Виктория Мальцева

Моногамия

Книга 1

Пролог

В нашей семье у каждого своя версия того, когда всё это началось. Три точки отсчёта. Три шанса, три попытки, данных нам судьбой.

Мне тридцать лет. В моих руках торт, испеченный по старинному семейному рецепту, на нём две свечи — у дочери День Рождения.

— Мам, твой телефон! В спальне! — оповещает сын из гостиной, силясь перекричать гомон гостей.

Я слышу знакомую трель, и траектория моего движения меняется. Правой рукой удерживаю блюдо с результатом собственного многочасового труда, левой лихорадочно шарю в сумке.

На экране незнакомый длинный номер. Но первые его цифры мгновенно выталкивают из настоящего в прошлое: +1 425… - ЕГО номер начинался так же.

Страх сковывает тело, заставляет дрожать пальцы. Я не знаю, кто мне звонит, но чувствую боль. Впервые чувствую нечто потустороннее, нечто тянущее невидимыми канатами туда, где ОН.

Телефон умолкает.

Я смотрю на экран, стараясь справиться с нахлынувшей волной, пугающей своей мощью.

Снова вызов, опять тот же номер. Принимаю:

— Алло?

— Вы Валерия?

— Да, говорите.

— Меня зовут Мария, я сестра Александра Соболева, мне нужно поговорить с Вами об одном очень важном деле.

— Вы, наверное, ошиблись номером, я не знаю Александра Соболева, — выдыхаю. — Извините, но я тороплюсь… — прижимаю торт плотнее онемевшей рукой.

— Не спешите класть трубку, сначала выслушайте меня, ваши дела подождут!

Я оторопеваю от наглости и готовлюсь хамить в ответ, как вдруг слышу:

— В юности мы с Алексом были очень близки, и я знаю точно, что вы имели большое влияние на него. Сейчас это важно.

При имени «Алекс» моя концентрация достигает максимально возможной, шум из гостиной и открывающаяся без конца дверь с шипящим мужем «Сколько можно ждать???!!!», перестают для меня существовать, слух обостряется до животного:

— Да, я слушаю.

— Дело в том, что Алекс болен. Ему нужна операция, но он категорически отказывается лечиться. Время уходит, и я не могу смотреть, как он убивает себя. Я пыталась его убедить, и не только я, но… Буду откровенна, Вы — моя последняя надежда.

— Я поняла вас… Чем он болен?

— У него острый лейкоз, это рак крови.

Торт выскальзывает из моих рук, мягко приземляясь на пол.

Перед глазами вспышками проносятся воспоминания десятков встреч, взглядов, событий. Они словно кадры запавшего в душу кино: первый шок от глубины его взгляда, первое касание губ, ладоней, мыслей.

Боль расставаний. Магия прожитых дней в Барселоне и Париже, растапливающая нежность ласк.

Я не ждала его, не звала, не искала. Он пришёл сам. Отыскал среди тысяч и позвал с собой.

Он был необычным, не похожим на других: все лучшее, что может быть в человеке, было собрано в нем одном и возведено в степень совершенства.

Да, он был идеальным, слишком идеальным для меня и не похожим на моего героя, но разворотил мне душу, расковырял панцирь прагматизма и попал в кровь.

Я совершила ошибку. Провалила самый важный в своей жизни экзамен, не увидела, не поняла, не поверила..

Пять лет прошло. Пять.

Пять долгих немых лет, в которых эмоции и чувства парализованы словно под действием мощного анестетика.

Теперь он болен. Умирает, потому что не нашёл в своей жизни то, что искал. Отрицает мир, разочаровавшись в нём. Отпускает свою жизнь в небытиё, хладнокровно наблюдая за её уходом.

Я хочу дотянуться, коснуться его плеча рукой, увидеть, как обернётся, и впервые за все эти годы оденет в свой карий мудрый взгляд. Он умел слушать мои мысли, умел чувствовать меня, так пусть же услышит и, на этот раз, пусть узнает, как мне больно от того, что обманула нас обоих. Я солгала ему. Я солгала себе.

— Что я могу сделать?

— Приехать сюда, поговорить с ним, попытаться переубедить. Он никого не слушает, но, может быть, Вы сможете повлиять на него? Я забронировала билет на Ваше имя, Вам необходимо срочно открыть американскую визу, чтобы вылететь 4 сентября.

— Да, я понимаю, я попробую.

Отключаю телефон и сползаю по стене на пол. Я — бывший в прошлом апельсин, разрезанный на две половинки и беспощадно выжатый. Не осталось ни капли сока, ни капли того, что называют счастьем…

Я не ждала его, не звала и не мечтала. Он пришёл сам, не спрашивая, нужны ли мне перемены, хочу ли изменить устоявшуюся жизнь и без оглядки вложить свои хрупкие женские руки в его сильные мужские.

И сила была в нём. Необычная, не такая, как у других. Её не накачаешь в тренажёрном зале, не натренируешь в школе боевых искусств, не отточишь на уроках психологии и манипулирования сознанием. С ней рождаются, приходят в раскинувшийся у благословенных ног мир. Его сила — дар, заставляющий людей любить, желать, жаждать внимания.

Харизма… Она не просто у него была, он весь, начиная от кончиков своих вьющихся волос и заканчивая завораживающе глубоким взглядом, был её квинтэссенцией, абсолютом.

Я никогда не жаловалась ему на отсутствие счастья, на скучные серые дни своей уходящей молодости, на полнейшее, тотальнейшее разочарование в том, что называют любовью, на обманутые ожидания и разбившиеся девичьи мечты. Я не говорила ему ни слова, но уже в самом первом карем взгляде, обращённом на меня, увидела, что он знает ВСЁ.

Можно было бы назвать его пауком, поймавшим глупую муху в свою паутину, но он им не был. Скорее, Алекс был бабочкой, искусно вяжущей тонкие кружева соблазнения. Редкой бабочкой, возможно даже, уникальной, единственной в своём роде.

А я — специфическая особа и вряд ли Вам понравлюсь. Но Вселенная решила, что даже у меня есть право на Любовь. Да, именно так, именно с большой буквы, потому что то, что было подарено мне судьбой, с маленькой не напишешь.

Часть первая

Глава 1. Знакомство

Невидимая нить связывает всех, кому суждено встретиться, вне зависимости от времени, места и обстоятельств. Эта нить может растягиваться и запутываться. Но она никогда не порвётся.

Лора Шрофф, «Невидимая нить».

— Сколько времени ты мог бы любить женщину, которая тебя не любит?

— Которая не любит? Всю жизнь.

Оскар Уайльд

Есть люди, которые не умеют быть счастливыми. Когда судьба преподносит им дорогие подарки, ищут подвоха, не верят, отстраняются. Как выясняется, умение принимать дары с благодарностью более важно, чем все другие таланты и навыки, которые родители и учителя прививают нам в детстве. Но никто не расскажет вам: для чего мы приходим в этот мир? Какова наша цель? Чего мы ищем, и что, в итоге, делать с тем, что найдём?

Мне двадцать три года, я замужем, у меня есть четырёхлетний сын. В этой точке моей жизни ребёнок — самый главный и важный для меня человек, единственная близкая и родная душа на Земле. Я не люблю своего мужа, но не отношусь к тем, кто ищет варианты. В целом, он достойный человек и хороший партнёр, неплохой отец, привлекательный мужчина. Однако с момента отплытия нашего семейного парусника мы взяли не тот курс. Он пережил шторма и бури, но утратил нечто необъяснимое, но важное, то, что могло бы сделать его кораблём. Не обижайте друг друга — обиды не забудутся никогда, они сотрут ваши чувства в прах, и вы либо проведёте в нём остаток своего земного времени, либо растратите быстротечную жизнь на поиски чего-то другого. И далеко не факт, что вам повезёт.

Я возвращаюсь с сыном из поездки в жаркий, солнечный июньский день. Мы лечили астму, но санаторное лечение принесло нам обострение вместо облегчения, и это удручает и злит меня. Впереди вновь долгие походы в больницы, анализы, бессмысленные траты времени, которое мне очень дорого, потому что я одна в нашей семье работаю много и достойно зарабатываю. У меня есть мечта — большой дом, и я упорно к ней иду. Я сильная, самодостаточная, уверенная, меня распирает от уважения к себе, но душит злоба на мужа за его беззаботно-вольный образ жизни, за то, что проблемы мне приходится решать самой, что нужно одной быть взрослой, старшей, принимать решения, нести ответственность. Мы на пике взаимной неприязни в этот период.

Открываю дверь в наш старенький дом с верандой, раздеваю сына, захожу в гостиную и вижу стол, заставленный бутылками из-под недешёвого алкоголя и остатки такой же недешёвой еды. Гадкие подозрения уже роятся в моей голове, я распахиваю дверь в спальню, но вижу совсем не то, что уже успело нарисовать моё не в меру буйное воображение: чужое мужское тело в верхней одежде, но, спасибо, хотя бы не в обуви, расслабленно возлежит на моём белоснежном белье.

Разум застилает злость. Нет, это даже не злость, а неистовое бешенство!

Развернувшееся передо мной надругательство над моим идеально чистым жилищем, пусть не фешенебельным, но заботливо ухоженным, беспардонное отношение к моим вещам, моей интимности, наконец, вкупе с уже навалившимися проблемами выводит меня из себя. Муж, Артём, возникает вдруг непонятно откуда и объявляет, указав на тело, что это его друг, что они расслабились и ничего крамольного не делали. Мой мозг не воспринимает эту информацию. Иногда у меня совсем не получается контролировать свои эмоции, они без предупреждения взрывают моё сознание, и я не успеваю ничего предпринять, чтобы остановить этот поток. И хотя моему усердию в борьбе с данным явлением можно только позавидовать, на этот раз сдержанность не желает быть мне подругой.

Нахожу первую попавшуюся в руки тряпку и бросаюсь лупить и мужа, и его гостя. Особенно гостя. Ему достаётся очень много и ругани, и побоев — моё сознание буквально раздваивается или даже растраивается, выпуская наружу неосознанную всепоглощающую ненависть и обиду. Я бью чужака с остервенением, абсолютно неадекватным сложившейся ситуации, и та сила, с которой собственные эмоции разрывают меня на части, шокирует даже меня.

Муж хватает мои руки, пытаясь утихомирить, и я даже несколько раз слышу отчётливое «Да угомонись уже, ненормальная!», но охвативший меня шквал практически неуправляем.

Я луплю гостя, отдаваясь процессу целиком и без остатка.

Я бью его, не жалея сил и проклятий.

Я изливаюсь.

Но понятия не имею о том, что наказываю неожиданно ворвавшегося в мою жизнь человека не за то, что уже было, а за то, что ещё только будет.

В яростном угаре замечаю, наконец, плачущего сына Алёшу, и лицо сына в момент меня отрезвляет.

Побитый чужой быстро поднимается и направляется в гостиную, садится на диван около стола, сжимая обеими своими руками голову. Ему больно, а я внезапно замечаю, насколько изящны его руки…

— Убирайся вон отсюда, вон! — снова воплю. Но уже на три тона ниже, чем прежде.

Незнакомец поднимает голову, отнимая от неё свои красивые руки, и его взгляд ложится, наконец, на меня. Недовольство в его глазах быстро сменяется чем-то необъяснимым, более похожим на удивление, нежели на негодование, но интенсивность его взгляда повергает меня в состояние онемения. Он словно парализует меня, обездвиживает, как удав кролика перед поимкой.

— Алекс мой гость, дура! Услышь и закрой рот уже, наконец! — слышу на задворках сознания.

Чужой разрывает наш необычный зрительный контакт и, взглянув на мужа, выдаёт то, что повергает в шок нас обоих:

— Ну, дура не она, предположим! Дурак тот, кто допустил эту ситуацию!

Мы оба, что я, что муж, подвисаем в лихорадочных попытках понять, что происходит, а Чужой развивает свою мысль дальше:

— Скажем, я был бы не очень рад обнаружить постороннего человека в своей постели. Думаю, тебе, Артём, следовало предупредить свою жену или меня, как минимум!

— Да кто ж знал, что она явится сегодня, они должны были вернуться только через три дня?!

Разумные рассуждения Чужого окончательно гасят мою разбушевавшуюся сущность, и я, будучи всё же слабой и глупой женщиной, начинаю его рассматривать: это парень лет двадцати пяти, кареглазый, черноволосый, немного растрёпанный, но в элегантной одежде. Обычным его ни за что не назовёшь: он необыкновенно, непередаваемо, почти необъяснимо красив. Настолько, что вся моя злость, серьёзность, прагматичность вкупе с самоуверенностью расползаются, как нейлон над пионерским костром.

— Давайте мы успокоимся и попробуем всё мирно решить, — обращается он ко мне. — Во-первых, я приношу вам свои извинения, я не прав. Во-вторых, завтра я привезу вам новое бельё. Вы простите меня?

И снова этот взгляд — в самую глубь. Он смотрит открыто, с иронией, но и с искренностью в то же время. Его едва заметная улыбка располагает. Очень. Парень обладает природным обаянием, и это как раз тот случай, когда оно запущено на полную мощность.

— Бельё — это лишнее, — спокойно и с достоинством отвечаю.

Адекватность и мягкость героя всей сцены разворачивают мои эмоции на 180 градусов: мне стыдно, и теперь я заливаюсь краской, покрываясь густыми малиновыми пятнами — вот так я умею краснеть, чтобы потом сгорать от стыда ещё больше. Двойной эффект, так сказать.

— Пожалуйста, уходите, — тихо прошу. Спокойно так.

— Хорошо, я ухожу, — внезапно соглашается.

Чужой выпрямляется, давая себя рассмотреть ещё лучше: стильно и дорого одет в белое, светлые туфли из тончайшей кожи и элегантные часы на руке выдают человека не только иного достатка, но и совершенно другого уровня. Даже тёмные волосы на его голове, вьющиеся крупной волной, острижены хаотично красиво, а значит дорого. Их длина придаёт его образу особый шарм, наши мужчины обычно не носят волосы такой длины — ясно, что этот парень нездешний.

Наблюдаю за ним, потому что сложно этого не делать: молодой человек двигается с красивым достоинством, интеллигентно прощается, выходит и садится в новенький, кричащий чёрный Porsche Cayenne. Мне безумно нравится именно эта модель машины, и я мечтаю когда-нибудь накопить на подержаный вариант.

Я стою, уперев руки в подоконник с фиалками, и провожаю взглядом удаляющееся авто. А внутри гадкое чувство стыда: я позволила себе наброситься на человека с социальным статусом гораздо выше моего. Факт разделения людей на классы по их благосостоянию и образованности унизителен уже сам по себе, а мой плебейский выпад опустил меня ещё ниже. Мне неприятно, стыдно и почему-то больно.

Так случилось, что моё взросление пришлось на период распада СССР, переоценки общественных и личностных ценностей, разрушения экономики, болезненного обеднения людей. Все прицелы были сбиты, всё вокруг рушилось и падало в пропасть. Наши родители не знали сами, как выплыть, и уж тем более им совершенно было не до осознания необходимости привить детям правильные ценности, определить для них верные ориентиры. Бедность, в которую мы попали, удручала и пугала мой ещё детский разум и подобно силе притяжения чёрной дыры искривила мои строгие, правильные, честные векторы. Люди, которые сумели добиться успеха, вызывали уважение и благоговейный восторг, а собственная неспособность сделать то же самое низвергала достоинство, запуская механизмы самобичевания.

Мы с Артёмом долго ведём дебаты на повышенных тонах. Я стараюсь придерживаться версии «привёл в дом кого попало», но быстро сдаю позиции под натиском фактов: «Алекс — американец, в Кишинёве живёт временно в связи с рабочим проектом». Парень не беден и, если мой муж ничего по пьяни не перепутал, он происходит из русской семьи то ли промышленников, то ли аристократов иммигрировавших в США ещё до Революции.

Для Артёма важно то, что его новый друг, возможно, сможет каким-то образом помочь и нам перебраться в «страну, где мечты сбываются», поэтому он считает, что нам просто необходимо с ним дружить, ведь мой муж с незапамятных времён вот прямо спит и видит себя в Америке! Ну и ладно, в этом вопросе я с ним солидарна: Алекс — хорошее и полезное знакомство.

Глава 2. Первый день вместе

Алекс, наш новый друг, появился на следующий день уже в десять утра с пакетом белья, и это говорило о том, что он, как минимум, не спит до обеда, подобно моему мужу, а значит, привык и любит работать.

Я слышала, как подъехала его машина: смотрю в окно и вижу, как он выходит из своего Porsche, как закрывает его небрежно-элегантным жестом, как двигается к нашему дому. Алекс идёт не торопясь, движения его бёдер и плеч, манера держать голову слегка приподнятой говорят о колоссальной уверенности в себе, он пропитан ею, он излучает успешность, силу, волю. Его тело идеально: широкие плечи, рельефные руки, тонкая талия, узкие бёдра и мышцы, повсюду мышцы — их мягкие очертания невозможно скрыть летней одеждой. Я далеко не почитатель натренированных мужских тел, но даже у меня невольно рождается желание раздеть этого парня и посмотреть на картину, так сказать, целиком! Он мужественен, но красота эта не вымучена в тренажёрном зале, а, скорее, подарена природой, потому что органична. Алекс высокий, но, похоже, ниже Артёма, и мне почему-то это безумно приятно. Хоть что-то лучше у моего родного мужа!

Аристократизм, воспитанность, изящные манеры — это стиль его существования, они в каждом движении, жесте, в каждой фразе, каждом взгляде:

— Привет! — улыбается.

— Привет.

— Не разбудил?

— Ну как сказать…

Я стою на пороге в коротких шортах и футболке, в которых обычно сплю, волосы распущены и не причёсаны, хотя встала я уже давно. Само собой, на лице нет косметики, а я без неё даже мусор не выношу!

— Можно войти?

— Входите.

Алекс входит в мой дом, на лице его исключительно взвешенная улыбка, в ней ни на йоту не больше радости от нашей встречи, чем того требует ситуация. Он идеально контролирует свои эмоции, управляет ими изящно, как парусником; я завидую, но не только, я копирую. Я как губка впитываю умения людей, которые преуспели больше меня в чём-либо. Меня не интересуют неудачники, я вижу только успешных людей, красивых, талантливых, трудолюбивых. Я учусь всю свою жизнь, сколько помню себя, люблю это и делаю исключительно хорошо — всегда была и буду отличницей.

— Я принёс то, что обещал! — протягивает пакет в красивой обёрточной бумаге.

— Забирайте обратно, я же сказала, это — лишнее! — возмущаюсь, но с необычайным для себя достоинством.

Я чувствую, как подражаю ему — это непроизвольно, просто я так устроена. Мой тон, моя манера смотреть и улыбаться идеально соответствуют его стилю, и я открываю для себя, насколько это приятно, буквально наслаждаюсь происходящим.

— Чем занимаетесь? — спрашивает, легонько облокотившись на столешницу.

— Чищу киви.

— Киви на завтрак?

— Почему бы и нет?

Вижу его взгляд, и он не скрывает истинных намерений — в нём очевиден интерес: стойкий, уверенный и лишь слегка сексуальный. Алекс смотрит только в глаза, этого требуют манеры, но хочет разглядывать моё тело, и я чувствую это, поэтому не отвожу своих глаз от его, не давая им возможности скользнуть вниз.

Однако элементарные принципы гостеприимства вынуждают меня предложить гостю кофе, мне приходится развернуться, и в то же мгновение краем зрения я замечаю, как мужской взгляд, наконец, поглощает мой стан — я была права. Чаще всего я права.

Аналитик по натуре и по призванию, я анализирую финансовое состояние компаний, рыночные риски, тенденции, разрабатываю стратегии и бизнес-планы. Я смотрю на мир сквозь призму своих профессиональных навыков: абсолютно всё, что происходит со мной, подвергается жесточайшему анализу. Я не романтик, я прагматик.

Помимо моей воли в моём мозгу уже выстроены таблицы причин навязчивого появления красавца в моём доме, а также карта возможных вариантов развития событий для меня. Вопрос в том, позволю ли я себе этого альфа-самца? Я не святоша, но замужем, и до этого момента в моей жизни не было ни единого достаточно привлекательного шанса изменять мужу. Кроме него, я не знала других мужчин вообще, мы вместе с ранней юности, почти с детства. Мои губы никто кроме него не целовал — это редкость, и в этом мой характер, мой темперамент. Но в этой точке нашего супружества мы почти не спим вместе — у нас затяжной кризис в отношениях, скорее даже стагнация. Быт вынуждает поддерживать контакт, однако близости, той, которая необходима для секса, между нам нет, и уже давно. В этот сложный период мы лишь формально муж и жена, однако под давлением ответственности за счастье общего ребёнка, а также являясь носителями восточного менталитета, где брак — это навсегда, невзирая на неудачи и ошибки семейной жизни, ни один из нас не думает о разводе. Я жду того счастливого момента, когда муж мой наконец проснётся и повзрослеет, поймёт, что по званию мужчины обязан взять на себя ответственность за семью, начнёт заботиться о главном её фундаменте, коим, как человек опытный смело заявляю, является отнюдь не любовь, а материальное благополучие. Вопреки увереньям романтичным, чувства разбиваются о быт, вянут под жаром раздражения, вызванного финансовыми проблемами.

Я всё ещё молода и привлекательна, но под гнётом несомой в одиночку ноши ответственности за семью и необходимости работать за двоих уже почти забыла об этом, растеряла свою женственность, едва успев её обрести; я так и не поняла, была ли во мне сексуальность.

А жизнь и молодость неумолимо спешат вперёд, и мне отчаянно хочется не упустить главного. Может ли это стать оправданием для измены? И если уж и привносить в свою жизнь развлечения, то не с кем попало! А рассматриваемый вариант вполне себе достойный, и что-то мне подсказывает, этот неординарно влекущий, буквально будоражащий моё сознание самец сможет мне доставить немало удовольствия…

Вопрос в том, каков его интерес? Меня сложно назвать красивой, скорее, я выгляжу привлекательно, но если очень нужно, могу выжать из себя даже эффектность. Я среднего роста, после родов не слишком худая, у меня не такие большие глаза, как хотелось бы, совсем не идеальный нос и тонковатые брови. Я часто меняюсь, но в этой точке моей жизни я — натуральная почти блондинка, ношу длинные светло-русые волосы. В плане внешности во мне объективно нет ничего выдающегося, ровным счётом ничего. Ну, разве что, мне повезло с фигурой, а главное с бёдрами. И у меня действительно красивые губы. На этом всё. Целеустремлённость и упорство — мои главные достоинства, ум — моя козырная карта, и вот этот незаурядный ум некоторые особо внимательные личности умудряются прочесть в моих синих глазах.

Однако я совершенно не умею соблазнять мужчин. Эта способность неожиданно проявилась лишь однажды в моей жизни — когда я соблазнила своего будущего мужа. Во всех остальных случаях, даже если она очень была мне нужна, призвать её больше не удавалось. Я не умею раскачивать бёдрами, взмахивать ресницами и томно трогать себя за волосы, почти не ощущаю своей сексуальности, хотя очень хорошо осознаю, что теряю в своей жизни. И как любая молодая женщина, живущая в чувственном вакууме с безразличным мужем, хочу познать её краски если не сполна, то хотя бы немного расплескать их на полотне моего существования.

Ввиду всех изложенных причин категоричный отказ от интереса красавца не рассматривается мною как единственно возможный и правильный путь.

Но самое главное — он меня волнует, а я волную его.

Биотоки сексуального гостя буквально обжигают мне кожу: стою спиной, но знаю, в какую точку моего тела упирается его взгляд. Такое со мной впервые, не припомню, чтобы когда-нибудь я чувствовала кого-то так полно и так тонко…

Искоса слежу за его взглядом: тёмные, очень тёмные и очень красивые глаза исследуют меня, и это убеждает в верности моей недавней догадки. Резко разворачиваюсь, от неожиданности мой гость не успевает достать из своего «портмоне хороших манер» правильную улыбку и соответствующий взгляд, я застаю его искреннюю мимику, и она прекрасна. Его лицо одухотворено, оно живое — играет радостью, наслаждением, удовлетворением и не знаю ещё чем. Вот такой, как сейчас, Алекс ещё более красив: черты его лица неповторимы — они мягкие, в них не брутальная и не женственная красота, в нём как в дорогом коктейле — всего понемногу и ровно столько, сколько нужно для исключительного вкуса. Впервые в моей простой до этого момента жизни во мне просыпается что-то животное, первобытное. Оно важно и ново для меня: я накопила достаточно знаний и опыта, чтобы понимать истинную ценность вещей.

Алекс пригласил меня с сыном прогуляться, сказал, что у него есть пару свободных часов, он жаждет посмотреть город и просит составить ему компанию. Артём ещё спал и отказался идти с нами.

Втроём мы бродили пешком по Кишинёву — моему родному городу, я рассказывала историю создания парков и зданий, историю нашего цирка и Театра Оперы и Балета. Я неплохой гид, так как в студенчестве подрабатывала экскурсоводом для иностранцев, могу поведать много интересного, занимательные факты о нашем городе и даже на четырёх языках. Моё хобби — иностранные языки, я знаю почти в совершенстве английский, французский, могу примитивно изъясниться на испанском и немецком, не считая родного русского, почти родного украинского и государственного молдавского, который просто обязана знать. Я трачу деньги на это, много денег и мало времени, так как всё время работаю.

Алекс особенно интересовался зданиями, потому что он архитектор. Я показывала ему дома старого города, о которых знала удивительные исторические факты, а также новые здания, вздымающиеся ввысь стеклянными стенами, разрезая белые клубы облаков, как торт со сливочным кремом. Я призналась, что современная архитектура, простая и строгая, техничная по исполнению, нравится мне гораздо больше, Алекс засмеялся, а я предложила взять такси, потому что решила показать ему совершенно неотразимый, с моей точки зрения, новый жилой дом.

— Вы не представляете, насколько это современное сооружение! — плещусь восторгами. — Дом выстроен в виде каскада, поэтому каждая квартира имеет свою террасу, и получается, что, чем ниже расположена квартира, тем она больше. Это дом будущего, потому что он построен из экологически чистых материалов, во-первых, а во-вторых, в основе его создания, как я поняла, лежали энергосберегающие технологии, и поэтому у него минимальные потери тепла в зимнее время. Вся крыша и частично террасы каждой квартиры покрыты солнечными батареями, поэтому этот дом абсолютно автономен в плане потребления энергии, а значит — экономичен! — я не могу и не хочу скрывать своего восторга. Мои глаза горят.

Алекс сосредоточенно поднимает брови и говорит:

— Ну, вопрос воды остаётся открытым. Как зациклить её потребление — вот эта проблема делает абсолютную экологичность и экономичность практически недостижимой. Технически это можно сделать, но есть и этическая сторона вопроса, — улыбается. — Люди не захотят мыться водой, которая до этого побывала в соседском унитазе, пусть даже лабораторный анализ и покажет её полную стерильность!

Мой рот фигурально открывается, нечто сродни шока пропечатывается на моём лице, а Алекс мягко смеётся, окутывая меня облаком доброжелательности:

— Этот дом тестовый, и построен он по моему проекту. Сейчас мы только начали его заселять, чтобы протестировать работу всех систем. Я тоже в нём живу — в маленькой квартире на пятом этаже, — он снова счастливо улыбается. — На самом деле, на пятом — самые большие квартиры, а самые маленькие — на четвёртом и далее увеличиваются до первого. Пятый этаж — самый непредсказуемый, будучи крайним, он подвержен больше других охлаждению. Поэтому самые большие квартиры могут оказаться самыми холодными, несмотря на то, что проектом предусмотрены усиленные системы их отопления. Увидим этой зимой! — и вновь он улыбается одной из своих шармовых улыбок.

— Почему на пятом самые большие, я не могу понять? Визуально, пятый этаж самый маленький, — вопрошает мой аналитический мозг.

— Всё дело в планировке, — объясняет. — Начиная с четвёртого, квартиры зеркально отражают друг друга, то есть находятся напротив. Всего восемь квартир на этаже. На пятом — всего три квартиры на весь этаж. У них же и самые большие террасы.

— Круто, — выдаю и больше ничего не могу сказать.

— Хочешь ко мне в гости?

— А мы уже перешли на «ты»?

— Ну, мне кажется, уже пора, — и вновь улыбка, самая лучезарная из всех, какие я вообще видела в своей жизни.

«Хочет очаровать меня и соблазнить, самонадеянный аристократ», думаю.

— Подозреваю, что в гости как-то неуместно. Особенно, если мы «на ты», — выжимаю из себя весь максимум доступного обаяния и так же заливаю его улыбкой с головы и до самых пят.

— Ну, тогда поедем, пообедаем. Выбирай место!

И я решаю: «Выберу самый дорогой ресторан, хе-хе! Будет знать, как выпендриваться». И выбрала.

(Imagine Dragons — Not Today)

Это был самый чудесный обед в моей жизни. Так беззаботно, весело и в то же время насыщенно я давно не проводила время. Алёша смешил нас своими выходками, Алекс хохотал от души, и внезапно сказал:

— Как прекрасно, наверное, иметь детей и вообще семью…

При этом он так пронзительно заглянул в мои глаза, будто хотел тронуть самые глубокие пласты и посмотреть, что под ними. Но что трогать, если ему и так уже довелось увидеть, насколько «идеален» мой брак, особенно когда муж назвал меня дурой при постороннем и «деликатно» предложил закрыть рот. Мне было за это стыдно, и я старалась стереть из памяти всю эту мерзкую сцену, потому что она мешала мне наслаждаться поистине бесконечно приятным общением с этим человеком не нашего мира, не нашего круга, не нашего воспитания и образованности, не наших возможностей.

Его интеллигентность и природная мягкость притягивали меня, как магнит. Я ощущала себя личностью рядом с ним.

— Откуда ты так хорошо знаешь русский? — интересуюсь.

— Правда? И в самом деле, настолько хорошо?

— Ну да, ты говоришь на нём как на родном. Вот мне интересно, как это возможно, если ты — американец?

— Меня воспитывали в русскоговорящей семье.

Я улыбаюсь и немного завидую — здорово вот так, не напрягаясь, вынести из своего детства бесценный языковой багаж.

— Я русский только наполовину: мои предки жили в Петербурге ещё до революции — прапрадед перевёз всю семью, а другая половина моей крови по матери — испанская.

Годы спустя я узнаю, что эти самые иммигранты были русской аристократической элитой из рода Соболевых, удачно сохранившей и приумножившей свой капитал, чудом избежав финансовых и человеческих потерь во время Революции 1914 года, так что Алекс никогда в своей жизни не знал, что такое бедность, и с детства получил самые широкие возможности. Его предки были не только промышленниками, но и людьми с хорошей интуицией.

— Почему ты решил стать архитектором?

— А что может быть прекраснее, чем создавать и строить дома? Наверное, только рожать детей, но этого я, к сожалению, не могу!

Это была шутка и мы оба над ней смеялись, но его слова оставили в моём сознании магический отпечаток. Плохо только, что этот отпечаток упорно игнорировал мой излишне расчётливый разум.

Глава 3. Песня и первый поцелуй

Вскоре мой муж Артём придумал совместный выход в караоке-клуб. Караоке — наше семейное увлечение, мы, в общем-то, и дома поём, поэтому натренированы, и у меня в арсенале имеется штук тридцать песен, которые выходят особенно эффектно. Я — обладатель довольно сильного грудного голоса контральто с бархатным тембром, и, будучи в настроении, могу произвести нешуточное впечатление. Бывало и такое, что другие посетители караоке предлагали мне деньги, лишь бы я спела их любимую песню. Моему мужу особенно это льстило, хотя и он тоже неплохо поёт, особенно репертуар Виктора Цоя.

Была пятница, в клубе набилось полно народу, мы долго ждали своей очереди. Я немного нервничала, потому что в этот раз хотелось спеть особенно красиво. Вшитые караоке минусовки меня не устраивали своим качеством, поэтому я принесла на диске свою. Алекс заметил, что я подготовилась, и подшучивал надо мной. Мой выбор пал на энергичную композицию Pink «Family portrait», и спела я её безупречно. Ещё дома продумала все детали своего выхода: чёрное, плотно прилегающее к фигуре платье обрисовывало мои по-настоящему стройные контуры — козыри нужно использовать.

«Family portrait» — ритмичная песня, требующая движений, поэтому моё бедро не слишком усердно, но и не вяло отбивало темп музыки, произведя эффект, неожиданный даже для меня — мужская подвыпившая половина любителей петь покрывала меня глазурью своих вожделеющих взглядов.

В общем, выглядело моё выступление эффектно, особенно на фоне предыдущих «артистов». А если честно, то в тот вечер мне удалось произвести своим выходом настоящий фурор, на что я, собственно, и рассчитывала. Народ начал вставать со своих мест, аплодируя, особенно смелые и дерзкие молодые люди справа требовали, чтобы я спела ещё.

Особенно не удивившись, поскольку подобное бывало и раньше, я согласилась. Высокий парень с широченной улыбкой оплатил мою следующую песню, и я решила, что теперь уже, пожалуй, можно ударить и по романтике. Выбрала невыносимо красивую балладу на испанском Miguel Bose «Si tu no vuelves», но петь её необходимо было дуэтом с мужским голосом. Желающих сделать это оказалось много, больше, чем я рассчитывала, но Алекса среди них не было. Я выбрала приятного блондина, голос которого уже успела оценить во время предыдущих выступлений, и мы спели песню не просто эффектно, а сногсшибательно. Я была довольна: всё шло строго по намеченному плану. И пока мы пели, я конечно взглянула на Алекса (нужно же было проверить, есть эффект или нет) — и он смотрел на меня как завороженный, не отрывая глаз, не суетясь, не рыская пальцем по каталогу песен, как Артём. А в тот момент, когда в припеве мой голос раскатывался волной по залу, мне казалось, Алекс переставал дышать. Ему явно нравился мой голос, глаза его горели, он улыбался.

Мы провели тот вечер незабываемо: много шутили, пели, общались. Алекс отказался петь, сказал, что у него вряд ли получится так, как у нас, и он не хочет позориться. Мы много выпили и поздно разъехались по домам.

Я сама себе хозяйка, потому что работаю удалённо, летом у меня абсолютный отпуск, и мы много гуляем с Алёшей. Алекс часто присоединяется с предупреждением или без, иногда просто находит нас в парке, на площадке, во дворе, появляется вдруг ниоткуда, как снег на голову.

Солнечный день, шум каруселей, детские крики, визг и смех — настоящее лето. Мы делимся воспоминаниями, Алекс рассказывает о своих приключениях в детстве, о том, как сильно шалил, и как изобретательно его наказывали. Я смеюсь от души, потому что и в самом деле очень смешно и даже завидно, ведь моё детство было несравнимо скучнее и проще. Алёша внимает Алексу с открытым ртом, он никого и никогда не слушал с таким вниманием и почтением. Мой ребёнок нашёл своего кумира, и как же мне больно и обидно, что не в родном отце, а в этом совершенно чужом нам человеке, и что хуже всего, абсолютно таинственном и незнакомом.

Однако я чувствую, что Алекс сознательно выдаёт минимум информации о себе, создавая лишь иллюзию открытости, но несмотря на это, я ясно ощущаю в его личности глубину Марианской впадины, её темнота и таинственность манят, желание приблизиться приковывает всё сильнее.

Но, я — человек с детства поставленный в рамки: твёрдо знаю себе цену и пределы своих возможностей, вижу свои горизонты, никогда за них не хожу и даже не имею таких намерений. Меня воспитали в традиционно пуританской семье, и это лишь первая часть Марлезонского балета. Вторая — моя исключительно природная чёрствость и холодность: Артём метко прозвал мою душевность Северным Ледовитым Океаном, а тело моё — ледяной глыбой. Конечно, сознавая свои недостатки, я пыталась исправлять их и медленно шла по этому пути, но нечто более серьёзное нежели флирт с другим мужчиной бесспорно лежало вне границ моего мира.

Самое удивительное то, что Алекс это понял. Прочувствовал, не знаю, может, очень опытный и знавал таких, как я. Я догадывалась, что нравлюсь ему, но не была до конца уверена в качестве кого: друга, собеседника или кого-то ещё. Главное, он долго, около месяца, не делал никаких попыток развить наше наиприятнейшее и комфортное общение в ухаживание, и я была благодарна ему за это.

Почему? Потому что переход наших отношений на новый уровень означал бы их неизбежный крах, а я не только уже успела прирасти к нему душой, но даже более того: Алекс стал для меня живительным кислородом, глотком воздуха в душной маленькой комнате.

(Selig — Knockin' On Heaven's Door)

Моя теория дружбы прожила до жаркого июльского дня в парке развлечений. Мы ели мороженое кофейное или шоколадное. Оно таяло так быстро, что вытекало из рожка, стекало по Алёшиным рукам, щекам, и капало на шорты огромными коричневыми кляксами. В любой другой день меня бы это расстраивало и злило, но только не сегодня. Я столько смеялась над шутками Алекса, что жизнь казалась мне счастливой, день роскошным, а испорченные шорты — ерундовыми. Я заливалась смехом, совершенно не боясь казаться неадекватной, и между приступами этой беспочвенно-безудержной радости выхватила карие глаза, затем снова и снова, и это был взгляд ребёнка, глядящего на безумно желанную, но бесконечно дорогую игрушку в магазине, ту, на которую можно смотреть, но нельзя трогать, и уж тем более играть. Он был приятен, этот взгляд. Он обволакивал приторной, как мёд, сладостью, заставлял терять чувство реальности и с головой погружаться в эфир влечения, тонуть в эйфории.

Именно в тот день произошло самое восхитительное и яркое событие в моей женской жизни, одно из тех, которые на всю жизнь остаются сладким воспоминанием, наполняющим наше существование смыслом, и проносятся перед глазами в момент угасания навеки — первый настоящий поцелуй.

Моё мороженое так же, как и Алёшино, тает, испачкав моё бедро, запястье и подбородок. Я смеюсь, чуть запрокинув назад голову и прикрыв глаза, чтобы не ослепнуть от счастья, и в этом состоянии невесомости вдруг ощущаю нежнейшее прикосновение к своей коже — лёгкое касание бабочки. Она ласкает моё бедро, затем задерживается на запястье, но ещё до того, как её фееричные крылья приблизятся к моему лицу, я усилием воли распахиваю глаза и вижу только фрагменты: воспалённые желанием губы, смуглую кожу щеки и только черты и линии, тёмные против яркого солнечного света. Но главное — мои ноздри впервые втягивают его запах в такой концентрации, ведь он не просто рядом, а находится в той зоне близости, которую называют интимной, и этот аромат мгновенно берёт в плен, одурманив феромонами до такой степени, что я забываю, кем являюсь и где нахожусь.

Алекс собирал мороженое с моей кожи губами и языком, нечаянно подарив мне самое экстатическое переживание в моей жизни. Моё тело, как и мой разум, плывёт в эйфорическом эфире, шум исчез, люди и весь мир перестали существовать, я лишь вижу ослепляюще яркий свет и… ощущаю, как нежные мужские губы касаются моих.

Лишь спустя мгновения, до меня доходит, что Алекс целует меня страстным, жарким, жадным ртом, целует так, будто хватает воздух, будто до этого задыхался, и вот, наконец, может дышать.

Я знала, что это не флирт и не ухаживание, чувствовала всем своим существом, что этот порыв внезапный, незапланированный, несдержанный, и именно это и делает его ещё более восхитительным.

Когда Алекс сам вдруг очнулся и понял, что сделал, я уже смотрела ему в глаза совершенно осознанно. Он медленно отстранился, стал извиняться, я уверяла, что всё нормально, но, мол, не делай так больше. Он — я не буду, но глаза — совсем другие: его накрыло так же сильно, как и меня.

Алекс неожиданно предложил снова караоке-клуб, и мы с Артёмом согласились. Это был будний день, народу набежало не так много, так что нам с Артёмом удалось даже спеть несколько песен. Алекс, как и в прошлый раз, смотрел на меня, не отрывая глаз, затем вдруг признался, что у меня один из самых красивых голосов, какие он слышал.

Но неожиданностью этого вечера стало его предложение спеть с ним дуэтом.

— Опозориться не боишься? — я осмелела до игривости.

— Ну, я постараюсь, — отвечает, едва заметно улыбаясь.

— Что за песня?

— Рианна в дуэте с Микки Экко, песня называется «Stay», ты же поешь на английском?

— Да, конечно.

— Не то, чтобы это была моя любимая песня или что-то в этом роде, но вчера я услышал её в машине — мне понравилась. Поможешь мне?

— Да, я знаю её, это очень красивая песня. Не уверена, что спою правильно без подготовки, она сложная, и мотив почти полностью выводится голосом, но можно попробовать. Дай угадаю, мы сегодня пришли сюда, чтобы спеть именно её?

— Ты правильно всё понимаешь, — смотрит в глаза так пронзительно, что мне становится не по себе. Снова улыбается, но на этот раз как-то таинственно.

Мы выходим на сцену, и я впервые вижу то невероятное влияние, которое Алекс, очевидно, неизменно оказывает на женщин. Он нравится не только мне, он нравится всем, и не просто нравится, а примагничивает своей броской красотой, грацией, манерой лишь слегка улыбаться, оставляя шлейф загадочности, манящей сексуальности, вкус тайны, требующей познания. Женщины, что сидят в зале, все без исключения и независимо от возраста, наций, вкусов и предпочтений, очарованы им. Это видно по их лицам, по вызывающе заигрывающей манере посадки в креслах, по их жестам и глазам, наполненным не просто невероятным интересом, но и страстным желанием, в них читается влечение.

Ошеломлённая тем эффектом, который Алекс так нечаянно произвёл на женскую половину посетителей клуба, я и сама невольно взглянула на него: снова одет полностью в белое, элегантные модные брюки, на узких бёдрах тонкий чёрный ремень, отливая глянцем, ещё больше подчёркивает изящность его тела, белая рубашка с длинными, немного собранными рукавами, и ворот открыт лишь слегка, как того требуют правила этикета, но достаточно, чтобы показать его смуглую кожу, украшенную короткими тёмными волосами, оставляющими невероятно сексуальное послевкусие, ведь этот доступный взору участок не просто влечёт, он порождает фантазии бурные, похотливые, страстные, почти животные. Алекс невероятно притягателен и, похоже, хорошо об этом знает.

Он садится за фортепьяно — в нашей песне есть музыка одного только этого инструмента. Удивлённая, что мой партнёр собирается играть сам, подхожу к нему ближе и опираюсь на крышку инструмента, в руках моих слова песни. Круг света от прожектора падает только на нас, оставляя весь остальной мир в полнейшей темноте, и в этой иллюзии уединения, я чувствую особый шарм и напряжение происходящего.

Алекс играет профессионально, и меня это покоряет: его пальцы так красиво касаются клавиш, легко извлекая из инструмента восхитительную и безупречную по моим скромным ощущениям музыку, будто он всю жизнь только этим и занимался.

(Rihanna — Stay)

Мы начинаем петь, мои слова первые:

С самого начала, это была лихорадка

Холодный пот выступил на моём разгорячённом лице.

Я тяну к нему руки и прошу: покажи мне что-нибудь!

Он отвечает: если осмелишься, подойди ко мне ближе…

На этих словах я отрываю свои глаза от листка с текстом песни, смотрю на Алекса, и понимаю, что моя догадка верна: в этих словах, в этой песне заложен особый смысл, смысл для нас двоих.

«…Если осмелишься, подойди ко мне ближе…» — вот он, тот посыл, ради которого мы двое в эту секунду находимся на этой сцене, не отрываем глаз друг от друга, живём в эти мгновения в своём собственном мире, в котором нет места ни для кого более, кроме двоих, неумолимо тянущихся друг к другу людей.

Не знаю, как быть с этим,

Но что-то в твоих движениях

Заставляет думать, что я не смогу жить без тебя,

И это полностью затягивает меня.

Я хочу, чтобы ты остался.

Я впечатлена, эмоционально взвинчена, а потому мой голос льётся чувственным потоком, настолько красивым и сильным, какого я и сама от себя не ожидала.

Понимание того, что эта песня — признание в любви, переворачивает моё сознание. У меня подкашиваются ноги, низ живота ломит и тянет, бабочки расползаются по всему телу. Сладость происходящего сжигает меня, мою волю, моё достоинство, мои принципы.

А тем временем наступает черёд Алекса, и он поёт свои слова, глядя в мои глаза так нежно, будто хочет проникнуть в самую душу:

Не всё так уж гладко в твоей жизни.

Не то, чтобы ты это выбрала — тебе это дано.

Его голос божественен… как, впрочем, и всё в нём: то бархатно низкий, то изящно высокий, невероятно сильный, мужской. Он не стелется как мой, нежной волной, он разрывает на куски сердца сидящих в зале, будоражит воображение, потрясает. Люди потерялись в его голосе вместе со мной, мы заворожены, околдованы им.

И тут я понимаю, что Алекс никогда не рисуется и не выпячивает своих достоинств. Он — человек — закрытая шкатулка с секретами. И это распаляет меня ещё больше.

Смысл следующих слов доходит до меня лишь частично, окончательное понимание их глубины и пророчества разорвёт мою душу в клочья много лет спустя. Мы поём одновременно, и это покоряет зал окончательно. Наши голоса сливаются в одну чувственную спираль, идеально совпадая и дополняя друг друга, в зале поднимаются руки, некоторые люди встают. А я лихорадочно пытаюсь уловить то послание, которое заложено для меня в словах песни:

Причина, по которой я держусь:

Мне нужно, чтобы эта пустота ушла.

Забавно, ты — тот, кто сломлен,

Но именно меня нужно спасать.

Ведь, если никогда не видеть света,

Сложно понять, кто из нас тонет.

Действительно, сложно понять, и тогда я ничего не вынесла из этих строк. Но ясно одно: Алекс предлагает мне пренебречь условностями и рискнуть приблизиться, решиться и подойти к нему ближе. Ну и, конечно, нечто во мне очаровывает его и влечёт, наверное, то, как я двигаюсь, если уж придерживаться песни. Хе-хе.

Я вытягиваю последнее «I want you to stay», не осознавая до конца, что это означает: «не уходи» или «останься», Алекс смотрит на меня и улыбается, видит, что я всё поняла, и покорён этим, ведь я могла бы оказаться глупенькой и ни черта не разобрать его намёков. Да как минимум, не знать английского языка! Забегая вперёд, скажу, что эта его привычка общаться намёками, заставлять людей читать между строк и делать это самому, особенно самому, принесёт немало бед.

Глава 4. Первое свидание

(Ludovico Einaudi — Experience)

Не стану скрывать, очень тянуло влюбиться. Но я слишком рано стала жить по-настоящему взрослой жизнью, которая не означает «отдельно от родителей», а которая подразумевает: новорожденный, сложный, с набором диагнозов ребёнок, полнейшая вынужденная независимость в вопросах заботы о нём, второй курс заочного обучения в институте, а также головная боль о том, чем платить за квартиру и на какие деньги купить памперсы. Хорошо, что я была всегда излишне серьёзной, и меня в ту пору спасли, именно спасли, накопленные в школьные годы заработанные мелким промыслом 1500 долларов. Я растянула их до того момента, пока сын не позволил мне хоть пару часов в день подрабатывать. Да, в 19 лет у меня имелись: ребёнок, учёба, работа и полнейшее отсутствие какой-либо помощи, даже моральной. Потому что если ты, несмотря на все предупреждения и увещевания, была неблагоразумной и умудрилась залететь — будь добра, напрягайся. Очень справедливая позиция, надо сказать. Не буду никого осуждать, но… если от моего сына кто-то забеременеет когда-то не вовремя, я буду помогать, хотя бы деньгами. Это всё таки жизнь, и она порой очень сложная штука…

Так вот, несмотря на мой стальной стержень, выкованный жизненными проблемами и моей отчаянной борьбой с ними, я всё же женщина, и кое-что от существа нежного, очевидно, осталось, поэтому любить тянуло, а тем более устоять перед таким сгустком нежности и мягкости, средоточием вселенской красоты и обаяния, ходячим апогеем успешности и мужественности не предвиделось возможным.

Но мой разум давно находился на короткой ноге с сердцем, они подружились уже давно, в пору тягостной для них жизни, когда одному нужно было лихорадочно думать, как заработать, а второму, как остаться человеком, когда тебя фактически предали самые близкие люди, как найти в себе силы простить их и любить дальше. Да-да, именно любить, потому что по-другому нельзя, потому что жизнь продолжается, сложности останутся в прошлом, а семья — это навеки семья, и семья на самом деле хорошая, просто вот в тот момент никому не пришло в голову бросить мне спасательный круг.

Так вот, благодаря тесной дружбе разума с сердцем, я могу смело похвастать тем, что легко контролирую свои чувства: во мне сразу же начался внутренний диалог, сжатый смысл которого легко уложить в суждении: «не твоего поля ягода, не по аршину кафтан». На этом с темой «любви» было покончено. А вот тема секса меня волновала… И ещё как волновала, ведь в свои опытные во всех отношениях 23, я понятия не имела что это такое. Нет, имела, конечно, и даже ребёнка родила, но что-то мне подсказывало, что мне не всё показали, не всё открыли, и многое, очень многое утаили… Догадаться об этом было легко хотя бы потому, что я понятия не имела, что скрывается под страшным словом «оргазм»…

А рядом с этой глыбой тестостерона и вершиной эстетики в плане мужской красоты контролировать гормоны было немыслимо трудно. Тянуло. Тянуло не просто сильно, а с непреодолимой силой, настолько невыносимо, что решение уже давно было принято — как только, так сразу. И чёрт с ними, с гордостью и пуритаской благовоспитанностью. Рядом с Алексом думать о чём-то ещё, кроме секса, не представлялось возможным. Желание прижаться к нему и дышать, жадно втягивая носом его запахи, безжалостно сжигало мою волю и выкручивало все мои внутренности. Не сразу, но я научилась управляться с этим — холодностью. Чем черствее внутренний настрой, тем менее пагубны последствия. На этой волне я буду лететь долго и далеко…

Мы продолжали встречаться, всегда с Алёшей, но каждый из нас очень хорошо понимал, что мы актёры тетра под названием «Иллюзия дружбы». Мы ходили в кино, смотрели полнометражные американские мульты, смеялись вместе с Алёшей, и когда совершенно не нарочно его рука касалась моей, нас обоих прошибало эмоциональной волной. Потом мы гуляли в парках, и я разглядывала его, безумно хотелось дотронуться. Желание быть ближе сжимало меня будто тисками, и я изобретала поводы сократить официально допустимое расстояние, поражаясь собственному воображению. Мне хотелось ещё и ещё чувствовать его запах, касаться его тела, ощущать его близость и его жизнь…

Это было упорядоченное движение космических тел по заданным траекториям, одиночное движение по пересекающимся путям. И это ожидание неминуемого столкновения, которое для нас обоих было уже очевидным, было самым сладостным ожиданием в мире. Моя пуританская сущность забилась в самый тёмный угол моей души, скомкалась там до массы, стремящейся к ничтожно малой, и накрылась, в конце концов, шапкой невидимкой, ожидая своего часа, однако.

Его таймер движения закончился первым в пасмурный, дождливый день. Подъехав к моему дому, мы томно сидели в его Porsche, никак не решаясь расстаться и наблюдая за тем, как дождевые капли монотонно сползают по стеклу, оставляя зигзагами мокрые следы. Очень тихо Алекс спросил:

— Могу я попросить кое о чём?

— Ну, смотря о чём.

— Мы можем остаться с тобой наедине?

— Ты хочешь, чтобы я пристроила сына и осталась с тобой вдвоём? А зачем?

Он улыбнулся и отвернулся, не ответив, наверное, подумал, что я дура. А моё сознание, моё воспитание пульсировало в голове тремя красными прописными буквами «Н.Е.Т.». Но кто — ж станет слушать своё сознание при таких-то обстоятельствах?

(Hammock — Then the Quiet Explosion (Oblivion Hymns))

Мы вошли в полумрак довольно большой залы со стеклянной стеной, смеркалось и остатки только уснувшего солнца лишь слегка наполняли светом комнаты. Я слышала едва уловимую, незнакомую мне, но безумно красивую музыку. Заглянула в комнату справа и увидела его рабочий стол, весь уставленный мониторами и гигантскими планшетами, на которых Алекс, очевидно, и создавал свои проекты. На одном из мониторов был виден эквалайзер в движении, но равномерное звучание музыки во всех помещениях, включая душ, выдавало стереосистему, распределённую по всей квартире. На полу также были расставлены профессиональные планшеты, развёрнуты рулоны чертежей.

Эта квартира выглядела необыкновенно и красиво, в комнатах минимум мебели в стиле хай-тек, минимум предметов, но стеклянные панно, подсвеченные изнутри, с причудливыми естественными узорами застывших пузырьков воздуха, создавали иллюзию движения. Такие панно-перегородки, совершенно разные, но каждая по-своему красивая, служили стенами, зонирующими одно большое помещение на комнаты. Космическая музыка, тихая и едва уловимая, именно жила в этой «квартире будущего», дополняя её и превращая в живой организм. Внешние стены являлись полностью окнами, закрытыми полупрозрачной белой тканью, такой нежной, что малейшее дуновение ветра поднимало их как паруса и открывало взору огромную террасу с растениями и бассейном прямо за стеклянной стеной. Мой нос улавливал стойкий, но едва уловимый волшебно-приятный запах, то ли цитруса, то ли ванили, я так и не поняла, чем пахло и откуда, но было ясно, что это тоже какая-то крутая система поддержки заданного благоухания.

Я заглянула за стеклянную перегородку из белого матового стекла и увидела её, спальню. Прямо посередине, не прижавшись ни к какой стене, а прямо посреди комнаты стояла огромная кровать, белоснежная как в люксе для новобрачных. В голове мелькнуло, что, пожалуй, не один десяток таких, как я, побывал здесь. «Но я же пью в семейном ресторане из общественных бокалов, и ем из общественных тарелок общественными же вилками, так что какая к чёрту разница?» — сказала я себе. Тем более, что в этом ресторане трепетно следят за чистотой — бельё дышало свежестью, новорожденные дети не спят на таких нежных и ровно выглаженных простынях, было ясно, что бельё меняли сегодня. А это уже выдало прислугу, которой в самой квартире не было, значит, она невидимкой существовала в специально отведённое время. В голове мелькнуло матерное слово и мысль о том, что Алекс очень не бедный человек, и это меня уже не на шутку смущало, обнажая факт ещё более значительной дистанции между нами. Кроме кровати и нежного, как облако, кремового ковра, в этой комнате размером с мой дом больше ничего не было. Одна из панелей стеклянной стены была сдвинута, открывая путь на террасу — именно отсюда и врывался свежий ветер с запахом дождя, прошедшего где-то далеко от нас, гуляя по всем лабиринтам звёздного жилища, колыхая белые шторы и наполняя жизнью это пристанище людей будущего. Я вышла на террасу, и моё дыхание перехватило: неописуемо красивый вид на город, лес и озеро открывался с неё, голубой бассейн с подсветкой, плетёные иланговые шезлонги, кресла — шары, кремовый мрамор под ногами.

Внезапно повсюду загорелись огни, стало ещё более обворожительно, появилось ощущение взлётной площадки для инопланетных межгалактических кораблей.

— Так красивее, — я услышала его негромкий голос.

— Да уж… ты живёшь красиво!

— Спасибо. Проект этого дома был моим дипломным проектом, прошли годы, и с большими доработками и изменениями не в лучшую, к сожалению, сторону, удалось всё же его воплотить в реальности.

Я подумала: «Чёрт, вот я глупая, могла сразу догадаться. Это уже намного лучше: он сделал проект дома — ему дали одну из квартир, и это совсем не делает его Рокфеллером, только хорошим архитектором». Мне стало легче, и я выдохнула:

— У тебя отличный вкус! А что удалили из проекта в итоге?

— Как всегда самое красивое и самое новое. Что будешь пить? — Алекс улыбался и смотрел на меня взглядом, от которого начинала кружиться голова.

— Куда ж ещё-то красивее!? А что у тебя есть?

— Ну… можно сделать мохито, да, наверное, любой коктейль можно, у меня там есть фрукты на кухне. Могу сходить вниз и заказать тебе чего-нибудь в баре.

— Ничего не хочу из бара, давай мохито.

Мы пошли в кухню, такую же огромную, как и всё остальное в этом необыкновенном жилище, и там, в этой кухне, всё было ещё круче, чем в остальном доме. Алекс заглядывал в ящики, они выезжали на причудливых механизмах от одного лишь касания его кисти, всё горело, светилось, услужливо выползало и уползало по малейшему проявлению его желания. Алекс всё делал ловко и быстро, а я смотрела глазами неандертальца: красота и новизна, техничность и удобство интерьера, необыкновенная просторность и одновременно уютная лёгкость его квартиры произвели на меня впечатление.

— Пойдём на террасу?

— Пойдём, там красиво.

Мы сели прямо на мраморные ступеньки, сохранившие тепло жаркого летнего дня. Я пила помногу и жадно, потому что, оказывается, очень пить хотелось, так что Алексу пришлось отдать свой бокал мне, я выпила и его. Мы сидели молча, оба не знали, что и как говорить, но я чувствовала, что он смотрит на меня, и в этом созерцании была магия.

— Хочешь, я сделаю тебе ещё?

— А где тут у тебя душ?

— В спальне.

И правда, в ней была какая-то космическая дверь. Я вошла в спальню, но увидела две таких двери. Открыла первую — длинный коридор с полупустыми полками и вешалками, редко где лежала аккуратно сложенная одежда. Ясно, это шкаф. Отрываю другую дверь и узнаю душ, тут же — гигантская ванна — джакузи, ещё дверь, очевидно в туалет, и стеклянные матовые стенки двери в душ, который, конечно, тоже противоестественно просторный, техничный и модный, как, впрочем, и всё остальное. Еле разобралась, как его включить, и, наконец, расслабилась под струями воды. Ну или мохито, вернее, двойная его доза, наконец, подействовал на меня, иначе, если эту пружину не отпустить, вряд ли я отдалась бы совершенно чужому мне человеку, особенно осознавая вопиюще-очевидную временность моего нахождения в этой квартире и его жизни вообще. На стеклянных полочках стояли его баночки с шампунями, гелями и не знаю чем ещё. Я стала их трогать и рассматривать, и мне это было безумно приятно: хотелось касаться его вещей, его жизни, его интимностей, и это магическим образом околдовывало меня.

(Sarah Blasko — All I Want)

Я закрыла глаза и подставила лицо воде, мне казалось, я смываю с себя все условности и ограничения, временно стираю память о своей семье, о ждущем меня дома не плохом и не хорошем муже, о скучающем по мне сыне. Я хочу этого, безумно хочу, потому что знаю, мне будет хорошо, очень хорошо, и вряд ли у меня в жизни будет ещё хоть один шанс познать всё это. У меня достаточно ума, чтобы понимать истинную ценность вещей. Главное, не сделать никому больно.

Внезапно чувствую на спине ладонь, скользнувшую вниз, едва касаясь кожи. Замираю, наслаждаясь, затем ощущаю такое же скольжение от плеч к запястьям…

Алекс мягко взял мою руку, медленно развернул её вверх, поднял и поцеловал запястье… Столько нежности и чувства было в этом поцелуе, что у меня закружилась голова, я всем телом ощутила свою красоту и сексуальность, невероятная уверенность в этом неизвестно откуда вдруг стала наполнять меня — замкнутое, закомплексованное, фригидное существо. Я повернулась и прижалась к нему, голая и мокрая. Ощущение моей полной беззащитности и открытости перед ним, касание его одежды к моей нагой коже было восхитительным и удивляет меня до сих пор, как самые простые вещи могут пробуждать такие чувства и такие эмоции.

Алекс целовал моё лицо и губы нежно, но уже страстно, я почувствовала его язык, и мне впервые не было противно, я ощутила всю сексуальность этой ласки, невероятно интимной, бесконечно возбуждающей. Очнулась от собственного стона, он тоже оторвался от меня, так как, видимо, не понял, что не так. Его губы припухли, глаза стали ещё темнее обычного, дыхание выдавало желание обладать, и, очевидно, весь мой собственный вид говорил ему о том же, потому что, он вдруг кинулся стягивать с себя прилипшую одежду, обнажив просто невероятно красивое тело.

Я была потрясена: его красота отрезвила меня так, что я застыла в оцепенении. Подумалось, сотни скульпторов работали над идеальным рельефом, формами, тысячи художников создавали восхитительный оттенок кожи. Трудно найти слова, чтобы передать те эмоции, в которых я утонула, увидев его обнажённое тело. Оно было прекрасно, неотразимо. Одновременно утончённое и мужественное, оно поражало и опьяняло своей красотой. Ни в глянцевых журналах, ни на подиумах, ни в голливудском кино нет таких тел. С левой стороны прямо под грудью был вытатуирован рисунок, угадывалось замысловато — сказочное дерево, и множество букв с завитушками, написанных как инициалы. Дерево будто околдовало меня, рука сама собой потянулась, чтобы дотронуться до него. Алекс накрыл мою руку своей ладонью и прижал её сильнее, так, что я почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Это биение увлекло меня, на мгновение мне показалось, что я частичка света в млечном пути, я ощутила каждым атомом своего тела невероятно сильное желание раствориться в нём, стать его частью. На самом деле, это происходило, и уже довольно давно.

Алекс приблизился, и наши тела соприкоснулись, вначале легко, не решаясь на нечто большее, лишь знакомясь и познавая друг друга, медленно, поступательно, затем плотнее, пока не сжались настолько плотно, что, казалось, нам обоим хотелось в ту секунду срастись кожей, подобно сиамским близнецам. Ощущение его горячего и сильного тела, его потрясающий мужской запах повергли меня в иное измерение, где пространство и время воспринимались иначе, где стыд и стеснение растворились в эфире желания и эстетического наслаждения мужской красотой.

Но было ещё кое-что, что поразило меня: обнимая его плечи и целуя его губы, я вдруг обнаружила странное и необъяснимое чувство, что обрела вновь нечто давно утраченное, моё, знакомое мне и ценное для меня. У меня не было ощущения близости чужого тела, чужого мужчины, и это было странно, ведь я не привыкла быть с многими, я успела познать только одного, а этот должен был стать лишь вторым. Вторым, другим, но отчего-то таким… не чужим!

Алекс взял меня на руки, и на огромной белой кровати, утопая в пряном запахе его кожи, растворяясь в космической музыке, я впервые стала его женщиной, восхитительной, нежной, сексуальной, возбуждающей, вдохновляющей, бесконечно желанной. Как прекрасно было ощущать всё это, я чувствовала, как дышу, как живу и проживаю каждое мгновение своего существования в этом мире…

Ни единого сожаления не было во мне о совершаемом. Я — строгая, правильная, замужняя пуританка, отдалась мужчине, который не был моим мужем, и, о ужас, была счастлива тем, что решилась на это.

(Hammock — Sinking Inside Yourself)

Разбудил меня яркий свет. Было около семи утра, но солнечные лучи заливали всю комнату, казалось, в ней было также светло, как и на самом солнце. Я щурилась и никак не могла открыть глаза, так же как и не могла привести свои мысли в порядок. Долго пыталась выстроить план действий, план своего «красивого и достойного ухода», но, то и дело спотыкалась об обрывки живых, трепетных воспоминаний о прошлой ночи, которые, то стыдили, то вновь возбуждали меня. Наконец, я абсолютно бесшумно села на кровати, голая, вся в солнечном свете, щурясь и пытаясь вспомнить, где мои вещи. Увидела Алекса: его бёдра были укрыты простынёй, а живот обнажён… тот самый, который сводил меня с ума прошлой ночью, совершенно плоский, смуглый, с тонкой кожей, которая нежно двигалась вместе с дыханием, а если присмотреться, то и едва заметно вздрагивала с каждым ударом его сердца. Немного тёмных волос, несомненно, были украшением этого мужественного и невероятно нежного участка его тела, изящной линией они увлекали взор ниже, туда где всё было скрыто простынёй, и, Слава Богу, потому что мне давно было пора домой…

«Конечно, в ванной. Мои вещи». Только я хотела тихонько скользнуть туда, а затем, как кошка, мягкими бесшумными лапками к выходу, как меня поймали за руку:

— Хочешь сбежать? А кофе? А душ? — он улыбался открыто, как ребёнок, и силился открыть глаза, приподнимаясь, но яркий свет ослеплял его. Алекс был смешной и бесконечно красивый в этом свете, полунагой, беспомощно ослеплённый, но чуткий и нежный. Я чувствовала, как меня накрывает всё больше и больше, и это к моему величайшему сожалению, была не только волна вожделения. Моё сердце билось так сильно, я испугалась, что он услышит его.

— Прими душ пока, я кофе сварю, консьерж обещал горячие булочки нам принести.

Конечно, душ я приняла не одна. Видимо, варка кофе оказалась не слишком увлекательным занятием для него, потому что не успела я разобраться с душем, как его рука уже нажимала на нужные рычаги и кнопки, нас совершенно внезапно со всех сторон и чуть ли не из-под земли обдало холодными струями, я завизжала от неожиданности, а Алекс со смехом сообщил, что это «утренний душ». Вода становилась тёплой, а его поцелуи жаркими и страстными…

Потом мы пили невероятно вкусный кофе с горячими воздушными круассанами и мёдом. Алекс всё время улыбался и целовал мои губы, и светился… светился счастьем, что совершено не было похоже на разовую встречу… Но меня поразило другое, то количество нежности, которое было в нём — безграничное, бесконечное, оно никак не вязалось с его мужественностью, в чём-то даже слегка брутальным телом и внешностью, с его уверенной силой и мощью, уникальной способностью покорять себе всё… Эта неординарная для мужской натуры мягкость максимально приближала его к существу, наделённому женской природой: именно эта неожиданная контрастность покоряла в нём больше всего. Казалось, он не был вовсе обременён гордостью за свою красоту, в нём не было и следа завышенной самооценки, самомнения, обязанного родиться в силу обладания внешностью настолько броской и влекущей, успешностью и удачливостью, так щедро балующими его в жизни.

Весь день мой мозг парил в туманности Андромеды, я ни на чём не могла сосредоточиться. Суп варился часа три, почта так и не была проверена, хоть и открывалась раз пять. Буквы не складывались в слова, а слова в предложения, веки закрывались, чтобы предать сознание воспоминаниям о моих новых, но таких волшебных ощущениях, но Алёша, как всегда, ныл и ныл мне в ухо, требуя внимания. А мне так хотелось быть наедине с собой! Так хотелось жить для себя, быть самой собой, мечтать, наслаждаться своими чувствами.

К сожалению, должность мамы не подразумевает выходных и отпусков: около пяти вечера, как только спала жара, мы вышли в парк с Алёшей, а мне пришло сообщение со смайликом — он улыбался мне. А потом ещё и ещё, смайлики строили мне рожи. Выждав около часа, и пересмотрев все его эмотиконы, я написала:

«А словами слабо?»

«Нет! Когда я увижу тебя?»

«Когда ты хочешь?»

«Сейчас. Нет, секунду назад. Нет, вечность назад!»

«Ммм… То есть я в прошлом?))»

«Только краешком, остальная часть тебя вся в будущем, на все 99,99 %)))))))))))))))»

Ловелас. Говорит со мной лисьим языком. Но я не поведусь на это.

Мы лежим на зелёной лужайке в парке, вечернее солнце нежно согревает нас, и только едва ощутимый ветер напоминает о приближении сентября. Алёша не слезает с Алекса, они борются, и не ясно, кто из них получает большее удовольствие. Я мучаюсь от тянущей боли моего предательства, совесть не даёт мне покоя, но эта картина, где чужой дядя лучше родного отца, смешивает уровни моего восприятия, я уже не понимаю, что хорошо, а что плохо, где добро и где зло… Наконец, сыну надоедает эта суперактивная игра, и он убегает на качели. Алекс в изнеможении лежит и смотрит на меня, а я… я давно не могу оторвать своих глаз от него…

Боюсь, он поймёт, как сильно нравится мне, стараюсь напустить больше непринужденности и тут же придумываю тему для разговора:

— Слушай, я же почти ничего не знаю о тебе!

— Как и я о тебе.

— Нам нужен блиц-опрос. Это самый быстрый способ составить представление о человеке.

— Спрашивай, — Алекс приподнимается на локте, готовясь к обстрелу моими вопросами.

— Твой любимый цвет?

— Коричневый.

— Мой тоже коричневый! Шоколадный! — я искренне воодушевляюсь, а он смотрит на меня, слегка улыбаясь, и едва заметно кивает головой, будто мысленно ставит галочку в невидимом списке…

— Твоя любимая музыка? — уже азартно спрашиваю я.

— Музыка из фильма про собаку Хатико.

— Мы смотрели Хатико, но я не помню мелодию, надо будет послушать!

— Твоя любимая музыка?

— Всё, что красиво, нежно и не слишком печально. Кое-что из классики, саундтреки к фильмам тоже люблю, ну и, как водится, все песни из советского кинематографа.

— Почему как водится?

— Все, кто родился и вырос в СССР, обожают советские фильмы и музыку к ним. Тебе этого не понять!

Он смеётся, потом говорит:

— Почему же не понять, мне тоже нравятся советские фильмы. Особенно про Д`Артаньяна и мушкетёров.

— Ты шутишь?

— Нет, — он улыбается так широко, что от его улыбки тепла больше, чем от вечернего солнца.

— Это же мой любимый фильм! Обожаю его с детства и все песни знаю наизусть!

Он снова едва заметно кивает, ещё один уровень пройден.

— Твои фильмы любимые какие? — снова спрашиваю я.

— Ну… многие! «Звёздные войны», «Назад в будущее», «Контакт» и всё, что связано с космической темой, много ещё других.

Теперь уже я мысленно ставлю галочки, ведь «Контакт» давно претендует на первое место в моём рейтинге, вместо мушкетёров, а космическая тема — самая моя любимая тема и в кино и в литературе!

Это сходство вкусов уже не смешит меня, оно пугает… А Алекс смотрит в самую глубину меня, и мне кажется, что скрыть от него ничего нельзя, практически невозможно. Я отворачиваюсь и тихо говорю:

— И что, Porsche твоя любимая марка машины?

— Да, — улыбается он. — Но, я думаю, не сложно было догадаться, раз уж я на ней езжу. Твоя какая?

— Тоже Porsche, — говорю я тихо и уже не верю, что существует что-то, в чём наши вкусы не совпадут.

— Что ты больше всего любишь? — спрашивает он.

— Чёрный шоколад и кофе. А ты?

— А я люблю смотреть на тебя и целовать твои губы…

Глава 5. Второе свидание

Алекс — нежный любовник, наверное, самый нежный и искусный на земле. Он знает толк в ласках, он эксперт в них. Он нежно шепнёт на ушко именно те слова, которые вы всю жизнь жаждали услышать, он так ласково погладит вашу кожу, едва касаясь её подушечками своих пальцев, что вы уже в изнеможении будете готовы отдаться ему, но ведь это только начало! Потом будут поцелуи, объятья некрепкие, ведь он никогда не обнимет крепко, он заставляет желать себя, хотеть больше, ещё и ещё…

Наше второе свидание случилось через пять дней. В тот день я сильно поссорилась со своей сестрой, оставляя ей Алёшу на ночь с просьбой прикрыть меня. Тогда мы договорились, что это будет последний раз, и я порву с порочной связью. Но для меня это был лишь временный компромисс, так как я не собиралась этого делать.

Алекс привёз меня в свою квартиру поздно, уже смеркалось. В этот раз было уже меньше неловкости… у него, а мне по-прежнему было дико дискомфортно, главным образом потому, что к этому моменту вовсю уже бесновалось то, что должно было быть моей совестью… Но не только! Теперь меня уже всерьёз заботило, что обо мне подумает сам Алекс. Дело в том, что я опять согласилась сразу же, как только он позвал меня, и это в корне противоречило и моим принципам, и моим привычкам. На самом деле, ночь, проведённая с ним, понравилась мне до такой степени, что я не могла ни о чём другом думать, кроме как о возможности повторения этого Чуда.

(Susie suh-robot Koch Here With Me)

Алекс смотрит мне в глаза долго, так долго и так глубоко, что мне уже кажется, будто он хочет загипнотизировать меня, но я знаю, что это не так, он общается таким образом, он настраивает меня на одну с собой волну. И эта его улыбка, которая лишь слегка, которая и не улыбка даже, а нечто воздушное, лёгкое, как семена одуванчика, делает его непохожим на просто человека, на просто мужчину, но на кого-то необыкновенного, отличающегося… от нас, от всех остальных…

— Когда у тебя были… месячные? — робко спрашивает он.

Мои глаза, по-видимому, слишком сильно расширились от шока и удивления, в которые поверг меня этот вопрос, потому что он тут же добавил:

— Мне нужно знать, что делать дальше….

— Сегодня можно…

— Хорошо, — мягко улыбается. — И ты не бойся меня, ладно? Я здоров полностью. Убедился в этом сам прежде, чем прикоснуться к тебе…

Я думаю: «Господи! Что он говорит? Прежде, чем прикоснуться… ко мне?!», а Алекс тем временем медленно укладывает меня в свою постель, каждое его движение пронизано грацией и волшебной медлительностью, соткано из намёков и едва ощутимых прикосновений…

Я лежу у него на руках, словно ребёнок у своей матери… Моя голова покоится на его согнутой сильной руке, другая его рука исследует меня: большой палец, нежно касаясь моей кожи за ухом, медленно, неспешно, изучающе, обводит контур моего лица до подбородка и скользит вниз, к шее, обхватывая её уже всей ладонью, сладко проводит по ней почти до груди начатую ранее линию… Взгляд его прикован к ней, в глазах — наслаждение, и утоляемая сейчас, в эту секунду, невероятная, накопленная ранее, жажда познания, прикосновений, жадный интерес к каждому моему изгибу… Его кисть взлетает над мои лицом, и указательный палец также медленно, будто наслаждаясь, повторяет силуэт моих бровей… Мои глаза закрываются, эти исследующие ласки его нежных пальцев растапливают меня… я уже не помню о стыде, о скованности, о его вопросе…

Его нежная, пахнущая ванилью ладонь ласково гладит мою щёку, и вновь его палец касается моего лба, я открываю глаза, но он не останавливается в своём исследовании, медленно повторяет контур моего носа и спускается к моим губам, касается их, и теперь только его глаза смотрят на них. Я вижу, как зрачки его расширяются, отчего взгляд становится темнее, тяжелее, дыхание учащается, его собственные губы инстинктивно раскрываются, и я схожу с ума от их неповторимо влекущей трепетности и нежности в своих очертаниях… Его пальцы осторожно касаются моих губ, исследуя их мягкость, их податливость, обводя их… От волнительных прикосновений они также раскрываются, и в это мгновение взгляд моего любовника тяжелеет ещё больше, настолько, что сам он не может уже сдержать натиск своих желаний…

(Deep In You — TAWk)

Он целует меня, но не страстно, а нежно, едва касаясь своими губами моих, только трогает их, и я едва ощущаю его дыхание, оно пока сдержанное, неторопливое, неуловимое. Его губы скользят по моей щеке ниже, к шее, они блуждают по моей коже, эти губы, они словно бабочки порхают с места на место, и я уже ощущаю всем телом волну, растекающуюся из точки, сосредоточенной где-то в районе живота…

Алекс чувствует это, резко останавливается и смотрит на меня, он изучает, исследует мои реакции, и его взгляд словно углубляет меня ещё больше в потоке эмоций. Кончики его пальцев медленно, неспешно проводят линию по внешней стороне моих бёдер от колен к талии, и мои ноги будто существуют отдельно от моей воли, они сгибаются в коленях и норовят раздвинуться, но я всё ещё в состоянии сжимать их…

Внезапно он говорит очень тихо и очень трепетно:

— Когда будешь готова принять меня, просто скажи «Алекс»…

Я киваю, потому что, кажется, у меня парализовало язык, и думаю о том, смогу ли произнести эти пять звуков вообще…

А он, тем временем, продолжает свои касания, они едва ощутимы, и именно это и делает их такими волнующими, он будто дразнит меня, и это подразнивание совершает с моей фригидностью немыслимое, я чувствую, как моя сексуальность появляется на свет, вот она, кажется, уже протёрла свои глаза, и пока не может понять, где она, и что с ней, мой разум возмущён, он не согласен, пытается удержать мои бёдра на месте и желательно в сомкнутом состоянии, но похоже, ему не выиграть этой войны…

Таких ощущений, настолько сильного сексуального желания я не испытывала ещё никогда в своей жизни, а ведь он ничего особенного не сделал ещё, он только касается меня, при чём так, будто это и не касания вовсе, а лишь мои мечты о них… Со мной происходят невообразимые метаморфозы, я сама в ужасе от своей похоти, я впервые обнаруживаю и познаю её…

Он снова останавливается и снова смотрит изучающе, и этот его взгляд я не в состоянии вынести, закрываю глаза и шепчу «Алекс»… Мои чёртовы бёдра предают меня, и он делает то, о чём я попросила его, делает настолько восхитительно, в таком немыслимо растапливающем меня темпе, именно моём темпе, что мне кажется, слаще этого и нет ничего на свете…

Всё позади, я пытаюсь прийти в себя, усилием воли призываю сознание вернуться в моё грешное тело, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но его ритм восстанавливается, делается ровнее, я открываю глаза и вижу Алекса, он смотрит на меня лукаво и выжидающе. И сразу же, как только я обретаю способность внимать, он спрашивает:

— Ещё?

Конечно, нет! Приличные девушки скромно удаляются после такого уже итак чрезмерно бурного свидетельства позорно-похотливой сущности. Я открываю рот, чтобы произнести уверенное и безапелляционное «НЕТ», но мой рот почему-то говорит «Да!»… Я и сама не понимаю, как это произошло!

(Banks — Waiting Game)

Алекс улыбается, на этот раз чуть более, чем слегка… Приближается ко мне и целует, теперь с чувством, прижимаясь своими губами настолько страстно, что мне кажется, эта волна сейчас опять накатит на меня и вот-вот затмит мой, размякший ещё после предыдущего раза, разум. Затем он отрывается и снова ищет мои глаза, его карий взгляд так прекрасен, так глубок, мне кажется я тону в нём, меня уносит всё глубже и глубже… Он не отводит его до тех пор, пока я окончательно не погружусь в состояние невесомости… И снова его губы опускаются на мою шею, теперь их прикосновения иные, более глубокие, это уже не прикосновения, а нежнейшие ласки…

Жажда соития вновь накатывает на меня, и я зову его: «Алекс!». Но он отвечает шёпотом, улыбаясь и не поднимая головы «Ещё рано…», его губы спускаются ниже, они ласкают плечи, они ласкают руки, они целуют живот и поднимаются выше, и вот он впервые в жизни касается моей груди, он не делал этого ещё ни разу, он не трогал её и, кажется, даже не смотрел… Теперь его губы, его невероятно нежный рот совершают нечто невообразимое. Нет слов, чтобы передать то, что я при этом испытала, мне кажется уже, я не успею закричать «Алекс», но он об этом знает и уже делает то, о чём я только успела подумать, и на этот раз ещё восхитительнее, чем в прошлый, ещё более страстно и чуть более интенсивно… Эти его толчки это нечто… нечто невыразимо долгожданное, желанное, они мне нужны сейчас так, как задыхающемуся глоток воздуха, и он даёт мне его… и ещё, и ещё…

Я в полной, полнейшей прострации, моё сознание не желает ко мне возвращаться, я задыхаюсь, и с большим, нет с огромным трудом пытаюсь сосредоточиться, открываю глаза, но мне кажется, у меня что-то со зрением, никак не могу прояснить картинку. Наконец, мне это удаётся, и снова его глаза, лукавые, довольные, почти триумфальные, и опять тот же вопрос:

— Ещё?

— Да!

Боже мой, кто это с ним разговаривает? И почему голос похож на мой?

Мой сексуальный Бог встаёт медленно и грациозно, его движения так плавны, что сами по себе сводят с ума. Моя рука в его руке, и он не ведёт, а именно увлекает меня за собой, мы направляемся в душ, но мои ноги едва слушаются меня…

Тёплая вода приводит меня в чувство, я начинаю трезво смотреть на мир вокруг и вижу его тело… Боже мой, как оно прекрасно, зачем он показывает мне его? Разве он не знает, что делает со мной это созерцание, мне уже не нужны будут его ласки, я уже итак в том состоянии, когда достаточно просто видеть, чтобы быть на грани… Но, Алекс снова проникает в мои глаза, пользуясь моментом, пока со мной ещё можно контактировать, пока я вменяема…

Затем лишь небольшим движением своей кисти, лишь намёком на него, он разворачивает меня лицом к стене. Он сделал это так легко, что я почувствовала себя воздушным шариком в его руках, лёгким, почти невесомым, и таким податливым, понимающим все его призывы, все его повелевания…

Тем же, едва уловимым жестом его рука убирает мои волосы на бок, обнажив затылок, затем проводит всей ладонью по спине, и я уже в трепете…. Но это только начало, я чувствую его горячее дыхание у себя на затылке, и не пойму, что происходит, это настолько приятно, что я всерьёз задаюсь вопросом, что там у меня? Ведь я пока ещё в состоянии думать… Но это ненадолго, потому что его губы и язык уже терзают это место, и по моей коже рассыпается бисером неизведанное до этого момента ощущение, что-то вроде покалывания, но пропитанного невероятным сексуальным возбуждением, мне настолько хорошо, что я хочу забыться в этом ощущении навеки… Но я сегодня не я, а всего лишь моё тело, и оно требует иного, требует почему-то моим голосом, оно стонет «Алекс!», и получает желаемое:

— Обопрись на мои руки, — тихо говорит он, но я медлю, потому что очень туго соображаю, и смысл того, что он хочет с большим трудом доходит до меня.

— Не бойся, — настаивает он шёпотом, — тебе понравится, я обещаю!

И, видимо, уже не возлагая надежд на мою понятливость, он делает всё сам, поднимает мои руки и укладывает их на свои, упирается в стену и приподнимает меня, совершая наконец то, о чём я его просила и… происходит нечто невообразимое… Я не знаю, куда он там попадает, но меня поглощает немыслимое наслаждение, оно потрясает меня, сводит с ума, мне кажется уже, что я и не человек вовсе из плоти и крови, я бешеный поток энергии, рассекающей пространство на части, разрывающей его на куски, разбивающий на осколки… Я даже не могу отличить конечную точку от того, что было до этого, это безудержный поток сильнейших ощущений, невыносимо сладких, невозможно вкусных, и я жадно поглощаю их…

(Passion Pit — Constant Conversation (St. Lucia Remix))

Долго не могу прийти в себя, и смутно помню, как Алекс буквально поймал моё обессилевшее тело, норовившее рухнуть на белый мраморный пол, затем его объятия и поцелуи… Как очутилась снова в постели не помню… Там провал, наверное, он отнёс меня…

Когда сознание вернулось ко мне, я долго пыталась сообразить, что это вообще было. Не сразу, а очень существенное время спустя, я, наконец, наткнулась глазами на Алекса — он лежал рядом, уложив голову на руку, и с наисладчайшей улыбкой созерцал моё пробуждение. Когда мой осознанный взгляд коснулся его взгляда, он снова произнёс это слово:

— Ещё?

И я не знаю, что за сволочь ответила ему «Да!», потому что к этому моменту, я ослабла настолько, что мне едва хватало сил думать и понимать…

Алекс снова улыбнулся, на этот раз с оттенком таинственности, затем встал и ушёл. В комнате уже было почти совсем темно, я соображала действительно с трудом, мне казалось, я не проживаю эти секунды в этой спальне, а плыву в какой-то реке тишины и умиротворения, это состояние настолько прекрасно, состояние эйфории, состояние потерянности, полузабытья и… счастья, именно счастья, всепоглощающего, бесконечного… В моём, размякшем от наслаждений сознании, витала лишь одна мысль: «Господи, как это прекрасно! Как же это прекрасно!.. как… прекрасно…».

Сознание понемногу, очень медленно возвращалось, и я задалась вопросом: где он?… Из кухни доносились едва уловимые звуки ножа, разрезающего что-то на стеклянной доске… Я подумала: как хорошо, что темно, теперь он не будет видеть меня, и мне не будет так стыдно смотреть ему в глаза… Да! Мне уже было стыдно, очень стыдно за то, что так бурно реагировала на него самого и на его ласки, и за эти, чёрт возьми, «Да», которые и не мои вовсе, я не знаю, кто это с ним разговаривал, но точно не я, и плевать, что это был мой голос, всё равно не я…

Вдруг вижу его, он совершенно голый расхаживает по своей квартире с этой своей невыносимой грацией и плавностью, и его абсолютная бесстыдность в плане своей наготы, эта свобода, она тоже сводит меня с ума и… возбуждает! Это просто невероятно! Я, которая всю жизнь «зажатая пружина», которой чтобы расслабиться нужно проделать огроменную работу над собой, свершить титанический труд, для которой такое простое явление как «оргазм» — это нечто в подарочной упаковке, которое случается с четверга на пятницу в маков день… И вот она я, прихожу в экстаз от созерцания чужого мужчины, поражающего меня своей уверенностью и свободой от всего, от предрассудков, от рамок, от стыда, от зажатости, от пределов и ограничений… Алекс раскован абсолютно, у меня возникает чувство, будто он живёт в совершеннейшей, полнейшей гармонии с самим собой и своим телом.

Вскоре мой любовник появляется в спальне, в руках его свечи, много свечей, некоторые уже зажжены, он расставляет их на полу и у нашего изголовья, другие зажигает друг о дружку и продолжает расставлять. Их так много, что возникает ощущение звёздного неба, в комнате снова светло, он сможет опять без труда разглядывать меня. Мне делается жутко, и я прячусь от него под простынью, лихорадочно придумывая, как бы мне отказаться от этого «Да!», сказанного, повторяю, и не мною вовсе!!! Нет, не то, чтобы я не хочу, я хочу и очень даже, особенно, если думаю о том, что до сих пор всё было по нарастающей, то что же ждёт меня впереди… Господи, страшно представить… Но дело ведь не в этом, мне до безумия стыдно, ведь он уже, наверное, подумал, что я ни разу не удовлётворённая, остервенелая донельзя, безумная женщина! А ведь это не правда, ни разу не правда, всё у меня хорошо! Ну, честное слово! Просто… просто… Ну, захотелось мне новых ощущений, в конце концов, у всех же есть определённая доля порочности…

Он снова входит в спальню, а я ещё не придумала, что сказать ему, и у меня уже, если честно, нет надежд на свой разум, поэтому я просто, я просто сдаюсь…

(Ta-Ku — I Miss You (Tommy Jacob Remix))

Алекс смотрит на меня ласково, кажется, он даже всё понимает, но обратного пути нет, ведь я сказала «Да». В руках у него огромное блюдо с заботливо почищенными и порезанными фруктами, он ставит его на пол, ложится рядом со мной и целует в губы, и с этим поцелуем я получаю глоток вкуснейшего вина, по вкусу напоминающего нежнейшие полусладкие белые вина вроде Chardonnay, но я знаю, это нечто не той ценовой категории, ведь вкус немыслимый.

— Хочешь ещё? — спрашивает он мягко.

— Нет, — отвечаю я, вино правда волшебное, но мой мозг уже запрограммирован только на «Нет», я наладила с ним связь, наконец. И за ещё одно любое «Да» будут репрессии… Жёсткие…

— Тогда, тебе придётся накормить меня, — говорит он лукаво, — я совсем выбился из сил!

С этими словами он поднимает блюдо на постель, затем аккуратно берёт какой-то фрукт, по вкусу это был ананас, или может манго, и даёт его мне. Затем прижимается губами и забирает ловким лёгким движением своего языка, буквально смахнув его, так, что я даже толком ничего не почувствовала, но от этого его деяния впала в экстаз…

Мне пришлось кормить его таким образом довольно долго, при этом я и сама умудрилась насытиться, но к концу этого ужина, моё тело уже пылало нечеловеческой страстью! Вроде бы ничего особенного, но то, что он принимал пищу из моего рта, это слияние губами, языками, это совместное питание окончательно взломало последние оставшиеся мои замки…

Но было ещё кое-что: всё это время Алекс смотрел на мой рот, и это был не просто взгляд: на моих глазах на его лице разгоралось и разогревалось желание, я поняла, что его возбуждают мои губы, и то, что за ними, вероятно, тоже, и это осознание, оно творило со мной невозможные вещи, какие-то неизвестные ранее энергетические потоки циркулировали в моём теле, разнося по венам, клеткам, атомам то самое желание, о котором так много говорят и много пишут, но о котором я и понятия не имела до сих пор…

Мои руки, похоже, тоже восстали против меня — они обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в его волосах… О Боже, его волосы, это нечто наивосхитительнейшее… Их запах и мягкость сводят меня с ума, я не могу перебороть желание сжимать их, пропускать между своих пальцев снова и снова, мне отчаянно хочется потянуть его за них, но я, конечно же, не смею…

Алекс мягко снимает с себя мои руки, заводит их за мою же голову — у него иные планы, похоже, на этот раз он намеревается получить наслаждение сам и каким образом! Он начинает жадно вдыхать мои ароматы… Его стремление насладиться мной повергло меня в очередной экстаз, но я уже понимала, что это будет, очевидно, последний раз, так как он явно настроился сам на удовольствия.

Я ощущаю его губы у себя на шее, где-то у основания волос, он страстно затягивает носом их запах, а язык его, тем временем, чувственно пробует мою кожу на вкус, лаская её так нежно и так сладко… Затем он вдруг резко отрывается, и через мгновение я уже чувствую его горячее дыхание у своего запястья… Алекс целует его нежно, долго, словно специально медлит, дразня меня, ведь дальше, я догадываюсь, будет нечто особенное… Его губы и язык невероятно возбуждающе целуют кожу моей руки с её внутренней стороны, медленно продвигаясь от запястья к локтю и дальше, и когда его губы касаются нежной кожи моей подмышки, он с жадностью вдыхает её запах, при этом внезапно я слышу лёгкий, едва уловимый стон наслаждения… Его губы творят там нечто невероятное, но не сами эти ласки возбуждают меня, а реакция его самого на них…

Реакция эта не была даже необычной, а скорее не совсем нормальной, как подумалось мне тогда, потому что когда он с очевидным усилием оторвался от этого моего не самого изысканного места, взгляд его был затуманен, а сам он почти задыхался от настолько сильного возбуждения, вопиюще очевидно написанного на его лице, что мне даже показалось, он вот-вот развернёт меня в мою самую нелюбимую позу и просто изнасилует…

Но нет, очень скоро взгляд его прояснился и снова поймал меня, но в этот раз, уже остывший немного, не изучал, а наслаждался, он буквально смаковал меня глазами, от чего мне самой делалось невыносимо похотно…

Затем он стал целовать меня всю, и это были другие поцелуи, это были поцелуи для него, страстные, ненасытные… Они одновременно ласкали моё тело, доставляя мне немыслимое удовольствие, и несли наслаждение ему, как явственно и недвусмысленно следовало из его сдавленного дыхания, мне всё время казалось, что ему не хватает воздуха, так жадно и так глубоко он дышал… Я осознала только в тот момент насколько необыкновенно страстный любовник этот невероятный Алекс…

Непреодолимая, мощная сила, невиданная мною доселе, заставляла меня желать его так бурно и так жадно, что мои бёдра предательски распахнулись ему на встречу. Сдерживая всеми своими силами рвущийся из меня крик, я всё же тихо, настолько, насколько это было возможно, позвала его, но он и не думал меня слушать, он ещё не получил «своё»…

«Своё» это то, что я терпеть не могу… «Своё» — это то, что у меня между ног, он хотел познать это и сделал. Сделал до такой степени потрясающе, что мне не нужно было уже кричать «Алекс», всё итак случилось. Но зря я рассчитывала, что он отстанет, нет, он продолжал в том же духе до тех пор, пока я снова не произнесла его имя, и лишь тогда только он послушал и… насытился мной в полнейшей степени, иначе это не назовёшь. Похоже, мой любовник долго терпел, ублажая меня, такой горячности и ненасытности я от него не ожидала. Своими мощными ударами он словно поднимал меня выше и выше на пьедестал наслаждения и на этот раз мы поднялись туда вместе, одновременно, ровно так, как и пишут в любовных романах.

В общем, невозможное возможно, как выясняется. Пять оргазмов подряд… Для меня это даже не рекорд, это нечто из области фантастики. Я думала всегда, что не так устроена, как нормальные люди, что что-то не так срослось в моём мозгу… ну или в моём теле… Я стремилась исправиться, читала литературу, хотела уже сходить к сексологу… Выходит, не было просто достойного маэстро, способного и готового извлечь из меня эту музыку, музыку сексуальности, музыку чувственных наслаждений…

Когда я в очередной раз пришла в себя, совершенно уже опустошённая, то к своему удивлению снова обнаружила его лицо над своим и снова с тем же вопросом. Но на этот раз мне уже хватило ума ответить целомудренное «нет», он ласково поцеловал меня, совершенно не тем способом, каким делал это раньше, обвил своими руками и мы оба мирно уснули, почти как… супруги…

(Tom Odell — Another Love (Zwette Edit))

Утром меня разбудили странные манипуляции с моими руками, я открыла глаза и увидела Алекса, целующего мои пальцы.

— Что ты делаешь?

— Целую твои руки.

— Почему руки?

— Потому что в них больше всего нервных окончаний. Потому что мне нужно разбудить тебя. Потому что твой кофе уже остыл, и потому, что мне нужно уже уходить на встречу. Я оставил тебе записку и ключи, но подумал, что не могу уйти, не попрощавшись, и вот я прощаюсь, — и он целует меня в губы.

Я просыпаюсь окончательно и вижу, что Алекс, стоящий на коленях у кровати, одет в серо-бирюзовую футболку и трикотажные штаны, это, очевидно, его домашняя одежда, и выглядит он в ней невыразимо трогательно, контраст его сексуальности и этой одомашненности рождают в моём сознании необъяснимое тепло…

— Сколько у тебя ещё есть времени?

— Полчаса где-то, — мурлычет он, целуя мою ладонь, его веки закрываются от переполняющей его нежности…

— Тогда я успею в душ ещё. Я быстро, — стараюсь вернуть его в реальность…

— Не спеши, побудь ещё… Может, я быстро закончу с этой встречей, дождёшься меня? — его голос так ласков, так мягок, что мне и в самом деле теперь совсем не хочется уходить…

— Нет, мне нужно домой.

— Да, конечно, — глаза его грустнеют.

— Подбросишь меня до центра, хорошо?

— Я отвезу тебя домой, потом поеду на встречу.

— Успеешь?

— Подождут, — отвечает он строго, и снова целует мои пальцы, глядя при этом мне в глаза.

Я улыбаюсь ему, и его настроение поднимается снова.

Выхожу из душа и вижу Алекса в тёмно-синем костюме в едва заметную тонкую полоску, белая рубашка с раскрытым воротом делает его ещё более мужественным, его буйные волосы слегка приглажены, и выглядит он исключительно по-деловому.

— Ты похож на директора, — говорю я.

— Кажется, им я и собираюсь стать, если сегодняшняя встреча пройдёт гладко, — улыбается он, приближается ко мне и нежно целует в губы, затем в шею, зарывается носом в моих волосах, сладко вдыхая их запах…

Тот день и в самом деле имел огромное значение в его карьере, с того дня и начался его стремительный, почти вертикальный полёт в бизнес-пространстве, но узнаю я об этом уже многие годы спустя.

Глава 6. Открытие

Вот вам простейший тест на влюбленность: если, проведя четыре-пять часов без вашей любовницы, вы начинаете по ней скучать, значит, вы не влюблены — иначе десяти минут разлуки хватило бы, чтобы ваша жизнь стала абсолютно невыносимой.

Фредерик Бегбедер

Мы встречались так часто, как это только было возможно, мы почти жили те месяцы вместе: я использовала все мыслимые предлоги, чтобы проводить ночи с любовником. Родители и старшая сестра методично давили на меня, требуя прекратить всё это — о моём увлечении знали уже все, кроме моего мужа. О чём он только думал, я до сих пор понять не могу. Наше взаимное отсутствие интереса друг к другу скрыло нескрываемое, спрятало его под толстым слоем безразличия.

Дело в том, что мой муж Артём — игрок. Нет, к счастью, не азартный. Он живёт в виртуальном мире. Все его заботы, помыслы и устремления ограничены рамками компьютерной игры под названием LineageII, в которую он играет всю ночь, а потом спит до обеда. Дома у него нервная и злая жена, ребёнок с проблемами, требующий внимания и заботы, а в виртуальном мире он — предводитель клана в белых доспехах. Но и это не всё, у него есть ещё и виртуальная жена, и они даже сыграли в своём нереальном мире свадьбу. Самое смешное то, что за грудастой нимфой вполне может скрываться лысый дядька из какого-нибудь Устьпендюйска.

Но несмотря на всё это, угрызения совести мучили меня жёстко. Проблемой было смотреть мужу в глаза и говорить с ним. Иногда мне казалось даже, что он всё знает: в каждом его слове, в каждой фразе я пыталась уловить намёк на это. Ожидание приближающейся катастрофы зажало меня тисками и не отпускало. Но Артём не знал. И мы не баловали наше брачное ложе интимом месяцами, так повелось давно, появление в моей жизни Алекса было не причиной, а скорее следствием этого. И мне не нужен был секс, это точно, я не ощущала потребности в нём. Меня, как оказалось, мучил не сексуальный голод, а жажда любви, ласки. Алекс… Алекс… Алекс — это существо, созданное из нежности и пылкости, осыпало меня поцелуями, словно благословениями, его объятия наполняли энергией, теплом, счастьем. Тем не менее, слово «любовь» не прозвучало между нами ни разу. Ни одного.

Отношения с Алексом строились исключительно на сексе. По крайней мере, тогда это выглядело именно так. Наши первые совместные ночи были восхитительными, но далеко не лучшими. Спустя пару недель он стал проявлять изобретательность, и очень скоро я поняла, что он профессионал в этом хитром деле, скорее даже виртуоз. Страшно было думать о том, что позволило ему достичь таких высот в подобном искусстве. Однажды я решила, что пора предвосхитить его дальнейшие продвижения и сказала:

— Мои пределы уже достигнуты. Дальше нельзя. Тебе придётся найти себе кого-то более раскрепощённого.

Тут он посмотрел на меня как-то очень странно, настолько странно, что мне стало не по себе. Я ещё ни о чём не думала, но что-то сильно скрытое в моём подсознании почувствовало это каждым своим фибром. Это было впервые. Впервые стала допустимой мысль о том, что его интересует нечто большее, нежели секс.

Да! Я ханжа и циник. Но в своё оправдание могу с чистой совестью сказать, что не всегда была такой — жизнь поработала над моей огранкой. Зачем я пошла к Алексу в самый первый раз? За сексом? За ним, но скорее из любопытства, чем из желания. В то время я понятия не имела, что это такое «хотеть секса», только в теории. Чего я действительно хотела, так это посмотреть на этого жеребца без одежды и узнать, возможно ли в постели нечто иное, чем то, что я уже знала, то есть, почти ничего…

Оказалось, что возможно. И это самое «возможно» откроет мне целый мир, замечательный, сказочный, потрясающий. Моё сознание было затуманено и одурманено этим открытием, я теперь парила по жизни, а не ломилась ледоколом по ней. За этими переживаниями я не сразу заметила, что Алекс давал мне нечто гораздо большее, нежели феерический секс, и это «большее» ёмко умещается в одном лишь лёгком невесомом слове «ласка»… Он ласкал меня, он нежничал, он окутывал теплом, и не только во время секса, но и после него, без него, когда мы просто встречались мимолётом выпить капучино в кафейне после моей йоги, или намеренно пересекали свои пути и графики в одной городской суетливой точке. Не сразу, но осознание того, что я бегаю к нему не за сексом, всё таки пришло.

Как бы ни было мне больно это признавать, «пирожное» давным-давно превзошло себя, и те супружеские проблемы, которые успешно игнорировались мною на протяжении последней пары лет, явственно обнажились: не было у меня тепла и мужней ласки, и секса не было, но без последнего я и не страдала, а вот с первыми двумя пунктами было гораздо сложнее, ох как сложно! Я ужаснулась, а ужаснувшись, обнаружила, что теплею, оттаиваю, начинаю издавать ароматы, а в серо-белых графических тонах моего восприятия стали появляться краски с преобладанием розового и голубого…

Физиология

Этот фрагмент пишу одним из последних, поскольку, в силу своей бесконечной зажатости и стыдливости, до самого конца не решалась завести об этом речь, но, в конце концов, картина не будет достаточно полной без именно этой детали. Гораздо легче даже написать о том, как всё было в первый раз, во второй, сразу после того-то, или прямо перед тем-то, но совсем сложно говорить о физиологии.

Люди выбирают друг друга и создают пары по велению сердца, которое (веление, а не сердце) наука уже успела разложить на гормоны и аминокислоты, под влиянием коих и принимаются романтические решения. Иными словами всем процессом руководит химия. Психологи же утверждают, что в основе любовных отношений лежит психологическая совместимость. Но есть также ныне официально признанная наука сексология, которая несёт нам просветление в вопросах физиологии акта любви.

Как часто, или же задумывались ли вы вообще когда-нибудь, какую роль в отношениях играет физическая совместимость?

Когда-то очень давно, как раз в то самое время, когда в наших с Артёмом отношениях назрел, наконец, интим, но ещё до его свершения и до шокирующего известия о том, что я беременна, мой будущий муж, который, как и все юноши, проявлял гораздо больший интерес к исследованию темы секса, поведал мне о том, что, оказывается, внутреннее устройство женщины с течением времени подстраивается под внешний инструмент мужчины, создавая в итоге идеальную пару. Но на это требуется определённое время, поэтому только у верных друг другу партнёров, сохраняющих долговременные отношения (читай супружеские), возможна полная гармония в сексе и защита от проблем, связанных со здоровьем.

Я подумала: «ого! как он много знает!», но не догадалась, что это была элементарная подготовка. Артём, высоченный, почти под 2 метра ростом, сложенный скорее мужественно, нежели астенически, был в том самом интимном месте большим, гораздо больше, чем следовало бы. Зная об этом, ведь мальчики всегда интересуются размерами, он стремился меня подготовить и сгладить, таким образом, возможные недоразумения. Конечно, теперь я понимаю, что он старался и в самом процессе, но мне всё равно было очень больно, особенно в первый раз, ведь в определённые моменты накала мужчины всё равно теряют контроль над собой, и им хочется большего, хотя вернее тут будет сказать «более глубокого». С течением времени, конечно же, как он и говорил, ситуация улучшалась, а после родов так и вообще боль пропала и, наконец-то, я могла расслабиться, но только в одной единственной классической позе, потому что во всех остальных всё равно мне было больно. Не трагично, но больно, а страх и ожидание этой потенциальной боли никогда не давали мне возможности понять и познать всю магию полноценного секса.

Мысль о физиологии посетила меня совершенно внезапно где-то уже после пятого свидания с Алексом: он исключительно подходил мне. Более того, если учитывать те ощущения, которые дарил мне его… «орган», а это было райское пение птиц, порхание бабочек, журчание живительного ручья и невесомая звёздная пыль, он был создан для меня, лично для меня и в любой позе. Как бы этот парень не вертел меня, ощущения всегда простирались в диапазоне «невероятно, непревзойдённо, фантастически, феерически и незабываемо приятно». Хотя мне и тяжело говорить на эту тему, не буду ханжой и признаю: он был поменьше, вероятно совсем на ту самую малость, какая и мешала мне, но при этом был именно таким, какой и нужен был мне, чтобы доставить весь максимум удовольствия. Не стану скрывать, я пыталась сравнить, чем они отличаются, и это было не так трудно, ведь Алекс совершенно бесстыдно мог расхаживать по своей квартире в чём мать родила, да и вообще никогда не стремился прикрываться, настолько он был уверен в собственной неотразимости. И вот визуально я никаких отличий не заметила, то ли у него был какой-то особый секрет по пользованию этим инструментом, то ли он действительно был меньше на ту самую малость, которую глазами и не увидишь…

Но факт остаётся фактом: в плане физиологии и анатомии мы подходили друг другу, как две эксклюзивные детали, примерно так же, как наши голоса сливались в один, дополняя друг друга.

Глава 7. Испания

Наиболее достойные любви наиболее несчастны в ней.

Этьен Рей

(Raised By Swans — Old Fires)

В середине сентября Алекс сказал, что хочет показать мне Испанию, родину своих предков. Что тут говорить, это было очень заманчивое предложение, ведь я давным-давно мечтала побывать в «Раю на земле»[1], а Алекс об этом знал. Мне снова пришлось врать мужу, я сказала ему, что Алёше назначили отдых у моря, это поможет нам пережить зимние простуды с наименьшими потерями для его бронхов, а в Испании воздух пропитан хвоей и это вдвойне полезно… Муж согласился, только он не знал, что лечиться мы едем не вдвоём, а втроём… Вот это враньё было самой омерзительной частью моего романа с Алексом. Но, как известно, какая же бочка мёда, без ложки дёгтя, так что…

Мы прилетели в Испанию ночью, самолёт приземлился в Барселоне в аэропорту Эль-Прат, и это было невыразимо захватывающее зрелище, ведь этот волшебный город вытянут вдоль моря, и ночью из самолёта тысячи или даже миллионы городских огней, порт, виадуки, ярко-синяя горящая башня Акбар, подсвеченные соборы Тибидабо и Саграда потрясли моё эстетически восприимчивое сознание своей немыслимой красотой. Барселона оказалась городом моей мечты: готические здания, маленькие балкончики, уставленные причудливыми растениями, улицы, вымощенные гранитной плиткой, восхитительный по своей красоте порт, заполненный круизными лайнерами, яхтами принцев и нефтяных магнатов, лазурное море, кристально чистое даже в порту, и солнце такое тёплое, ласковое и нежное в сентябре. Барселона покорила меня навсегда, и увидела я её благодаря Алексу. А он светился, так светился, что мне казалось уже, с него вот-вот начнёт слетать золотая пыль…

Мы гуляли по городу, держа Алёшу за руки, и люди, скорее всего, думали, что мы семья… Похоже, именно это и нравилось так сильно Алексу, ведь он в Испании был далеко не впервые. Он знал Барселону так хорошо, будто это был его родной город. Мы обедали в самых невероятных местах и дегустировали наивкуснейшие блюда и вина, и владельцы этих мест знали Алекса по имени и тепло улыбались ему.

Я спросила его, почему он чувствует себя в этом городе так, будто он у себя дома. Он ответил улыбаясь:

— Моя мама из этих мест!

И я испугалась, что он захочет нас познакомить, чего так и не произошло. Несостоявшееся знакомство было с одной стороны облегчением для меня, ведь я совсем не тот человек, которого стоит знакомить с мамой, но с другой, теперь было очевидно, что Алекс отводит мне ту же роль в своей жизни, что и я сама себе — временной игрушки в его руках. Моя привычка не зацикливаться на плохом выручила меня и на этот раз, я наслаждалась видами, морем, солнцем, невозможной красотой этого города и его людей — улыбчивых, открытых, неизменно приятных.

(Tovelo Over)

Нагулявшись по Барселоне, мы отправились на побережье Коста Брава, что означает в переводе с испанского Берег Смелых. Я была потрясена: даже в самых радужных моих мечтах и снах никогда не было подобной красоты. Всё побережье Коста Бравы — это чередующиеся золотые пляжи, скалы и их выступы, покрытые хвойной порослью, гроты и бухты, живописные лагуны. Море здесь необыкновенно прозрачное и синее, скорее даже лазурное. Краски настолько сочные, что кажется, будто ты находишься не в реальном месте, а в картине мечтательного и весьма одарённого художника. Кристально чистый морской воздух, тёплый ласковый сентябрьский ветер, солнечные лучи уже совсем не жгучие, а томительно тёплые, буквально растапливающие, призывающие нежиться на золотом чистейшем песке. Пляжи в это время почти пустынны, и мы наслаждаемся этой идиллической красотой практически в полном одиночестве. В это время на испанских курортах отдыхают уже только испанские и английские бабушки: коротко и аккуратно постриженные, в брендовых очках, они скромно восседают в белоснежных креслах на всё ещё открытых террасах набережной. Из молодёжи в нашем Паламосе, похоже, никто больше не отдыхает, но бабушки так упорно не сводят своих жадных глаз с Алекса, что я невольно понимаю, красота — страшная сила…

Море просто волшебное, оно всё ещё теплое, и настолько солёное, что можно просто лежать на воде, почти не прилагая никаких усилий во имя своего спасения. Его цвет, он не просто влечёт, он сводит с ума своей лазурной красотой, вызывая стойкое желание купаться снова и снова, что Алекс и Алёша и делают, почти не вылезая из воды.

Алекс совершенно мокрый и уставший лежит рядом со мной на золотом песке, и я не знаю, чей цвет краше, этого песка или смуглой кожи этого красавца, потемневшей ещё больше от загара. Он щурится из-за солнца, пытаясь смотреть на меня, его чёрные мокрые ресницы смешно порхают, стараясь защитить от солнечных лучей янтарные радужки, да, здесь на солнце они оказались янтарно карими, а не тёмными, какими я их видела всегда… По его смуглой коже сползают солёные капли Средиземного моря, они сверкают на солнце, и это вызывает во мне непреодолимое желание целовать его широкие плечи, сильные руки, его мужественную, невыносимо сексуальную и лишь слегка рельефную грудь, вызывающе украшенную тёмными волосами. Я мечтаю собирать с его кожи морские капли своими губами, но, конечно же, сдерживаю себя… Вместо поцелуев касаюсь его плеча кончиками своих пальцев и провожу ими по мягким волнам его красивых, идеальных в своей наполненности и изгибах мышц… Не знаю, почему Алекс так широко улыбается мне, может догадывается, какие потребности вызывает во мне практически постоянное созерцание его невероятной красоты обнажённого тела… Я уже давно подозреваю, что он умеет читать мои мысли, но Господи, как же он красив, как безумно, невозможно он красив… Его тёмно синие шорты, в которых он купается, так сексуально обтягивают узкие бёдра, и этот его живот с дорожкой он сводит меня с ума, и не только меня… Бедные бабушки! Как же мне их жаль! Я то мучаюсь только днём, а ночью… ночью это тело ублажает меня всеми немыслимыми способами, балует и балует, мне кажется уже, что ненасытнее меня и нет женщины на Земле!

(The Animals — The House of the Rising Sun)

Мы сидим вдвоём в комфортных плетёных креслах за стеклянным столиком на нашей большой террасе. Мы ещё не переодеты, так как только вернулись из ресторана, где вкусно ели и пили. Пили не мало. Я в закрытом коротком чёрном платье и чёрных колготах, потому что вечерами уже холодно, Алекс в джинсах и чёрной рубашке, рукава собраны у локтей — на людях он никогда не носит ничего с коротким рукавом, футболки — только дома. Алёша уже спит — он уснул ещё по дороге, у Алекса на руках, мы бережно уложили его в детской и теперь наслаждаемся тем временем, которое доступно только для нас двоих. Мы пьём мартини и слушаеммузыку. Это California Dreamin'- Mamas & The Papas, The Animals — The House of the Rising, James Brown — I Feel Good — плейлист из ноутбука Алекса.

Несмотря на то, что пили мы одинаково, его состояние вполне вписывалось в пределы категории «Немного нетрезв», а вот моё… Вообще, я когда пью, уровень моей активности, и духовной, и физической, растёт в геометрической прогрессии, иными словами, меня всегда сильно тянет на подвиги. И вот, когда я слышу первые звуки Nancy Sinatra — These Boots Are Made for Walkin', и перед моими глазами полуобнажённые девицы в чёрных колготах из клипа вытанцовывают сексуальные па, я уже не могу сдержаться, бегу к шкафу, надеваю короткие чёрные шорты, туфли на высоченном каблуке, скидываю платье, оставляя на себе лишь чёрный бюстгальтер, и в таком виде предстаю перед Алексом. Я вообще обожаю танцевать, а когда выпью — особенно. И обычно, чем больше пью, тем круче танцую, а сегодня я выпила много… Глаза Алекса горят, но он не двигается с места, а я, ну что греха таить, веду себя как совершенно развязная женщина, потому что помню, что последний секс был вчера вечером, а утром Алёша проснулся раньше обычного, и мы просто не успели… А для Алекса, которого к этому моменту я уже успела чуть-чуть узнать- это не много, это очень много… И вот я танцую… Это даже больше похоже на стриптиз-танец нежели на просто танец, я только не снимаю с себя ничего, оставлю это удовольствие ему… Но он непоколебим, поэтому я разворачиваюсь спиной и наклоняюсь вперёд оставляя ноги выпрямленными, затем снова приподнимаюсь и уже теперь двигаю бёдрами, глядя искоса на него… Я знаю, как это выглядит, и понимаю, что его терпение на пределе. Этого он не в состоянии вынести, встаёт, наконец, и подходит ко мне, но не совершает ничего из того, что я ожидаю от него — он начинает танцевать и делает это сногсшибательно! Алекс идеально чувствует ритм и своё тело, но наша песня кончается, а следующая в плейлисте Rolling Stones — Angie — не совсем наш случай. Алекс говорит:

— Не двигайся, сейчас всё будет.

Быстро ныряет в свой компьютер, и через мгновение я уже слышу первые аккорды Pulp Fiction Dance Scene — шармовая сцена танца в фильме «Криминальное Чтиво», одном из моих любимых, между прочим. И на этот раз мы уже отрываемся вместе: все движения этого танца я знаю наизусть — не раз танцевала его дома с Алёшей, Алекс, похоже, тоже отлично его знает. Он в ударе: что мои несчастные взмахи рук, Алекс — горячий танцор, в нём совершенно точно потерян талантливейший исполнитель Фламенко. И вот когда он энергично двигает плечами, склонившись перед моим носом и закусив губу, теперь я уже не знаю, как держать себя в руках. Сразу за этой песней — Pulp Fiction — Girl, You'll Be A Woman, Soon, о Боже, думаю, вот оно! Сейчас всё случится!

Но не тут-то было, Алекс быстро подхватывает меня, и теперь мы уже танцуем жаркий парный танец. От Алекса пахнет каким-то сногсшибательным парфюмом, он вообще знает в них толк, тело его разгорячённое от танца, а глаза горят так, что я боюсь, редкая одежда на мне вспыхнет посредством самовозгорания! Но он не предпринимает ни одного, ни единого сексуального жеста, даже ни одного поцелуя с его стороны. Это странно, очень странно, потому что необычно, он даже днём так много целует меня, практически постоянно, если Алёша не видит, и всё время норовит прикоснуться, погладить по руке или животу… Неестественная сдержанность с его стороны разжигает меня ещё больше. Я прямо как в плохом любовном романе — «вся горю»!

На террасе разливаются звуки James Brown — This is a mans world, Алекс обхватывает меня за талию, моя рука в его руке, его движения изысканно гибки, плавны, почти сексуальны… Внезапно он говорит:

— Пошли купаться?

— Сейчас?

— Да, смотри какие звёзды, когда они отражаются в воде — очень красиво!

— Если честно, я ну совсем не любитель подобных утех, ночью, в темноте лезть в холодную воду, брр…

— Ночью вода теплее, — говорит он мягко, почти шепотом, нежно ведёт меня в танце, и его губы почти касаются моей щеки…

— Нагишом?

— Конечно. В ночном купании такая красивая и желанная женщина как ты будет смотреться в купальнике нелепо. Для меня это будет всё равно, что есть мороженое с завязанным ртом… — я кожей чувствую, как он улыбается.

— А Алёша?

— Море в 30 метрах от нас, мы услышим его, если проснётся.

Смотрю, он расстегивает свою рубашку, медленно пуговицу за пуговицей, снимает её, и, оставаясь в одних лишь джинсах, берётся за меня: слетают туфли, за ними шорты, сползают колготки, бюстгальтер. Он кладёт мои руки на свой ремень, хочет, чтобы джинсы я сняла с него. И я делаю это так же медленно, как и он, но не потому, что знаю толк в чувственности и соблазнении, просто руки плохо слушаются моего нетрезвого мозга. Но дело делается, тем не менее, и когда я, наконец, справляюсь с его ремнём и ширинкой, стаскиваю джинсы до его коленей, он уже сам помогает мне, затем бережно берёт меня на руки, и я… я чувствую себя маленькой девочкой в его руках, настолько легко, будто играючи, без малейшего напряжения он несёт меня. Как приятно, невыразимо, неописуемо сладко из взрослой женщины, жены, матери вот так вдруг вновь сделаться хрупкой девочкой…

(The Sound of Silence (Original Version from 1964))

Это была лунная ночь, и в спокойном море след, который жёлтый диск отбрасывал на воду, выглядел золотым путём в небо, усеянное по-летнему яркими звёздами — зрелище совершенно невероятное в своей поэтичности и великолепии! Вода действительно оказалась гораздо теплее, чем днём, что для меня до сих пор загадка…

Алекс находился в состоянии такого душевного подъёма, что счастливейшая из всех улыбок не сходила с его лица, а сам он, улыбаясь, выглядел ещё красивее и романтичнее. Его тёплые руки на моей талии были самым восхитительным ощущением на свете, они поглаживали мою спину, иногда совершенно, конечно, не нарочно сползали на ягодицы, доставляя мне этим подразниванием просто немыслимое удовольствие… Но, что мне нравилось в Алексе, он чётко знал границы приятного и допустимого с точки зрения женской гордости, и потому то, что он делал в постели, никоим образом не переносилось сюда, на пляж, так что мои подводные ягодицы были максимумом его тактильных услад. А вот губы мои, шею и плечи он целовал много, обдавая меня своим горячим дыханием…

А потом мы плавали вместе и наперегонки, и, конечно же, я победила, только почему-то побеждённый Алекс оказался сзади меня и целовал мой затылок в том самом месте, от которого расходятся сладострастные мурашки…

Он не отрывал от меня глаз, он не отрывал от меня рук, он словно использовал каждое мгновение этого времени, где мы вместе, где мы вдвоём, и где мы как будто по-настоящему принадлежим друг другу. И он всё время улыбался, а я удивлялась, как это у него губы не болят от бесконечных поцелуев и улыбок, улыбался и обдавал меня своей нежностью почти без остановки, заливал ею с головы до пят, я растворялась в ней и завидовала сама себе. Ну и пусть всё закончится, но ведь было же! В такие моменты по-настоящему сильно хочется сделать невозможное — остановить время…

Купаясь, мы оба совершенно протрезвели, и Алекс шёпотом объявил:

— Теперь можно идти в постель.

— Только теперь?

— Да, только теперь.

— Почему раньше нельзя было?

— А разве есть смысл делать то, что основано на чувственности тогда, когда ничего не чувствуешь? — с этими словами он снова берёт меня на руки, и несёт на нашу террасу, в нашу комнату, на нашу постель.

Божественно красивый и поистине ангельски нежный Алекс аккуратно и медленно опускает меня на наше ложе, и я понимаю, сейчас будет нечто необычайно романтичное… Он едва касается меня, гладит мою кожу, он нежен, так нежен и томительно медлителен в своих поцелуях и ласках, что меня переполняют непонятные чувства, они распирают меня и стремятся вырваться наружу… Его губы ласкают меня, а я… я едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать, потому что сердце колотится в бешеном темпе, меня переполняет счастье, оно струится и струится из меня, а я не могу понять, откуда оно взялось, и что происходит со мной, ведь это только лёгкий, летний, почти курортный роман, только небольшой, совсем короткий роман, о котором я скоро забуду…

Мы спим по 2 часа в сутки и, похоже, высыпаемся, то ли воздух тут такой чистый, то ли солнце такое питательное, то ли счастье наше такое необъятное… Счастье?

В один из последних дней Алекс арендует машину, конечно же чёрный Porsche, ведь он ездит только на нём, и мы едем в живописное место с не менее живописным названием Тосса дел Мар…

Он одевается сильно заранее в белую рубашку с длинным рукавом и синие узкие брюки, давая понять мне, тем самым, в каком стиле желательно быть мне. Он делает всё ненавязчиво, его манера говорить полунамёками, его жесты и поступки всегда пропитаны аперитивом полутонов, словно, запуская мяч, он не толкает его, что есть мочи, а лишь слегка подталкивает, но объект приложения силы при этом летит на невиданной скорости. Я боюсь этой его привычки, боюсь спрашивать, боюсь говорить. Одеваю синее элегантное платье до колена, туфли на каблуках. Алекс довольно расплывается в улыбке — я верно поняла немой намёк. И я рада хоть в чём-то угодить ему.

(Funeral by Band Of Horses)

Приезжаем, он ведёт меня за руку в католическую церковь Сан-Винсент — невероятно красивое архитектурно-культурное творение 18 века, воздвигнутое в лучших традициях готического стиля с витражами на темы библейских сцен, со стремящимися ввысь грациозно-утончёнными сводами, резными скамьями, кружевным алтарём и органом.

Мы вовремя приехали, как раз к началу мессы. Католическое пение — самое красивое из всех церковных, с моей точки зрения, и я действительно получаю колоссальное удовольствие, что, очевидно, и написано на моем лице, потому что Алекс следит за мной с улыбкой удовольствия и удовлетворения. Он вообще почти всегда смотрит на меня, и даже если я встречаюсь с ним глазами, он не спешит отводить свои. Орган и служба действительно настолько завораживают, что даже Алёша не суетится и сосредоточенно слушает, понимает мой мальчик красоту.

После мессы прихожане тихо удаляются, кто-то спешит на исповедь, кто-то зажигает свечи в ярко — красных прозрачных стаканах. Мы сидим, Алекс не спешит, и я не пойму, чего он медлит. Когда становится уже совсем тихо, он берёт меня за руку, и совершает нечто невозможное, глупое и бестолковое:

— Знаешь, есть вещи, которые можно сделать просто и легко, и есть такие, которые очень сложно. Мне почему-то в самых важных вопросах нужно пройти самый трудный путь. Можно купить самое невероятное кольцо, упасть на колени, или написать надпись в небе, или запустить воздушный шар — но всё это варианты для тех, кто поспевает везде вовремя, то есть не для меня. Мой выбор сделан и уже давно… Как мне сказать своей избраннице, что хочу прожить свою жизнь полно и счастливо, и что возможно это только с ней, если она несвободна, если меня уже опередили, и не только в этом? Как мне сказать ей, что не обижу её никогда, что не причиню боли, что посвящу свою жизнь тому только чтобы защищать её от всего плохого, от всех возможных бед и опасностей, что хочу много детей, но только чтоб она была их матерью, что не представляю своей жизни без неё? Как мне сказать ей всё это, если она уже отдала себя другому?

Мне кажется я расплачусь… Нет, мне не кажется, я уже плачу, я чувствую, как слезы нервно ползут по моим щекам, потому что мой ответ состоит только из четырёх слов:

— Я не могу, Алекс…

И я впервые в жизни вижу у него это выражение лица — выражение потерянности и обречённости, отчаяния и боли одновременно. В тот безумно красивый день, в средневековом городе на берегу лазурного испанского моря в наши с ним отношения пришла она… боль. Судьба заготовила её для нас целый флакон, нет, это был даже не флакон, а гигантский сосуд, чёртова цистерна! И Алекс открыл его первым, он получил самую первую дозу, она же и привила его, но не спасла от других инвазий…

Спасибо, ему хоть хватило ума не сделать это в начале нашего отпуска, или посередине. Он больше не улыбался, только иногда и только Алёше, и очень тускло. В те дни мы не говорили об этом больше ни разу. Да мы вообще мало говорили, ведь Алекс не любитель поговорить, за что и пострадает, и не раз.

В ту ночь мы занимались любовью, и это не было похоже на то, что мы делали раньше, за исключением, пожалуй, нашей самой первой ночи, только теперь в ней было в разы больше чувства и страсти, болезненной, неуёмной. Мы не занимались ни сексом, ни любовью в ту ночь, скорее это он любил меня, любил как никогда нежно, долго, пылко, и так отчаянно, что мне казалось, он вот-вот заплачет, но его губы и руки не останавливались, они жаждали насыщения, и он делал это так долго, что мне подумалось, он хочет утолить этот голод раз и на всю оставшуюся жизнь. Ему не нужно было больше показывать мне, на что он способен, как хорошо мне может быть, если я выберу его, он просто любил, любил так, как ему этого хотелось. Он не старался совсем, но при этом, это оказалась лучшая ночь в моей жизни, самая чувственная, самая нежная, самая невероятная… Теперь только я понимаю, насколько потрясающе сильным было его чувство, а тогда…

А тогда всё было совсем по-другому: другое восприятие, другие мысли, другие выводы.

Конечно, я видела, что-то происходит с ним, но всю серьёзность ситуации осознала только после бестолкового предложения в Церкви. Я испугалась, боялась причинить ему боль, но на обдумывание не было времени — он застал меня врасплох со своими чувствами, ведь Алекс не говорил ни разу о любви… Этого слова, похоже, вообще не существовало в его лексиконе.

До этого момента в моём сознании не было сценария, в котором я ухожу из семьи и связываю свою жизнь с Алексом, но теперь… Теперь он был. И был великолепен, он походил на талантливые открытки с картинами всепоглощающего счастья, впечатляющих красот моей будущей обеспеченной жизни, роскошной жизни рядом с ним, путешествий, впечатлений, интересных мест и неординарных людей, и секса, постоянного, невероятного и ненасытного секса… Но у меня есть мой разум, и он мягко, ненавязчиво задавал мне вопросы, на которые не требовал ответа, потому что они УЖЕ были в моём сознании: это ненадолго, он СЛИШКОМ идеален для меня, он СЛИШКОМ красив для меня, он СЛИШКОМ сексуален для меня, не я его человек, если, конечно, вообще он сможет найти такого. Все закончится рано или поздно, ведь любые чувства проходят, даже самые сильные, они неумолимо разбиваются о быт, заботы, проблемы и связанные с ними страхи… Но, в нашем случае с Алексом это, скорее всего, произойдёт рано, чем поздно — СЛИШКОМ много у него соблазнов, СЛИШКОМ жадно смотрят на него женщины, практически все, без исключения. Когда всё закончится, он переступит и пойдёт дальше, а я… я останусь валяться пустой пачкой от сигарет на грязном тротуаре… И я не хочу выцветать под палящими лучами солнца, не хочу покрываться пылью и мокнуть в грязной дождевой воде…

(Iamamiwhoami Fountain)

Следующее утро выдалось пасмурным, грустным и от этого даже романтичным. Я проснулась давно, и мозг мой работал лихорадочно: он продолжал взвешивать за и против, не останавливаясь ни на секунду. Алекса не было. Я встала, сварила себе кофе, проверила спящего Алёшу, выглянула на террасу — с неё веяло осенней прохладой, на дворе всё же сентябрь. Это расстроило меня, потому что из тёплой одежды у меня была лишь одна ветровка, и Алёша накануне вечером облил её соком, так что теперь она, выстиранная, болталась на ветру на террасе, и, конечно, за ночь не успела высохнуть. Мне очень хотелось насладиться утренним кофе на террасе, ведь я эстет, и для меня умопомрачительные испанские виды, да ещё и романтично-грустным утром — это непреодолимый соблазн. В кресле лежал светло серый, почти белый батник Алекса, с капюшоном и очень тёплый. Мягкая, слегка пушистая ткань внутри него соблазнительно призывала меня накинуть его себе на плечи, но я долго не решалась, потому что это не моя вещь, а чужое я никогда не надеваю — отношусь очень трепетно к своему личному пространству и уважаю интимность других. Но на террасе холодно, а мне очень хочется туда. Алекса нет, и он не узнает, что я брала его вещь. Беру батник и одеваю — он тёплый, приятно нежный внутри и пахнет им, Алексом. Это влекущий, пряный аромат его кожи и его парфюма, и я ловлю себя на том, что испытываю наслаждение: его нет, но его запах здесь, на мне… Внизу живота проскальзывает лёгкая истома, и это приятно… так приятно…

Я выхожу на террасу с чашкой кофе, глоток за глотком мой любимый напиток согревает и пробуждает меня. Передо мной море, пляж, пальмы, вдалеке белоснежная марина с небольшими яхтами горожан, глубокое серое небо. Освещение необычное, но безумно красивое: несмотря на отсутствие солнечного света краски раскинувшегося передо мной пейзажа насыщенные, оттенки воды, песка, светло зелёной хвои и серого неба неестественно красивы. Ветер чуть более сильный, чем обычно, но не холодный, а приятно освежающий, ласкает моё лицо и играет прядями моих длинных и пахнущих вчерашним солнцем волос. Я ощущаю себя частью всего этого, я испытываю одновременно восторг и колоссальное удовольствие от восприятия красоты, я растворяюсь в ней, стремлюсь насытиться, пытаюсь запомнить её, сохранить в памяти каждую деталь, каждый оттенок…

Вдруг слышу быстро приближающиеся шаги, это скорее даже бег по лестнице, ведущей с пляжа на нашу террасу, догадываюсь, что это Алекс, а я в его батнике. Пугаюсь как школьница с сигаретой, и даже не успев толком подумать, скрываюсь за угол…

Это Алекс, он в серых мягких шортах и тёмно-синей футболке промокшей на спине и груди от пота — он бегал. Ловким жестом он освобождается от наушников, кладёт их на гранитный бортик террасы, затем одной рукой мудрёно захватывает футболку в районе затылка, и ещё более ловким единственным движением стягивает её с себя и отправляет к наушникам. От этого быстроспособа раздевания его достаточно длинные локоны собрались все в районе лба, от чего он выглядит одновременно задорно и сексуально. Я улыбаюсь, потому что он великолепен. Всё, что он делает, даже если это нечто донельзя тривиальное, или сексуально, или просто красиво. Им невозможно не любоваться, и я любуюсь. Он не заметил меня, и, не поправляя своих волос, явно мешающих ему видеть, быстро разворачивается, подпрыгивает и хватается вначале одной, а затем и второй рукой за достаточно массивную арку над лестницей, основное предназначение которой — функция каркаса для китайской глицинии, вьющегося растения с огромными гроздьями сиреневых цветов. Ухватившись, Алекс начинает энергично подтягиваться, и я… замираю…

То, что я вижу, сложно описать, потому что трудно передать те эмоции, которые опустошают в этот момент мою нервную систему. Красиво — это не то слово, которое уместно использовать здесь. Это зрелищно, это сногсшибательно, это эффектно, это сексуально… Невыносимо красивое мужское тело будоражит мой мозг, внизу моего живота ноет предательница похоть…

Его широченные плечи, или даже не плечи, а верхняя часть торса с работающими рельефными мышцами, мощные руки, сильные одновременно и изящно красивые в своих брутальных изгибах вздувшихся от этой физической нагрузки бицепсов, резко контрастируют с узкими бёдрами и талией. Алекс двигается в быстром ритме легко и долго, затем приподнимается над перекладиной и выпрямляет руки полностью, так что если ему только ногу закинуть на этот каркас, он окажется на нём верхом. Но он резко расслабляет руки и падает вниз, потом снова делает тот же трюк, и так несколько раз. Я в ужасе оттого, сколько физической силы нужно, чтобы выполнить это!

Он спрыгивает, наконец, и разворачивается. Его широкие плечи, красивые, сильные руки блестят от испарины, волосы на груди мокрые, и живот, теперь не просто плоский, но после физической нагрузки ещё и с проступившими мышцами, весь в капельках пота.

Алекс всё ещё не видит меня, потому что волосы продолжают торчать, все собравшись у лба, он так и не убрал их, тянется за футболкой, а я…

(Bliss — Wish You Were Here)

А я в остервенении! Да, так случилось, что животное влечение, обременённое моими незаурядными мозгами, повергло меня в бешенство и чувство, близкое к ненависти.

Умный, талантливый, трудолюбивый, воспитанный, образованный, порядочный… правильный! Сильный! Мужественный! Ну что там ещё, ах да! Красивый, сексуальный, опытный, необыкновенно умелый в постели, всегда модный, стильный, благоухающий, без единого изъяна и недостатка я-весь-из-себя-идеальный Алекс!

А что я? Я как все! Я коктейль из достоинств и недостатков, приправленный парочкой изъянов. И вот поэтому этот Супер Человек меня уже бесит. Мне отчаянно хочется его обидеть, или хотя бы задеть чем-нибудь. Это только на первый взгляд нездоровая реакция — она вполне себе здоровая, потому что рядом с такими людьми как он, если такие вообще ещё существуют, чувствуешь себя как никогда остро ущербным, нескладным, бестолковым недочеловеком.

Но я держусь, я не скажу ничего, потому что Алекс ни разу не сделал мне ничего плохого, и меня сдерживает элементарное чувство справедливости. Однако, я уже вышла из своего укрытия и стою в наглой позе, скрестив руки на груди и облокотившись на гранитную стену. И плевать, что в руках у меня его батник.

Алекс тянется за своей мокрой футболкой и только в этот момент замечает меня и… замирает. Его лицо из просто сосредоточенного вдруг выражает на мгновение муку, затем становится холодным, даже ледяным, и вот это уже цепляет меня и развязывает мне, привыкшей к его исключительной улыбчивости и доброжелательности, руки. Вернее нет, не руки, а язык, потому что я говорю ему:

— Хочешь быть САМЫМ красивым? — и вот в этой фразе самой по себе не было столько яда, сколько в том тоне и интонации, которыми она была приправлена.

— Нет, не в этом дело, — отвечает он спокойно и почти мягко, несмотря на своё ледяное выражение лица.

— А в чём же?

— Мужчина должен быть сильным и развитым физически, если он претендует называться им.

— Да, ну!

Алекс быстро надевает мокрую от пота, холодную футболку, как ему, наверное, неприятно это, и я не могу понять, зачем он это делает, ведь ему всего лишь нужно пройти мимо меня, затем пересечь комнату — и он в душе, где после горячей воды его ждёт такая же чистая и сухая.

— Пожалуйста… больше… не делай так, — он произносит эту фразу медленно, настолько медленно, что у меня пробегает тысяча тараканов по телу.

— Как?

— Не нужно смотреть на меня.

Я в сладострастно-упоительной эйфории — вот оно. Есть! Кажется, мы нащупали скелет в шкафу, и сейчас я начну вытаскивать его наружу. Если стану давить на него, мы поссоримся, и тогда он, наконец, выплывет настоящий, я увижу его истинное лицо, ведь только в конфликтах люди демонстрируют его, скинув с себя все маски. И я упоительно начинаю раскручивать маховик конфликта:

— Почему?

— Я не люблю, когда меня разглядывают.

— Почему?

— Есть у меня такая особенность.

— Откуда она?

— Тебе лучше не знать.

— Я думаю, лучше знать. Я сплю с тобой.

(Ian A.P. Kaczmarek — Evening OST)

При этих словах он поднимает свой взгляд на меня, и на моих глазах его лицо покрывает волна страха, глаза раскрываются широко. Я недоумеваю, чего он испугался? Но Алекс быстро берёт себя в руки и начинает движение по уже известной мне схеме — схеме увещевательного устранения конфликта. Я давно уже заметила алгоритм, по которому он общается с людьми: он избегает конфликтов, он растушёвывает их даже тогда, когда они уже разгорелись, всякий раз пользуясь одним и тем же методом — он задаёт вопросы, либо делает направляющие высказывания, слушая которые, человек иллюзорно сам приходит к выводу, угодному Алексу. Сам он этому научился или нет, не знаю, но схема действует безотказно. Но моя цель сегодня — спровоцировать конфликт, и я с наслаждением наблюдаю, как он пытается выпутаться.

— Там ничего опасного для тебя нет, но это моё личное пространство, и я никого не впускаю туда. Такие вещи нужно уважать.

— Ты не любишь, когда на тебя смотрят? Мне сейчас нельзя смотреть на тебя?

— Это другое, ты разглядывала меня.

— Ты не выносишь, когда тобой любуются?

— Да.

— Ты лжец.

— Почему? — на его лице ещё больше страха.

— Ты говоришь, что не любишь, когда тебя разглядывают, но при этом делаешь всё, чтобы соблазнить людей на это. Поэтому ты — лжец.

Язвительная ухмылка не сходит с моего лица на протяжении всего разговора.

— Я уже объяснил тебе, что то, что я делаю, не имеет отношения к моей внешности.

— Враньё. А я не люблю лгунов, — в моём голосе металл.

Я сморю на него и вижу, что ему уже физически плохо, глаза раскрыты широко, как у ребёнка, он открыт, он уязвим. Мой натиск застал его врасплох, он не может или не знает, как сопротивляться, его метод не работает на мне. И вот что он делает: подходит медленно, нежно берёт меня за руку и говорит:

— Пожалуйста, остановись!

Смотрит мне прямо в глаза. Просит взглядом. Но я жестокая, очень. Он об этом не знал, но сейчас узнает.

— Тогда расскажи.

— Поверь, я не могу. Я никогда и ни с кем не говорю об этом. Нельзя.

— Почему?

— Просто нельзя.

— Тогда я просто не буду доверять и верить тебе. Я не знаю тебя. Совсем. Для меня это опасность.

Его глаза снова переполнены страхом. Он снова не знает, что делать, поэтому немного открывается:

— Там очень много боли для меня. Если я расскажу, мне будет очень больно, и я не знаю сам, что это может сделать со мной. Но если ты настаиваешь, я сделаю это прямо сейчас.

В его глазах полная, всепоглощающая искренность и детская открытость. И это то, что останавливает меня, но не только, его признание в болезненности тайны перевернуло меня. У него есть рана, ноющая, старая, он прячет её. Моё сердце сжимается, но я не могу спасовать так быстро, поэтому говорю:

— Я хочу подумать.

— Думай.

И я думаю. Долго. Почти два часа уже прошло. Алекс не находит себе места, он даже в душе не был, грязная футболка так и высохла на нём. Я вымотала его, но к моей остервенелости это уже не имеет никакого отношения.

Наконец, он не выдерживает и подходит ко мне. В глазах страх и почти обречённость:

— Что ты решила?

— Пока не решила ещё. Я всё ещё думаю.

— Неужели из любопытства ты готова причинить мне такую боль?

— Алекс, моё любопытство давно выброшено за борт и уплыло в неизвестном направлении. В нём давно нет надобности, я наткнулась на проблему, твою проблему и её нужно решить. Моя цель — помочь тебе. Ты знаешь, как я зарабатываю на жизнь, я — аналитик, и сейчас я анализирую ситуацию. Входящие данные: есть тайна, которая, судя по твоим эмоциям, скрывает трагедию. Есть ты, который не делился этой тайной ни с кем, и не хочет делиться. Есть боль, которую, по твоему мнению, принесёт раскрытие этой тайны. Сейчас мне нужно решить по какому пути пойти. Первый путь — я не давлю на тебя, и ты продолжаешь жить со своей тайной. Она пожирает тебя изнутри, но ты, похоже, научился защищаться. Второй путь, который ты путаешь с любопытством, на самом деле самый распространённый психологический метод — метод разделения ноши. Образно выражаясь, ты несёшь нечто тяжёлое сам. К тебе подходит человек, и вот вы несёте это нечто вместе, нагрузка в большей или меньшей степени разделена поровну. У вас в Штатах роль этого человека выполняют психотерапевты, но мы в нищих странах прекрасно обходимся без них, потому что эту роль испокон веков выполняли просто близкие люди, и я лично этим методом пользуюсь постоянно и с самого раннего детства — вываливаю все свои проблемы на свою маму. Она принимает весь мой негатив, негатив отца и негатив сестры. Она всю жизнь несёт наши ноши, и это часть её материнского и супружеского долга. Ничьи другие ноши она не несёт, никогда. Вот я сейчас пытаюсь решить, имею ли я право брать твою ношу на себя, но главное, поможет ли этот метод тебе, потому что все люди пользуются им добровольно, и даже более того, интуитивно ищут его, а ты этого не хочешь, ты не такой как все, следовательно, метод может не сработать, или, что хуже, навредить тебе. В первом варианте пути таких рисков не было. А меня учили выбирать путь с наименьшим риском, поэтому я выбираю его.

Алекс долго и сосредоточенно смотрит на меня. Затем медленно приближается и очень робко пытается обнять. От него пахнет потом, ведь он так и не был в душе, и я впервые познаю этот запах, у меня снова жутко ломит внизу живота, я хочу его… безумно… Обнимаю сама, и тогда только со вздохом из него выходит неимоверное напряжение, он обнимает меня с чувством, зарывается лицом в моих волосах, и я слышу тихое:

— Спасибо!

Теперь я знаю, что он неидеален…

(Schiller — Dream Of You (Chillout))

А потом случился дождь, но не с утра, а уже после обеда. Всё побережье Коста Бравы тонкой лентой обрамляет живописнейшая туристическая тропа, пересекающая большие и маленькие золотые пляжи, поднимающаяся грациозными каменными лестницами на скалистые выступы, где эстетически восприимчивого туриста ждут ухоженные смотровые площадки, открывающие взору невероятные по своей красоте пейзажи лазурных бухт, гротов, лагун, одиноких рыбацких лодок или безумно красивых белых яхт… Это райское на Земле место, как никакое другое, предназначено не только для любования, но и для обдумывания многого, для размышлений, для комфортного приведения своих мыслей и чувств в порядок.

После нашей несостоявшейся ссоры я оставила Алёшу играющим с Алексом в шахматы, а сама вышла проветриться, но увлеклась и ушла в сторону диких пляжей, туда, где уже нет ни отелей, ни набережных, ни ресторанов, а есть только поражающие своей немыслимой красотой природные шедевры… Я погрузилась в себя так глубоко, что не заметила, как ушла далеко, километра 2–3 от нашего Паламоса, нашего отеля и ждущих меня сына и… человека, который являлся для меня терзающим сердце и совесть любовником, но уже вовсю воспринимался как кто-то много больший для меня… Я пыталась осознать всё это, прочувствовать, что же происходит со мной, почему я так сильно страдаю от его глаз, переполненных болью и мукой, и нежностью одновременно, такой нежностью, какой мне больше не найти нигде и ни у кого…

И вот, начался дождь, вначале небольшой совсем, дразнящий своими микроскопическими каплями, приятно увлажняющий лицо… Но он становился всё сильнее и сильнее, и хотя я уже бежала в обратном направлении, до нашего отеля было ещё очень далеко. Я совершенно промокла, холодный морской ветер насквозь продувал мою лёгкую ветровку, а нервно бушующее море пугало меня. Погода и природа так сильно, очевидно, разозлились на меня за мои грехи, что решили одновременно и утопить и заморозить. Вот только я не знала, не могла понять, что именно было грехом, а что правильным поступком, где правда, а где ложь, как мне поступить? Что важнее: любящее сердце Алекса, который жаждет меня так, как никто и никогда не жаждал, или моя семья, которой я дала своё слово, что буду заботиться и любить до конца своих дней?

Я летела уже со всех ног, потому что замёрзла до такой степени, что меня совершенно уже трясло, хотя может эта тряска была вовсе и не из-за холода… Внезапно, обегая по каменной смотровой дорожке очередную из выступающих в море скал, я буквально врезалась в Алекса. И это было восхитительно, потому что я тут же почувствовала себя в безопасности, и от этой стихии, и от собственных не менее буйных мыслей, прижалась к его широкой груди, разгоряченной от бега, потому что он тоже бежал, стремясь поскорее найти меня, отогреть, успокоить, защитить. Наслаждаясь его теплом и запахом волос на груди, в которые я уткнулась носом и губами, я даже не заметила, как Алекс стянул уже с меня совершенно мокрую ветровку, и одел в свой тёплый батник, тот самый, который я боялась накинуть себе на плечи утром. Но и это было не всё, он принёс ещё и свою непромокаемую куртку, которую тоже натянул на меня поверх батника. Проделав всё это, мой спаситель не стал обниматься со мной, а потащил, держа за руку, в направлении нашего отеля, сам оставаясь в совершенно мокрой своей бирюзово-серой футболке. Я бежала за ним и думала о том, что мой муж никогда бы не сделал этого, никогда не побежал бы меня искать, гонимый страхом за меня, за моё здоровье, ведь Алекса, как выяснилось, когда мы прибежали в наши апартаменты, больше всего заботило именно это. Никаких нежностей, только строгие указания: раздеться и нырять в горячую ванну, которую он уже начал набирать для меня. Пока я отогревалась в воде, Алекс ушёл забирать Алёшу, оставленного под присмотр хозяйки отеля. Он уладил всё: наличие порученного ему ребёнка не стало для него препятствием в стремлении облегчить участь глупой, но такой любимой им женщины…

Но даже это не убедило меня… Иногда мы, взрослые вроде бы люди, слепы как новорожденные котята. Чужой отрицательный опыт и навязанное мнение и нравоучения как близких, так и совершенно безразличных, чужих нам людей, неумолимо застят нам глаза, не давая увидеть то, что прямой и самой короткой дорогой могло бы привести к безграничному счастью, то, что было уготовано нам судьбой, продумано и подарено кем-то свыше…

Глава 8. День рождения

(Coldplay — For You)

Сегодня у Алекса день рождения и мы не договаривались встречаться, он даже не в курсе моей осведомлённости в том, что сегодня ему исполняется двадцать шесть лет… Я знаю, как поздравить его, мне не нужна подарочная упаковка и цветы, у меня есть моя записная книжка с рецептами.

Не знаю, дома ли он, но это и не важно, потому что у меня есть ключи и желание поднять ему настроение. С этим у нас проблемы и серьёзные с тех пор, как мы вернулись из Испании.

Алекс открывает мне дверь с грустным лицом, но при виде меня его губы трогает искренняя улыбка, конечно, он рад, что я пришла. Одет по-домашнему трогательно — в свою серо-бирюзовую футболку и мягкие штаны, таким я люблю его видеть больше всего, мне нравится контраст этой беспечности и уюта в одежде с его природной красотой и сексуальностью.

Он помогает мне раздеться, и целует в щёку нежно, в его глазах грусть и радость одновременно…

Я прохожу в кухню, посреди неё стоит большой стол с чёрной зеркальной поверхностью, кладу на неё свою видавшую виды рецептницу.

— Что это? — спрашивает Алекс.

— Сейчас мы будем с тобой готовить шоколадный торт. Ты ведь шоколадный любишь?

— Не знаю, — улыбается он, — наверное, люблю.

Я раскладываю на столе принесённые продукты. Алекс сидит на высоком стуле и, не отрывая глаз, с улыбкой наблюдает за каждым моим движением. В его взгляде столько тепла, нежности и… любви…

— У тебя миксер есть?

— Не знаю даже, что это, — отвечает он, не отрывая от меня своих красивых глаз.

— Ну, я так и думала, поэтому ты мне будешь помогать, — вручаю ему венчик.

Он воодушевляется, кажется, тень грусти в его глазах, наконец, испарилась, они загорелись жаждой познания чего-то нового, а Алекс любит это, как никто другой.

Я отделяю белки от желтков, отдаю ему чашу и приказываю:

— Взбивай!

Он недоумевает какое-то время, а я нарочно не показываю ему, что нужно делать, но он быстро соображает и начинает вытворять с будущим бисквитом немыслимые пируэты. Я, тем временем, готовлю крем, его кухня, а затем и весь его дом наполняются сладким запахом выпечки, заварного крема и шоколада… Так пахнет в домах, где живут семьи, где есть дети, где живёт Любовь…

(Nino Katamadze & Insight — Olei)

За окном невыразимо грустный, холодный, пасмурный ноябрьский день, и хотя я люблю эту пору за красоту разливающихся красок жёлтого, пурпурного, оранжевого в увядающих листьях, сегодня особенно хочется тепла и уюта. Они есть у меня дома, но не у Алекса, где всегда одиноко и пустынно, где кроме едва уловимого аромата цитрусовой ванили и разогреваемой пиццы в микроволновке не бывает никаких запахов вообще. Сегодня его День Рождения, и мой подарок — тепло и уют, сегодня, в его день, в его доме будет то, чего он так сильно жаждет…

Всё готово, но бисквит ещё печётся в духовке.

Нежные глаза Алекса забыли о печали, они переполнены теплом и радостью, почти счастьем, и он неотрывно смотрит ими на меня, на мои передвижения по его кухне, манипуляции с ложками, мисками, кремом «на водяной бане».

Он приближается медленно, берёт мои руки в свои, и увлекает туда, где ему так одиноко, в свою спальню, свою постель, и мы любим друг друга с невероятной нежностью, мы тонем друг в друге, соединяемся в одно целое, и это ни на что не похоже, ни один самый изысканный в своей выдумке секс не сравнится с этим плаванием в реке чувственности и любви. Но Алекс теперь после акта любви всякий раз делается печальным, его глаза на пике эмоций переполнены чем-то надрывным, болью вперемешку с наслаждением и любовью, в его глазах столько любви, что не нужно слов, мне итак всё понятно… Он любит. Он любит сильно, эмоционально, едва сдерживаясь, он хочет отдавать мне это чувство, переполнившее, затопившее его, и, похоже, уже доведшее до грани…

Мы лежим в постели, смотрим друг другу в глаза, наши руки сплетены и ноги тоже. Комнату постепенно заполняет шелест начавшегося за окном дождя, сильнейший ветер носит по мокрой террасе оранжевые и жёлтые листья, налетевшие сюда с соседних клёнов и берёз, ведь дом этот стоит у самого парка… Дождь внезапно усиливается, теперь он уже похож на ливень, Алекс прижимается ко мне ещё ближе, и я вижу в его глазах муку…

Внезапно вспоминаю про бисквит в духовке, вскакиваю и бегу его доставать. Совершенно голая и с распущенными волосами вожусь на кухне: достаю форму, проверяю, готово ли тесто специальной лучиной, думаю какое-то время, пора ли его вытаскивать или ещё подержать, решаю в итоге оставить. Затем оборачиваюсь и вижу душераздирающую картину: Алекс, уже одетый, сидит на полу у двери, его локти на коленях, но кистью руки он зажимает свой рот, а глаза… глаза его переполнены болью и слезами, они ещё не стекают по его щекам, но их уже так много скопилось в его карих глазах, что это уже вот-вот случится. Спрашиваю его:

— Алекс, что случилось?

— Ты такая… красивая…

Меня обуял страх, я понятия не имею, что говорить и что делать, как помочь ему, если я не могу дать ему то, чего он так сильно хочет. Я не могу любить его, это глупо, я рискую не просто обжечься, а сгореть целиком и без остатка. Мне отчаянно захотелось сбежать, или, по крайней мере, хотя бы одеться.

— Извини, что я голая на кухне, сейчас оденусь…

Хочу просочиться мимо него в спальню, но он ловит меня, обхватывая руками, притягивает к себе на колени, сжимает крепко и, целуя, повторяет:

— Будь моей… Стань моей, прошу тебя! Будь моей, я весь мир брошу к твоим ногам, только стань моей! Ты никогда, никогда не пожалеешь об этом, поверь! Стань моей… пожалуйста! Будь… моей…

И я молчу, мудро молчу, пусть в этом молчании он найдёт для себя надежду, ведь сегодня его день, и если я отвечу ему честно, если только скажу ему правду, он снова померкнет, он вновь утонет в своей боли, и тогда какой же это будет праздник. А так, хоть он и знает сам ответ, моё молчание даёт ему шанс верить в то, что есть какой-то иной выход для нас…

Я собираю торт, и мы пьём чай вместе. Потом снова занимаемся любовью. И ещё раз. А в пять вечера я уезжаю за сыном в детский сад, потом домой готовить ужин, читать сыну книгу, укладывать спать.

В тот день у Алекса был пик его эмоциональной переполненности, его боль была так сильна, а сам он так молод, что он, всегда такой сдержанный и уверенный в себе, не смог сдержать поток переполнявших его чувств и эмоций. Больше я не видела его таким никогда.

Что до меня, то в свои молодые годы я уже знала на личном примере, что все влюблённости быстро проходят, как, впрочем, и серьёзные чувства. Мне было жаль его боли, но я знала, что вскоре ему станет легче, это вопрос лишь пары месяцев, а потом он найдёт себе новое увлечение.

(Maxence Cyrin — Where Is My Mind (Pixies Piano Cover))

В конце ноября Алекс закончил проект, время вышло, и ему нужно было возвращаться домой, к своей обычной жизни за океаном. О такие новости любовные корабли и даже лайнеры разбиваются в щепки. Но только не наш.

Алекса не было месяц, долгий, мучительный, бесконечно холодный и тоскливый декабрь. Он не звонил и не писал, и я стала думать, что мой красивый любовник излечился от своего чувства, и моё время в ленте его жизни прошло. Я знала, что это случится, более того, я ждала более раннего конца, это логично и вполне понимаемо. Но, кроме одного «но» — он сказал, что вернётся.

Я увидела его ранним, холодным январским утром, возвращаясь из детского сада. Алекс стоял, прислонившись спиной к своей машине, искоса смотрел на меня, сдерживая улыбку. Было пасмурно, ветер перегонял тучи, смешивая просто серое с тёмным иссиня-серым, и освещение менялось от неестественного к ещё более необычному и прекрасному. Господи, как же он красив! Невозможно, просто невероятно быть таким. Зачем, зачем ему одному столько красоты? Если Боги красивы, то он краше их, он совершеннее! Но красота его не холодная, а тёплая, как майский день, ласковая, умиротворяющая. Смотришь на него, любуешься и не знаешь, чего же хочется на самом деле больше: отдаться страсти в его объятиях или подойти и положить голову на его широкую, горячую грудь, закрыть глаза и забыться в беспечности и надёжности, ведь это самое спокойное и безопасное место на всей Земле… Его запах разливается по телу вожделением, его глаза сводят с ума, его волосы просят руки прикоснуться к ним и ощутить их мягкость, его губы чувственные, нежные раздавят Вашу волю, сделают Вас рабыней навеки…

Сделают Вас, но не меня!

— Почему ты не позвонил?

— Я телефон потерял, — ответил он виновато.

Его лицо приблизилось к моему настолько близко, насколько это было возможно, но не касаясь. Он дразнил меня и моё истосковавшееся по ласкам тело своей близостью, ожиданием. Я могла различить каждую клетку его идеальной смуглой кожи, его губ, которые сами уже пылали, мои глаза закрылись, потому что мозг опьянел окончательно от смеси запахов его кожи и дорогой туалетной воды. Алекс невозможно сексуален, настолько сильно, что даже у самых стойких (тут я намекаю на себя) подкашиваются ноги. Сознание вернулось ко мне уже в его объятьях: он искал мои губы, но всё попадал на щёки и шею. Наконец, нашёл их и коснулся своими, я ощутила его нежное дыхание, его тепло. Он не целовал, он, нежно и едва дотрагиваясь, водил своими губами по моим, дразня нас обоих одновременно, едва сдерживая желание прижаться плотнее, ощутить их полноту, вкус, мягкость.

Наконец, прижался сильнее, раскрыл мой рот своим, наши языки коснулись друг друга, и я увидела, как сам он теряет контроль над собой, в его глазах пелена, веки опускаются, хотя, я знаю, он не любит закрывать глаза. Алекс всегда старался быть сдержанным, но иногда, как, например, сейчас, у него это плохо получалось: частое, сбивчивое дыхание и отрывистые движения выдавали чувства сильные, неукротимые… Я слышала его сердцебиение, непросто учащённое, но такое сильное и ускоренное, будто его сердцу не терпелось выпрыгнуть из груди и соединиться с моим. Я прижалась грудью плотнее, желая передать ему свой более размеренный и спокойный ритм, но всё же не такой беспечный, как обычно.

(Coldplay — See You Soon)

Наши свидания бывали разными, очень разными, хотя происходили всегда в одном и том же месте: чудесном, красивом, любимом моём месте — его квартире…

Однажды в холодном феврале я прихожу, Алекс открывает дверь и мы сразу же обнимаемся, не говоря друг другу ни слова, даже не здороваясь — ведь правила не для нас, мы всё делаем против правил… Затем я непременно должна утонуть в его взгляде, даже если он грустный, он всё равно всегда невыразимо прекрасный, глубокий, тёплый, любящий… Больше всего люблю его взгляды… и руки… и губы… и волосы… даже не знаю, что же я люблю больше всего в нём…

Алекс медленно, так медленно, что даже томно, раздевает меня: снимает мою куртку, шарф, опускается и расстёгивает мне сапоги, вынимает из них мои ноги, снова выпрямляется, расстёгивает мои джинсы, стягивает их, прижимается лицом к моим бёдрам и закрывает глаза…

Спустя время вновь вспоминает про джинсы, снимает их до конца, попутно что-то целует, кажется это мои щиколотки, затем опять поднимается, и нежнейшим движением слегка приподнимает края футболки, его пальцы касаются моей кожи на талии, и я чувствую, как это прикосновение уносит меня в другое измерение, иное пространство, я закрываю глаза и только чувствую, как он дотрагивается до меня, снимая остатки моей одежды… Жаркое влажное прикосновение к моему животу, снова поцелуй — теперь это моё плечо, за ним шея, я чувствую, как взлетаю, но на этот раз в прямом смысле слова, потому что Алекс берёт меня на руки, он часто так делает, любит носить меня на руках, наверное, в такие моменты ему кажется, что я и в самом деле принадлежу ему…

Открываю глаза и обнаруживаю нас в ванной, Алекс опускает меня в огромное джакузи с уже набранной водой, затем раздевается сам и присоединяется ко мне…

Он укладывает меня к себе на грудь, и мы оба в полнейшем всепоглощающем блаженстве, особенно я, ведь на улице невыносимый холод, ветер и снег, и я жаловалась Алексу по сотовому, как замёрзла в пробке, пока ехала у нему… И вот, он согревает меня собой и горячей водой, его руки обвиты вокруг меня, я словно в непоколебимом и неуязвимом вигваме нежности и ласки, я в умиротворении, я в упоении, я в наслаждении, я в исцелении, я в очищении, я в любви…

(Coldplay — Gravity)

Разворачиваюсь к нему лицом, теперь моя грудь на его груди, нам обоим отчаянно хочется поцеловаться, но мы медлим, ведь самое сладкое всегда оставляют на потом… Я ощущаю себя котёнком на груди у доброго великана, который ластится и просит ласки сам, улыбаюсь ему, и он улыбается мне в ответ. Закрываю глаза и прячу свой нос в его шее, вдыхаю его запах, ещё не смытый водой и гелем для душа… Его достаточно длинные для мужских пряди уже намокли снизу, но чёлка ещё совершенно сухая, он смешной, и я смачиваю ему волосы, нежно поглаживая их, а он наблюдает за мной с интересом и наслаждением, улыбается, наконец, он улыбается… Я так люблю, когда ему радостно, потому что от его грусти у меня так болит сердце, ведь я давно уже вся в сомнениях, я не уверена, что правда там, где мне сказали, уже допускаю, что меня могли и обмануть, жестоко отправить не туда, куда мне на самом деле было нужно…

Но бывает и так, что Алекс подбирает меня где-нибудь в городе, и мы мчимся к нему, именно несёмся на всей скорости, потому что ему совсем уже не терпится… Не знаю, с кем он там спит в своей Америке, но ко мне всегда приезжает безумно голодным…

Я вообще никогда намеренно не размышляла о том, какое влияние Алекс имеет на женщин: было очевидно вполне, что он поражает и привлекает не только меня, но и других, многих, практически всех. Наши свидания случались по большей части наедине, и поэтому я могла лишь догадываться о том успехе, который он обычно имеет в любом обществе, где есть женщины. Думать об этом было опасно — это как яд, которым вы травите себя сами. Поэтому я и не думала ни о чём, моя интуиция подсказывала мне, что с моей стороны будет большой глупостью не отхватить себе по максимуму от этого пирога счастья.

Мы вваливаемся в квартиру целуясь, и он тут же стаскивает с меня и с себя одежду, и тащит в постель, минуя душ, хотя знает, что я люблю заниматься этим только после душа — гигиена прежде всего, но ему действительно уже так нужно это, что он не может ждать… А вообще Алекс любитель моих ароматов, всегда норовит нюхать меня, как и я его, впрочем, а вода запахи убивает…

Бывает, я говорю ему, что хочу есть, и тогда он везёт меня в какой-нибудь хороший ресторан, и мы едим, вернее я ем, потому что его тарелки почти всегда остаются полными, Алекс не съедает и половины, и я удивляюсь, откуда в нём столько силы, ведь он так плохо ест, а он шутит, говоря, что питается энергией Космоса… И только после ужина мы быстро едем к нему, и раздевание начинается ещё в лифте, потому что, пока он наблюдал за тем, как я ем, у него испарились остатки выдержки и терпения. Вообще, мой рот, мои губы и все связанные с ними манипуляции возбуждают его — это я заметила давно. Я знаю, что когда мы пьём кофе с круассанами вместе, мне нельзя облизывать губы — Алекс непременно снова потащит меня в постель, и не важно, когда это было в последний раз. Но главное не это, а то, что я хочу его, хочу постоянно, хочу безумно, и едва выдерживаю то время, когда его нет…

Алекс приезжал достаточно часто, каждые 2–3 недели, доделывать свои проектные дела. А потом я поняла, что дела эти все давным-давно перекончались и приезжает он ко мне. Иногда он оставался на несколько дней, и мы даже гуляли вместе, иногда прилетал на одну только ночь, а я не могла с ним остаться, мы были близки, и я убегала под проливным дождём, снегом, по опавшей листве, по вновь пробивающейся весенней траве. Однажды, открывая дверь в машину, я увидела его у окна, и почувствовала сердцем его тоску и одиночество. Капли дождя, стекавшие по его огромным окнам, были подобны его слёзам. Мне запомнилось это, проникло в самое сердце, ведь главное — не делать никому больно…

Очень скоро мне стало ясно, что он влюблён серьёзно. Самым непостижимым и невероятным для меня образом. Только тогда впервые в моём сознании повис вопрос, на который я не смогла найти ответа, как ни старалась. Что он нашёл во мне? Что?! Что именно так зацепило его? Самые невероятные предположения строил мой аналитический мозг, но в первый раз полностью безуспешно.

(Flunk — Blue Monday)

Алекс переехал из Нью-Йорка в Сиэтл и звал меня с собой, много раз звал, иногда настойчиво, иногда с мольбой, но никогда не давил. А я никогда, никогда не воспринимала его всерьёз, относилась к нашим встречам как к счастливому продолжению летнего романа. Ни на секунду не поверила в искренность этих предложений, не услышала его, когда он сказал, что построил дом моей мечты на побережье. Как я уже говорила, я всегда знала, где мои горизонты и не питала иллюзий на его счёт. И самое главное, разрушить свою семью ради себя — что может быть хуже!? Сделать больно самым близким и родным людям ради призрачного и однозначно временного счастья за океаном — такой сценарий не мог стать реальностью! Я не могла совершить такое!

А он всё приезжал… Мне было всё тяжелее и тяжелее вырываться к нему, Алёша уже много чего понимал, и мой обман легко мог раскрыться. Я забегала к Алексу лишь на пару часов. Иногда мы волшебно и долго занимались любовью, утопая в нежности друг друга, но чаще он жадно любил меня, и не хотел отпускать, умоляя побыть с ним ещё. В глазах его с каждым разом, мне казалось, было всё больше грусти. Я не хотела огорчать его, не собиралась разбивать свою семью, но и отказаться от него не могла, ведь он давал мне очень много, он давал мне столько тепла и нежности, сколько не давал мне никто и никогда. Его прикосновения пробуждали во мне женщину, его поцелуи давали мне жизнь, его тепло согревало меня и давало силы жить, работать, любить сына, мужа, родителей. Мы занимались любовью, и эти мгновения были неповторимо волшебными, никогда ничего подобного я не испытывала со своим мужем. Алекс читал меня, словно книгу, касался в том месте, о котором я лишь успевала подумать, целовал с такой нежностью и наслаждением, что я проваливалась в иной мир. Он любил меня так, что мне казалось, будто мы две половины, две уникальные части одного целого явления, нашедшие друг друга в бесконечном океане людских тел и сердец…

Наверное, у него были тысячи женщин, думала я. Что ещё могло сделать его ТАКИМ любовником? И была права: может не тысячи, но десятки были, и он очень скрывал это. Его внешность и его упорное желание спрятать свою красоту, выходя на люди, под длинными рукавами, тёмными очками и бейсболками, всё это было частью большого паззла, под названием «Тайная жизнь и бурное прошлое Алекса», который я не хотела и никогда не собиралась складывать. Взять по максимуму своё, получить все возможные удовольствия — было моей единственной, эгоистичной целью.

Глава 9. Париж

(Jessie Ware — Wildest Moments)

Спустя примерно год после отъезда Алекса в США ему довелось поработать несколько зимних месяцев во Франции. Работа эта была настолько изнурительная с его слов, что он совсем не мог ко мне вырваться, хотя находился всего в трёх часах лёта на самолёте. Но мне показалось совсем другое: оказываясь вдали от меня, он явно боролся со своим чувством, и, скорее всего, обдумывал наш разрыв. Такой вывод ненавязчиво вытекал из его необычного поведения: приезжая ко мне, он был влюблён, горяч и нежен, уезжая, не звонил и не писал, в лучшем случае предупреждал, когда приедет, чтобы я заранее продумала свободное время на эти дни, но чаще просто сваливался мне на голову, ожидая в машине, пока я покажусь на горизонте.

И вот его нет уже целых полтора месяца — впервые так долго. Чаще всего Алекс приезжал через три-четыре недели, но бывало, что и каждые две, и летал он тогда из США. А теперь всего лишь три часа отделяют нас, но его нет уже целых пятьдесят дней… Последние две недели я мечтаю о нём без остановки, думаю о том, что только одно слово может помочь мне, маленькое слово из шести букв, давно набранное в моём смартфоне, и которое я никак не решусь отправить ему — «Скучаю…».

На дворе февраль, холод, серость, тоска. С Артёмом мы в очередной затяжной ссоре — не разговариваем уже три месяца или может больше, и интересно то, что я даже не помню из-за чего мы поссорились. Но мириться всё равно не хочу!

И вот, в тот пасмурный, промозглый и невыносимо тоскливый день моя выдержка дала слабину: палец словно случайно коснулся серого прямоугольника с надписью «Отправить». Я выдохнула и подумала, что гордость гордостью, но иногда можно позволить себе маленькие слабости. Через минуту пришёл ответ:

«Перезвоню через час, сейчас занят, не могу говорить».

И Алекс действительно позвонил через час, я не слышала его голоса целую вечность, ведь 50 дней это вечность? Или нет?

— Я заканчиваю здесь работу и возвращаюсь в Штаты через три недели. У меня будет пять свободных дней, и я хотел бы увидеть тебя, поэтому могу приехать. Но… у меня есть предложение.

— Какое?

— Приезжай ты ко мне в эти дни. Ты ведь не была в Париже?

— Я не была в Париже, — отвечаю задумчиво.

Провести пять февральских дней наедине с Алексом во французской фееричной столице — что может быть заманчивее? И что может быть провокационнее, учитывая его периодическую настойчивость в одном определённом вопросе. Возможно, он запланировал опять что-нибудь вроде испанской церкви, и на этот раз всё может быть ещё хуже. Мне отчаянно хочется в Париж, а ещё отчаяннее к Алексу, ведь я уже невыносимо скучаю по нему, но мне страшно: какой опять болью это может обернуться для него и для меня теперь тоже…

— И я бы хотела поехать… но у меня есть условие.

— Какое?

— Ты не поднимаешь свою любимую тему ни разу.

Алекс молчит долго. Потом тихо говорит, но эта его намеренно небольшая громкость не может скрыть изнуряющей боли в его голосе:

— Только это тебя останавливает?

— Да.

— Тогда не переживай, я не стану говорить об этом. Приедешь?

— Приеду.

— Тебе вскоре позвонит один человек, объяснит, что нужно сделать для получения шенгенской визы и поможет потом. И да, билеты не покупай — я скину тебе на почту электронные. Хорошо?

— Хорошо.

(Ritmo — Love more)

Алекса я увидела сразу, как вышла в фойе ожидающих аэропорта. Он был непривычен, не похож на себя и оттого ещё более привлекателен: одет в тёплую большую куртку цвета хаки с серым песцовым мехом на капюшоне, толстый, почти белый свитер с высокой горловиной и светло-голубые джинсы — в таком стиле я не видела его ещё никогда. Честно сказать, в настолько тёплой верхней одежде мне не приходилось созерцать его тоже… Его волосы отрасли так сильно, что походили уже скорее на женские, нежели на мужские, но при этом, ни в коем случае не добавляли ему женственности, а даже наоборот, ещё ярче подчёркивали его мужскую привлекательность, буквально выпячивали её, делая моего красавца настолько сексуальным и влекущим объектом, что взгляд неизбежно находил и выделял его из толпы… Сразу бросились в глаза женщины: не все, конечно, но многие смотрели на него, смотрели, не отрывая глаз, ведь оторвать их невозможно…

Алекс встречал меня улыбкой и объятиями, но я почувствовала слабость в ногах ещё до того, как он обнял меня, ещё до того, как мой нос впервые за последние два месяца втянул его ароматы, до того, как мои глаза встретились с его карим взглядом на расстоянии десяти сантиметров друг от друга. Я не знаю, что происходит со мной: всякий раз, когда мы встречаемся впервые после разлуки, я перестаю существовать в реальном мире и оказываюсь в каком-то совершенно другом месте, моё сознание перестаёт улавливать сигналы и воспринимать образы реальности, оно либо отключается полностью, уступая его подсознанию, либо перерождается, отправляя меня в мой внутренний мир: мир сексуального влечения, одержимости, наслаждения запахами, приводящими в состояние экстаза, восприятия мужественного тела, безумно красивого лица, его горячности и влекущей нежности… Но мой ли это мир? Возможно, он и не мой вовсе, а его, Алекса, а я лишь случайный гость в нём…

Наши губы на максимальном приближении, но не касаются друг друга, и постепенно я понимаю, что Алекс подстраивает своё дыхание под ритм моего, вдыхая то, что я выдыхаю… Внезапно замечаю, как его веки закрываются, он силится вновь раскрыть их, но влияние этой нестабильности неизбежно приводит к тому, что он несдержанно резко подаётся вперёд и наши губы наконец встречаются… Это поцелуй, но не просто поцелуй, это страстное слияние губ, языков, рук, тел, сердец…

Неожиданно слышу прямо у своего уха приятный мужской голос, и этот голос вежливо замечает на английском языке:

— Ну не будете же вы заниматься сексом прямо в фойе аэропорта!

Я отрываюсь от Алекса и смотрю своим затуманенным взглядом на говорящего, постепенно картинка начинает прорисовываться — это светловолосый парень, голубоглазый, высокий, очень приятной внешности с широченной счастливой улыбкой, такой, какие бывают только у американцев.

Алекс долго дышит мне в ухо, дышит тяжело, сбивчиво, никак не может прийти в себя, затем с явным усилием медленно поднимает голову, в глазах его всё ещё туман… но он отчаянно пытается привести себя в чувство и тихо говорит:

— Познакомься, это мой друг Марк… Mark meet Valeria…

Я впервые слышу, как Алекс говорит на английском: красиво, уверенно, чётко, ведь это родной ему язык.

Алекс едва стоит на ногах, он пытается сообразить что-то, но явно никак не может, потому что не отрывает своих глаз от меня, а я уже на Земле… Меня ведь только что представили другу, первому за всё время…

— Nice to meet you Mark! I'm Lera, just Lera…

И Марк обдаёт меня бесконечно лучезарной и доброжелательной улыбкой — где они берут их, эти улыбки? Алекс умеет улыбаться точно также… Да их вообще у него сотни, если не тысячи разных, на все случаи жизни. Если он не обижен и не расстроен, то будет улыбаться просто потому, что начался новый день… Как? Как у них это получается? Мы, русские, точно не улыбаемся так много и так щедро…

Наконец, Алекс тоже присоединяется к нам на грешную Землю, и втроём мы выходим из аэропорта, садимся в припаркованный у самого входа большой чёрный внедорожник. Марк садится за руль, мы с Алексом сзади, причём Алекс старается смотреть куда угодно, только не на меня, и я всерьёз не могу понять, что происходит…

Любуюсь его длинными волосами, они почти касаются его плеч и закручиваются большими завитками назад. Такие волосы — мечта любой женщины, ведь укладку никогда делать не нужно — природа позаботилась обо всём заранее…

Говорю ему:

— Ты похож на полярника…

— Много приходится бывать на воздухе, холодно у них тут зимой, а в этой куртке хорошо, — улыбается так сладко, что мне становится щекотно где-то внизу живота…

— Волосы у тебя такие длинные…

— Да всё никак не соберусь привести себя в порядок. Терпеть не могу эту процедуру.

— Какую?

— Стричься.

— Не нужно тебе стричься, мне очень нравятся твои волосы сейчас!

— Тебе нравится, когда я выгляжу женоподобно? — настроение его приобретает оттенок игривости.

— Не тебе переживать об этом, Алекс. Нет ничего в природе такого, что могло бы сделать тебя женоподобным. Твоё «мужское» настолько довлеет над всем остальным, что ты можешь ни о чём не беспокоиться!

(Aaliyah — One In A Million (Urban Noize Remix))

Я протягиваю руку и пальцем провожу по пряди его волос, раскручивая большое кольцо завитка. Нечаянно обнаруживаю, что это моё невинное действие, даже не ласка, а просто вполне себе дружеское заигрывание, возбуждает меня… И не только меня, глаза Алекса темнеют, он внезапно делается серьёзным, а по лицу пробегает знакомая мне тень…

Отдёргиваю свою руку, стараюсь отвлечься, разглядываю машину: весь салон в чёрной коже, улавливается сильный, стойкий запах приторных женских духов. Внезапно замечаю в нише между передними креслами упаковки с презервативами, много упаковок и высокий металлический стакан с кофе. Продолжаю изучать дальше и обнаруживаю на резиновом коврике прямо у ног Алекса раскрытую обёртку от презерватива… Думаю: спасибо, что не сам использованный предмет резиновой контрацепции. Настроение падает: тут даже думать не нужно — мальчики отчаянно развлекаются в Париже!

Внезапно Алекс ловит мой взгляд, замечает то же, что и я, и резко на английском бросает:

— Чёрт, Марк, я же сказал тебе убрать в машине!!!

Тот спокойно отзывается:

— Я убирал!

Настроение у меня ниже некуда. Алекс сжимает мою руку, а мне почему-то неприятно… И я нещадно ругаю себя за это: какого чёрта? Какие у меня могут быть претензии к нему? Кто мы друг другу? С какой стати ему, настолько сексуальному и темпераментному, блюсти какую-то там верность мне, той, которую он не видит месяцами. А если учесть характер моего любовника, то вряд ли он решает свои физиологические проблемы старинным народным способом, зачем ему это? Зачем, если есть женщины, всегда готовые с радостью помочь ему? Тут мне сделалось не по себе, потому что мы не пользовались никогда презервативами… Это плохо, очень! Теперь речь не просто о плохом настроении, я уже начала переживать! Но вдруг вспомнила, что средства контрацепции раскиданы по всей машине, из чего с высокой долей вероятности следует, что в случайных встречах оба эти героя всё-таки предохраняются…

— Останови на Елисейских, — строго приказывает Алекс. Он раздражён.

Мы выходим из машины, я вежливо прощаюсь с Марком. А Алекс тут же сообщает мне:

— Это не моя машина!

— Хорошо, — отвечаю.

— Моя в ремонте, я её стукнул немного, но сегодня в три мне вернут её!

Я недоумеваю: чего он оправдывается? Говорю ему:

— Хорошо, Алекс, без проблем! Только води аккуратнее: машину не жалко, тебя жалко! — улыбаюсь ему, а самой так приятно, что та машина была не его, хотя это совершенно не мешает ему развлекаться в ней вместе со своим другом…

Я впервые на Елисейских полях — широченная улица, по обе стороны которой раскинулись бутики и магазины почти всех известных мировых марок и брендов. Алекс спрашивает меня:

— Тебе не холодно?

— Немного зябко, — отвечаю, — просто слишком разогрелась в самолёте и теперь в контрасте на улице кажется совсем холодно.

Я немного дрожу, но для меня в зимнее время это совершенно нормальное явление, как бы тепло я не оделась. Алекс улыбается и тащит меня за руку в каком-то очевидно конкретном направлении. Наконец, мы упираемся в витрину с тремя манекенами, на них шубы: белая, чёрная и светло серая. Алекс показывает на серую и говорит:

— Я каждый день проезжаю по этой улице в наш офис, смотрю и всякий раз думаю, эта шубка будет идеально смотреться только на моей Валерии, — улыбается и обнимает меня.

— Нет, Алекс, ты с ума сошёл? Шуба! Это ж целое состояние!

— Ерунда! — заявляет он. — Главное, чтобы тебе было тепло, ты вечно мёрзнешь! И да, состояние — это дом, который я построил для тебя, и на который ты даже не хочешь взглянуть!

— Алекс, ты обещал!

Он смотрит недобро и молчит.

— Пуховик намного теплее шубы! — продолжаю упираться.

— Откуда ты знаешь?

— Я так предполагаю!

— В этом конкретном случае предполагать не надо, мы сейчас купим её, и ты сравнишь, что теплее — то и будешь носить, — голос у него прямо елейный…

— Я категорически не принимаю таких подарков!

Алекс вдруг нервно распрямляется, разворачивает меня лицом к себе, смотрит в мои глаза раздражённо и спрашивает:

— Почему я никогда не могу тебе ничего подарить?

— Ты знаешь прекрасно сам, почему.

— Нет, не знаю! Это нормально, когда мужчина хочет сделать приятное своей женщине, побаловать её немного! Или много!

Меня так и подмывало сказать что-то вроде «А кто тебе сказал, что я — твоя женщина?», но я, разумеется, сказала другое:

— Алекс, я, конечно, как и все женщины, люблю подарки, но как, ты думаешь, я буду объяснять происхождение этой шубы?

Он мгновенно мрачнеет, смотрит какое-то время в сторону, затем неистово взмахнув своими длинными чёрными ресницами, устремляет на меня гневно-карий взгляд:

— Меня это не касается. Моё дело — сделать так, чтобы тебе было тепло, и ты не болела, как в прошлый раз! (А в прошлый раз я приезжала к нему с температурой, и он, любя меня, заметил, что я горячее обычного…).

Я не знаю, что можно ответить на такое заявление, а в это время его руки поднимаются и упираются в стекло по обе стороны от меня, полы его никогда не застёгнутой куртки раздвигаются, образуя вокруг меня вигвам.

— Я бы и не спрашивал твоего мнения по поводу конкретно этой покупки, поскольку оно никакой смысловой нагрузки не несёт, но! У них там их, оказывается, целых пять размеров, а я в размерах не силён, как и в выборе моделей, поэтому мы сейчас зайдём, всё перемерим и купим тебе шубу. Ясно?

— Я сказала, нет, Алекс!

В этот момент он прижимает меня к стеклу, его губы касаются моей шеи, затем страстно целуют её ещё и ещё, его нос опускает мой шарф ниже, и вот его язык и губы уже страстно терзают кожу моего небольшого декольте, а бёдра плотно прижимают мои к толстому стеклу витрины элитного магазина на Елисейских полях. Алекс выдыхает горячий воздух прямо на нежную кожу моей груди, запах и мягкость его волос, оказавшихся прямо перед моим носом и щекочущих его, сводят меня с ума, я неимоверным усилием воли сдерживаюсь, чтобы не запустить в них свои руки… Моё голодное тело заходится в животной истоме, и в этот момент он хрипло спрашивает:

— Так что, хочешь?

— Да!

Он резко отрывается, хватает меня за руку и тащит в магазин, а я, упираясь, кричу ему:

— Я не об этом сказала «да»!

Алекс, не останавливаясь, резко оборачивается и, подняв бровь, спрашивает:

— А о чём же?

Я в тупике, впервые в жизни не знаю, что ответить… Не признаваться же в неуёмной похоти, о которой меня никто не спрашивал!!! Пока я мешкаю, Алекс затаскивает меня в магазин, где три милые девушки в лиловых костюмах широко улыбаются, показывает им на серую шубку, и они тут же находят для меня размер. Блондинка в лиловом элегантно приглашает меня пройти в примерочную — большую залу с зеркальными стенами и подиумом, а я едва улавливаю обрывки фразы, тихо сказанной Алексом на английском:

— Не сообщайте ей цены и уберите ценники.

— Конечно, месье, — отвечают ему.

Шубка на мне — сногсшибательное серебристое чудо, невероятно тёплое и лёгкое, с капюшоном, достаёт мне почти до колена — всё как я люблю. Я уже очарована этой вещью, а у меня ведь и правда ни одной шубы нет. Вообще никакой… Просто сейчас в моде пуховики! Я снимаю настойчиво с себя шубу, готовлюсь сказать, что мне не нравится, но Алекс, пристально следящий за моим лицом, опережает меня:

— Попробуем другую?

И дело даже не в тупике, в который он вогнал меня этим предложением, а в том, что я внезапно осознаю, что Алексу страстно хочется что-то подарить мне. Мой отказ, очередной отказ от его предложений и подарков больно хлестнёт его. И вот это, такое простое понимание, заставляет меня ответить ему следующее:

— Мне нравится эта.

Он расплывается в счастливейшей, довольнейшей улыбке удовлетворения, тут же подходит и, обнимая, нежно целует меня.

Глава 10. Даосские практики

(Adam Lambert — Outlaws Of Love (Full))

Парижские апартаменты Алекса шикарны и унылы одновременно. Шикарны, потому что он не изменяет себе — даже временно снимая жильё, умудряется найти просторы стекла и металла. А унылые, потому что полностью серые: это светлый, приятный, успокаивающий оттенок, но всё же серый… Серые стены, серый с белыми вкраплениями деревянный пол, серые ковры, серое постельное бельё, серые шкафы и панели кухни, серая ванна, серый кафель, серое всё. Ни одного яркого или жизнерадостного пятна во всей квартире. Лишь разливающаяся по просторам серо-стеклянной студии красивая нежная музыка, не выключаемая даже на время отсутствия хозяина, немного исправляла ситуацию, добавляя в грустное настроение этого жилища немного радости и жизни…

Я заметила, что постель не убрана, из чего следовало, что прислуги здесь нет. Важнее было другое, бельё было смято только с одной стороны, с другой — идеально ровная простыня и нетронутая никем подушка… У меня снова защекотало в животе — значит в этой квартире он не спит ни с кем! Это было приятно, очень!

Я приняла душ, вышла — Алекса в спальне не было, легла на его подушку, от неё пахло им, Алексом… Мне сделалось так хорошо и так похотно… Я жду его, мне не то что не терпится, мне невыносимо необходимо это, ведь желание сжигает меня уже давно, оно мучило ещё дома, но в аэропорту достигло своего апогея, недвусмысленно напомнило о себе в машине, и вот теперь я уже не в силах сдерживать его, ведь моё сознание в курсе, что всё случится уже очень скоро. C усилием сжимаю свои бёдра — от постели так сладко и так пряно пахнет моим нежным любовником, в какой-то момент мне даже кажется, что я готова дойти до финальной точки только лишь от этого аромата… Господи, что он там возится на этой своей кухне!

Встаю, одеваюсь, иду к нему. Алекс уже переодет в футболку, сексуальный до изнеможения из-за проступающих сквозь тонкую ткань очертаний его мышц на спине, на руках, из-за своих широких плеч, кричащих о незаурядной силе и мужественности, из-за обтянутых джинсами идеальных в своих контурах и объёме ягодиц, при созерцании которых живот просто скручивает невыносимый сексуальный голод, из-за своих волос, которые слегка завитыми прядями уже полностью скрывают его шею, из-за босых ног, которые тоже сексуальны, и одна из ступней стоит вертикально, опёршись на другую… Алекс, похоже, понятие не имеет, о том, что со мной происходит в эту секунду, он старательно чистит и режет фрукты, укладывая их на плоское стеклянное блюдо, и одновременно что-то готовит. Присматриваюсь — это устрицы! Они уже политы каким-то соусом в чёрной пластиковой одноразовой кастрюле и разогреты в микроволновке. Это полуфабрикат, гениально придуманный для тех, кто любит лакомиться, но не умеет готовить. На большом стеклянном столе разложены пакеты с незнакомыми мне продуктами, французские багеты, круассаны в корзинке, картонные коробки с причудливыми пирожными. Похоже, к моему приезду Алекс сделал покупки.

(Yoste — Haku)

Подхожу тихо, обнимаю его сзади… Да, обнимаю! Потому что моя гордость и холодность давно проиграли решающую партию моей сексуальности. С недавних пор она не только есть у меня, но и уверенно перенимает бразды правления в свои руки.

Алекс разворачивается и, улыбаясь, тоже обнимает меня, сладко, долго, не может отпустить, зарывается носом в мои ещё влажные волосы и говорит:

— Ты перестала пахнуть собой, так сладко было нюхать тебя в аэропорту, обязательно было мыться так сразу?

— Я думала, мы не будем откладывать наше основное занятие на потом, а как обычно займёмся им сразу. Но ты, я смотрю, увлёкся тут не на шутку!

Алекс смеётся, намеренно целует меня не в губы, а в щёку, говорит:

— Должен же я накормить тебя!

— А меня в самолёте накормили!

— Но если ты поешь ещё, тебе это только на пользу будет!

— Разве?

— Конечно!

— Понимаю, ты хочешь сделать меня толстой…

— Вы женщины, похоже, мало что понимаете в своей же женственности! Прям оголтело-повсеместное увлечение худобой, чрезмерной, я бы сказал!

— Специфическое у тебя мнение, замечу.

(Waves by Mattia Cupelli)

Но его тёплые руки уже у меня на талии под халатом, по бокам, а у меня это особенная зона, его прикосновения в этом месте всегда имеют последствия, он это чувствует и тут же убирает их, и я…. я снова не понимаю, что происходит! Нет сомнений, что он хочет меня — его темнеющий взгляд я уже не спутаю ни с чем, но он упорно сдерживает себя, так же, как когда-то в Испании, когда я выяснила, что секс и алкоголь в неумеренных количествах несовместимы в понимании Алекса. Но сегодня мы не пили… Так в чём же дело?

Садимся за стол, едим, Алекс не сводит с меня своих тёмных глаз, улыбается, пытается шутить, но у него не слишком гениально это выходит, и я чувствую напряжение. Наконец, он приносит два изящных бокала и наполняет их белым вином, а я думаю: «ну давай, напои меня ещё, а потом займёмся тем, что станем ждать пока протрезвеем!» Но сам Алекс почти ничего не ест, а вино лишь пробует. Я стараюсь повторять за ним, нарвавшись на замечание, что он старался, а я обижаю его своим плохим аппетитом, но как всегда моя незаурядная сообразительность находит, что ответить: в самолёте покормили очень сытно, и я пока ещё не голодна…

Не перестаю мысленно вопрошать к небесам, когда же эта пытка закончится? Я хочу и хочу сильно, и скоро уже стану материться… Я не была такой никогда — он это сделал со мной, сделал и теперь дразнит… Как, как сказать ему, что у меня всё ноет внутри, стонет, нет, изнывает от желания слиться с ним? Как вообще женщина может признаться в этом и не опустить себя? Поэтому я молчу…

Наконец, Алекс уходит в душ, предупредив, что убирать не нужно, он сделает это сам. Ага, как же! И я буду ждать потом, пока Их Сиятельство Чистоплотность наведёт порядок в своей кухне? Конечно, убираю всё сама. Жду.

Алекс выходит, бёдра в полотенце, глаза темнее некуда, серьёзен, а это уже говорит о неотвратимом приближении того, чего я так жажду. Нарочно ложусь на его подушку, он — рядом, и не обнимает меня, а смотрит в глаза долго… Я в полнейшем недоумении… Что он делает? Но моя роль очень маленькая в этом спектакле, главная всегда принадлежит ему, и я не имею ни малейшего желания что-то менять: во-первых, в сравнении с ним, я знаю слишком мало о сексе, можно сказать почти ничего не знаю, я — младенец в этом вопросе, а он, не то что знаток, он эрудит, если бы за это давали научную степень — он получил бы её первым. Во-вторых, я до ужаса боюсь сделать что-то не так, ведь он уже убрал однажды мои руки со своей головы. Больше я к ней никогда не прикасаюсь, а так хочется! И ещё в постели у нас возможна любая поза кроме той, когда женщина сверху, и это под давлением его незаурядного мастерства в вопросах интима наталкивает на очень глубокие и тревожные мысли… Я не знаю ничего, он не рассказывает никогда о себе много, может поделиться лишь обрывками каких-то событий, которые по сути маловажны, и поэтому, замечая все эти его особенности, соединяя их в единое целое, я ощущаю всем своим подсознанием, да и сознанием тоже, множество скрытых в нём тайн… Уверена, он скрывает много больше, чем истинную причину своей нелюбви к любованию его обнажённым телом.

(Bliss — Remember My Name)

И вот он лежит лицом ко мне и дышит спокойно, но глаза даже не тёмные уже, а просто чёрные от едва сдерживаемого желания. Наконец, начинает ласкать меня, не отрывая своих глаз и не меняя позиции. От его прикосновений в моём теле моментально растекаются ручейки наслаждения, сливаясь в реки, образуя дельты, впадающие в моря, моря соединяются в океаны желания….

Вскоре начинает происходить нечто невообразимое: глаза мои открыты, но смотрят они уже не на Алекса, а в какое-то вновь открытое мною пространство, где энергия души больше не является явлением обособленным, но способным контактировать с энергией другой души, и не просто контактировать, а сливаться с ней в единое целое, и именно это слияние и наполняет сознание невыразимым блаженством, настолько реальным, что оно мгновенно передаётся телу, а тело уже испытывает неописуемое физическое удовольствие… Нет, это не оргазм, это нечто несравнимо большее, несравнимо более интенсивное, полное, всепоглощающее, заставляющее трепетать на уровне атомов… Это наслаждение осознания… Со мной такое впервые и я, я знаю, что это! Это тантрический секс — вот, чем мы заняты! Но самое удивительное то, что познав его впервые, я ощутила и оценила его во всём великолепии…

Но! Мне известно, что тантрический секс не предполагает оргазма, а значит, разрядка не наступает ни для мужчины, ни для женщины, а это меня уже не очень устраивает! Не выдерживаю ментального наслаждения и приближаюсь своими губами к его губам, прошу мысленно, чтоб поцеловал, и он моментально улавливает мой призыв: прижимается и целует, но не страстно, а только нежно ласкает мои губы своими, обхватывая их по отдельности и вместе, небольшим, лишь только дразнящим захватом. Но когда он нечаянно касается моих губ своим сексуальным языком, лишь едва задевает их, со мной происходит нечто необъяснимое… Это оргазм, самый настоящий и самый обыкновенный, никаких высоких уровней, затронуто только физическое воплощение меня… И произошло это от поцелуя… Возможно ли такое? Ещё как возможно, если вы ждали секса с сексуальным гением в течение двух месяцев, если он красивый и влекущий до потери сознания лежит рядом с вами и ласкает ваши губы своими губами…

Я скрываю случившееся: не издаю ни звука, не меняю своего положения, не нарушаю движений, не открываю глаза, продолжаю принимать ласки его губ и рук… И я не знаю что это, не знаю как и почему, но он знает о нём! Знает, потому что дальше нежно приподнимает моё бедро, и, не меняя нашей позиции, проникает в меня самой своей трепетной частью тела и двигается невыносимо медленно, так, словно ласкает меня там… Спустя секунд двадцать всё повторяется, и он опять об этом знает, на этот раз уже понятно почему — он просто чувствует мои внутренние сокращения, улыбается, не прекращая целовать теперь уже моё лицо полностью… Но мы не останавливаемся, а продолжаем в том же духе: мы, словно французский сыр, невыразимо медленно плавимся в растянутом до изнеможения темпе нашего обоюдного, соединённого в одно движения. Никакой страсти, никакой спешки, никаких стонов, никаких криков «Алекс» и тому подобного.

Всё это длилось достаточно долго, думаю около двух часов. За это время я успела дойти до максимально высокой точки раз семь или восемь… сложно сказать. Но, когда Алекс покинул меня, я поняла две вещи: он не поднимался на вершину ни разу, а мне, несмотря на многочисленные и достаточно сильные оргазмы, не хватало его ещё больше чем прежде, мне было мало его — страстно хотелось его резких, интенсивных толчков, хотелось так, что я начала рыдать, и это были не слёзы огорчения или обиды, ничего подобного, это были какие-то безродные необъяснимые эмоции, которые я сама не могла ни с чем связать и не могла объяснить. Алекс моих рыданий не видел, он сам пропадал неизвестно где…

(Coldplay — Midnight)

Успокоившись, я взяла свой ноутбук и ввела в поисковике «тантрический секс зачем мужчине?». Ответ нашёлся почти сразу: конечная цель — преобладание и давление сознания над телом, стремление научить физическое подчиняться разумному, оно, в свою очередь, проконтролирует все физиологические процессы, и в первую очередь, сексуальную энергию, которая будет трансформирована в другие виды энергий: энергию созидания, мудрости, творчества. В основе учения (по Аюрведе) легенда о том, что мужское семя — невиданный источник энергии, теряемый при каждом естественно (или неестественно) завершаемом совокуплении. Отсюда вывод: каждый мужчина должен стремиться к минимизации потерь своей живительной энергии, вплоть до приучения себя к полному отказу от секса, как абсолютного зла.

Я уже успела понять, что Алекс — это мощнейший бесперебойный генератор сексуальной энергии: он разгорается от мелочей, и происходит это настолько быстро и неукротимо, что иногда диву даёшься, как он это делает, а главное, как он с этим живёт!? Похоже, теперь мой друг решил научиться управлять своим незаурядным сексуальным аппетитом…

Иду к нему. Мой герой сидит на стуле, поджав ноги, одетый полностью, хотя выходил голым, ковыряет вилкой свой недоеденный зелёный салат, сам смотрит в окно, размером во всю стену кухни, смотрит вниз на виадуки с мелькающими авто, соединяющие башни и небоскрёбы этой суперсовременной части Парижа.

Сажусь рядом, он переводит взгляд на меня, и я вижу, что на нём лица нет, спрашиваю:

— Ну и как, тантрический секс понравился тебе?

— А тебе?

— Я первая спросила…

— Ты делала это раньше?

— Нет, сегодня — первый раз.

— Я тоже.

Молчание.

— Не вижу, чтобы ты был в восторге.

— Так и есть. Я не в восторге.

— Зачем тогда делаешь это?

Молчит некоторое время, видимо, формулирует ответ для доступного мне изложения:

— Хочу найти общий язык со своим телом.

— В плане?

— В плане я им управляю, а не оно мной.

— Звучит вдохновляюще, но не похоже, чтобы вы оба были довольны! — я улыбаюсь и говорю с ним очень мягко.

Не знаю почему, но почему-то мне вдруг становится совершенно очевидно, что Алекс не развлекался с француженками. То, как он среагировал на поцелуй в аэропорту, как его тёмный взгляд почти не светлел за всё время, говорит лишь об одном — о длительном, очень длительном воздержании. Может не во все эти два месяца, но в последние две недели точно.

Дальше в этой серо-стильной квартире ставится спектакль под названием «Я удовлетворён, я больше ничего не хочу…», и у этого спектакля есть один лишь только зритель — я. И этот зритель спокойно восседает в кровати главного персонажа, случайно обнажив плечо и приоткрыв едва-едва грудь, этот зритель делает вид (то есть тоже играет, но в своей собственной постановке), что усиленно что-то ищет в своём ноутбуке, а сам, конечно, краем глаза наблюдает за развитием событий на главной сцене. А там разворачивается захватывающее зрелище: сильный и мудрый властитель своего тела и ума бесцельно слоняется по квартире, в безуспешном поиске чем бы занять себя, ведь накопленную нерастраченную энергию мужского семени нужно теперь на что-нибудь потратить…

Я сгибаю ногу, и пола белоснежного махрового халата медленно сползает в сторону, обнажая всё глубже и глубже моё бедро, а бёдра у меня шикарные, и я отлично знаю об этом. Наблюдаю за Алексом: его взгляд уже поймал это представление и замер в созерцании… Он дышит тяжело какое-то время, потом нервно отводит глаза и сбегает на кухню как загнанный зверь — воля прежде всего.

Спустя минут двадцать, успокоившись там, по-видимому, за это время окончательно, возвращается и, стараясь на меня не смотреть, предлагает прогуляться. Я соглашаюсь. Облачаюсь в платье с глубоким декольте, высокие сапоги на каблуках, ну и, конечно же, шубку — я же знаю, прогулкой это дело не закончится.

(Garou — Burning)

И мы идём гулять по уже вечернему современному Парижу. Небо к вечеру прояснилось, и остатки уже севшего солнца залили небо романтичным розовым светом, размыто перетекающим в золотой. Высоченные башни из стекла и металла соединены между собой запутанными лабиринтами площадок с мини садами, фонтанами, бассейнами, виадуками, перетекающими сложными петлями с одного уровня на другой. Мы уверенно идём по этому сложнейшему лабиринту, часто пользуемся лифтами, то вниз то вверх, и без Алекса, честное слово, я бы не нашла дорогу назад! Наконец, мы выходим на открытое и свободное пространство — площадь Дефанс, у основания которой воздвигнуто невероятно захватывающее творение — гигантская четырёхугольная Арка Дефанс в виде белоснежного квадрата, стоящего на одной из своих сторон — символ современного стиля в искусстве и архитектуре. Место действительно красивое, особенно для меня, любителя современности. Сама площадь, обрамлённая высоченными суперсовременными небоскрёбами, плавно перетекает в огромный замысловатый бассейн, выложенный цветной плиткой и обрывающийся глубоко вниз искусственным водопадом, затем в длинный модный сад, украшенный странноватыми скульптурами в новейшем стиле, и завершается снова технично-модным водным пространством с цветными бусинами на тонких шпилях, которое вместе с отражённым в воде ванильным небом смотрится замысловато сказочно, а оттого завораживающе. Это место просто восхитительно для моего нежного восприятия, как и мой спутник, невыносимо красивый и измождённый собственной нерастраченной сексуальной энергией…

Вдруг снова предложение:

— Почему бы нам не съездить в ресторан?

— Думаешь, это тебе поможет? — я изо всех сил стараюсь не ехидничать.

— Почему не попробовать?

— Дома у тебя полно еды, но ты не особенно хотел есть её. Считаешь, ресторанная кардинально лучше?

— Посмотрим.

— А ночью что будем делать?

Алекс вздыхает и с выдохом протяжно сообщает:

— Спать!

— В одной постели или в разных?

— В одной, конечно! — смотрит испуганно…

— Ну, ну, — отвечаю.

(Celine Dion et Garou — Sous le vent)

Возвращаемся теми же лабиринтами к дому, спускаемся в подземные гаражи, находим отремонтированный чёрный Porsche, едем в ресторан. Алекс всё это время серьёзен, молчалив и… неспокоен.

Я снимаю шубку, отдаю швейцару, но моё глубокое декольте скрыто под бирюзовым шарфом. Мы проходим к своему столику, Алекс в голубом кашемировом джемпере, моём любимом, том, в котором он выглядит непросто красиво, но ещё и трогательно, ведь голубой — его цвет, необычайно волнительно гармонирующий с цветом отросших чёрных локонов…

В ресторане занято около пяти столиков, и гостьи этого заведения одна за другой предсказуемо устремляют свои взоры на Алекса и фиксируют их. Меня забавляет эта неизменная устойчивость эффекта присутствия Алекса, где бы он ни был. Снимаю бирюзовый шарф со своих плеч и понимаю: я — жестокая женщина. Это чёрное платье действительно соблазняет, ведь оно ненавязчиво открывает плечи почти до середины и грудь ровно настолько, сколько нужно мужскому воображению, чтобы разыграться не на шутку. Алекс в полнейшем потоплении, мне кажется, он уже готов сдать все свои бастионы. Бедный, он не знает, как не смотреть на меня, ведь мы сидим друг напротив друга, и по замыслу посещения ресторана должны общаться около часа, пока нам не принесут блюда. Эффектность декольте постепенно начинает доходить до меня настойчивыми, упорными, надоедливыми взглядами других гостей этого изысканного и явно дорогого места, и я уже сама жалею, что надела его.

Спрашиваю Алекса:

— Ну, и сколько ты уже тренируешь себя?

Он смотрит вопросительно на меня. Не отвечает. Я настаиваю:

— Как долго твоя воля не сдаётся? — улыбаюсь.

— Мы можем не говорить об этом?

— Хорошо, я не буду. Извини.

Делаю глоток белого вина — оно изысканно в своём аромате и вкусе, выгодно отличается от наших вин тем, что алкоголь практически не ощутим, поэтому его букет раскрывается ярче и глубже. Я наслаждаюсь вином, и от этого мои губы принимают тот вид, который они могут иметь только лишь в случае неподдельно искреннего удовольствия. Алекс смотрит на них, похоже, он уже парализован и окончательно потерял с таким трудом удерживаемый контроль над своим самообладанием, ведь мои губы — это то, что возбуждает его больше всего, и мне давно известно об этом.

Мне уже жаль его, потому что выглядит он на самом деле жалостливо. А страдалец, тем временем, не отрывая своего взгляда от моего рта, внезапно признаётся:

— Два месяца…

— Верится с трудом в это, — отвечаю я, а он мученически отворачивается.

Нам приносят еду: Алекс ковыряет вилкой улитку, набитую чем-то противно зелёным, но так и не прикасается к ней, делает глоток вина и спрашивает, долго ли я буду есть. А я отвечаю, что долго, ведь у меня огромный стейк в яблочном сиропе — невыносимо вкусное кулинарное произведение. Я медленно расчленяю его на кусочки и поглощаю их также медленно, наслаждаясь вкусом, и от этого закатываю глаза. Алекс не смотрит на меня, он уставился снова в окно, за которым из-за темноты ничего не видно, кроме мелькающих белых и красных огней пролетающих мимо авто…

Я говорю:

— Знаешь, я против вегетарианства. Зачем нам, плотоядным, отказывать себе в удовольствии? У нас ведь итак их не слишком много, а жизнь такая короткая!

В меня метнулся свирепо-похотливый взгляд, и я понимаю, кажется, от бастионов уже ничего не осталось, а глубокий ров пересох — мы на подступах к цели…

Но Алекс — необычайно волевое создание. Он зафиксировал взгляд на своём полном дорогого белого вина бокале, блюдо его нетронуто и одиноко страдает от бесцельного ковыряния вилкой.

(Imagine Dragons — Radioactive)

Думаю: надо развлечь бедолагу. Отрезаю кусок телятины покрупнее, обмакиваю его в яблочный соус и говорю:

— Не хочешь попробовать стейк? Уверена, он намного вкуснее твоих зелёных улиток!

Алекс поднимает на меня глаза — в них мука, я открываю свой рот и с беспощадной соблазнительностью кладу в него кусок телятины. Человек-скала заворожено наблюдает за этим, а я медленно и грациозно поднимаюсь, подхожу к нему, беру за подбородок и передаю этот кусок ему, наши губы при этом соединяются плотнее некуда…

Мог ли он отказаться? Конечно, нет! Для меня это был беспроигрышный вариант, потому что я знаю и уже давно: все, что касается моего рта — мощнейший стимулятор буйной сексуальной энергии моего неординарного любовника. А вот Даосские учения, скорее всего, об этом не знают, а Аюрведа не ведает…

Сие деяние сражает Алекса окончательно, он вскакивает, кидает на стол деньги, хватает меня за руку и тащит к выходу, мы буквально запрыгиваем в машину, припаркованную в относительно тёмном и безлюдном месте. Спинки сидений одновременно плавно опускаются — у Алекса всегда дорогие машины. Его губы страстно, жадно, несдержанно терзают меня, мне кажется даже, он слегка укусил меня за бедро, но так, что я совсем не почувствовала боли, а только распалилась ещё сильнее… Его руки лихорадочно стягивают моё платье, срывают моё бельё — теперь ему придётся купить мне новое…

А я внутри себя торжествую! Все запущенные мною ракеты попали в цель: сдержать этого самца уже невозможно! Его руки на моей талии, мои ладони — на его могучей, горячей, сексуально разрисованной чёрными волосами груди… Он толкает меня и толкает страстно, сильно, вонзается в меня, а я будто по глотку утоляю невыносимо мучавшую меня доселе жажду. Лицо его искажено наслаждением, он выгибает спину, всё его тело будто прошибает током, и, наконец, я слышу его усиленно сдерживаемый стон, его рот раскрыт, слегка припухшие губы рисуют страстное «О», но он запрещает им это, лихорадочно закусывая одну, но скрыться ему не получится, ведь я уже чувствую длительную интенсивную пульсацию внутри себя…

К чертям тантрический секс и даосские техники по сбережению мужского семени во имя просветления и мастерства управления тела сознанием — нет ничего прекраснее, сладострастнее, неповторимее задуманного природой совокупления мужского и женского с естественным завершением во имя продолжения рода человеческого… Ведь то, что следует далее, говорит само за себя: лицо мужчины светится, его пылкие губы сладко и медленно растягиваются в улыбке удовлетворения… Он с неповторимой нежностью ластится, целует свою женщину, осыпая её лицо, шею и плечи своими поцелуями счастья, ведь теперь именно его нужно куда-то девать!

Его глаза, счастливые, сытые, смотрят в мои, а я закусываю лукаво губу и улыбаюсь ему. Ну и что, что я разгромила его Даосскую крепость воздержания! Главное то, что он счастлив сейчас, в эту секунду, что его рука держит мою, что его сердце готово выскочить из груди не от напряжения сдерживаемой сексуальной энергии, а от бесконечного потока излучаемого им счастья…

Мы едем домой оба расслабленные и счастливые, Алекс не перестаёт улыбаться, глаза его горят как никогда, а я любуюсь им…

— Зачем ты ставишь над собой эти эксперименты?

— Зачем? А ты подумай! — улыбка моментально сходит с его лица.

— Я пыталась, даже в интернете глубоко просветилась «по теме»!

Он молчит некоторое время, потом нервно говорит:

— Я вижу тебя в лучшем случае два дня из тридцати, или даже реже. Что прикажешь делать мне в остальные двадцать восемь, если уже на пятый день мне хочется грызть стены!?

Я в ужасе. Эта простая математика никогда не приходила мне в голову лишь потому, что я и не подозревала, что он пытается быть верным. Не всегда конечно, вряд ли он весь этот год терпел, ведь с его сексуальным темпераментом вытерпеть нереально! Я осознаю, что своим глупым вопросом испортила нам обоим настроение и поставила сама себя в крайне неловкое положение. Он мужчина, причём мужчина горячий, а я отказываю ему в его желании жить со мной, и вот он, похоже, пытается убедить меня в искренности своих намерений своей верностью… Никогда бы не подумала, что такое возвышенно-романтичное понятие, как верность, может оказаться такой чудовищно жестокой вещью в плане мужской физиологии…

Я разозлилась на себя, но с языка едва не слетела колкость, адресованная ему: «мы ведь не клялись друг другу в верности до гробовой доски!» Я вовремя прикусила свой язык, в прямом смысле прикусила, чтобы он и не думал больше болтаться. Кажется, Алекс прав — чем меньше говоришь, тем лучше!

Мы входим в квартиру, Алекс недобро бросает мне:

— Готовься к продолжению, — сам удаляется в душ, хотя он уже был там и не так давно.

Я раздеваюсь, ложусь в постель, на этот раз уже со своей стороны, а сама думаю о том, что меня, вероятнее всего, ждёт какое-нибудь изысканное сексуальное наказание. И конечно, я, как всегда, оказываюсь права.

(Shameless — The Weeknd (Sofia Karlberg cover))

Алекс выходит из душа совершенно голый, его мокрые волосы все зачёсаны назад, от чего у него немного дьявольский и одновременно просто умопомрачительный вид. Он смотрит на меня долго, таинственно и хищно… Потом начинает ласки, причём задействует все свои методы и приёмы, всё то, что действует на меня безотказно и максимально возбуждающе, и доводит меня просто до исступления. Однако, мой рассвирепевший любовник профессионально контролирует момент наступления оргазма, не давая мне дойти до конечной точки. Я буквально изнемогаю: ни крики, ни уговоры не помогают мне, я уже на грани и готова разрыдаться, и только в этот момент его лицо повисает над моим с вопросом:

— Ну как тебе? Нравится? А теперь представь, что это длится два месяца…

— Просто приезжай чаще, — огрызаюсь я…

— Да? А может ты просто напряжёшься однажды, подключишь весь свой умственный потенциал, толково раскидаешь всё по ячейкам своей аналитической матрицы и сделаешь, наконец, честные для себя самой и всех остальных выводы?

На мгновение мне кажется, что ему не 27 лет, а 37, или может быть даже 47… Но в глазах его я определённо вижу нечто, совершенно несоответствующее возрасту, равному 27 годам…

Его рука уверенно ложится у меня между ног, ласкает меня там, невыносимо медленно, невозможно нежно, он едва касается меня там, не задевая ничего, что могло бы облегчить мою участь… Мне кажется уже, что это желание просто разорвёт меня. В эту секунду, в это мгновение я являю собой один сплошной сгусток похотливой энергии, настолько плотный, что готовый, наверное, сравниться уже по своей мощи с силой чёрной дыры, но выпустить мне её не позволяют, а настойчиво делают всё, чтобы она продолжала накапливаться.

Его карие глаза глубоко и пристально глядят в мои, и вдруг я слышу:

— Я помогу тебе, только скажи «Да»!

Я уже ненавижу его, а он продолжает изысканно ласкать меня в самом возбуждённом месте:

— Одно слово, только скажи «Да»!

— Что? О чём ты?

— Да, я согласна стать твоей женой… — проговаривает он медленно, и, кажется, уже занимается со мной сексом своими глазами…

В эту секунду мне невыносимо сильно хочется произнести эти два звука, которые он так требует, но вместо этого я начинаю рыдать со стоном:

— Ты же обещал!

И он сразу делает это, облегчение приходит моментально, а потом ещё, и ещё, и ещё. Это и было то самое, что называют множественным оргазмом. Я впервые узнала, что это такое, именно в тот жестокий в своей поучительности раз…

Я обиделась очень сильно на него. Но что обижаться, ведь, по сути, я делала с ним всё то же самое, только женскими методами. Мы впервые в жизни были обижены друг на друга в ту ночь, но… но это не помешало нам заняться любовью ещё три раза…

В последний, третий раз он любил меня стоя, и пока я извивалась под действием сладострастной силы его толчков, он тихо и нежно шептал мне прямо в ухо:

— Ты такая красивая, такая желанная, такая сладкая… Я изнываю от желания обладать тобой каждый день и по многу раз… Скажи, что мне делать? Как быть с этим? Как мне жить?

Но вместо ответа, которого у меня нет, из меня вырывается стон наслаждения от очередного оргазма…

Глава 11. Игра на раздевание

(Jetta — Take It Easy (Matstubs Remix))

Утром я проснулась от пристального взгляда. Самый первый образ, отправленный моему мозгу на обработку в то утро, был как никогда прекрасен: большие карие радужки, перетекающие в тёмные зрачки, обрамлённые чёрными ресницами, немного загнутыми кверху — глаза Алекса, необычайно красивые, неповторимые, глубокие. Они явно хотят чего-то от меня, эти глаза…

Голова моего горячего любовника покоится на его согнутой руке, а сам он неотрывно смотрит на меня. Сколько? Не знаю…

— Давно ты смотришь на меня?

— Давно.

— Увидел что-нибудь новое?

— Я не искал нового.

— А что же ты делал?

— Посылал тебе правильные мысли…

В тот день мы пересмотрели все основные достопримечательности Парижа: Лувр, Триумфальную Арку, Эйфелеву башню, Нотр-Дам де Пари, Собор Сакре-Кёр на Монмартре. Но, сказать по правде, я не была впечатлена настолько, насколько ожидала. Не знаю, может всё дело в холодном феврале, в котором мне довелось попасть в город-мечту. Из всего, перечисленного в списке, запомнилась лишь одиноко висящая на гигантском деревянном стенде, сама по себе неожиданно небольших размеров, Джоконда, спрятанная под стеклом и огороженная синей лентой, недоступная во многих смыслах и, главным образом, по причине переполненности довольно большой залы туристами. Но мне всё же удалось протиснуться, чтобы хотя бы на расстоянии пяти метров взглянуть на неё… Взглянуть и ничего, ровным счётом ничего не увидеть… Ну может быть, если достать её из стеклянного кокона, водрузить на стенд прямо перед своим носом, выключить свет, а само полотно подсветить специальными фонарями, то тогда, вероятнее всего, её знаменитая улыбка может и обнаружится, но зачем? Зачем, если я могу увидеть гораздо более восхитительную в своей выразительности и переменчивости улыбку, повернув лишь голову за свою спину, где стоит высокий молодой мужчина с длинными чёрными слегка вьющимися волосами и карими умными глазами?

Из всего увиденного впечатлил меня только Нотр-Дам: своей католической грандиозностью, историчностью, которая струилась из высоченных сводов, резных канделябров, изысканно сложных витражей, поражающих своей красотой нас, потомков многих сотен лет вперёд… Собор Парижской Богоматери неотразим в своём великолепии и красоте, неподражаем в своей грациозности, умиротворении, созидании, в мудрости людей, создавших его и ушедших из жизни чуть менее десяти веков назад, оставив нам в наследие и назидание это шедевральное в своём великолепии Творение…

Огромный старинный орган изливал свои божественно прекрасные звуки на туристов и прихожан, бесчисленных, и оттого ничтожных в своём нескончаемом потоке, а по моим щекам струились горячие слёзы: для моей истерзанной за последние сутки души, переполненной уже какой-то непонятной мне доселе тоской, эта священная музыка стала той последней каплей, которой недоставало эмоциональной перенапряжённости, чтобы излиться на мои щёки слезами. Нежные губы Алекса собирали их своими поцелуями, его горячее дыхание опаляло мои губы, щёки, шею, уши, умоляя простить его за все проступки… Только я не понимала, какие именно проступки он имеет в виду, за что просит прощения… Я правда не понимала этого, потому что яснее ясного осознавала свою эксклюзивную вину в происходящем — ведь у Алекса, похоже, с самого начала были чистые и правильные намерения. В своём стремлении стать мне мужем он лишь воплощал естественное продолжение своего чувства, продолжение, предусмотренное природой, назначенное Богом, продиктованное долгом. В отличие от меня, погрязшей в грехе, эгоизме, прелюбодеянии, да ещё и жестокости по отношению к нему.

Вернувшись в серо-стеклянную квартиру, едва закрыв за собой дверь, мы накинулись друг на друга и не могли оторваться: ни голод, ни желание освежиться в душе после долгого, изнурительного туристического дня, полного впечатлений, не могли остановить нас, изголодавшихся друг по другу. Именно такой сценарий наших встреч и был самым частым — сценарий, ёмко умещающийся в понятии «Несдержанность», или «Неуёмное желание», или «Неукротимое взаимопритяжение»…

Алекс только хотел стянуть с себя свитер, как дверь открылась, и показалось улыбчиво — светящееся лицо голубоглазого Марка; он явился пригласить нас провести вечер с ним и его компанией. Алекс вопросительно посмотрел на меня, и я сказала, что согласилась бы с удовольствием. Алекс без особого энтузиазма принял приглашение, подозреваю, главным образом потому, что это я изъявила желание пообщаться с его другом. А мне действительно было интересно узнать Марка поближе — нечасто приходится общаться с настоящими американцами, ведь Алекс не настоящий, он как бы американец, но в тоже время ведь любит советские фильмы и чисто говорит по-русски!

(Sofi de la Torre — $)

В квартире Марка, такой же точно по планировке, как и квартира Алекса, но совершенно не серой, а наоборот пёстрой в буйстве красок интерьера, мебели и висящих на стенах в явном избытке художественных изображений Парижа, нас уже ожидала приятная в своей немногочисленности компания — две милые, красивые девушки — француженки. Они были обе стройны, скромно и даже просто одеты, не накрашены, но, несмотря на это, невыносимо женственны. Они говорили в основном на французском между собой и на очень примитивном и местами отчаянно кривом английском с Марком. Я подумала, что мне в этот вечер предоставляется уникальная возможность потренировать оба мои любимые и почти уже доведённые до совершенства языка.

Но общались мы недолго, вскоре Марк раздал нам бокалы. Начали мы с красного, и достаточно вкусного вина, продолжили белым, затем плавно девушки перешли на коктейли, а Марк на виски. Да, только Марк, потому что Алекс отказался пить вообще, и мне было прекрасно известно почему — у него были иные планы на этот вечер и на мой счёт.

Достаточно захмелев и обсудив все доступные для незнакомых доселе людей темы, мы занялись игрой в карты, но не просто так, а на раздевание… Причём предложили эту игру француженки: глаза Марка тут же загорелись, а вот на лице у Алекса мелькнуло напряжение. Мелькнуло и испарилось.

Мы стали играть, сидя на белом полу в позах по-турецки. Француженки очень шустро разделись до маек, и у меня возникло ощущение, что они вообще не стараются выигрывать. Следующий проигрыш — Марка, он снимает с себя полосатую рубашку, обнажая шикарное рельефное тело, явно перекачанное в тренажёрном зале. Увидев это, француженки отметили мужскую красоту своими протяжными «вау» и кинулись наперебой с ним заигрывать: Марк воспарил в пространстве ожидания на коне, снабжённом могучими сексуальными крыльями.

Алекс не проиграл ни разу, я тоже, причём, я заметила, что он явно подыгрывал мне, часто в ущерб своему карточному раскладу.

Наконец, он проигрывает тоже и снимает с себя носок, обнажая свою сексуальную ступню: ноги у Алекса так же красивы, как и все остальные части его тела. Француженки разглядывают его единственную обнажённую деталь, и по их лицам я понимаю, что скорость вращения тайного смысла этой вечеринки и этой игры начинает неумолимо набирать обороты… Во мне просыпается ревность, но я реактивно бью её по голове, и она покоряется — спит дальше.

Следующий проигрыш мой, я могу тоже снять носок или ремень, но снимаю толстый свитер, потому что мне действительно жарко в нём, а под ним у меня чёрная с тонкими лямками майка, которую смело можно отнести и к нижнему белью и к летней одежде. Эта майка немного приоткрывает верх моей груди, а на одной из них сверху у меня есть родинка, и эту родинку Алекс обожает, но сейчас её, похоже, ласкает взгляд Марка… Алекс в неистовом напряжении, но виду не подаёт, а мне эта игра начинает нравиться.

Следующий проигрыш Ванессы, одной из француженок, и она снимает футболку, оставаясь в белоснежном бюстгальтере, хотя у неё ещё имеется тонкий красный ремешок на серых брюках…

Внимание Марка мгновенно переключается, и я слышу тихий выдох облегчения от своего горячего соседа с карими глазами.

Следующая игра — напряжённая: неопределённая ситуация складывается между Алексом и сидящей около него Амбр, что в переводе с французского означает янтарь, и у неё действительно янтарные глаза, немного похожие на глаза Алекса, которые она уже не сводит с него. Я ощущаю всем существом, как вихрь перевозбуждения закручивает нас пятерых всё сильнее, и создаю провокацию, ведь я обожаю провокации… Совершаю ход, который оставляет моего спутника в безнадёжном проигрыше, ведь он не был готов к атаке с моей стороны.

Алекс медленно стягивает второй носок, обнажая вторую свою ступню, и, лёжа друг на друге, для меня они гораздо более сексуальны, чем накачанный огромный торс Марка, сидящего рядом со мной. С удивлением обнаруживаю, что сексуальны они не только для меня, потому что Амбр говорит мне на французском, который знаю только я в нашей компании иностранцев:

— Давай снимем с него свитер?

Я отвечаю:

— Он играет слишком хорошо, это нелёгкая задача.

— Если мы с тобой постараемся, умение хорошо играть ему уже не поможет…

(Nick Jonas — Close ft. Tove Lo)

Алекс неподвижен и ничем не выдаёт своей заинтересованности в нашей беседе, а мог бы попросить, чтобы я перевела для него.

Внезапно он тихо говорит мне по-русски, потому что русский кроме нас двоих никто не понимает:

— Хочешь раздеть меня?

— Нет, просто ты меньше всех проигрываешь.

— Ну, для следующего раза имей в виду, на мне только свитер и джинсы…

И тут я вспоминаю, что Алекс со всей этой своей даосской практикой приучился совершенно не носить белья, и ремня на нём тоже нет, поскольку в сидячем положении он сдавливает какие-то там чакры ему. Он единственный в нашей компании, на ком осталось только два предмета одежды… А француженки уже обе жадно смакуют глазами его голову, это не просто видно, это очевидно! Марк немного потух, из огня у него остались только трусы, но до них ведь ещё нужно добраться, поскольку на нём ещё имеются ремень, джинсы и два носка! А я знаю, что будет, если Алекс снимет свитер — у Марка больше не останется шансов…

Следующий проигрыш мой — избавляюсь от носка, Алекс не смог помочь мне своими бесчисленными козырными картами.

Дальше проигрывает Ванесса и стягивает с себя брюки, оставаясь только в белье. Марк уже не может усидеть на месте, похоже, джинсы умоляют его проиграть и не считаться с мнением носков и ремня по поводу очерёдности.

За ней снимает свою футболку Амбр, обнажая просто восхитительную полную грудь, стиснутую светло-сиреневым бюстгальтером, резко контрастирующую с её миниатюрным телом, тончайшей талией…

Я замечаю, как взгляд Алекса мимолётно скользнул с лица Амбр на её волшебную грудь и опустился в его карты… Моя ревность стоит уже в полный рост и, несмотря на то, что я отчаянно долблю её по башке, она уже не опустится.

У меня пропал азарт, и больше совсем не хочется провокаций. В расстроенных чувствах я опять проигрываю, снимаю второй носок, и вдруг замечаю, что Марк смакует глазами мои ноги цвета слоновой кости с алым маникюром. Выходит, мои почти белые ступни и красные ногти более привлекательны для него чем грудь Амбр, также как меня больше влекут ступни Алекса в сравнении с шикарным телом Марка. Даже более того, меня к Марку вообще не влечёт! Но Алекс ничего не замечает на этот раз — он всё чаще кидает свои взгляды на Амбр…

Кстати ногти на ногах накрашены только у меня, у француженок они просто ухожены и манят своей розовой первозданностью. Вообще я обнаружила в Париже, что сами француженки очень натуральны: они не красят волосы, почти не пользуются косметикой, а французскими духами пахнет только от иммигранток африканской внешности, на них же и больше всего косметики. Одеваются настоящие парижанки неприметно: чаще всего это тёмные куртки и пальто, очень популярны парки цвета хаки, такие же как у Алекса. Я почти не видела никаких головных уборов, тем более шляп с широкими полями, какими мы привыкли представлять себе истинные французские образы. Пёстрые леопардовые расцветки, высокие каблуки, красный, оранжевый и жёлтый цвета в одежде — это скорее прерогатива всё тех же иммигранток и русских (украинских) туристок. Русские девушки действительно самые красивые, но встречаются и француженки невыразимо утончённой, естественной красоты, покоряющей своей чистотой и сдержанной изысканностью, такие как Амбр…

Да, Амбр красива и красива необыкновенно тонко, её красота манит своей хрупкостью и немой просьбой защитить её, ведь она небольшого роста, у неё тонкие руки и талия, огромные янтарные глаза, и слегка полные губы, настолько насыщенного нежно-розового цвета, что кажется, будто никто ещё не пробовал их на вкус. Я знаю, что Алекс видит эти губы, не может не видеть, ведь для него это «особый предмет» на женском теле…

(Kings of Leon — Closer)

Я уже в полном расстройстве погружена в свои мысли… Понимаю, что Алекса сильно влечёт к Амбр, и что сегодняшняя игра будет иметь свои последствия: после моего отъезда ему больше не придётся изнурять себя даосскими тренировками по воздержанию. Но самое ужасное то, что я не то, что не могу, не имею права обижаться на него за это, ведь это я отказываюсь упорно от него, и отказываюсь как раз по этой причине… Вот так однажды, став его женой, я наскучу ему за пару месяцев ежедневного секса с одним и тем же не самым выдающимся телом, и он увлечётся Амбр, Ванессой, Катриной, Мелиссой, Татьяной — список женских имён бесконечен, как и выбор утончённых, красивых, стройных, волнующих своими формами женских тел… А сколько влекущих губ! Они же повсюду! Куда ни глянь — везде можно найти уникальный в своей красоте экземпляр…

Алекс замечает мой упадок настроения… да и духа тоже, и тут же спешит мне на помощь:

— Вижу, эта игра наскучила тебе, хочешь уйдём?

— Нет, всё нормально, — машинально отвечаю я и тут же жалею, ведь предложение было отличным. Нет смысла оставаться в этой компании: Марк и француженки уже очень сильно навеселе, и их, похоже, уже не остановит ничто. Алекс не пьёт совсем, я почти не пью…

Расплавленный алкоголем разум нашей компании имеет свои последствия: Марк избавляется, наконец, от ремня и одного носка, Амбр от брюк, Ванесса от заколки для волос и бюстгальтера. Грудь у неё как у меня — ничего особенного, скромный, унылый второй размер. Мужские жадные глаза ждут, когда же слетит предмет белья у Амбр…

И вот, наконец, это происходит… Ну что сказать, хорошо иметь большую красивую грудь, такую как у Амбр, ведь имея такое сокровище, раздеваясь перед мужчиной, можно уже совершенно точно не переживать по поводу своей привлекательности. Марк горит ясным сексуальным пламенем, он находится сантиметрах в 30–40 от меня, но я физически ощущаю исходящий от него жар и интуитивно отодвигаюсь, коснувшись при этом своим бедром бедра Алекса, он расценивает это как призыв и тут же обнимает меня свободной от карт рукой. Мне становится легче, тем более, что с его стороны нет никакой реакции на грудь Амбр… Ну или он намеренно на неё не смотрит…

В следующей партии явно проигрывает Марк и уже расстёгивает свои джинсы, готовясь скинуть их, француженки сексуально хихикают, Марк тоже смеётся, у Алекса ехидная ухмылка наблюдателя.

Вдруг Ванесса говорит Амбр тихо на французском, который понимаю в этой компании только я:

— Смотри, он, кажется, готов, и я уже тоже на взводе!

Амбр отвечает ей также тихо, и не поднимая глаз со своих карт:

— Меня он не интересует, я хочу того красивого с длинными волосами, у него такие сладкие губы… А глаза… хочу утонуть в них, — она говорит нечётко, алкоголь продолжает усиливать интенсивность своего воздействия.

— Я тоже его хочу, хочу их обоих, но мы же договорились, что будем меняться! — отвечает ей Ванесса.

Стоит ли говорить, что мой взгляд давно уже прикован к Алексу? Сразу после признания Амбр я вижу медленный, растянутый взмах ресниц и искоса посланный взгляд Алекса в её адрес, и у меня почему-то возникает стойкое ощущение того, что он понимает, о чём они говорят… Тут есть только два варианта: либо просто совпадение, он взглянул на неё потому, что она что-то говорила, либо, он знает французский и прекрасно понимает их. И я тут же начинаю анализировать детали: у Марка лицо младенца, когда француженки лепечут на своём, у Алекса — нет, он всегда сосредоточенно что-то делает, либо смотрит на меня. Алекс ни разу не говорил, что не знает французского… Но и не говорил, что знает… Но я помню, как он отказался петь в караоке, сказав, что не хочет позориться, но потом пел невероятным голосом…

После заявления Ванессы о том, что ими, оказывается, уже давно запланирован обмен партнёрами, что также предполагает и обмен партнёрш, я охвачена ужасом! Мне уже не до трактовки взглядов Алекса! Я думала, мы только поиграем и всё… Вопрошающе смотрю на него и упираюсь в его карий взгляд, сосредоточенно устремлённый на меня, и в нём столько всего, что я не могу понять чего же именно, но лукавство там определённо есть, и желание, и похоть, и жажда исследовать мои реакции, моё настроение, моё отношение к происходящему — он определённо изучает меня, как школьник пробирку на уроке химии. Но при всём этом, на его лице я впервые вижу некое выражение, которое не наблюдала ни разу до этого момента, и оно больше похоже на какую-то маску, чем на выражение лица, которую можно надеть и снять, это не живая мимика, а искусственная…

Мои глаза расширяются в недоумении и я, наконец, выдавливаю:

— Алекс…

— Да?

— Зачем мы пришли сюда?

— Не знаю, тебе виднее, ты ведь приняла приглашение…

— Но это… твой друг пригласил… нас…

— Ну так спроси у него!

И продолжает смотреть на меня.

В этот момент Марк проигрывает и встаёт уже, чтобы снять джинсы и не нужно быть урологом, чтобы понять, что у него там во всю уже железобетонная эрекция.

Алекс резко останавливает его:

— Марк, мы уходим, покажешь свои прелести девочкам наедине. С этими словами он поднимается сам и поднимает за руку меня, затем выталкивает быстро из квартиры.

Едва закрылась дверь нашего серого убежища, он тут же скидывает с себя свитер и бросает его на пол, кожа под ним красная и мокрая — он всё это время изнывал от жары, и не удивительно, ведь свитер этот шерстяной и толстой вязки, с высоким горлом. За свитером слетают джинсы, и он уже, целуя мою шею, берётся за меня: снимает молниеносно быстро и ловко всё, что на мне надето, настолько профессионально, что в моё сознание назойливо стучится мысль: сколько раз он проделывал это, если имеет такую сноровку, а за ней долбится сразу же другая — зачем? Зачем он нужен мне такой? Вот так всю жизнь ловить взгляды, обращённые на него, ревновать, терзаться и ждать, лихорадочно ждать того момента, когда нового и влекущего во мне совсем не останется, так же, как не осталось для Артёма, который не спит со мной месяцами. Но Артём обычный муж и никуда не денется, а Алекс — это прекрасная бабочка, которая порхает с цветка на цветок, собирая ценный нектар…

Мы уже в душе, наши мокрые тела волнительно соприкасаются друг с другом, губы Алекса страстно ласкают мою кожу, а я мысленно решаю: «Мы никто друг другу, он яркий, страстный, горячий жеребец, который нужен мне для удовольствий, и пока он согласен доставлять их, я буду наслаждаться, а потом — будь, что будет…» Только после этой мудрой мысли у меня получилось отпустить всё напряжение предыдущей игры и расслабиться, чтобы получить те удовольствия, за которыми собственно я сюда и приехала, из-за которых я уже больше года встречаюсь с этим человеком. А ревность, моя непокорная, капризная ревность, она уже свернулась клубочком и тихо посапывает, ведь здесь для неё работы больше нет, ведь не ревнуют к тем, кто ничего не значит. Моё сердце на замке, на большом, железном, ржавом амбарном замке, а ключа от него нет, просто не существует в природе!

(Matthew Perryman Jones — I'm Looking For You)

На следующий день мы оставили машину дома, прокатились на метро до Сены и просто гуляли по улицам Парижа, всегда держась за руки. И тот, не наполненный никакой программой, единственный из всех солнечный и даже тёплый февральский день, оказался лучшим из пяти! Алекс был в приподнятом настроении, ведь ночью мы целых три раза занимались любовью, и получили немыслимое удовольствие оба, а утром ещё и нежничали долго в душе, потом мыли друг друга, плескаясь, обливаясь шампунями. Алекс впервые смеялся так много с того самого признания в испанской церкви… Его прекрасное настроение выливалось в искромётные шутки, которые заставляли меня хохотать до колик в животе, и я не помню, когда же в последний раз я так заливисто и по-детски много и искренне смеялась… Ах да, это было в парке! Том самом парке, где Алекс впервые поцеловал меня…

А после душа Алекс ублажал меня в своей постели с такой облачной нежностью, так горячо обдавал мою грудь своим дыханием, осыпал поцелуями любви и жажды моего тела одновременно, что в какое-то мгновение мне показалось, будто я занимаюсь любовью не с сексуальным мужчиной, а с неимоверно красивым, чистым и воздушным ангелом… Мне было так хорошо, я даже испугалась, что это сон, и что я вот-вот проснусь, и он растает, и вдруг окажется, что этого ангела нет, и никогда не было, а всё было просто только лишь сном…

Но он был! И был из плоти и крови, горячей крови и ненасытной плоти, он любил страстно, наполняя меня с каждым своим толчком энергией, дарующей мне жизнь, силу, стойкость и женственность… И эта энергия неизменно изливалась из меня потрясающими в своей сладости и силе фонтанными всплесками счастья…. В то утро он не позволил себе последовать за мной сразу же, он хотел сделать это иначе: остановился, медленно поднял мои руки и обвил их вокруг своей шеи… Мои глаза распахнулись чтобы в очередной раз убедиться, как он прекрасен: его взгляд, полный любви и желания в затопленной солнцем спальне, светился янтарным светом, его грудь, покрывшаяся испариной от неслабой физической нагрузки, сводила меня с ума сексуальным узором коротких чёрных волос, которые, как и на животе не были расположены в хаотичном порядке, а складывались в определённый узор, встречаясь где-то посередине сексуальными, волнующими своей красотой вихрями… Я сняла руку с его шеи и провела по ним ладонью, и они, совершенно мокрые, изменили на время свой порядок, затем медленно стали выпрямляться… От созерцания их сексуального упрямства у меня закружилась голова, я подняла глаза на Алекса — он наблюдал за мной, а поймав мой взгляд, захватил его и больше уже не отпускал. Я почувствовала, что не в силах ни отвести глаз, ни закрыть их, и совсем скоро у меня появилось ощущение погружения в то пространство, в котором я уже побывала при нашей встрече в аэропорту… Алекс, удерживая мой взгляд, снова взял мою руку, мягко соединил свою кисть с моей и медленно и глубоко провёл ею по своим волосам, запутав мои пальцы в них. Я поняла, чего он хочет, и вот обе мои руки уже нежно купаются в его локонах, разделяют их на пряди, перемешивают…

Я смотрю на Алекса и не верю своим глазам, происходит нечто неожиданное для меня: всё его лицо отражает немыслимое наслаждение, его веки закрываются, тяжело опускаясь под неимоверно сладким грузом его удовольствия… Всё мое тело начинает растапливать непонятное мне чувство, оно похоже на желание, но это желание вызвано не теми обычными стимулами, какими предсказуемо оно вызывается, это не физиология на этот раз, это ментальный контакт: находясь в его поле и ощущая его энергию, готовую излиться в меня через мгновения, я чувствую всем своим телом его наслаждение и его медленный и сладкий подъём на вершину… Ощущения и эмоции его, но я тоже чувствую их, и в этот момент мне уже кажется, что у нас одно тело на двоих, и мы оба можем контролировать его, и оба получать удовольствие от его радостей…

Покорённая этим открытием и уже соблазнённая им, я, наконец, позволяю себе насладиться этим чудом — волосами Алекса, ведь они сами по себе — это нечто сказочно восхитительное, манящее, влекущее своей шёлковой нежностью, своим пряно-медовым ароматом, своей мягкостью и волнистой непокорностью… Ничто так не возбуждает меня, как его чёрные локоны, сексуально закручивающиеся упрямыми большими кольцами… Движения моих рук и пальцев теперь совсем другие, это не просто ласки, это чувственные мои собственные тактильные наслаждения… Забывшись в них, я в неожиданном для самой себя порыве резко сжимаю несколько прядей и легонько тяну их, выражая этим не своё желание дать ему что-то новое, а скорее всего, просто выплёскивая свою собственную страсть… И это ему нравится… Безумно нравится! Настолько сильно, что этот мой несдержанный жест молниеносно подталкивает горячего, но всегда такого сдержанного Алекса к заветной точке… И, похоже, сегодня, в это счастливое солнечное утро, он не настроен скрываться: его брови сходятся вместе на сморщенном от наслаждения лбу, голова легко подаётся вслед за моей шаловливой рукой, тело его сладостно выгибается, извиваясь под действием мои ласк, мышцы груди его напрягаются, ещё чётче вырисовывая свой рельеф, и, наконец, его чувственные, влекущие губы раскрываются красивым стоном излияния… И это не просто излияние, это бурный поток эмоций страстного насыщения…

Алекс очень редко показывает мне свои чувства и свои эмоции, раньше он вообще никогда этого не делал, и мне казалось даже, что в сексе он настолько опытен, что перестал уже реагировать на многие его прелести. Однако теперь у него другая тактика — он явно хочет, чтобы я знала о его чувствах…

И это знание, удивительное в своей сладости, неожиданно поднимает меня вместе с ним на его пик блаженства и это так прекрасно! Невозможно описать мою радость от произошедшего в тот момент, ведь я испытала наивысшее наслаждение, наслаждаясь тем, как наслаждается он! И это было чем-то особенным и удивительным одновременно… Особенным потому, что возможно такое только в одном случае, лишь в том, когда двое, совершающие в постели тайное, интимное, то, что только для двоих, соединены друг с другом чем-то уникальным, и это уникальное являет собой редкое чувство, то которое зовётся Любовью…

(Ellie Goulding — I Know You Care)

Вся эта утренняя сказка любви с самым красивым мужчиной на планете раз за разом прокручивается в моей голове, пока мы гуляем по мостовым зимнего Парижа, разглядываем грациозные здания, очаровательно украшенные лепниной всех возможных стилей и тематик, пока отдыхаем в почему-то зелёных зимних скверах, пока Алекс, смеясь, качает меня на качелях, а в животе у меня щекотно так же, как когда я трогаю волосы на его груди… Пока обнимаемся, сидя на лавочке, как влюблённые школьники, пока пьём ароматный, горячий кофе в выкрашенной в кроваво красный страстный цвет до нельзя типичной парижской кафешке из пяти столиков внутри и трёх снаружи, пока я шагаю по каменному борту Сены на набережной, держась за тёплую и сильную руку, пока ем французское мороженое из трёх самых вкусных шариков, выбранных для меня Алексом, пока тискаю пойманного мной огромного белого пушистого кота, сбежавшего от своей улыбчивой хозяйки в красно-бордовых лисьих очках… А помнит ли он наше чудесное утро? Конечно, помнит! Иначе его глаза не светились бы так счастьем, его губы не целовали бы мои при каждом удобном случае, его руки не подхватывали бы меня то и дело, чтобы покружить и попугать немного, хотя я совсем не пугаюсь, ведь я в самых сильных и надёжных руках во всём свете!

В следующее, на этот раз пасмурное, но совсем не менее счастливое утро Алекс сообщает мне:

— Знаешь, в Париж все приезжают, чтобы увидеть Лувр и Эйфелеву башню, но здесь есть намного более интересные места в плане удовольствий!

— Даже не сомневаюсь в этом, — ехидно отвечаю я, широко улыбаясь при этом, — а вы с Марком уже смело можете подрабатывать гидами этих мест!

Алекс смотрит на меня с укором, но не обижается, сегодня у него слишком хорошее настроение для этого.

— У тебя есть купальник?

— Купальник в феврале? Конечно, нет!

— Ну, тогда вначале за покупками, потом за удовольствиями! — объявляет он и скрепляет планы поцелуем.

Чёрный Porsche подкатывает нас к гигантскому стеклянному павильону куполообразной формы, и я уже догадываюсь, что это может быть — это аквапарк! И не просто аквапарк, а один из самых больших в Европе — Aquaboulevard de Paris! В центре его инсталляция — просто огромных размеров кит! Множество бассейнов различных форм и глубины, специальные установки, имитирующие морские волны, причудливые растения, небольшие заводи с тёплой водой, в которых можно погреться, ну и конечно крутые горки. Я ни разу до этого не была в аквапарке, но очень давно мечтала. Наверное, проговорилась об этом, и забыла, а Алекс запомнил и из всех возможных Парижских удовольствий выбрал для меня именно это!

Алекс разумно запланировал для этого развлечения утро буднего дня — бассейны пустые: из отдыхающих имеется несколько пар пенсионеров с внуками, какие-то совсем юные две парочки то ли студентов, то ли школьников, и больше никого… Понимаю, Алекс знает толк в отдыхе — выбирает всегда оптимально и место и время, так, чтобы народу поменьше, а удовольствий побольше…

На мне алый закрытый купальник спортивного типа: Алекс настоял, сказал для этого дела (катания с горок) лучше всего закрытый, а мужским шортам и трусам обязательно иметь прочный шнурок… Я смеюсь над его шутками постоянно, он генерирует их бесконечным бесперебойным потоком, как и где находит поводы для них — я не перестаю удивляться, и чувствую, что у меня уже болят мышцы живота от постоянного смеха. Но вот Алекс раздевается, и мне уже не смешно: несмотря на то, что в это утро мы, как водится, бурно любили друг друга, смех и его тело — несовместимые явления. В своих синих шортах, тех же самых, в которых он купался год назад в лазурном Средиземном море — он неотразим… Сексуален до изнеможения… Говорю себе: поплаваем, покатаемся пару часов, потом скажу, что устала и хочу к нему. Немного успокаиваюсь, и вижу, что Алекс тоже больше не шутит, его потемневший взгляд блуждает где-то в районе моего декольте, затем скользит по бёдрам, и вот уже его глаза расширяются, поймав мои губы. И я говорю:

— Алекс!

Он тут же приходит в себя, улыбается и отвечает сладким и тягучим, как мёд, голосом:

— Да, Лера…

— Пошли кататься?

— Конечно! Начнём сразу со страшных, или сперва на маленьких потренируемся?

— Ну, купальник закрытый, шорты твои на верёвке, так что давай сразу на страшную! Кстати, клёвые шорты! Где-то я их уже видела!

(Love X Stereo — Hide And Seek (Single Ver.))

Алекс смеётся, и нам обоим становится легче. Мы поднимаемся на горку, я сажусь, чтобы спуститься первой, вода холодная, и я ворчу на неё, но тут же чувствую своей голой спиной горячую грудь Алекса, его не менее горячие руки уже обвиты вокруг моей талии, и, не успев даже настроиться как следует, я вдруг обнаруживаю себя уже летящей по синему тоннелю, настолько быстро и настолько страшно, что, конечно, тут же начинаю визжать, и слышу, как Алекс хохочет и пытается меня ещё и щекотать! Ощущения невероятные! И страшно и захватывающе одновременно! Так здорово, что даже холодная вода больше не холодная! Наконец, мы на всей скорости плюхаемся в небольшой, но довольно глубокий бассейн, и только в этот момент Алекс освобождает меня.

Выныриваем мы оба счастливые и мокрые, я убираю свои волосы с лица и ругаюсь на себя за то, что не взяла с собой резинку. Алекс разворачивает меня спиной и каким-то образом мастерски заворачивает их в узел, и они держатся! Я радуюсь, что проблема решена, но затем подлая мысль «Откуда он знает это?» скользнув, успевает чуть подпортить мне настроение…

— Ещё разок?

— Давай! Вместе или по отдельности?

— А ты как хочешь?

— Хочу вместе, с тобой не так страшно: если мы вылетим — я приземлюсь на тебя и не так пострадаю!

Алекс смеётся — хочет поддержать мой игривый настрой. Мы катаемся ещё очень много раз, я даже и не помню сколько, потом, когда нам уже, наконец, надоедает это, решаем просто понежиться в бассейне с тёплой водой и горячими подводными потоками… На это зря я согласилась…

Едва мы попали в этот сказочный в своём уединённом умиротворении водоём, как руки моего ненасытного сексуального мачо тут же обвились вокруг меня, а губы стали порхать по моей шее, затылку: он явно решил запустить стаю мурашек из моего секретного места… Но не тут то было! Я не привыкла заниматься ласками на публике (пусть и совсем небольшой, почти что ничтожной) — вырываюсь и уплываю от него, он за мной, я выскакиваю на борт бассейна и бегу уже по петлям разделяющих бассейны друг от друга бортов, они скользкие, я боюсь поскользнуться, но Алекс близко уже, он резвится как 12-летний мальчишка, столько неуёмной радости я ещё не видела в нём ни разу! Эта игра в «догони меня» привела его в неожиданный восторг и азарт! Идея погоняться за мной не то что пришлась ему по душе, но даже больше! Поймав, он стал меня терзать своим ртом так сильно, что я уже вынуждена была вновь вырваться, а ему, похоже, только этого и нужно было: глаза горят, на губах хищная ухмылка, и я снова бегу, хохочу сама в азарте, потому что на этот раз решила ни за что не сдаваться: изо всех сил стараюсь бежать быстро, добегаю до горки, поднимаюсь на неё, Алекс пытается схватить меня за ногу и рычит уже, но я тоже очень шустрая и ловкая, а нога у меня мокрая и скользкая, а хватка у Алекса не такая и цепкая, чтобы не сделать мне больно, поэтому мне удаётся улизнуть и плюхнуться в горку первой. Но в одной из петель Алекс всё-таки настигает меня, хватает, и я не успеваю опомниться, как уже полностью лежу на нём, его губы целуют меня, и эти его неуёмные ласки в полёте повергают меня в состояние полнейшего, поглотившего целиком, нечеловеческого счастья…

И в этот момент мы снова вылетаем на всей скорости в воду, я вновь пытаюсь сбежать, и у меня получается это сделать, потому что я ближе борту. Несусь снова через весь аквапарк к лестнице, ведущей на горку, Алекс за мной со всех ног, и внезапно мы буквально врезаемся в Марка и его спутниц, всё тех же Амбр и Ванессу.

(Kings of Leon — Arizona)

И тут начинается самое интересное — драматическое действо с почти трагическим концом…

Ребята только пришли, они ещё полностью одеты и не сообразили, где им расположиться, мы — мокрые, голые, разгорячённые от бега, перевозбуждённые и эмоциональные от своих по-детски взрослых игр. Мы стоим к ним вплотную, я смотрю на Алекса, недоумевая, зачем он пригласил их, ведь нам так хорошо было эти дни наедине, но он не смотрит на меня, он смотрит на Марка, и улыбка на его лице мгновенно перерождается в негодование и плохо скрываемую злость… Марк, почуяв неладное, спешит оправдаться:

— Девочкам захотелось покататься с вами на горках… — говорит он невнятно.

В этот момент я перевожу свой взгляд на «девочек»… а они, как и следовало ожидать, в полнейшей, тотальной, поглотившей их целиком и без остатка прострации… Они увидели то, что им так и не довелось выиграть в карты — обнажённое тело Алекса, его невыносимо сексуальную грудь с татуировкой, его стройные ноги, бёдра, обтянутые прилипшей мокрой синей тканью, мощные руки, широкие плечи, плоский нежный живот с умопомрачительной дорожкой, и всё это вместе с его длинными, мокрыми и от того ещё более вьющимися локонами и тёмными от злости глазами, повергло их в сжигающую пучину неудержимого желания, влечения, неуёмной похоти…

Алекс создан возбуждать, приводить в экстаз одним лишь только своим видом. Его создатель — некто талантливейший и имеющий исключительное понятие о красоте, настолько полное, что способное удовлетворить разнообразные вкусы и многоликие субъективные желания в одном лишь только безупречном Творении… Из ста женщин, разных вкусов, возрастов, национальностей, уровней и способов воспитания, сто выберут Алекса из ста самых красивых и сексуальных мужских тел в мире…

Француженки потрясены обе, обе застыли в оцепенении, но с Амбр происходило именно то, что когда-то случилось со мной… Её неудержимо тянуло к нему, и не только в сексуальном смысле, он явно нравился ей весь, вместе со своей душой и жизнью, и это тяготение вылилось в то, что её рука сама собой поднялась и потянулась завороженно к дереву, вытатуированному под левой грудью этого невыносимо желанного самца, потянулась так же, как когда-то потянулась моя рука…Господи, сколько женских рук трогали это священное дерево? Мне стало так тошно, больно, противно…

Бедная Амбр, она не осознавала, что делает. Некоторые вещи впечатляют вас так, что эмоции берут верх над разумом, и вы совершаете странноватые, непредсказуемые жесты, ведёте себя неадекватно. Просто есть вещи и явления, которым человеческая психика не в состоянии противостоять, и красота Алекса — одно из таких явлений.

Что говорить об Амбр, если я, которая уже со счёта сбилась в количестве совокуплений с этим самцом за несколько дней, ублажённая ночью три раза и один раз утром, я, которая отнюдь не самая горячая женщина на планете, усилием воли приказываю утихнуть тянущей сексуальной боли в моём животе, мгновенно рождающейся при одном лишь взгляде на него, я постоянно требую от себя спокойствия и сдержанности, уговариваю своё тело потерпеть до вечера или хотя бы пару часов до обеда…

В тот момент, когда рука Амбр почти дотронулась до смуглой кожи, Алекс также интуитивно, как и она, совершенно неосознанно, но по велению каких-то своих инстинктов, резко подался назад своим животом, не дав ей коснуться, а затем и сделал пол шага назад.

И снова, бедная Амбр! Страшно представить себе, как это должно было быть обидно и унизительно для неё. На ней лица нет, вернее, оно приняло такой вид, будто она сейчас расплачется крокодильими слезами.

Алекс шипит на Марка. Они отошли в сторону, но недовольство и злость моего спутника не могут скрыть их разговора:

— Зачем ты притащил их сюда??? Я же сказал, что хочу побыть с ней наедине! Какого чёрта ты не в офисе?

— А ты почему не в офисе?

— Потому что я в отпуске! А ты отгулял свой в прошлом месяце, и в позапрошлом тоже!

— Ладно, ладно, пусть пару раз прокатятся, и я заберу их.

Алекс подходит ко мне:

— Лер, я пойду оденусь, отведи их пока за наш столик, они побудут немного и уйдут.

— Ты собираешься отдыхать в аквапарке в свитере?

Алекс на некоторое время зависает в раздумьях. Похоже, он отлично знает все особенности магического воздействия своего тела на женщин.

— Посмотрим.

Я веду нашу компанию в уютный уголок у борта самого большого бассейна, где мы с Алексом облюбовали для себя просторный столик и мягкие кресла. Девочки уходят переодеваться, а я обращаюсь к Марку:

— Марк, что с ним?

— С кем?

— С Алексом. Почему он так странно ведёт себя, даже агрессивно? Отпрыгнул от Амбр так, словно она прокажённая!

— Я не знаю.

— Да ладно тебе! Скажи, мне нужно знать это! Он просит меня об очень серьёзных вещах!

— Я в курсе, — отвечает Марк, не глядя на меня.

— Ну и?

— У него раньше было больше девочек, чем одна…

— Тоже мне, открытие! Спасибо, очень ценная информация!

— Сейчас он хочет только одну. Хочет семью. Говорит, что устал. Вообще он раньше другим был, потом что-то перевернулось в его голове…

— Давно это случилось?

Я ожидала что-то вроде «Когда встретил тебя», то есть год назад, но он ответил:

— Около двух лет назад.

— Скажи-ка, Алекс понимает что-то на французском?

Тут Марк смеётся:

— Не то, что понимает, он свободно говорит на нём! В него в детстве вкладывали очень многое, не то, что в меня! Я из обычной американской семьи среднего класса, он — потомок русских дворян, богатых дворян! И его воспитание, как и образование, сильно отличается от нашего, поверь!

— Какие ещё языки он знает?

— Немецкий знает отлично, немного китайский и японский. Но испанский не знает! Совсем! Говорит, что выучит обязательно. У него же мать испанка, ты знала?

— Да, знала, он говорил.

Вдруг вижу Алекса, на нём футболка нежно-голубого цвета, недоумеваю, где он взял её:

— Купил в ларьке с сувенирами, — отвечает он, уже улыбаясь, настроение у него уже получше.

(Amy Winehouse — Love Is A Losing Game)

Мы заказываем напитки и еду у подошедшего официанта, Ванесса и Амбр возвращаются в открытых купальниках. Я слежу за Алексом — улыбка медленно, но уверенно сходит с его лица, уступая своё место той самой маске, которую я впервые увидела на нём во время игры в карты…

Амбр садится в кресло напротив Алекса. Неловкость и натянутость висят в воздухе. Марк отчаянно пытается разрядить атмосферу, шутит, Ванесса смеётся, давящая тишина больше не гнетёт, и всем становится легче. Я стараюсь внести свою лепту, натянуто реагирую на шутки небольшим смехом, пытаюсь шутить в ответ. Алекс и Амбр молчат. Наконец, приносят напитки, но Алекс использует свой не по назначению — это точка опоры его взгляда. Он ведёт себя настолько неестественно, что мне делается не по себе, я чувствую себя одиноко, потому что Алекса больше нет, совсем нет! Есть какой-то незнакомый мне неадекватный мужчина в новой голубой футболке, молчаливый, с каменным лицом, почти не живой. Алкоголь расслабляет нас троих ещё больше, мы продолжаем усердно исправлять ситуацию, но Амбр и Алекс упорно молчат.

Внезапно Амбр, отчаянно борясь со своими желаниями, проигрывает свою волю влечению и поднимает глаза на Алекса, в это же мгновение и он тоже устремляет свой взор на неё, их глаза встречаются, и я вижу, я понимаю, что это та самая химия… Между ними влечение, невиданное по силе, стойкое, настолько сильное, что кажется, его можно будет пощупать и ощутить, если осмелиться встать между ними… Это зрелище завораживает, потрясает своей магией… И это видят все: вижу я, видит Марк, видит Ванесса. Это уже не игра в карты на раздевание с последующим пьяным свинг-сексом, это нечто гораздо более серьёзное. Повисает тишина, но даже эта перемена в общем фоне окружающего мира не может нарушить происходящего между двумя людьми разных полов, находящихся сейчас в коконе своего собственного мира, мира только для них двоих. Я ощущаю острую боль внутри себя, в меня словно вонзили нож, большущий резак мясника и проворачивают его внутри. Я понимаю, что сегодня у меня секса не будет уже при любом раскладе, а может его не будет уже вообще.

Алекс чувствует мой взгляд, и тут же его глаза встречаются с моими, и я вижу, как его лицо меняется: сексуально-отрешённая маска влечения сменяется испугом и… болью! Его зрачки расширяются, он понимает, что произошло и продолжает происходить, его мимика меняется настолько быстро, что я едва успеваю осознавать её, и в эту секунду мне уже кажется, что он готов расплакаться, но, конечно же, не делает этого. Он вскакивает, подбегает ко мне и тянет за руку идти кататься, и мы катаемся, только молча и без поцелуев. Он каменный, и я тоже…

Марк сидит за столиком один, спокойно потягивает коктейль. Алекс предлагает мне вернуться выпить и поесть, но я отправляю его одного, говорю, что хочу ещё поплавать, мы ведь за этим сюда пришли, но на самом деле мне уже очень нужно побыть наедине с собой, необходимо срочно обдумать то, что произошло.

Скатываюсь в очередной раз с горки, но не чувствую ничего, ни единой эмоции, я погружена в себя, очень глубоко. Выныриваю и обнаруживаю прямо около себя Амбр. Она подплывает и говорит мне мягко:

— Можно мне поговорить с тобой?

— Да, конечно.

— У тебя есть обручальное кольцо на пальце, а у него нет… Прости меня за вопрос, пожалуйста, какие у вас отношения с Алексом?

В это мгновение я осознаю свою бесконечную глупость: это же надо, приехать к любовнику и не снять кольцо с пальца! Но оно уже столько лет не снималось, что я вообще забыла о его существовании. Это кольцо давно стало частью меня, как и мой муж Артём, очевидно, тоже… А Амбр продолжает:

— Он очень мне нравится, и у него очень болезненный взгляд… Если он тебе не нужен, отойди, я могу сделать его счастливым…

(Kings of Leon — I Want You)

Я поражена такой прямолинейностью и искренностью одновременно, но она ведь права: он не нужен мне для главного, как нужен ей, я просто использую его. Эгоистично, подло, мерзко использую для своих удовольствий.

Я не знаю, что ей отвечать, но это уже и не нужно, потому что в бассейн на всей скорости прыгает нечто и стремительно несётся кролем к нам. Это Алекс:

— Проблемы? — вопрошает он жёстко по-английски, обращаясь скорее к Амбр, нежели ко мне.

Амбр обращает на него свои полные желания и, кажется, уже почти любви огромные янтарные глаза, и я вижу, как Алекс снова перерождается в кого-то незнакомого мне…

Отвечаю ему на французском жёстко, так, словно хлещу его плетью:

— Почему бы тебе не говорить на том языке, который более доступен для понимания девушки?

С этими словами быстро удаляюсь в направлении нашего столика, размышляя по пути, во сколько обойдётся мне обратный билет, если я куплю его сегодня перед вылетом, ведь до моего отъезда остался ещё один целый невыносимый день…

Сажусь за столик, обдумывая последовательность шагов по своему побегу. Вдруг Марк, совершенно уже нетрезвый, обращается ко мне, указывая пальцем на долго беседующих в воде Алекса и Амбр:

— Тактическая ошибка! Нельзя было оставлять их наедине!

— Что, он настолько не контролирует себя?

— Случается…

— А что нужно было? Встать между ними и слушать, о чём говорят эти двое влюблённых?

— Влюблённых??? Ты в своём уме? Он влюблён в тебя!

— А там что происходит? Марк, у нас с ним нет будущего, мы все это знаем. Что если это — как раз та самая встреча, которая поведёт их по единственно верному для обоих пути, что если я могу помешать им в этом? Они соединены уже, это всем очевидно! Вдруг это и есть та девушка, которую он ищет?

— Ты ошибаешься, свою девушку он уже нашёл. А таких как Амбр знаешь, сколько у него было? Всего твоего незаурядного ума не достанет, чтобы осознать! И они не кончаются никогда — бесконечный поток!

— Ему нужен кто-то красивее и женственнее меня. Посмотри, как они смотрятся вместе, невозможно глаз оторвать!

— Ты красивее, чем Амбр, — сообщает вдруг Марк, глядя мне в глаза с непонятным оттенком, и я перестаю окончательно понимать, что происходит. Мне делается тошно и отчаянно хочется домой, я чувствую, что вот-вот расплачусь, что ненавижу этого Алекса, ворвавшегося в мою жизнь, что нет никого лучше и чище моего Артёма…

Алекс и Амбр говорят очень долго, больше — Алекс, он будто что-то объясняет ей, а она смотрит на него неотрывно своим прекрасным янтарным взглядом.

Наконец, он направляется к нам, подходит, с голубой футболки стекает вода, а у самого невыносимо жалкий вид. Берёт меня за руку и заглядывает в глаза, будто ищет в них что-то, и у меня немного отлегает от сердца, он вернулся, он тот же, что и всегда, только неимоверно расстроен чем-то.

— Марк, мы уезжаем, — говорит он другу спокойно и мягко.

(Pixies — Where is my Mind (Fight Club Soundtrack) HQ)

И мы уехали. Сидя в машине, я лихорадочно обдумываю, как сказать ему, чтобы отвёз меня в аэропорт, но сделать это трудно, ведь ничего, ровным счётом ничего, оправдывающего мой побег не произошло. Взгляды и долгий разговор — недостаточная причина для таких выпадов, мы с ним не влюблённые и не муж и жена, чтобы предъявлять друг другу какие-либо претензии. Но возвращаться в его квартиру я не хочу, не хочу, чтоб он прикасался ко мне. Как объяснить ему, что я чувствую, что я всё понимаю? Что мне надоела эта каша из человеческих желаний, влечений, слабостей, неопределённостей…

— Можешь отвезти меня в аэропорт?

— Нет.

— Почему?

— Сегодня нет твоего рейса.

Да, конечно, я об этом не подумала. Значит, снова придётся ночевать в его квартире.

— А завтра есть?

— Твой рейс послезавтра, и ты об этом знаешь.

— Да, я знаю, но подумала, может, получится пораньше…

— Почему? — он смотрит на меня, мы стоим на светофоре, долго не меняющем свой цвет с красного на зелёный.

— Просто мне захотелось домой уже.

И сдержанный Алекс проявляет несдержанность — с силой бьёт по рулю и отворачивается. Когда мы трогаемся, я снова вижу его лицо, но только в профиль, и на нём выражение: «Я мужчина — поэтому я не плачу, но перестать быть человеком я не могу, и поэтому у меня всё надрывается внутри».

И я знаю, почему надрывается: есть нечто важное для него, видно действительно важное, раз уж он так расстроен, и об этом он с завидной регулярностью просит меня, всегда напоминает, не даёт забыть о своём желании.

Алекс умный мужчина, и в этот свой приезд я была уже несколько раз максимально близка к заветному «Да», потому что случались моменты, когда оно не казалось таким уж бестолковым и опрометчивым: когда лились слёзы из моих глаз в Нотр-Даме, когда мы занимались утренней любовью, и он впервые позволил мне ласкать свои волосы и показал, как хорошо ему от этого бывает, когда мы гуляли вместе по Парижу, самые счастливые во всей Вселенной, когда неслись в голубом тоннеле целуясь…

Меня словно раскачивает на качелях, и когда толкает Алекс, я подлетаю максимально близко к отметке «Да» и всякий раз едва-едва не дотягиваю до неё, но когда с другой стороны толкает жизнь, я легко и непринужденно пролетаю с большим запасом отметку «Нет».

(Mikky Ekko — Feels Like the End)

Остаток дня я провела, гуляя в одиночестве по Парижу. Когда вернулась, Алекс работал, разложив на стеклянном столе кухни свои планшеты, ноутбуки, чертежи. Увидев меня, он обрадовался, подошёл, чтобы обнять, я не оттолкнула его, чего очень хотелось, но и ответить ему не смогла. Он понял это и отпустил меня, заглянув в глаза до одури больным взглядом…

Поздним вечером я слышала, как долго и много раз звонил его смартфон, но он не поднимал трубку. Я подумала, какая-то из его девиц звонит, а он не хочет говорить при мне, ведь все двери открыты, и всё слышно же… В конце концов, он не выдержал, принял звонок и со злостью буквально прокричал:

— Не звони мне и забудь вообще, что я существую, придурок!

После этого я услышала, как хороший, дорогой телефон разлетелся, встретившись с полом или стеной…

Я поняла, что Алекс на грани…

Он слишком сложен для меня чтобы любить его, слишком красив и слишком сексуален, чтобы рискнуть назвать его своим мужем, но он человек с сердцем, и это сердце не выбирало свою оболочку. Поэтому я вхожу на кухню: на полу валяется разбитый и разлетевшийся смартфон, на серой стене белеет скол штукатурки, голова Алекса покоится лицом вниз на его скрещённых на столе руках. Я подхожу тихо и нежно обнимаю его сзади, кладу свою голову ему на спину, и чувствую, как из каменного его тело медленно становится мягким и податливым, как постепенно стекает в никуда его напряжение… Я слышу его частое дыхание и ощущаю своими ладонями биение его сердца, спрятанного в горячей груди, и понимаю, как ему плохо сейчас, плохо от осознания безысходности, своего бессилия изменить что-либо…

Я говорю:

— Знаешь, есть две вещи, которые я не пробовала ни разу в жизни, и мне кажется, что сейчас самое время познать их.

Он долго молчит, но любопытство сильнее обиды, и, в конце концов, спрашивает:

— Что это?

— Я ни разу сильно не напивалась и не пробовала курить травку.

— Ни разу?

— Для этого нужна подходящая компания: человек, которому можно полностью и безоговорочно доверять, и который согласится на это.

И мы пьём. Пьём и курим травку в полумраке, сидя на полу. Алекс полулежит спиной на стеклянной стене кухни, у меня — сооружённое им полукресло — полукровать из подушек и одеяла тут же около него. Мы в тусклом свете зажжённых нескольких ароматизированных свечей. Разговор наш совсем не соответствует тому, который должен быть здесь, он не вяжется с нашим стремлением расплавить свой мозг, расплавить настолько, чтобы он совсем не мог думать…

— Теперь, чтобы я не сказал и чтобы не сделал, ты уже не изменишь своего решения?

— Нет…

— Но нам хорошо вместе… Мне никогда и ни с кем не было настолько хорошо… Даже близко ничего подобного… Я вижу, что и ты чувствуешь тоже самое… Почему? Почему, мы не можем просто быть вместе?

— Потому что жизнь — слишком сложное явление…

— Мне нужна семья…

— Семья — это совсем другое, это не то, что ты себе представляешь…

— Я знаю, что такое семья…

— Не знаешь. Это не купания под луной в Средиземном море, не валяния на солнце, не отпуск в романтичном Париже, это быт, рутина, сплетённая из бесконечных проблем и забот, детских болезней, вечной спешки, постоянной нехватки денег и дилеммы «на что важнее их потратить», это место, где подъём в 7 утра, и не важно, какое у тебя сегодня настроение, а отбой в 10 вечера потому, что детям пора спать. И вот раздражённые и уставшие вы уже начинаете делить обязанности и предъявлять друг другу претензии, кто больше работает, а кто отдыхает, кто больше устаёт. За разборками следуют ссоры и обиды, а своя обида всегда кажется больнее и страшнее, чем обида того, другого, и тебе уже неймётся хлестнуть его посильнее, так чтоб прочувствовал… В конечном итоге это убивает всё, не останется ничего, даже взаимного влечения для элементарного быстрого секса раз в месяц во имя здоровья. Даже на это не хватит запала.

Алекс долго курит, потом отвечает:

— Ты совершаешь очень большую ошибку, делая общий вывод по своему собственному слишком, с моей точки зрения, раннему, а потому неудачному опыту. А я знаю, что может быть по-другому.

— По-другому — это как?

— Это так, когда двое любят друг друга, заботятся, оберегают. Когда мужчина следит за тем, чтобы деньги не кончались, и их хватало на всё, что нужно, а женщина дарит ему свою нежность и ласку за это, когда дети рождаются один за другим и растут в любви, когда для них поцелуи родителей картина такая же привычная, как и сказки на ночь, читаемые матерью и отцом по очереди, у которой нет чёткого порядка, а делает это тот, кто сегодня сильнее и больше хочет побыть с детьми…

— Это утопия, Алекс! Среди всех семей, какие я знаю, такого нет, а если когда-то и было, то давно уже умерло под гнётом всё тех же причин, о которых я говорила тебе раньше. Везде свои собственные проблемы, как у Толстого: «счастливые пары все похожи друг на друга, а все несчастные несчастны по-своему». Вот только счастливых, хотя бы временно, лично мне встретить не довелось ни разу.

— А мне довелось, и моя семья будет такой! Я сделаю свою женщину счастливой, а она меня…

— Да, и она будет, конечно, счастлива до того момента, пока эта игра не надоест тебе, и ты не поднимешь свои глаза, чтобы оглядеться по сторонам. Но скорее всего, тебе даже этого делать не придётся, ведь разнообразие всегда готово само свалиться тебе на голову и вскружить её своим янтарным блеском. А жена твоя счастливая станет наслаждаться, наблюдая за всем этим, и её изнывающее от безграничного счастья, но почему-то разбитое сердце однажды не выдержит этой пытки и тогда случится непоправимое… Вот так, от твоего идеального счастья окажется рукой подать до трагического несчастья, а ты станешь недоумевать: как так? Как такое могло произойти, я ведь дал ей всё! Ей хватает денег, и книжку я вовремя на ночь ребёнку прочитал! Потому что, Алекс, проблемы есть у всех абсолютно, если нет одних, то будут другие.

— Проблемы можно решать…

— Да, можно, но пока они будут решаться, то, чего ты так долго и упорно ищешь, умрёт безнадёжно!

После долгого молчания и ещё большего разрушения нашей способности трезво мыслить и контролировать свои слова и мысли, Алекс задаёт неожиданный для меня вопрос:

— Ты не будешь больше… заниматься со мной любовью?

— Что заставляет тебя думать так?

— Есть ощущение… что сегодня многое изменилось…

— Ничего не изменилось, Алекс. Я всегда знала, что ты такой.

Он не пытается опровергать это, молчит. Потом снова неожиданность, похоже, он совсем не контролирует уже свой язык:

— Если это уже больше не произойдёт никогда, я хочу, чтобы ты знала: то, что было у меня с тобой в постели — не было прежде никогда и ни с кем…

— Я могу смело признаться тебе в том же. Хотя моё поле для сравнения уже, значительно уже.

Алекс не пытался больше переубедить меня, разжечь, зажечь, удивить, он расслабился, потому что понял, что окончательное решение уже принято. И жирную точку в моих внутренних колебаниях поставила хрупкая девушка с большими янтарными глазами и прекрасным именем Амбр.

Мы долго стоим обнявшись в фойе аэропорта в терминале улетающих. У меня уже совсем не осталось времени, мне нужно уже идти, так как скоро закроется регистрация на мой рейс, но мы никак не можем оторваться друг от друга, а офицер паспортного контроля терпеливо ждёт нас… Нам всего лишь нужно разорвать свои руки, сделать шаг друг от друга, но эти, такие простые действия, так трудны на самом деле, почти невыполнимы, нас стягивает, сжимает в одно неизвестная, непреодолимая сила. Алекс тихо, сдавленно шепчет мне в ухо:

— Скажи, есть что-нибудь во Вселенной, что способно убедить тебя? Если да, то просто скажи мне, что это? И если понадобится слетать за этим на Марс, то я слетаю! Если в другую Галактику — то я и это сделаю!

В этот момент французский офицер вежливым окликом «Madame» и приглашающим жестом даёт нам понять, что время вышло: я последний пассажир, и регистрация заканчивается. С усилием резко отрываюсь от Алекса, быстро целую в щёку и стараюсь не смотреть ему в глаза, но всё равно вижу их… Нет они не плачут, они больше никогда не плачут, но то, что я вижу в них заставляет меня просто знать, иметь непоколебимую уверенность в том, что в это мгновение, в эту секунду плачет душа Алекса, плачет надрывно, мученически переживая очередное наше расставание…

Глава 12. Амбр

Мужчина доказывает свою любовь не тем, как о ней говорит, а тем, как о ней молчит.

Мориц Готлиб Сафир

Но за расставанием следует встреча, и встреча не менее, а даже более эмоционально наполненная. Алекс больше не делал таких долгих перерывов, он стал приезжать чаще — каждые три недели, правда потом его приезды становились всё более и более редкими. Этого срока было достаточно, чтобы соскучиться друг по другу, но и не изнывать от тоски и накопленной нерастраченной сексуальной энергии. Нерастраченной только в моём случае, потому что мне не было известно, как в итоге решил поступить Алекс со своей верностью, ведь она не убедила меня, и, следовательно, в ней не было никакого смысла. Как и не было никакой разумности в тех мучениях, которым он подвергал себя, желая доказать мне, как серьёзны его намерения.

До французских каникул Алекс регулярно поднимал наболевшую нашу тему, и после этих разговоров бывал по-настоящему подавлен. Он делился со мной частичками себя, признался, что мечтает о семье, что безумно хочет растить дочь. Говорил, что нет ничего восхитительнее девочек, и каким должно быть счастьем обернётся возможность наблюдать, как рождается и расцветает женственность и нежность… Просил меня стать матерью его детей. После Парижа он замкнулся, замолчал… на год. Приезжал всё реже, говорил всё меньше. Мы занимались любовью также самозабвенно, но теперь с каким-то надрывом. И разговоров по душам больше не было. Он становился старше, мудрее, мы взрослели вместе.

Однажды в ноябре, в пасмурный, дождливый, но невероятно красивый день Алекс приехал неожиданно, без предупреждения. Я увидела его машину почти возле своего дома, подошла к нему и сразу же почувствовала напряжение, сильные переживания, боль и надрыв.

— Я приехал поговорить с тобой.

— Так срочно?

— Да.

— Я не могу сейчас, подожди меня.

(A Great Big World, Christina Aguilera — Say Something)

Приветствие без приветствий. Я освободилась не сразу, мне нужно было договориться с родителями насчёт сына, ведь мой муж никогда не находил возможности и желания побыть с ним. Мы отвезли Алёшу к моей маме, и я сообщила ей не без горести, что мы с Алексом расстаёмся, и что она может спать спокойно. Я забежала вперёд с этой новостью, но совсем недалеко.

Мы приехали в его квартиру, и я мысленно стала прощаться с этим необычайно красивым местом. Наши отношения к этому моменту длились уже больше двух лет.

Алекс признался, что не может больше жить такой жизнью, сказал, что хочет состариться со мной и в последний раз просит поехать с ним.

Я ответила, что без Алёши не поеду, а Алёшу мне никто не отдаст, да я и сама не посмею забрать у отца самое дорогое — его ребёнка.

Алекс сказал, что самое большое счастье — иметь семью.

Я ответила: в чём проблема, найди женщину, сделай ребёнка и будет тебе семья, живи и наслаждайся жизнью.

Он не ответил ничего, только посмотрел своими тёмными, влажными, бесконечно красивыми глазами в мои, и я увидела в них, в самой глубине, столько боли, что мне захотелось сбежать. И я ушла на кухню варить себе и ему кофе. Когда вернулась, Алекс сидел на полу, прислонившись спиной к краю кровати, и смотрел в окно. Я поняла, что он беззвучно плачет. Оставила на полу кофе и ушла.

Любила ли я его? Не знаю. До сих пор не знаю, но думаю, раз так легко отпустила — не любила, или не позволяла себе этого. Я пользовалась им, только брала и почти ничего не давала взамен. Наслаждалась невероятным сексом, питалась его энергией, согревалась его теплом, но не жалела и не любила, не заботилась так, как заботилась о членах своей семьи. Конечно, я желала ему добра, но только в рамках словесно-мысленных пожеланий. Мне его чувства казались пустыми и временными, ведь для него, я была уверена, не было проблемы начать встречаться с любой женщиной. Он мог выбрать себе любую: самую красивую, самую умную, самую талантливую, любая пошла бы за ним, ему лишь нужно было позвать. И я не видела для него совершенно никакого смысла цепляться за меня, тем более, что у нас был лишь летний, почти курортный, но затянувшийся роман.

В тот день между нами не было никакой близости, хотя я могла остаться на всю ночь. Мы ещё поговорили немного ни о чём, а я украдкой во время этого неловкого разговора любовалась его красотой, мысленно снимала нежно голубой, тончайший, кашемировый свитер и прощалась с каждым изгибом его восхитительного тела, с деревом, плоским животом, ложбинкой у основания шеи, которую я так любила…

Я обняла его на прощание, вдыхая все его запахи, все его дурманяще-манящие ароматы, а он прижал меня на мгновение к себе и потом отпустил. В ту ночь я ночевала дома, в одной постели со своим мужем.

Но это была не последняя наша встреча. Ровно через три месяца Алекс приехал снова, так же внезапно, так же встретил у дома, и мы почти сразу поехали к нему. Мы занимались любовью почти всю ночь, и это было так великолепно, что я решила, он передумал, и мы будем оставаться любовниками как и прежде. Я была счастлива и почти любила его, а утром он сказал, что через три дня женится, и что это была последняя наша встреча, что квартиру эту он оставляет мне, юридически всё оформлено, бумаги на его столе, и чтобы я не забыла их подписать. Мне стало до ужаса больно и противно, я быстро попрощалась и ушла, оставив свои ключи на столе.

В кармане пальто, уже дома, я обнаружила диск и на нём только одну запись, только одной песни. Песня эта — Say Something в исполнении A Great Big World, Christina Aguilera. Уже с первых её слов, у меня сжалось сердце:

Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас».

Я стану тем самым, если ты хочешь этого,

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Скажи что-нибудь, я опускаю руки.

Я чувствую себя таким ничтожным,

Случившееся выше моего понимания,

Я совсем ничего не понимаю…

Я буду спотыкаться и падать,

Ведь я ещё учусь любить —

Только начинаю познавать это чувство.

Скажи что-нибудь, я перестаю верить в «нас»,

Прости, что так и не смог достучаться до тебя.

Я бы последовал за тобой куда угодно.

Скажи что-нибудь, я сдаюсь.

Я переступлю через свою гордость,

Ты — единственная любовь всей моей жизни,

И я говорю: «Прощай».

Скажи что-нибудь, я опускаю руки.

Скажи что-нибудь, я больше не буду пытаться.

Скажи что-нибудь…

Алекс не любит, не умеет или не хочет говорить о своих чувствах, уже во второй раз он сказал мне о них песней. За всё время, за все эти два года он так ни разу и не признался, что любит меня…

Когда песня закончилась, в моей душе словно разлилась кислота, разъедая, уничтожая меня… Я сразу же выбросила тот диск и никогда больше не искала и не слушала записанную на нём песню — слишком больно мне было, больно до той самой грани, ступив за которую однажды, обратной дороги уже нет. Я ничего не могла сделать, ничего из того, что помогло бы мне или ему. Может и могла бы, но… но он уже уехал. Уехал навсегда. Уехал в другой мир строить свою жизнь с другой женщиной.

Ключи от его квартиры вернутся ко мне почти через год, 8 марта, когда от тоски, в день, когда все радостно празднуют один из главных праздников года, я забреду посмотреть на этот дом, это место, где была так счастлива. Я мокла под дождём и думала, не знаю, чего было больше, дождя или моих сожалений о кончине всего прекрасного в моей жизни. Консьерж увидел меня и выбежал, чтобы отдать ключи от квартиры. Он улыбался и ругал погоду, сказал, что счастлив, наконец, отдать мне их.

(Jan A.p. Kaczmarek Goodbye (Ost Hachiko))

Я поднялась: квартира была холодно прекрасна и одинока. Я прошла по комнатам, заглянула в шкафы — здесь никого не было очень давно. Везде пусто и безжизненно. На столе в кабинете стоял лишь компьютер, управляющий системами квартиры. Я включила его, пытаясь отвлечься от боли и сожалений, стала вникать. Оказалось, можно было включить не только музыку, но и указать помещения, где ей быть и какой. Я зажгла огни на террасе, убрала все шторы, которые съехали по одной рельсе и собрались кипой в районе кухни, квартира будто стала голой. Включила все подсветки в стеклянных перегородках, можно было менять их цвета. А кровать, как выяснилось, тоже подсвечивалась по периметру, как летающая тарелка прямо. Не помню, чтобы он хоть раз включал это.

Не сразу я заметила папку с музыкой, открыла и обнаружила там его плейлист. Стала бегло просматривать, многое было мне знакомо, и вдруг наткнулась на файл «Jan A.p. Kaczmarek Goodbye (Ost Hachiko)». Hachiko… Хатико… Перед глазами зелёная лужайка, его улыбка и мой вопрос «Твоя любимая музыка?». Боже мой, я так и не послушала её ни разу! Включаю, и комнаты наполняются невыразимо печальной и бесконечно прекрасной музыкой… Она настолько потрясающе красива для меня и настолько полно вплетается в состояние моей души, переполненной грустью, что эмоции внезапно выплёскиваются безудержным потоком горячих слёз, я буквально умываюсь ими и, неожиданно для себя, слышу истошный вопль:

— Ааааалекс!

Я приходила иногда в ту квартиру, лежала на кровати с закрытыми глазами, отдыхала в тишине от дома, от семьи, от шума, от повседневных забот. Мне было здесь невероятно спокойно, тихо, я набиралась сил, залечивала тут свои раны. И именно здесь часами размышляла, задавая себе по кругу два вопроса: «Правильно ли я поступила, не предав свою семью?», «Был ли у меня шанс на нечто большее с Алексом, задержаться в этом большем до самого конца?».

Часть вторая

Глава 13. Звонок

Потом мой муж вдруг повзрослел. Наша жизнь наладилась, я начала чувствовать, что всё вокруг меня упорядочивается, приходит в норму. Появилась уверенность, я стала доверять и любить, мы с Артёмом почти перестали ссориться и решили родить ещё ребёнка. Я забеременела почти сразу и эти 9 месяцев, не считая тошноты, были самыми беззаботными в моей жизни. Я не работала, не нервничала, спокойно вынашивала, а муж носился со мной, как с хрустальной вазой. На этот раз мы рожали вместе, он помогал мне во всём, и я прониклась к нему большим и светлым чувством, мне казалось, что всё вернулось, что мы снова так же близки, как тогда, когда нам было по 18 лет. С рождением дочери мы стали настоящей семьей. Ребёнок родился настолько спокойным, а как выяснилось позже, ещё и умным и красивым, что приносил нам только радость, лишь укрепляя наш, и без того уже достаточно уверенный корабль семейного счастья.

О реальности мечты по имени Алекс мне напоминал лишь большой букет белых роз, ежегодно доставляемый курьерской службой в День моего Рождения. Образ пылкого темноволосого любовника по-настоящему божественной красоты тревожил меня всё реже и реже. Несмотря на наше скомканно-болезненное расставание, в памяти у меня остались лишь светлые воспоминания. Я, как и прежде, была искренне благодарна ему за то счастье, которое он мне подарил, но теперь у меня было другое счастье…

(Tom Odell — Heal)

Мне 30 лет, мы только переехали в наш совершенно новый большой дом и праздновали второй дочкин день рождения, позвали друзей и родителей, в доме было шумно, весело и по-настоящему тепло и счастливо.

Телефонный звонок застал меня на пути из кухни в гостиную с горящим тортом, гости пели на разные лады «С днём рождения тебя», поэтому я никак не могла понять, чего хочет от меня упрямый и высокомерный женский голос. На самом деле, проблема была не только в этом. Я спряталась в спальне, чтобы расслышать, наконец, что же ей нужно, и поняла, что дама говорит по-русски правильно, но с нешуточным акцентом, разобрать было очень тяжело:

— Вы Валерия?

— Да, говорите.

— Меня зовут Мария, я сестра Александра Соболева, мне нужно поговорить с Вами об одном очень важном деле.

— Вы, наверное, ошиблись номером, я не знаю Александра Соболева с сестрой Марией.

— Не спешите класть трубку, сначала выслушайте меня, ваши дела подождут.

Я оторопела от такой наглости и приготовилась хамить в ответ, что умею, к сожалению, очень хорошо.

— В юности мы с Алексом были очень близки, и я знаю точно, что вы имели большое влияние на него, сейчас это очень важно.

При имени «Алекс» моя концентрация достигла максимально возможной, шум из гостиной и открывающаяся без конца дверь с шипящим мужем «сколько можно ждать???!!!», перестали для меня существовать, мой слух обострился, как у голодной собаки.

— Да, я слушаю Вас очень внимательно. Пожалуйста, говорите, — произнесла я спокойным голосом.

— Дело в том, что Алекс болен. Ему необходима операция, но он категорически отказывается лечиться, а мы не можем повлиять на него. Время уходит, и я не могу смотреть, как он убивает себя. Необходимо убедить его сделать операцию как можно скорее… Буду откровенна, Вы — моя последняя надежда.

— Я поняла вас… Чем он болен?

— У него острый лейкоз, это рак крови.

Это… я знаю прекрасно, что это, чёрт побери! Поднос с тортом упал из моих рук на пол, я не смогла удержать его, мои руки ослабли, меня трясло от ужаса и шока. Муж начал бранить меня и скакать вокруг с причитаниями, но я не слышала ни одного звука, мой мозг будто сжали тиски, я онемела, не в силах говорить и двигаться.

— Но у него не самый запущенный и, как я поняла, не самый злокачественный случай, и есть возможность, что пересадка костного мозга поможет. Поэтому я, не зная Вас, прошу Вас помочь.

— Что я могу сделать?

— Приехать сюда, поговорить с ним, попытаться переубедить. Он никого не слушает, но, может быть, Вы сможете повлиять на него? Я забронировала билет на Ваше имя, Вам необходимо срочно открыть американскую визу, чтобы вылететь 4 сентября.

— Да, я понимаю, я попробую.

Я отключила телефон и сползла по стене на пол. У меня было чувство, будто я — бывший в прошлом апельсин, разрезанный на две половинки и беспощадно выжатый. Не осталось ни капли сока, ни капли того, что называют счастьем…

Получить американскую визу не так и просто для тех, кто живёт в таких бедных странах, как я. Но, если бы офицер посольства не дал мне её, я бы выцарапала ему глаза, я бы взяла его в заложники, я бы разнесла ко всем чертям их суперохраняемое посольство, но визу бы получила! Любыми путями!

Ничего из этого делать мне не пришлось: очевидно, я была более чем убедительна в своих объяснениях куда еду и зачем, потому что исход очень короткой беседы с офицером оказался сразу положительным. Из тех, кто был в тот день вместе со мной на собеседовании, визу больше не получил никто…

(Kodaline — High Hopes)

Неприятный разговор с мужем разумно состоялся только тогда, когда виза уже была вклеена в мой паспорт. И это не было «Милый, можно я поеду, моему другу плохо?», это было «Моему другу плохо, я еду». По правде говоря, я ожидала от своего наивно-беспечного мужа реакции вроде «Да, да, конечно, поезжай, помоги, ну и осмотрись там, на месте, может, найдёшь способ, как остаться и мне вызов прислать». Мой муж Артём с ковбойского детства одержим Америкой, прямо спит и видит себя живущим в ней. Это, пожалуй, была одна из главных причин, почему он так «проспал» мою дружбу с Алексом, на самом деле он до последнего надеялся, что эта самая дружба перерастёт в наше переселение в США. Если б он только знал, чем на самом деле она являлась….

Однако, к моему удивлению, мужское естество перевесило беспечность моего мужа, и он встал на дыбы:

— Я не понимаю, что тебе делать там, какое ТЫ имеешь отношение ко всему этому? Да жалко, неплохой был парень, но при чём здесь мы???

— Был??? Он не был, он есть! Артём, я повторяю тебе, его сестра считает, что я тот человек, который может повлиять на него.

— Каким это образом, интересно, и почему, я тоже повторяю, именно ты?

— Я поговорю с ним, ты же знаешь, я умею убеждать. А что до того, почему выбор пал именно на мою кандидатуру — я это так же знаю, как и ты. Вот поеду, узнаю всё и сразу же тебе расскажу. Но на самом деле, я думаю, эта Мария хватается уже за любую возможность. Если ты вспомнишь, у него не слишком много друзей было здесь, да кроме нас вообще никого!

— Я не хочу, чтобы ты ехала, у тебя есть муж и своя семья. Пусть его уговаривают его близкие, он ведь женат ты говорила?

— Да, говорила. И как раз поэтому я не понимаю, чего ты так взъелся! Я просто приеду, просто поговорю с ним, осмотрюсь в Сиэтле неделю-другую, посмотрю, что да как там, может идеи какие-нибудь появятся, ну ты же знаешь, как это бывает… Да, и его сестра уже купила мне билет, так что…

Бедный мой муж Артём! Этот разговор был формальностью. Даже если бы он пригрозил мне крахом нашей семьи, даже если пообещал бы убить, меня и это не остановило бы тогда. Не было силы во всей Вселенной, способной меня удержать, ничего в жизни я не хотела так сильно, как поехать туда, и остановить Алекса в том, что он совершал… А ведь я действительно обладаю даром убеждения, проверено неоднократно жизненным опытом…

Глава 14. США

Перелёт вымотал меня до изнеможения. После 12 часов над Атлантикой я буквально вывалилась из самолёта в фойе аэропорта. После прохождения паспортного контроля и короткой беседы с офицером о цели моего визита ко мне сразу подошла высокая ухоженная женщина с жемчужными бусами на шее. Это была Мария, она держалась аристократически красиво, говорила чётко, несмотря на акцент, и с достоинством. Я, уставшая, в майке и джинсах, сразу почувствовала себя некомфортно, неловко, неуместно…

Мария повела машину по широкому идеальному шоссе, сказала, через пару часов будем на месте. Я зачарованно разглядывала в окно городские пейзажи, затем мы выехали на дорогу, которая лентой стелилась вдоль побережья. Алекс живёт на острове Бейнбридж в городке Порт Блэкли, и из Сиэтла нам нужно добираться на автомобильном пароме около получаса.

(Bon Iver — Holocene)

Мне с трудом верилось в реальность происходящих со мной событий. Я как будто уснула во время просмотра американского кино, и вот, во сне, уже сама в центре событий. Мой уставший мозг созерцал красоту местности, стараясь запомнить и сохранить в памяти как можно больше, я впервые видела Штаты, и они были восхитительны.

Красоту штата Вашингтон тяжело передать словами, потому что и нет таких слов, наверное. Просто нужно приехать и увидеть это. Потрясающе чистый воздух, от которого голова начала кружиться ещё в аэропорту, кристальная вода из крана с привкусом хвои для непосвящённых, сказочной красоты чарующая природа повсюду. Главный атрибут — ели, как из сказки про бабу Ягу, у нас нет таких, они не высокие, они высоченные громадины, устрашающе раскинувшие свои лапы. В этой местности и красиво одновременно и жутковато. Идеальное место для съёмок триллеров и фэнтези, особенно учитывая погоду и количество солнечных дней в году, к слову, самое маленькое в мире. Ведь Сиэтл — официально главный город самоубийц… Тут есть горы, Вулкан, океан и заливы, и, куда ни глянь, в какой точке ни остановись — глаз радуют неповторимые пейзажи. Да, здесь рай для фотографов. И да, именно здесь снимали «Сумерки», и не только их.

Я погрузилась в тянущие переживания, боялась нашей встречи, несмотря на ту решимость, с которой бросилась, сломя голову, лететь к нему. Какой Алекс теперь? Как он встретит меня?

Разбудил меня негромкий голос Марии, сообщающий о том, что пора. Пора идти совершать невозможное: пытаться убедить умирающего, что он должен жить. Вот только кому должен и зачем, в описании моей миссии не значилось.

Я, уставшая, вышла из машины под яркое, но уже совершенно нежаркое солнце. Мы были у поистине громадного белого дома, причём у его задней части со стороны острова, потому что лицевой считалась видимо та, что обращена к воде. Из той точки, в которой я находилась, было ясно, что этот дом выстроен в виде каскада, спускающегося к морю, со множеством выступов и террас. Мы некоторое время звонили, но никто не отвечал. Мария открыла огромные глухие ворота электронным ключом, затем отдала его мне.

— У меня нет ключа от двери, надеюсь, он потом сам Вам его даст. Это вход через гаражи. Проходите прямо и через внутреннюю дверь попадёте в сам дом. Я не пойду.

— Его дома нет, может лучше подождать пока вернётся?

— Дома он, негде ему больше быть. Похоронил себя заживо в этом склепе. Хочу предупредить, он не знает о Вашем приезде. Может выйти из себя, в последнее время у него это особенно легко получается. Если выгонит, звоните мне по этому номеру, я заберу вас и отвезу в отель, завтра вылетите обратно. Спасибо, что согласились, и… удачи!

(Lana Del Rey — Cruel World)

Она испарилась, оставив облако пыли, а я, ошарашенная вновь поступившей информацией о моём задании, осталась на залитой солнцем площадке перед воротами. Вошла, и ворота закрылись сами. Заглянула в гараж, о Боже… 1, 2, 3… 7 автомобилей, все несемейного класса, это были скорее спортивные машины и несколько внедорожников. Ещё один, восьмой стоял во дворе. Это Porsсhe Cayenne, чёрный, но не похожий на мой, морда крупнее и дизайн иной. Понимаю, машина одна, ценовые категории разные. Мне сразу стало очень тяжело как-то: теперь говорить с ним мне будет ещё труднее. Мы оба люди, но из настолько разных миров… будто с разных планет…

Я обошла дом с левой стороны по мраморной плитке кремового оттенка (в самом деле, как в склепе) и вышла на огромную террасу с большим пустым бассейном, внешний край которого обрывался прямо к подножию скал. Мне открылся невероятный вид на серое море, растворившееся в полуденной сентябрьской дымке; вдалеке, на противоположном берегу, виднелись небоскрёбы Сиэтла. Перехватило дыхание… это было невероятно красиво и… спокойно. Неподалёку частная марина, в ней большая современная яхта. Красивая. Очень. Боюсь о чём-то думать. Других домов ни справа, ни слева не видно.

По мраморной террасе и бассейну ветер таскал засохшие зелёные листья и бордовые сухие лепестки каких-то цветов из сада справа. Царапая по белому мрамору, они будто шептали что-то умиротворяюще-утверждающее, успокаивая, расслабляя, наполняя необъяснимой уверенностью в правильности и закономерности, даже предначертанности происходящего: этот дом хорошо встречал меня, он говорил со мной.

Прямо под террасой находился, очевидно, скалистый обрыв, о который с шумом разбивались волны. Я повернулась и посмотрела на сам дом: он был грандиозен в своей масштабности и великолепии. Ничего подобного ранее мне не приходилось видеть ни во сне, ни наяву. Он как будто и не дом был вовсе, а красивый, современный дворец из стекла и стали, почти полностью прозрачный с этой стороны, но большая часть его витражей была наглухо закрыта шторами. Этажи дома спускались каскадом вниз, плавно перетекая в террасы. Нет, это не был дом моей мечты, это было что-то восхитительно-грандиозное, невероятно красивое и модное одновременно. Огромные раздвижные двери были закрыты, но на небольшой террасе-балконе второго этажа я заметила открытый вход. Ветер ласково играл с длинными белыми полупрозрачными шторами, такими же точно, как в Кишинёвской квартире…. Я поднялась медленно по небольшой лестнице с металлическими перилами на террасу и вошла в дом — это оказалась кухня или столовая с зоной отдыха, огромных размеров, с замысловато-причудливо расположенной мебелью, техникой и аквариумами. Да, здесь была перегородка-аквариум с громадными рыбами, водорослями и подсветкой. Я увидела лестницу, ведущую наверх и вниз, и выбрала направление вниз, потому что наверху, скорее всего, спальни, и врываться туда мне точно не следовало.

(Florian Bur — No Name)

Спускаясь по широкой лестнице с витражами, я думала о том, насколько же Алекс обеспеченный человек. Мне вдруг стало страшно и совершенно непонятно, что я делаю в этом месте. Особенно смущало то, что я буду говорить его жене, когда она спросит, кто я и что здесь ищу. Издалека доносились ласкающие слух, едва различимые звуки красивой музыки, источник которой определённо находился внизу. Я открыла тихонько дверь и увидела в полумраке огромный холл или зал, зонированный дорогой мебелью, в центре которого был расположен домашний кинотеатр со стереосистемой и просто гигантским экраном в центре.

Вокруг были расставлены экстрамодные кресла, похожие больше на облака, чем на кресла. В одном из них я увидела Алекса, он полулежал с закрытыми глазами, запрокинув назад голову, и слушал, очевидно, музыку. Музыка эта была очень вдохновляющей, похожей на ту, что я слышала дома, в его квартире, но достаточно громкой, так что он не замечал совершенно моих передвижений, да и свет едва проникал в эту комнату.

В сознании скользнула мысль: «Господи, в последний раз я видела его ровно 5 лет назад…».

Медленно и беззвучно, подобно тени, я приблизилась, но не нарушая пресловутого полуметрового барьера личного пространства, куда допускаются только близкие люди. Заметила белую американскую баночку таблеток на полу и стакан с водой рядом. Неприятное зрелище. Она напомнила, зачем я здесь, и впечатления от потрясающего дома моментально поблекли в моём сознании.

Алекс почувствовал, наконец, движение и приоткрыл глаза, увидев меня, похоже, не сразу понял или поверил, что я — это я, или что это вообще живое существо перед ним, потому что застыл на мгновение в оцепенении. Его тёмные глаза открывались всё больше и, наконец, он поднял голову, сразив меня пронзительным взглядом удивления, раздражения и одновременно смущения. Я опустилась на пол, чтобы почувствовать себя хотя бы в относительной безопасности. Он тоже приподнялся, оторвав спину от мягкой спинки облачного кресла, опёрся локтями на колени, сложив руки и всё ещё не веря своим глазам. Нахмурился, сдвинув неповторимые в своей изящности чёрные брови, не зная, что сказать: очевидно, неожиданность моего появления стёрла все слова из его памяти и на русском и на английском…

(Florian Bur — Tears)

Тут я, наконец, разглядела его: он был гораздо худее, чем я помнила его, волосы короче острижены, так коротко он не носил никогда за все два года, что длилась наша связь. На бледном и слегка похудевшем лице глаза казались ещё больше и ещё темнее и… и он был невероятно красив! Божественно красив. Моё тело пронзили тысячи уколов, живот сдавила сладкая истома, я в очередной раз пала сражённой чертовской сексуальностью. Подумала: «Ха, ничто не способно вытравить его неординарную привлекательность, которую сам он так ненавидит». Даже болезнь бессильна перед ним и, силясь изуродовать, делает ещё красивее, ещё желаннее, ещё заманчивее. Потрясающе мужественное тело обтягивала тёмно-синяя, почти чёрная футболка, и на руке в той её части, где расположены бицепсы и трицепсы была сделана большая красивая татуировка в виде браслета с мелкими узорами, полностью покрывающая кожу до локтя. Её раньше не было, но смотрелась она восхитительно, добавляя мужественности и модности и без того потрясающему тонкую женскую душевную организацию обладателю, привлекала внимание к его мускулистым рукам и будоражила воображение желанием заглянуть под футболку, через которую угадывался рельеф его по-настоящему сильного и стройного тела.

— А… как ты… — он не мог закончить фразу.

— Твоя сестра открыла мне и оставила это, — я показала ему карточку.

Алекс провёл по лицу руками раздражённо, как бы пытаясь прийти окончательно в себя и понять, что со мной делать.

— И какова цель визита? Дай угадаю, пришла проверить свой дар убеждения? — Алекс смотрел на меня пронзительно острыми, колючими глазами.

Спустя время, мой голос, но не я, откуда-то изнутри меня изрёк:

— Ты знаешь, зачем я здесь. Я хочу, чтобы ты жил. Хочу, чтобы остановился в той глупости, которую совершаешь, и жил долго и счастливо!

Алекс долго молчал, потом, тихо и очень мягко сказал:

— Каждый человек вправе сам принимать такие решения.

— Нет! Нет у него такого права. Ведь «мы в ответе за тех, кого приручили», помнишь?

Он снова посмотрел на меня уже более мягко, но ничего не ответил. Потом встал и спросил, что я буду пить. Предположил, что мохито, как обычно. Я согласилась, ведь мохито, приготовленный его руками, самый восхитительный мохито в мире. Я никогда не говорила с ним так ласково, даже когда мы только начинали встречаться, но и это, казалось, не трогало его.

— Ну как ты живёшь? — спросил он меня вдруг.

— Живу как все, ни лучше, ни хуже. Просто живу, одним словом.

— Счастливо живёшь?

— Скорее да, чем нет.

— Поздравляю, кстати, с рождением дочери.

— Спасибо, — я оживилась, затронув любимую и знакомую мне тему. — А ты откуда знаешь?

— Я всё знаю, — он ухмыльнулся. — Ты довольна?

— Не представляешь как! Это и есть моё самое главное счастье!

Алекс протянул мне стакан с мохито, и я увидела, что себе он плеснул коньяку или скотча.

— А тебе можно разве? — я показала взглядом на его бокал.

— А с этим таблетки лучше работают, — ухмыльнулся он злорадно.

— Что у тебя болит? — спросила я тихо и очень нежно, чувствуя, что у самой тут же застонет тянущей болью всё тоже самое, что и у него.

— Ничего не болит, забирай свои вещи и уезжай, пожалуйста. Нечего тебе здесь делать.

— Ты знаешь прекрасно, что я не уеду.

— Уедешь, ты не можешь оставаться в моём доме против моей воли.

— Ну, и что же ты сделаешь? Вытащишь меня за волосы, или пинками? Или может, позвонишь в полицию, и они скрутят мне руки и повезут навсегда выдворять из страны? Ещё можешь попытаться утопить меня в своём пустом бассейне. Ну, или в море. Если ничего из этого ты не сделаешь, я останусь тут до тех пор, пока не увижу, что твоей жизни… не угрожает ничего!

Он посмотрел на меня искоса, стоя вполоборота, но почти спиной ко мне, затем отодвинул слегка штору и устремил свой взор в сторону моря. Надолго. Я пересела на софу причудливой формы, и тихо пила свой мохито, не чувствуя вкуса, боясь пошевелиться и нарушить тишину.

Внезапно его голос, резкий и металлический, такой, которого я никогда не слышала, произнёс:

— Я сделаю это, но ты уйдёшь сейчас, закроешь дверь за собой и никогда сюда не вернёшься.

— А я могу верить тебе?

— Слишком много условий. Я хочу быть здесь один, ты мешаешь мне.

— Досаждать тебе не входит в мои планы. Моя цель известна тебе, и для её достижения я пойду на всё. Если нужно, стану невидимкой, ты не услышишь и не увидишь меня, но я должна убедиться, что приехала сюда не зря.

— Меня напрягает твоё присутствие вообще, — сказал он резко. — Повторяю, я хочу быть здесь один.

Обида душит меня, слезы застилают глаза. Наивная, я до последнего надеялась, что меня он не сможет не принять, не сможет не послушать, хотелось верить в свою, особенную над ним силу… Я старалась взять себя в руки, чтобы он, не дай Бог, не заметил моих слёз, и чем сильнее силилась успокоиться, тем пуще лилось из моих глаз и уже текло по щекам.

Конечно, Алекс заметил мою слабость, несмотря на скупость света, и это видимо смягчило его, потому что он сказал уже своим, до боли знакомым в своей бархатности и мягкости, голосом:

— Не бойся, я не выгоняю тебя на улицу. Сейчас придумаем что-нибудь. Снимем номер в отеле.

Он стал звонить и говорить на английском, а я наслаждалась тембром его восхитительного голоса, уверенным языком, разглядывала его: синяя футболка и джинсы с трудом прятали под собой по-прежнему безупречное тело, никакая ткань не могла скрыть его красоту. Как мне хотелось обнять его, прикоснуться, покрыть поцелуями его лицо, почувствовать, наконец, его, такой желанный запах…

Так далеко, как в эту минуту, мы ещё никогда не были друг от друга…

За мной приехала вызванная им машина с личным водителем, и я удалилась, но электронный ключ Марии остался при мне.

Глава 15

(Moby — Whispering Wind)

Утром я решила сэкономить и, не заказывая такси (которое в Штатах стоит как вояж до Луны), добраться до дома Алекса на автобусе. Когда мне очень нужно, я не боюсь быть настырной и даже навязчивой: для достижения цели, особенно такой, как у меня в эти дни, оправданы любые средства и гордость тут совсем не потеря, а так, вынужденная жертва.

У меня ушло больше часа на то, чтобы изучить систему общественного транспорта Сиэтла и пригородов и ещё час, чтобы найти нужный автобус, и ещё час, чтобы добраться на пароме до острова Бейнбридж, на котором и жил Алекс в своём огромном стеклянном доме.

Я шла по дороге, ведущей от остановки автобуса к его дому, как вдруг мимо меня проехал и остановился чёрный внедорожник, пронзительно кричащий о своей исключительной дороговизне. Я подошла и увидела Алекса за рулём в тёмных очках, он возвращался домой. Нет слов, как эффектно он выглядел, я подумала, что не ясно вообще, для кого я стараюсь своим навязчивым появлением, для него, или для себя.

— Опять ты? Мы же договорились, я своё слово держу!

— Что, тебя уже прооперировали?

— Нет, на следующей неделе, во вторник. Если я умру на больничном столе, имей в виду, это будет твоя заслуга, — он пошутил, но мне было не смешно.

— Американская медицина — лучшая медицина в мире! — ответила я уверенно.

— Да ну! — Алекс засмеялся нервно, но в нём было уже намного больше жизни, чем вчера, и он явно был веселее. Наклонился и, протянув руку, открыл дверь, приглашая меня сесть. В тот момент мне не нужно было повторять дважды.

— Покатаемся? Пристегнись, — сказал он и развернул машину дерзко, небрежно и даже грубо, с нахрапом.

(Money, Power, Glory — Lana del Rey)

Вся моя суть и сущность, простираясь от физического к духовному, просто обомлела в созерцании того, как восхитительно Алекс смотрелся за рулём, одетый в модные джинсы и чёрную рубашку с длинными рукавами, собранными выше предплечий. Его обнажённые от локтей руки, изящные мужские кисти с длинными пальцами будто были продолжением этой поистине шикарной тачки. Часы на его руке, действительно красивые, не оставляли сомнений в том, что их владелец — не просто успешный человек, а, что называется, из ряда вон.

Не знаю, на что смотреть мне хотелось больше, на него самого, или на его машину, не менее убедительную, чем часы, в своих многочисленных, вмонтированных в панель мониторах, кожаной обивке, гламурности и дороговизне всего интерьера. Окна были открыты и ветер, гулявший в салоне, перемешивал его волосы, а Алекс, улыбаясь уголками своих нежных губ, искоса поглядывал на меня, проверяя, страшно мне или нет, ведь машина неслась с бешеной скоростью.

Моё сердце замерло, перестало биться, но не от страха, я не понимала его в ту минуту. Моё сознание потрясло внезапное открытие: как сильно, как трепетно, как безапелляционно я люблю его… Так остро и так болезненно я не ощущала этого никогда. Пришлось напялить солнечные очки, чтобы спрятать свои глаза, как, впрочем, прятал и он свои.

Мы ехали на безумной скорости, но Алекс вёл машину так уверенно и профессионально, что моя собственная жизнь доверяла ему, не сомневаясь. Мы неслись по совершенно пустому шоссе, оглушённые музыкой «intro». Не думаю, что он хотел произвести впечатление на меня, но это происходило. Алекс был совершенно другим, не таким абсолютно, каким я помнила его: он иначе говорил, он другое говорил, он по-другому жил. Он был другим, но нравился мне ещё больше…

Тот день был бешеным. Мы обедали в ресторане, потом в другом, с одними его друзьями, затем с другими, потом в клубе, где могли только видеть друг друга, но не слышать. Он без конца представлял меня бесчисленным знакомым, те удивлённо разглядывали меня, изучая, что я есть и зачем я здесь, особенно девушки. Они подавляли и сметали меня своим гламуром, но, главное, раздражали тем, что целовали Алекса, преимущественно в губы, одна из них облобызала его шею и влезла на колени, у меня только брови взлетали от подобной распущенности. Алекс был постоянно занят беседами, по большей части деловыми, насколько мой английский позволял мне понять, лишь иногда бросая короткие взгляды в мою сторону, словно проверяя, на месте ли я, или уже испарилась.

Когда к нам подошла невероятно красивая мадам с золотистой кожей и огромными синими глазами, пышной грудью и длинными точёными ногами, я поняла: меня ждёт нечто особенно болезненное. Дорого одетая, уверенная в себе и прекрасная во всех отношениях, она будто была вылеплена из золотого воска, на её теле не существовало ни единого изъяна, а настоящие, невероятно шикарные светлые волосы копной спадали на её сексуальную спину. Если бы я была мужчиной, однозначно захотела бы её всеми фибрами своей души.

(WOODKID ft. LYKKE LI — Never Let You Down)

Из состояния любования меня вывел голос Алекса:

— Лера, познакомься, моя жена Ханна, она полька, — он улыбнулся мне, а Ханна склонилась и… подарила мужу долгий, страстный, почти сексуальный поцелуй. Это было так же невероятно красиво, как и больно для меня. Мне до Ханны было как до Луны. Нет, до Венеры. Даже если я искромсаю и изрежу себя, я никогда не буду так красива, как она. Я улыбалась, но безнадёжность кислотой разъедала мне душу, как никогда я ощутила нелепость своего романа с ним, свою ничтожность и уродливость в сравнении с ними обоими, бесконечную пропасть между нами — мы существа из разных лиг и разных миров, необъяснимая случайность лишь временно соединила нас. Мне вдруг с непреодолимой силой захотелось исчезнуть, провалиться, испариться, растаять, не оставив воспоминаний.

Но я помнила… как он целовал меня: невероятную нежность его мягких и тёплых губ, изысканные ласки дерзкого языка, его дыхание, смешанное с моим, и сладость… Он был сладким на вкус, его рот, всегда…

Алекс оторвался от супруги и посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то необъяснимое, он будто коснулся им моего сердца, воспалённого болью безвозвратной утраты того, что когда-то принадлежало мне — чувства, его чувства.

Ханна ушла в свою компанию, состоящую большей частью из мужчин. Многие из них были привлекательны, каждый гордо и вальяжно носил своё рельефное тело, одетое в дорогую, ультра стильную одежду. Все эти люди, и мужчины, и женщины, словно были покрыты лоском, как у Толстого, лоском полирующих взглядов в этом обществе культа денег, тела и влияния.

Мы оба молчали, знакомство с Ханной отдалило нас ещё больше, хотя наши души и без того были бесконечно далеки друг от друга.

Внезапно я увидела, как Ханна целует одного из своих спутников. В губы. Долго.

Алекс поймал этот мой взгляд, и хотя я ничего не сказала, он ответил на мой немой вопрос:

— Ханна модель, и это часть её жизни.

— И тебя это устраивает?

— Да.

— Почему?

— По двум причинам: во-первых, мне наплевать, если честно, а во-вторых, я как муж должен ей то, что никогда не смогу дать.

— Почему никогда?

— Потому что уже давным-давно я отдал это, — он замолчал на мгновение, потом тихо добавил, — другой женщине.

Алекс смотрел мне в глаза с невиданной до этого момента пронзительностью. Его признание внезапное, скомканное, неумелое, потрясло меня. Я будто на сверхзвуковой скорости пронеслась через ту пропасть, что простиралась мгновение назад между нами, и вот уже сердцем могу дотронуться до его сердца…

— Как видишь, у меня не слишком хорошо получается создавать семьи, как ты велела мне…

Он всё сделал, как я велела. Я просто бросила колючую фразу, а он поймал её и воплотил, бестолково, бездарно. Я бы хотела, чтобы он был счастлив…

Глаза выдавали его: я увидела в них себя и его чувство, по-прежнему настолько сильное, что мне стало стыдно и больно за всё. Мои собственные глаза внезапно раскрылись, и я осознала, почувствовала, ощутила каждый своим атомом его бесконечное одиночество и несчастье в этом его мире обеспеченности, красоты и силы. Я вдруг почувствовала всем сердцем, ощутила всем телом его боль: ни лицемерным друзьям, ни идеальной жене не было дела ни до него самого, ни до его болезни, ни до его души.

Я увидела пот на его лбу, он закрыл глаза на мгновение, потом резко встал, и, сообщив, что ему нужно выйти, приказал ждать и никуда не ходить. Но я украдкой всё же пошла за ним: было видно, что шаги даются ему с трудом, ему было плохо, ему было физически нестерпимо больно. Я наблюдала издалека, но не из любопытства — кто-то должен был быть рядом, если он потеряет сознание.

Алекс, явно совершая знакомый ритуал последовательных действий, проглотил таблетки из своей белой баночки, запив водой из крана, потом умылся и, склонив голову, упёр руки на гранитный стол с раковинами. Стоял так довольно долго, потом, когда ему, очевидно, стало легче, снова умылся и ещё некоторое время смотрел на своё отражение в зеркале. Мне было бесконечно больно за него. Желание бежать к нему, обнять, приласкать, успокоить, унять его боль сжигало всё внутри, сжимало, будто тисками… Но это был незнакомый, в сущности, мне человек, и он явно не был в восторге от моего приезда и моего присутствия, несмотря на то чувство, которое, похоже, всё ещё жило в нём. Я не могла так жёстко ворваться в его личное пространство. Вернулась на своё место: он не должен знать, что я всё видела, ведь Алекс больше не сексуальный Бог, он болен тяжело и серьёзно. Мне впервые стало страшно…

(Flunk — Blue Monday)

Скоро Алекс вернулся, и на его лице не было и тени боли. Я подумала: как искусно он умеет скрывать то, что ему нужно скрыть. Он сказал, что хочет показать мне кое-что: мы долго поднимались на лифте в том же здании, где был клуб, потом ещё несколько пролётов по лестнице, пока не вышли на крышу. Передо мной развернулось невероятно захватывающее зрелище: сотни тысяч огней, больших и маленьких, ярких, цветных складывали невероятную мозаику ночного мегаполиса. Красота Сиэтла заворожила и покорила меня навсегда, мне вдруг непреодолимо захотелось жить в этом городе, стать частью этого потрясающего организма. Алекс наблюдал за мной и улыбался, его грубость и отдалённость испарились. Он всё время смотрел на меня, смотрел, не отрываясь, будто держал мысленно за руку и вёл по своей жизни, открывая всё, что было доселе скрыто от меня, всё то, от чего я так уверенно отказалась пять лет назад. Теперь я узнавала его по-настоящему, теперь его жизнь была обнажена передо мной, а сам он — уязвим и беззащитен. Теперь Алекс уже не был парнем из другой лиги, мы были из одной плоти и крови, наши души соединились и слились воедино одним энергетическим полем.

Впереди было ещё четыре дня. Это были хорошие дни, мы провели их вместе: гуляли по Сиэтлу, по океанскому побережью с широким прибоем, он не отрывал от меня глаз, всё время улыбался чуть-чуть, говорил мало и ни разу не прикоснулся, каждый вечер отвозил в отель. Мы заезжали в его городскую квартиру, в которой они жили с женой вместе — она оказалась раз в пять больше той квартиры, в которой мы встречались, и раз в десять богаче. Его уровень уже перестал удивлять меня, я принимала его как данность.

(Kings of Leon — Arizona)

Впоследствии оказалось, что Алекс — владелец проектно-строительных компаний, представительства и филиалы которых были раскиданы по всему миру, что он Президент Совета Директоров Группы, которая по капитализации входит в десятку крупнейших строительных корпораций в США, что он решает чьи-то судьбы, что на нём тонны ответственности, что в юности он с блеском окончил Гарвард, учась на двух факультетах сразу: «Архитектура» и «Дизайн», что за эти пять лет, что мы жили вдали друг от друга, он успел получить диплом в области менеджмента и финансов, сумел вырасти во всех отношениях, умудрился немыслимо разбогатеть, что он мастерски ездит верхом, играет в теннис и волейбол, занимается прыжками в воду и великолепно плавает, что нет точки на карте, где бы он не побывал, и что он любит, всё ещё и несмотря ни на что, любит всем своим сердцем обычную, ничем не особенную меня…

Вот эта загадка из загадок, которая будет мучать меня долгие и долгие годы. Я силилась и не могла ответить на вопрос: что он увидел во мне? Что? Мне нужен был этот ответ, он был мне необходим для личного пользования, для моей внутренней гармонии. Понимание этого могло дать мне уверенность в себе и возможность принять себя в его мире, найти своё место в нём, ведь иначе это чувство, этот союз был обречён. Мне нужно было знать: всё-таки почему, почему я? Почему из тысяч красавиц, образованных, воспитанных, роскошных, он выбрал меня? Были идеи, но ни одна из них не стала достаточно убедительной, чтобы принести мне покой.

Алекс больше не был груб со мной, не прогонял, и моё чувство к нему, забитое и скомканное в глубинах моей души, многократно растоптанное и искромсанное, исцелялось, росло и разворачивалось с новой силой. Его глаза, больные и голодные сводили меня с ума. Мне всё время хотелось прикоснуться к нему, обнять его, но я не смела.

Алекс был другим: он стал старше, много старше, не внешне, но внутренне. Эти пять лет изменили его почти до неузнаваемости. Его тело было всё тем же, губы такими же нежными и влекущими, глаза умными и глубокими, но было в нём что-то ещё, что-то неуловимое, но меняющее его так сильно, что обнаружить прежнего Алекса, казалось, было уже практически невозможно. Взгляд его стал теперь совершенно иным: былая боль, боль отчаяния и безысходности, та, которую я столько раз видела в его глазах, будто переродилась теперь в тоскливую мудрость, отрешённость, подавленность и отчуждённость, пропитав при этом всё его существо настолько, что места для радости и счастья не осталось нигде, ни в одном уголке его сложной души. Нежность, по-детски живая игривость, жизнерадостность, целеустремлённость и неиссякаемая жажда познания чего-то нового уступили место строгой, грустной и пассивной взрослости. Это не был больше тот Алекс, которого я когда-то знала, это был совершенно другой, незнакомый мне человек.

Четыре дня пролетели быстро. По их прошествии я стала другой личностью: расставила иначе свои приоритеты, пересмотрела свои ценности.

Пожелав Алексу удачи на операции, я попросила позвонить, как только он выйдет из наркоза — мне было запрещено появляться в госпитале. Долгие и длинные в своей тоскливости ожидания дни скрашивали прогулки по невероятно красивому осеннему Сиэтлу — мне тогда казалось, что стены отеля душат меня. Я лихорадочно ждала звонка, но его не было, позвонила сама. По номеру Алекса ответила Мария, сообщила, что брат вышел из наркоза с трудом, что у него мало сил, что моя миссия выполнена давно, что мне признательны и просят великодушно убираться восвояси.

Но я не убралась: мной владело стойкое ощущение, что я не сделала что-то очень важное, что главное ещё впереди…

Глава 16

Алекс позвонил мне только через два дня, сказал, что всё у него хорошо, и что я могу ехать к своим детям. Я ответила, что поеду, но хочу попрощаться. Помолчав, он согласился.

Спустя ещё три дня я приехала сама в дом на берегу. То, что я увидела, было пугающим: Алекс был ещё худее, чем прежде. Совершенно бледный, он утратил все свои краски и едва передвигался, каждое движение давалось ему с огромным трудом. Не думала, что когда-нибудь увижу его настолько слабым. Самая страшная мысль разъедала мне сердце: было очевидно уже, что операция не помогла ему, что он угасает.

Слезы сами лились из моих глаз, у меня не было власти над ними.

— Теперь ты понимаешь, почему я просил тебя уехать? Тебе больно, и я не могу ничего сделать. И ты… ты навсегда запомнишь меня таким!

— Какая к чёрту разница! — меня уже душили рыдания, а не слёзы.

— Для меня есть разница.

— А каким бы ты хотел остаться в моей памяти?

— Здоровым, сильным, красивым.

— Ты таким и останешься, но не только в моей памяти, ты останешься в этой жизни! Этого не может случиться, просто не может! Я запрещаю тебе! Я не отпускаю тебя! Твоё место здесь! Ты будешь жить!

Но Алекс не слушал меня, ему было тяжело дышать, моментами его душил кашель. Я ненавидела весь мир в тот момент, но мой жизненный опыт и мои знания вызывали в моём мозгу сильнейшие аналитические вихри: его симптомы никак не укладывались в мои скудные познания о лейкозе и его симптоматике. Я попросила его набрать лечащего врача, он отказался. И хотя было уже до неприличия поздно, я выхватила у него телефон и нашла там то, что мне нужно было. Ответил мужской голос, его обладателю было, наверное, около сорока лет, и у меня мелькнула мысль, что врач не самый опытный. Мне было легко понимать его английский, потому что говорил он чётко и правильно, тяжелее было описать состояние Алекса. Доктор нервно ответил, что осматривал непростого пациента при выписке, что Алекс сам настоял на возвращении домой, но, тем не менее, беспокоиться не о чем, нам следует придерживаться назначенного лечения, не паниковать и не беспокоить его без видимой причины.

— Я надеялся, он будет крепче. Для меня самого странно, что он так плохо перенёс операцию. Но, тем не менее, такое состояние нормально для большинства таких пациентов. Лечитесь и завтра приезжайте на перевязку. Сделаем контрольный забор крови, — он положил трубку.

Я нервничала, Алекс пытался шутить по поводу моего английского, но у него плохо получалось, потом он вяло попросил меня уехать, потому что уже поздно, и он хочет спать, но мне было в тот момент наплевать на его желания. Мой умственный потенциал, весь мой багаж знаний был задействован на полную мощность и напряжённо работал: что-то с ним не так, и мне срочно необходимо было выяснить, что именно. Но я не врач, к величайшему сожалению.

Прошло около трёх часов, Алекс спал всё это время, дышать ему было тяжело. Это дыхание тревожило меня больше всего, я нервничала, и вдруг, мне пришло в голову, лечь рядом с ним. Обняв его, сразу же почувствовала, что он горячее, чем должен быть. Стала будить — мне нужен был термометр, чтобы измерить ему температуру. Алекс с трудом, очень большим трудом пытался сообразить, чего я хочу от него: я поняла, что его сознание отключается. Кинулась сама шарить по всем бесчисленным шкафам, полным всякой всячины, но в этом доме не было таких простых и самых важных вещей! Вернулась к нему и прижалась: Алекс стал ещё горячее, мне уже не нужен был термометр, я мать, и я знаю, что у него около 39-ти или выше по шкале Цельсия. Я смотрю американское кино, и потому мне известно, как вызвать помощь. Слышу свой голос будто со стороны, звоню, называю адрес, перечисляю симптомы, говорю им, что Алекс задыхается. Кладу трубку и слышу кашель, всё сильнее и сильнее. У моего сына астма и этот кашель мне знаком до боли. Но в этом шикарном доме нет лекарств, таких, какие есть у меня дома. Если б я только была дома! Тащу Алекса на террасу, он пытается сопротивляться, я объясняю, что ему будет там легче дышать до приезда машины emergency. Он ругает меня за то, что вызвала врачей, наотрез отказывается куда-либо ехать и снова приступообразно кашляет. Успокаиваю его, глажу по голове, ведь я знаю: скоро будет удушье, это вопрос времени. Сейчас всё дело во времени. Главное чтобы нам хватило его до приезда врачей.

И они приехали. Приехали вовремя: к тому моменту Алекс уже был почти без сознания. Я не врач, но знаю, что у него пневмония и отёк лёгких. Знаю, потому что я мать. Не все врачи уроды, есть те, кто спасает, но есть и те, кто гробит самых дорогих и близких нам людей из-за своей некомпетентности, невнимательности, безответственности. Я никогда не доверяю докторам полностью, все назначения детям всегда перепроверяю и консультируюсь у нескольких специалистов.

В машине emergency у Алекса случается приступ удушья, врачи профессионалы, они пытаются спасти его, я знаю, что сейчас его жизнь в их руках, я верю им, хочу верить. Я смотрю на их работу и молюсь, молюсь, молюсь.

Глава 17

Алекс в искусственной коме. Он лежит в кислородной маске, весь в медицинских трубках, он далеко, но его сердце всё ещё бьётся. Из его лёгких аппарат откачал больше литра жидкости, его руки исколоты.

Айболит, с которым я беседовала по телефону, сообщил мне хладнокровно, что из комы Алекса выведут сразу же, как только его лёгкие очистятся и смогут работать. Если это произойдет, конечно. Шансы малы, но есть, добавляет он участливо. Идиот, он не знает, с кем связался: я устраиваю скандал в больнице, мне не впервой. Главврач приезжает ночью, чтобы утихомирить меня, но я чётко даю ему понять, что речь идёт о грубейшей врачебной ошибке: они отправили домой ракового больного с тяжелейшей пневмонией, которую умудрились не заметить у него. Они убеждают меня, что действовали в строгом соответствии с протоколами. Конечно! Всё дело в их системе: по протоколу они проверяли всё, что было связано с операцией, но никто и не подумал элементарно прослушать его. Субфебрилитет был, да, но это нормально, ведь он послеоперационный больной. Я с трудом осознаю весь полнейший идиотизм системы протоколов лучшей в мире медицины, но, самое главное, врач проигнорировал мой звонок и ту информацию, что я дала ему, а ведь это его работа менять диагноз и назначения, если ситуация меняется. Понимаю, меня с моими знаниями могло и не быть рядом, и Алекс был бы уже мёртв. В их глазах страх — речь идёт не о судебной тяжбе, я сделаю всё, чтобы это дело решилось тюремным сроком.

Приезжает ещё врач. Этот — профессионал, он даёт дополнительные инструкции медперсоналу. Спрашивает, кем я прихожусь больному, отвечаю: единственный близкий человек. Устраивает? Но мне прощают моё хамство — при известных обстоятельствах, я имею на него моральное право.

Меня не пускают в реанимационный зал, но я знаю, что их система допускает присутствие родственников. Напоминаю новому врачу, что если бы не я, Алекс был бы уже в морге, и какая к чёрту разница, если он умирает, как чётко больница соблюдает правила. Он сдаётся.

Три дня. Три дня Алекс в коме. Три дня я живу на стуле у его кровати, я считаю его вдохи и выдохи, я слушаю ритм биения его сердца. В этом моя жизнь сейчас. В этом мой мир. Господи, как же я люблю его… Как мне нестерпимо больно, как мне невыносимо плохо…

Сейчас около пяти утра, только начинает рассветать, начинается новый день.

(Rihanna — Stay)

Я слышу свой голос, он поёт тихо, поёт ту самую песню, которую мы пели дуэтом семь лет назад. И только теперь, только сейчас мне открывается её смысл:

С самого начала это была лихорадка

Холодный пот выступил на моём разгорячённом лице

Я вскинула руки и сказала: покажи мне что-нибудь!

Ты ответил: если осмелишься, подойди ко мне ближе…

В этой песне целиком наша история, наша жизнь. Каждая её строчка, каждое слово о нас.

Не всё так уж гладко в твоей жизни.

Не то, чтобы ты это выбрала — тебе это дано.

Я вдруг понимаю, что это особенная песня, он выбрал её задолго до всех этих событий, он знал, чувствовал, что всё так и будет:

Причина, по которой я держусь:

Мне нужно, чтобы эта пустота ушла.

Забавно, ты — тот, кто сломлен,

Но именно меня нужно спасать.

Ведь, если никогда не видеть света,

Сложно понять, кто из нас тонет.

Теперь только до меня дошёл смысл этих слов, он повис кристально чистой слезой прямо передо мной. Сломлен и болен он, но спасать нужно меня, спасать от той постановки, которую ставят в моём театре жизни, того спектакля, который разыгрывает для меня подобие самого главного — любви. Ведь любовь это то и только то, что, в конечном счёте, наполняет смыслом нашу жизнь, делает наш приход в неё цельным явлением. Это любовь к родителям, к детям, к близким, к мужчине… чужому и такому родному… Мне кажется в этот момент, что в наших венах течёт кровь с одним вкусом, что наши клетки и наши ДНК одного происхождения, что мы части одной души, по ошибке разорванной и поселившейся в разных телах. Мне кажется, будто часть меня борется со смертью в этой больничной кровати, и я приказываю этой части меня одержать победу.

Я пою, я вкладываю всю силу, что у меня есть в эти слова, и мой, теперь уже громкий, голос мощной волной разливается по комнате:

I want you to staaaaaay…

Я хочу, чтобы ты остался…

Я спела её всю, медленно до конца, я вложила в неё свою душу, всю свою силу, свою мольбу. Эта песня — моя молитва. Мой голос никогда ещё не был таким красивым и сильным, несмотря на слёзы, умывавшие моё лицо. Он лился волшебным потоком, очаровывая меня саму. Я вдруг увидела за стеклом людей, врачей и пациентов, которые встали со своих постелей раньше обычного в это утро. Некоторые из них плакали, другие тихо аплодировали — моя песня тронула их. Мне стало ощутимо легче, ведь они пришли поддержать меня, эти совершенно чужие мне американцы, мне нужно это было сейчас, у меня совсем не было сил, я все их растратила на страхи и мольбы…

Алекс очнулся через 40 минут. Сам. Он пришёл в себя, и смотрел мне в глаза так осознанно, как никогда. У меня поползли мурашки по телу — пугало своей прозрачностью внезапное осознание того, что произошло в этой реанимационной палате… Алекс не вышел из комы, он вернулся из другого пространства, я видела по его глазам, что он был там. Ему известно больше чем мне, он желал этой смерти, не противился ей, а я тащила его, вцепилась мёртвой хваткой, не отпускала и тащила. Моя слабость не помешала мне быть самым сильным существом на планете в эти часы. Я не отдала его, и теперь он был здесь, он дышал сам, он жил. Его глаза смотрели в мои, и за них я продала бы и душу дьяволу, если б потребовалось.

— Я же тебе говорил, они угробят меня, — он пытался шутить и улыбнуться мне, но его едва было слышно.

— Тебе нельзя говорить. Береги силы, — меня душили слёзы, и я пыталась изо всех сил остановить и скрыть их.

Как? Как случилось, что мы нашли друг друга? Как я могла так ошибиться, как я могла не понять, что на самом деле он значит для меня, а я для него? Как долго и как жестоко я отталкивала его, он падал, поднимался и пытался снова и снова, а я всё толкала и толкала, пока не оттолкнула окончательно, навсегда. Навсегда ли…?

Пришла его сестра Мария. Мы вышли выпить кофе вдвоём ненадолго. Я спросила:

— Почему он один здесь? Где его мать, отец? Где ваши близкие, родные?

— Он не сказал тебе?!

— Нет.

— Вы так долго встречались, и ты не знаешь?!

Она достала сигарету.

— Выйдем. Мне нужно закурить. Вообще-то я давно бросила, но в такие моменты без сигареты не обойтись.

(Since Your Love (ft. Brandon Hampton))

Она затянулась с наслаждением былого курильщики со стажем.

— У него нет никого, кроме меня. Вся его семья, родители и две сестры разбились в автокатастрофе, и Алекс был тоже в той машине с ними… Он был самым младшим из детей, и мать держала его на руках. Видимо, она вовремя сообразила, что произойдёт, и каким-то чудом вытолкнула его в открытое окно. Ему было всего пять лет тогда… Машина упала в ущелье и взорвалась, они сгорели заживо на его глазах… Алекс не разговаривал почти два года после этого, мы и сейчас никогда об этом не говорим. Это были страшные похороны — у нашей троюродной тётки случился инсульт прямо во время службы… Моя мать вырастила нас обоих, и ей было очень нелегко, не финансово конечно, наша семья всегда была обеспеченной, просто они только развелись с моим отцом. Это было очень тяжёлое время для всех нас, поэтому для меня он — гораздо больше, чем брат, Алекс — больная душа, за которую я в ответе.

Ужас сковал меня, мне показалось, я и ослепла и оглохла одновременно. У меня был настоящий шок от услышанного. Я не могла говорить, не могла думать. Это был ответ не на один мой вопрос, но на многие. Теперь мне открылось то, что делало его таким глубоким и таким умным, и то, почему на самом деле он с такой настойчивостью твердил мне о семье… Алекс, как никто, знал истинную цену тех событий и явлений, что происходят с нами в жизни: как глупо, как бестолково растрачивать её драгоценные мгновения на условности, как недальновидно ограничивать себя рамками, жить в них…

— Так ты не родная ему сестра… — сказала я, просто чтобы что-то сказать и скрыть свой шок.

— Нет. Мы кузены, если по крови. Но если по жизни, я самый родной и самый близкий человек на этой планете у него. Ну, кроме тебя, — она посмотрела на меня с особым смыслом.

— Мне казалось, ты плохо относишься ко мне, — сказала я, почувствовав глобальные перемены. Мы словно стали ближе с ней.

Она ответила улыбнувшись:

— Каждая медсестра в этой больнице по кругу рассказывает романтическую балладу о твоей песне, вырвавшей Алекса из костлявых рук смерти. Думаю, эта история навсегда останется притчей в этой больнице, — она расплылась в теплейшей улыбке, а глаза её излучали любовь… ко мне!

Я оглянулась по сторонам: действительно, люди смотрели на меня, некоторые шептались, указывая на меня, в их взглядах читалась доброта и восхищение, их глаза благодарили меня за моё чудо, которое давало надежду и им тоже…

Глава 18

(Avril Lavigne — Give You What You Like)

Операция помогла Алексу, но ему требовалось дальнейшее лечение. Новый врач, Тони, импозантный итальянец с красивой проседью на висках, назначил химиотерапию и облучение — стандартные методы лечения в таких случаях.

Тони предупредил меня, что Алекс будет поправляться медленно, поэтому моя задача помочь ему как можно быстрее окрепнуть, чтобы начать терапию как можно раньше. Тони уверял: Алекса можно вылечить полностью, он будет жить, нам нужно только пройти лечение, что в нашей ситуации будет крайне непросто.

И я отдала Алексу всю свою любовь и заботу, какие у меня были. Я была ему не женой, я была ему матерью. Он восстанавливался действительно очень медленно, но чем дальше, тем увереннее. Через неделю нас уже отпустили домой, Алекс больше не просил меня уехать в отель или ещё куда-нибудь, он покорно выполнял, всё, что от него требовалось, и терпел меня. Он уже мог передвигаться, но с большим трудом, упорно отказывался от коляски. Я делала ему инъекции лекарств и капельницы, научилась этому быстро, мне пришлось, потому что Алексу было слишком тяжело переносить дорогу в больницу, а жить в ней он отказывался наотрез. Я делала ему перевязки: на спине у него три небольшие раны, одна от операции прямо на позвоночнике, и ещё две — отверстия, через которые специальный аппарат откачивал воду из лёгких. Их нужно было обрабатывать перекисью и американской смесью с запахом йода. Я готовила ему еду, разбивая в блендере сырые овощи и фрукты строго по инструкции от врача — у Алекса специальная диета для онкобольных. Наш главный овощ — брокколи, и моя задача — постараться, чтобы он съел её как можно больше. Поэтому я выдумываю, изобретаю новые рецепты, где главный ингредиент всё та же брокколи, но разнообразие в её приготовлении вносит хоть какую-то привлекательность в питание моего подопечного. Накормить его — проблема, очень большая проблема. Он и здоровым не отличался аппетитом, а теперь, во время болезни, питание давалось ему с особенным трудом. Он не капризничал, он действительно не мог есть, но старался. Старался, чтобы не обидеть и поддержать меня, отблагодарить за мою заботу о нём.

Алекс большую часть времени спит, а когда не спит, делает всё, что я скажу. Такая покорность согревает меня, придаёт мне сил и уверенности.

Ещё через неделю доктор Тони на контрольном осмотре объявляет нам о начале лечения.

— Валерия, я рассчитывал на вас и не ошибся: результат ваших стараний превзошёл мои ожидания, и это прекрасно, потому что теперь у нас больше шансов выйти сухими из воды. Алекс, вы обязаны жизнью этой леди.

— Я знаю, — он отозвался едва слышно, так, будто для него это не значило ничего. Он смотрел в окно, и его как будто не было с нами.

Тони посмотрел на него с осуждением — он не понимал.

— Мы начинаем лечение препаратами химиотерапии и облучение по одному курсу. Я думаю, этого хватит. Алекс, придётся туго: тебя будет тошнить, возможна рвота и головные боли. И конечно, выпадут волосы, но всё это пройдёт сразу после окончания лечения, которое, — у меня есть все основания полагать, — будет успешным. Вы прошли уже большую часть пути, осталось ещё немного. Я верю в вас! — он улыбнулся, мне.

Я была воодушевлена, а Алексу, казалось, было всё равно.

(Delta Spirit — Yamaha)

С началом лечения он снова начал терять с таким трудом набранный вес, почти не ел, и его рвало… практически постоянно. Я снова нервничала и звонила Тони по нескольку раз в день. Но Тони знал, что будет так плохо, и терпеливо отвечал на мои звонки и вопросы: всё дело в перенесённой пневмонии и невероятной слабости Алекса. Он пережил то, что не переживает почти никто: онкобольные бессильны и беспомощны перед пневмонией, она убивает их неумолимо, беспощадно, жестоко.

Спустя около месяца после начала лечения Алекс вообще перестал принимать любую пищу: всё, что так или иначе попадало в него, тут же или через некоторое время выходило обратно. Он стал таять на глазах и терять силы, и я уже боялась, что он умрёт от истощения. Тони назначил поддерживающие медикаменты через вену: теперь жизнь в любимом человеке поддерживала глюкоза и синтетические витамины, вводимые внутривенными инфузиями: вместо обедов и завтраков у нас были капельницы, и я сидела всякий раз рядом, держа его за руку, и молилась, чтобы они дали ему сил, поддержали в нём жизнь, пока этот кошмар не закончится…

У Алекса выпадали волосы, и я сама обрила ему голову, но даже это не уродовало его. Его черты были такими нежными и правильными, что ни бледность, ни лишение волос не убили его красоту: теперь она будто была острее, чётче. Обнажённая красота, она вся в его глазах, скулах, в изгибах нежных губ… Мы почти не говорим, общаемся взглядами, они долгие, чувственные, в них больше слов, чем в самих словах.

Меня трогает его покорность и отсутствие страха и стыда, того, который раньше заставлял прогонять. Алекс смирился и, я думаю, в душе он был счастлив, что я осталась, что я с ним. Внезапно, как-то совсем вдруг, неожиданно для себя самой я осознаю, что кроме меня у него никого и нет… Есть, конечно, Мария, и она приезжает часто, привозит продукты, лекарства, готовую еду для брата, которую он не ест, но должна же она проявлять свою заботу хоть как-то… Но она не может быть с ним постоянно, как я — у неё дети… А я своих бросила, именно Бросила, с большой буквы Б. Она — хорошая мать, а я — плохая: у меня в жизни вдруг появилось нечто более важное, чем мои дети…

Конечно, всё то, что делала я, могла бы выполнять и сиделка, и Мария часто настаивала на этом, но вряд ли профессиональная нянька стала бы кормить Алекса с ложечки, выдумывать разнообразие, чтоб только накормить его, обнимать его, когда ему совсем плохо, говорить поддерживающие слова именно тогда, когда они действительно нужны, дарить ему своё тепло и нежность, отдавать свои силы, быть на страже его лечения, следить за ним и при каждом отклонении настойчиво вызванивать доктора, чтобы убедиться, что все ухудшения укладываются в рамки медицинского понятия «пределы нормы»… Как объяснить ей, американке в третьем колене, что в такие моменты не сиделка нужна Алексу, а близкий, родной человек, что в болезни, особенно такой жестокой как эта, ему нужно тепло и забота, поддержка, а не протокольная помощь, строго описанная по пунктам в контракте на оказание услуг…

И я дарила ему нежность, всю, какая была во мне, а было её много, как выяснилось, очень много. Она копилась долгие годы жизни с нелюбимым мужем, а ведь я не жалела её, просто она никому не была нужна. Теперь в ней купался другой, он утопал в ней, словно в ласковом белом облаке, он исцелялся в моих руках, словно младенец в священной купели.

В дождливый вечер мы были одни, Алексу полегчало, тошнота отпустила его, он, ослабленный, лежал в своей спальне на боку, обнажённый по пояс, худой, обритый. Я легла рядом, не касаясь его, мы смотрели в глаза друг другу. В его взгляде была усталость и ещё что-то необъяснимое, что-то, что волновало меня, заставляло трепетать. Этот момент запечатлелся в моей памяти, он был наполнен особенным смыслом для нас обоих.

Я коснулась его плеча, там, где начиналась татуировка, и провела ладонью по ней, он закрыл глаза, наслаждаясь моей скупой лаской. Вот, оказывается, что нужно ему, ласки! Для такой холодной женщины, как я, это оказалось открытием… Я придвинулась ближе, настолько, что могла слышать его дыхание и ощущать тепло его тела. Не открывая глаз, он вдруг обнял меня медленно в таком нежном порыве, что у меня навернулись слёзы, и это не была жалость или боль, это была любовь… Моя любовь к нему, та самая, которой он так жаждал когда-то…

Алекс был очень слаб и скоро уснул, и я тоже. Мы впервые прикоснулись друг к другу в тот вечер, не считая моих манипуляций с инфузиями и перевязками. Именно тогда его измученный, уставший мозг принял одно очень важное решение.

(R. E. M. - Everybody Hurts (Live at Glastonbury 2003))

Я понимала, как сильно была нужна ему в то время, и хотя моя миссия порой бывала невыносимо тяжёлой, иногда случались моменты, ценнее которых сложно представить себе что-либо. Это были волнующе-чувственные мгновения, наполненные особенным смыслом…

Алекс пытается подняться со своей постели, я спрашиваю:

— Куда ты?

— Хочу душ принять.

— Объективно в нём нет такой уж необходимости. Ты принимал его вчера, — я стараюсь быть мягкой, но мне сложно…

— Вообще, это нужно делать, как минимум, дважды в день, — говорит он, подняв глаза на меня.

— Конечно. Но не в том состоянии, какое у тебя сейчас. Ты постоянно спишь и не двигаешься, тебе нечего смывать с себя, поверь, всё в порядке.

— Мне правда нужно, — настаивает он, и снова пытается встать, но опять не может, потому что у него головокружения, иногда настолько сильные, что он не может удержаться на ногах…

— Хорошо, хочешь мыться, будешь делать это вместе со мной. Я не желаю повторения прошлого раза, — мой голос делается строже, потому что я уже теряю терпение.

Прошлого раза… А в прошлый раз было всё тоже самое: его упорнейшее желание помыться в душе и его полнейшая неспособность сделать это. Я стараюсь относиться к его желаниям и потребностям с пониманием и уважением и поэтому позволяю уединиться, а сама в это время сижу на нервах и в страхе: как бы он не убился там, в полнейшей самостоятельности. И вот я сижу и слушаю шум воды уже слишком долго… Не выдерживаю, зову его, ответа нет, и у меня обрывается сердце… Сломя голову бросаюсь в душ, открываю дверь и вижу — он лежит на полу без сознания. Хватаю его голову и бью по щекам, а у самой слёзы, паника и нервы на пределе — я же не знаю, может он и умер уже… Но нет, медленно открывает глаза, пытается сосредоточиться, видит меня, рыдающую и прижимающую его голову к своей груди, и говорит вначале спокойно:

— Всё нормально, просто закружилась голова… — его голос очень мягкий, даже ласковый.

Затем он осознаёт всю унизительность ситуации для своего мужского достоинства, да, того самого, которое диктует ему, что «мужчина должен быть сильным и развитым физически, если претендует называться им», осознаёт и надрывно просит меня:

— Пожалуйста, выйди отсюда…

— Нет! Ни за что я больше не оставлю тебя, мистер самостоятельность! — и я сжимаю свои рыдания, усилием воли сворачиваю их, страх отпускает меня понемногу, ведь он жив, а это главное сегодня…

Когда-то он носил меня на руках, словно лёгкое воздушное пёрышко, когда-то на его широкой груди я терялась как маленький беспомощный котёнок, когда-то он соблазнял меня одним лишь только своим видом, своей улыбкой… А теперь он немощен настолько, что не может делать элементарные вещи, не может помыться, не потеряв при этом сознания, не может дойти до машины сам, когда мы едем в клинику, не может есть, почти не может одеться, не может мне противостоять и покорно повинуется, чаще всего, но не сейчас. Сейчас он смотрит на меня умоляющим взглядом, полным боли, даже муки, и снова просит:

— Выйди отсюда, прошу тебя!

И я понимаю, насколько ему важно это. В эту секунду, в это мгновение ничто так не ранит его, как моё созерцание его бессилия, его физического упадка, его слабости, его беспомощности…

И я подчиняюсь:

— Хорошо, ты сможешь сам подняться? Или мне вначале помочь тебе, потом выйти?

— Я сам…

— Хорошо, я выхожу.

Сразу же отворачиваюсь и поднимаюсь, знаю, он следит за мной, и я нарочно не смотрю на него, выхожу тут же.

Сижу опять не на кровати, а на нервах, снова боюсь, и тут мне в голову приходит мысль, подхожу к двери:

— Алекс!

— Да?

— Мне можно войти?

— Можно.

Захожу, он уже поднялся, бёдра завёрнуты в полотенце, тело худое до такой степени, что у меня сжимается сердце, я его голым не видела ещё ни разу, максимум — без футболки, но это выглядело не так устрашающе.

— Я знаю, что мы сделаем.

— И что же?

— Зачем тебе душ? Пусть это будет ванна! Я знаю, ты обожаешь душ, но пусть он временно будет недоступен, в джакузи даже круче всё будет, вот увидишь.

— Хорошо. В следующий раз…

Поэтому сегодня я набираю ему ванну, вернее это не ванна, а джакузи, настолько большое, что его почти можно назвать мини-бассейном. Я мудрая женщина, я знаю, что нужно делать: добавляю пену для ванн, знаю, ему нельзя сейчас перебарщивать со средствами гигиены, но в данном конкретном случае это необходимость — он не стерпит, если я увижу его голым, а мне нужно быть с ним, потому что я элементарно боюсь, в прямом смысле очень сильно боюсь оставлять его в воде одного — ещё утонет ненароком…

— Иди, ложись в ванну, я приду и помогу тебе.

— Нет, я сам.

— Там всё в пене.

Он смотрит на меня внимательно, затем соглашается.

(Coldplay — Midnight)

Вхожу, Алекс в джакузи, всё отлично, стоять ему больше не нужно, ванна — та же постель, только с водой. Сажусь рядом, но так как без дела сидеть я не люблю, беру губку и начинаю мыть его руку. Алекс смотрит на меня: в глазах его боль, и я внезапно понимаю, почему… Ровно так же точно, я уже однажды мыла его, но тогда он был моложе, здоровее и красивее, он смеялся, и, вымытый, затащил меня в джакузи прямо в одежде, целовал своими самыми жаркими поцелуями, потом доводил до исступления своими ласками, и мы занимались любовью страстно, нежно, горячо и много раз…

Теперь он другой, я другая, жизнь другая, всё другое. Тихо, очень медленно и очень ласково я говорю ему:

— Всё пройдёт… Всё наладится… Вся боль уйдёт и забудется… Ты снова будешь сильным, снова станешь мужественным, самым сильным и самым мужественным из всех, будешь кружить женщинам головы своей красотой… Вот увидишь, я обещаю тебе — всё так и будет… — мой голос так нежен и так ласков, он стелется умиротворяюще, обволакивает, успокаивает…

От этих моих слов происходит нечто необыкновенное, невероятное: Алекс закрывает глаза, и, к моему величайшему удивлению, позволяет мне мыть всего себя и наслаждается этим… Мои руки бросают губку и скользят по его нежной коже, обводя контуры его тела, всё ещё красивого, всё ещё живого… На его губах почти улыбка, он дышит глубоко, мои руки на его груди, и я слышу как часто бьётся его сердце — он счастлив в эти мгновения как ребёнок… Да, он — мой ребёнок сейчас, но в отличие от детей, которые принимают заботу и ласку как должное, ловят поцелуи и ухаживания на бегу, не отдавая себе отчёта в том, насколько ценно обладание этим сокровищем — заботой любящего человека, Алекс знает ей цену, как никто другой, и наслаждается всем свои существом… Он ловит мгновения, он теряется в них… Впервые за многие месяцы, а возможно и годы, ему хорошо, действительно очень хорошо, и это завораживает меня, я получаю сама немыслимое удовольствие от того, что происходит сейчас… У меня появляется неудержимое желание залезть к нему и прижаться, но я не решаюсь сделать это, ведь мне неизвестно, как он отреагирует, как воспримет это. В этот период жизни я понятия не имею, что у него в голове, он так далек от меня…

(Maxence Cyrin — Where Is My Mind (Pixies Piano Cover))

В один из холодных октябрьских вечеров приехал Марк. Он нечастый гость, мужчинам вообще очень тяжело переносить унизительные и болезненные встречи с умирающими, кем все упорно считают Алекса. Но из всех своих друзей Алекс готов видеть только Марка, они часто говорят по телефону, обсуждают наиболее важные рабочие вопросы, те, которые решить без мнения или подписи Алекса невозможно.

Теперь только я увидела Марка совсем иначе, нежели он запомнился мне в Париже — серьёзным, ответственным, деловым. Он — главный партнёр, заместитель и помощник Алекса в рабочих вопросах, и лучший друг по жизни. Но даже этот лучший друг долго расспрашивает меня о лечении, о моём собственном самочувствии, о моей семье, о чём угодно, только бы как можно на дольше отсрочить встречу с Алексом, ведь с непривычки его душераздирающая худоба, бледность и отсутствие волос делают Марка совершенно не способным контролировать свои эмоции, а ведь сдерживать их нужно, просто необходимо! Нельзя показывать своей слабостью, как плохи дела, нельзя унижать своей жалостью, нельзя обижать!

В прошлый раз Марк спустился, рыдая, и в этот раз я стараюсь подготовить его заранее:

— Марк, Алекс похудел ещё больше, но ты не пугайся, это всё временно, всё пройдёт. Просто он теперь совсем не ест, только капельницы поддерживают в нём жизнь. Но и это не страшно, потому что это не из-за болезни, а из-за облучения и химических лекарств! Как только мы закончим курс, он сразу же начнёт поправляться. И врач говорит, что с каждым днём он избавляется от рака всё больше и больше, главное довести это дело до конца.

— Ты знаешь, я боюсь его тревожить, может, пусть он лучше спит, а ты дай ему эти бумаги на подпись, когда он будет в состоянии их подписать, а я завтра заеду, заберу?

— Нет, Марк! Ты должен пойти к нему с широченной улыбкой, и как ни в чём не бывало сказать, что он выглядит лучше, чем в прошлый раз, что цвет лица живее, и что ты зашиваешься без него и ждёшь на работе! Это ясно тебе?

— Ок, я понял.

— Просто представь себе его ещё более худым, осознай, смирись, и тогда только иди. И да, не трогай его, я сама разберусь, просто оставь бумаги эти на полу, я потом помогу ему встать, и мы вместе подпишем. Завтра заберёшь. И подумай заранее, о чём будешь говорить с ним, чтобы у него не сложилось впечатление, что ты не видишь смысла в обсуждении чего-либо с ним, как это вышло у вас в прошлый раз! И не смей рыдать, ты же мужчина, в конце концов! Зачем тебе бицепсы, если ты не можешь сдерживать свои слёзы, когда друг болен и другу нужна поддержка!

Марку надоедают мои нравоучения, он злится на меня, а мне этого только и надо: злой он точно не расплачется там. Мне легче, я вижу Алекса каждый день, он меняется у меня на глазах, но если меня совсем уж мучает отчаяние и усталость, я тихо рыдаю в ванной, когда Алекс спит, и к моменту его пробуждения, как правило, уже сияю улыбкой.

(Moby — Live Forever)

Марк спустился скоро, минут через двадцать — ненадолго его хватило… Предлагаю ему кофе, на что он отвечает:

— Лучше дай чего-нибудь покрепче!

— Ты же за рулём!

— Я с помощником, он сядет за руль.

Даю ему бокал и бутылку виски. Себе варю кофе, и мы садимся в мягкие диваны у самой стеклянной стены, ведь вид на море сегодня просто обворожителен: морозное небо залито розовым светом, а море шумное, тёмное, покрыто мелкими белыми барашками волн. Спрашиваю:

— Ну как всё прошло?

— Нормально. Но выглядит он ужасно, сомневаюсь что то, что ты говоришь, правда. Ему явно недолго осталось. Он хотел встать, но не смог.

— У него просто голова кружится, это пройдёт.

— Нет, у него просто нет сил уже для этого. Он уже практически труп, и от него почти уже ничего не осталось.

— Зачем ты мне всё это говоришь? Ты что думаешь, я здесь как на курорте наивная загораю? Я всё вижу не хуже тебя, и мне невыносимо больно и тошно от всего этого, я дико устала, я сама уже похудела килограммов на пять, и дома меня ждут мои дети и муж, мой муж, между прочим, который может выгнать меня после всего этого! Ты бы не выгнал свою жену, если бы она пропадала месяцами, помогая чужому человеку, да ещё и мужчине?

Я не выдерживаю и рыдаю впервые при живом человеке за последние месяцы… А Марк говорит вдруг:

— Если ты уйдёшь, он точно умрёт, но не от рака, от тоски по тебе. Он любит тебя, всегда любил…

— Но никогда не говорил об этом…

— Не всегда нужно говорить.

— Всегда нужно, Марк, всегда! И я не собираюсь никуда уходить и уезжать, я здесь, чтобы помочь ему победить эту болезнь, и мы победим её! Сейчас я выплачусь тебе, а наверх поднимусь с радужной улыбкой и скажу ему, что анализы у него хорошие, что он молодец, что держится хорошо, и что сегодня выглядит лучше, чем вчера, хотя это неправда, и сегодня он выглядит хуже, а завтра, я знаю, будет ещё хуже и послезавтра тоже! И у меня так же есть глаза и мозги, как и у тебя, но сейчас главная помощь ему от нас — это вера и поддержка!

— Знаешь, ты — невероятная, я бы всё отдал, чтобы меня любила такая девушка, как ты!

— Марк, ты совсем не вовремя это говоришь!

— Как раз вовремя, и у меня есть разговор к тебе.

— Какой?

— Очень серьёзный.

— Я слушаю.

— Неизвестно, чем всё это закончится, но ты уже сделала для моего друга больше, чем кто-либо, чем все его жёны, любовницы, девушки и родственники вместе взятые. Ты оставляешь здесь свои силы, свои годы жизни, и я считаю, тебе нужно поговорить с ним, чтобы он и тебя включил в своё завещание.

Я настолько ошарашена этим советом, что у меня пропал дар речи. Придя немного в себя, говорю:

— Знаешь Марк, невероятные вы люди американцы, дарите направо и налево широченные улыбки, но не умеете ни дарить, ни принимать бескорыстную помощь, ту помощь и поддержку которая является священным долгом близкого человека, тогда, когда тот, кто ему дорог попал в беду. Вот и Алекс тоже может так никогда и не понять, как сильно обидел меня, оставив вместо себя свою квартиру мне в утешение… Он ведь наверняка до сих пор считает, что совершил правильный, красивый жест, и понятия не имеет, как я рыдала от обиды, и сейчас тоже, чувствую, разрыдаюсь, вспоминая об этом.

— Ты глупая, ты не понимаешь, у него очень, очень много денег, он очень богат, и всё это достанется тем в итоге, кто этого абсолютно не достоин!

— Зная Алекса, я уверена, что если у него и есть завещание, то в нём перечислены только те, кто действительно этого достоин. А что касается меня, я тебе попыталась максимально доходчиво объяснить моё отношение к этому вопросу.

— Я вижу доброты в тебе слишком много, а вот практичности совсем нет. Мы, американцы, умеем отключать чувства и эмоции тогда, когда это необходимо. А сейчас это необходимо, поверь, потому что жизнь не заканчивается здесь и сейчас, она будет продолжаться и после его смерти.

— А вы, практичные американцы, способны понять, что будет чувствовать настолько серьёзно больной человек, жаждущий жизни, тогда, когда его попросят добавить кого-то в завещание, особенно если этот кто-то вдруг окажется по-настоящему дорог ему и в такую сложную минуту не верит в жизнь, а верит в силу зелёного американского доллара? Если в нём и жила какая-то надежда, то эта просьба убьёт её окончательно, а вместе с ней умрут и все его шансы выкарабкаться из этого кошмара. Я верю! Нет, я знаю, что он выздоровеет, иначе просто не может быть! Не может этот мир существовать без него! Он вернётся, и будет таким же, как прежде, и станет отбивать у тебя девушек, потому что Алекс был, есть и будет самым красивым на этой Планете! А вы все будете охать, ахать, вздыхать и удивляться, и восклицать, какое же Чудо произошло! Не за деньгами я сюда прилетела через пол Земного шара, а за его жизнью! И знаешь ещё что? Если я берусь за какое-нибудь дело, то обычно довожу его до конца!

Меня уже полностью утопили рыдания, сдерживаемые регулярно от созерцания увядающего Алекса, его унизительной беспомощности, от беспросветного только ухудшения его состояния, хоть Тони и говорит, что пациент выздоравливает понемногу, но почему-то есть стойкое ощущение, что всё это просто слова, потому что всё то, что я все последние месяцы наблюдаю, говорит только об упорном ухудшении, настолько упорном, что в голову крадутся разные мысли уже, совсем не те, которые должны жить в ней. И вот эта возможность поплакаться кому-то в жилетку очень нужна мне сейчас! И я не упускаю её, но эта самая жилетка не унимается со своей миссией:

— Вот насчёт девушек ты зря так думаешь: мы с Алексом всегда находили общий язык в этом вопросе. И поверь уж кто-кто, а я его внешности никогда не завидовал, мне такое счастье не нужно. Не это в мужчине главное. Но, как я понял, в твоей голове одна только лирика и эмоции, поэтому я завтра заеду за документами и сам поговорю с ним на эту тему.

— Не смей! Я тебе завтра дверь не открою! И вообще ты сюда больше не войдёшь, понял!

— Вот послушай, что я тебе скажу: мне Алекс говорил давно, что ты живёшь в маленьком и старом доме, а мечтаешь о большом и новом. Ты не представляешь, как раздаёт он свои деньги направо и налево, и в каких количествах, дарит каким-то проходимкам квартиры и дома, только за то, что они в какой-то момент вовремя приласкали его и пожили с ним. Он совершает иногда настолько бредовые поступки, что я понять не могу, зачем? И вот он умирает, и ты рядом, не помощь твоя важна ему, а присутствие… Но он сейчас еле соображает, он даже не узнал меня сегодня! Он самый первый, кто больше всего огорчился бы, если бы посмотрел на всю эту картину трезвыми, здоровыми глазами! Это ему больше нужно, чем тебе, пойми ты, наконец! Ты обижаешься на него за ту квартиру? А ты знаешь, как обидно ему было, когда ты не принимала и возвращала его подарки, а ведь он всего лишь хотел любить тебя, и не знал, как показать тебе это, как достучаться до тебя, чтоб ты услышала его, наконец! Вот этот дом, по которому ты сейчас ходишь, он ведь построен был для тебя, а ты даже не захотела взглянуть на него!

Я вижу уже, что и у Марка глаза увлажнились, но он быстро совладал с собой. А я, уже буквально в истерике от услышанного, говорю:

— А каково, ты думаешь, мне будет тратить его деньги, зная, что его самого уже нет!? Больше совсем нет! Да пусть они сгорят лучше эти его деньги, я не прикоснусь к ним, и так и знай, даже если ты ему скажешь, и он что-то там изменит, я откажусь от всего официально. Так что нет никакого смысла в том, чтобы дёргать его и тревожить с этим идиотским вопросом!

— Хорошо, Лера. Тебе виднее. Не хочешь денег, живи как раньше жила. А другие пусть тратят и наслаждаются сытой и обеспеченной жизнью, подаренной им Алексом, твоим между прочим Алексом. Он был и оставался всегда твоим. Ты иногда бываешь настолько упёртая в своей правильности, что не замечаешь, насколько гигантские глупости совершаешь. Вот я, например, чётко вижу, что ты любишь его, и так же чётко я знаю, что и он все эти годы любил тебя, тогда скажи мне, почему же вы не вместе? Почему не дарите счастье друг другу? Не рожаете совместных красивых детей? Почему живёте каждый своей по-своему убогой жизнью? А я тебе отвечу: потому что когда-то ты вот точно также слишком яростно стояла на своём правильном, с твоей точки зрения, решении! Подумай об этом, у тебя сейчас полно времени, чтобы думать, он ведь совсем уже потерял всякие признаки жизни, с ним уже действительно не о чем говорить. Спустись уже с небес и посмотри правде в глаза хотя бы раз в жизни!

— Я уже живу в новом и большом доме, который построили мы с мужем вместе, и всё у меня хорошо и дети красивые. Может я и совершила тогда глупость, но у меня были свои причины, тебе их не понять. А сейчас просто не трогай его с этим завещанием, не унижай его, не обижай! Дай людям самим решать такие вопросы. Мне сейчас виднее, а не тебе, что каждому из нас на самом деле нужно!

(Tom Odell — Grow Old with Me)

После ухода Марка я привожу себя в порядок, и поднимаюсь к Алексу. Он лежит на животе в своей огромной спальне, одетый в тёплый тёмно-синий батник, на голову накинут капюшон. Спрашиваю:

— Ты зачем оделся? Замёрз? Принести тебе тёплое одеяло?

— Нет, я просто выходил на террасу подышать.

— В одном только батнике в такой холод? Тебе мало одной пневмонии?

— Я совсем ненадолго выходил.

— Как ты встал, сам?

— Нет, Марк помог.

— Смотри, тут Марк оставил документы, на которых должна быть твоя подпись. Давай я помогу тебе сесть, и ты прочти их сейчас, пока не спишь, потому что он завтра заедет за ними, а я не хочу потом специально будить тебя из-за этого, хорошо?

— Хорошо. Но я всё сделаю сам.

И он действительно поднимается и садится сам, опирается спиной о высокий борт кровати, берёт документы и начинает читать. Я радуюсь тому, что дела наши не так уж и плохи, как стращал Марк.

Иногда Алекс поднимает на меня глаза и смотрит, смотрит очень странно, так, будто что-то хочет сказать, но никак не решается. Я пытаюсь помочь ему:

— Говори, что ты хочешь сказать мне?

— Я… просто… спасибо, что помогаешь…

— Да не за что, — отвечаю я, но остаётся ощущение, что он не это вовсе хотел мне сказать.

Алекс погружается в долгое чтение, что-то чёркает на бумаге. Внезапно он склоняет голову и закрывает глаза рукой. У меня всё обрывается внутри: если у него проблемы со зрением, это может говорить только об одном, о метастазах в мозг, а это уже конец…

— Ты плохо видишь, Алекс? — мягко спрашиваю.

— Нет, просто голова кружится, — отвечает он.

Из меня предательски вырывается выдох облегчения, и мы оба понимаем почему, поэтому Алекс смотрит на меня, смотреть ему как будто действительно тяжело.

— Давай я почитаю их тебе вслух? А ты потом просто подпишешь?

— Давай.

И я читаю, а он слушает, но не просто слушает, а правит буквально всё, и со всеми его правками я, экономист и финансовый аналитик по образованию, полностью согласна: и неустойка слишком высокая, и график оплаты слишком растянут, и пеня не 0,1 % должна быть, а 0,01 % за каждый день просрочки, согласно общепринятой практике, и так далее и тому подобное. Я правлю и улыбаюсь, улыбаюсь широко и счастливо, потому что несмотря на болезнь, на слабость, на бесконечно вводимую в него химию, на облучение, несмотря на постоянные обмороки и тошноту, голова его работает превосходно, и это говорит только об одном: Тони прав, он живой и здоровый внутри, а тело его ослаблено тяжёлой пневмонией, химией и облучением, но рак ещё не добрался до его мозга, а значит придёт время, и мы победим!

* * *

В конце концов, мы пережили лечение, курс был окончен. Алекс едва живой, худой, слабый, почти не передвигался. Он был тихим и практически постоянно спал. Но он жил. Рвота и тошнота прекратились, теперь ему нужно было хорошо питаться и крепнуть, и моя задача и проблема — накормить его. Он по-прежнему не может есть, но капельницы Тони запретил, иначе организм разучится питаться самостоятельно.

Я кормлю Алекса с ложечки как маленького ребёнка, он глотает с трудом, а я целую его, всякий раз, как у него это получится. У него отвращение к любой еде, но всё ещё есть желания, и одно из них — ощущать тепло и вкус моих губ. И он всё время смотрит мне в глаза своим долгим неповторимым взглядом.

Я устала, дико устала от его болезни, устала от страха, стресса и тревоги. У меня дома дети, мои дети. Соня маленькая и сейчас, в ноябре, она тоже может заболеть, ей нужна мама. Они звонят и зовут меня почти каждый день, мою душу разрывает на части, и я изо всех сил скрываю это от Алекса. Я прячусь, чтобы поговорить с детьми, выхожу на террасу или закрываюсь в своей комнате, а потом ещё и в ванной. Мне уже очень нужно домой, муж давно не разговаривает со мной, на его месте, я бы уже развелась. Но я не могу, всё ещё не могу оставить Алекса. У меня уже закрепилось стойкое ощущение, что живёт он только потому, что я этого хочу. Не будет меня и моих желаний — не будет и его жизни. Мне нужно во что бы то не стало довести это дело до конца!

Медленно, очень медленно, так медленно, что нет никаких сил, но Алекс крепнет. Я заставляю его взвешиваться и считаю граммы. Они растут, очень вяло, но растут. У него начали отрастать волосы, кожа уже не такая бледная, синяки на его запястьях и на сгибах рук от бесконечных капельниц стали, наконец, понемногу желтеть и исчезать. Мы каждый день гуляем по побережью, сначала совсем близко от дома, затем всё дальше и дальше. Он оживает у меня на глазах, он расцветает…

На дворе ноябрь, и хотя мы одеваемся как можно теплее, холодные морские ветра всё же простудили его. Алекс снова заболел, и я опять в страхе, отпаиваю его травяным чаем, но риски сейчас нам не нужны, и Тони назначает курс антибиотиков. Я снова делаю ему инъекции лекарств, он снова почти не ест. Мне кажется в этот момент, что моя изнуряющая миссия не закончится никогда, но у судьбы другие планы…

Глава 19

(On An On Drifting)

Прошёл почти месяц после окончания лечения. Мы в середине декабря. Алекс уже набрал достаточно веса, он уже водит машину, ест плохо, но достаточно, я стараюсь контролировать этот процесс. Я всё время слежу за ним, а он покорно повинуется, и, кажется, эта моя материнская забота о нём начинает доставлять ему удовольствие, он не спешит с ней расставаться. Он странный, очень странный, как будто спит всё время, находясь в сознании. Мы практически не разговариваем. Разные мысли роятся в моей голове, всякие, но я не концентрируюсь на них, я просто делаю свою работу. И это очень непростая работа.

Контрольный осмотр, сканирование, забор крови показали, что болезнь отступила. Счастливее меня не было существа во всей Вселенной. Наконец, всё позади! Мы сделали это!

Мы только вернулись с прогулки, на которой я впервые снова любовалась им: волосы короткие, но уже очень хорошо отрасли, и Алекс снова становился похож на себя. К худобе я привыкла, а вот без волос, которые он раньше носил достаточно длинными, игривыми крупными локонами, он выглядел совсем иначе, по-своему красиво, но не так привлекательно. Теперь он снова становился собой, сексуальным самцом с лицом Бога.

Эта прогулка не была такой, как все. Все наши совместные гуляния, посиделки, все наши общения — это одно сплошное молчание, общение взглядами. Но не сегодня. Сегодня состоялся разговор, отложенный им с того самого дня, как у нас был Марк.

Мы стоим рядом у кромки воды, смотрим на море, и вдруг Алекс говорит неожиданное:

— Я не хотел обидеть тебя нашей квартирой, прости меня.

Я долго собираюсь с ответом и, наконец, отвечаю:

— Однажды ты назвал при мне Марка придурком, и знаешь, я с тобой совершенно согласна.

— Не злись на него, он ничего мне не говорил.

— Откуда тогда такие догадки внезапные?

— Я слышал ваш разговор.

— Что!? Как слышал?

Алекс молчит, думает, что ответить.

— Что ещё ты успел услышать?

— Всё, о чём вы говорили.

— О, Боже! — я закрываю лицо руками от стыда… — Зачем?! Зачем? Зачем? Там много было сказано того, чего тебе не нужно было слышать, особенно тогда!

— Ошибаешься. После таких подслушанных разговоров очень широко раскрываются глаза на многие вещи…

— Я думала, воспитанные люди, вроде тебя, никогда не подслушивают! И выходит, ты не был таким уж и бессильным тогда! А ведь не мог и с кровати своей подняться!

— Когда женщина, которая значит для тебя всё, находится наедине с другим мужчиной, силы найдутся на что угодно… Но главное не это.

— А что?

— Я абсолютно согласен с Марком в отношении всего того, что он тебе говорил. Но он недооценил мои трезвые и разумные способности: завещание действительно у меня есть, и в нём указаны только самые достойные и дорогие мне люди, и твоё имя там тоже есть, но появилось оно там задолго до моей болезни. И если меня когда-нибудь не станет, я хочу, чтобы ты на самом деле перестала витать в облаках и приняла от меня то, что я хочу тебе дать. Это моя воля и моё желание, отнесись к ним хотя бы просто с уважением и пониманием.

Я не знала, что ему ответить. И мы оба боялись смотреть друг другу в глаза…

И вот мы вернулись с этой прогулки, оба под впечатлением от специфического разговора. Я попросила Алекса взвеситься, а сама направилась на кухню, чтобы готовить ему обед, и, к своему удивлению, обнаружила там… Ханну!

— Ты-то как раз мне и нужна, сказала она лукаво. На ловца и зверь бежит, кажется, так у вас говорят, — она смотрела на меня вызывающе, с ехидной улыбкой.

С чего это она заговорила по-русски?

— Ты не представляешь, как все мы благодарны тебе за Алекса! И ты, наверное, дико устала. Я думаю, мы больше не можем, не имеем права тебя задерживать, — изрекла она.

— Думаю, мне всё же стоит побыть ещё какое-то время. Считаю, будет правильным дождаться полного выздоровления.

— Я настаиваю. Он уже достаточно крепок, мы справимся и сами.

Я очистила овощи, поставила их на плиту, мне нужно сделать из них пюре для Алекса. Я молчала, Ханна тоже. Наконец, она взорвалась:

— Тебе давно пора убраться отсюда! Я — его жена, и мне надоело терпеть тебя здесь!

— Терпеть меня?! — я нервно рассмеялась. — Да тебя здесь не было ни разу, ни здесь, ни в госпитале, нигде! Где ж ты меня терпела?

— Ну да, ты святая, все об этом только и говорят. Чудесное исцеление Алекса под названием «Валерия»!!! Ха-ха! Надеюсь, он хотя бы разок трахнул тебя? В награду, так сказать. Ну, в качестве оплаты за труды. Мы ведь с тобой знаем, КАК он это делает!

Она была омерзительна, эта Ханна. Злость и обида затмили мой разум, я подскочила к ней, мне хотелось затолкать в её чёрный рот половую тряпку, но я только прошипела:

— Убирайся вон!

— Боюсь, убраться придётся тебе, ведь хозяйка здесь я, хотя ты, наверное, уже и забыла об этом, правда Алекс? — она посмотрела наверх, в сторону лестницы. Я тоже обернулась и увидела его там, он всё слышал, и это было ужасно. Мне стало жутко стыдно за те слова, которые Ханна сказала, и за то, что смешала меня с дерьмом. Это было унизительно, и я всей душой надеялась, что он скажет или сделает что-нибудь, чтобы проучить её. Ведь он особенный, необыкновенно умный, он профессионально решает любые проблемы и конфликты…

(Amber Run — I Found)

Но Алекс сказал:

— Лера, я думаю, тебе действительно пора уже поехать домой.

Это был удар для меня в самое сердце, в самое средоточие моей души. Я словно скинула перед ним все доспехи, все заслоны, а он размахнулся и ударил меня с полной силой, безоружную, беззащитную, уязвимую, полностью открытую ему, и этот удар подкосил меня, он смёл, он сломал меня. Слёзы никогда с такой силой не душили меня, но они не видели их, этих слёз, ведь через минуту, меня уже не было в том доме на берегу, где не я была хозяйкой, где прошли мои дни, где остались мои силы, моё тепло и моя забота о нём. Я бежала со всех ног. Остановилась машина, и я без страха села в неё, она уносила меня прочь от всего этого ужаса и унижения. Через 27 часов я была уже в своём доме. Уехала 4 сентября, вернулась 18 декабря. Почти два с половиной месяца меня не было. Я потратила огромную для нашей семьи сумму, особенно за обратный билет, который купила за час до вылета, но ни секунды не жалела тех денег. За это время я совершила Поступок. Мне казалось, я разворотила горы, чтобы добиться своего. Несмотря на обиду и боль, я не жалела.

Глава 20

Мужчина, способный на поступки, обречён быть любимым.

Коко Шанель

Мой муж Артём, никогда ещё не видел меня такой подавленной и уставшей, он испугался и от этого страха переступил через свою обиду и спросил:

— Что случилось, он умер что ли?

— Нет, — сказала я устало и совершенно безжизненно. — Он «жив, здоров, и даже довольно упитан». Артём, ты не представляешь себе, как я устала. Прошу, ни о чём не спрашивай меня сегодня и в ближайшие дни, ладно? Я всё расскажу, только дай мне прийти в себя.

Мою душу после всей этой истории можно было сравнить с ветошью, с которой долго играли щенки — всё ещё целая, но до неузнаваемости изорванная в клочья и грязная. Но моя душа — живой организм, и я знаю, что она восстановится, залечится, залижет раны. В первый месяц было ещё очень тяжело: перед глазами всё время мелькали картины его болезни и слабости, смерти, которая дышала мне прямо в лицо, а я упорно не принимала, гнала её. Чего мне стоило не сдаваться, отдавать ему свои силы. О том унижении, которое стало мне наградой, я вообще думать не могла, и не думала, это было чревато. О тех вещах, которые могут разрушить, разломать мою психику, съесть мою душу, я не так давно научилась не думать вовсе, как будто это и не происходило со мной. Так надёжнее, так безопаснее для целостности моего «Я». Это мой способ защиты от всего плохого в жизни.

Спустя месяц стало полегче, жизнь входила в своё русло, я начала работать, вот только, когда читала дочери книжку на ночь, совсем не понимала смысла прочитанного: в эти моменты мой мозг был занят обдумыванием и переосмысливанием всего произошедшего со мной.

Через три месяца я уже снова стала полноценным человеком. Конечно, ничто не было забыто, но события отдалились уже достаточно, чтобы не ранить, они затянулись вуалью времени и накрывались понемногу рисунком той жизни, которую я проживала теперь. Мне подумалось, что я по-настоящему счастлива тем, что у меня есть Артём, что он всё понимает и прощает, что он дома, он понятный, простой, надёжный. В нашем доме тепло и уютно, в нашем доме мир и покой.

Подъезжая к дому, я увидела её, эту машину. В сердце жутковато кольнуло, а это плохой знак, очень плохой, ничего хорошего не случается в моей жизни, если я чувствую этот укол. Он всегда предупреждает меня, готовит.

(Mecca Kalani — Feel me)

Выхожу из своей машины, оглядываясь на стоящую неподалёку, ветер терзает мой шарф, набрасывая его и волосы мне прямо на глаза, мешая разглядеть её. Уже около семи часов холодного мартовского вечера, днём прошёл дождь, и сейчас только прояснилось, день показывает свои остатки: небо залито розовым светом, солнце скоро будет садиться, но его лучи, всё ещё достаточно яркие, тоже слепят меня.

Я услышала, как открылась дверь… Я не могла видеть, но знала, всё моё существо почувствовало ЕГО… Убрала с лица шарф и волосы, прищурилась, конечно, это был он: в чёрной кожаной куртке, с серьёзным, почти каменным лицом, стоял как всегда, прислонившись спиной к двери, ждал, что я подойду, как это обычно бывало. Но я не хотела подходить, я не хотела больше знать его. Достала дочку из детского кресла, она побежала в дом, потом забрала пакеты с продуктами из багажника, спокойно и медленно, не глядя в его сторону, закрыла машину и направилась к своему дому.

Я не заметила, как он подошёл, только почувствовала его пальцы на своём запястье: тёплые, нежные, такие знакомые. Что-то снова кольнуло внутри меня, но обдумать это я уже не успела, поскольку услышала неожиданное:

— Не стоит идти туда.

Повернулась к нему лицом, и теперь, наконец, могла его видеть. Да… за эти месяцы он вернулся, снова стал собой, но совершенно очевидно, ещё красивее. Болезнь оставила в его глазах отпечаток какой-то особой мудрости, взрослости, ещё большей проникновенности, каких-то глубоких, недоступных нам, другим людям, знаний. Тех знаний, которые заставляют смотреть совершенно иначе на обыденные вещи и видеть в них то, что скрыто от остальных…

Алекс смотрел мне в глаза своим проникающим взглядом и молчал. Потом сказал:

— Я рассказал ему…

Сердце оторвалось в моей груди, сорвалось вниз, ударилось о землю…

— Что рассказал? — прошептала я…

— Всё.

— Что всё? — мой голос, пронзительный, словно нож мясника, разрезал воздух.

— Как мы были вместе два года, как мы встречались втайне от него, как ты любила меня, как ты была со мной. Я сказал ему, что забираю тебя навсегда.

Это было уже слишком. Я хочу быть умной женщиной и стараюсь читать умную литературу, например ту, которая учит, как контролировать эмоции, управлять гневом, сдерживаться вовремя, и я практикуюсь, постоянно практикуюсь, и у меня уже очень здорово выходит, и я прямо горжусь собой! Но не в этот раз, сегодня мне не нужно гордиться, я не хочу быть умной и сдержанной. Размахиваюсь, и моя рука со всей тяжестью боли, страхов и переживаний, связанных с его болезнью, со всей ненавистью за унижение, со всем сожалением о моей, только что разрушенной семье, главное семье, моей любимой, моём тыле, моей тихой гавани, которая укрывала меня от всех бед, которая единственная радовала меня в последнее время… Со всей этой тяжестью моя рука оказывается на его лице. Честно говоря, я это сделала ненарочно. Так вышло.

Алекс согнулся, закрыв лицо рукой, когда убрал её, я увидела кровь: она шла у него из носа, сочилась из губ, он пытался стереть её с лица, но её было не унять. После всего, что я видела, после того, КАКИМ я его видела, мне показалось, что это не кровь, а слезы Феникса…

Увидев алые пятна на его лице, даже не пятна, а кровавые реки, я почувствовала, что не могу дышать, меня будто кто-то схватил за горло мёртвой хваткой и душил. Теперь уже я закрыла своё лицо руками, мне показалось, что земля уходит у меня из под ног, и мне совершенно не на что опереться: семьи нет, Алекса после этого тоже не будет, он ненавидит насилие, для него ничего хуже насилия нет, боюсь, он не простит мне этот удар.

У него все руки в крови, он всё ещё пытается стереть её, но её так много, что она капает на песок с его запястий и никак не останавливается. Я протягиваю ему свой шарф, а он вдруг, глядя мне прямо в глаза, спрашивает:

— За что? За эти три месяца или за твою семью?

Не я, но мой голос отвечает ему:

— И за то, и за другое…

— Кто-то должен был разрубить этот чёртов узел под названием «твоя семья», — говорит он очень жёстко, металлически и сплёвывает кровь, она у него и во рту, везде.

Я смотрю на него, прикрыв рот рукой, честно говоря, я сама в ужасе от того, что сделала. Можно было обойтись просто пощёчиной, но я не знаю, как это вышло. Как будто это не я, а моя рука сама по себе оторвалась от меня со своей карой.

А он продолжает:

— Мне нужны были эти три месяца, чтобы развестись и не остаться на улице. Ханна подготовилась уже очень хорошо: тех фоток, которые она наклепала, хватило бы для суда любого пола, чтобы оставить меня голым совершенно. Ты стала бы жить со мной в шалаше?

Я молчала, я была в ужасе и шоке. Он мог позвонить, написать, объяснить всё. Я могла сказать ему это, но не хотела. У меня не было ни сил, ни желания выяснять отношения. Я только прошептала, очень тихо, но так, чтобы он слышал:

— А ты думаешь, нет?…

Я стала сама вытирать ему кровь шарфом, а он смотрел мне в глаза своим пронзительным взглядом, смотрел и думал, наверное, какая же я дура…

(Don't Deserve You — Plumb)

Дальше всё развивалось так быстро, что я не успевала осознавать происходящее. Мне казалось, я мчусь на бешеной скорости по шоссе своей жизни в кабриолете, и у меня вот-вот сдует голову.

Алекс развёл нас с Артёмом за три дня через суд, который длится у обычных людей месяцами или даже годами. На четвёртый день мы зарегистрировали брак с ним, и я взяла его фамилию. Всё это нужно было для того, чтобы моим детям открыли визы. Я знаю, что на всё это ушла уйма денег, и мне показалось, Алекс их вообще не считает. Ему называли суммы, а он только спрашивал сроки и уполовинивал их. С ним не спорили, с ним боялись спорить. Я была в ужасе от того, как быстро решаются вопросы при наличии особенно больших денег — можно купить всё: и честь, и достоинство, и правосудие, и семью.

Но самый мерзкий отпечаток остался на моём сердце от того, как мой новый муж обошёлся с Артёмом. Алекс забрал у него детей, надавив на все кнопки одновременно: он сказал, что всё равно найдёт способ вывезти детей без его согласия, и что Артём прекрасно это знает. Вопрос в цене и во времени, из двух этих факторов Алекса интересует только время. Но, если Артём не станет сопротивляться, ему будет обеспечена виза, работа и жильё в Штатах, в Сиэтле, поблизости от нас, чтобы он мог беспрепятственно видеть детей. Затем Алекс добавил, что дети получат лучшее в мире образование и самые широкие возможности. Это окончательно уничтожило моего бывшего супруга, он был таким жалким, что мне хотелось убиться от угрызений совести. Хотя этот их разговор состоялся не при мне, знала я о нём практически сразу — Артём сам мне рассказал, он был в ужасе от того, какого человека я выбрала себе. Алекс прошёлся танком по нашей семье, по чувствам моим и моих близких, а я казалась себе заспиртованной лягушкой в банке: могла лишь наблюдать со стороны, изменить что-либо была не в силах, все решения принимались за меня и без меня, я только ставила свою подпись в нужном месте. Алекс оказался по-настоящему деловым человеком, он решал вопросы максимально быстро и эффективно. Неудивительно, что ему удалось так разбогатеть: люди вели себя иначе с ним — строптивые быстро соглашались, смелые трусили, нерешительные решались.

Всего через неделю визы были в паспортах у всех троих. Алекс приказал взять только необходимые вещи, одежду и остальное можно купить и в Штатах. Я, как зомби, просто делала, что он говорил.

Прямо перед нашим отъездом мы заехали к моим родителям, я должна была познакомить их со своим новым мужем. Когда моя мама увидела его, она сказала лишь одну фразу мне:

— Теперь только я понимаю тебя, дочь…

Алекс вёл себя в высшей степени галантно и почтительно, он покорил моих близких с первой же встречи, с первого взгляда, точно так же, как покорял всех и всегда…

Наш самолёт поднялся в воздух около 8 вечера, салон залило розовым светом заходящего солнца, Алекс сидел у окна, склонившись над своим планшетом, он весь полет работал и слушал музыку. В такой позе теперь я буду видеть его очень часто, практически постоянно. Его силуэт против солнечного света был поэтично красивым, я любовалась им и думала о том, какую гигантскую, роковую ошибку я совершаю. Я сама себе делала ставки, как долго всё это продлится, сколько он продержится рядом со мной. Я всё понимала, но остановиться уже не могла…

Глава 21

(Kings Of Leon — Walls)

Мы прилетели в полдень, и в доме на берегу нас встретила обедом Эстела. Эстела — мексиканка лет 50-ти, несколько раз в неделю она приходила убирать дом, когда Алекс болел. Теперь, как я поняла, она будет жить у нас постоянно. Эстела приятная, пухлая, добрая. Она встретила меня улыбкой и объятиями, сказала, что молила деву Марию, чтобы я вернулась. Мне показалось, Эстела была рада видеть меня больше, чем сам Алекс, который вёл себя так, будто мы чужие. Я считала, он не может простить мне своё разбитое лицо, но причина была в другом, и я узнаю об этом нескоро. Оказалось, всё что он сделал, далось ему с большим надрывом, он наступил на свои принципы и на свою совесть. Алекс считал, что выполнил мою работу за меня, что я сама должна была сделать правильный выбор (то есть, выбрать его) и просто жить с ним. Поскольку он понял, что я не сделаю этого никогда, ему пришлось пожертвовать своей честью и сделать всё за меня. За это он и злился. Ну и совсем чуть-чуть за своё лицо. Так он скажет мне потом.

Ну а пока он не замечает меня. Сразу же, как выгрузил нас дома, позволил детям выбрать себе комнаты, а мне сказал, что я, в принципе, знаю, где моя комната, и что могу сама распределить свои и его территории, его устроит любой вариант. Потом добавил, что у него есть несколько срочных деловых встреч, и что вернётся сразу, как освободится.

Освободился он около 10 вечера, дети уже спали, так и не дождавшись его. Алекс вскоре станет их кумиром, впрочем, и взрослые, все, кого я знала, охотно видели в нём объект обожания, он покорял абсолютно всех. Алекс общался с детьми на равных, то есть так, как если бы они были взрослыми, он внимательно выслушивал их, он всегда находил для них время, они разговаривали с ним больше даже, чем со мной. Ну и конечно игрушки, дорогие, сложные игровые приставки для сына, кукольные дома, наряды и ещё много чего для дочки. Он покорил их своими беседами ещё в самолёте, а дом его стал для них родным с первого же дня. Я не переставала удивляться: если бы у меня всё так легко получалось в жизни!

В тот вечер я притворилась спящей в теперь уже не его, а нашей постели. Он долго работал внизу, потом просто пришёл и лёг рядом.

(Lana Del Rey — Music To Watch Boys To)

Я проснулась посреди ночи, лунный свет заливал белоснежную комнату, перемычки между стёкол отбрасывали длинные тени, делая её невероятной, неестественной, похожей на космическую станцию на орбите далёкой планеты. На нашей огромной белой постели можно было читать книгу без света. Алекс спал, и его тело было повернуто той частью, где теперь красовалась гигантская татуировка на половину спины и заходила сбоку небольшим краем на живот. Рисунок в этом освещении сложно было разобрать из-за его сложности и замысловатости, он переливался причудливыми мелкими узорами Кельтской тематики, но было ясно, что Алекс закрыл им свои шрамы. Мне стало жаль тех шрамов, они напоминали, как дорого он стоил мне…

Я не видела лица своего нового мужа, оно было повёрнуто в противоположную сторону. Изгибы его тела волновали меня как осеннее море… Как же он был красив, мужественен! Настоящая, здоровая сила растекалась по волнам мышц, одетых идеальной кожей. Его тело и раньше было восхитительно развито физически, но с оттенком женственности: в линиях и очертаниях талии, шеи, бёдер, длинных рук с довольно узкими запястьями проявлялась женственная грациозность. Теперь его мышцы были грубее и больше, ведь он был взрослее и крепче, а татуировки делали его брутальнее, без намёка на женственность. За эти месяцы, что я не видела его, он окреп так сильно, я едва сама могла поверить в то, что совсем недавно он так страдал от своей слабости и беспомощности, стыдился их…

Моя рука потянула легонько тонкую шёлковую простынь, которая едва прикрывала его бёдра, чтобы обнажить ягодицы: очень хотелось посмотреть на него полностью голого. Внезапно он развернулся на спину и натянул простынь обратно во сне, не просыпаясь. Теперь мне открылось его лицо… Красивое! Он спал, и я могла спокойно, не прячась и не смущаясь любоваться им. Да… Алекс был настолько восхитительным, соблазнительным, сексуальным, что мне в голову полезли совершенно ненормальные мысли. Я подумала, что это конечно хорошо, теперь он мой муж, и каждую ночь я смогу наслаждаться им в этой постели, но, с другой стороны, как несправедливо, что такое тело достанется только мне одной. Только я смогу видеть и ценить его красоту сполна, ведь он же не ходит по улице голым! Мне стало смешно от того, какие глупости рождаются в моей голове, я улыбнулась и, счастливая, легла спать дальше.

В следующий раз я проснулась уже от солнечного света: было ещё рано, но его лучи настойчиво поднимали мои веки, заливая всю нашу спальню, делая её волшебной. Алекса уже не было в постели, но шум воды в ванной нашей комнаты подсказывал мне, что он в душе. В нашей спальне две ванных комнаты, и поэтому я рванула во вторую чистить зубы. Потом подумала, что надо бы напялить какое-нибудь бельё посексуальнее, но внезапно прекратившийся шум воды заставил меня прыгнуть обратно в постель.

Алекс вышел мокрый, с завёрнутыми в полотенце бёдрами и, не глядя на меня, стал собирать свои вещи по комнате: смартфон, планшет, приготовленные свежие бельё и одежду. Он набрал сообщение и только потом заметил, что я смотрю на него.

— Ты не спишь? Прости, я не хотел будить тебя.

— Меня разбудило солнце. Который час?

Он посмотрел в смартфон:

— 7.15 ещё только. У тебя сейчас, по идее, должна быть акклиматизация, так что до 12 полно времени для сна.

— Уже уходишь?

— У меня в 10 разбор полётов в офисе, потом несколько встреч, к обеду я постараюсь освободиться. Если получится.

— Вся жизнь по расписанию?

— Вошла в своё обычное русло.

— Ты всегда так много работаешь?

— Мне приходится. Мою работу некому выполнить за меня.

Алекс сел на кровать, собираясь одеваться, и я снова увидела новую татуировку, стала рассматривать сложный рисунок: переливы геометрических фигур, состоящих из мелких, неизвестных мне символов, похожих на растения. В целом вся композиция была ассиметрично расположена почти по диагонали и очень отдалённо напоминала крыло, но это не было крыло, а скорее какой-то лабиринт, идеально гармонирующий с широким браслетом на руке, сделанным в той же стилистике. Совершенно определённо в этом изображении зашифрован особый смысл, но Алекс ведь никому не раскрывает тайн своих татуировок… Моя рука потянулась и дотронулась до того места, где должен был быть шрам, он был на месте, хоть и невидим, мои пальцы ощутили только деформацию на коже.

(Foxes — Devil Side)

От моего прикосновения Алекс вздрогнул, потом закрыл глаза и начал дышать чаще, я увидела это, хотя он сидел ко мне спиной. Он колебался какое-то время, потом медленно повернулся и лег рядом, вплотную ко мне, очень близко. Его тёплая ладонь легла мне на талию — этого я и хотела: сколько можно мучить меня? Назвать своей женой и ни разу не прикоснуться! Так умел только он.

Я не двигалась, мне было интересно, что сделает Алекс, но он не делал ничего. Его лицо зависло прямо над моим так близко, что мы могли бы целоваться дыханием. Не сразу, но наши взгляды встретились: вот это он умел делать превосходно — завораживать своими глазами. Томление ожидания закрыло мои веки, и я интуитивно, не выдержав этой пытки, подалась вперед туда, где были его ещё не до конца зажившие губы, коснулась их лишь слегка, но он не ответил, а я всё равно знала, как желанна для него, я это чувствовала каждой своей клеткой, всем свои существом. Мы сейчас далеки друг от друга, но постель — это то место, где супруги всегда мирятся. Вы ненавидите друг друга, вас съедает обида, но вот ваши ступни коснулись под одеялом, и она не так уж и страшна, потом бёдра и вы уже искренне хотите помириться, и когда рука супруга нежно нащупывает вашу в примирительном пожатии, вы больше не можете сдерживаться, вы любите друг друга, вы прощаете, вы живёте дальше. Так всегда было, так всегда будет.

Я думала, он обижается за своё разбитое лицо, поэтому придвинулась ещё ближе и поцеловала его губы в том месте, где они были разбиты. Я вложила в этот поцелуй всю свою нежность, это была моя просьба о прощении, и они простили меня ответным поцелуем, но не кротким, а жарким, сумасшедшим, горячим… В последний раз мы целовались так пять с половиной лет назад. Как же это долго! Как долго я ждала его! Меня переполняло желание и любовь к нему настолько, что я боялась потерять сознание. Но Алекс не дал мне этого сделать, он стаскивал с меня пижаму и целовал всюду жадно, горячо, страстно. В этот раз он не стал дожидаться, пока я назову его имя, и сделал всё быстро, но этого ему показалось мало, он руками поднял мою спину и перевернул нас так, чтобы главная роль досталась мне…

Я застыла от неожиданности, а Алекс, глядя мне прямо в глаза, ослеплённые ярким, рвущимся в наши окна солнцем, положил свои ладони на мои бёдра, и надавил на них, давая мне понять, что я могу выбирать темп нашего движения. Это была совершенно не та позиция, к которой я привыкла с ним, так мы полностью видели друг друга. Он сидел, отклонившись назад, и позволял мне делать с собой всё, что я захочу. Только грудь его вздымалась от глубокого частого дыхания высоко, выдавая страстное нетерпение, приоткрытые губы звали меня, потемневшие глаза пристально следили за мной и моими желаниями. А я хотела целовать его, и целовала в глаза, в губы, запустила пальцы в его мокрые волосы, вдыхала запах его кожи. Я двигалась и двигалась, так как хотела сама, а он всё время смотрел на меня, он наслаждался тем, как я наслаждаюсь им. Это совершенно не было похоже на то, что мы делали в постели раньше, что ОН со мной делал, а делал он многое, настолько многое и разнообразное, что я мысленно прозвала его «Богом своих удовольствий»…

Но, не в этот раз, сегодня Алекс не делал НИЧЕГО, вообще ничего. А я соскучилась по нему до такой степени, я так усердно подавляла желание отдавать ему себя все последние пять с половиной лет, что, несмотря на его пассивность, всё равно задыхалась от наслаждения, я сходила с ума… По правде сказать, я и сама не ожидала от себя подобного…

Он знал, насколько красив, и то, очевидно, что эта красота делала со мной. Он не любил меня в тот раз, он позволял любить себя, как позволял многим. И в этом и вправду что-то было. Мы ведь всё начинали с нового листа, теперь всё будет по-другому — так я думала тогда…

Но очень скоро пойму, что в то утро мы вовсе не занимались любовью, он просто отдал мне своё вновь безупречное тело временно, для удовлетворения моих только потребностей в любовании, сексе, ласках. Именно это и было в его выражении лица, его глаза словно говорили:

«Это тебе нужно? Так сильно ты этого хочешь? Тогда бери! Бери всё, что нужно тебе, я не жалею, я даю это всем… Бери, но не жди от меня ничего!»

В то утро я и не подозревала, что приблизилась максимально к армии тех, кого впоследствии так сильно презирала. Ещё позднее, уже через годы, я обнаружу, что сексуальная инициатива должна исходить только от него, в обратном случае в его мозгу запускался некий скрытый патологический механизм. Об этом его секрете будут знать только два человека, я и ещё кое-кто…

Примечания

1

Так сами испанцы называют свою страну.

Content

Виктория Мальцева
Моногамия
Книга 1

Пролог

Часть первая

Глава 1. Знакомство

Глава 2. Первый день вместе

Глава 3. Песня и первый поцелуй

Глава 4. Первое свидание

Глава 5. Второе свидание

Глава 6. Открытие

Глава 7. Испания

Глава 8. День рождения

Глава 9. Париж

Глава 10. Даосские практики

Глава 11. Игра на раздевание

Глава 12. Амбр

Часть вторая

Глава 13. Звонок

Глава 14. США

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания