube.com/watch?v=lAwYodrBr2Q

Проверяю дыхание — нет. Сердцебиение — да. Значит только дыхание. И я переполняюсь надеждой и благодарностью Всевышнему, ведь его сердцебиение говорит о том, что я вовремя, что я успела, и сейчас его жизнь действительно в моих руках, и она зависит от того насколько чётко и верно я всё сделаю.

Под тяжестью этой ответственности я поворачиваю его голову на бок, нужно освободить лёгкие от воды. Теперь вдох, выдох, и ещё раз, и ещё раз…

Время тянется медленно, так тягуче, невыносимо долго, где же 911?

Снова вдох, выдох, и ещё раз, и ещё раз… Но я всего лишь слабая женщина, и у меня начинают сдавать нервы:

— Господи, Господи, услышь меня, пусть он живёт Господи! Путь он делает, что хочет, пусть живёт, с кем хочет, пусть спит, с кем хочет, только пусть он живёт! — стонет отчаянием мой голос…

Ещё раз голову на бок, сердцебиение — всё ещё есть. Ещё не поздно… Снова вдох и вдруг он закашливается, выплёвывает воду и, наконец, дышит уже сам, не приходя в сознание.

Дело сделано. Что дальше? Дверь! Дверь в ванную всё ещё заперта — быстро открываю её, снова набираю 911, диспетчер сообщает, что машина подъехала, бегу встречать их, мы быстро поднимаемся, медики сразу приступают к своей работе.

Наблюдаю за ними и вижу, команда врачей в ужасе от его рук, это плохой знак…

Но они не тратят времени на эмоции, на его руках уже медицинские жгуты, в вену в ноге уже вставлен катетер с донорской кровью. Затем носилки и в машину. Я выхожу за ними в гараж, меня начинает отпускать напряжение и пробирает дрожь.

Водитель машины 911 курит сигарету, я молча забираю её и затягиваюсь, кашляю с непривычки. Врач 911 строго велит мне ехать с ними, но я отказываюсь, и чувствую, мне в руку ставят уже укол. Господи, когда они успели расстегнуть рукав блузки? Не помню ничего, кроме того, что у меня стресс и мне нужно срочно в больницу — так сказал врач, но я ответила, что мне нужно домой, что у меня там дети.

Внезапно замечаю Габриель: она висит на моих ногах и истошно вопит что-то, я не могу понять, что ей нужно, напрягаюсь и слышу: «Езжай с ним, умоляю тебя, спаси его, я сделаю всё, что ты скажешь, я выполню всё, только спаси его, спаси, прошу тебя, спаси его…» и так бесконечно много раз, одно и тоже. Похоже, у неё шок, ей тоже что-то вкалывают.

Я смотрю на свою белую когда-то блузку — она вся в алой крови Алекса… Чувствую, как отключаюсь, падаю. Кто-то бьёт меня по щекам больно, и мне снова что-то колют в руку. Затем они быстро уезжают, Габриель с ними.

Я встаю, едва держусь на ногах, в голове моей ни одной мысли и ни единой эмоции. Беру телефон, звоню Тони, рассказываю, он обещает, что всё устроит. Главное, спасти ему руки.

Босая иду к машине, не помню, где мои туфли, достаю свитер, одеваю его вместо блузки, блузку кладу в пакет и почему-то не выбрасываю, а забираю с собой. Сажусь за руль и вспоминаю про Анабель. Возвращаюсь, иду по мраморной дорожке и уже слышу громкий плач, бегу, быстро нахожу их спальню, стараюсь не разглядывать её, чёрт, я тут впервые и тут у них всё и было все последние месяцы… Переключаюсь усилием воли, беру на руки Анабель, успокаиваю и бегу к машине. Не знаю почему, но хочу убраться отсюда так быстро, как только это возможно.

Еду домой под действием лекарств, но звёздам больше не угодно играть со мной сегодня, я добираюсь целая и невредимая. По крайней мере, физически.

Глава 11

Я дома, теперь у меня новый дом и новая жизнь. Спустя сутки Габриель забирает свою дочь и говорит мне «Спасибо». Не знаю только, за что именно.

Проходят две недели, я обживаюсь в своем доме понемногу. Клею обои в спальне, сама. Мне нужно чем-то занять себя после работы, чтобы не думать, совсем ни о чём не думать.

Звонит телефон, поднимаю трубку — Габриель.

— Привет.

— Привет.

— Его отпустили сегодня.

— Хорошо. Что с руками?

— На месте.

— Хорошо. Как он?

— Плохо.

Я молчу. Она добавляет:

— Очень плохо!

Я всё равно молчу. Она молчит тоже, и слышу, как всхлипывает. Затем говорит тихо:

— Забери его!

— Не могу. Теперь не могу.

Кладу трубку. Меня больше не волнуют они, пусть разбираются сами. Продолжаю клеить обои.

Проходит ещё неделя. Снова воскресенье. Снова клею обои, теперь уже в четвёртой по счёту комнате. Слышу, подъехала машина. Я никого не жду, дети дома.

Спускаюсь, это Алекс. Он в куртке, выглядит неплохо, руки действительно на месте. Только на лице какая-то незнакомая мне маска, не видела её никогда раньше, ни разу. Он спрашивает, где дети и сразу же поднимается к ним. За окном тёмно серое небо, сейчас разразится ливень, порывистый ветер обещает ещё и бурю.

Поднимаюсь на верх, заглядываю в комнату Лурдес — Алекс сидит на полу, на ковре, обнимает Лурдес и Соню, они о чём-то говорят очень тихо, так тихо, что мне не разобрать. Иду клеить обои. Примерно через час, слышу движение в холле — наверное, он уходит. Выхожу, чтобы проводить, но не застаю его, за окном льёт дождь. Выглядываю в окно и вижу, как он садится в машину и отъезжает, и вдруг ощущаю боль, снова ту самую, внутри меня, давящую, ужасающую. Я знаю, что она означает, и мне не нужно знать, что он задумал на этот раз: лихорадочно хватаю телефон и набираю его, слышу гудки, он не хочет поднимать.

— Ну же, Алекс, пожалуйста, поднимай, — скулю я.

Вдруг слышу:

— Да, Лера.

— Алекс…

— Я здесь…

— Останься.

— Не могу.

— Прошу вернись, останься с нами, переночуй сегодня у нас, потом уедешь, куда захочешь!

Он молчит. Долго.

— Прошу тебя, останься с нами! Один раз, сегодня. Обещаю, я ничего не спрошу, и ни о чём не буду просить. Только переночуй здесь, под этой крышей! Останься! Останься! — в голове возникает припев из нашей песни, где Rihanna протяжно стонет «Stay….». Удивляюсь тому, как он мог выбрать её для нас тогда, когда у нас не было и могло бы не быть никаких отношений вообще! Ведь каждое слово, абсолютно каждая строчка в ней — наша судьба, нас обоих, нас двоих!

И я пою тихо и медленно:

— I want you to staaaay…

Снова молчание, долгое, очень. Или мне только так кажется…

— Хорошо.

— Слава Богу! — выдыхаю я.

Обязательно — Ben Howard — Promise — эта музыка идеально передаёт настроение момента и начинается с дождя: https://www.youtube.com/watch?v=CVUOTzoVeZA

Спустя небольшое время Алекс снова возвращается в мой дом, и на лице его уже нет той маски, только грусть и потерянность. Я веду его в свободную спальню, стелю ему там. Он смотрит в окно, а за ним просто реки из дождя. Я подхожу, и мы стоим так вместе какое-то время. Он смотрит на дождь, и я смотрю. Мы заняты одним и тем же, но погружены каждый в свои мысли, в свой собственный мир, переполненный страхами, тоской и болью, тот мир, который должен был стать общим для нас, но так и не стал…

Мне спокойно и хорошо, как никогда. Он здесь, он цел, он жив. Плевать, что у него в голове, главное сейчас — он всё ещё жив и всё ещё здесь…

Нервный ветер, наконец, утих, остался только дождь, шуршащий по листьям живой изгороди в саду, соснам и высоким елям, успокаивающий, умиротворяющий, очищающий… Приглушённый пасмурным небом вечерний свет наполняет небольшую, но чистую и уютную комнату. Я смотрю на Алекса, он застыл в этой позе созерцания дождя и моего садового пейзажа, он будто не в этой комнате вовсе, его глаза открыты, но мне кажется, что он спит или витает где-то очень далеко. Его чёрные локоны, мокрые от дождя, на шее и на руках капли, его одежда промокла почти насквозь. Но мне нечего ему предложить, ведь в этом доме живёт лишь одна женщина и две девочки, Алёша поселился отдельно от нас уже два месяца назад, у него девушка, он влюблён. В Штатах дети взрослеют внезапно и также неожиданно, вдруг, становятся самостоятельными…

Хочу выйти, но понимаю, что сделала мало, нужно ещё что-то, он слишком далеко и слишком холоден, как будто умер уже. Мне нужно вернуть его в реальность, и времени на изобретение изящных способов нет, поэтому я просто ложусь в его кровать, прямо в обойной одежде, измазанной клеем… Оказывается я устала и сильно — неожиданно для себя проваливаюсь в сон. Пробуждаюсь от движения на кровати, это Алекс, он только ложится. Свет уже очень тусклый, почти совсем стемнело. На нём больше нет куртки, и я вижу теперь его руки… Моё сердце сжимается, глядя на это: они забинтованы полностью от запястий по локти и на бинтах коричневые разводы запёкшейся крови, а ведь прошло уже три недели. Что там у него? Спрашиваю.

— Какой-то чёртов дренаж, — отвечает он.

Боже мой, он сотворил это сам с собой! Если бы не Тони, его рук уже бы не было, наверное. Я не знаю ничего из того, что происходило в госпитале, как они собирали ему вены, но спустя три недели руки на месте и я понимаю, что бы там ни было — самое страшное позади.

Протягиваю руку и прижимаюсь ею к его кисти аккуратно, чтобы не причинить ему боль. Но Алексу не больно, он сжимает мою ладонь своей, и в полумраке я замечаю одинокую слезу, сползающую медленно по его виску…

Мы проваливаемся в сон вместе, и это впервые за последние месяцы, когда я сплю так крепко и так сладко…

Мы сидим в кафе друг напротив друга, Алекс не смотрит мне в глаза, разглядывает проходящих внизу людей. Городская суета, шум, повседневность, беспорядочное движение людских тел и автомобилей. У него пустой, отсутствующий взгляд, его будто и нет вовсе. Я смотрю на него, разглядываю красивые пряди волос, нежные очертания губ, плавные изгибы шеи, широкие, сильные и до изнеможения мужественные плечи, очертания татуировки на бицепсах… Он красив, он безумно красив…

Алекс чувствует, что я смотрю на него, внезапно поднимает глаза и говорит:

— Со мной всё будет в порядке, я обещаю.

И тут меня прорывает безудержным фонтаном:

— Господи, Алекс, в каком порядке? — душат слёзы, голос дрожит, я чувствую, как истерика, успешно сдерживаемая в течение последних недель, накатывает на меня.

— Я не могу больше, меня не хватит спасать тебя каждый раз, ты словно идёшь по тонкому лезвию, один неверный шаг — и тебя нет! Почему я живу последние годы в каком-то вечном надрыве? Что толкнуло тебя изрезать себе руки, твоя измена? Тысячи людей изменяют ежедневно, наверное, даже сотни тысяч, да кто его знает, может и миллионы и никто, никто не делает того, что делаешь ты! Как можно так легко лишать жизни себя? Что за невероятная беспечность, что за наплевательское отношение к людям, которые тебя любят, которым ты дорог? Что должна чувствовать я, по-твоему? А Габриель, которая любит тебя столько, сколько себя помнит? А твоя сестра? Ну ладно мы, женщины, — бесконечная вереница в твоей жизни, сегодня есть, завтра нет, один чёрт! Но дети! Как ты мог поступить так с ними? Ты хотел детей и вот они у тебя есть, и ты обязан жить для них и ради них! Это не куклы, хочу играю, хочу нет! Они живы, и им нужно внимание, помощь, забота. Твои руки должны привести их в этот мир, ты должен дать ответы на все их вопросы: почему войны, зачем насилие, почему Вселенная бесконечна и что такое сама эта бесконечность, что такое Любовь, главное Любовь, ты обязан защищать их от всех возможных невзгод, помочь им решать проблемы, справляться с неприятностями, ты должен научить их всему. Что же ты взваливаешь всё это на женские плечи? Нам самим нужна защита и поддержка, нам нужно плечо, на которое можно опереться, нам нужны сильные руки, которые закроют от всех бед, но вместо помощи, ты сталкиваешь нас лбами, делаешь нам детей, а потом просто бросаешь, видите ли в твоей душе что-то не срослось! Какого чёрта Алекс? Тебя когда-нибудь заботило то, что творится в моей душе или душе Габриель? Или сотен других с кем ты просто переспал один раз? Ты даёшь каждой из нас надежду, а потом переступаешь и идёшь дальше! Как так можно, какой же ты после этого справедливый и добрый Алекс? Женщины для тебя — быстрый завтрак в одноразовой упаковке, а дети, твои собственные, между прочим — просто игрушки!

Он посмотрел на меня дикими, ошалевшими глазами. Я видела, как сильно тронули его мои слова. Он молчал, потом, резко встал и сказал:

— Я понял тебя. Прощай.

Поцеловал в щёку и уехал, даже не предложив отвезти на работу. У меня было чувство, что после этого разговора в его душе что-то перевернулось с ног на голову. Или наоборот с головы на ноги…

Часть 4

Нежность — лучшее доказательство любви, чем самые страстные клятвы.

Марлен Дитрих

Глава 1

Tom Day — Going Home

Месяц спустя я подъезжала с детьми к дому, и вдруг увидела до боли знакомую картину: Алекс и чёрный Porsche. Он ждал нас, в той же позе, что и всегда. Он улыбался, на предплечьях его были сделаны новые татуировки: прекрасные композиции скрывали страшное, жестокое, отчаянное: на правой руке от запястья разлеталась стая чёрных поэтичных птиц, а на левой распускалась ветка белоснежной сакуры. Обе сделаны кем-то по-настоящему талантливым.

Мы вошли в дом с детьми, Алекс с нами. От него будто излучался свет, струилось только хорошее, доброе, жизнеутверждающее. Внезапно он обнял меня, прижал к себе и сказал:

— Прости меня, я виноват. Я оступился, но ты не дала мне упасть. Твоя рука, как всегда была рядом, как всегда дала мне ухватиться за себя и жить дальше. Позволь мне вернуть тебя, позволь мне жить с тобой!

Я раскрыла рот, чтобы дать, наконец, дорогу всем своим стенаниям на тему «Как же тяжело же с тобой жить!», но он не дал мне сказать ни слова, прижавшись своими губами…

Потом сказал:

— Не говори ничего, закрой глаза и слушай.

Потом приблизился к моему уху и шёпотом стал петь:

All along it was a fever

A cold sweat hot-headed believer

I threw my hands in the air, said, «Show me something,»

He said, «If you dare come a little closer.»[11]

Round and around and around and around we go

Oh now, tell me now, tell me now, tell me now you know.[12]

Его сильный, красивый голос становился всё громче и громче, наконец, он выпрямил обнимавшие меня руки и, улыбаясь широко и счастливо глядя мне в глаза, громко запел:

Not really sure how to feel about it.

Something in the way you move

Makes me feel like I can't live without you.

It takes me all the way.

I want you to staaaaay.[13]

Мы танцевали, он кружил меня, он улыбался, а наши девочки смотрели на нас широко раскрытыми глазами, потом спрыгнули со своих стульев, и, цепляясь за нас руками, закружились вместе с нами.

Алекс засмеялся и сказал:

— Девчонки, бегите, собирайте любимые игрушки, мы едем домой!

Потом посмотрел снова мне в глаза, увидел то, что хотел и поцеловал так сладко, как умел только он.

Я не сказала ему, что согласна. Но он знал, как неотразим, знал, что мне не хватит духу ответить ему «нет». Да и разве существует в природе сила, способная удержать женщину в одиночестве после такого «Прости меня»?

Его не было месяц, потому что мне нужен был ровно месяц, чтобы боль от его измены и шок от несостоявшегося самоубийства сменились болью от одиночества, тоской по нему. Он чувствовал меня на расстоянии и приехал за мной сразу, как только я стала к этому готова.

Глава 2

Coldplay — Atlas — до следующей песни

Я вернулась в дом на берегу в третий раз… Это был холодный и пасмурный день, он навевал грусть, но на этот раз я вошла в наш дом ведомая за руку Алексом, и это было по настоящему тепло, семейно, счастливо. Он почему-то сразу же потащил меня на террасу и как-то таинственно, выжидающе смотрел на меня. Я долго не могла понять, во что он играет, не могла, пока не повернула свою голову вправо, и не увидела то, что ожидала там увидеть. Дома не было. Дома, который Алекс построил для своей новой семьи с Габриель… или же для моей изощрённой пытки. Теперь наш дом снова был одиноко окружён только скалами, соснами, громадными елями, морем и небом. Всё это наше, только наше…

— Ты простишь меня когда-нибудь?

— Уже простила…

— Ты будешь любить меня?

— Уже люблю…

— Я хочу сегодня, я хочу сейчас… — шепчет он робко.

И я беру его за руку, и веду в дом, попутно прошу Эстелу присмотреть за детьми и продолжаю вести его наверх, в нашу спальню. Мы не были вместе долгие восемь месяцев…

Rihanna — As Real As You And Me

В глазах Алекса любовь, много любви, бесконечной, безутешной, отчаянной, он не растерял её, не расплескал, не растратил за все годы… Она всегда была одинаково сильной, чистой, преданной, всепоглощающей…

Чем заслужила её я, та, которая брала, и не давала ничего взамен, та, которая никогда не верила, никогда не доверяла? И вдруг впервые мысль: ведь я должна была заботиться о нём, но никогда не делала этого, за исключением, пожалуй, того только времени, когда он был болен! Я только занималась с ним сексом, случайно родила ему лишь одного ребёнка и ждала всю жизнь его ошибки, чтобы сделать ему невыносимо больно, ему и себе…

Перед моими глазами его глаза, переполненные любовью в том солнечном летнем парке, где он впервые поцеловал меня, в живописной церкви в Испании, когда он признался, что жаждет связать свою жизнь со мной, в его квартире, когда в свой 26 День Рождения он сидел на полу кухни и изо всех сил пытался сдержать свои слёзы, когда любил меня сто тысяч раз, когда встречал и провожал, когда носил на руках, когда был болен, когда был измождён, когда был моим мужем, когда был чужим мужем, когда был просто человеком, который может ошибаться…

И вот он сейчас передо мной, обнажённый, уязвимый и сильный одновременно, счастливый и истерзанный моими ошибками, моей слепотой, моей бездушностью, моей чёрствостью и упорным недоверием…

Я впервые в жизни ненавижу себя, мне больно, безмерно больно за него, за его невероятное по силе чувство, которое я пинала всю нашу жизнь, и от этого слёзы топят мои глаза, но и у него тоже самое, и есть свои причины… Мы плачем оба, а ведь мы здесь не для этого, мы пришли сюда, чтобы заняться любовью…

Но Алекс гений в постели, и это останется неизменным всегда — он исправит любую ситуацию: его губы уже на моих губах, на моей коже, его руки в моих волосах, на моих бёдрах, моей талии. От его прикосновений я забываю обо всём, он знает, что со мной делать, знает уже давно, и делает так же виртуозно, как и всегда…

Он мягко обхватывает мои запястья своими нежными пальцами, разворачивает руки ладонями к себе и, накрыв своими, укладывает их на свои обнажённые бёдра. Мой сдержанный и натренированный для безупречного удовлетворения женщин Алекс позволил себе чувственность, его глаза смотрят в мои, но веки норовят опуститься, он жаждет моих лакс и шёпотом просит меня об этом:

— Родная моя, нежная моя! Моё тело, как и сердце, принадлежит тебе, только тебе…

Очень тонка и невидима грань моего любимого, та граница, где кончаются его страхи и боли, и где начинается его чувственность, желание, влечение, страстность.

В то мгновение когда, наконец, наши тела соединяются, я вижу его лицо, искажённое невероятным наслаждением, удовлетворением и счастьем одновременно, я вдруг впервые в своей жизни осознаю, что на самом деле значу для него, что даёт ему моё тело… Он на мгновение запрокидывает голову со стоном, и я не знаю, он правда не смог в этот раз удержать контроль над собой или нарочно показывает мне свои чувства и эмоции, чтобы я знала о них, знала, и не совершала тех ошибок, которые упорно не перестаю совершать…

Я — та женщина, которая наполняет его энергией, моё лоно несёт ему истинное удовлетворение, насыщение, силу, мощь… То, что происходит у нас в этой постели, не происходило никогда ни в одной другой постели, где он бывал, и никогда не случалось в том другом ложе, которое было у меня… Здесь живёт любовь, невероятная по силе и стойкости, неистребимая, неразрушимая, неподражаемая в своей нежности и красоте, это истинная Любовь, которая даётся не всем, или же не все способны на неё и не все достойны…

Он не собирался, никогда не собирался искать для себя какой-то другой путь, идти за другой женщиной, он выбрал меня однажды, и был верен этому выбору всегда. Господи, какая же я дура, как я была слепа, как я была глуха годы, многие-многие годы, почему я не поняла этого раньше, почему не почувствовала сердцем или что там у меня вместо него…

Алекс быстро берёт себя в руки — ведь его миссия доставлять мне удовольствия, он уверен в этом. Он готов ради меня на всё, поэтому переворачивает нас, хочет отдать себя мне, он согласен на любые условия, лишь бы только я была с ним, лишь бы только я не отталкивала больше его… Но мне не нужно его шикарное тело, не нужно его прекрасное лицо, ведь я хочу и люблю то, что у него скрывается под всем этим — его душу, его характер, его темперамент, его цепкий и незаурядный ум…

Я не позволяю ему этого, он мужчина и должен оставаться им… И он любит меня, любит так, как нравится ему, как хорошо нам обоим, он ласкает меня, и скоро я забываю о злости на саму себя, я растворяюсь в нём, я чувствую его каждой клеткой, каждым нейроном своей души, в это мгновение мне кажется, что мы и правда одно целое, но соединила нас не физиология, это сделала уникальная энергия, та, которая существует только на Земле, это — Любовь…

У него едва зажили руки, а он уже истерзал их татуировками. Страшно подумать, как ему должно было быть больно, ведь некоторые из порезов только начали затягиваться. Но я знаю причину этой поспешности: ему не терпелось вернуть меня домой, в свою спальню, и он не хотел пугать меня своими изрезанными руками, они мешали бы мне в постели, они возвращали бы меня в те надрывные и полные для нас обоих боли мгновения, и я не смогла бы получить удовольствие, а ведь мои наслаждения — главное для него…

И я даже знаю, как всё это вышло с Габриель. Моя глупость беспредельна, ведь за все годы я успела уже понять, что означает для Алекса секс. Он не из разряда мужчин «3 раза в неделю», он наивысшего сорта, где трижды в день — не предел, а лишь необходимый минимум… Природа наделила его горячностью и темпераментом, незаурядным сексуальным аппетитом, но и дала ему всё, чтобы он мог удовлетворять этот голод. А Господь Бог подшутил над ним, вручив его сердце в руки одной лишь женщины, не самой красивой, не самой горячей, не самой чуткой… Он всю жизнь подстраивался под меня, он терпел, он ломал себя, он давил себя своей деликатностью, но никогда не изменял мне. Габриель оказалась, скорее всего, у него под рукой в момент душевного отчаяния, усугублённого к тому же невероятным сексуальным напряжением, ведь к моменту её появления мы уже пять месяцев не спали вместе… Сделав это раз, не было уже смыла для него сходить с этого пути, ведь он пытался протянуть руку помощи и себе тоже, его душа была истерзана, а красивое тело страдало от своей физиологии… Просто банальной физиологии…

И вот он насыщается мной и делает это с такой страстью, о которой многие даже и не подозревают, и я знаю точно, там, с Габриель, всё было совсем иначе… Он нежно любит меня, а я в этот момент думаю, что больше никогда и ни за что ничему и никому не позволю встать между нами, но главное — теперь я навела порядок в собственной голове, иными словами, вправила свои собственные мозги… Теперь у нас будет всё хорошо, всё и всегда будет только хорошо…

Adele — Someone Like You

Счастье опять поселилось у нас, и на этот раз мы были слишком мудры оба, чтобы дать ему возможность улизнуть снова.

Счастье… Оно не приходит само по себе, оно строится медленно, долго, кропотливо… Счастье — это труд, ежедневный, ежечасный, это мудрость, это опыт, это забота, это нежность…

Алекс часто спрашивает меня: «Тебе хорошо со мной? Я всё правильно делаю?» Спрашивает в постели, в душе, когда мы завтракаем вместе, спрашивает уходя в свой офис, спрашивает возвращаясь, когда мы засыпаем, когда просыпаемся, когда гуляем по побережью, держась за руки… И я всегда отвечаю ему «Да!», даже если в мелочах он ошибается, даже если меня тревожит что-то не столь существенное, ведь мне важно, чтобы он был в безопасности от своих мыслей, терзаний, тревог, чтобы он был уверен в себе, спокоен, умиротворён, чтобы он знал, что свой мужской долг он выполняет сполна, защищая нас, оберегая, создавая для нас материальный кокон, дающий нам возможность расслабленно качаться на волнах своей жизни, не боясь порезаться об острые края действительности, житейских проблем, лишений…

Счастье складывается из мелочей, таких неприметных, на первый взгляд, даже несущественных… Алекс не уйдёт из дома, пока не прижмёт к своему сердцу меня, детей, пока не оставит на моих губах свой горячий поцелуй, и возвращаясь, он снова ищет нас, чтобы обнять, и лишь потом садится ужинать. Я учусь у него такой жизни, такому счастью, счастью в мелочах и жестах, простых поступках, ласке и нежности, которая живёт всегда, и везде, и во всём… Так, как она жила, очевидно, в той семье, где он был ребёнком…

Алекс просыпается рано в 5.30. Его день неизменно начинается с пробежки, это американский стиль, они бегают все, без исключения. Я не бегаю с ним, ведь мне не угнаться, а тяготить его не хочу. Поэтому мой день начинается в 6.30, я встаю, хотя могла бы нежиться в постели ещё долго, но я встаю, чтобы приготовить Алексу завтрак, он возвращается к 7, и мы вместе пьём кофе, говорим о планах на день, делимся улыбками и нежными взглядами. Каждый день, неизменно вместе принимаем душ, занимаемся любовью, одеваемся, помогая друг другу, и уезжаем свершать трудовые подвиги…

Я читаю лекции по высшей математике на первом и втором курсе в Университете. Я занята лишь несколько часов в неделю, ведь это работа для души, а не для денег. Алекс часто приходит послушать мои лекции, садится на последнем ряду, слушает, смотрит на меня с улыбкой, иногда что-то пишет в своём блокноте. В конце лекций я предлагаю своим студентам на добровольной основе решить задачи повышенной сложности, требующие неординарного мышления, иного подхода, особенной глубины мысли. Мне не нужно выделить сильнейших, это сделает жизнь, моя цель — дать им возможность понять, кто они и на что способны. Ведь когда-то, годы назад, в моём Университете профессор по высшей математике, лучший преподаватель из всех, кого я знала, делал именно так… И когда я обнаружила, что сложнейшие задачи по теории вероятности могу решить только я и ещё один парень из нашего курса, насчитывающего больше сотни светлых голов, мне впервые стало ясно, что во мне есть нечто особенное, то, что отличает меня от других, то, что открывает передо мной иные возможности, особенные…

Алекс всегда решает эти задачи, отдаёт мне листки со своими расчётами и ждёт похвалы… Он такой контрастный, мой Алекс: сильный, смелый, волевой, сексуальный, он часто ждёт от меня похвалу, ласку, нежность, как уязвимый, ранимый ребёнок, ребёнок, который недополучил очень многое в детстве. Мне потребовались годы, чтобы понять, что ему всегда недоставало главного — Любви. Ему не хватило её, не хватило тех пяти его младенческих лет, когда он жил в ней, буквально утопая, когда ласка и забота, нежность окружали его постоянно… Любящие родители и старшие сёстры, красивые, умные, заботливые… Как чудовищно поступила с ним судьба, как жестоко ударила его в таком нежном возрасте…

Алекс сдержал своё слово, за все годы, что я прожила с ним, он ни разу не оскорбил и не обидел меня, за исключением того раза, когда, он сказал, что жалеет, что именно я мать его ребёнка. Теперь я думаю, что он и не это хотел сказать вовсе, я не поняла его просто. Теперь я знаю, что Алекс никогда не скажет ничего подобного, он не из тех, кто ранит, бьёт словами. Теперь только я понимаю это и… ценю. В этой точке нашей с ним жизни он никогда не говорит со мной резко, строго, не делает замечаний, совсем. Если ему нужно указать мне или детям на ошибки, он всегда сделает это мягко, разумно подведёт к верному самостоятельному умозаключению. Со мной он шутит много, и если я веду себя неверно, об этом мне скажет его шутка, и, смеясь над собой, я сделаю нужные выводы. Алекс бережёт нас очень, он дорожит нами, нашим покоем, счастьем, нашей радостью. Он никогда ничего не сделает и не скажет такого, что могло бы расплескать хоть каплю из перечисленного. Меня удивляет, покоряет и потрясает его мудрость, она проявляется во всём: и в мелочах, и в глобальных вопросах. Я знаю, я верю, что он никогда не обидит меня, не причинит мне боли, он закроет меня от всех невзгод, он будет рядом всегда, когда мне нужна будет помощь. Я доверяю ему полностью, безоговорочно.

Birdy — Not About Angels

Счастье в мелочах… Как много я ошибалась, как много пропустила, не заметила. Для такой чёрствой и холодной женщины как я, некоторые самые простые вещи становятся откровением. Алекс не ходит по магазинам, не посещает примерочных. Он очень обеспеченный человек, и для таких как он существуют специально обученные люди, которые делают выбор одежды для него профессионально. Алексу не нужно никуда ездить: его тело, его вкусы, привычки и потребности знают очень хорошо там, откуда нам регулярно привозят новую одежду для него в коробках, чехлах, пакетах. Мне даже не нужно было думать о том, что я могла бы принимать в этом участие, ведь он выглядел всегда исключительно, безукоризненно, в высшей степени стильно, модно, красиво.

Лишь однажды, ещё в начале нашей совместной жизни, когда я ещё не знала всех тонкостей образа жизни своего нового мужа, я в шутку купила ему футболку со смешным принтом, и даже не рассчитывала, что он хоть раз наденет её. А он одевал, одевал так часто, что совершенно заносил её, она потеряла цвет и форму, и Эстела, перебирая его вещи, чтобы отсеять ненужное, отправила эту футболку вместе с другими его вещами в какую-то благотворительность. Алекс впервые в жизни сделал ей тогда выговор, он был расстроен до такой степени, что не мог сдержать своих эмоций:

— Разве ты не знала, что это моя любимая футболка?! — негодовал он.

— Но мистер Алекс, на неё уже страшно было смотреть! У вас полно одежды, такой красивой, новой! Зачем вам эта старая футболка? Мне даже стыдно её было людям отдавать, я бы её совсем выкинула!

— Эстела, её Лера мне подарила!

Когда я услышала это, меня словно полоснули лезвием по сердцу… Тогда я впервые поняла, какое огромное значение имеет для Алекса моя забота о нём. Несчастная, старая, полинявшая футболка, он собирался хранить её вечно, потому что это единственная вещь, которую выбрала для него я…

Возможно, когда — то он и сам сомневался в том, что именно я — тот человек, который достоин его, который предназначен ему, с которым он проживёт счастливо свою жизнь. Но моя забота о нём в его болезни, моя поддержка, моё плечо и моя помощь убедили его окончательно в правильности уже совершённого когда-то выбора. Думаю, именно поэтому он и решил привести меня в свою жизнь в одностороннем порядке, невзирая на мои желания и мои принципы, на обстоятельства, на преграды. Ведь за счастье нужно бороться бесстрашно, не боясь потерять, оступиться, наделать ошибок… Ничто не падало ему в руки само, ни блага, ни удача, ни успех: он всего добивался своим упорством и трудом, но делал это легко, почти всегда…

Мы лежим в полумраке залитой лунным светом спальни, мы устали, мы занимались любовью, но всё ещё не можем оторваться друг от друга. Я провожу легонько пальцами по его руке от запястья до локтя, и ощущаю под ними десятки безжалостных порезов, в некоторых местах это даже не порезы, а сросшиеся клочья — так отчаянно он пытался лишить себя жизни. Он забирает руку и разворачивает её тыльной стороной к простыни, не хочет, чтобы я трогала его там, я знаю, ему стыдно и больно за это проявление слабости в минуту отчаяния, ведь мужчины так не поступают. Он хочет забыть об этом, но не я. Я буду помнить всегда, ведь это моя ошибка, это я довела его до исступления своей упорной обидой, своим стремлением всегда отвергать его. Имела ли я право так обижаться за ту боль, которую он причинил мне? Я не знаю и сейчас ответа на этот вопрос, но уверена в одном: он выбрал меня из трёх миллиардов женщин на планете, и моя миссия в этой моей жизни заботиться о нём, несмотря ни на что, оберегать его и любить. А я едва не убила его своей холодностью, своей отрешённостью, своим пренебрежением к его чувствам, к его душе, самой красивой на всей планете.

Birdy — 1901

Однажды, одна из моих студенток подошла ко мне и сказала:

— Вы, наверное, очень счастливая!

— Почему?

— У вас такой красивый муж!

Я засмеялась от такой прямоты и непосредственности этой неопытной девочки — первокурсницы, что у них в головах в этом возрасте: мальчишки — смелые, дерзкие, юные красавцы. Потом, подумав, я ответила ей:

— Ты знаешь, я действительно очень счастлива, но не потому, что он красивый. Внутри у него красоты гораздо больше, чем снаружи, и поверь, столько я не видела ни у кого. Главное то, насколько красива душа у твоего избранника!

И она тоже улыбнулась мне — я знаю, ей понравился мой ответ, и искренне надеюсь, что он поможет ей сделать свой единственный правильный жизненный выбор.

Если когда-то я и видела настоящую семью, такую, какую нарисовал мне Алекс однажды в Париже в прокуренной баловством комнате, то сейчас, в этот период нашей жизни это была именно она: безграничная любовь друг к другу, только поддержка и только забота, бесконечная нежность и настоящая гармония.

— Алекс я хочу с девочками с йоги развлечься в пятницу, решили устроить девичник в караоке — баре. Ты не против?

— Я? Нет! Только… я освободил вечер, думал, мы поужинаем где-нибудь вдвоём…

Поразмыслив несколько секунд, чего мне хочется больше: пьяного караоке с подругами или вечер с Алексом, я решила, что последнее определённо притягательнее, и ответила:

— Ладно, тогда я позвоню, предупрежу, чтобы на меня не рассчитывали…

— Нет-нет! — поспешно останавливает меня мой красивый муж, нежно трогая за запястье. — Ни в коем случае! Если договорилась — иди!

— Ты ради меня перенёс свои дела, я лучше побуду с тобой!

— Прости, что я так сказал! Сейчас подумал, у тебя и в самом деле почти нет друзей, всегда только мои… Я освобожу для нас другой вечер, а в этот поработаю дома. Иди! Обязательно иди! Развлечёшься, развеешься!

— Хорошо. Ты точно не обидишься?

— Нет! Что ты! Конечно, нет!

В субботу в пять я уезжаю из дома, за час добираюсь Сиэтла, и, причалив на пароме к берегу даунтауна, внезапно понимаю, как сильно хочу домой, к Алексу. Дети сегодня вместе с Эстелой уехали к Марии и заночуют там — мы могли бы побыть наедине, Алекс понял это, а я нет, и теперь он остался совершенно один дома. Теперь мой муж почти ни с кем, кроме Марка, не общается, единственная его постоянная компания — я и дети. Не выезжая с парома, оплачиваю обратный путь в кассе и плыву обратно. Дома я очутилась чуть позже семи, уже совершенно стемнело, похолодало, в воздухе пролетали вначале редкие, а затем и частые снежинки. Ветер кружил их вихрями, и в открытых витражах нашего дома это зрелище выглядело завораживающе сказочно.

Алекса я нашла в самом обычном для него месте — в холле второго этажа, рядом с кухней и столовой. Это одно из самых излюбленных им мест в доме, так как отсюда основная нижняя терраса видна как на ладони, здесь расположена гостиная, которую облюбовали дети, неподалёку кухня, где всегда пахнет готовящейся едой, а это и есть одна из составляющих домашнего уюта… И хотя у Алекса имеется шикарно оборудованный и удобный с любой точки зрения кабинет, работает он всегда в мягких диванах у стеклянной стены. Но сегодня он передвинул мебель, втиснув между диванов стол, приставил к нему кресло из своего кабинета и перетащил сюда свой компьютер и планшеты. Я вошла в холл очень тихо, буквально на цыпочках, знала, что он здесь, и надеялась напугать его. Это было нетрудно сделать: Алекс сидел, склонившись над своим столом, сосредоточенно вычерчивая контуры будущих зданий в главном своём чертёжном планшете, а если он был занят своим любимым делом, отдавался ему всегда целиком, не замечая ничего вокруг. Достаточно громкая, но спокойная музыка позволила мне подойти к нему незаметно сзади, и сделать то, что обычно делают люди тогда, когда подбираются тихо к тем, кого любят: я нежно закрыла Алексу глаза своими ладонями, но он не испугался, он улыбнулся. Это не была улыбка радости, вызванной неожиданностью моего появления, скорее это было наслаждение ожидаемым…

Oscar And The Wolf — Lady Burn

— Я знал, что ты вернёшься… — сказал он тихо.

— Откуда?

— Чувствовал тебя…

От этого признания по моим венам словно разлился горячий мёд… Алекс накрыл мои руки своими, притянул к губам и стал целовать их нежно, мягко, затем сложил ладонями внутрь и прижался щекой, склонив при этом голову и закрыв глаза. Он нежничал, а я недоумевала, за что? За какие такие добрые дела и свершения он достался мне? Кто ещё может похвастать таким чудом — настолько нежным, мягким и чувственным супругом?

И вот я уже у мужа на коленях, он целует мою шею, затылок, висок, шепчет ласково в ухо:

— Как же хорошо, что ты всё-таки вернулась!

А я, приземлённое существо, думаю про себя: «Нормальные люди в такие моменты говорят обычно заветные, но такие простые три слова «Я люблю тебя!», но ты ведь никогда их не скажешь…». Отвечаю ему на нежности:

— Чем ты занят?

— Это будет дом, который мы подарим Алёше на 18-летие. Плавучий экодом на воде! И он будет суперкрут!

— На воде? А как он будет плавать?

— Такие дома плавают на бетонной подушке. Обычно делается бетонный каркас с полостью внутри, он погружается полностью в воду, но не тонет, принцип тот же, что и у обычного надувного круга, только вместо пластика — бетон.

— А почему у него крыша кривая?

— Не кривая, а эргономичная, она обеспечит нам максимально высокий потолок в спальне. Смотри, вот здесь на крыше будет растительный настил, газон фактически, он лучший теплоизолянт, а вся остальная часть покроется солнечными батареями. Нижний этаж, по счёту он второй, зона свободной планировки. Здесь будет кухня, гостиная и столовая. Из столовой панорамное окно с видом на озеро, которое можно будет полностью убирать в летнее время, и делать из столовой террасу. На втором этаже большая спальня тоже с панорамным окном, ванная комната, душ и парилка.

— Боже мой, а парилка ему зачем?

— Как это зачем!? Для девочек!

Меня перекосило.

— Ой ну не делай такое лицо, что по-твоему лучше в отеле?

— А ты в отель девочек водил?

— Нет, у меня была студия в занудном кирпичном доме. Ты не отвлекайся, послушай и внеси коррективы. Ванну я задумал большой прямоугольной формы, которую выльют на заказ из белого бетона с вкраплениями мрамора и битого стекла — это выглядит очень здорово в реальности. Душевую выложим мелкой прямоугольной плиткой с сочетанием серого, тёмно зелёного и коричневого, вот смотри, есть образец, что скажешь?

— Скажу, что очень современно и уютно.

— Рад, что тебе нравится! — улыбается довольный. — Теперь смотри, в бетонной подушке обычно делается просто полость, но я задумал использовать её функционально как цокольный этаж: тут будет прачечная, котельная и кладовка. По-моему, очень удобно.

— Это уже для жены задумки, а не для девочек.

— Нет, когда он женится, мы другой дом ему подарим, побольше и на бренной земле. Для детей всё-таки озеро — это небезопасно. Может быть даже где-нибудь неподалёку от нас, если, конечно, твоя невестка согласится жить поблизости, — хитро ухмыляется.

— Думаешь, я буду плохой свекровью?

— Плохой точно нет, но вот строгой — это наверняка. Эх, несладко придётся бедной девочке!

— Да ну тебя! И сколько денег потянет этот дом?

— Какая разница сколько, это неважно.

— На самом деле, всё это очень важно. Зачем ему трудиться, стремиться к чему-то, если ты ему всё предоставляешь готовенькое, да ещё такого высокого класса. Дом-пентхаус, да ещё на воде, в муравейнике-Сиэтле, где яблоку негде упасть, у него будет панорамный вид на озеро!

— Я считаю, недвижимость родители если могут, то обязаны подарить, а остальное — усердие детей. А тем более, у таких родителей как мы, дети просто не имеют права жить в съёмных апартментах. У меня в голове не укладывается, я проектирую и строю людям дома, а ребёнок будет…

— Ладно, хорошо, я поняла. Ты прав. Ты всегда прав. За эти два часа, что я плавала до Сиэтла, я уже есть хочу, как голодный волк зимой. Что тебе Эстела приготовила?

— Ничего, я отпустил её пораньше с детьми. Совсем не подумал, что ты голодная можешь вернуться! — он занервничал, потому что вопрос моего своевременного питания был самым больным его вопросом ввиду моей худобы, которая, надо отдать должное, уже давно перестала бросаться в глаза — счастливая и сытая жизнь рядом с Алексом явно шла моей фигуре на пользу.

— Как это она посмела оставить тебя без еды?

— Я сам сказал ей ехать!

— Но у самой то голова на плечах должна быть! Если не успевала — сказала бы мне, я бы приготовила! Как так!? Все разъехались, а ты тут остался совершенно один, да ещё и голодный!

— Ну-ну, не злись! Сейчас пиццу закажем!

— Какая пицца!? Посмотри в окно! — а за окном началась настоящая пурга, и снег перестал таять на белом мраморе террасы, а уже полностью покрыл её нетолстым белым ковром.

— Правда, зима пришла! Пицца не поедет к нам… Но! Есть кусок кекса — Эстела отрезала от того, который увезла с детьми. Я накормлю тебя кексом и напою чаем!

— А я тебя чем накормлю?

— Ты знаешь, как кормить меня… — горячее дыхание обдаёт мою щёку своим поцелуем.

Но я не поддаюсь, я же приземлённая натура:

— Сейчас пойду на кухню готовить, как нормальная жена, — улыбаюсь ему, а он мне, мы словно играем в игру «Кто кого больше любит?» — Тебе чего хотелось бы?

— Мне бы хотелось взять тебя сейчас на руки и отнести в нашу постель…

— Алекс! На пустой желудок сексом занимаются только студенты, а мы с тобой давно уже вышли из этого шикарного возраста!

— Не сексом, а любовью, сколько повторять… — мягко и ласково негодует мой супруг, улыбается нежнейшей улыбкой и заглядывает мне в глаза, ищет в них чего-то…

— О! Я знаю! Приготовлю пиццу! Знаю рецепт, на который уйдёт не больше двадцати минут! Когда живёшь одна с тремя детьми и при этом работаешь, такие рецепты не просто выручают, они спасают порой! — я воодушевлённо выскальзываю из внезапно ослабших рук Алекса и направляюсь на кухню.

Flora Cash — Nightmare

Лишь обернувшись, спустя мгновение, обнаруживаю на его лице мрачность и уже на пути к кухне ругаю себя за произнесённую, не подумав, фразу. После последних болезненных и максимально близко подошедших к трагическим событий Алекс стал ещё более раним: любое напоминание о плохом или потенциальная угроза нашему тихому миру повергали его в глубокое уныние, а порой даже в отчаяние. Мне было очень тяжело взаимодействовать с ним в такие моменты, ведь я — человек чёрствый и утешать не умею совершенно. Вот в это мгновение мне следовало бы бегом вернуться к нему, исцеловать всего, и сказать, что-то вроде «Как же хорошо, что теперь у меня есть ты!», но увы, это совершенно не в моём духе: я не умею нежничать, я могу приласкать и то тогда только, когда меня об этом попросят. К этому моменту я уже начинала понимать, что Алекс, будучи аномально нежным не только в своём отношении к близким, но и внутри себя, он, вероятнее всего, очень страдал от недостатка ласки с моей стороны. Думаю, он подсмотрел у детей, как работают нежность и ласка в моём специфическом случае:

— Лера, Лерочка — слышу его шёпот у своего уха, и чувствую, как сильные руки мягко заключают мой живот в кольцо нежности, — пойдём после ужина в ванну! Ты замёрзла, я согрею тебя!

— Хорошо, — отвечаю ему мягко и улыбаюсь, ведь муж мой явно пережил приступ мрачности и теперь снова в игривом настроении.

— Я бы хотел, чтоб ты помыла меня так, как когда я болел… — говорит он робко, и я догадываюсь, чего он хочет — это ласки, нежные поглаживания по его коже, поцелуи, блуждания моих пальцев в его прядях, касания наших тел кожей к коже, и всё это без малейшей сексуальной подоплёки — только ласки сами по себе, ради ласок и нежности, во имя выражения взаимной любви, о которой мы никогда не говорим…

— Хорошо, — отвечаю, — я помою тебя!

Потом мы пьём кофе с молоком и едим пиццу и всё это почему-то сидя на полу, скрестив ноги на белом пушистом ковре у рабочего стола Алекса. У него босые ноги, хотя сам он одет в сине-серую серебристую рубашку и джинсы, ведь сегодня пятница — день, когда в американских компаниях традиционно упраздняется дресс-код. Эти обнажённые ступни, скрещенные на полу, напоминают мне очень давно ушедшие пять дней из нашей юности, проведённые в Париже, и девушку с именем, как морской полудрагоценный камень, которая, сама того не зная, своим внезапно вспыхнувшим чувством совершенно искривила траекторию наших с Алексом судеб…

Мой муж смотрит на меня мягким, полным любви взглядом, улыбается и жуёт пиццу.

— Ты знаешь, очень вкусно для такого быстрого рецепта! — хвалит меня он.

— Я рада, что ты доволен! Завтра приготовлю тебе большой кусок мяса!

— Почему мяса? — смеётся он.

— Потому что мужчин надо кормить мясом, чтобы они хорошо работали.

— Разве я плохо работаю? — купает меня в своей улыбке, улыбаясь не только ртом, но и глазами.

— Ты работаешь замечательно, дорогой мой, но порядок — есть порядок! Мужчинам нужно готовить мясо. И побольше!

— Мне нравится, когда ты так говоришь!

— Как?

— Дорогой мой… Значит я тебе дорог?

— Конечно, дорог, но ты ведь и без слов прекрасно знаешь это!

— Знаю, но люблю слышать от тебя ласковые слова, которые так редки, что мне кажется иногда, ты не раздаёшь их бесплатно, а только за подвиги!

Мы смеёмся вместе, а муж мой, тем временем, меняет свою позицию с противоположной на более близкую ко мне. Я нарочно уселась напротив него, чтобы как минимум поесть спокойно самой, но главное накормить его, ведь, как я знала, если я буду рядом — он почти ничего не съест, будет гладить меня, обнимать целовать, всё, что угодно, но только не есть. Алекс вообще отличался отвратительным аппетитом, он ел всегда очень мало, и меня это удивляло, потому что тело его было невыразимо развито физически, он был скорее крупным мужчиной, нежели мелким. Но мне нравилось в нём то, что он не выглядел Стивеном Сигалом или Арнольдом Шварцнегром — он был существенно ниже и пропорционально своему росту уже, но в очертаниях собственного тела выглядел восхитительно крепко и развито, однако с определённой долей изящества.

Oscar & The Wolf — Where Are You

Алекс не сводит с меня глаз, не перестаёт улыбаться, его руки никогда не знают покоя, если я рядом, они либо держат мои ладони, либо гладят их, либо нежно обнимают мою талию, либо поглаживают мне спину, но никогда не совершают никаких сексуальных путешествий, если только мы не в душе или постели, и это опять безумно мне нравится в моём муже. Я знаю прекрасно, как велик соблазн для него как минимум положить свои руки мне на грудь, но он всегда сдерживает себя, контролирует — так научили его в детстве: быть сдержанным, воспитанным, тактичным, деликатным. Но его горячую природу не обманешь, и поэтому он часто, но мягко и робко, просит меня пойти с ним в постель, просит так, что я никогда не отказываю ему, даже если мне совсем не хочется или не можется.

Но это не про сегодня и не про сейчас: все утехи с водой я просто обожаю, словами не передать, сколько нежности выплёскивается из моего супруга в такие моменты. Ради них одних стоило приходить в этот мир, расти и учиться всему, чтобы потом однажды встретить Алекса и пережить радости бытия его любимой женщиной…

Мы нежимся в нашей огромной мраморной ванне-джакузи шестиугольной формы. Алекс выбрал её многие годы назад по итальянским каталогам, и приплыла она в Штаты из Турина специальным заказом, ведь уже тогда в своём воображении он рисовал картины своей счастливой семейной жизни со мной, не жалел денег, времени и других ресурсов, создавая для нас и наших детей этот грандиозный и лучший во всех отношениях дом…

Алекс просил помыть его, и я с наслаждением выполняю его просьбу: мои ладони ласково и нежно скользят по волнам его крепких, здоровых мышц, по его могучим плечам, широкой груди, где я с особым наслаждением ощущаю под кончиками своих пальцев невыразимо сексуальные упрямые короткие волосы… Я обвожу намыленными руками его изящные ягодицы, бёдра, колени, ступни, и лишь в самом конце возвращаюсь к обожаемому мной животу — этому участку уделяю особое внимание, и в этом фрагменте ритуала омовения мужа удовольствия больше для меня, нежели для него. Не выдерживаю натиска влечения, ложусь на его широкую грудь, прижимаюсь к ней своей обнажённой грудью, испытывая при этом невыразимое наслаждение, кладу голову на его плечо, целую его в шею и, очевидно, всё порчу этим, поскольку Алексу уже не до расплавленного неженья под моими ласковыми ладонями: он распахивает потемневшие глаза, и я шёпотом останавливаю его:

— Ещё голова! Голову не помыли! — и он сразу же сдаётся, покорно закрывая глаза обратно и расплываясь в сладкой улыбке, ведь голова и волосы — это самое его любимое место для ласк, и мне известно об этом, ещё со времён холодного февральского Парижа…

И я начинаю этот священный ритуал — опускаю его голову ниже к воде и поливаю волосы руками, смачивая их, затем сажусь на его бёдра, обнаруживая, что он уже в нетерпении, и начинаю, как всегда, с висков: нежно касаюсь их и провожу раскрытыми пальцами дорожки, нежно скользя по коже и соединяя пальцы на затылке, подразнивая его самое эрогенное место. Затем поднимаюсь выше, начиная со лба повторяю те же движения, медленно, иногда возвращаюсь, распределяя волосы на пряди ровнее, и муж мой уже мурлычет, в ожидании самого сладкого. Я глажу его по волосам, и он знает, что ещё немного и будет десерт, и я подаю его: мои пальцы, обезумевшие в своей нежности, ласкают его затылок, спускаясь к шее и вновь возвращаясь, разглаживают его локоны и слегка тянут их, пропуская между пальцев. В этот момент руки Алекса перестают слушаться его благопристойные приказы и ложатся мне на талию, по бокам, туда, где как он уже знает, расположены мои «особые зоны».

Woodkid — Boat Song

У моего мужа волосы всегда слегка отросшие, хоть и стрижётся он теперь чаще, чем в молодости, и вот за эти отросшие пряди на его затылке можно как следует ухватиться и тянуть сперва легонько, потом сильнее, пока он не зайдётся в оргазме… Но это удовольствие мы оставим ему для постели, поэтому здесь, в ванной, я ограничиваюсь лишь массажем и намёками на потягивание, расчёсывая его вьющиеся шёлковые волосы своими пальцами. Но и этих моих действий более, чем достаточно, мой возбуждённый Алекс не знает, чего ему хочется больше ласк, или секса, и последнее всегда одерживает верх, поэтому, его руки уже касаются моей груди, но так нежно и едва дотрагиваясь, что мне тут же хочется большего, а это уже означает, что процесс запущен. Карие глаза приоткрываются, следя за моей реакцией, и видимо, удовлетворившись ею, раскрываются больше, губы меняют улыбку наслаждения на улыбку вожделения, и он поднимается, ловко и с чувством заключая меня в объятия, его губы уже страстно ласкают мои плечи и шею, и я понимаю, что с купанием однозначно покончено, и моего разгорячённого льва уже не остановит ни что…

Мы занимаемся любовью в ванной, затем в постели, затем, поужинав во второй раз в три часа ночи, прямо на полу в холле, на белоснежном пушистом ковре… Вообще в нашем доме уже не осталось мест, где бы мы не делали этого. Именно поэтому Алекс так любит субботы и те редкие вечера и ночи, когда дети уезжают к Марии, и мы остаёмся совершенно одни. Как я уже говорила, мне достался редчайший экземпляр: горячий, ненасытный, искусный, но при этом невероятно нежный и деликатный.

Лежа в его объятиях, укутанная его любовью и нежностью, я изо всех сил гоню мысль о том, как буду жить тогда, когда всё это закончится, ведь что-то внутри меня неустанно шепчет, что не смогу я и впредь всегда оставлять с носом старуху с косой, что однажды я опоздаю, или не во время соображу, или просто отвлекусь на что-то и не почувствую того, что до сих пор мистически счастливым образом могла предвидеть… Как же он дорог мне, как бесконечно любим, как неразрывно связан со мной этот необычный человек, этот невероятный мужчина, мой Алекс…

Нежность теперь живёт повсюду в нашем доме, но больше всего её, конечно в спальне. Столько, сколько сейчас, её не было никогда — ни в глупой и жестокой юности, ни в самом начале нашего безумного брака, где нежность была, но больше было всё же страсти и бурного секса, ни в пору нашего воссоединения, где Алекс чаще бывал строг, нежели нежен, но и нежен тоже был. Но сейчас нежность — это единственный и уникальный способ его общения со мной и девочками, только с Алёшей он по-мужски серьёзен, но всегда добр, и всегда доступен. Его доступность для нас удивляет меня больше всего — многие и многие финансовые и другие важные вопросы остаются нерешёнными, встречи не проведёнными, ведь рабочий день Алекса гораздо короче бесконечного потока дел и людей, жаждущих беседы с ним. Но Алекс всегда в пять часов дома и может несколько часов играть с пришедшим в гости Алёшей в шахматы, с Соней и Лурдес в их не слишком увлекательные для него девчачьи игры. Но если сложить всё то время, которое уходит у него на меня, на длительные неженья в ванной или постели, на наши чаепития и любования закатами из витражей нашего стеклянного дома, на наши бесчисленные совместные ужины в даунтауне, прогулки, беседы или просто молчания в объятиях друг друга, то можно было бы без сомнения вести ещё один такой же полноценный бизнес как тот, который у Алекса уже есть. Однажды я осмелилась спросить его, откуда такая роскошь в виде неограниченно свободного времени, ведь раньше мы его практически не видели из-за работы, и он ответил:

— Я понял однажды, что всего не успеть, всех дел не переделать никогда, это бесконечный поток, в нём теряешься и не успеваешь, забываешь просто жить. А это не правильно.

В другой раз, когда он неотрывно по своему обыкновению следил за тем, как я мою, сушу, затем укладываю свои волосы, я спросила, не надоело ли ему смотреть на меня и мои тривиальные шевеления, он выдал то, что меня задело:

— Я стараюсь максимально насладиться этими моментами, когда мы вместе, ведь я знаю теперь, что это подарок, и не хочу потом жалеть, что потратил эти самые ценные в моей жизни мгновения на что-то другое…

Другое — это всегда раньше была работа, и если он был дома, то фактически жил в своём планшете, перманентно поддерживая связь с директорами направлений и президентами своих дочерних компаний. В этот период нашей жизни планшета становилось всё меньше, а вечера постепенно освободились почти все для нас, для меня и для детей. Анабель бывала у нас так часто, что практически жила с нами, и мы, все четверо женщин, нежно любили единственного принадлежавшего нам мужчину — Алекса, ведь Алёша давно уже жил отдельно и навещал своё бывшее семейство лишь изредка.

Но главное не это, а то, что Алекс, как и я, ожидал конца, конца «нас», и это была заноза, которая жутковато ныла внутри. Я пыталась всегда успокоить себя, проговаривая, что я накручиваю себя, что никто не знает, что нас ждёт впереди, и что обычная жизнь до самой старости — самый вероятный вариант развития событий. Но после той мысли Алекса я поняла, что шансов на это у нас нет — беды будут происходить одна за другой пока, в конце концов, одного из нас не станет, и, скорее всего, это будет Алекс — слишком идеален и сладок этот мужчина, он словно воплощение всех самых сокровенных женских мечтаний, он — сборный образ лучшего из лучших мужчин, чтобы просто жить и доставлять своей жизнью удовольствие только мне одной…

Peter Bradley Adams — Be Still my Heart

Я заново вернулась к мысли родить Алексу сына. И поскольку мой муж, считавший беременность слишком опасной для моих почек, был категорически против, мне пришлось пойти на обман. Не стану описывать интимных подробностей этой аферы, но она удалась мне с блеском.

Мне 38 лет и я снова беременна. В последний раз. Алекс в бешенстве, ужасе, страхе и негодовании. Он зол на меня очень, но не говорит ни слова, не может, так как на мне печать беременной неприкосновенности. Мы консультируемся у Тони, Карлоса и лучших гинекологов в США, все они убедительно вещают в уши моего мужа о том, что риск есть, но американская медицина сможет надёжно держать его под контролем. И он успокаивается, и снова я в мягком, нежном облаке его заботы. Про этот огроменный бонус я и забыла, так давно это было, мои предыдущие роды… Так много времени прошло с той поры, столько событий произошло!

Но теперь Алекс другой, по-особенному сдержанный, спокойный, мудрый и взрослый. Часами он читает выкладки в сети о возможных патологиях в беременности и родах у поздно рожающих женщин. Это уже маразм полный, и я регулярно пытаюсь донести это до его сознания, но он не слушает, упорно изучает теорию и клинические случаи. Невольно вспоминаю, как он укрощал испанскую яхту Aquillo, и понимаю, что это бесполезно. С другой стороны, неплохо, если кроме американской медицины ещё и мой муж будет держать мою беременность под личным контролем.

Приближается день рождения Алекса, ему исполнится 40 лет. Я предлагаю ему закатить грандиозную вечеринку дома или в ресторане, позвать всех его друзей, но он не хочет этого. Вообще он изменился очень, в последнее время у него появилась непреодолимая тяга к уединению от всех людей вообще, кроме нас, его семьи. Оказалось, его работа вполне может существовать и в строго отделённое на неё время, поэтому в девять он ещё дома, а в пять уже дома. Все выходные он тоже дома, и нам даже не пришлось ни о чём договариваться.

Алекс проводит много времени с детьми, очень много. Я вижу, что он спокоен, даже умиротворён. В нём нет ни безудержного счастья, ни бурлящих эмоций и страсти, как это было тогда, когда мы познакомились и когда только начали жить в браке, ни грусти и страха, как это было во всё последующее время. К нам почти никогда не приходят гости, за исключением Марка и ещё Марии и её детей. Мы стали жить тесно, узко, но от этого тепло, которое мы излучали, не растворялось больше в холодном воздухе без конца открывающихся дверей, а сохранялось внутри, и потому наш дом наполнился, наконец, уютом семейности…

Алекс хотел отпраздновать свой день рождения только с нами. С нами, это со мной, всеми нашими детьми, Марком и его женой, и своей сестрой Марией, с которой теперь мы виделись намного чаще, как я всегда и желала. И никого из бывших друзей и знакомых, партнёров, прихлебателей, улыбателей и прочей рати. И это действительно был лучший его день рождения, на каких мне довелось побывать. Мы обедали в ресторане на побережье в живописном и спокойном месте, тихом и элегантном. Взрослые дети бесконечным потоком, перебивая друг друга, рассказывали свои смешные, иногда непутёвые школьные истории, и мы все, без исключения, заливались смехом, в особенности, от действительно искромётных шуток старшего сына Марии Эндрю и моего Алексея, которого все здесь почему-то звали Алексом…

Тот день рождения был по настоящему наполнен теплотой и душевностью, искренней любовью всех приглашённых друг к другу. Я видела, как сияет Алекс, он был счастлив, по-настоящему, не временно, а как-то по-особенному глубоко, казалось, все страхи наконец отпустили его, и он полностью отдался жизни, именно ею он и был теперь наполнен. Этого он и хотел всегда: семьи большой, дружной, тёплой, искренней, где все любят друг друга, берегут и заботятся так, как это было в его семье, той, которой он так рано лишился…

Когда настала моя очередь поднять бокал за здоровье моего супруга, я выбросила из головы заранее подготовленный лиричный и неизменно умный тост и ласково, душевно произнесла, глядя ему в глаза:

— Алекс, я желаю тебе долгих лет, наполненных счастьем рядом с твоими близкими. Я хочу, чтобы все демоны отстранились от тебя и больше никогда не касались, ни свои, ни чужие, чтобы все беды обходили тебя стороной, чтобы дали тебе насладиться сполна тем, чего ты всегда хотел, и что теперь есть у тебя. А мы, твоя семья, обещаем быть рядом, оберегать и любить тебя всегда, чтобы ни произошло!

Алекс, как всегда, не отрывал своих глаз от моих, он понял каждое моё слово, и я знаю, это было именно то, что он и хотел услышать.

Спустя два дня на УЗИ мы выяснили, что беременность протекает отлично, и что мы ждём мальчика. Я была довольна и горда собой: рожать детей, пожалуй, получалось у меня лучше всего.

Greg Laswell — Comes and Goes

В конце ноября выдался аномально тёплый для этого времени день, термометр показывал 19 градусов тепла и мы выползли на нашу террасу, погреться в лучах самого распоследнего в этом году тепла. Детей не было, сегодня суббота и они на кружках, в секциях, на развлечениях. У нас работают две няни, потому что мою беременность берегут с особым трепетом и потому, что суббота это тот день, который мы с Алексом проводим целиком наедине, вдвоём. В этот день даже у Эстелы выходной, и поэтому Алекс сам готовит на кухне мне завтрак, обед и ужин, не подпуская меня ни к плите, потому что она излучает какие-то волны, ни к компьютеру, по той же причине, ни к готовке, чтобы у меня не дай Бог снова не опустились почки.

Сейчас около часа дня и Алекс, до этого нежащийся под лучами солнца вместе со мной на нашем двойном шезлонге, нехотя говорит:

— Пойду приготовлю нам чего-нибудь. Вам двоим пора обедать, — он ласково целует меня в живот и поднимается, но ему так не хочется уходить, я вижу это и говорю:

— Я ещё не голодна, полежи ещё, и там в холодильнике Эстела оставила что-то в ванночках, просто разогреем и всё.

Алекс долго держит руку на моём животе, пытаясь почувствовать одно из первых шевелений ребёнка, которые я вот уже два дня как ощущаю, но ему это, конечно же, не удаётся, потом говорит:

— В твоём положении нужно питаться только свежими продуктами. Так что я пойду сейчас и приготовлю. Лучше помоги мне и скажи, чего ты хочешь?

— Жареной картошки.

— Так, опять. Список! Список дозволенных продуктов, не забываем и придерживаемся его!

— Хорошо, тогда выбери сам, оно всё равно всё одинаковое на вкус, — говорю я, огорчённая, но не слишком сильно, ведь токсикоз и диета ничто в сравнении с теми бедами и испытаниями, через которые мне уже довелось пройти в жизни.

Алекс встаёт, целует меня в лоб и уходит, потом возвращается с пледом, потому что набежали редкие облака, укрывает меня им, добросовестно проверив, нигде ли не поддувает, и потом долго ещё не может подняться, никак не хочется ему уходить, хотя ещё почти вся суббота впереди только для нас двоих. Но потом делает над собой усилие, встаёт и снова уходит, поцеловав напоследок, но в этот раз в губы.

Lorn — Acid Rain (Official Music Video)

Я закрываю глаза, хочу подремать, пока его нет. В беременном состоянии я почти всегда хочу спать, и сплю, много сплю. Сквозь дрёму слышу негромкие шаги, думаю: Алекс вернулся, опять хочет поцеловать меня, или забыл что-то, но обнаруживаю прямо перед собой давно забытую няню Кристину. Она одета в стиле киношного спецагента, хотя чёрное треко странновато смотрится на её изрядно «оформленной фигуре».

— Знаешь, что я больше всего ненавижу в жизни?

— Что же это?

— Таких, как ты! Людей, которым блага сыплются на голову как из рога изобилия, которым всё в жизни преподносится на блюдечке, которые получают то, чего не могут получить усердные другие, не приложив к этому даже минимум усилий! Таких же как ты счастливчиков, холодных, беспечных, для которых человек ничтожен словно мусор, от которого легко можно «избавиться», растерев его чувства как недокуренную сигарету об асфальт!

Я не успела даже осознать смысла этой тирады, которая в момент своего звучания мгновенно зародила массу вопросов в моей голове. Вместо времени на обработку информации я получила острую боль в животе, потом ещё раз, и ещё, и ещё. Эта боль заполонила мой разум, переполнила его и вытеснила сознание практически мгновенно.

Глава 3

Нет человека более одинокого, чем тот, кто пережил любимую.

Эрнест Миллер Хемингуэй

Mikky Ekko — Time: https://www.youtube.com/watch?v=iA2fgBnGPBU

Я во мгле, в туманности, я в мягком облаке забытья…Мне хорошо, немыслимо, необыкновенно комфортно, спокойно. Где я? Не знаю… Кажется, это стены большого помещения… это наш Кишинёвский аэропорт, стеклянные перегородки, люди, много людей, встречающих прилетевших родственников и друзей. Я вижу Алекса, он идёт по коридору в терминале прибывших одним из первых. Он молод, ему только 26 лет, он так красив и так грациозен…

Слышу шум, нет, это не шум, это звук… Шелест? Нет. Какой-то ритм…Что это? Не знаю, но он раздражает меня, отвлекает от приятных видений.

У Алекса только ручная кладь — большая чёрная сумка с широким ремнём у него на плече, он спешит и ему не нужно ждать свой багаж, поэтому одним из первых появляется в терминале. Он в тёмных очках и синем модном пиджаке, поверх такой же синей майки, прячется за очками, потому что не выносит взглядов, не любит, когда его рассматривают, ласкают глазами, но это всё равно происходит, все женщины в толпе ожидающих смотрят на него, поэтому он двигается быстро, очень быстро, но грациозно. Алекс не знает, что я здесь и жду его, я не предупреждала, так вышло… Почти уже совсем приблизившись, он замечает меня, наконец, его губы растягиваются и затем раскрываются в улыбке радости и удивления одновременно. Я хитро улыбаюсь и поворачиваюсь к нему спиной, двигаюсь в направлении выхода, и чувствую, как его тело настигает меня сзади, его горячее дыхание обжигает мне шею, я ощущаю его поцелуи самыми нежными участками своей кожи, мой нос жадно вдыхает его запах, на нас смотрят много, очень много глаз…

Опять этот настойчивый звук… Как же он мешает мне…

— Решила встретить меня?

— Случайно получилось, просто проезжала мимо…

— Нет, тебе не терпелось увидеть меня поскорее, я знаю! — он целует меня, теперь уже в губы, и у нас обоих подкашиваются ноги, мы не виделись почти месяц…

Господи, что же это за звук? Я силюсь прислушаться, но не могу разобрать, что это. Я напрягаю всю свою силу и всю свою волю, всю энергию, что существует во мне, я сосредотачиваю в этой точке. Мне нужно, очень нужно понять, что это за шум, разобрать его на волны и осознать, почему же он так мешает мне и почему он так важен! Я снова концентрируюсь, напрягаюсь и, кажется, слышу, но всё ещё не могу понять, что это… Напрягаюсь ещё сильнее, сжимаюсь и вдруг распахиваются мои глаза, я вижу приглушённый свет, потолок, белые стены, голубые и зелёные лампочки, маленькие экраны с бегущей волной… И слышу, наконец, это шёпот:

— Я люблю тебя… я люблю тебя, я так люблю тебя, люблю, люблю, люблю…

Боль, острая, нестерпимая раздирает мой живот и растекается по всему телу… в голове моей пульсирует кровь, мне кажется, что сердце бьётся у меня прямо в мозгу. Не могу терпеть эту боль, она невыносима даже для меня, и вдруг слышу свой собственный хриплый голос:

— Так больно…

И снова проваливаюсь в нежную мглу… Боже мой, как же хорошо здесь, так тихо, спокойно… Хочу остаться тут навсегда, о блаженство…

Руки молодого Алекса сжимаются вокруг моей талии, я вижу его живот, его грудь, прямые короткие волосы на ней, его губы, он влажный, но нам жарко обоим, и мне невообразимо сладко, я захлёбываюсь ощущениями…

Опять этот звук, этот навязчивый, раздражающий звук, но теперь мне не нужно напрягаться, по этому пути я уже двигалась какое-то время назад, вот только какое? Снова распахиваю глаза, комнату застилает тусклый дневной свет… похоже на раннее утро. Чувствую рукой что-то мокрое и тёплое…

— Я люблю тебя, люблю, люблю, я люблю тебя, не бросай меня, прошу, только не бросай…

Поворачиваю голову и вижу склонившееся лицо Алекса, он целует мою руку и накрывает моей ладонью своё лицо… Господи, сколько времени прошло? Где я? Он старше, много старше, я не видела его таким никогда, на висках его седина, много седины. Вдруг, он поднимает голову и смотрит мне в глаза, на лице его пролегли глубокие морщины, глаза и губы опухли от слёз, всё его лицо мокрое…

— Господи, ты очнулась…

— Где я?

— Мы в госпитале, но тебя уже прооперировали, все исправили и всё будет хорошо, только не пропадай снова, говори со мной!

— У меня всё болит…

— Я знаю, ты говорила в бреду, я попросил и тебе добавили морфия или что они там ставят…

— А что со мной… произошло? Почему ты такой… старый?

Он смотрит на меня вопросительно, будто не понимает, о чём я.

— Скажи, что любишь меня!

— Люблю…

— И я люблю тебя, всем сердцем люблю, всегда любил! Люблю, люблю, люблю… — он целует снова мою руку и шепчет, и этот звук не раздражает меня больше, он такой сладкий, но я снова проваливаюсь туда, где не так больно…

Как же хорошо здесь, словно в утробе матери, полный покой и… тишина.

Coldplay — O

Яркий солнечный свет, красота лазурного моря, скалистые выступы с хвойной порослью, жёлтый песок, ярко красные водяные горки, пляжные зонты в широкую бело-синюю полоску — мы в Испании. Я на шезлонге, Алекс рядом на своём, он что-то пишет в ноутбуке, а я любуюсь им и морем. Вдруг он отвлекается, и его глаза смотрят на меня бесконечно долгим, тёплым, любящим взглядом, затем он поднимает руку и кончиками своих ухоженных пальцев нежно проводит по моему смуглому от средиземноморского загара животу, отчего у меня разливается жар где-то внутри, где-то там, где жили когда-то мои трое детей…

А вот его губы совсем юные, они целуют меня впервые в парке, от этих первых касаний, самых первых в моей жизни ЕГО прикосновений, я едва не схожу с ума, по всему телу пробегает сладкая волна наслаждения, но я не принимаю её… мне стыдно, мне горько думать о своём предательстве… Нет! Сюда не хочу заглядывать, тогда куда же?

Роддом, нищий, с зелёными стенами, моё тело изнывает от боли после тяжёлых родов и множества уже зашитых разрывов во мне, но я впервые в жизни ощущаю всепоглощающее счастье, ведь на руках у меня мой новорожденный сын, он смотрит мне в глаза своими полностью расширенными зрачками, смотрит так, будто всё понимает, и мне становится не по себе… Мне только 19 лет… Сколько всего ещё впереди!

Я распахиваю глаза, комната залита ярким солнечным светом, мне больно смотреть и я не вижу ничего, меня мучает притуплённая боль, но она терпима. Я пытаюсь собраться с мыслями и вспомнить где я, и что со мной, но не могу. Пытаюсь осмотреться и лишь небольшого движения мне достаточно, чтобы увидеть Алекса. Он стоит у окна и смотрит вдаль, плечи его опущены под тяжестью грусти, у него седина, которой я не видела раньше… или видела? Странное ощущение не покидает меня, будто до этого я была в каком-то совершенно другом месте, где мысли не так ясны и пространство не такое острое как здесь. Пытаюсь вспомнить, где же я была, но не могу. Закрываю глаза, чтобы вернуться туда, лежу так какое-то время, но ничего не выходит. Снова открываю глаза и снова вижу Алекса всё в той же позе, сгорбленного, замученного и одинокого. Мне отчаянно хочется его приласкать, я напрягаюсь, чтобы встать, и внезапно моё тело пронзает острая, нестерпимая боль, в глазах темнеет, и я снова проваливаюсь… Так вот, как это работает!

Медленно открываю глаза, темно. Напротив меня на экране с сердечком виляет зелёная линия. Долго смотрю на неё, пытаясь сообразить, что это. Поворачиваю голову в сторону окна и вижу рядом с собой в постели Алекса, он держит меня за руку и спит. Думаю, странно, почему у нас спальня такая маленькая и непохожая на себя. Чувствую тепло и запах Алекса и мне спокойно и хорошо, главное, что он рядом, значит всё в порядке. Лежу долго, глядя на его лицо. Он спит так тихо, дыхания не слышно совсем. Нахожу его очень необычным, каким-то неухоженным и замученным. Внезапно понимаю, что он давно не брился, и в это же мгновение осознаю, что мы не в спальне, мы в больнице. Тупая боль в животе напоминает о том, что произошло. Да, это Кристина вонзала в меня нож много раз. И тут я вспоминаю про ребёнка, звериный вопль вырывается из меня, Алекс вскакивает и хватает меня за голову, он что-то говорит, но мне всё равно, я повторяю один и тот же вопрос:

— Что с ребёнком, Алекс?

Он не отвечает, и в этом положении я не могу разглядеть выражение его лица.

Он молчит слишком тяжко, я всё понимаю, и тихо уже, с отчаянием, спрашиваю:

— Я могу ещё иметь детей?

Он целует меня в лоб и так же тихо отвечает:

— Я не знаю. Я очень люблю тебя. Главное ты жива. Я так люблю тебя, — повторяет он снова и снова.

Вот оно это слово ЛЮБЛЮ! Как же мне хотелось услышать его на протяжении этих пятнадцати лет. Мне так оно нужно было, как живительная влага жаждущему в пустыне. Вот для чего он берёг его… Сколько раз я слышала это «Люблю» в комнате с белыми стенами? Сотни, наверное, тысячи раз. Оно мешало мне плыть в реке вечности, наслаждаясь самыми полными и счастливыми моментами моей жизни. Я в ужасе от всей мистики происходящего. Наша, поражающая своей прорицательностью песня, теперь его признание в любви, бережно хранимое на протяжении долгих лет, и так чутко использованное им, чтобы указать мне верный путь в момент блуждания в лабиринтах жизни и смерти…

Coldplay — We Never Change

Я провела в госпитале ещё четыре недели. Все эти 28 дней Алекс был и днём и ночью со мной. Он читал мне книги, мы слушали вместе музыку, мы спали в одной постели. Мы говорили обо всём, нам так много нужно было сказать друг другу, во многом признаться.

— Почему ты так привязан к дому на берегу?

— Разве ты не знаешь?

— Нет!

— Я строил его для тебя, на первые серьёзные деньги. Помнишь мой экодом в Кишинёве?

— Помню.

— Это был самый удачный проект за всю историю, он превзошёл по рентабельности все последующие. Мы протестировали его в Кишинёве, исправили все недочёты и запустили целые кварталы в Европе. В Штатах он оказался никому не нужен, правда, но, тем не менее, он принёс мне мой первый капитал. С этого всё и началось: часть денег я вложил в свою проектную компанию, основал лабораторию, собрал самых талантливых и неординарных архитекторов нашего курса и не только нашего. Наши проекты разбирали как горячие пирожки, дело пошло в гору, часть из них мы стали строить сами. Деньги потекли рекой. И я их постоянно вкладывал в новые проекты, некоторые из них оказались провальными, но большая часть — нет. А дом на берегу строился на средства от моего первого капитала, это были самые ценные деньги, но он мне дорог не поэтому. Я создал его и построил с любовью.

— Так ты не был неприлично богат, когда мы познакомились?

— Нет, конечно! — смеётся. — И даже более того, если сравнить мою финансовую состоятельность с твоим любимым линейным графиком, то в тот момент я находился в самой глубокой впадине: наследство уже растратил, а заработать толком ничего не успел. Но, тем не менее, семью достойно прокормить я мог и тогда… — подумав, добавил он.

— На что же ты растратил своё наследство?

— На путешествия, образование, парусную яхту — это была мечта, и на 30 %-ный вклад в строительство тестового дома в Кишинёве, который собственно и развязал мне руки, позволяя заключать контракты на строительство копий от своего имени, а не от имени основного застройщика, возведшего тот дом.

— Ты обманул их?

— Нет, это они обманули себя. Невыполнение договорных обязательств — вещь серьёзная. Они долго придумывали отговорки, чтобы не выплачивать мою долю прибыли и мою часть капитала, а я и не стал тратить время на них. Я не привык к такому стилю ведения бизнеса, когда приходится распыляться на то, на что в принципе не должно. В тот день, когда у меня была встреча, после нашего с тобой второго свидания, если ты помнишь, я заключил грандиозный контракт с французской девелоперской компанией, продемонстрировав им тестовый дом. И этот контракт был заключён моей только зарегистрированной в США компанией, тогда она являлась венчурной в области проектирования и строительства, потом выросла в корпорацию. С того контракта, собственно, всё и началось. Потом, конечно, было много других.

Когда ты сказала, что мечтаешь о большом доме с витражами и бассейном, в моей голове уже зародились первые идеи по его планировке. Я работал тогда всю ночь, и основная его конструкция была готова уже утром. Мысль о каскаде высказала ты, и мне она понравилась. Получилось здорово, по-моему! Я хотел, чтобы в нём жили наши дети, и поэтому это самый экологически чистый дом на планете, можешь быть уверена. Он обошёлся мне в состояние, продать его в то время за такую сумму было не реально. Сейчас уже куда реальнее с нынешними ценами. Тем более у залива! Всё как ты хотела! До сих пор не могу понять, почему он не нравится тебе!

— Разве это так?

— Сколько раз ты сбегала?

— Два. Но дело ведь совсем не в доме! Ты же знаешь! Я сбегала от твоей холодности.

— Ты слишком гордая. Если бы не твоя гордость, наша жизнь была бы куда проще!

— Если бы не твоя любвиобильность, Алекс, наша жизнь была бы ещё проще! Но разве этого мы оба ждали от неё?

— Только не видеть тебя на грани смерти, — задумчиво говорит он. — Самое страшное для меня — потерять тебя. Ты это знаешь, ведь так?

— Как и для меня — потерять тебя! Ты ведь это тоже заешь?

— Нет, не знаю, ты всегда такая уверенная, сильная. Я не вынес бы и сотой доли того, что выпало тебе.

— И ты приложил к этому руку.

Seafret — Oceans

Он молчит пристыжённый. Потом говорит:

— Я не хотел этого. Мне только нужно было, чтобы ты поняла, как мне было плохо. Я совершил ошибку, чудовищную, но я никогда не хотел причинить тебе вред. Думал, это будет только немного боли, такой, которую можно вынести, так чтобы ты поняла меня, так, чтобы ты принимала впредь только взвешенные решения. Я не знаю, что-то ослепило меня, до меня дошло, что ты страдаешь слишком поздно, и я не мог себе и представить всей масштабности. Я буду ненавидеть себя за это до конца своих дней, — шепчет он совсем тихо, глядя куда-то отрешённо, так, будто вообще говорит сам с собой.

Вдруг он снова смотрит мне в глаза:

— Когда ты пришла ко мне в офис, я думал вот оно, она пришла, сейчас всё закончится. Я ждал, что ты кинешься мне на грудь, я утешу тебя, и мы будем снова любить друг друга… Но теперь ты уже будешь знать всё…

— А Габи, а Анабель? Ты убил бы их этим!

— Габи знала с самого начала на что шла, я сказал ей прямо, что не люблю её, и это не случится никогда. Это была её идея и её решение — выйти за меня замуж и родить ребёнка. И я предупредил её, что рано или поздно уйду — её и это устроило.

— И ты бы бросил новорожденного ребёнка?

— Неужели ты думаешь, ребёнок это то, что сможет удержать меня? Я никогда не буду находиться где-либо против своей воли.

— Господи, Алекс, ты чудовище.

— В наш век дети так редко видят родителей, что уже не имеет значения, живут они вместе или нет. Я бы даже сказал, что у разведённых родителей дети получают больше внимания, чем у тех, которые живут вместе. Могу сказать на собственном примере, что проводил с Лурдес в разы больше времени, когда мы не были в браке. Доступность порождает расслабленность, кажется, что успеется ещё, а жизнь тем временем проходит.

— Почему ты так избегал меня? Мне так нужно было видеть тебя, чтобы как-то жить дальше…

— Почему?! Потому что я не был уверен, что смогу удержать контроль над собой. Даже мысль, что ты где-то рядом, не давала мне покоя. Я всё время боялся затащить тебя в тёмный угол и изнасиловать там. Я сам с ума сходил. Поэтому стал уезжать подальше и на дольше. Но ты… ты выглядела вначале такой уверенной, довольной, и на этой волне я и не подозревал ничего, я стал думать, что не нужен тебе вовсе. Я был слеп совершенно, не видел ничего… Именно это и не могу себе простить. Я не разглядел тебя настоящую, сколько раз смотрел на тебя, но не видел ничего.

— Не так часто ты и смотрел в мою сторону.

Он ухмыляется, и я понимаю, что есть какая-то тайна.

— Гораздо чаще, чем ты можешь себе представить.

— Расскажи, — я уже предвкушаю утехи для своего самолюбия, и они разливаются на меня щедрым дождём.

— Я наблюдал за тобой почти постоянно.

— Я не видела!

— Никто не видел. И не должен был.

— Как ты это провернул?

— Это секрет!

— Подглядывал в бинокль?

— Вроде того, не спрашивай, моё честолюбие не простит меня, если расскажу!

— Значит, ты меня видел столько, сколько хотел?

— Я всегда хотел, хочу и буду хотеть видеть тебя прямо под собой постоянно… Но это, как ты понимаешь, невозможно, поэтому здесь речи нет не то что о полном, но даже о частичном удовлетворении.

— Так ты хотел изнасиловать меня?

— Очень сильно.

— Ну ты это и сделал в итоге.

— Ты не сопротивлялась! Поэтому, с точки зрения криминальной классификации, это было по обоюдному согласию, — он смеется.

— Ты изворотлив.

— Приходится. В бизнесе без этого не выжить.

— Сколько у тебя нефтяных компаний?

— Это число непостоянно, и они разного размера. Нефтяной бизнес — это организм слияний и поглощений, так что ответить на этот вопрос сложно. И не я этим занимаюсь.

— А кто?

— Люди, которые в этом разбираются, и которым я плачу.

— А ты в чём разбираешься?

— Ты знаешь это — в хороших домах, — улыбается нежно и мягко.

— А чем занимаешься?

— Сейчас?

— Теперь.

O Fly On — Coldplay

Он молчит, не зная, что ответить.

— Теперь я с тобой.

— А занимаешься чем?

— Наслаждаюсь твоим обществом и отвечаю на бесконечный поток твоих вопросов.

— А в профессиональном плане?

— Управляю корпорацией, нанимаю людей, увольняю людей, ставлю цели, задачи — они работают, выполняют, я проверяю отчёты и устраиваю им разгоны. Работаю над проектом биодома, подобного Монреальскому. Давно. Не могу закончить никак. Хочу построить в Сиэтле нечто грандиозное. Строю верфь в Португалии и на юге Штатов. Ещё планирую одну построить в Испании. Хочу основать лабораторию яхт-проектирования, работаю в этом направлении. Хочу, чтобы она создала что-то новое и необыкновенное. Для этого мне нужны люди: талантливые, одарённые, трудоспособные, профессионалы. Хочу сам спроектировать и построить большую современную яхту для нашей семьи. Парусная меня не впечатлила: сложность управления портит всё удовольствие от обладания. Вникаю в тонкости их строения, принципы управления и навигации. Моя часть, как обычно, внутреннее строение и дизайн помещений, оптимизация пространства и комфорта. У меня есть свой стиль в проектировании жилья, хочу применить его и в создании яхты, мне интересно, что из этого выйдет. Но, хочу также разбираться и в техническом плане в проектировании их навигации. Работаю совместно с другими корпорациями над проектом Университета новых технологий в строительстве, проектировании, геодезии, химии. Это масштабный проект, идея моя, и основная работа соответственно тоже моя.

— Если бы ты не вложил деньги в дом на берегу, ты бы поднялся гораздо раньше, ведь так?

— Может и так. Но… может в это и верится с трудом, но богатство никогда не было моей целью. Мыслить в этом русле я стал только тогда, когда мне потребовались большие суммы наличности и быстрой ликвидности.

— Для онкобольных детей?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Секрет.

— Люди слишком много болтают. От этого бывает множество бед.

— Наш с тобой опыт говорит об обратном: слишком усердное молчание часто приводит к проблемам и даже катастрофам.

Мы молчим некоторое время. Каждый погружён в свои мысли, и я спрашиваю:

— Как тебе больше нравится, сверху или снизу?

Он удивлённо поднимает брови:

— Не понял?

— Как ты предпочитаешь заниматься сексом, сверху или снизу.

Алекс замирает, потом его губы сжимаются от давящего смеха, и он впервые хохочет. Я смеюсь тоже, но скорее от его заразительного хохота, потому что я и не думала шутить. Мне правда важно знать то, о чём я спросила.

— Нелепее вопроса ты не могла придумать?

— Нормальный вопрос. Вполне.

— Ты серьёзно?

— Конечно.

— Тогда, это нечестно! Ты пользуешься своим положением!

— Это нормальный вопрос и нормальное желание знать, что нравится моему мужчине в сексе.

Он снова молчит и не знает, что отвечать.

— В любви мне нравится твоё присутствие, а остальное — это уже тонкости.

— Значит, я хочу знать тонкости.

— Ты не отстанешь?

— Нет.

— Тогда сверху.

— Кто сверху?

— Ты издеваешься?

— Почему ты такой застенчивый и скрытный в разговорах и такой смелый и раскрепощённый в постели?

— Я не люблю слишком много говорить, ты же знаешь.

— Да, это я знаю, но так и не выяснила, кто сверху.

Он закатывает глаза и нехотя признаётся:

— Я.

— Ты сверху?

— Да я, — он краснеет и снова давится от смеха.

— Ничего смешного не вижу, — замечаю с улыбкой. — А почему?

— Ну… так я полнее тебя чувствую, люблю прикасаться к тебе своей кожей, чем больше площадь соприкосновения — тем лучше. И у меня есть доступ к любой части тебя!

— А ещё что ты любишь?

— Шоколадный торт, который умеешь готовить только ты.

— Я про секс.

— Всё, хватит об этом. Я больше отвечать не буду.

— Должна же я в конце то концов когда-нибудь узнать, что и как тебе нравится в постели!

— Это не имеет никакого значения.

— Глупость. Ещё как имеет.

— У мужчин всё не так, как у вас, женщин. Для нас главное — доставить вам удовольствие, и успех в этой миссии и есть наше главное наслаждение.

— Зря ты отождествляешь себя со всей мужской частью нашей планеты. Ты уникален, ты отличаешься неимоверно от среднестатистической особи, при чём по всем параметрам.

— Каждый человек уникален.

— Не так, как ты. Мне иногда кажется, что у тебя вообще пола нет, или же ты объединяешь всё лучшее от мужского и женского в себе. Например, откуда у тебя такая ненависть к насилию? Это совершенно противоречит мужскому естеству и полностью повторяет женское! Ты нежный, очень — мужчины не бывают такими. Ты чуткий, проницательный, ты можешь сострадать — всё это исконно женские качества. И в тоже время в тебе бурлит жажда открытий, изобретений, новых путей, дорог. Ты так волнительно увлекаешься яхтами и спортивными автомобилями — это исключительно мужское. Ты управляешь людьми сильной, волевой, властной рукой. Ты чувственно, а значит женственно, занимаешься любовью. Ты протягиваешь руку помощи всем, кто нуждается в ней — это женское. Ты молниеносно принимаешь решения, быстро находишь выход из тупика, легко справляешься с трудностями — это мужское. Ты не разрушаешь, ты созидаешь, ты не споришь никогда, но ты всегда примиряешь, находишь правильные слова и приводишь в чувства любого — это мудрость, которая приходит с возрастом, гораздо позже зрелости. Но, мне говорили, она была у тебя с рождения. А знаешь ли ты, что твоя сестра считает, будто в тебе живёт развитой инопланетный разум, и я скорее склонна с ней согласиться, нежели отвергнуть эту идею!

— Мне так кажется, Марии не чем было заняться, раз она морочила такими глупостями твою голову.

— А сейчас ты прячешься от разговора, и это совершенно в мужском духе, — я смеюсь, и он тоже.

Я снова спрашиваю:

— Алекс, сколько женщин было у тебя?

— Я давно жду этот вопрос.

— Ну и как, уже придумал ответ?

— Да! Ровно столько, сколько нужно было, чтобы выучиться всему, что доставляет тебе то удовольствие, которое ты так любишь, — его глаза смотрят на меня лукаво, хитро, он переиграл меня, мне нечего ответить, ведь он действительно способен доставить мне невероятное, бесконечное, безграничное, потрясающе — волнующее наслаждение. Я по-настоящему счастливая женщина, ведь далеко не всем выпадает такая удача, многие так и проживают свою молодость, а затем зрелость и жизнь, так и не познав что это… то, что опытный, умелый мужчина способен сделать с вашей чувственностью, женственностью, сексуальностью, вашим телом, наконец.

— Зачем ты сделал вазэктомию?

— Господи, а это ты как узнала?

— Не важно, так зачем?

Он откидывается назад и говорит:

— Чтобы защитить тебя. Врачи единогласны в мнении, что ты сможешь ещё забеременеть, но однозначно уже никогда не сможешь выносить ребёнка. Я выслушал всех, тебя осматривали лучшие гинекологи, они все сказали мне одно и то же. И, поскольку я больше абсолютно не доверяю тебе в вопросах предохранения, у меня не было иного выбора, кроме как сделать это.

— Это жестоко и несправедливо по отношению к тебе и твоим не рождённым детям!

Он приближает своё лицо вплотную к моему и говорит шёпотом, но очень эмоционально:

— Я люблю тебя так сильно, как ты даже не можешь себе представить. Ты воздух, которым я дышу, ты свет, который мне нужен для жизни, ты средоточие всех моих мыслей и желаний, всех моих смыслов, помыслов, целей. Я люблю тебя так, что схожу с ума, когда тебя нет рядом. Я хочу чувствовать тебя всегда, везде, любоваться тобой, ощущать твой запах, слышать твой голос, хочу прикасаться ко всему, к чему прикасаешься ты, хочу пить из твоей чашки, облизывать ложку, которая только побывала у тебя во рту, хочу ощущать твоё сердцебиение своей грудью, хочу быть в тебе… всегда. И от одной мысли только, что тебя может не стать, не быть, мне делается так плохо, что я не могу дышать. И этот страх с невероятной силой заставляет меня оберегать тебя, смотреть вперёд и расчищать твой путь прежде, чем ты пройдёшь по нему. А мысль, что я тот, кто может причинить тебе вред, невыносима и омерзительная мне настолько, что никакая несправедливость не волнует меня!

— Почему я, почему ты выбрал меня?

— Это сделал не я.

— А кто?

Он посмотрел вверх, улыбаясь уже.

— И ты согласился с ним?

— Я был счастлив согласиться с ним, потому что его выбор мне понравился и очень!

Я всегда была уверена в том, что мне не достаёт красоты, пока однажды Алекс не высказал своё мнение на этот счёт:

— Для меня ты самая красивая, самая сексуальная и самая восхитительная женщина на свете. Разве ты не видишь, что делаешь со мной, как я умираю от желания обладать тобой, твоим телом? Ты сводишь с ума меня, Марк одержим тобой, твой бывший муж Артём будет любить тебя до конца своих дней, и этого тебе мало?

Да, это всё правда. Я никогда не пользовалась популярностью, но как — то так складывалось в моей жизни, что лучшие из лучших были влюблены в меня, и любили тайно, а узнавала я об этом случайно и годы спустя. Они боялись меня, не осмеливались подойти, приблизиться. Так было в одной школе, потом в другой, потом в Университете, на первой работе… и для меня всегда было загадкой, что они находили во мне, что рождало в них эти чувства?

Но Алекс продолжает свой монолог:

— Какая ещё красота нужна тебе? Такая, как у меня, от которой аж тошно? Эта так называемая «красота», всю жизнь только мешала мне: чего мне стоило заставить людей воспринимать себя всерьёз, насколько сложно организовать их и мотивировать, когда они видят в тебе только секс! И женщины много женщин, чужих, часто просто неприятных, они выпивали меня, разрушали, я и сам тогда не понимал, что мне нужно в этой жизни, в чём мой смысл? Я ощущал себя самым одиноким существом на планете, и поверь это нелегко, очень нелегко. Но, самое главное, ты! Когда я встретил тебя, я был по-настоящему счастлив, потому что, наконец, почувствовал, что есть кто-то, кого я могу назвать родным, близким человеком! И я знаю, точно знаю, что ты чувствовала ко мне тоже самое, но ответила «нет»! И всё почему? Потому что я был слишком красив для тебя, ведь так? Признайся, это ведь была главная причина? Если бы мне только хватило ума понять это тогда… Всё сложилось бы по-другому, совсем иначе… Но, я был уверен, ты любила свою семью и не хотела рушить её, и я не в праве был вмешиваться… Красота, будь она проклята… Столько боли досталось мне от неё… Тело — это всего лишь оболочка, временное пристанище для одной лишь жизни… Мы приходим в этот мир не выбирая, мы просто получаем его, но как же оно, в итоге, определяет, искривляет нашу судьбу…

— Давно хочу спросить тебя, как дела у Габриель?

— У неё всё хорошо.

— Ты видишься с ней?

— Конечно, — и это «конечно» сопровождается открытым пристальным взглядом в мои глаза, проверяющим, есть ли оно у меня, наконец, пресловутое доверие… И, на этот раз, оно есть.

— Ты участвуешь в её жизни?

— Скорее, в её самореализации. Нужно было всего лишь направить её неуёмную энергию и напористость в правильное русло.

— Это в какое?

— Она занимается бизнесом. И весьма успешно.

— Но с твоей помощью…

— В этом нет ничего плохого, я только направляю её, помогаю только там, где это действительно нужно. И у неё грандиозные успехи, потому что она обладает полным набором личностных качеств, необходимых в этом деле.

— Чем она занимается?

— Интернет- торговлей детскими товарами. За последний год обороты выросли с 20 до 150 миллионов, это превосходнейший результат. Она увлечена и довольна, почти счастлива.

— Счастлива? У неё есть кто-то?

— Думаю, да.

— Всё равно она будет любить тебя!

После этих слов он посмотрел на меня самым своим недобрым взглядом, в котором едва можно уловить что-то плохое…

— Я тоже всю жизнь мечтала заниматься бизнесом, — это намёк с моей стороны. Мне бы тоже хотелось удивлять его своими успехами…

Алекс расплывается в добрейшей и нежнейшей улыбке, целует мою руку и легко парирует мне:

— Ты не для этого пришла в этот мир…

— А для чего?

— Ты — моя любимая, моя нежность, моя жизнь… Я хочу видеть тебя спокойной, необременённой проблемами и заботами, которых не избежать в любом бизнесе, каким бы он не был, большим или маленьким, простым или сложным. После своего бешеного дня я хочу спешить к тебе свободной, ждущей меня, скучающей по мне. Всё, что тебе нужно делать — это любить меня, меня и наших детей…

И эти слова свои он завершает одним из своих самых страстных, пылких поцелуев, таким, после которого у меня не остаётся более никаких сомнений в плане моего предназначения на моём жизненном пути…

Coldplay — Magic

Мы молчали, потом Алекс вдруг сказал:

— Есть кое-что, что не даёт мне покоя.

— Что же это?

— Помнишь тот дождливый день, когда ты попросила меня остаться и переночевать в твоём доме?

— Конечно.

— Я ведь задумал разбиться тогда, и был полон решимости. Твой звонок остановил меня, а твой монолог в кафе привёл в чувство. С тех пор я часто думаю, откуда ты знала, что я собираюсь сделать?

— Откуда ты знал, что я хочу прыгнуть со скалы?

— Не знаю, просто понял это.

— Я тоже, просто поняла это. Как и то, что ты не мог изменить мне в тот день на свадьбе у Марка. Как и то, что ты режешь свои вены.

— Разве ты не случайно зашла в ванную тогда?

— Я не могла войти туда случайно, Алекс, ты запер дверь! Нет, я вернулась с трассы, так как внезапно поняла, что тебе нечего было делать наверху так долго среди бела дня. И по радио надрывалась Рианна с нашей песней.

У Алекса округлились глаза настолько, что мне показалось, они вылезут из орбит.

— Что это? — он спросил у меня испуганно, так, как будто я знала все ответы.

И мне пришлось придумать его, чтобы не разочаровывать:

— Мистика, — ответила я многозначительно и уставилась в окно, мне и самой было интересно, что это.

— Помнишь, когда ты впервые пришла в нашу квартиру после нашего расставания? Это было 8 марта.

— Да, очень хорошо помню. Я рыдала там.

— Консьерж позвонил мне и сказал, что ты в квартире. И я пожалел, что у меня нет какой-нибудь ракеты, чтобы долететь туда мгновенно. Мне было особенно плохо в тот день, я так отчаялся, что купил авиабилет в Кишинёв на утренний рейс. Мне показалось, ты звала меня.

— Так и было. Я звала тебя. Но только один раз, и неосознанно. Почему же ты не прилетел?

— Собрал волю в кулак и остановился. Или напился слишком сильно, я не помню уже, но выпил много в ту ночь. Это не привело бы ни к чему хорошему, всё запустилось бы снова по тому же мученическому кругу.

— Ты остался, и это привело тебя к другому кругу, к счастливому?

— Я остался, и ты приехала сама ко мне!

— Спустя ещё четыре года и по какому поводу!

— Это всё не важно, но как же мне хотелось тебя поцеловать, когда ты сидела на полу в гостиной на ковре… он и сейчас лежит на том же месте, между прочим…

— Что же не поцеловал?

— Дурацкий вопрос, я же был болен.

— И что?

— Я не знал, как ты отнесёшься к этому. Боялся, что внушаю отвращение тебе.

— Что?! Что за глупость??

— Откуда мне было знать, что ты ко мне чувствуешь спустя пять лет, и у меня теперь был рак!

— Ну так что б ты знал, мне безумно, бесконечно сильно хотелось, чтобы ты поцеловал меня!

— Почему же ты не сказала мне?

— А ты помнишь сам, что говорил? Ты гнал меня и просил закрыть за собой дверь!

— Потому что твой взгляд был невыносим, ты смотрела на меня, как на больного!

— Я смотрела на тебя, как на бесконечно желанного и любимого! Потому что я впервые осознала именно тогда, как сильно люблю тебя, и как страшна мне мысль, что я могу потерять тебя навсегда, безвозвратно! И да, у меня сжималось сердце от твоего жуткого диагноза. Какое счастье, какая удача, что ты выздоровел!

Coldplay — Gravity

Я зарываюсь лицом в груди Алекса, и его руки тут же обивают меня, создавая моё убежище… Под моими губами его ароматная кожа, он такой жаркий, такой горячий, мой Алекс… Я слышу его сердцебиение, и слаще этого звука нет для меня во Вселенной… Его мягкие, тёплые губы нежно трогают мой висок, мою щёку, его дыхание обжигает мне кожу. Всем своим существом я ощущаю его любовь, утопаю в его нежности, я ощущаю себя в полной, полнейшей, неуязвимой безопасности, я в коконе его страстного, бесконечного, всепоглощающего Чувства… Никогда ничего подобного я не испытывала с Артёмом, ничего похожего, ничего близкого, ничего даже отдалённо напоминающего это…

Гравитация… Мы связаны этой силой, и мощнее её нет силы на Земле… Мы в Гравитации, в универсальном, фундаментальном взаимотяготении… Во всём мире нет женщины, любящей и любимой более сильно, чем я в эти мгновения…

— Ты давно не целовал меня в губы!

— Разве? Мне кажется, это было минут 15 назад…

— Я же говорю давно, целых 15 минут прошло…

Алекс осторожно, очень бережно приопускает меня на своей сильной руке, наклоняется и касается своими губами моих, так нежно… Но я прижимаюсь к нему сильнее, я хочу большего, и его рот открывается, захватывает мои губы целиком, я чувствую своим языком его язык, я ощущаю его вкус, сладкий… Он такой сладкий всегда, мой Алекс, будто всю жизнь питается одними лишь конфетами… Его язык в нежнейшем порыве проходится по моему нёбу, и в моём теле раскатывается мощнейшая волна наслаждения… Такие поцелуи Алекс дарит мне только в постели, потому что всякий раз, как он делает это, мои бёдра раздвигаются ему навстречу, и сейчас они, кажется, делают тоже самое, я не в состоянии контролировать их, когда мой муж рядом… Замечая это, Алекс отрывается от меня, его поцелуи рождают во мне желание, и возникает оно как раз там, где находятся мои глубокие раны, и он не хочет, чтобы мне было больно… И мне больно, больно и сладко одновременно… Но сладость сильнее, много сильнее той боли, поэтому я всей душой надеюсь, что муж мой желанный спустя время подарит мне ещё один такой поцелуй…

Мы снова молчим. Потом я спрашиваю:

— Ты слышал, как я пела тебе? В госпитале.

— Нет.

— Может, слышал, но не помнишь?

— Я смотрел кино, и не слышал, как ты пела. Но мне потом сто раз об этом рассказывали те, кто имел счастье это услышать.

— Не поняла, что за кино?

— Картины из одного счастливого лета в юности. Очень счастливого.

— Может там и песня эта была?

— Может и была. Я не помню уже.

Я лежу огорчённая.

— Я всегда думала, что это я тебя тогда вытащила своей песней.

— Так и было.

— Выходит, что не было, раз ты не помнишь ничего.

— Не нужно помнить. Думаю, в тот момент я всё слышал, потому что моё кино перестали показывать, и я, признаться, не был этому рад, но когда увидел тебя, всю заплаканную, понял, что не могу досматривать его, в то время, как ты так расстроена! — он улыбался мне игриво, он был теперь явно в шутливом расположении духа. А я недоумевала, как он может шутить на такие темы, как вообще можно говорить в таком ключе о вещах, настолько серьёзных, сакральных, мистических!

Мы снова молчим, и я снова спрашиваю его:

— А помнишь музыку из фильма про Хатико?

— Нет.

— Как нет, ты сказал, что это твоя любимая музыка!

— Да? Не помню…

— Ну вот, я всю жизнь её слушаю и ассоциирую с тобой, так как ты сказал, что она твоя любимая, а ты даже не помнишь, что это!

Он смеётся:

— Ну может тогда, когда я так сказал, так оно и было! Столько времени прошло с тех пор!

— Ровно столько же, сколько и с тех, как мы впервые занимались любовью, это ты тоже забыл?

Теперь он, уже довольный, расплывается в улыбке:

— Нет, это я помню, и очень хорошо.

— Ну теперь-то ты можешь мне сказать, понравилась я тебе или нет?

— А сама-то ты как думаешь? Разве есть смысл в этом вопросе?

— Смысла может и нет, но услышать-то хочется что-то приятное, в конце-то концов!

— Тогда я отвечу тебе так, — и он прижимается губами к моим и, закрыв глаза, что делает он крайне редко, целует бесконечно долго и нежно.

Amber Run — 5AM: https://www.youtube.com/watch?v=qge9mS3umFk&list=PLBic0FMDLgt6fN8gsUSKBKHj4GsixVZey&index=68

Спустя время, я прихожу в себя, и мне нужно задать ему последний, главный вопрос.

— Алекс, я хочу спросить тебя ещё кое о чём.

В это мгновение я ловлю его потускневший и полный обречённости взгляд. Он отводит его в сторону молча и сидит неподвижно.

— Ты можешь не отвечать, и я больше никогда не спрошу тебя об этом.

Алекс молчал некоторое время, а я ждала, что он всё же позволит мне спросить его о том, что так мучило меня, что не давало мне покоя, что делало его порочным, скрытным, тайным. В итоге он вздохнул и начал, наконец, говорить сам, долго, искренне:

— Мне было 15 лет, и, несмотря на свою вполне уже зрелую внешность, по сути, я был ребёнком, голова моя была переполнена сумасбродными идеями, часто откровенными глупостями, и мальчишескими увлечениями. Я занимался музыкой с учительницей из нашей школы, ходил к ней на частные уроки. Родители нарекли её Шекспировским именем — Офелия. Она была хорошей, по-настоящему человечной, в ней не было ни чёрствости, ни лицемерия, ничего из того, что бывает в обычных учителях. Ей не слишком повезло в жизни, она не встретила своего человека, и причин тому было масса, как я теперь понимаю. Она не была ни смелой, ни уверенной, ни сильной, а в очереди за красотой, наверное, была даже не последней, в тот день, думаю, она вообще не выходила из дома, зачиталась своими книгами, скорее всего. Вся её красота была спрятана внутри неё, но этого никто так и не разглядел. Может быть, я бы смог… но только, наверное, не в 15 лет… Она была романтичным, эфемерным созданием, воспитанным на английских романах, где кавалеры, неизменно все достойные и справедливые, смелые и мужественные, преданы честным и порядочным дамам. Не знаю, что случилось с ней, как произошло то, что она увидела свой идеал во мне, но она полюбила, по-настоящему, страстно, отдалась этому чувству целиком, без остатка. У неё были неимоверно глубокие, огромные, голубые глаза, и эти глаза смотрели на меня с любовью и надеждой…

Он замолчал на некоторое время, потом вновь со вздохом продолжил:

— Это случилось незапланированно, скорее вследствие её потери контроля над собой, что говорить обо мне, я вообще плохо понимал, что делаю, и какие могут быть последствия. В общем, она стала моей первой женщиной, и как выяснилось позже, я тоже был у неё первым… и единственным. Мы занимались любовью много, часто, совсем забросили музыку… Очень скоро её чувство стало меня тяготить, не это мне было нужно тогда, совсем не это. Но, несмотря на мою полнейшую детскую наивность и никчёмность в вопросах любовных, я чётко понимал, что то, что происходит с ней — очень серьёзно, и что это не игра, это чувства взрослые, зрелые, опасные. Но чем дальше, тем тяжелее мне было, уже не только морально, но даже физически, я не знал, как всё это прекратить, и совершил глупость… вернее, это даже была роковая ошибка…

Алекс снова замолчал, некоторое время пребывал в какой-то прострации, мне показалось даже, что его и нет вовсе в эту секунду, он улетел далеко в прошлое, то прошлое, которое изменило его.

Amber Run — I Found

— Я не придумал ничего лучше, как спросить совета у Марии, ведь она была женщиной и почти такого же возраста, мне нужно было знать, как это делается, как уйти и не ранить, не причинить боль. Но совета мне никто не дал. Мария пришла в бешенство, она угрожала, жёстко. Вследствие своей юности и неопытности, я и не подозревал, что то, что мы делали это по обоюдному согласию, не имело никакого значения, мой малолетний возраст ложился на плечи хрупкой Офелии тяжким грузом уголовной ответственности. Её образ слабой, уязвимой в холодных и жестоких казематах окончательно сломил меня. Я пошёл к ней и сказал правду, что не могу любить её, что спросил совета сестры и тем самым поставил её под угрозу, что если мы не прекратим встречаться, ей грозит опасность. Она выслушала меня спокойно, потом очень грустно сказала то, что отпечаталось в моём сознании незыблемо, на всю оставшуюся жизнь: «Алекс, ты не знаешь сам, как ты прекрасен, твоя красота необыкновенна, и внешняя и внутренняя, но то какой ты снаружи сводит с ума, лишает воли и покоя. Это, несомненно, дар редкий, волнующий, и ты должен дарить свою красоту всем, кто пожелает этого, как музыкант свою музыку, как художник дарит свои образы, как поэт свои словесные формы и строки… Не жалей себя ни для кого, не обделяй тех, кто итак обделён, будь добрым, человечным, открытым, люби много, так много как сможешь, делай женщин счастливыми, ведь ты можешь это, я знаю!» Эти её слова, возможно так и остались бы словами, если бы не то, что произошло потом. Она покончила с собой в тот же день, и не самым лиричным способом — она повесилась. Я не думаю, и никогда не думал, что она желала мне зла, но не желая этого, она сделала меня рабом своей боли. Её слова стали для меня напутствием, я следовал им отчаянно, не жалел ничего, как она и просила. У меня было много женщин, очень много. Так много, что ты и представить себе не можешь: взрослых, юных, красивых и не слишком, умных и глупых, сильных, слабых, смелых, скромных, белых, чёрных, каких угодно, все кто хотел меня — получали без лишних вопросов.

Наконец, он впервые посмотрел мне в глаза, затаившись в неимоверном напряжении, ему нужно было знать, как я приму это признание, как оно изменит меня, нас. Но оно не сделало со мной ничего плохого, к счастью. Я догадывалась в целом, что то, что изменило его, было чем-то чудовищным, но я не знала, что в основе всей этой трагедии лежало такое сильное чувство правильной, но слабой женщины, допустившей ошибку, позволив себе увлечься настолько красивой душой и невольно искалечить её. Я в очередной раз убедилась в том, что всё, что делал Алекс, что он творил, свершал, чего добивался, в чём жестоко ошибался, всё это было пронизано одним и тем же стремлением — делать людей счастливыми. В этом стремлении он не заметил сам, как потерял себя, как навредил себе, сделавшись порочным, распущенным и уязвимым, болезненно ранимым, переполненным ненависти к своему такому совершенному телу, к самому себе.

— Алекс, там, на видео, это до всех этих событий, или после?

— До.

— Это заметно.

— Да, я стал другим потом. Совершенно. Стал взрослым.

Я обняла его, поцеловала в висок и сказала:

— Спасибо, что рассказал, но я догадывалась, можно сказать знала в общих чертах, сложила паззл из твоих «особенностей», но теперь я знаю точно, что произошло, что сделало тебя таким. И знаешь что?

— Что?

— Я люблю тебя! — я прошептала ему это на ухо тихо, но вложив всю свою нежность, чувственность, душевность. Мне было важно, чтобы его признание, буквально вытребованное мной, не отдалило его, не сломало, не причинило ему боли, не сделало неуверенным или уязвимым передо мной. Я не хотела этого, мне нужно было только познать его целиком, не складывать картины из оборванных кусочков, а знать чётко, кто он на самом деле, что сделало его таким, предвидеть, что будет с ним в будущем, ведь он — мой выбор, он тот, кому я отдаю себя, свою жизнь, свои чувства, глубокие, сильные, опасные.

Поцелуй смерти изменил меня в корне, он вылечил многие мои хронические хвори. Прежде всего, конечно, избавил от депрессивной хандры по поводу предательства и жестокости Алекса, от страха перед его потенциальной изменой, от недостатка доверия, от ужаса, что когда-нибудь он всё-таки разлюбит меня, и тогда исчезнет из моей жизни уже навсегда. Но, самое главное, он окончательно, на всю оставшуюся жизнь, вытравил червь самокритики и самоуничижения.

Я осознала, как ничтожны, как мелочны были мои переживания, страхи, боли, тревоги, как глупо я растратила свою жизнь на них, как бездарно и безответственно однажды едва не лишила себя её…

Я поняла впервые, как много прекрасного и неповторимого было в моей жизни: мои дети, мои родители, Алекс и его невероятное чувство, тёплое лазурное море в Испании, Канадская осень, шоколад, музыка, Новый Год, Рождество, новые наряды, мои успехи, успехи детей, тёплый ветер, играющий прядями моих волос, катание на яхте, объятия и поцелуи любимого человека…

Так отчаянно ощущаешь остроту и вкус жизни тогда только, когда тебя лишают её против твоей воли, внезапно, неосторожно приблизив тебя к самому краю того, откуда возврата уже нет.

Глава 4

Jaymes Young — I'll Be Good

Что же стало с няней Кристиной? Да ничего особенного — она сбежала, правда не надолго, потому что федеральный розыск отыскал её уже через несколько дней. И хотя у няни было предостаточно возможностей совершить своё возмездие инкогнито, она умудрилась его провалить, а всё из-за того, что ей непременно хотелось, чтобы Алекс был поблизости, но не смог бы мне помочь.

Алекс, Алекс, Алекс…

Когда я давала показания офицеру полиции, так случилось, что происходило это в присутствии Марка и моего мужа. И вот Марк, услышав имя «Кристина», рассвирепел и тут же вышел, хлопнув дверью. Он вернулся, когда я спала, а Алекс работал в своём ноутбуке. Сквозь дрёму я услышала, как они начали шептаться, и конечно тут же проснулась, но не подала виду:

— Что ты с ней сделаешь?

— Ничего.

— Хочешь, я найду её? Я сделаю так, что эта тварь ответит за всё, даже за то, чего она не делала!

— Ты не прикоснёшься к ней и пальцем.

— Ты в своём уме? Она убила твоего ребёнка и почти убила… твою женщину! Да ещё как! Не известно ещё, чем всё это кончится!

— Она не виновата.

— Ты совсем кретин? Тогда я сделаю всё сам!

— Ничего ты не сделаешь. Она ответит по закону за то, что совершила. Каждый отвечает за свои поступки в меру своей вины, в том числе и я. Я виноват в том, что случилось! Я виноват, понимаешь! Она не одна такая, их десятки, их сотни, я довожу их до этого, я это делаю, а не они! И вот получил за это сполна…

— Да ты всю свою жизнь заставлял их млеть, но до этого момента никто никого не пытался убить, да ещё так зверски! Я не могу это так оставить, если бы Лера была моей женой, я бы уже нашёл эту чёртову няню и прикончил! Я не понимаю тебя и никогда не пойму!

— Благодари Бога за это.

— За что?

— За то, что ты не я.

— Если б я был тобой, она была бы со мной, так что мне не за что его благодарить.

— Держи свои чувства при себе, мне не зачем знать об этом.

— Ты знал всегда, и будешь знать. И ты…Ты элементарно не можешь защитить её! Ты настоящий идиот, ты хоть понимаешь, что она может выйти и довести это дело до конца, её посадят даже не за убийство, а за покушение! И она выйдет оттуда ещё озлобленнее и ещё решительнее!

— Я прослежу за этим и решу, что делать, потом. Проблемы будем устранять по мере их поступления. А сейчас сделай одолжение, не мешай, Лера, во-первых, отдыхает, а во-вторых, мне срочно нужно дать комментарии по квартальному отчёту и успеть, пока Лера не проснулась. Мне ещё отвечать на её бесконечные вопросы.

— И это тебе тяжело? Отвечать на её вопросы? Это твоя проблема сейчас? Ты бы лучше подумал заранее о том, что нужно предпринять сейчас, чтобы совсем не поседеть потом!

— Это уже не твоего ума дело. Езжай в офис — там уже расслабились все.

— Я поеду и, конечно, в твоём офисе и в твоей компании всё будет под присмотром, но! Больше можешь меня не считать своим другом!

Алекс не собирался мстить или наказывать, не для того он пришёл в этот мир. Но и оставить это жуткое событие без ответа он не мог, и то, что он придумал, не будет понятно мужчинам традиционного склада ума и характера, ведь такие поступки не совсем в мужском духе. Однажды, уже в самом конце моего пребывания в больнице, Алекс уехал по важному делу, как он сказал. Мне, привыкшей к его круглосуточному присутствию, вниманию и заботе, было тяжело пережить эти несколько часов, я скучала так сильно, как никогда. Когда он вернулся, я заметила на его шее не сбоку и не посередине, а чуть левее от центра наклейку.

— Что это у тебя?

— Сними плёнку и увидишь, — говорит он, очень мягко улыбаясь мне.

— Очередное тату?

— Да, — мурлычет он, целуя меня в шею.

— Может, пора уже остановиться? От тебя скоро тебя не останется!

— Эта — последняя, и из всех она единственная действительно нужная.

— Но место ты выбрал не самое удачное. Её же теперь видно будет всегда и всем, ты ничем не закроешь её, и это не совсем вяжется с твоим имиджем тотальной строгости на работе…

— Именно это от неё и требуется…

Я начинаю осторожно снимать плёнку, и понимаю, что меня ждёт нечто неординарное, потому что Алекс в это мгновение смотрит на мое лицо с особенным выражением ожидания, нетерпения и таинственности, он дышит тяжело и глубоко, и мне кажется, я даже слышу учащённое биение его сердца…

Под плёнкой оказалась вертикальная надпись… Надпись, содержащая семь букв, семь красивых, но, в то же время, ярких и чётких символов, обозначающих звуки моего имени Valeria…

Я поняла, что это не татуировка, это метка… Он пометил себя, отыскав для меня самое нежное и самое открытое место на своём теле, такое которое было бы доступно взору всегда и везде, ведь любой собеседник, любой просто проходящий мимо него человек неизменно наткнётся глазами на эту надпись, надпись моего имени, надпись, отсылающую мысли к большому Чувству, которое не терпит полутонов и оттенков, которое не допускает двусмысленности, которое единственное тяготеет к чёткости, честности и преданности…

Это и был его ответ всем потенциальным будущим «Кристинам», всем возможным отклонениям от того пути, который он однажды, уже очень давно, выбрал для себя. Это и было его решение, нетривиальное, возможно для кого-то не слишком мужественное, но для меня — самое сильное и самое мужское, какое можно только себе представить, ведь Алекс единственный мужчина на Земле, который с самого раннего детства искренне верит, что всё и всегда можно решить мирно…

Няня Кристина действительно почти убила меня. Она нанесла мне четыре глубокие раны, ребёнок умер сразу, и к тому моменту, когда вертолёт Алекса доставил меня в больницу, я сама уже почти истекла кровью. Само собой в моём спасении принимали участие лучшие хирурги и гинекологи, но даже это мне не помогло — в моём теле осталось незамеченное повреждение, которое продолжало сочиться кровью. Меня в прямом смысле слова спас Алекс и не бесконечным «Люблю», а своим чутьём, умом и своей безграничной любовью, которая и подсказала ему, вероятно, где была моя угроза. В первые часы после операции по штопанию бесконечных дыр во мне я не приходила в себя, хотя уже должна была, и это и было то, что насторожило его, но моё сознание вернулось ко мне лишь на мгновение тогда, когда я сказала ему, что мне больно… Именно в тот момент он и понял, что что-то не так, ведь я была под действием сильнодействующего обезболивания. Он буквально поставил всю хирургию на уши, он заставил их, технично убедил заново разрезать меня и посмотреть, что там. И вот когда они сняли швы, операционный стол буквально залило моей кровью, и им пришлось сделать полостной разрез, чтобы найти проблему и они нашли её, но ликвидировав, предупредили его, что шансов у меня не много… И вот тогда он прибегнул к последнему средству, какое у него осталось, к силе своего Чувства, именно оно и помогло ему удержать меня, а ведь соблазн не возвращаться был так велик, я помню это…

Все эти подробности, разумеется, я узнала не от Алекса, разве можно что-то узнать от него? Он никогда не исправится. Это был Тони, поражённый, потрясённый, очарованный Тони, который признался мне:

— Я ничего подобного ещё не видел в жизни, такой прочной связи между двумя людьми, настолько прочной, что она рождает необъяснимую магию, которая впечатляет! Честно говоря, я относился скептически всегда к истории с твоей животворящей песней, но теперь у меня совсем иное мнение: вы двое особенные, вы не такие как все, вы чувствуете друг друга необъяснимым науке образом, и вы находите пути тогда, когда их, казалось бы, уже нет… То, что произошло тогда с Алексом и с тобой сейчас — это чудо, настоящее чудо, и, несмотря на мой скепсис, я поражён! И впечатлён! Пока вы вместе — ничто не способно сломать ни одного из вас, вы будто стоите на страже жизней друг друга и отражаете все возможные удары…

Да, это правда, Тони произнёс вслух то, что мне давно уже было очевидно. А ведь он даже не знал всего… всех подробностей, тонкостей, всех наших тайн…

Глава 5

Знание пагубно для любви. Только неизвестность пленяет нас. В тумане все кажется необыкновенным.

Оскар Уайльд

Обязательно Иоганн Себастьян БАХ — симфония № 13 — по кругу до следующей песни: https://www.youtube.com/watch?v=Yl_fqKJEvTY&list=PLBic0FMDLgt4NIoQvaMOV7yU8Xd_7UifP&index=1

Любовь, нежность и забота — это мой мир теперь. Я не живу, я парю в нём, словно в невесомости… И создал для меня его Алекс. Мой Алекс.

В день, когда мне позволили покинуть госпиталь и вернуться домой, моим ногам не пришлось носить меня, это делал за них мой муж. Люди в больнице сопровождали улыбкой созерцание нашей удаляющейся пары, может быть они радовались за нас, может завидовали, а может просто удивлялись чувствам и нежности, которые не часто увидишь… Я боялась дышать и говорить, мне вдруг стало казаться, что всё это сон, что я, вероятнее всего, уже умерла, и всё, что я вижу вокруг и чувствую — это мой рай. И в этом раю, везде и всегда был Алекс… Его руки уносят меня из больницы словно ребёнка, хотя мой вес действительно можно сравнить с детским, ведь первые недели после моего воскрешения питаться мне было нельзя, только пить.

Алекс открывает машину и укладывает меня на уже заранее опущенное сидение, аккуратно пристёгивает ремень, чтобы не задеть меня и не придавить мои медленно заживающие раны. Я вижу его сосредоточенное лицо прямо перед своим, он чувствует, что я наблюдаю за ним, смотрит мне в глаза и дарит улыбку, такую, от которой хочется жить бесконечно долго… Улыбку и поцелуй… Нежный поцелуй, совсем не тот, который распаляет желание, а тот, который даёт умиротворение, покой и счастье, просто счастье…

Мы едем домой медленно, очень медленно, потому что Алекс боится, что мне будет больно. Вот он, наш дом, я не видела его почти месяц, и он всё такой же грандиозный, спокойный, гордый, но теперь ещё и родной! И я не вхожу в него в этот раз, а заплываю на руках у своего через чур заботливого мужа, через чур, потому что я давно уже могу передвигаться сама… Но он упорно желает носить меня на руках, так ему хочется.

Алекс раздевает меня, потому что мне пора принять душ. Тащит из кухни плёнку и обматывает ею мой живот плотно и высоко, почти под грудь, делая это так тщательно, насколько возможно, нельзя, чтобы вода попала на раны… И снова его руки несут меня в душ, хотя я совершенно спокойно могу дойти туда сама…

Наконец, горячая вода! Она доставляет мне невероятное удовольствие, омывая моё тощее тело своими живительными потоками… Вижу Алекса, он раздевается — не хочет намочить свою одежду, а я любуюсь им, ведь не любоваться невозможно… Отвожу глаза и стою, держусь за стену, чтобы не упасть, потому что от долгого стояния у меня начинает кружиться голова. Алекс уже рядом, он чувствует опасность, ловко подхватывает меня за спину и удерживает, его красивое, здоровое, горячее, обнажённое тело прикасается к моему, и я испытываю блаженство… Нет, мне не нужен секс, я слишком слаба для него, но полное и плотное касание моей кожи к коже моего любимого мужа будто даёт мне сил, наполняет энергией, помогает мне исцеляться. Мягкие ладони Алекса уже растирают моё тело, смывая с меня боль и усталость, страх и тревогу, расслабляя меня, успокаивая, умиротворяя… Я кладу голову ему на плечо, уже совершенно расслабленная, и чувствую, как его губы целуют мою щёку, шею и лишь затем нежно трогают мои губы… Я знаю, он делает это нарочно, хочет, чтобы я знала, что всё равно желанна ему, несмотря на худобу, на слабость, на изуродованное тело… Какая там сексуальность, сейчас я полнейший антипод этому понятию… А он целует меня в губы и целует страстно, так страстно, что мне кажется уже, что я не измождённое ранами тело, а сильная и здоровая красавица…

Алекс укутывает меня как ребёнка в разогретые полотенца и снова несёт на руках в нашу спальню, растирает, нежно смазывает кремом, я наслаждаюсь ласковыми поглаживаниями его теплых пальцев и ладоней, и думаю, откуда он знает, что и как нужно делать? Ведь крем именно из той банки, которой я пользовалась, а их у меня штук двадцать… Внезапно понимаю: я не замечала никогда, как он наблюдает за мной, как впитывает мои привычки, пристрастия, предпочтения, жесты, самые бытовые и тривиальные жизненные мелочи. Оказывается, он знает, каким шампунем я мою голову, и что после мытья пользуюсь специальной маской для волос, он знает какой из кремов для тела, а какой для лица, а после сушки феном волосы нужно сбрызнуть специальной жидкостью от секущихся кончиков… Этот человек управляет корпорацией с тысячами работников, он принимает решения, которые меняют судьбы, образ, а часто и смысл жизни людей, его проекты объективно вносят свою лепту в определение траектории движения человечества, ведь наша планета давно уже на грани экологической катастрофы, а Алекс один из немногих в мире предпринимателей, имеющих достаточные финансовые и технические возможности для разработки конструктивных идей, позволяющих защищать экологию начиная с главного — с образа жизни людей, обычных людей, которых миллиарды на планете…

И этот человек безошибочно знает, какая баночка для чего предназначена на моём туалетном столике… Я недоумеваю, когда-нибудь мои глаза перестанут расширяться от бесконечного удивления и восхищения им? Ведь он уже натягивает на меня мягкие штаны из моего шкафа и футболку, как раз те, которые мне и нужно сейчас одеть, ведь у них самая мягкая и широкая резинка, и они единственные не будут ранить мой измученный живот…

Лицо Алекса прямо перед моими ранами, он разглядывает их, определяя насколько быстро продвигается заживление, и лишь затем смазывает специальной мазью с антисептиком, которую мне прописал доктор. Я говорю:

— Я хочу бабочку, но такую, какую ты выберешь…

Он поднимает глаза на меня:

— Не понял?

— Я хочу нарисовать на своём животе бабочку.

— Ааа, — он улыбается, потом резко делается серьёзным. — Даже не думай, это больно. Очень. С тебя хватит уже боли.

— Неправда, это не больно — так пишут в интернете.

Алекс смотрит на меня какое-то время, потом снова возвращается к смазыванию моих ран.

— Не верь рекламе. Больно даже на здоровой коже, а там где есть раны будет нестерпимо больно. Я не позволю тебе этого.

— Ты же сделал себе, и даже на незаживших порезах, некоторые из них всё ещё кровоточили.

Он снова поднял на меня глаза, на этот раз уже всерьёз нахмурившись:

— Мне действительно очень нужно было.

— Неужели настолько нужно, что стоило причинять себе такую боль?

— Да, настолько.

Молчит долго, потом добавляет:

— Очень важно было забрать тебя до того, как ты совершишь очередную глупость. И так как я не могу держать себя в руках, когда ты рядом, у меня не было выбора, кроме как закрыть их раньше времени. Вряд ли бы тебе понравилось любоваться на них…

Долгое молчание, Алекс всё это время возится с моим одеванием, наконец, всё что нужно на мне надето, он снова берёт меня на руки и несёт вниз, на кухню.

— А где Эстела?

— Эстела и дети у Марии и поживут там ещё недели две. Минимум.

— Почему?

— Потому что Лурдес рано или поздно обязательно прыгнет на тебя, а это недопустимо сейчас. Тебе нужен покой и отдых, ты должна набираться сил.

Алекс усаживает меня в кресло и начинает готовить, я не знаю даже что, кажется это омлет…

А мне неймётся:

— Зачем ты так жестоко изранил себя сам?

— Были причины.

— Но ведь можно было просто сделать надрезы…

— Да, можно было. Тебе омлет с ветчиной или без?

— Мне всё равно.

— Тогда с ветчиной.

Обязательно Иоганн Себастьян БАХ — симфония № 13 — по кругу до следующей песни: https://www.youtube.com/watch?v=Yl_fqKJEvTY&list=PLBic0FMDLgt4NIoQvaMOV7yU8Xd_7UifP&index=1

Я молчу. Жду, пока он закончит свои манипуляции, наконец, омлет готовится, и Алекс временно свободен. Подходит ко мне, садится на пол и кладёт свою голову мне на колени. Теперь его очередь получить свою порцию ласки: я глажу его волосы, но непросто глажу, я разделяю их на пряди, ласкаю подушечками пальцев кожу его головы, и массирую так нежно, что он закрывает глаза и улыбается. Я бы наклонилась и поцеловала его в лоб, но мне будет очень больно, поэтому я не делаю этого. Спрашиваю:

— Ты что-нибудь помнишь о своей семье?

Он резко открывает глаза, но, не поднимая головы, отвечает:

— Помню.

— Помнишь родителей?

— Лиц не помню, остальное всё помню…

— Какими они были?

Алекс молчит какое-то время, и я решаю, что он не станет говорить об этом. Наверное, я слишком рано спросила его. Но, внезапно он начинает рассказывать:

— У мамы были очень нежные руки, от них всегда пахло чем-то съедобным и вкусным, чем-то похожим на ваниль. Она любила гладить меня по голове и часто делала так же как ты сейчас, именно точно также, такими же движениями и также медленно… Меня всегда это успокаивало… Ещё она мне пела, что-то на испанском, но говорили мы только на русском — отец настаивал. Отец был строже, но не слишком, он призывал меня к мужественности, он считал, что мама и сёстры делают из меня девчонку, четвёртую в свою компанию… А мне и правда с ними было интереснее, чем с отцом. Он брал меня с собой на рыбалку, а мне было жалко рыб… И он объяснял мне, что мужчина должен быть добытчиком, и что слишком чувствительным быть нельзя — не смогу защищать свою женщину. Я понимал, что он прав, но рыб всё равно выбрасывал обратно в море, когда он не видел… А с сёстрами мы играли в театр, ставили спектакли, они придумывали мне всякие роли, но чаще всего я был маленьким принцем, а они принцессами… Ещё они читали мне книги и позволяли выбирать их… У них были очень тёплые и очень мягкие руки. Когда мы гуляли, они всегда обе держали меня за руки, не отпускали никогда. Мне приходилось вырываться, чтобы побегать, и тогда они догоняли меня, и мы смеялись… Родители очень часто возили нас на пляж, и мы всегда были заняты своими захватывающими играми, поэтому им ничего не оставалось, кроме как заниматься друг другом, и они часто целовались, обнимались. Мы так привыкли к этому, что я долго не мог понять, поему другие родители ведут себя так странно, не смотрят друг на друга и молчат. Не мог понять, почему отец Марии не живёт с ними. В тот день, когда это случилось, мы тоже ехали на пляж, и мама с отцом обсуждали имя… Имя это было Анабель, потому что они ждали ещё ребёнка, и это должна была быть девочка. Я помню живот матери, он был ещё небольшой, но я говорил ей, что она слишком много ест конфет, и от этого становится толстой. Я не знаю, что произошло, я помню только, как мать больно толкнула меня в окно, я упал, ударился сильно головой, у меня жутко болела нога, но я видел, как машина с ними летела с обрыва, кувыркаясь, потом, как горела, и я знал, что все они там…

Боже, зачем я спросила его, зачем? Глаза его наполнились слезами. Он повернул голову, уткнувшись носом в мои колени, и снова стал говорить:

— Потом серьёзные дяди и тёти задавали мне вопросы, много вопросов, странных вопросов, настолько странных, что я не знал как на них отвечать, а ведь меня учили, что оставлять вопрос без ответа некрасиво… Они спрашивали: кричал ли отец на маму, кричала ли она на него, не дрались ли они, не говорили ли друг другу обидных слов. Спрашивали одни, потом другие, за ними третьи, и я… я перестал отвечать. Я понял, что если не отвечать — спрашивать больше никто не будет. И тогда они сразу же сообразили для меня какой-то страшный диагноз, а я продолжал молчать, молчать, чтобы меня ни о чём не спрашивали. Мать Марии, моя тётя, сестра отца, женщина, которая должна была заменить мне мать, ни разу не погладила меня по голове. Но зато, она часто возила меня к докторам, и просила их дать мне каких-нибудь таблеток, которые заставили бы меня говорить. Я прятал эти таблетки за щёку, а потом выплёвывал их. Скоро она стала водить меня к психологу, и этот психолог много-много раз повторял мне одну и ту же чушь. Он говорил: «Твоих мамы и отца здесь больше нет. Сестёр тоже здесь нет. Они живут теперь на небе, и им хорошо там. Но здесь их больше никогда не будет, они больше не вернутся, не жди их.» А я думал, зачем она всё это говорит мне? Я видел сам, как они сгорели, они не на небе, они в той машине мёртвые, зачем она врёт мне? А она снова опять всё тоже самое и по кругу. И там, в том кабинете, я научился не только молчать, но и не слушать. Я не слышал её. Я просто погружался в свой мир, и в том мире они все были живы, и мы с сёстрами снова строили замки из песка, я бегал за водой с пластмассовым ведёрком, и строил водяной ров, чтобы защитить своих близких от врагов. А мама с отцом целовались… И мне понравилось жить в своём мире, это было гораздо приятнее, чем в реальности. Но я менялся, а в моём мире всё было по-прежнему, и тогда только я стал чувствовать, что он не настоящий, что это всё обман… И мне пришлось вернуться к живым людям. Это случилось, когда мне было примерно семь лет. Мария была очень одинока. Наверное, даже более одинока, чем я, ведь у меня был мой мир, а у неё нет. И она разговаривала со мной постоянно, хотя я ей никогда не отвечал. Она приходила из школы и рассказывала, какие девчонки глупые, как обидели её, рассказывала, кто из мальчишек ей нравится. Я всё слушал, но не отвечал. Однажды, она стала рассказывала, как несправедливо с ней поступил мальчик, который ей нравился, она рыдала, я не смог это стерпеть, подошёл к ней, погладил её по голове и сказал ей, что он просто дурак. У неё были ошалевшие глаза, в тот момент, думаю, она напрочь забыла своего обидчика. Так у меня появился близкий человек. Одним единственным он и остался на долгие годы. На долгие, пока я не встретил тебя…

Он поднял на меня глаза, они были переполнены болью воспоминаний, но главное, в них больше было любви, любви ко мне… Моё сердце сжалось так сильно, что я почувствовала себя парализованной. Я бы хотела ему что-то сказать, какие-нибудь очень мудрые слова, но я не могла, потому что моё горло сдавили сдерживаемые мной рыдания.

Алекс встал и направился проверять омлет. Я смотрела на него глазами, очевидно, не менее ошалевшими, чем когда-то были глаза Марии… Ведь он помнил, помнил всё, до мелочей, всю боль, всё бездушие взрослых, всё своё горе… Я вдруг почувствовала себя человеком настолько ничтожным, в сравнении с ним…

Из состояния погружённости в новейший в истории моей жизни поток мыслей, один из тех, которые тяжело покинуть в силу его новизны, меня вывела очутившаяся прямо перед моим носом тарелка с омлетом. Я могла бы есть сама, но Алекс собирался меня кормить.

— Я могу сама…

— Я знаю, что можешь, но позволь мне, ладно?

— Ладно…

— Когда-то ты кормила меня, и мыла, и одевала. Теперь — моя очередь.

Он набирает в ложку омлет, дует чтобы остудить, прикладывает к своим губам, проверяя, достаточно ли остыло, и лишь затем даёт мне. А я даже не чувствую вкуса… Настолько больно мне от услышанного несколько минут назад…

Алекс кормит меня, а я молчу. Молчу, потому что не могу говорить. Могу только думать и ненавидеть… Ненавидеть себя за то, что причинила ему столько боли… А ведь он как никто был уже изранен ею…

Обязательно — Mecca Kalani — Feel me: https://www.youtube.com/watch?v=akxi_oce0wA&index=72&list=PLBic0FMDLgt6fN8gsUSKBKHj4GsixVZey

Когда мы закончили, он убрал всё и снова сел около меня на пол, но в этот раз уже не клал свою голову мне на колени. Я поняла: он хочет рассказать что-то ещё. И он снова начал:

— Ты спросила, зачем я так изранил свои руки… Мне это нужно было зачем-то в тот момент… Я даже знаю зачем: чтобы не было дороги назад… Назад туда… Туда, где я уже был однажды. Когда я встретил тебя, моя жизнь на самом деле наполнилась смыслом. И это не просто красивые слова, и сейчас ты поймёшь почему. Кем я был?… Я был дамским угодником, спал со всеми, абсолютно со всеми, кто этого хотел от меня. Я запрещал себе выбирать, так просила она, Офелия. И я делал это достаточно долго, так долго, пока не почувствовал уже что ненавижу весь женский род… И я понял, в конце концов, что это в корне не верно, нет в этом никакого смысла, что я жестоко заблуждался, думая, что могу осчастливить этим кого-то… Или исправить что-то… Люди, женщины воспринимали меня просто как нечто… Нечто, что приносит удовольствия и не более того. Но, я помнил, что может значить женщина для мужчины, а мужчина для женщины, потому что я видел это своими глазами когда-то давно, и я решил, что мне нужна такая женщина. Одна, единственная. Она может быть только одной единственной и больше никаких других…

Он замолчал на мгновение, но потом снова продолжил:

— Ты сказала мне тогда, что изменяют все, но никто не делает, то, что я… И ты права, на самом деле сейчас верность не в почёте, ты ведь тоже изменила! Даже ты, воплощение правильности и стойкости, изменила однажды Артёму со мной… Верность… Для меня это совсем не то, что для всех остальных людей. Для меня это гораздо больше, чем просто не предавать чувства свои и своей любимой, для меня это освобождение, защита от того мира, который топит меня, разрушает, уничтожает, освобождение от грязи, от бессмысленности, от равнодушия, от боли совершённой когда-то ошибки, от чувства вины, от презрения к самому себе, от ненависти… Для меня это единственный путь, единственный способ выжить со всеми моими особенностями, просто закрыться от всего, от всех, просто любить одну женщину, отдать ей себя целиком, купать её в своей нежности, оберегать её и очиститься от всего того яда, которым пропитано всё моё тело, от яда ненасытных жаждущих взглядов, которые я не могу удовлетворить все, просто потому что физически меня слишком мало, чтобы дать это всем тем, кто хочет!

В это мгновение я осознала, что он говорит уже не со мной, но видимо с Офелией, и только тогда поняла, насколько глубокую рану нанесла она ему своей смертью, своей неразделённой любовью, она действительно искалечила его ментально, ведь даже живя со мной, он продолжал помнить её и её поступок, он никогда не мог наслаждаться своим счастьем сполна, ведь в глубине его души всегда жила рана, рана нанесённая её жутким решением, и оставившая в нём на всю оставшуюся жизнь чувство вины… А ведь ему было всего только пятнадцать лет… Он даже не начал жить ещё толком, он не понял ещё ничего в том, что соединяет мужское и женское, что может дарить оно, как наполняет смыслом наше существование…

BIRDY + RHODES — Let It All Go: https://www.youtube.com/watch?v=6u0DGIh3wLA&index=67&list=PLBic0FMDLgt6fN8gsUSKBKHj4GsixVZey

Алекс сжал зубами свою нижнюю губу, и я поняла — он пытается сдержать свои слёзы. Немного успокоившись, он продолжил:

— Когда я встретил тебя, я сразу понял, что моя единственная женщина, именно та, которая на самом деле нужна мне — ты. Я призвал все свои способности, чтобы привлечь тебя, это было непросто, потому что никогда никаких отношений до этого у меня ни с кем не было, и я понятия не имел, как это делается. Поэтому пришлось напрячься и вспомнить всё то, что я видел в детстве у своих родителей, а это была любовь, нежность и забота друг о друге. Я учился этому рядом с тобой, я старался, очень, но мне это было легко и в радость, потому что я любил тебя… И мне правда казалось, что у меня получается, ты смотрела на меня, и в твоих глазах я видел то, что хотел бы видеть… Но ты почему-то ответила мне «нет»… А я подумал, попытаюсь снова, чуть позже… И снова «нет». А я решил, всё равно ещё буду пытаться, и пытался. Но ты всё равно уходила из моей постели, убирала мои руки и шла домой, в другую постель, к другим рукам…

Я увидела, что слёзы, которые он так усердно пытался сдерживать, уже стекали по его щекам, но он смотрел не на меня, а в противоположную сторону, и, наверное, думал, что я этого не вижу. В самом деле, лучше бы я не видела и не слышала всего этого, и того, что он ещё скажет…

— Мне было очень больно, невыносимо больно… Но я продолжал пытаться, снова и снова, пока не понял, наконец, что всё это было бессмысленно… Ты не хотела меня, ты хотела его и свою семью. А ведь он почти убил твою чувственность… Она ожила только в моих руках, но ты не видела, не хотела видеть этого, и упорно возвращалась к нему… И тогда я принял решение уйти, раз и навсегда. Но у меня и это не получилось, потому что я всё таки не устоял и один раз вернулся: я убедил себя, что это будет последняя попытка, запрещённый приём, скажу, что женюсь, а вдруг сработает… Но, не сработало даже это… И я действительно женился, но не через три дня, как сказал тебе, а через неделю, на первой же женщине, которая согласилась. И это был кошмар… Кошмар, с зелёным лицом, потому что ей нужны были деньги… Она рассказывала Марии, как сильно хочет ребёнка, но у меня не получается. Я думал: как так, не получается? Как дурак пошёл обследоваться, оказалось, никаких проблем и препятствий нет. Я стал думать, может у неё есть проблемы, но она боится признаться, вывел её аккуратно на разговор, сказал, что в наши дни существует миллион решений, что сейчас в плане воспроизводства медицина предлагает нам варианты… Ну в общем, я был полнейшим дураком, потому что очень скоро нашёл у неё противозачаточные, и когда предъявил их ей, она заявила, что от таких, как я, детей не рожают. Сказала, что я — это временный, промежуточный вариант. Я сразу же позвонил своему адвокату с просьбой готовить документы для развода, а она… она начала собирать ценные с её точки зрения вещи по квартире… Это было очень неприятно, почти больно, но больше — противно. А потом вообще оказалось, что меня угораздило нарваться на профессиональную охотницу, я был у неё не первый и даже не десятый, а жила она со своим человеком долгие годы, и он позволял ей спать с такими как я, из-за денег. Я был в ужасе: как такое возможно?… Очень скоро я встретил Ивонну: Ивонна была кроткая, как овечка, не слишком красивая, спокойная, дородная, а это мне очень нравилось, и я подумал: вот оно, это то, что мне нужно. Но деньги опять всё испортили… Ивонне не нужны были сами деньги, ей нужна была красота, та, которую сегодня можно купить за них. Она стала пропадать в клиниках, резала и резала себя, а потом заявила, что детей будет рожать только после сорока лет, или вообще не будет. Мне надоело ждать её в пустой постели, и я вернулся к тому, с чего начал: женщины, очень много женщин. Ивонна стала скандалить, говорила, что я унижаю её этим, а я слушал и думал: Боже, как меня угораздило, меня же просто тошнит от неё… К этому моменту она уже настолько обезобразила себя, что я даже смотреть не мог на неё… После Ивонны я решил, что не стоит бежать сразу в Загс, сделаю как все: просто начну жить с кем-то. Этим кем-то оказалась Наталья, иммигрантка из России. Наталья была очень красивой и очень доброй. Она умела радовать… И она была очень нежной… И вроде бы всё было неплохо даже, я старался делать всё то, что, по-моему мнению, должно было сделать меня мужем для неё. Я старался очень… Очень старался сделать её счастливой, а она меня, пока… Пока однажды, занимаясь с ней любовью, я не произнёс твоё имя…

Обязательно Hozier — Take Me To Church

Тут он опустил голову и накрыл лоб рукой, а я была в ужасе, мой язык словно окаменел… Ведь я знала Наталью, добрую девушку с огромными глазами, похожими на глаза Амбр…

— Она рыдала… Очень сильно… Я сделал ей очень больно этим и чувствовал себя полнейшим ничтожеством, потому что занимался этим уже очень давно, но был уверен, что никто и никогда об этом не узнает… Но случилось то, что случилось, она ушла, а я понял, что это тупик… Четвёртая попытка создать семью провалилась. На этот раз по моей вине, потому что она копалась в моём компьютере и нашла там папку с твоими фотографиями, а их там были сотни, и ты там спишь, моешься, одетая, раздетая, грустная, весёлая, садишься в свою машину, лежишь на песке, целуешь меня… Она знала уже давно об этом. Знала и терпела, но когда поняла, для чего я использую её тело, не выдержала и ушла. Конечно, я пытался её остановить, я извинялся, клялся, что никогда не повторю этой ошибки, объяснял, что сознаю, что сделал, и как виноват перед ней, но всё было бесполезно — она ушла. И не захотела никаких денег… Ничего не взяла…

Чувство вины перед ней и стыда было настолько сильным, что меня в прямом смысле понесло… Трезвым я бывал редко в то время. Марку пришлось взять всю ответственность на себя за компанию, потому что, даже если я и приходил с утра, всё равно ничего не соображал. Днём подобие работы, ну иногда, конечно, случались проблески, вечером и ночью алкоголь и женщины десятками, я их трахал и трахал, без остановки, иногда даже по нескольку сразу, но в основном они меня… И многие из них слышали твоё имя, и за это я получал очень много раз, так что ты была не первой и даже не десятой, кто разбил мне лицо… Так случилось, что несостоявшаяся семья номер четыре совпала с очередным моим кризисом, я ненавидел себя и достиг полнейшего духовного разложения. И вот в таком виде меня подобрала Ханна… Она сразу сказала, что её интересует брак, деньги и секс со мной. В обмен я получу тоже качественный секс, сопровождение на деловых встречах и её влияние в плане приведения меня в человеческий облик. Я согласился, терять мне было уже нечего. Собственно, то подобие семьи, которое у нас с ней было, оказалось лучшим из всего, чего мне удалось добиться за всю жизнь к этому моменту. Мы прожили так два года, но… Но домой возвращаться не хотелось, поэтому работа задерживала меня допоздна, чаще до полуночи, реже почти до утра… Компания росла быстро, ей требовалось моё время и внимание… Однажды я вернулся домой утром, а Ханна спала в нашей постели с каким-то ублюдком. Конечно, я знал, что она не из тех, кто за верность, и что мог я ей предъявить, тот, который сам едва отмылся от грязи… Но не в моей же, чёрт возьми, постели…

С этого момента я стал чаще вспоминать Офелию, только теперь я полностью осознал её боль и понял, что у неё не было другого пути, у той истории не могло быть конца иного, кроме как того, о котором ты уже знаешь. И я всерьёз задумался о том, что то, что сделала она, могло бы быть выходом и для меня… Я очень серьёзно обдумывал это, мне не хотелось похорон, могил и тому подобного, и чтобы кто-то смотрел на моё мёртвое тело, поэтому я решил, что сделаю это на Тибете. Мне хотелось, чтобы это случилось именно там, просто пропасть без вести и всё… Всё закончится. И я подготовился, у меня было уже снаряжение, я выбрал дату, купил билеты. И вдруг Мария потащила меня в клинику, ей показалось, что я плохо выгляжу, у меня и в самом деле были сильные ознобы, слабость, и я забывал есть, иногда просто обнаруживал, что не ел ничего два дня или даже больше. Когда врач озвучил диагноз, я улыбался и взбесил этим Марию, но для меня и в самом деле это была прекрасная новость, самая прекрасная за все последние пять лет… Я был счастлив, что выход нашёлся сам, и что мне не придётся убивать себя, ведь сделать это легко тогда только, когда ты в отчаянии, но не тогда, когда ты в затяжной хронической депрессии. Да, я боялся, что мне не хватит духу… Хотя теперь уверен, хватило бы. Я стал действительно наслаждаться, потому что выход замаячил, наконец, на горизонте… Я закрылся в своём доме и просто слушал музыку и принимал таблетки, потому что к этому времени у меня уже начались боли. Когда я увидел тебя, я подумал, что уже умер, и уже в раю, живу в нашем доме с тобой, что всё, чего я так хотел, случилось в другом мире. Но потом, я присмотрелся, и увидел, что ты стала другой, твои бёдра были шире, и талия не такая тонкая… Я понял, что ты по-прежнему не моя женщина, что ты теперь уже дважды мать, что ты меняешься физически так же, как меняется твоя правильная жизнь в твоей семье, в тепле, согласии, заботе друг о друге… Я снова почувствовал боль… Тем более, что твои округлые формы, гораздо более округлые, чем я помнил тебя, сводили меня с ума, и мне пришлось повернуться к тебе спиной чтобы… чтобы спрятать свою эрекцию… которая к тому моменту не беспокоила меня уже месяцы…

Sam Smith — I'm Not The Only One

Я рыдала, рыдала беззвучно. Я не пыталась остановить его, потому что знала, он уже не остановится…

— И я хотел тебя всегда, даже тогда, когда не мог встать с постели, даже тогда, когда ты кормила меня, когда мыла меня, когда говорила мне, что вся боль уйдёт, и я снова буду кружить женщинам головы… А мне не нужны были женщины, мне всегда нужна была только ты…

По его щекам скатывались огромные капли, и теперь он смотрел уже в мои глаза, которые сами плохо видели от застилавших их слёз. Глотая их, я сказала ему:

— Когда я приехала, у тебя были ещё силы, и потом они снова у тебя появились, почему же ты не сделал этого?

— Разве ты не понимаешь сама?

— Нет…

— Ты — это то единственное светлое, чистое, что было у меня в жизни, кроме моей семьи, которая сгорела в той машине. Я не мог взять и затащить то, что священно для меня, в тот кошмар, в котором я жил тогда. Отношения с тобой могли быть только там, где не было унижений для меня… Ты ведь застала меня уже в очень запущенном состоянии. Тони врал нам, говоря, что у меня есть все шансы, он сам потом признался мне в этом. Он, да и я тоже, до сих пор удивляемся, как ты сумела сделать это, как ты вытащила меня. Кроме тебя никто не смог бы сделать это. У меня были метастазы в печени и других местах уже, и прошёл я с тобой не один, а три курса терапии подряд, поэтому всё и длилось так долго… Тони сразу понял, что ты за человек, и догадался, что ты значишь многое для меня, он сделал выводы из твоего поведения, как ты боролась, скандалила в больнице, упорно не уходила, хотя тебя гнали. Когда ты спела свою песню, и я вышел из комы, он придумал свой план: сказал, что всё уже было почти позади и осталось ещё чуть-чуть. Но это всё был блеф: метастазы были повсюду, вся лимфосистема поражена, печень и ещё что-то, я не помню уже, что именно. Но он сделал расчёт на то, что ты будешь тащить меня, а я пойду за тобой — так и случилось. Он всё это придумал, разыграл нас как детей. И всё получилось… Невероятно, просто невероятно…

— Значит, он молодец, что соврал, потому что я даже в самые тяжёлые моменты не верила, что ты можешь умереть, я не представляла мир, в котором нет тебя, пусть даже ты и не рядом, пусть даже и не приезжаешь раз в месяц, чтобы подарить мне счастье, пусть даже живёшь с другой стороны Земного шара. Но я никогда, никогда не представляла и не думала, что твоя жизнь была вот такой… Я видела в тебе только успешность, уверенность, силу. Я была уверена, что не пара тебе, ты был слишком идеален, всегда, даже тогда, когда болел. При мне ты ни разу не совершил ни одного плохого, или хотя бы необдуманного поступка, не сказал ни одного неправильного слова, ты был всегда безукоризненно правильным, порядочным, воспитанным и… красивым! И я любуюсь тобой постоянно, хотя знаю, что ты не терпишь этого. Да я люблю твою душу, но и твоё тело тоже я люблю! Просто знай это, во мне нет ничего особенного, я так же как все очарована тобой с самого первого взгляда!

— Ты не особенная? Ты сама не знаешь себя… Ты вытащила меня оттуда, откуда не было возврата, ты спасла меня ещё много раз, ты чувствовала меня сердцем все эти годы, а я, весь такой идеальный, как ты говоришь, почти убил тебя своей жестокостью… А ведь ты просто ошиблась, всего лишь допустила ошибку, мне нужно было просто исправить её, но вместо этого….

Алекс не мог говорить, слёзы душили его, он всеми силами пытался совладать с ними, и продолжал:

— Я сам почти убил то, что было моей жизнью, моим смыслом, моей душой и сделал это дважды, вначале тогда, своим идиотским уроком, а потом своей ошибкой с Кристиной. А если бы это случилось, я не стал бы ждать ни дня, я пошёл бы за тобой. И пойду, если этому суждено будет случиться. Я уже не верю, что судьба позволит нам наслаждаться друг другом, всё равно, что-нибудь да подкинет нам!

— А я верю… Судьба тут не причём, она давала нам шансы много раз… Мы виноваты сами, мы упорно не доверяли друг другу и совершали ошибки! Оба! Мы с тобой оба! Мне всего лишь нужно было принять решение не умом, а сердцем! А ты?! Если ты знал, что я люблю тебя, то что мешало тебе обнять меня, когда я приехала лечить тебя? Когда я с таким трудом прорвалась в твой шикарный кабинет, просить тебя купить мне дом в другом месте? Когда забирал меня из больницы и сказал мне лишь одну фразу? Когда стоял там, на чердаке, и дышал мне в лицо, что мешало тебе просто обнять меня, скажи? При чём тут судьба?

— Я знаю, всё знаю. И я исправлюсь, обещаю тебе, — с этими словами он поднялся и обнял меня со всей нежностью, какая у него была, а было её всегда очень много для меня… Она исцеляла меня раньше, успокоила и умиротворила и на этот раз.

Успокоившись, я сказала:

— Так хочется выпить чего-нибудь покрепче… Ты не мог подождать со своими признаниями, пока мне можно будет пить?

Он засмеялся, целуя меня, и я тоже… Потом у меня родился ещё один вопрос:

— Ты спросил у доктора, когда нам уже можно будет… ну ты понимаешь…

— Можно будет что?

— Как будто сам не знаешь, ты ж наверняка спросил, ты вечно всё у них спрашиваешь…

— Нет, не спросил, на этот раз.

— А вот и зря.

— Не зря.

— Почему это?

— Потому что мы сами поймём это, никто лучше нас самих не определит этот срок.

— А мне уже не терпится!

— Мне тоже, поверь, но придётся подождать, пока ты полностью не перестанешь чувствовать боль, а я страх, причинить её тебе…

Глава 6

Coldplay — Gravity

Четыре… четыре раны было на моём теле, и теперь это были уродливые шрамы, иссиня-бордовые разливы сросшейся заново ткани. Алекс склонился к ним своим лицом близко, его кисть не решалась тронуть их и зависла, потом, едва коснувшись, он нежно и медленно стал обводить их контуры. Его рука была так изящна, так нежна. Он целовал уродство, едва касаясь губами, и его вьющиеся пряди ласкали мою кожу. Я была живой и жаждала любви, страсти, поцелуев, его рук и его губ, я мечтала о нём. А он боялся коснуться меня, потом поднял глаза, и я увидела, что они наполнены слезами. Я поняла: он любит меня, он хочет меня, но боится сделать мне больно. И я не знала сама, будет ли мне больно или хорошо, моё тело незнакомо мне теперь, оно другое.

Мы были на пляже, около нашего дома. Это была суббота и мы снова одни, совершенно одни. Алекс не целовал, он ласкал своим губами мои, со всей страстью, он отдавал мне своё желание, а я гладила его поседевшие волосы, но глаза, его глаза, глубокие, тёмные, умные, они были прежними, они любили так, как не способен никто, они не оставляли сомнений, они проникали внутрь меня, растворяя страхи, растапливая боли, они исцеляли, ласкали, они любили, любили, любили…

Я закрыла глаза и поцеловала его в шею, туда где было моё имя… Затем, в ложбинку у основания шеи, куда меня так влекло всегда — одно из самых нежных и трепетных мест на его теле. Я всегда скрывала это: есть у него такие особенные места, которые сводят меня с ума, влекут, раздавливая в щепки мою волю и достоинство. Я чувствовала, что нельзя было этого делать, и потому никогда раньше не касалась этих мест губами, я прятала свои желания и порывы, ведь они выдавали мои чувства. Чтобы удержать мужчину, не нужно показывать ему, как много он значит для вас. Моя гордость оказала мне услугу в этот раз, не зная того сама, я не заходила в запретную зону, ту, которая переворачивала душу Алекса на её тёмную сторону. Нельзя было его ласкать, в постели нельзя — он неизменно замкнётся, покроется льдом и покорно отдаст себя…

Близость смерти изменила мои знания об этом мире, сместила мои приоритеты, дезориентировала все направленные жизненным опытом векторы, всё, что было во мне живого, первобытного рвануло лавиной наружу. Мой язык прошёлся по всей длине этой надписи, и я, наконец, ощутила его вкус, солёный, терпкий. Мой нос жадно втягивал запах его волос, пряный, мужской. Такого наслаждения я не испытывала никогда в жизни, но новые ощущения и открытия были не только у меня, скажу я с хитрой улыбкой. Стон наслаждения вырвался вдруг из него, стон, которого я не слышала прежде, тихий, но такой искренний и чувственный. Его прекрасные глаза закрылись от удовольствия, его губы, такие мягкие, изящные и сексуальные в своих очертаниях, всегда влекущие, пылкие, сейчас приоткрылись, сдерживая дыхание…

Алекс впервые принял ласку и насладился ею, он открыл, наконец, эту дверцу и в первый раз вошёл в этот мир, восхитительный мир ощущений… Мой бедный, красивый, 15-летний мальчик…

Мои губы ползли ниже, ведь там есть ещё одно место, самое главное, самое любимое. Стоило ему обнажиться и при виде его моё тело сгорало желанием все эти годы. Ему не нужно прелюдий, ему нужно только раздеться, вернее, снять рубашку, ведь это место — его живот, то место ниже пупка, где узор волос тонкой дорожкой увлекает взгляд ещё ниже. И вот, наконец, он перед моими глазами так близко, как никогда, упругий, совершенно плоский с нежнейшей кожей, и он пахнет, дурманяще пахнет. Здесь другой запах — запах секса. И я целую его нежно, только касаясь губами, потом сильнее, мой язык пробует его на вкус, и я снова слышу стон, я поднимаю глаза и вижу, что Алекс закрыл лицо руками. Он пытается остановить бешеный поток своих эмоций, но не может, больше не может. Он задыхается, его глаза не видят, его разум затмился, он сгибает ноги в коленях и это выдаёт его физиологию и возбуждает меня ещё больше. Моё лицо над его лицом, я всё сделаю сама, ведь он боится, и я знаю, он не коснётся меня.

Алекс впервые позволяет себя желать и отдаётся этому желанию сам, и в нём не происходит тех чудовищных перемен, которые превратили его в распущенного, униженного, безвольного… Его ладони у моих щёк, он задыхается, на его глазах пелена, он смотрит на меня, но что он видит — впервые не ясно мне, я снова склоняюсь и целую его шею, я не скрываю своего наслаждения, я овладеваю им так, как хотела этого всегда, на этот раз я веду нас в сексуальном лабиринте, и делаю это впервые с его согласия, и он идёт за мной, а я выбрала самый длинный путь, самый чувственный, самый интимный, он соединяет не только наши тела, но и души, главное души.

Кажется, мы избавились от последнего демона, и Алекс понял, наконец, как восхитительно, когда тебя любят и тебя желают, он впервые по-настоящему позволил себе испытать это чувство, то, что должен был сделать со своей первой любовью ещё давно в юности и то, что было отнято у него в 15 лет…

Глава 7

Matthew Perryman — Looking For You Again

Мне 40 лет, Алексу 42. С момента неприятного события по имени «Кристина» прошло уже целых два года. Два невероятно счастливых, спокойных, хороших года. Мы прожили их в полном согласии, любви, нежности, взаимопонимании и гармонии. Ни одного плохого события, ни единого огорчения не случилось за это время, и я стала верить в ту семью, которую нарисовал мне когда-то Алекс — благословенную, утопающую в любви и счастье.

На моём животе, на месте страшных порезов, поселилась огромная шармовая бабочка. Алекс не выдержал моего напора и всё-таки сдался, рисовал её для меня целый месяц на бумаге, старательно выводя по вечерам мельчайше детали, символы, узоры её неодинаковых крыльев. Она не чёрная, как это изначально представляла себе я, она — сочетание голубых, лазурных и изумрудных линий и контуров графического рисунка. В каждом символе, каждой пиктограмме заложен особенный смысл, где есть отсыл и к семье, самым дорогим мне людям, и к любви, и к счастью, здоровью, мужеству и силе духа. Эта бабочка — соединение потрясающей эстетики и сакральных смыслов, многочасовой плод работы моего мужа.

Сам он признался, что осмысленными и несущими определенный посыл у него были только две татуировки — дерево под левой грудью и надпись моего имени на шее, остальные он делал на скорую руку, с целью закрыть ими шрамы и не слишком озадачивался их смыслом. И только теперь я узнала историю появления татуировки-браслета на его правой руке чуть ниже плеча — он был пьян, под действием наркотиков, проснувшись утром, обнаружил её на своей руке, откуда она, так и не вспомнил, и что означает, до сих пор понятия не имеет.

Я просыпаюсь в самых роскошных апартаментах, какие видела в своей жизни. Постель, в которой мы с Алексом спали (именно спали), этой ночью, вместила бы человек десять. Спальня большая, но не больше той, что у нас дома, оформлена в пастельных тонах бежевого, кремового, кофейного. На полу белоснежное облако, на панорамных окнах такие же белоснежные прозрачные шторы, едва скрывающие лазурное море… Мы в Испании.

Ещё вчера утром, собираясь на работу, я и подумать не могла, что сегодня проснусь в этих хоромах. Но я замужем за Алексом Соболевым, самым непредсказуемым, занятым, но романтичным мужчиной на планете.

— Не задерживайся сегодня в своём Университете, ладно? Вечером мы вылетаем в Испанию, — радостно сообщает мой муж.

— Чего? С какого перепугу? Учебный год только начался, сентябрь на дворе!

— Я уже обо всём договорился с твоим начальством. Мы всего на недельку, тебя подменят.

— А что так внезапно-то?

— Мне захотелось.

— Я детей не успею собрать!

— Мы без детей летим, Лерочка. Это неделя для нас двоих.

— Что мне взять? Ты запланировал какие-то мероприятия?

— Только то, что ты обычно берёшь с собой на море, — целует нежно в щёку, — всё я убегаю, у меня совещание в девять.

Tawk — New Days

И вот я лежу и любуюсь тем, как нежно толкает испанский ветер невесомую белую ткань на открытых окнах, будто хочет спрятать её от посторонних глаз, но она упорно возвращается на место. Вдалеке лазурное море соперничает в своём уникальном оттенке с не менее глубоким и чарующим цветом неба. Я в релаксации… А должна быть уже на лекции и строго объяснять принципы решения интегральных логарифмических уравнений, выписывая на доске длинные узоры их примеров. Интересно, где Алекс. Он может быть на пробежке, а может, спустился на разведку в ресторан, или же у него была запланирована какая-нибудь бизнес встреча в этом отеле, и он просто не посчитал нужным рассказать мне о ней. Это не важно. Мы уже давным-давно ни в чём не подозреваем друг друга, не боимся и не додумываем ненужных деталей. Мы доверяем. И любим.

Вдруг слышу мокрое шлёпанье по голому полу откуда-то издалека, эти хоромы и в самом деле уж очень большие для отеля, и понимаю, это мой муж, он просто был в душе. И в самом деле, вскоре он появляется мокрый, свежий, пахучий, сексуально завёрнутый в белое полотенце. Склоняется надо мной и дарит долгий сладкий поцелуй — у нас это всегда самое первое приветствие, и лишь потом мы здороваемся словами.

— Ты уже бегал?

— Ага. Там такая красота! Даже купался в море. Обожаю Испанию в сентябре! Вставай и иди в ванну.

— Зачем мне в ванну, если я даже не потела сегодня ночью! — замечаю с шутливым укором, потому что в этом шикарном отеле мы ни разу не занялись любовью, и это не просто странно, это событие «из ряда вон».

— Там тебя ждёт сюрприз.

— Что ещё за сюрприз?

— Посмотри и увидишь, — улыбается.

Я быстро вскакиваю и открываю дверь в ванную комнату, прямо из нашей спальни и застываю на месте: такого Алекс ещё не придумывал ни разу. Вся комната заставлена вазами с белыми розами, а сама приготовленная ванна, которая скорее даже не ванна, а мини бассейн у стеклянной стены, усыпана лепестками этих же цветов.

— Шикарно, — говорю, — я это уже заслужила, или нужно будет заплатить потом?

— Уже, — сообщает лукаво. — Не задерживайся, пожалуйста, нам нужно быть в одном важном месте в определённое время.

Ну, так я и думала, точно какой-то званый обед со звёздами, магнатами и обычными бизнес-разговорами. Тоска…

Но за такие сюрпризы от мужа как отмокание в душистой розовой ванне, любуясь на лазурное море сквозь толстое панорамное стекло, можно и поскучать пару часов на мероприятии, дольше мы обычно не выдерживаем.

Алекс, уже одетый в джинсы и футболку, входит с чашкой кофе в руках:

— Ну как, вода тёплая ещё?

— Замечательно, я просто как во сне! Теряюсь в раздумьях по поводу ответного реверанса.

— Не теряйся. Чуть позже я попрошу тебя кое о чём, об одной небольшой услуге, и ты просто не откажешь мне, идёт?

— Если б я не доверяла тебе так слепо, как доверяю, я бы подумала, что ты профессионально пытаешься обмануть меня.

Он усмехается:

— Ты когда-нибудь перестанешь слишком глубоко всё обдумывать и рассчитывать наперёд?

— Это вряд ли, у меня муж крутой бизнесмен, с ним по-другому нельзя.

— А при чём здесь это?

— Как при чём, мне же надо соответствовать!

— Оооох, — протяжно стонет, — ты не исправима! Держи свой кофе, пока не остыл.

— Такой антураж требует не кофе, а шампанского! — замечаю улыбаясь.

— Нет, шампанское натощак обещает ощутимое опьянение, а ты мне нужна сегодня с ясной головой.

— Ладно. Тогда прыгай ко мне, будем балдеть вместе, — предлагаю я, рассчитывая на утренний секс, потому что за эти годы Алекс приучил меня как собаку Павлова.

— Не сегодня, любимая…

Rihanna — Stay

Выхожу из ванной чистая, ароматная и недоумевающая. Два пропущенных секса — это уже сильно против правил, установленных не мной. Что-то тут нечисто. Кто-то что-то замышляет.

Мажусь кремом, как вдруг входит Алекс с тремя коробочками в руках, в комнате играет красивая спокойная музыка, и я понятия не имею, где находится её источник.

— О, подарки! — ликую я.

Признаться по правде, я даже не пытаюсь лихорадочно вспоминать, что за дата сегодня, потому что подарки друг другу без причины давно стали обычным делом у нас.

Алекс ничего не отвечает, садится на пол прямо передо мной, открывает одну коробочку и достаёт оттуда белый ажурный чулок. Затем ласково берёт мою ногу, целует каждый палец на ней и натягивает сам белое роскошество на мою чуть загорелую ножку. Загорелую, потому что в августе мы уже отдыхали в Каннах с детьми. Закончив с чулками и исцеловав мои ноги, отчего у меня в прямом смысле пропал дар речи, и я не могла никак понять, что же происходит, Алекс открывает другую коробку, и я вижу в ней белое невыразимо изысканное и дорогое бельё. На бюстгальтере в кружевах поблёскивают камни, и я с ужасом догадываюсь, что это бриллианты. Муж стаскивает с меня банный халат и ловко облачает в великолепие кружев и драгоценных камней. Затем открывает третью коробку и извлекает на свет Божий пару белых туфель с открытыми носами на тончайшем высоком каблуке, опять же украшенных камнями и вышивкой из белого золота.

— Ты для чего это упаковываешь меня?

— Не догадалась ещё? — хитро щурит свои карие глаза.

По правде сказать, догадалась, но что-то моя догадка не вяжется фактами и логикой, ведь я как бы уже…

Тут он достаёт из под кровати гигантскую прямоугольную коробку, открывает её и я вижу белоснежное шёлковое платье, длинное и прямое.

Алекс молча надевает его на меня, затем долго шнурует сзади белую лену на голой спине, нежно касаясь кожи своими пальцами. Закончив, разворачивает к себе лицом и целует в лоб, отходит и долго любуется, довольный результатом.

Затем извлекает из заднего кармана свой смартфон, делает звонок и говорит… на испанском!

У меня очередная порция шока:

— Ты когда язык то выучил?

— Если задаться целью — время найдётся на всё. Как можно быть наполовину испанцем и не знать испанского языка? Во всём должен быть порядок!

Порядок… во всём…

Через мгновение стук в дверь, Алекс идёт открывать. Я выглядываю в дверной проём спальни и вижу как по длинному холлу наших апартаментов уверенно, высоко держа голову, поражая своей гибкостью и животной грацией, точно так же как я увидела это впервые, идёт Алекс, а с ним рядом девушка с саквояжем в руках.

Она дарит Алексу улыбки и свои горящие глаза… Ну как обычно… Я уже давно к этому привыкла.

— Вот, это Лаура! Она сделает то, что я не могу, — сообщает Алекс и снова целует меня в лоб.

— Привет, Лаура.

— Привет, — здоровается стилист, растеряв весь радостный настрой при виде меня.

Алекс замечает это, вздыхает и выходит. А что он может сделать? Он нравится, его хотят, и так было всю его жизнь.

— Вам как, спрашивает стилист, — как для юной невесты, или как для более зрелой.

— Мне, — отвечаю, — как для меня. Но так, чтобы тот, кто вам платит, остался доволен.

Мы решаем оставить волосы распущенными и слегка подкрученными в локоны, макияж дневной и не слишком яркий.

— Красивый и богатый? Или богатство — это ваш козырь?

— Красивый, умный, богатый и верный. Оказывается, это всё-таки возможно! — отвечаю. — А я — учительница математики.

Вообще-то я профессор уже давно и высшей математики в одном из самых дорогих ВУЗов США. Но в это мгновение мне почему-то захотелось быть просто учительницей.

Вижу в отражении зеркала тёмный завидующий взгляд, явно недоумевающий, чем такая не слишком красивая и, мягко говоря, не совсем свежая дамочка смогла привлечь такого выдающегося мужчину.

— Завидуете?

— Нет, что вы! Счастья Вам! Только где они водятся такие, поделитесь?

— Нигде!

— Но вы же своего где-то нашли.

— Скорее, это он меня нашёл, а не я его. Не завидуйте. За красивым фасадом не видно трудностей и тягот всей отделки.

— Правда? Расскажите, что-то мне подсказывает, что у вас особенная история любви.

— Так и есть, но рассказывать придётся долго, потому что она длиною в 17 лет.

— 17 лет? И только сейчас вы женитесь?

— Вообще-то это третий раз и мы, собственно, женаты давно. Честно, я и сама не знаю, чего это ему вдруг взбрендило.

Темноволосая Лаура уставилась на меня с недоумением:

— Вероятно, он вас очень любит, раз так балует.

— Вероятно. Но это белое платье скорее для него, чем для меня.

Да, для него, потому что ещё в больнице Алекс заявил, что ему не нравится то, как мы с ним поженились, ни в первый раз в Кишинёве, ни во второй в США. А потом признался, что всегда мечтал о невесте в белоснежном подвенечном платье.

— А что за трудности, — продолжает свой допрос любопытная Лаура. — Изменяет?

— Не совсем так. Была одна измена с его стороны, которая чуть не убила его, он вскрыл себе вены, изрезав все руки, а я вовремя нашла его и вернула. Была моя ошибка, а потом его месть, которая почти убила меня, но он успел остановить. Была моя семья, где мужем был не он, была наша любовь, наперекор всему, была его смертельная болезнь, много боли и унижения для него и ещё больше боли и страха для меня, когда он едва не умирал у меня на руках, но судьбе было угодно ещё поиграть с нами… И много ещё чего было, например, у меня весь живот в порезах, и мы похоронили нерождённого сына — напала неразделённая любовь Алекса. Ещё одного нерождённого убила ревность. Мы оба больше не можем иметь детей. И ещё, и ещё, и ещё много чего.

Лаура уставилась на меня в зеркало, замерев с плойкой в руках.

— Вы сожжёте мне прядь, — напоминаю.

— Ой, простите!

— Ну как, ещё хотите замуж за красивого и богатого?

— Нет!

— То-то же. Не завидуйте никогда и никому. Это плохое чувство, разрушающее. Живите своей жизнью, ищите и стройте своё счастье.

Через небольшое время снова входит Алекс с очередной коробкой, кладёт её на кровать и достаёт неимоверно длинную фату со шлейфом.

— Батюшки! А фату то зачем?

— Хочу невесту с фатой! — снова целует в лоб. — Не упрямься!

Замечаю, как Лаура с ужасом разглядывает татуированные запястья и предплечья Алекса. В глазах её больше нет благоговейного восхищения, желания и заигрывания, она смотрит на него как… на чужого мужа…

Невероятно, как мало было нужно для этого, всего несколько слов правды…

Наконец, я готова, Лаура тепло прощается и желает нам счастья. А я знаю, никуда оно от нас уже не денется. Входит Алекс, потрясающе красивый, сногсшибательно элегантный, но самое главное, невероятно счастливый. Он в светло сером, неповторимо изысканном костюме, белоснежной рубашке с раскрытым воротом.

— Бог мой! — вырывается у меня восхищение.

— Не совсем. Я только будущий муж, а Бог — он там, — показывает вверх, — и мы сейчас поедем в его офис оформлять сделку.

Лаура улыбается.

— Венчание?

— Конечно! Ты же знаешь, я люблю быть в ладах с законом. А перед Всевышним мы так и не отчитались. Живём в грехе! — хитро улыбается.

— Перечить не буду. Дело говоришь, жених.

Лаура уже смеется.

— Вы самая замечательная пара из всех, кого я знаю. Я вас никогда не забуду!

— Только посмейте, — улыбается ей мой… жених.

Band of Horses — The Funeral

Белый лимузин подкатывает нас к церкви… Это до боли знакомая Сант-Винсент, в прибрежном городке Тосса дел Мар. За все годы она так и не изменилась — всё те же серые резные стены, всё те же ангелочки и святые.

Алекс выходит первым, открывает мою дверь и помогает мне, долго смотрит в глаза и опускает фату на лицо, берёт под руку, и мы направляемся к центральному входу. Большие тяжёлые створки открывают два мальчика в костюмах, и мы входим в полупустую, утопающую в белых цветах церковь. У самого алтаря я вижу небольшую группу людей и… едва не падаю в обморок. Здесь все: наши девочки, Алёша с невестой, Мария со всей своей семьёй, Марк и Кэтрин, Тони, Ян! моя родная сестра Кира с детьми и мужем и… мои родители!

Порядок во всём…

— Я хочу прожить свою жизнь полно и счастливо и возможно это только с тобой, любимая. Я не обижу тебя никогда, не причиню боли, посвящу свою жизнь тому только чтобы защищать тебя от всего плохого, от всех возможных бед и опасностей. Благодарю тебя за детей, которых ты мне подарила. Я не представляю своей жизни без тебя, будь мне женой!

Господи, он помнит до сих пор всё, что говорил мне тогда…

Глаза предательски защипали…

— Буду…

Далее священник на испанском, а Алекс повторяет за ним:

— Я, АЛЕКСАНДР, БЕРУ ТЕБЯ, ВАЛЕРИЯ, В ЖЁНЫ И ОБЕЩАЮ ТЕБЕ ХРАНИТЬ ВЕРНОСТЬ В СЧАСТИИ И В НЕСЧАСТИИ, В ЗДРАВИИ И БОЛЕЗНИ, А ТАКЖЕ ЛЮБИТЬ И УВАЖАТЬ ТЕБЯ ВО ВСЕ ДНИ ЖИЗНИ МОЕЙ.

Затем мой черёд:

— Я, ВАЛЕРИЯ, БЕРУ ТЕБЯ, АЛЕКСАНДР, В МУЖЬЯ И ОБЕЩАЮ ТЕБЕ ХРАНИТЬ ВЕРНОСТЬ В СЧАСТИИ И В НЕСЧАСТИИ, В ЗДРАВИИ И БОЛЕЗНИ, А ТАКЖЕ ЛЮБИТЬ И УВАЖАТЬ ТЕБЯ ВО ВСЕ ДНИ ЖИЗНИ МОЕЙ.

Все в церкви: Аминь.

Святой отец снимает столы с наших рук и благословляет кольца, горящие бриллиантовой россыпью в белом золоте. Алекс берёт мою руку, целует её, затем надевает мне кольцо:

— ВАЛЕРИЯ, ПРИМИ ЭТО КОЛЬЦО КАК ЗНАК МОЕЙ ВЕРНОСТИ И ЛЮБВИ — ВО ИМЯ ОТЦА, И СЫНА, И СВЯТОГО ДУХА.

Я дрожащими руками повторяю всё тоже самое с его кольцом:

— АЛЕКСАНДР, ПРИМИ ЭТО КОЛЬЦО КАК ЗНАК МОЕЙ ВЕРНОСТИ И ЛЮБВИ — ВО ИМЯ ОТЦА, И СЫНА, И СВЯТОГО ДУХА.

Алекс поднимает медленно фату и нежно целует меня, а меня уже просто топят слёзы:

— Ну что ты, родная, всё же хорошо, спасибо, что согласилась на этот раз… — шепчет он мне уже сам растрогавшись.

Я кошусь в сторону родителей, и с недоумением обнаруживаю, что там рыдают почти все… и Кира, и мама с отцом, и Соня с Лурдес, и Мария, и даже Марк.

Господи, неужели мы так выболели себе это счастье, так выстрадали его, что даже другие люди, пусть и близкие, не могут сдержать слёз, глядя на это венчание… Ведь мы отнюдь не чистые и невинные молодожёны, мы прошли уже всё то, что несли слова этих свадебных клятв…

И только в тот момент меня осенило: сегодня 19 сентября — ровно 17 лет назад, ровно в это же время, в этой же самой церкви после утренней мессы Алекс впервые попросил меня стать его женой, спустя два месяца после нашего знакомства. Что было бы, ответь я тогда «да»? Какой была бы наша жизнь? Стал бы Алекс тем, кем стал, стала бы я той, кем стала, были бы наши дети теми же самыми или какими-то другими? Наверняка, не было бы его болезни, наших натянутых струнами жизненных нитей, где сладость и боль были обвенчаны взаимным недоверием и бесконечной страстью друг к другу… Но несмотря ни на что все эти 17 лет мы любили, мы оба любили…

Глава 8

Тот, кто желает увидеть живого Бога, пусть ищет его не на пустом небосводе собственного разума, но в человеческой любви.

Фёдор Михайлович Достоевский

Band Of Horses — No One's Gonna Love You

Ещё через два дня мы сидели на тёплом золотом песке испанской Коста Бравы, залитом ласковым вечерним солнцем, моя голова на коленях у Алекса, он гладил мои волосы с нежностью, а я наслаждалась его запахом, тем самым который был особенным именно в этой части его тела. На берегу, почти у воды, резвилась молодёжь. Эти вчерашние дети, внезапно повзрослевшие физически, ребячились так, как можно только в самой ранней юности, не отдавая отчёта своим поступкам, не запихивая их в рамки приличий и благоразумности. Их окатывало холодной волной, они смеялись, толкали друг друга в воду, брызгались. Среди них было две влюблённые пары, которые то и дело отвлекались на поцелуи. Искренность их чувств, их молодость, их свежесть, их красота, та красота, которая бывает только в этом возрасте, когда юноши открывают в себе мужчин, а девушки женщин, всё это очаровывало меня.

Мне 40 лет, у меня трое детей, моё тело изуродовано шрамами, мои почки изношены, у меня начинают появляться морщины в уголках глаз, мой живот никогда уже не будет таким плоским и упругим, как у этих девочек. А Алекс всё такой же, каким был и в 25 лет, если бы не редкая седина на висках, сложно было бы найти хоть какое-нибудь отличие, ну разве с возрастом его плечи стали ещё шире, а глаза мудрее. Он такой же стройный, такой же крепкий, его смуглая кожа всё такая же упругая, только волосы он теперь стрижёт короче. Я подумала, о том, как много времени я потеряла, проживая их не рядом с ним.

— Знаешь, я так жалею о тех 5 годах…

Он молчал.

— А ещё у меня прям физическая потребность знать, каким ты был в 17–18 лет. Как бы мне хотелось увидеть твоё взросление, то, как ты из мальчика превращался в мужчину, как просыпалась твоя сексуальность. Ты же наверняка был красавцем, и девчонки бегали за тобой? — я улыбалась ему, пытаясь представить себе его 18-летнего. Он смотрел на меня сверху и тоже улыбался, потом резко поднял голову, и, глядя в даль, на море, очень как-то вкрадчиво, с таинственной улыбкой, вдруг сказал:

— Ну допустим, ты видела меня 17-летнего, почти уже 18-летнего…

Я вначале оторопела, но потом догадка осенила меня, и я сказала:

— Ну на видео это не совсем то, и тебе там не 17, а 15 лет. Ты там мальчишка совсем.

— Ты видела меня не на видео, — произнёс он ещё таинственнее, и снова посмотрел на меня, и в глазах его было что-то вроде триумфального оттенка. До меня совершенно не доходило, что за игру он затеял.

Алекс сообразил, что я не понимаю его и сказал:

— Ты ведь отдыхала в Крыму, примерно в 16 лет?

Coldplay — Always In My Head — по кругу до следующей

Да, конечно, такое было. Мы ездили с родителями Артёма, тремя семьями, тремя машинами в Крым. В то лето мы впервые познакомились с ним, в то лето и начались наши отношения. Это было первое такое волшебное лето в моей жизни, я становилась девушкой. Артёму только исполнилось 17, мы праздновали его День Рождения прямо на берегу, я подарила ему какую-то ерунду, наши родители остались доедать угощения, а мы пошли на дискотеку, и под звуки романтичной баллады его любимой группы он признался мне в любви… Как томительно и сладко это было, он впервые поцеловал меня и каким сладким был тот поцелуй, самый первый в моей жизни, ведь до этого меня никто не целовал. Меня словно качало на волнах счастья, нас обоих, этого невозможно было скрыть, и вся компания взрослых подшучивала над нами. Боже, как восхитительно это было… Эти сладкие воспоминания вызвали на моём лице улыбку. Алекс наблюдал за мной, потом очень тихо сказал:

— Помнишь праздник Нептуна? Молодёжь таскалась в сетках по пляжу, изображая морских тварей. Это было на пляже санатория с огромным красивым садом…

— Это был Карасан…

— Да, точно Карасан. Мы дурачились там, пьяные и счастливые. А потом пошли по побережью в сторону какой-то горы, за которой был дикий пляж, там ещё нудисты жили в палатках. И мы жгли там костры…

— Она называлась Медведь — гора… — мои глаза, я боялась, вылезут из орбит, откуда он знает всё это? Я помнила, конечно! Да точно, так и было, это был праздник Нептуна, и мы с Артёмом ходили смотреть представление, и это было чудесное действо, весёлое с конкурсами, в которых я хотела поучаствовать, но Артём не пускал меня, он всегда был против, как он выражался «любого кипиша». Тогда уже мне не нравилось, что он пытался манипулировать мной, приказывая, что можно делать, а что нельзя. Я была живее его, гораздо живее. После спектакля мы прибились к большой группе молодёжи, которая зажигала на пляже, и потом с ними же пошли смотреть «Бухту Анастасии» и дикий пляж. Мы жгли там костры, пели, резвились. Там было много юношей и девушек, все они были свободные, они отдыхали сами по себе, без родителей, они вели себя развязнее нас, смелее. Это завораживало меня, я впитывала всё как губка, то, как девушки заигрывают с парнями, то, как парни шутят и рисуются, для меня всё это было новым и таким увлекательным. Я была классической отличницей и ничего не знала кроме занудной учёбы в школе: математика, история, химия, экзамены. Да, в то лето со мной произошли огромные перемены, я бы даже сказала метаморфозы.

— Ты был среди них?

— Да, я был там — сказал Алекс, улыбаясь.

Но кто? Кто же? Я напрягла изо всех сил свою память, пытаясь возродить в ней события почти 25- летней давности. Догадка яркой вспышкой буквально ослепила меня. Я вспомнила: да, там был парень, красивый, широкоплечий, он был сердцем всей этой шайки юных потребителей наслаждений, он был центром всех происходивших событий, генератором безбашенных идей и глупостей. Девчонки вечно висели на нём, всегда кто-то торчал на его коленях или обнимал сзади. Я тогда подумала ещё, что такой классный мальчик ни за что не заметил бы меня, хотя мне это особенно и не нужно было, у меня итак как раз начинались отношения с другим, тоже очень симпатичным мальчиком, и который уже успел всю меня исцеловать. Я попыталась разглядеть его получше, и вспомнила, каким красивым был его совсем юный, едва только сформировавшийся торс, он был таким стройным, но уже широкоплечим, и с такой тонкой талией, что и без того небольшие красные шорты всё время спускались чуть ниже приличного, а он их то и дело подтягивал. Парни играли в волейбол на пляже, и когда он поднимал руки вверх, чтобы забросить или поймать мяч, девчонки пищали и болели все за него одного. У него были длинные волосы, завязанные в хвост, а это мне уже не нравилось. Ещё у него была серебряная серёжка в ухе, я точно помню, она была в виде креста с камнями и она добавляла ему модности и шарма.

Я посмотрела на левое ухо Алекса, да там было что-то вроде следа от прокола, но уже едва заметно. Я не верила своим глазам, я не видела никогда у него этот прокол, я не замечала его.

На запястьях у него были накручены какие-то кожаные шнурки или кожаные ленты, тогда так модно было. И на нём не было никаких татуировок. А когда жгли костры, он пел под гитару невероятно красивым голосом, и тогда мне так замечталось, чтобы он был моим парнем, но я подумала, что среди всех этих смелых красоток, он не то, что не выбрал, но даже и не заметил бы меня. А я там была… была в объятиях Артёма, который не отходил ни на секунду, не выпускал меня из своих рук и постоянно ныл, что хочет уйти, что хочет остаться со мной наедине. Ни о каком сексе не было тогда и речи, мы были детьми совсем ещё, может не физически, но в головах своих мы были дети. Секс в моей жизни случится гораздо позже. Но тогда мы без конца целовались, и Артём, влюблённый, с огромными блестящими глазами не мог оторваться от меня, и для него я была самой красивой и желанной, и мне это нравилось, так нравилось!

Когда только рассветало, красивый парень предложил прыгать в воду с обрыва. Он прыгнул первым, и это было не просто красиво, это было сногсшибательно, эффектно, сексуально: он снял резинку с волос, и они рассыпались по его плечам шикарной тёмной волной. Потом он разбежался, и они развевались сзади невероятно красиво, подпрыгнул вверх и, поджав ноги, изменил совершенно своё положение в пространстве, так что голова оказалась внизу, он вытянул руки стрелой и его тело, пролетев метров 20–30, изящной изогнутой линией вошло в воду, практически не подняв брызг. Вскоре он вынырнул, улыбаясь, как дельфин из воды. Остальные ребята, увидев, что он цел и невредим, тоже стали прыгать в воду.

Мне неудержимо захотелось тоже прыгнуть. Артём стал отговаривать меня, и сказал, что это полнейшая глупость, что если сделать что-то не так, можно разбиться о воду, ведь она плотнее бетона с такой высоты. Но я подумала, что мне вряд ли доведётся ещё когда-нибудь переживать всё это. Страх и азарт манили меня, адреналин кипел в моей крови, и, вырвавшись из его рук, я разбежалась и прыгнула прямо в шортах, ногами вниз, вытянулась ровной струной, скрестив только руки, чтобы не удариться грудью, ну и чтобы у меня не слетел купальник. Я вошла в воду легко, мне не было больно, я всё сделала правильно, и это было восхитительно… Да, я помню, до сих пор помню, как лечу совершенно свободная, счастливая, как мои ноги разрезают прозрачную голубую воду, как она проносится мимо меня слоями, как темнеет, как страх и волнение смешиваются с радостью в моём сердце…

Но я ушла так глубоко, что как не гребла, поверхности не было, всё это происходило в какие-то мгновения, но я успела испугаться. Вдруг почувствовала, как кто-то тащит меня быстро наверх, схватив за запястье, я вынырнула, хватая жадно ртом воздух. Из девчонок больше не прыгнул никто.

Я повернулась и посмотрела на Алекса, он улыбался, наблюдая за переменами в выражении моего лица, за тем какими эмоциями отражаются на нём воспоминания.

— Это был ты? Твоя рука вытащила меня тогда?

Он улыбнулся ещё шире, но не отвечал, он был счастлив, что я всё это вспомнила.

Просто невероятно, это был ОН! Как я могла забыть всё это, как я могла не узнать его? Я плохо помню его лицо, только то, что у него были красивые глаза, красивейшие и длинные волосы… Может это они сбили меня с толку, поэтому тот парень и Алекс никогда не связывались между собой в моей памяти… Я всегда думала, что мы всретились, когда мне было 23, а ему 25! Сказать, что я была ошарашена, значило ничего не сказать. У меня был шок, и он был написан на моём лице. Алекса, казалось, это забавляло.

— Так это был ты?! А ты… ты знал всё это время и ни разу мне не сказал?

— Я всё ждал, когда же ты сама вспомнишь — он улыбался, его это очень забавляло. Мой неподдельно искренний шок стал наслаждением для него, он явно не один год ждал этого момента. — И я думал, ты правда вспомнила тогда, когда постриглась в свой День Рождения, так же точно как в 16 лет. Твоя косая чёлка едва не свела меня с ума!

— Ты поэтому так разоткровенничался тогда?

— Скорее, расчувствовался. Я подумал, раз ты всё вспомнила, значит не всё ещё потеряно, и у меня остались шансы.

— Но я ничего не вспомнила!

— Это было уже не важно, потому что, то, что мне нужно было, я выяснил.

— И что это?

— Что я нужен тебе.

Он смотрел на меня серьёзно, собранно, без тени иронии.

— Постой, но те ребята, они тебя иначе называли, не Алекс…

Теперь он опять улыбался, и это уже раздражало меня. Господи, как же они называли его…

— Ну, давай же, вспомни!

Я не могла никак вспомнить и злилась, и тут меня осенило:

— Ветер! Они звали тебя Ветер!

— Ну, и ты думаешь, меня родители назвали Ветром?

— Нет, конечно.

— Нет, конечно! Они назвали меня Александр, а Ветром называлась моя яхта, на которой я приплыл в Крым, и мы зависали на ней весь июль. Они называли меня именем моей яхты.

Да, точно, там была парусная яхта, и они жили на ней. Но мы с Артёмом видели её только раз и издалека, хотя они звали нас кататься, мы больше никогда не встречались с ними. Артём не хотел общаться с этой компанией и не давал мне, а я так хотела этого, ведь с ними было так весело! Вместо этого мы занудно гуляли вдвоём, всё время целуясь, и мне это быстро надоело. Тогда я думала, что мне просто скучно, и поэтому так тянет к тем ребятам. Теперь, оборачиваясь и глядя через все эти годы назад, я понимаю, что на самом деле причина была другая: среди них был один человек, который очень нужен был мне. Это к нему меня так тянуло, затягивало, но руки другого так крепко сжимали мои, не отпуская, что попасть туда мне было практически невозможно.

Мы молчали какое-то время, каждый погрузился в свои воспоминания юности. Я спросила его:

— Скажи честно, ты заметил меня тогда? Обратил на меня внимание?

Глупо было ожидать от него вразумительного ответа, он на менее провокационные вопросы не даёт ответов, только отшучивается, а на этот уж тем более.

— Тебя, вернее вас, сложно было не заметить, вы всё время целовались — он опять улыбался, но совсем чуть-чуть. Я знаю эту улыбку очень хорошо, это «улыбка — пряталка». Он всегда так улыбается, когда прячет свои чувства или эмоции.

— Допустим, но ты меня выделил как-нибудь, я понравилась тебе?

— А я тебе?

— Ну, у меня в голове тогда был другой мальчик, ты же знаешь.

— Ну, и у меня в голове тоже была девочка.

Я вспомнила, что он сказал про яхту, и спросила:

— Ты приплыл на той яхте сам?

— Нет, с девушкой.

— Вы были влюблены?

— Наверное, — он ответил как-то таинственно, вкрадчиво, вкладывая в это «наверное», какой-то «особый» смысл. Алекс вообще любил говорить намёками и головоломками, которые мне чаще удавалось разгадывать, но бывало и такое, что я только делала вид, что поняла его. В такие моменты, как этот, когда мне особенно хотелось правды и чёткости, искренности, меня эта его черта только раздражала. Я не понимала, почему нельзя просто сказать прямо! Но в этом был его особенный шарм, как раз то, что так влекло меня, его загадочность, глубина и неповторимость. Я вдруг поняла, что он никогда не будет для меня прочитанной книгой. Неизвестно, сколько ещё тайн и невероятных событий, произошедших с ним, спрятано в его памяти. Он выдаёт мне их порциями, всякий раз переворачивая моё сознание, как сегодня, например.

— И откуда вы приплыли?

— Из Испании. В то лето я только вступил в наследство, купил яхту и решил познакомиться с родственниками матери и отца, которых никогда не видел, потому что они жили на другом континенте.

— Ты переплыл Средиземное море на яхте? Оно большое!

— Да, это была та ещё глупость, — он засмеялся. — Мы попали в шторм и едва не погибли с той девушкой. Просто некому было вправить мне мозги. Но обратно мы уже полетели самолётом, плыть не было желания ни у меня, ни у неё.

У меня аналитический ум, я запоминаю детали и анализирую их, я никогда не принимаю просто события и явления, я всегда ищу их объяснение.

— Когда я вынырнула, вокруг были другие ребята, тебя среди них не было.

— Ты невнимательно смотрела, — теперь он широко улыбался.

— Тебя точно среди них не было, потому что я думала, что это мог быть ты, но потом я решила, что всё-таки не ты. Тебя не было там!

— Ты смотрела сверху, над водой, а я был под ней, — он улыбался так широко, что меня это злило, до того момента, пока он не сказал следующее — я держал тебя за бёдра, и толкал вверх пока ты не отдышишься. Ты не помнишь?

— Нет… я не поняла что меня держит кто-то…

— Ты совсем выбилась из сил, я помог тебе просто. Ты отдышалась и дальше уже могла плыть сама к берегу. Просто я не сразу вынырнул, а чуть позже тебя.

Я была шокирована. Он держал меня за бёдра, а я даже не заметила этого, видно я здорово всё-таки успела перепугаться.

— Никто не понял тогда, что я тонула. Почему ты вытащил меня так… тайно? Это же поступок, это всем понравилось бы. Только ты сообразил, что я не смогу выплыть!

— Сообразил, потому что ты была девочкой. Я не рассчитывал, что девчонки тоже решатся прыгать. На самом деле, я поступил не очень честно, я занимался прыжками в воду профессионально и знал, что ничем не рискую, в отличие от остальных. Ты сделала всё правильно, но любому, кто занимается прыжками, было бы ясно, что тебе не хватит сил выплыть, там была слишком большая высота, и ты слишком глубоко ушла в воду, потому что не под углом, а прямо. Если б ты была парнем — ты бы выплыла сама, как остальные. Счастье ещё, что ты не ударилась о камень под водой, я боялся именно этого, когда увидел, как ты прыгнула.

— Это всё понятно, но почему ты сделал это тайно от меня, я даже не знала, кому спасибо говорить!

Он молчал и больше не улыбался.

— Так почему?

— Я боялся.

— Чего?

— Боялся выдать себя, — сказал он медленно. — Я знаю себя, по моим глазам меня можно читать, что ты и делаешь успешно пол жизни. Я бы сказал профессионально.

— Не поняла, что выдать?

— То, что впервые в жизни родилось во мне, будоражило и тревожило меня, и было такое… сладкое…

Мне хотелось спросить, что это, но я знала, ему это не понравится, он любил, чтобы я сама догадывалась. Но я сомневалась, я не верила, это не могло быть правдой, просто не могло. Поэтому я очень осторожно спросила:

— Так ты всё таки заметил меня?

— Заметил, — он улыбнулся опять, только уголками губ.

— Но, ты же сказал, ты был влюблён в другую девочку.

— Я сказал, что в моей голове была девочка, но я не сказал какая.

Повисла пауза.

— Только не говори, что это была я! После всех этих лет узнать, что ты влюбился в меня в 17 лет!

Он молчал, и уже не улыбался, мне стало ясно, что всё это не просто воспоминания для него. С ними связаны сильные переживания.

Adele- I Miss You

Я закрываю глаза, я напрягаю всеми силами свою память, и вижу, да, я вижу то, что обязана была помнить, но почему-то забыла: мы выходим из воды, мы оба устали, он идёт немного впереди, склонив голову, потом останавливается и наклоняется, кладёт руки на бёдра, чтобы отдохнуть и отдышаться. В этот момент я равняюсь с ним, я вижу всё это словно в замедленной съёмке, я помню это, да, я помню свои чувства… Я вижу его смуглую шею, близко, ведь я прохожу мимо, и длинные, чёрные, мокрые волосы, прилипшие к его спине, он убирает их на бок рукой, и я любуюсь, как играют его молодые мышцы, потом место на шее у основания волос, оно мокрое, нежное, капли воды стекают, сверкая на солнце, и я чувствую невероятное желание прикоснуться к нему губами, именно губами… Мне только 16 лет, моя женственность только просыпается, я не понимаю, я стыжусь этого чувства, но бабочки внизу моего живота неумолимо щекотят меня своими тревожными крыльями, мне приятно и стыдно до ужаса, да я помню этот стыд… Он медленно, совсем легонько поворачивает голову и искоса посылает мне только один единственный взгляд, он не знает, что я тоже смотрю на него, и наши глаза встречаются… И я вижу его… Это он, это Алекс, это его глаза, янтарно карие зрачки, черные брови, ресницы, это его изгиб губ, его кожа, его плечо, юное, но сильное… Мышцы на его груди только набросали рисунок своего будущего рельефа… Господи, это он! Это точно он… Он красив, как Бог! А я… я забыла его…

Открываю глаза, смотрю на Алекса и вижу те же карие глаза, те же губы, те же брови, те же чёрные волосы. Это он, тот невероятный парень с пляжа, только теперь он старше на 24 года. Я приближаюсь к нему, поднимаю волосы у основания шеи и вижу то самое место, да это оно… Целую его…

Он говорит мне почти шёпотом:

— Помнишь, как ты посмотрела на меня? Там, у воды…

— Да, я помню.

— Тогда всё и случилось, — говорит он, целуя меня нежно в голову. — Но… я опоздал!

Jessie Ware — Pieces

Чёрт возьми, он опоздал на одну лишь неделю! В тот день была ровно неделя нашего с Артёмом знакомства. Если б только эта встреча случилась чуть раньше, Господи, если бы она случилась раньше, как иначе всё сложилось бы! Я стала бы женщиной в его объятиях, как невероятно я перевернула бы эту страницу с ним вместе, как много и как восхитительно мы могли бы пережить тогда, когда мы были юными! Как много, как бесконечно много мы потеряли, пропустили!

Что-то сжалось во мне с болью, я почувствовала, как сожаления щипают мои глаза. Мой первый мужчина был не самым опытным любовником. Мы жили бурно, начало нашего брака прошло в ссорах и даже драках, а в то время, когда мы нашли с Алексом друг друга, секса между мной и мужем практически не было вообще. Но потом, уже после рождения дочери, в постели нам всегда было обоим хорошо, и это большей частью потому, что Артёму было более важно то, что чувствую именно я. Он изучал меня, экспериментировал, он стремился сделать всё идеально, и результат этих стараний не заставил себя ждать, я раскрылась для него в определённый момент, но произошло это далеко не сразу. Но я никогда даже приближённо не испытывала тех ощущений, которые были у меня с Алексом, с ним всё было иначе. И даже не потому, что желание рождается уже только от созерцания его тела, не потому, что в своих ласках он достиг мастерства, граничащего с искусством, а потому, что он делает это не только на физическом уровне, в этот момент будто занимаются любовью не только ваши тела, но и души. Я бы хотела сказать, что не знаю, как у него это получается, но это будет неправдой, я знаю. Он делает это глазами… Он смотрит, всегда смотрит, он изучает, он общается так, и я начинаю отвечать ему тоже. Я поняла это не сразу, а научилась много позже, он научил меня, не говоря ни слова. В начале нашей связи я занималась любовью с ним всегда с закрытыми глазами, потому что привыкла так. Лишь однажды он шёпотом попросил открыть их, хотя обычно никогда не говорит во время секса. Я послушала его, но снова закрыла потом, потому что не умела расслабиться иначе. Он больше не просил меня никогда, я сделала это сама много лет спустя, когда стала его женой, и тогда только я поняла, в чём был смысл, тогда впервые мне открылась вся магия любви с ним. Он делал это глазами, он будто проникал мне в душу и совершал в ней невообразимые, волнующие перевороты моего сознания, оно будто кружилось с ним в танце любви и нежности, он поднимал внутри меня гигантские, никем не тронутые до него пласты влечения и сексуальности. Делая вместе с ним эти открытия, я не переставала удивляться, сколько во мне всего тайного, скрытого, того, о чём я никогда не узнала бы, не будь его.

Вдруг Алекс сказал:

— Ты что-нибудь слышала о моногамии?

Конечно, я знаю, что это такое:

— Это явление, которое возможно и у людей и у животных, но классический пример это лебеди — они выбирают в юности только одного партнёра и проживают с ним всю жизнь. При этом известны случаи, когда после гибели одного из пары, второй умирал от голода, но фактически от тоски, потому что прекращал питаться именно после смерти своей пары.

Алекс смотрел мне прямо в глаза, и я поняла, что это был не вопрос вовсе, это было признание, трепетное, чувственное, выдержанное в течение многих лет, как дорогой коньяк. Столько лет он ждал, чтобы однажды открыть его мне!

Кто бы мог подумать, я не то чтобы не представляла себе, но более того, такая мысль даже и не могла возникнуть в моей голове, что всё было так восхитительно просто и невероятно романтично на самом деле. Не было ничего сложного в его чувстве, ничего запутанного, никакой извращённой или психологической подоплёки, ничего из того, что я так упорно искала на протяжении последних 17 лет. Я была потрясена… Я всегда подозревала в нём глубину, но моей смелости не хватило, чтобы вообразить себе, насколько на самом деле она могла быть таинственной, невероятной, необыкновенной и простой в то же время…

— И когда ты… всё это понял, ну, что мы уже встречались в Крыму?

— Давно.

— Насколько давно? Мне просто интересно, сколько ты скрывал это.

— Я не скрывал, я ждал, что ты сама вспомнишь.

— Так когда?

— Мне не нужно было ничего вспоминать, я сразу знал что ты — это ты.

У меня опять очередная порция шока.

— Ты хочешь сказать, твоё появление в Кишинёве не было случайным?

Он засмеялся и сказал:

— Я бы сказал «не совсем случайным», — он смотрел на меня такими добрыми и лукавыми глазами. — Я работал в Кишинёве, ты знаешь над чем. Но из всех городов на планете я выбрал ваш, потому что надеялся найти тебя в нём. Всё, что я знал о вас, это то, что вы из Кишинёва. Конечно, ты могла бы уехать к тому времени, но я понадеялся на удачу, и мне повезло! Я мечтал встретить тебя, но встретил Артёма и узнал его сразу. Я подошёл и сказал «Привет, помнишь меня?», и он решил, что мы учились вместе, ну я не стал его разочаровывать, я подыграл ему. Потом мы напились, и он нёс какую-то чушь про свой класс, а я слушал и вспоминал, как вы всё время целовались. Вы любили друг друга, и… я завидовал вам. Но честно, мне даже в голову не пришло, что ты могла стать его женой. Вы же были совсем дети ещё, в таком возрасте люди встречаются и разбегаются по десятку раз. По правде говоря, мне только нужно было узнать у него, как найти тебя, но не пришлось, как ты знаешь. Я просто был ошарашен, когда увидел тебя. Ваш союз показался мне непотопляемым в тот момент, но я всё равно решил не сдаваться. И ты была в бешенстве и молотила меня полотенцем — он улыбался, вспоминая всё это.

— Так это было полотенце… — ответила я задумчиво.

— Ты и это не помнишь?

— Просто мне всегда казалось, что это было что-то потяжелее.

Я подумала немного, потом добавила:

— Так вот почему ты так навязчиво хотел общаться с нами, и с этим бельём заявился в 10 утра!

— Мне нужен был повод, и я не смог в тот момент придумать ничего более вразумительного. Но главное ведь результат! Помнишь, как ты варила мне кофе?

— Конечно!

— Ты стояла в коротких шортах спиной ко мне и бросала косые взгляды, а я уже едва держал себя в руках — так волновали меня твои бёдра, талия, твои распущенные волосы, плечи… Такого сильного желания я не испытывал никогда в своей жизни, и в тот момент решил, что добьюсь тебя во что бы то не стало!

Его лучезарная улыбка заливала весь пляж.

— Да ты добился своего, конечно… — я просто не могла поверить, сколько всего я передумала, а на самом деле всё было так просто.

— Соблазнить тебя было не так уж легко! Ты была такой серьёзной, строгой, недоступной. И мне, честно говоря, всё это было в новинку, ведь до этого момента женщины сами падали в мои объятья, и мне не нужно было прилагать каких-либо усилий. Это было интересно для меня и даже захватывающе! Ровно 43 дня потребовалось мне, чтобы добиться тебя! Но какие это были дни! Я чувствовал себя охотником, завоевателем, соблазнителем и это было так… волнительно!

Вдруг Алекс, опустив голову, добавил:

— Так же было и у моего отца, но мне, очевидно, досталась какая-то самая крайняя форма. Когда отцу было 17 лет, он путешествовал по Испании со своим другом, отцом Яна, к слову. Они куражились от души, как он рассказывал сам, познавали жизнь во всех её проявлениях… Однажды им довелось посмотреть деревенскую корриду, в местечке неподалёку от Барселоны. После этой корриды в деревне, как водится, был праздник с танцами, песнями, угощениями. И вот, мой отец увидел танец, который покорил его. Это был Фламенко — темпераментный, горячий испанский танец о любви, и исполняла его девушка с длинными чёрными волосами. Эти волосы, алая роза в них, её тёмные карие глаза, страстные движения её рук и её изящного тела запали ему в душу. Этой девушкой была моя будущая мать, и было ей всего 15 лет… Но тогда он только один лишь раз увидел её, а вернуться смог, когда ему исполнился 21 год. Целых четыре года он помнил её, но боялся, очень боялся опоздать. Однако, успел вовремя, мама должна была выйти замуж за другого молодого человека всего через две недели, но вместо этого сбежала из дома и обвенчалась с отцом в Церкви Сан-Висент в Тосса дел Мар, романтичном городе на побережье, около Барселоны. Мы были с тобой там, в той церкви и… и ты ответила мне «Нет»… А я так надеялся, что это место поможет мне…

Он замолчал на мгновение, но вскоре продолжил:

— Мой отец женился против воли своего отца, моего деда, поэтому не получил никакой помощи и остался без наследства. Им было нелегко какое-то время, особенно когда родилась моя самая старшая сестра, но скоро дед умер, и все равно отцу досталась его доля. У моих родителей было настоящее сильное Чувство, они жили страстно, рожали детей, они любили друг друга так, что им завидовали все вокруг. Много лет спустя, уже после их смерти, люди продолжали обсуждать их отношения, никому не давала покоя их история, которую они и не прятали ни от кого, но ни у кого не было ничего подобного. Когда они разбились, все, абсолютно все стали говорить, что их убила зависть людей. Так говорили даже те, кто сам им завидовал.

Алекс никогда ещё, сколько я знала его, не был таким искренним и открытым. Он молчал, глядя вдаль на море, молодёжь вся давно разбежалась уже, темнело, поднимался ветер, он нагнал сиренево-серые тучи, которые, нависая над нами, угрожали дождём.

Вдруг, я услышала его тихий, задумчивый голос:

— Только… я не знаю, зачем они оставили меня здесь… одного…

И я ответила ему сразу же, абсолютно не задумываясь:

— Не они оставили тебя здесь, это сделала твоя мать, потому что она знала, что где-то я уже родилась для тебя и жила уже целых три года, и что я буду ждать тебя всю свою жизнь, и что если ты не придёшь, это будет самая несчастная и самая пустая жизнь на всей Земле, потому что моя пара умерла бы раньше, чем поняла бы, что она пришла в этот мир, чтобы искать и найти меня…

Mikki Ekko B- urning Doves (подходит идеально и по музыке и по смыслу так как в припеве We're too young to die today We're too broken to fly away)

От избытка чувств по моим щекам поползли крупные, горячие слёзы, а Алекс посмотрел на меня и я поняла, что истины, которые мы нащупали вместе, разворачиваются перед ним сейчас так же как и передо мной: ничто не случайно в нашей жизни, кто-то сверху присматривает за нами, дёргает за ниточки, нажимает на кнопочки, шепчет на ушко, тычет нам в сердце невидимой иглой, и мы вовремя понимаем, что девочка может утонуть, что этот кашель опасен, что нужно спеть песню, что измены быть не могло, что любимый сейчас вскрывает вены, что думает разбиться, что есть незамеченная рана, и если её не устранить, это существо, любимое и родное, то, которое назначено ему единственной парой не выживет, и тогда уже не выживет он сам… Ведь у нас было тоже самое, такая же Любовь безграничная, бесконечная, такая, которой все завидовали, которую пытались раздавить, разбить, разломать, сокрушить другие люди и мы сами, но ни у кого это не вышло, и вот мы рядом, на берегу… На наших телах шрамы, на наших сердцах рубцы, но наши души вместе, и мы счастливы бесконечно, безмерно…

Это невероятно, просто невероятно. Один единственный смелый, сумасбродный и совершенно иррациональный поступок в моей жизни, совершённый в пору безрассудной юности, изменил мою судьбу навсегда. Ведь, если бы я не прыгнула тогда, ему не пришлось бы спасать меня, наши взгляды не встретились бы там, в том тёплом Крымском море, и в его сердце не попала бы та единственная стрела, которая могла быть выпущена для него лишь один раз в этой его жизни… Я прожила бы всю свою жизнь с Артёмом, искренне уверенная в том, что познала все невероятные лабиринты и глубины чувства, называемого Любовью, что выпила чашу отмеренного мне счастья до дна, что вытащила в своей жизни тот самый единственный лотерейный билет…

Ответ на мой вечный вопрос «что он нашёл во мне?» вдруг пришёл ко мне ниоткуда: он не нашёл во мне ничего, потому что он и не искал. Я была определена ему кем-то сверху, и когда он увидел меня, он сразу это понял, как и я, в общем-то, узнала в нём того, кто предназначен мне. Я почувствовала тогда это всем своим 16-ти летним сердцем, я рвалась к нему, невидимая сила тащила меня, но чужие руки не отпускали. Когда мы встретились тогда, на том берегу тёплого моря, юные, искренние, чувственные, нам обоим не хватило смелости и опыта, чтобы сразу же схватиться за руки и никогда уже их не отпускать…

Конец

Примечания

1

С самого начала это была лихорадка

Холодный пот выступил на моём разгорячённом лице

Я вскинула руки и сказала: покажи мне что-нибудь!

Он сказал: если осмелишься, подойди ко мне ближе…

2

Мы всё ходим и ходим по кругу,

Теперь скажи, скажи мне, ведь ты знаешь

3

Не знаю, как быть с этим,

Но что-то в твоих движениях

Заставляет меня думать, что я не смогу жить без тебя,

И это полностью затягивает меня.

Я хочу, чтобы ты остался.

4

Не всё так уж гладко в твоей жизни.

Не то, чтобы ты это выбрала — тебе это дано.

5

Так сами испанцы называют свою страну.

6

Всем нравится то, что ты делаешь,

От твоей манеры говорить

До твоих движений.

Все здесь смотрят на тебя,

Потому что ты чувствуешь себя как дома.

Ты как сбывшаяся мечта.

7

Но если вдруг ты здесь один,

Уделишь мне минутку

Перед тем, как я уйду?

Потому что я провела одна всю ночь,

В надежде, что ты тот, кого я когда-то знала.

8

Ты выглядишь как будто из фильма,

Звучишь как песня,

Боже, это напоминает мне

Время, когда мы были молоды…

9

— Это круто!

— Это странно!

— Это неожиданно!

— Это отстой!

10

«Твой Алекс изменяет тебе прямо сейчас в комнате 389».

11

С самого начала, это была лихорадка

Холодный пот выступил на моём разгорячённом лице

Я вскинула руки к небу и сказала: покажи мне что-нибудь!

Он сказал: если осмелишься, подойди ко мне ближе…

12

Мы всё ходим и ходим по кругу,

Теперь скажи, скажи мне, ведь ты знаешь всё.

13

Не уверена, как быть с этим,

Но, что-то в твоих движениях

Заставляет меня думать, что я не смогу жить без тебя,

И это полностью затягивает меня.

Я хочу, чтобы ты остался.

Content

Виктория Мальцева
Моногамия

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4. Первое свидание

Глава 5. Второе свидание

Глава 6

Глава 7. Испания

Глава 8. День рождения

Глава 9. Париж

Глава 10

Глава 11. Амбр

Глава 12

Часть 2

Глава 1

Глава 2. США

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15. Сейшелы

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20. Наталья

Глава 21. Анна

Глава 22

Глава 23. Николь

Глава 24

Часть 3

Глава 1. Габриель

Глава 2

Глава 3. Габриель

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9. Кристина

Глава 10

Глава 11

Часть 4

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания