Виктория Мальцева

Моногамия

Книга 2. Муж

Глава 1. Мужские решения

Мужчина, способный на поступки, обречён быть любимым.

Коко Шанель

Мой муж Артём никогда ещё не видел меня настолько раздавленной. Испугавшись, он переступил через свою обиду и спросил:

— Что случилось, он умер что ли?

— Нет, — отвечаю, — он «жив, здоров и даже довольно упитан». Артём, я устала. Я устала так, как не уставала ещё ни разу в жизни. Пожалуйста, не спрашивай меня ни о чём ни сегодня, ни завтра, ни в ближайшие дни. Я всё расскажу, но позже… как только приду в себя.

Мою душу после всей этой истории можно сравнить с тряпкой, с которой долго и очень весело играли щенки — всё ещё существующая, но до неузнаваемости изорванная и грязная. Однако моя душа живуча, как кошка, и я знаю, что она восстановится, залижет раны.

В первый месяц ещё очень тяжело: перед глазами то и дело всплывает больничная кровать, болезнь, слабость, смерть, которая дышит мне прямо в лицо, а я упорно не принимаю её и гоню. Я не сдалась, но никто и никогда не поймёт, чего мне это стоило. Об унижении, которым завершилась моя миссия, стараюсь вообще не думать — будто это и не происходило вовсе. Жизнь давным-давно научила меня не вспоминать о вещах, способных глубоко ранить — так надёжнее, безопаснее для целостности моего «Я», это мой способ защиты от всего плохого.

Спустя месяц становится легче: жизнь входит в своё русло, нагружает работой, втягивает в привычную повседневность. И только по вечерам, читая дочери книжку на ночь, я совсем не понимаю прочитанных слов, потому что мысли мои в эти моменты далеко — в огромном стеклянном доме на противоположном конце планеты.

Через три месяца я уже вновь полноценный гражданин общества — активный и ментально целостный. Ничто не забыто, но болезненные события отдалились уже достаточно, чтобы не ранить, накрылись вуалью времени и рисунком той жизни, которую я проживаю теперь. И я по-настоящему теперь ценю Артёма — понимающего, прощающего, понятного, простого, надёжного. В нашем доме тепло и уют, в нашем доме мир и покой.

Mecca Kalani — Feel me

Это случилось в марте, в полный солнечного света, но при этом холодный и мокрый вечер.

Подъезжая к дому, я вижу припаркованный на противоположной стороне дороги чёрный Порше. Сердце мгновенно пронизывает укол, а это плохой знак, очень плохой. Ничего хорошего не случается в моей жизни, когда я его ощущаю — он всегда предупреждает меня, готовит.

Выхожу из машины, оглядываюсь на стоящий неподалёку Порше. Ветер терзает мой шёлковый шарф, набрасывая его и волосы мне на глаза, мешая видеть. Днём лил дождь, и прояснилось только сейчас, ближе к семи вечера: небо всё ещё затянуто серо-сиреневыми облаками, но над горизонтом их нет, и заходящее солнце слепит мои глаза оранжевым светом.

Я слышу, как открывается автомобильная дверь и… время словно останавливается, погрузив мир в оглушающую тишину. Всё, что я слышу — это гулкие удары собственного сердца, потому что, хоть и не могу видеть, всем своим существом чувствую и ощущаю ЕГО.

Не сразу, но беру себя в руки: отбрасываю с лица шарф и прищуриваюсь, чтобы убедиться в своей правоте — одетый в чёрную кожаную куртку Алекс стоит в своей обычной позе, прислонившись спиной к двери машины, и ждёт, что подойду.

А я не хочу подходить. Я не желаю даже знать его.

Достаю дочку из автомобильного кресла, и она сразу бежит в дом, затем забираю пакеты с продуктами из багажника, закрываю машину и, не оглядываясь, направляюсь домой.

Я ещё не знаю, что дома у меня больше нет.

В тот момент, когда тепло до боли знакомых пальцев касается моего запястья, моё «нечто» уже не колет меня изнутри, а буквально разрывает на части:

— Не стоит туда идти… — слышу его негромкий голос.

Разворачиваюсь и теперь, наконец, вижу то, что так боялась увидеть: за эти месяцы он вернулся, снова стал собой и каким-то непостижимым уму образом ещё более красивым. Болезнь оставила в его глазах отпечаток особой мудрости, ещё большей проникновенности, глубоких, недоступных остальным людям знаний, истин, которые заставляют смотреть на жизнь иначе и видеть в ней то, что скрыто от других.

Алекс некоторое время молчит, ждёт, пока посмотрю в глаза, а я не могу оторваться от его виска и едва нависающей над ухом пряди волос, завитой в чёрное блестящее полукольцо — всё-таки отросли.

— Я рассказал ему, — тихо произносит.

Моё сердце отделяется от связывающих его со мной вен и артерий, срывается вниз и ударяется о мокрый песок под моими ногами:

— Что рассказал? — спрашиваю шёпотом, чтобы Бог нас не услышал.

— Всё.

— Что «всё»? — и вот теперь мой голос, пронзительный, словно нож мясника, разрезает мартовский воздух.

Я не вижу ни идеальных черт его красивого лица, ни силы, вернувшейся в его тело, ни завораживающей игры ветра в прядях его волос. Я вижу только тёмные карие глаза и в них — ожесточённость и решительность. Его голос негромок, но безапелляционно принимает самые главные решения за меня:

— Как мы были вместе два года, как встречались, как ты любила меня, как ты была со мной. Я сказал ему, что забираю тебя. Навсегда!

Это уже слишком. Я хочу быть умной женщиной и стараюсь читать полезную литературу, например, ту, которая учит, как управлять гневом, сдерживать его вовремя. И я практикуюсь, постоянно тренируюсь, и у меня уже очень здорово получается! Так здорово, что я прямо горжусь собой!

Но не в этот раз.

Размахиваюсь, и моя рука со всей тяжестью боли, страхов и переживаний, связанных с его болезнью, со всей ненавистью за унижение, со всем сожалением о моей, только что разрушенной семье, главное семье — моей любимой, моём тыле, моей тихой гавани, которая укрывала меня от всех бед, которая единственная радовала меня в последнее время… со всей этой тяжестью моя рука оказывается на его лице.

Алекс сгибается, закрыв лицо ладонями, а когда убирает их, я вижу кровь — она вытекает из его носа, сочится из разбитых губ. Он пытается вытирать её, но кровотечение слишком сильное.

После всего, что я видела, после того, каким я его видела, мне сложно дышать, меня будто схватили за горло и с силой сжимают, душат. Теперь уже я закрываю своё лицо руками, земля уходит из-под ног, и мне совершенно не на что опереться: семьи нет, Алекса после этого тоже не будет, ведь он так ненавидит насилие! Для него ничего хуже насилия нет!

Его руки в крови… она капает с запястий и впитывается в грязный мокрый песок, а я, словно в трансе, не могу оторвать от этой картины глаза. И именно в это мгновение внезапно осознаю, что готова опрокинуть мир за каплю этой крови. За то, чтобы удержать её в его живом теле.

Ватными руками стягиваю с шеи шёлковый шарф и протягиваю ему, а он спрашивает:

— За что? За эти три месяца или за твою семью?

И я, глядя ему в глаза, отвечаю:

— И за то, и за другое…

— Кто-то должен был разрубить этот чёртов узел! — жёстко, металлически объясняет и сплёвывает кровь. Она у него и во рту, и на губах, подбородке, шее — везде.

Я в ужасе от того, как сильно разбила ему лицо. Как будто это не я, а моя рука сама по себе оторвалась от меня со своей карой. А он продолжает:

— Мне нужны были эти три месяца, чтобы развестись. Ханна подготовилась уже очень хорошо: тех фоток, которые она наклепала, хватило бы для любого суда, чтобы оставить меня ни с чем. Ты стала бы жить со мной в шалаше?

Я молчу, потому что у меня шок: всё это время он разводился? А позвонить, написать, объяснить всё не мог? Выяснять это нет ни сил, ни желания, и единственное, что мне важно знать:

— А ты думаешь, нет?

Я забираю из его рук шарф и мягко прижимаю к его губам. Промокнув, начинаю осторожно стирать кровь, и она, словно знает, что со мной бесполезно спорить: подчиняется, перестаёт сочиться.

Всё то время, пока мои руки приводят в порядок его лицо, устраняя то, что сами натворили, Алекс смотрит на меня своим пронзительным взглядом и думает, наверное, какая же я дура. А я думаю о том, что всё повторяется: я сломала его, я же и собрала заново. Пустила ему кровь и сама же её остановила. В мою тяжёлую от случившегося голову впервые проникает мысль о существовании некоторой моей власти над этим человеком, однако понимание, как правильно её использовать, придёт ещё очень нескоро.

Глава 2. Перемены или точка отсчёта № 2

Don't Deserve You — Plumb

Дальше всё развивается так быстро, что я не успеваю осознавать происходящее. Мне кажется, будто я мчусь в кабриолете на бешеной скорости по шоссе своей жизни, и у меня вот-вот сдует голову.

Алекс развёл нас с Артёмом за три дня через суд, который длится у обычных людей месяцами или даже годами. На четвёртый день мы зарегистрировали с ним брак, и я взяла его фамилию. Вся эта поспешность была продиктована только одним: моим детям срочно нужны были американские визы. Алекс не считал денег; ему называли суммы, а он только спрашивал о сроках и сокращал их вдвое. С ним не спорили, пасуя перед его решительностью, а я в ужасе наблюдала за тем, как быстро при наличии особенно больших денег решаются судьбы живых людей. Купить можно всё: и честь, и достоинство, и семью с детьми.

Но самый мерзкий след остался в моей душе от того, как мой новый муж обошёлся с прежним: Алекс забрал детей у Артёма, надавив на все кнопки одновременно. Он сказал, что всё равно найдёт способ их вывезти без согласия отца, и что Артём прекрасно это знает. Вопрос в цене и времени, и из двух этих ресурсов Алексу важно только время — оно ограничено. Если Артём добровольно подпишет согласие на вывоз детей, ему будет обеспечена виза США и работа в Сиэтле поблизости от нас, чтобы он мог в любое время видеть сына и дочь. Контрольным ударом стало обещание, что Алёша с Соней получат лучшее в мире образование и самые широкие возможности. Случившееся подкосило человека, с которым я прожила двенадцать лет, Артём выглядел настолько жалким, что мне захотелось утопиться, только бы заглушить угрызения совести.

И хотя этот их разговор состоялся не при мне, знала я о нём практически сразу — Артём сам рассказал. Он был в ужасе от того, с кем мне и детям предстоит теперь жить: Алекс танком прошёлся по нашей семье, чувствам моим и моих близких, а я, словно заспиртованная лягушка в банке, безвольно наблюдала всё это со стороны. Все решения принимались за меня и без меня, я только ставила свою подпись в указанном месте. Неудивительно, что Алексу удалось так разбогатеть — люди вели себя с ним иначе: строптивые соглашались, смелые трусили, нерешительные решались.

Всего через неделю американские визы были вклеены в паспорта детей, моя же оставалась в силе ещё с сентября. Алекс приказал взять с собой только самые необходимые вещи — одежду и остальное можно купить и в Штатах, а я, как зомби, просто делала, что он говорил.

Прямо перед отъездом мы заехали к моим родителям — знакомиться. Алекс… Алекс — это человек, в совершенстве владеющий инструментом «обаяния». Наши с ним разногласия и недопонимания — это наши с ним разногласия и недопонимания, а для моих родных Алекс в высшей степени внимательный, улыбчивый, обворожительный мужчина, и весьма неожиданно — мой новый муж.

Когда мама — человек, призывавший мою совесть проснуться в течение двух самых счастливых в моей жизни лет, не единожды слёзно воскликнувший «не могу поверить, что родила и воспитала тебя я!» — так вот, когда моя мама, наконец, увидела его, она сказала:

— Теперь только я понимаю тебя, дочь…

Когда моя драгоценная сестра, мой старший товарищ и вездесущий зоркий глаз, всегда выручавший и прикрывавший, да в принципе сделавший эту мою «связь» возможной, но никогда не забывающий напомнить непутёвой мне о том, кто именно является чёрным пятном на репутации нашего семейства, простояла минут пять с открытым ртом и захлопнула лишь для того, чтобы спросить: «А где таких делают?», я поняла, что легко мне никогда не будет.

Даже папа — в высшей степени неприветливый и сухой человек, привыкший, чтобы честь отдавали ему, а не он кому-то — никогда на моей памяти не встречал и не принимал вот «так» Артёма.

Официальный статус «жены» очистил меня от всех грехов и амнистировал в моём лице достойного члена семейства. Гордости у меня не было, радости тоже: в душе́ росла и крепла тревога, потому что «страх» — это для более серьёзных вещей, таких, как лейкоз, например.

Наш самолёт до первой точки пересадки — Франкфурта — поднялся в воздух в восемь часов вечера. Алексу досталось место рядом с Алёшей, выпросившему «окно», мы с Соней расположились так же, в том же ряду, но через проход напротив. Тот вечер, оранжевый свет уходящего мартовского дня и силуэт Алекса, склонившегося над своей бесконечной работой в планшете и ноутбуке, навсегда останутся в моей памяти поворотной точкой. Я смотрела на своего красивого мужа и думала о том, какую гигантскую ошибку совершаю.

Как долго всё это продлится?

Сколько дней, месяцев, лет он продержится рядом со мной?

И что будет, когда всё закончится?

Я всё понимала, но остановиться уже не могла.

Глава 3. Начало нового

Kings Of Leon — Walls

Мы прилетаем в полдень, и в доме на берегу нас встречает обедом Эстела.

Эстела — мексиканка лет пятидесяти, несколько раз в неделю приходившая убирать дом, когда Алекс болел. Теперь она будет жить с нами постоянно. Эстела полная, добрая, улыбчивая и очень душевная: она встречает меня объятиями и признаётся, что всё это время «молила деву Марию о моём возвращении, ведь я так нужна ему»... Однако мне почему-то кажется, что Эстела рада меня видеть куда как больше, чем он.

Алекс странный. Очень. И ведёт себя так, будто мы чужие. Я уверена, всё дело в том, что я ударила его — он не может мне простить своё разбитое лицо. Но на самом деле причина другая, и я узнаю о ней не сразу. Оказалось, моя разрушенная семья далась Алексу с большим надрывом: он наступил на горло своим принципам и совести. Он считал, что я сама должна была сделать правильный выбор (то есть, выбрать его) и просто жить с ним. Поскольку он понял, что этого никогда не случится, ему пришлось пожертвовать своей честью и решить всё за меня. Поэтому он и злился, ну и совсем чуть-чуть из-за своего лица. Так он скажет мне потом, а пока не замечает меня.

Как только входим в дом, Алекс объявляет детям:

— Выбирайте комнаты! Лучше всего, я думаю, если они будут на одном этаже с нашей спальней. Как ты считаешь, Лера?

— Да, конечно, — мямлю.

— Ого, какой огроменный дом… он твой, Алекс? — у моего старшего ребёнка, похоже, шок.

— Наш. Мой, твой, Сонин и мамин, — и я впервые за последнюю неделю вижу подобие улыбки на лице своего новоиспечённого супруга.

— Что, весь?

— Весь.

— И бассейн?

— И бассейн, и террасы, и даже пляж. Но ходить туда можно только с взрослыми.

— Я уже взрослый! А сколько тут этажей, Алекс?

— А сколько ты насчитал снаружи?

— Три.

— Да, со стороны дороги три, а со стороны залива — четыре.

— Круууть! — восхищается Алёша.

— Лера?

Я вздрагиваю:

— Что?

— Где наша спальня, ты уже знаешь. Выбирай любую сторону, какая тебе удобнее — правая, левая — как скажешь. Мне без разницы. Сейчас я ненадолго должен уехать по работе. К ужину постараюсь вернуться, — сообщает, только раз коротко на меня взглянув.

Я не жду от него объятий и поцелуев на прощание, но и эта холодность замораживает. Раньше он всегда смотрел на меня, не отрывая глаз, а теперь вот так — коротко и бессодержательно.

Алекс освободился после десяти вечера, пропустив и ужин и всё остальное, что могло бы быть после него. Но и вернувшись, он не поднялся в «нашу» спальню, а продолжил работать внизу, сидя в кресле в гостиной. Дети уже спали, так и не дождавшись его — Алекс уже успел очаровать их до состояния «слепого обожания», а вскоре и вовсе станет их кумиром. Впрочем, и взрослые — все, кого я знала — притягивались к нему, как к электрическому магниту. С детьми же Алекс общался на равных, то есть так, как если бы они были ровесниками: внимательно выслушивал, всегда находил для них время, и они откровенничали с ним даже больше, чем со мной. Ну и, конечно, игрушки: дорогие, сложные игровые приставки для сына, кукольные дома, наряды и ещё много чего для дочки. Он покорил их своими беседами ещё в самолёте, а дом его стал для них родным с первого же дня. Я не переставала удивляться: если бы у меня всё так легко и гладко получалось!

В комнате, которая раньше была «его», а теперь вдруг неожиданно стала «нашей», я не чувствую себя дома. Но и гостем тоже не ощущаю с тех пор, как прожила в этом доме почти три месяца. Правая и левая стороны — это не о кровати, а о выборе гардеробной и ванной комнаты, которых в этой главной в доме спальне по две — для мужа и для жены. Мне тоже совершенно безразлично, где будет «моя территория» — справа или слева, но разве один бельевой ящик для двоих не сближает?

Странно и непривычно залезать под «наше одеяло» и вытягивать ноги на «нашей простыни», когда совсем недавно всё это было чужое — его и Ханны. Но усталость после долгого перелёта берёт своё.

Lana Del Rey — Music To Watch Boys To

Я просыпаюсь посреди ночи. Лунный свет заливает белоснежную спальню, а перемычки между стёкол отбрасывают длинные тени, делая её похожей на космическую станцию на орбите далёкой планеты. В комнате так светло, что вполне можно читать книгу без света.

Алекс спит рядом — пришёл, наверное, когда я уже уснула. Его тело повёрнуто ко мне спиной, и я обнаруживаю на ней довольно большую татуировку, сползающую от лопаток на бок до самого живота. Рисунок в этом освещении сложно разобрать из-за его сложности, но я узнаю мелкие замысловатые узоры — Кельтские, скорее всего. Догадываюсь о её предназначении — Алекс закрыл ею свои шрамы, а мне жаль их, они напоминание о том, как дорого он мне достался.

Господи, как же он красив… мужественен! Настоящая здоровая сила растекается по волнам мышц, одетым бархатной кожей. Алекс и раньше был развит физически, но всё же с оттенком женственности в линиях и очертаниях талии, шеи, бёдер, кистей рук. Теперь его мышцы стали грубее и больше — он повзрослел, возмужал, обзавёлся брутальными тату. За прошедшие месяцы его тело окрепло так сильно, что слабость и беспомощность, пережитые всего несколько месяцев назад, кажутся теперь кошмарным сном.

Мне безумно хочется провести ладонью по его плечу, изгибам мышц на руке, талии, но кровать настолько большая, что вероятность случайных прикосновений невозможна. Моя рука легонько тянет шёлковую простынь, едва прикрывающую его бёдра, чтобы обнажить ягодицы: я не знаю, как и чем объяснить это желание, но мне безумно хочется посмотреть на него полностью голого. Я жадно разглядываю его изгибы, но много увидеть мне не удаётся: внезапно Алекс разворачивается на спину во сне и натягивает простынь обратно.

Теперь мне хорошо видно его лицо, и это самый настоящий гипноз… Глаза оторвать сложно, но сейчас, когда он спит, можно спокойно, не прячась и не смущаясь, любоваться. В этот момент мне не верится в происходящее, и в голове рождается глупейшая мысль: «Это, конечно, хорошо — теперь он мой муж, и каждую ночь я смогу наслаждаться им в этой постели, но, с другой стороны, как несправедливо, что такая красота достанется только мне одной! Только я смогу видеть и ценить её, ведь он же не ходит по улице голым!» Мне становится смешно от того, какой бред способен генерировать мой мозг, и я укладываюсь спать дальше, счастливо улыбаясь.

В следующий раз просыпаюсь уже от солнечного света: ещё рано, но его лучи заливают всю нашу спальню. Алекса уже нет в постели, и я успеваю огорчиться, но потом прислушиваюсь к шуму воды в ванной и догадываюсь, что он в душе. Тут же поднимаюсь и бегу во вторую ванную (наверное, свою) чистить зубы. Попутно соображаю, что надо бы напялить какое-нибудь бельё посексуальнее, но внезапно прекратившийся шум воды заставляет прыгнуть обратно в кровать в чём была, без переодеваний.

Пока я кляну себя за то, что не позаботилась о сексуальности своего вида с вечера (чёрт, это так непривычно!) Алекс выходит из душа мокрый, с завёрнутыми в полотенце бёдрами и, не глядя на меня, собирает свои вещи по комнате: смартфон, планшет, приготовленные свежие бельё и одежду. Не сразу, но всё-таки замечает, что я смотрю на него.

Вернее, чувствует:

— Ты не спишь? Прости, я не хотел будить.

— Меня разбудило солнце. Который час?

Он смотрит в свой телефон:

— Ещё только семь. У тебя сейчас, по идее, должна быть акклиматизация, так что, до двенадцати полно времени для сна.

— Уже уходишь? — спрашиваю.

— У меня в десять разбор полётов в офисе, ежедневный, — вздыхает, — потом несколько встреч, но к обеду я постараюсь освободиться. Если получится.

— Вся жизнь по расписанию?

— Вошла в своё обычное русло.

— Ты всегда так много работаешь?

— Мне приходится. Мою работу некому выполнить за меня.

Алекс садится на кровать, чтобы одеться, и теперь я могу рассмотреть его новую тату получше: геометрические фигуры, состоящие из мелких, неизвестных мне символов, похожих на растения, перетекают одна в другую. В целом вся композиция, расположенная ассиметрично и почти по диагонали, очень отдалённо напоминает крыло. Но это не крыло, а скорее лабиринт, гармонирующий по стилю с широким браслетом на бицепсе. Совершенно определённо в этом изображении зашифрован какой-нибудь особый смысл, но Алекс ведь никому не раскрывает тайн своих татуировок.

Я вытягиваю руку и дотрагиваюсь до того места на его позвоночнике, где должен быть шрам, и он на месте, хоть и невидим — мои пальцы ощущают только деформацию на коже.

Foxes — Devil Side

Алекс вздрагивает, закрывает глаза и дышит чаще. Какое-то время мешкает, затем медленно поворачивается и ложится рядом, вплотную ко мне, очень близко. Ещё через мгновение его тёплая ладонь на моей талии — этого я и хотела: сколько уже можно мучить меня? Назвать своей женой и ни разу не прикоснуться, так может только он!

Я не двигаюсь и даже не дышу, потому что мне одновременно страшно и интересно, что сделает он. Больше пяти лет прошло после нашей последней близости, мы оба теперь другие не только в своих головах, но и физически — нас прежних, юных больше нет. У меня есть лишний вес и «неидеальности» в фигуре, и я до звона в ушах предвкушаю момент, когда он станет меня раздевать — сравнение с Ханной потопит мой корабль с одного выстрела.

Но Алекс ничего не делает. Его лицо зависло над моим так близко, что мы могли бы целоваться дыханием. Его взгляд долго блуждает, пока, наконец, не встречается с моим, и вот это он умеет делать превосходно — гипнотизировать. Я не знаю, какой силой нужно обладать, чтобы вынести это томление его близостью, эту пытку ожиданием первого прикосновения и сдаюсь: закрываю глаза и тянусь к его не до конца зажившим губам, едва касаюсь их, но жду в ответ много… Так много, как может дать мне только он.

Но Алекс не отвечает. И это странно, потому что даже осознавая лишнее на своих бёдрах и животе, недостаточную длину ног и полное отсутствие золотого загара на коже, я всё равно знаю, как желанна для него, ощущаю это каждой своей клеткой, расцветающей в эту секунду жаждой близости.

Мы сейчас далеки друг от друга, но постель — это то место, где супруги всегда мирятся. Вы ненавидите друг друга, вас съедает обида, но вот ваши ступни соприкоснулись под одеялом, и всё уже кажется не таким трагичным. За ними бёдра, и вы уже искренне хотите обняться, а когда его рука нежно нащупывает вашу в примирительном жесте, вы больше не можете сдерживаться — вы любите друг друга, вы прощаете, вы живёте дальше. Так всегда было, так всегда будет.

Смотреть на его разбитое лицо стыдно и больно, поэтому придвигаюсь ещё ближе и целую его губы в том месте, где они разбиты, со всей нежностью, какая у меня есть. Я всё ещё думаю, что он обижается на меня за тот удар, за преднамеренно причинённую боль, и прошу его губы своими о прощении.

И они прощают. Прощают жарко, горячо, неистово. В последний раз вот так, съедая друг друга, мы целовались пять с половиной лет назад…

Как же это долго!

Как же долго я ждала тебя… любимый!

Желаний и чувств к нему так много, и они настолько безлимитны, что я боюсь потерять сознание. Но он не даёт мне этого сделать: попутно стаскивая пижаму, целует всю. На этот раз, Алекс не дожидается, пока я назову его имя, делает всё быстро, но и этого ему мало, он поднимает меня и переворачивает нас так, чтобы главная роль досталась мне.

Я замираю от неожиданности, а Алекс, глядя мне в глаза, ослеплённые ярким, рвущимся в наши окна солнцем, кладёт свои ладони на мои бёдра и надавливает на них, предлагая выбирать ритм нашего движения. Это совершенно не та позиция, к которой я привыкла — так я вся на виду. Алекс полулежит, откинувшись назад, на локти, и безмолвно предлагает мне делать всё, что я захочу. А я хочу целовать его и целую в глаза, губы, ласкаю его мокрые волосы, вдыхаю запах кожи. Я двигаюсь и двигаюсь так, как хочу сама, а он смотрит и смотрит, не отрываясь, на то, как я схожу от близости с ним с ума.

Это совершенно не похоже на то, что мы делали в постели раньше, что ОН со мной делал, а делал он многое, настолько многое и разнообразное, что я мысленно прозвала его «богом своих удовольствий».

Но, не на этот раз: сегодня Алекс не делает НИЧЕГО, вообще ничего. А я изголодалась по нему до такой степени, что несмотря на его пассивность задыхаюсь от наслаждения и продолжаю сходить с ума…

По правде сказать, я и сама не ожидала от себя ничего подобного.

Он знал, насколько красив, и то, очевидно, что эта красота делала со мной. Он не любил меня в то утро, а позволял любить себя, как позволял многим, и в этом и вправду что-то было. «Мы начинаем всё с нового листа, теперь всё будет по-другому!» — так я тогда думала.

Но очень скоро пойму, что наша первая близость вовсе не была актом взаимной любви — Алекс просто отдал мне своё вновь безупречное тело для удовлетворения моих только потребностей в любовании, сексе, ласках. Именно это и было в его выражении лица, его глаза словно кричали мне: «Это тебе нужно? Так сильно ты этого хочешь? Тогда бери! Бери, я не жалею, я даю это всем. Бери, но не жди от меня большего».

В то утро я и не подозревала, что сама стала одной из армии тех, кого впоследствии так сильно презирала. Ещё позднее я узнаю, что сексуальная инициатива должна исходить только от Алекса, в обратном случае в его мозгу запускался некий скрытый патологический механизм.

Глава 4. Party

Алекс не вернулся к обеду, как обещал. Около пяти вечера я замечаю движение и суету на нижней террасе — незнакомые люди устанавливают столы, диваны, настраивают стереосистему. Бассейн наполнен, и в нём уже плавают надувные кресла.

Я не понимаю, что происходит, пока к восьми вечера не начинают подъезжать претенциозные машины с не менее претенциозными в них людьми. Они рассеиваются по террасе, разваливаются в креслах с бокалами в руках и находят друг в друге явно закадычных собеседников. Я догадываюсь, что это, вероятно, вечеринка, и расстраиваюсь, потому что, во-первых, меня никто не предупреждал, а во-вторых, если уж этот дом назвали моим домом, то разве не должна и я тоже принимать участие в решении подобных вопросов? И в-третьих… в-третьих, мне хотелось побыть со своим мужем наедине: я скучаю. Мне не хватает его рук, слов, мягких, окутывающих теплом взглядов, которые остались, похоже, навсегда где-то в прошлом.

И мне элементарно нечего надеть, ну кроме, разве что, чёрного платья — того самого, в котором я когда-то пела в караоке клубе. Конечно, у меня полно одежды, но вся она осталась дома! Это платье я взяла лишь потому, что в новом браке оно кое-что значило.

Обуть мне тоже нечего, и поэтому приходится импровизировать: босая женщина в маленьком чёрном платье — это же сейчас самый писк! А ещё чистейшая эротика, так что, я даже в выигрыше.

Будь мы с Алексом ближе, я бы не стала даже появляться на той вечеринке. Мне это не было нужно, и даже более того, необходимость предстать перед его друзьями и знакомыми, стараться понравиться им заставляла испытывать стресс и даже немного унижала. Но что-то мне подсказывало, что вновь обретённый статус жены необыкновенного и всеми любимого Алекса требует жертв. Я не хотела с самого начала раздражать его своими капризами. Я подстраивалась.

Rihanna — Pour It Up (Leo Kalyan Remix)

Хозяин появляется только к девяти вечера и, не заходя в дом, сразу выходит на террасу. Я замечаю, что он переодет, то есть утром ушёл в деловом костюме и рубашке, а сейчас на нём джинсы, футболка и модный пиджак с подвёрнутыми рукавами. «Где он переоделся?» — вдруг возникает вопрос. Такие крошечные ядовитые вопросы, как кислота, способны проесть дыру в чём угодно.

Я делаю над собой усилие и переключаюсь на другие мысли — не хочу ссориться с самого начала, не хочу выяснять отношений. Такой брак у меня уже был, и прежде чем всё более-менее наладилось, часть меня разложилась, а чувства остались уничтоженными навсегда. Я хочу любыми путями избежать ругани.

А гости, тем временем, наперебой спешат поприветствовать владельца всего этого великолепия — его вес и авторитет буквально висят в воздухе. Широко улыбаясь, он здоровается со всеми: и с мужчинами, жмущими его руки, и с девицами, поглаживающими его плечи, заглядывающими в глаза. Одна из них, упакованная в сверкающее серебром платье, при встрече целует его в губы, и меня передёргивает. Затем он наклоняет голову, она что-то долго говорит ему на ухо, он смеётся и обнимает её за талию.

В последний раз я видела его смех в Париже… шесть лет назад. Мне так паршиво, что сил нет даже стоять.

Всё это я наблюдаю с балкона нашей спальни, накрашенная, причёсанная, одетая, но не имеющая ни малейшего желания выходить к ним. В эту секунду я почти ненавижу его.

Спускаюсь на кухню, не без усилий нахожу бутылку коньяка (потому что виски и ром я ещё не умею пить), наливаю себе половину бокала и залпом проглатываю. Подумав, повторяю. И ещё разок. И только после этого снова выхожу на балкон — на этот раз на втором этаже и со стороны столовой.

Алекс уже уединился с двумя мужчинами вполне себе делового, а потому успокоительного для меня вида, и тремя женщинами, явно обсуждая с ними нечто важное, возможно, связанное с бизнесом. Закончив беседу, он переходит в другую компанию, где обнимается с двумя парнями и тремя девушками. В одном из них я узнаю Марка — похлопав Алекса по плечу, он протягивает ему сигарету и помогает закурить. В этот момент мне хочется этого «недодруга» прибить, хотя, надо признать, сигарета добавляет моему сексуальному супругу ещё больше шарма. Он курит и слушает, что ему говорят, иногда отвечает, изредка поглядывая на толпу танцующих на террасе. Я надеюсь, что он ищет меня. Вернее, очень хочу в это верить.

Гости от души зажигают на танцполе под музыку в стиле RnB, дорогой алкоголь льётся рекой, официанты, как муравьи, снуют с подносами, крутой диджей нагнетает атмосферу, и вечеринка набирает обороты. А море вдали спокойное, красивое, залитое лунным светом, словно живая декорация служит фоном всему этому безобразию.

Алекс всё время занят разговорами: не успевает он выслушать одних, к нему уже подходят другие, либо он сам перемещается туда, где его давно ждут. Потом он, наконец, поднимает голову и наши взгляды встречаются. Мы оба замираем, и, несмотря на коньяк, мне хочется разрыдаться и прокричать ему: что ты творишь? Зачем?

В этот момент к нему снова подплывает девица в серебряном платье, обнимает одной рукой за талию, прижавшись бёдрами к его бёдрам, а вторую прижимает к его затылку, вынуждая снова наклониться и слушать её. На этот раз Алекс мягко её отстраняет, но она, не отпуская его руку, тащит к столику, где, догадываюсь, отдыхают его друзья. Он что-то ей говорит, буквально выдирая свою руку из захвата, и направляется к дому.

«Идёт за мной», — думаю и бегу в нашу спальню, на балкон этажом выше. Вижу, как Алекс выходит туда, где меня уже нет, и прежде чем он догадается взглянуть вверх, делаю шаг назад от перил. Мне отчаянно хочется, чтобы он искал меня, и моя рациональность даже не пытается вникнуть в причины этой потребности. Ребячество? Нет. Обида? Да. Желание заставить его приложить хоть какие-нибудь усилия, завладеть его вниманием больше, чем на пару минут? Но Алекс слишком занятой человек, чтобы тратить время на мои обиженные игры: он сразу возвращается к друзьям. Все пятеро непринуждённо болтают, часто смеются и курят. Когда девица в серебряном влезает моему мужу на колени, негодование уже рвёт меня на части.

Была б я трезвой, наверное, рыдала бы от обиды. Но пьяная я, как известно, вообще не я.

Алкоголь уже заблокировали мои тормоза. Мне вообще лучше не пить, если честно, я уже говорила — меня тянет на приключения, и не всегда это то, чем потом можно гордиться. Вот и на этот раз мой нетрезвый мозг почему-то решает, что пора мне выбираться — заявить, так сказать, о себе.

Pink — Try

Голос Пинк раскатывается на километры вокруг, призывая «попытаться» и убеждая, что «не все ожоги смертельны», и я, высоко подняв голову, шлёпаю босиком навстречу свершениям. Долго обхожу танцующих, пока, наконец, не оказываюсь прямо напротив белого дивана, самого удобного на террасе и уже успевшего стать моим любимым, между прочим. Сейчас же на нём заседают те, кто для Алекса важнее и ближе меня. Обмениваясь шутками, легко и расслабленно смеясь, они потягивают коктейли и подпевают Пинк, а девица в серебряном уже стоит на столике и методично двигает бёдрами в такт припева.

И никто из них в упор не видит меня.

Алекс увлечённо что-то говорит светловолосому парню с накачанными руками, обтянутыми неоновой майкой, а рядом с ним самое интересное — девица в красном и явно безобразно дорогом платье. Объективно, мне плевать и на её платье, и на алую помаду, но совершенно не всё равно, что делает её красный маникюр на коленке моего мужа? Даёт понять другим самкам, что место уже занято?

У меня нет ни слов, ни мыслей: всё это лежит далеко за пределами моего понимания. На пути в новую жизнь у меня было немало страхов и переживаний, но такого я не ожидала. Не такой представляла я свою жизнь с ним.

Во мне умирает настоящая «я» и просыпается совершенно незнакомая мне стерва.

Смело подхожу к псевдомужу, уверенно и даже эротично перебирая мрамор своими босыми ступнями, как кошка лапками. Осторожно вынимаю из его рук сигарету и подношу к своим губам. Помада у меня, конечно, не красная, но благоверный, наконец, замечает меня и поворачивает голову в мою сторону. А я с чувством затягиваюсь (Господи, хоть бы с непривычки не закашляться), поднимаю голову и театрально выдыхаю струю дыма. Его друзья, оторопев, молча на это смотрят. Девицы презрительно мерят меня глазами, и вот спорю на почку, они знают, кто я такая.

Алекс удивлён, и даже не пытается это скрывать:

— Я думал, ты не куришь…

Мой долгий кошачий взгляд впивается в него с целью распять и пригвоздить к дивану:

— Всё меняется, Алекс, и ты знаешь это лучше меня. Каких-то несколько месяцев назад твои лёгкие не могли дышать, и я молилась о каждом твоём вдохе… — мало того, что я говорю всё это медленно, так ещё и прерываюсь, чтобы снова затянуться. — А теперь, посмотри на себя! Кажется, уже ничто не может навредить тебе, даже это! — и я выдыхаю облако дыма ему прямо в лицо.

— What did she say?[1] — спрашивает блондинка в красном, не разобрав моего русского.

— She said, that a few months ago, his lungs weren’t working properly and she prayed for every single breath he took… and now it seems that nothing can harm him, not even this smoke![2] — перевожу ей.

Кажется, они в шоке. Все. И особенно Алекс.

— Это его русская жена, — делает ценное умозаключение девица в красном, убирая руку с бедра моего супруга. Мисс очевидность, блин!

Алексу требуется некоторое время, чтобы отмереть. Как только это происходит, он резко поднимается, хватает меня за руку и тащит в дом. Я почти бегу за ним, как Пятачок за Винни-Пухом, уверенная, что новому мужу не понравилось моё поведение, и сейчас он станет меня отчитывать, как это сделал бы мой прежний супруг.

«Ну вот, ругани всё-таки не избежать» — думаю. Однако новый муж не старый.

Алекс тащит меня вверх по лестнице, не говоря ни слова, и как только дверь «нашей» спальни закрывается, довольно резко прижимает к стене, уже стаскивая платье и целуя. Жадно, жестоко, грубо. От него пахнет сигаретным дымом и духами других женщин, и именно в это мгновение мне вдруг хватает духу признаться себе, как же сильно с самой пощёчины мне хотелось уткнуться лицом ему в шею и почувствовать его сильные руки вокруг себя. Если б он только обнял меня… хотя бы так, как несколько месяцев назад — бессильный в своей постели, но нежный, любящий, понимающий.

Однако я получаю то, что получаю.

Борясь со слезами, вот-вот готовыми политься из моих глаз, я отворачиваюсь. Алекс мгновенно ослабевает хватку, я с силой толкаю его и вырываюсь. Он застывает, как вкопанный, и дышит так, что футболка вплотную натягивается на его вздымающейся груди, и по выражению его лица я понимаю, как остро задел его мой отказ. Не проронив ни звука, он резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью.

Они отрывались на своей вечеринке почти до рассвета. Алекс пил, но больше не курил, и это была моя маленькая победа. В ту ночь я легла спать с детьми. Весь следующий день Алекса не было, и я снова ночевала с детьми. Ещё через день опять вечеринка, но я, даже не выходя, легла в детской.

Мой новый брак катится ко всем чертям со скоростью, которую даже я не могла предположить. Поэтому в один из вечеров я выхожу в сеть с целью купить один взрослый и два детских билета в один конец — до Кишинёва. От предлагаемых авиакомпаниями цен мои глаза лезут на лоб, и единственное, что я могу осилить без существенного урона для своей психики — это вылет через месяц. Покупаю, решив, что пожить здесь ещё несколько недель — разумный выход, я ведь тут не в гостях.

Глава 5. Крепость

Moby — Whispering Wind

Потянулись недели холодной войны. Мы с Алексом пересекаемся и говорим только по необходимому минимуму, решая текущие организационные или бытовые вопросы, такие как выбор школы или детского сада, например. И это не приносит удовольствия ни мне, ни ему.

В один из первых дней является старичок в дорогом костюмчике с чемоданчиком. Представившись адвокатом и финансовым помощником Алекса, он раскладывает передо мной банковские бумаги и карточки и принимается объяснять, как ими пользоваться. На прощание даёт совет:

— Я не знаю, сколько здесь денег — мне эта информация не доступна — но советую вам не скромничать — предыдущая жена ушла ни с чем. И та, которая была перед ней, тоже, — приторно улыбается, — и та, что до неё тоже.

Какая ещё предыдущая и та, что перед ней? О, Боже! Я чувствую себя киндер-сюрпризом на конвейерной ленте! Я попала сюда не по своей воле, чёрт возьми! Как же я могла допустить всё это? Где был мой разум? Да я же просто муха на липкой ленте: ножки увязли, а крылышки не так и сильны, чтобы вырваться!

Срываюсь в банк на машине с личным, ёлки, водителем! Да, забыла сказать, на крыше дома я тут недавно обнаружила посадочную площадку и вертолёт. Да-да, личнее личного, свой собственный вертолёт у него, понимаете ли! Так вот, я мчусь в банк: мне интересно, во сколько он оценил меня? Сколько же стою я в качестве его жены?

У меня четыре карты: три безлимитных кредитки разных систем и дебетная карта. Когда я вижу сумму на дебетной, прикреплённой к моему сберегательному счёту, именно вижу, потому что банковский работник не решается произнести её вслух, мой мозг парализует. В буквальном смысле «парализует», ибо нет в природе слова более подходящего, чтобы описать то, что я ощущаю в этот момент.

Возвращаюсь в дом на берегу в состоянии полнейшей подавленности: «Это не мои деньги, это не моя жизнь, это не мой муж, не мой человек. Мне всё это не нужно, я хочу домой…».

Алекса застаю в столовой: серьёзный и сосредоточенный, он строчит послания на планшете, утонув в мягком диване у стеклянной стены. В кои-то веки он днём дома, а я в полном расстройстве духа. Стиснув зубы, подхожу и бросаю карты и папку с документами на стеклянный столик перед его носом:

— Говорят, твои жёны уходят от тебя ни с чем… советуют ни в чём себе не отказывать, пока благодать твоей благосклонности светит в мои окна! Я тут подумала, что, пожалуй, мне стоит выпендриться — ну, чтобы хоть как-то выделиться на общем фоне — и ничего лучше не придумала, как разделить наши финансы: я обеспечиваю себя сама, ты себя сам.

Моё Великолепие работало всегда удалённо и независимо от положения тела на карте могло зарабатывать неплохие деньги. Так что я знаю, о чём говорю. Заказы на мои аналитические отчёты и бизнесы-планы, как и проекты по оценке недвижимости прокормят меня в любой точке мира.

Покончив с тирадой, направляюсь к выходу и вдруг слышу:

— Тебе не нужно об этом думать.

Я оборачиваюсь и наталкиваюсь на гневный карий взгляд. Алекс дышит так усиленно, что его грудь буквально ходит ходуном, едва сдерживая раздражение, но каким-то невероятным образом, он умудряется совершенно спокойным голосом повторить:

— Тебе не нужно об этом думать.

— О чём? — спрашиваю.

— О том, что тебе достанется после развода.

— Я никогда и не думала об этом, Алекс. За все годы ты так и не узнал меня, — устало упрекаю. — Твоя квартира по-прежнему ждёт тебя в Кишинёве, я только присматривала за ней и… отдыхала там иногда.

— Я знаю о каждом твоём визите в ту квартиру. Я знаю о тебе всё, — говорит, переключая своё внимание снова на планшет. Он не может смотреть мне в глаза, потому что это самый омерзительный разговор за всё время, что мы знаем друг друга. — И я повторяю, тебе не нужно беспокоиться о том, что будет после развода. ЕГО НЕ БУДЕТ.

Он снова поднимает на меня глаза, и я больше не вижу в них ни негодования, ни раздражения. На секунду мне кажется, что это прежний Алекс — всегда улыбчивый и мягкий парень, к которому меня так основательно притянуло когда-то.

— Никогда и ни в чём нельзя быть таким уверенным, Алекс. Я всегда думала, что состарюсь с Артёмом, но всё, как ты знаешь, совсем иначе обернулось и абсолютно против моей воли.

Он хмурится, словно от боли:

— Тебе плохо со мной? — тихо спрашивает.

— А тебе со мной хорошо?

Мы оставляем друг друга без ответа. Час спустя я вижу Алекса на террасе: он стоит, засунув руки в карманы брюк, и долго смотрит на море.

Moby — Wait for me

В тот же вечер у нас случается совсем небольшая вечеринка в кругу близких друзей. Алекс осторожно стучит в детскую, чтобы пригласить меня лично, и я соглашаюсь.

Мы сидим, укутавшись в пледы, на пляже у подножия нашего дома, греемся у костра, пьём пиво, жарим мясо на барбекю и непринуждённо болтаем. Вернее, шутим, но не мы, а они, потому что я только помалкиваю, изучая Алекса и его ближайший круг доверия: Кристен, Анну, Марка с Джейкобом и Габриель — тот же состав, который отдыхал на белом диване на недавней вечеринке. Вот так, в уютном уединении и оранжевом пламени костра я нахожу всю банду по-настоящему весёлой, остроумной, интересной: сразу видно, эти люди давно держатся вместе и чувствуют себя в обществе друг друга так комфортно и расслабленно, как бывает только в семье.

Я уже успела понять, что Алекс разный. Он жёсткий и властный, категоричный со всеми, кроме своих друзей, Эстелы, детей и меня. Я никогда раньше не видела его таким и даже более того, подобное поведение никак не укладывается в тот его образ, который уже успел нарисоваться в моей голове за годы, что я знала его в юности.

Теперь же броская внешность резко контрастирует с его манерой общаться с людьми по-деловому строго, сухо, часто безапелляционно, если речь идёт о подчинённых, коллегах, бизнес партнёрах.

Однако есть у него ещё один облик — тот, который он надевает с женщинами. В то время я ещё очень мало о нём знаю, и меня жестоко ранит его манера позволять прикасаться к себе другим женщинам, ведь теперь он женат на мне и это, по моему разумению, должно накладывать определённые ограничения на его поведение и привычки. Не важно, как у них принято, не важно, как заведено в той среде, где выросла и жила я, важно то, что я чувствую теперь, когда его целуют и обнимают другие женщины, отнимают у меня его внимание. Если он мой муж, значит и мужчина он тоже только мой, разве не так?

И вот я наблюдаю за тем, какой Алекс с друзьями: расслабленный, мягкий, остроумный, местами весёлый, легко парирует шутки, адресованные ему, шутит сам, но его юмор особенный — он не ранит никого, не кусает, не причиняет боли. Я обнаруживаю новые грани его личности, глубину доброты и искренней доброжелательности к людям, вижу цельность и монументальность его характера, и эти открытия разогревают мой интерес, я хочу большего, хочу увидеть, узнать его целиком.

В шутливо-саркастической перебранке на тему изящных способов само преображения возникает вопрос, адресованный мне лично, и возможности спрятаться в молчаливом созерцании на этот раз у меня нет:

— Валерия, а вот ты знаешь, что означает татуировка у Алекса под грудью? — забрасывает удило Кристен, и все присутствующие, кроме самого Алекса, поддерживают её интерес шумным одобрением. — Это тайна из тайн, которую он никому не раскрывает! А тебе рассказал?

Мой муж не промолвил ни слова о куда как более серьёзных вещах, нежели его татуировка. Не посчитал нужным.

— Нет, мне он тоже ничего не говорил, — отвечаю. — Но я и не спрашивала, и без того не сложно догадаться, что там.

Все шесть пар глаз разом устремляются на меня. Алекс смотрит с выражением, которое я не могу понять. Такое бывает редко, чаще я вижу в его взглядах и настроение, и чувства, а иногда, мне кажется, даже могу прочесть его мысли.

— И что же там? Не томи! — Кристен начинает ёрзать от нетерпения, а меня покусывает мысль, откуда она знает, что именно у Алекса на груди? Отдыхали вместе на пляже? Плавали в бассейне?

Притихнув, все ждут мой ответ, но я не могу выдавать чужие тайны:

— Если Алекс никому об этом не рассказывает, значит, там зашифровано нечто важное для него. И вполне понятно, что он ни с кем не хочет этим делиться. Зачем же мне лезть со своими догадками?

Кристен тут же в игривой манере обращается к Алексу, повиснув у него на шее:

— Алекс, пусть она расскажет! Скажи ей, не будь занудой!

Он не отвечает и смотрит на огонь, решая, выдавать своё позволение или нет. Потом резко поднимает глаза и соглашается:

— Это всего лишь догадки, пусть рассказывает.

— Уверен? — спрашиваю я.

— Конечно.

Набрав в грудь побольше воздуха, я выдаю все свои соображения разом:

— Ничего загадочного в этом рисунке нет. Ни для кого не секрет, что дерево — символ корней человека, олицетворение семьи во всех её проявлениях: плодовитости, наследственности, родства, отеческих чувств и сыновних, одним словом это любовь — та, которая бывает только в семье. Случайностям тут не место. В кроне этого дерева зашифрованы инициалы, и не трудно догадаться чьи. Некоторые из них нарисованы бледной синей, почти серой краской — скорее всего, это ушедшие близкие, другие яркие, цветные — это живые люди. Например, там есть ярко зелёная буква М, это явно Мария, — зелёный символизирует близость родства. Есть и другие зелёные буквы поменьше, скорее всего, это дети Марии. Ещё там есть алая V, соединённая и сплетённая с такой же алой А, и я бы рискнула предположить, что это инициалы моего имени и имени самого Алекса, но это исключено, так как когда мы познакомились, они там уже были, ну или я плохо помню. Вот так.

На мгновение наша уютная компания погружается в тишину, слышно только, как лениво шуршат волны у кромки залива, да потрескивают дрова в костре.

Алекс смотрит на меня… заворожено. Да, именно так, в его взгляде восторг, удивление и страх одновременно.

Спустя время Анна его спрашивает:

— Алекс, это правда? Семья настолько важна для тебя?

Он словно с трудом отрывается от меня, переводит свой внезапно застывший взгляд снова на огонь и тихо сознаётся:

— Да.

— Но ты никогда не говорил об этом! — восклицает Кристен тоном, из которого следует упрёк «Если бы ты только сказал, всё было бы иначе!». И я не хочу даже предполагать, что именно было бы иначе.

— А нужно?

— Обычно люди говорят о том, что для них важно! — Кристен убирает, наконец, руки с его шеи, заглядывает в его глаза, и я вижу, вернее, понимаю, что кольцо на пальце моего мужа ничего для неё не значит, и впервые осознаю всю масштабность планеты под названием «Алекс и женщины», где брак, вероятно, воспринимается с таким же весом, как одинокий возглас на переполненном стадионе.

Внезапно понимаю, что у меня нет никакой защиты от них: нет верности и преданности, нет нежности, нет радости от обладания друг другом. И задаюсь вопросом: зачем, вообще, он заключил со мной этот брак, зачем притащил в свою жизнь? Что это, благодарность за то, что я одна была рядом, когда ему было плохо? Или месть за разбитое годы назад сердце?

Moby — Porcelain

Недели через две моих детей сражает американский грипп. Они, американцы, ласково величают его «flu», и этот флю играет в жестокие игры с новобранцами, нешуточно приближая их к грани, где близость трагедии неожиданно обжигает страхом и отчаянием.

Я очень боюсь за сына, больного астмой, и ложусь спать в его комнате, но основной удар приходится на дочь: лихорадочный лающий кашель, называемый ларингитом или крупом в бывшем СССР, накрывает нас своей пугающей упорностью ближе к трём часам ночи.

Однако я поражена не тяжестью американской болезни, относимой к группе ОРЗ, а тем, как реагирует на неё Алекс: глубокой ночью, когда все спят, он будит меня, держа на руках Соню, задыхающуюся от кашля и отёкшей гортани, и спрашивает без паники, но с беспокойством, что делать ему. Получив инструкции, послушно их выполняет: быстро укутывает её и выносит на террасу, чтобы ей было легче дышать.

Я же бегу разогревать молоко, что также должно нам помочь, и когда выхожу к ним на террасу, застаю пробирающую мою душу картину: Алекс качает Соню на руках, склонившись над ней и целуя в волосы с такой всепоглощающей нежностью, что у меня начинает щипать в носу. И он тихонько что-то поёт ей таким ласковым голосом, какой может быть только у человека близкого, родного, который никогда не бросит в беде, не спасует, не предаст, всегда поможет. Его широкие плечи и сильные руки — словно колыбель для моей маленькой дочери, трансформация сексуальности в надёжное, крепкое и такое нежное убежище для моего ребёнка. И я вдруг понимаю, что все мы — я и двое моих детей — в полной безопасности.

Мы в крепости, которую теперь хочется назвать домом.

Вскоре Соне становится легче, причём я впервые вижу, чтобы это происходило настолько быстро: обычно ночной приступ ларингита длится не менее двух часов, а на этот раз на всё ушло не более тридцати минут. Я хочу забрать спящую дочь, чтобы дать Алексу возможность отдохнуть, ведь всего через два часа будильник из смартфона призовёт его на пробежку, начнётся долгий день: неизменно тяжёлый, как всегда перегруженный событиями, проблемами, неординарными ситуациями, требующими его внимания, и людьми сложными, требовательными, неумелыми, ошибающимися. Я знаю, насколько важен для него отдых, ведь сам он совсем недавно перенёс страшное, едва не убившее его, но Алекс жестом показывает, что не нужно беспокоиться, он пробудет с Соней столько, сколько ей потребуется. Я долго сижу на своём любимом белом диване напротив и наблюдаю за тем, как он держит её, поправляет одеяло, иногда целует в лоб, и незаметно засыпаю. Проснувшись, обнаруживаю себя укрытой огромным тёплым пледом, а Соню, мирно посапывающую рядом, целой, невредимой и, кажется, уже практически здоровой.

Глава 6. Обманутые ожидания

Tycho — A walk

Ещё через неделю, а точнее в субботу утром, я спускаюсь на кухню с одной лишь только мыслью — сварить себе кофе. Алекс, расположившись у стеклянной стены, с невиданной скоростью печатает сообщения в мессенджере на своём ноутбуке.

— Привет, — здороваюсь.

— Привет, — мягко отвечает.

Я молча занимаюсь своим утренним напитком и чувствую, как когда-то очень много лет назад в Кишинёве, спиной его взгляд. Поворачиваюсь, и он тут же спрашивает:

— Сегодня обещали тёплый солнечный день, полный штиль — прекрасная погода для морских прогулок. Не хочешь на яхте прокатиться?

— С детьми или без?

— На этот раз лучше без. С детьми мы спланируем отдельно такой же уикэнд.

— Почему бы и нет, — а у самой аж сердце подпрыгнуло: ну наконец, думаю, решился! Хочет остаться наедине, потому что ему так проще сделать первый шаг. Мы ведь такое уже проходили, не так ли?

— Отлично! — слышу по голосу, улыбается.

Определённо грядут перемены. Может аннулировать билеты? Всё равно большую часть денег сдерут в качестве неустойки, так что нет никакой разницы — пусть пока будут.

— Тогда через час будь готова, пожалуйста, — его тон непривычно дружелюбен, и я, кажется, даже отрываю ноги от земли, воспарив в блаженном ожидании. Только виду не подаю.

Через час я в джинсах, майке и толстовке — потому что ещё не так уж и тепло в апреле — спускаюсь на кухню и вижу Алекса. На нём сине-серебристый клубный пиджак, джинсы и майка с молодёжным принтом. Он похож на денди, и не скажешь, что несколько месяцев назад на ладан дышал.

Спрашиваю:

— Чего ты так вырядился для морской прогулки?

— Ну… — кажется, он растерян, — обычно на такие мероприятия именно так и одеваются, — и смотрит на мои старые джинсы и батник с недоумением.

Я, не осознав до конца ситуации, но смело предположив, что Алекс намеревается извиниться за своё поведение и торжественно попросить моей руки, пусть поздно, но лучше так, направляюсь к двери, ведущей в сторону гаражей, а он с недоумением спрашивает:

— Ты куда?

— Как куда? В машину!

— А, — догадывается, — нет! Тут близко, пешком дойдём. По берегу.

И только в этот момент до меня доходит, что огромная яхта в марине неподалёку принадлежит ему.

Выйдя из дома вслед за Алексом, обнаруживаю, что от нашего особняка до самой марины проложена красивая каменная дорожка с подсветкой. У самой марины даже есть стоянка для авто, уже почти полностью заставленная дорогущими атрибутами элитной жизни, включая лимузины. И только волны громкой электронной музыки, доносящиеся с громадины на приколе, открывают мне глаза на то, что на яхте вечеринка.

Очередная чёртова вечеринка!

Моё настроение не падает, нет. Оно обрушивается, и я снова вспоминаю о билетах.

Aero Chord — Surface

Морская прогулка оборачивается пафосным мероприятием всё с теми же очевидными целями, что и все предыдущие — бизнес переговоры в неформальной обстановке. Яхта большая, не семейная, а скорее только для мероприятий и предназначенная, действительно принадлежит Алексу, судя по отчёту, которым его удостоил капитан. Больше того, в марине прячется ещё одна — значительно меньше и уютнее. По всей видимости, именно её Алекс и использует для частных прогулок с друзьями или семьёй.

Я чувствую себя паршиво: во-первых, из-за разочарования, ведь настрой был на тет-а-тет, а во-вторых, я оказываюсь на этом мероприятии вынужденной Золушкой (чего терпеть не могу) по причине моего более чем скромного облачения на фоне дорогих нарядов и бриллиантов. Дамы все до единой разодеты, ухожены, уложены, надушены. Я же не то Золушка, не то дурочка, не то прислуга.

Хуже всего последнее, поскольку одна из богемных фей вручает мне свой пустой бокал с требованием принести ей ещё. Я не оскорбляюсь, предлагаю ей обратиться по адресу и советую впредь быть внимательнее, на что получаю полный деланного недоумения и подлинного презрения взгляд.

И я думаю: сама эта яхта, все эти роскошества принадлежат моему супругу, а значит, и мне тоже — так, по крайней мере, у нас в Восточной Европе понимается брак. Тогда почему я стою здесь униженная в копеечных джинсах и толстовке? Почему я одна, на меня никто не обращает внимания, ну разве что бокальчик пустой попросят забрать, приняв за официанта? И почему у меня такое чувство, что обознались нарочно, ведь я в своей толстовке отнюдь не смахиваю на него?

Дорогой алкоголь льётся рекой, закуски доставлены из не менее пафосных ресторанов, гарсоны снуют туда-сюда, услужливо извлекая из рук гостей пустые бокалы и вручая новые, за музыкальным фоном следит профессиональный диджей, а за всем мероприятием — организатор вечеринок Британи.

Британи тоже заигрывает с моим мужем и тоже шикарно выглядит: на ней явно бриллиантовое колье поверх изумрудного платья с длинными рукавами, ярко рыжая грива, алая помада и длиннющие чёрные ресницы. Британи, словно фарфоровая кукла — безупречна. Безупречна и смела, потому что, приветствуя Алекса, традиционным поцелуем не ограничивается: резко метнув руку в область его паха, от чего тот аж дёрнулся, так же резко и со смехом её забирает, прежде чем он успевает что-либо сообразить. В ту же секунду его взгляд находит меня, и я понимаю, он с ней спал. Или спит.

Алкоголь — это то, что часто исправляет ситуацию и приводит мысли в некий порядок, пусть не всегда верный, но хотя бы временный. Я решаю начать с мартини, и через пол часа ситуация уже не воспринимается так уж трагично. Мы отплываем от берега, Алекс в глубине яхты сосредоточенно обсуждает важные вопросы с такими же, как сам, напыщенными бизнес-акулами.

Внезапно я получаю нежный «чмок» в щёку, успеваю немного испугаться, но сразу выдыхаю облегчение: это Марк.

— Привет! Чего такая унылая? — спрашивает, улыбаясь до ушей и обняв меня за плечи.

— Привет! Слушай, Марк, ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть! Хоть одно человеческое лицо!

— Неправда, и муж твой здесь! Так чего унылая такая?

— Жизнь унылая.

— Да ладно тебе! Всё ж хорошо и будет только лучше! Самое страшное позади — это самое главное.

Марк явно уже успел набраться, а ведь мы и часа не плаваем, и впереди ещё пол субботы.

— Что он там делает? — спрашиваю у него, показывая кивком на своего супруга.

— Да как обычно, всё та же нудятина — разводит акул на выгодные для него условия, машет перед их носом окровавленной человечиной, потом подсовывает контракты, в которых чёрным по белому сказано: «акул рыбами не считать, а потому истреблять безжалостно и усердно»! Короче, готовит сделку по слиянию. Но на самом деле… между нами, — заговорщицки шепчет на ухо, — это самое что ни на есть поглощение! Очередное.

— Боже мой, не так давно одной ногой в могиле был, а теперь кого-то поглощает!

— Он сам акула та ещё. Белая. Самый опасный вид!

— Я думала, людям в болезни открываются великие смыслы, но это, похоже, не тот случай.

— Вообще не тот, даже не сомневайся. Помнишь, что я тебе говорил? — внезапно Марк становится серьёзным и трезвым на вид. — Он очень, очень богат. Такие деньги великими смыслами не делаются, да ещё за такой короткий срок. Он, как локомотив, прёт и сносит всё на ходу. Не стану скрывать — я при нём, просто качусь на волне его инерции и зеваю иногда. Но! Он всегда может на меня рассчитывать, как на самого себя, и я всегда прикрою ему задницу: он это знает, я это знаю, нас обоих это устраивает.

— Алекс теперь совсем не тот парень, которого я когда-то знала, — заключаю с грустью.

— Определённо не тот. Но зато теперь он круче!

— … и злее, и надменнее, и пафоснее, и грубее, и жёстче и …

— Да перестань уже! У тебя прям всё в чёрном цвете!

— Именно так, Марк. Я уже билеты купила домой. Больше не могу это выносить…

— Я знаю про билеты, — оглушает.

— Откуда?

The Chainsmokers — Don't Let Me Down (Illenium Remix)

Невзирая на свой немного уже подплавленный мозг я ещё соображаю: билеты я купила тихо и со своей молдавской карты. Никто не может знать о них, а тем более Марк.

— Лера! Ты не слышишь меня! Он богат! Он немыслимо богат со всеми вытекающими! И это давно уже не тот человек, к которому ты приезжала в Париж, пойми, наконец! Того Алекса больше нет и никогда не будет! Это больше не смазливый парень с высокими принципами и мечтами спасти весь мир, теперь он — магнат Алекс Соболев, глава крупнейшей корпорации. Ты потрудись, пару газет и журналов купи, посмотри, чьё имя чаще всего упоминается, чьих фоток больше! И, конечно, у него есть службы безопасности, их не может не быть.

У меня шок, а Марк продолжает:

— Ты сейчас новое лицо в его окружении, и независимо от того, хочешь ты этого или нет, согласен ли с этим Алекс, ты находишься под наблюдением и каждое твоё шевеление ему известно просто потому, что каждое утро на его столе лежит доклад от вышеупомянутой службы. А про билеты он сам мне сказал и с прискорбием!

— Не хочет, чтобы я уезжала?

Господи, неужели это я только что проскулила с нескрываемой надеждой?

— О чём ты, Лера! Какие же вы женщины странные, непонятные! А что ты здесь делаешь, вообще? Думаешь, ты очутилась в доме одного из самых завидных парней штата случайно? Или может, ты считаешь, он делает настолько серьёзные вещи, не обдумав? Поверь мне, нет. Алекс изменился, но кое-что осталось прежним, и я устал тебе повторять: он любит тебя, и не просто любит, ты очень много значишь для него! А после того, что было осенью, я думаю, ты для него ВСЁ!

— Тогда скажи, пожалуйста, что там сейчас происходит? — и я кивком головы указываю ему на до боли обыденную картину: холёная брюнетка неземной красоты, та самая, которая поручила мне свой пустой бокал, эротично водит носком своей лаковой туфли по икре ноги моего благоверного, томно шепчет ему на ушко нечто елейное, судя по блаженному выражению его лица.

Марк усмехается:

— Всё от тебя зависит. Если ты захочешь, он будет у твоих ног преданно ждать косточки, а все эти сучки станут тебе завидовать и при этом скрежетать зубами так сильно, что сотрут их к чертям! — хохочет.

Он явно хорошо набрался. Но от нарисованной Марком картины у меня даже настроение поднялось, особенно от термина «сучки».

Марк суёт в мою руку бокал с шампанским, и я краем глаза ловлю недобрый взгляд Алекса в нашу сторону, привлечённый моим неожиданно бурным хохотом. Да-да, пусть не думает, что будет демонстративно развлекаться у меня на глазах, а я истекать слезами и соплями. Не дождётся!

— Этот мартини — фигня, — заявляет мой спаситель. — Для настроения лучше выпей шампанского, а потом, если захочешь, если пообещаешь провести этот вечер в моей компании, подытожим всё это дело дружеской самбукой, а? Как тебе предложение?

— Идёт, — говорю. — Всё равно у меня другой компании нет, так что выбирать не приходится!

— Ага, — кивает, улыбаясь, — насчёт билетов: аннулируй их.

— И не подумаю.

— Лучше сделай то, что я говорю.

— Я не могу больше терпеть его выходки. Посмотри, во что я одета! Он унижает меня. Пригласил на морскую прогулку, я оделась соответственно, а сам приволок на очередное party, чтобы клеить у меня на глазах шикарных девиц, против которых у меня нет шансов!

— Послушай меня… — Марк разворачивается, заслоняя своей фигурой мне весь обзор, и на лице его больше ни тени игривости. — Во-первых, ни у одной женщины в мире нет шансов против тебя, если дело касается моего друга, запомни это. Очень хорошо запомни. Во-вторых, дай ему время. Он не нарочно это делает, просто видит всё чуть иначе. Поверь мне — я знаю его с семи лет, и много чего повидал за это время — у него нет цели обидеть или унизить. Он не умеет, не знает, как себя вести, ходит кругами, и не решается на большее…

— Но почему? Мы же не первый день знаем друг друга! А осень я вообще прожила с ним!

— Лер, это сложно объяснить. Ты многое не знаешь, а рассказывать тебе не имею права. Скажу только, что за эти пять лет много дерьма было в его жизни, а пару лет назад он на самом дне был, на самом что ни на есть грязном дне. И такого сценария, где ты входишь хозяйкой в его дом, у него уже не было, а это, как тебе известно, всегда было самой радужной его мечтой, и он отвык от этой мысли, отвык от тебя. Ты ведь тоже изменилась и внутренне, и внешне, дорогая моя! Посмотри на себя, ты про диеты слышала что-нибудь?

— Не в бровь, а в глаз, — горько соглашаюсь.

— Именно! Но это всё фигня, конечно, это моё наблюдение, а не его, так что ничего такого не думай. Что действительно важно, так это то, что сейчас он выздоравливает потихоньку не только телом, но и душой. Ему ведь повезло с этой онкологией…

— Потому что я приехала?

— И это конечно тоже, но главное не это, а то, что он… Есть у меня подозрения определённые… но это всего лишь догадки, чёрт с ними. Главное, он борется, и всё сделает как надо, только дай ему время. Не дёргайся! Расслабься! Просто поживи какое-то время, не совершая резких движений, и не дави на него. Он же боится тебя до одури, разве не видишь сама? Ты же женщина! Дай ему почувствовать себя у руля, на коне, я не знаю, как ещё это назвать, но… он круги свои понарезает, созреет и кинется на тебя! И будет у вас ночь животного секса! Это точно! А потом всё будет хорошо!

Марк приторно ржёт, а я с усердием пытаюсь вычленить из этого словесного потока важное.

Twenty One Pilots — Stressed Out (Tomsize Remix)

А девица, тем временем, лобзает моего мужа всё наглее и наглее, всё интимнее и интимнее, и я не понимаю, к чему весь этот бред о душевных ранах, если можно просто убрать с себя руки чужой тётки? Ведь это же элементарно, если ты любишь!

Если любишь, конечно.

Марк внезапно вспоминает, что у него запланирована важная беседа и, напомнив про самбуку, пропадает в глубине яхты. А мне приходится опять коротать время в обнимку с бокалом в компании своего одиночества.

Я не знаю, когда случился тот коварный момент, но контакт разума с сердцем был безнадёжно потерян, и да, я люблю. Люблю сильно, постыдно, до ломоты в мозгу, до крутящего зудежа в области межбедерья. Ненавижу себя за это, презираю себя, но ничего поделать не могу.

Смотрю на его буйную голову, на руку с французским маникюром, ласкающую его затылок, пропускающую между пальцев мои! отросшие пряди, томно тянущие за них в недвусмысленном жесте, и хочется выть, как собаке с переломанными ногами. Ведь я помню кое-что из нашей прошлой жизни, знаю, как он реагирует на эти потягивания… и, похоже, знаю об этом не только я.

А что, если он сейчас встанет и поведёт её уединяться, ведь это, похоже, в пределах нормы для него? Я знаю, как это ни прискорбно, но до болезни именно это и было его стилем жизни, и мне уже успела сообщить об этом целая дюжина доброжелателей: он спит со всеми. Со всеми подряд. Имеет всё, что движется. Он такой, и я об этом знала. Знала, но расписалась на бланке с госвензелями. Зачем? Потому что люблю, потому что надеялась, потому что когда-то нетрезвый и немного обкуренный он рисовал мне картины семейного счастья из своего воображения. А разве тогда он что-то говорил о верности супругов, о преданности? Насколько я помню, речь шла лишь о мужском долге в плане достатка и детских книжках. А с другой стороны, его стремление хранить верность, несмотря на прессинг физиологии, тогда в Париже?

Господи, как же тяжело, как же всё сложно! И как было предельно просто и ясно с Артёмом, и недостатки его и достоинства как на ладони, и мой вполне осознанный выбор. И к чёрту феерический секс, если его цена так высока — моё разбитое сердце и поруганная гордость! А о каком феерическом сексе, вообще, речь? То несчастное подобие с безразличным выражением лица, которое случилось лишь раз, да ещё и чёрт знает когда?! С Артёмом и то было круче, если честно.

Twenty One Pilots — Ride

Через время мы с Марком пьём самбуку не вдвоём, а втроём, потому что он приволок своего друга, который к тому же не сводит с меня глаз, так как Марк, совершенно уже не отдающий отчёта своим словам, в один момент заявляет, что я и есть та самая, на которой «перемкнуло» звезду по имени Соболев. Причём поведение самого Алекса свидетельствует об обратном: не то что не любит и не уважает, а вообще ни во что не ставит — я уже сбилась с подсчёта оказанных ему «знаков внимания», но во главе планеты всей сегодня определённо брюнетка.

Мой мозг уже воспалён до предела, я на взводе ещё и потому, что у меня ПМС, как выяснится несколькими часами позже. Чтобы скрыть негодование, злость и обиду за унижение, я усердно закидываюсь коктейлями.

Время, то самое, которое быстротечно, на этой вечеринке тянется с черепашьей скоростью. Я никак не могу дождаться её конца и того момента, когда мы уже, наконец, причалим к нашей марине, чтобы я могла спокойно уединиться дома. Господи, как же хорошо, что хотя бы в доме не бывает всех этих людей!

Да, у моего супруга, оказывается, есть железобетонные правила — целый список. Одно из них: гости вечеринок, кем бы они ни были, никогда и ни под какими предлогами не входят в дом. Об остальном своде законов моего странного мужа позже.

Ближе к десяти вечера Марк уже на грани полного выруба, но всё ещё держится на ногах. Его дружок Саймон, так и не решился ни разу раскрыть рот в моём направлении, но успел достать своими пристальными взглядами. Алекс вальяжно восседает на диване в компании прилично поодаль, и его неустанно атакует брюнетка. Он с ней не заигрывает, даже не улыбается, но и не отталкивает — её руки, кажется, побывали уже везде, где можно и где нельзя, как и губы.

Я пребываю на грани нервного срыва: полчаса назад Алекс удалялся вглубь яхты, где расположены каюты — подозреваю, ему нужно было в туалет, но девица рванула сразу же за ним, и их обоих не было минут пятнадцать. Я стараюсь не думать о том, что могло бы занять их так надолго, но уже ничему не удивлюсь. Разве он принадлежит мне? Когда-то предлагал, но с тех пор так много воды утекло. А то, что штамп в паспорте, так это чистейшая формальность — нам нужны были детские визы, и он даже не делал мне никаких предложений, просто коротко обрисовал ситуацию и наши действия.

Наблюдаю за псевдомужем и его шлюхой и пью. Что я пила сегодня и сколько, смутно помню, и, кажется, меня уже покачивает. Как же это унизительно — напиться на почве ревности! Мудрая мысль приносит мне облегчение: спущусь вниз и лягу спать, больше не буду доставлять ему удовольствие своими муками, а завтра, наверное, поменяю билеты на более раннюю дату и уеду домой, сколько бы мне это ни стоило.

Внезапно вижу, как брюнетка наклоняется прямо перед Алексом и, по всей видимости, запускает свою руку в его интимное место. Из-за борта дивана мне не видно наверняка: может, просто обнимает за талию, а может, это уже моё воображение разгулялось на почве ревности, но этот жест становится последней каплей. Мне так паршиво, что мозг грозит разорвать черепную коробку, а сердце — распороть грудь.

Я поднимаюсь и направляюсь к лестнице, ведущей вниз, к каютам, и краем глаза замечаю, что муж мой неверный поднимается тоже, резко и достаточно грубо сбросив с себя руки брюнетки. Но эта точка в развитии их прелюдии, меня уже не греет, он и без того уже слишком много дал мне увидеть. Я отвожу взгляд и продолжаю идти туда, куда собиралась.

Но уже через пару секунд Алекс хватает меня за руку:

— Куда ты?

— Спать! — рявкаю в ответ.

— Наша каюта в торце, — сообщает, и… я как будто улавливаю в его голосе… грусть?

Благополучно добираюсь до кровати, падаю, не раздеваясь и обдумывая уже полу отключившимся мозгом воспитательные меры по отношению к собственной чувствительности и мягкотелости.

Глава 7. Особенная

ID3 ft. Soundmouse — Hummingbird (Original Mix)

Утром обнаруживаю Алекса мирно спящим рядом, фактически на моей половине кровати, уткнувшись носом мне в затылок. Похоже, он неосознанно жмётся во сне туда, где теплее — думаю. Теряюсь в догадках, было у него что с брюнеткой или нет? Если да, то какого чёрта он в моей… хорошо, нашей постели?

Осторожно отодвигаюсь, встаю, одеваюсь и выхожу из каютного отсека на террасу. Снаружи холодно и пасмурно, вокруг ни единой живой души — похоже, все официанты разъехались и основная масса гостей тоже. Но мы не на причале, хоть берег и виднеется не так далеко.

Возвращаюсь в нашу каюту, она, к слову, самая большая и единственная имеет маленький балкон, так как расположена на носу яхты: прямо из кровати можно наблюдать за её ходом и пейзажами.

Алекс всё ещё спит — видно, выпил немало, когда я ушла, так как обычно он просыпается от малейшего шороха. Я сажусь на кровати со своей стороны и не знаю, что делать, будить его или нет.

Спящий он красивый. Очень. И я не имею понятия о том, что ждёт меня впереди, поэтому осторожно склоняюсь к его волосам, глубоко и не торопясь вдыхаю… Он пахнет так же, как и вечность назад — сладко, пряно, гипнотически приятно. Ваниль, цитрус и мужественность.

Соблазн беспрепятственно любоваться им спящим так велик, что мне почти физически плохо от необходимости разбудить его и встретиться с холодностью и отрешённостью, за которыми этой его красоты даже и не видно. А будить надо, поскольку дома мои дети, за ними, конечно, Эстела присматривает, но всё же они не знают языка, поэтому мало ли что…

Тихонько зову его:

— Алекс…

Но он не слышит. Трогаю легонько его за плечо, и только тогда Алекс открывает глаза, сонный, хмурый, не до конца понимающий, где он, и кто перед ним. Нет, похоже, кто перед ним, он всё-таки узнаёт, потому что расплывается в улыбке, небольшой, но очень похожей на ту, которой я ни разу не видела вот уже шесть лет — сладкой, игривой улыбки совместного пробуждения. Не хватает только горячих объятий и нетерпеливых поцелуев. Мне хочется улыбнуться ему в ответ, но перед глазами стоят в полный рост шикарные брюнетки, рыжие, блондинки и их рукоблудие накануне вечером.

— Который час? — мягко спрашивает.

— Я не знаю, у меня же телефона нет. Часов нет. Ноутбука тоже нет. И я беспокоюсь о детях. Я думала, мы ночью вернёмся!

— С ними всё в порядке. Эстела на связи.

Разворачивается, тянется рукой и извлекает из-под кровати свой телефон — у него это давняя привычка держать гаджеты на полу — доступными в любое время.

— Чёрт, ещё шесть утра только. Что ж ты такая ранняя для воскресенья?!

Набирает номер и протягивает телефон мне:

— Это Эстела, поговори.

Я, само собой, на своём ломаном английском выясняю, что с потомством моим всё в порядке: пообедали, поужинали, сейчас спят. Великолепно. Прямо богемная жизнь. Раньше мне такое и не снилось, чтобы за моими детьми кто-нибудь вот так ухаживал, высвободив меня хоть на время. Но, честное слово, лучше бы я вчера осталась дома: воспоминания о прошедшей «прогулке» имеют отвратительно тошнотворное горькое послевкусие.

Отдаю телефон номинальному мужу и небрежно бросаю:

— Что, брюнетка вчера не позволила остаться у себя?

— Не понял? — вонзает в меня свой карий взгляд.

— Всё ты понял, — хлещу.

И по внезапно нахмуренным бровям я вижу, что действительно понял.

— Я и не стремился нигде оставаться, — отвечает сдержанно, но с явным раздражением.

Алекс не из тех, кто любит точить язык. Он вообще никогда этого не делает. Общение с женщинами у него всегда происходит в тональности мягкости и всепоглощающе медового дружелюбия, если только они не его подчинённые.

Но вчерашние воспоминания уже вогнали меня в настроение «кусаться»:

— Ты зачем меня приволок сюда? Чтобы демонстрировать свою распущенность? И я не только о «вчера» говорю, но и глобально о своём пребывании в этой стране, твоём доме, жизни…

— Если ты хочешь поговорить, то время выбрано не самое удачное. Я после вчерашнего соображаю туго. И я не демонстрирую тебе ничего.

С этими словами выбирается из-под одеяла и направляется к шкафу, показывая мне при этом свои безупречные ягодицы в боксерах. Ага, совсем голым дефилировать пока не решается, а ведь я-то прекрасно знаю, что ему это ничего не стоит, никаких комплексов и стеснения раньше не наблюдалось.

Любуюсь. Любуюсь, пока он натягивает мягкие штаны и кремовую футболку с длинными красными рукавами «реглан», ещё больше подчёркивающими ширину его плеч. Любуюсь мышцами на спине, руках, ногах под смуглой кожей. Этот ли человек не мог подняться с постели всего несколько месяцев назад и ужасал меня своей худобой как из фильмов о нацистских концлагерях?

— Алекс…

— Да? — вопросительно смотрит на меня, развернувшись вполоборота.

— Мне кажется, тебе не стоит злоупотреблять алкоголем ещё хотя бы несколько месяцев. А ещё лучше вообще не пить, не курить, поменьше шататься по развлечениям, побольше отдыхать и набираться сил.

Он отворачивается, но по лёгкому движению мышц щеки я чётко вижу, что улыбается красивый Алекс неожиданно счастливому шкафу. Ну надо же, при таких-то толпах поклонниц дарить свои улыбки неодушевлённому предмету!

— Заботишься обо мне? — спрашивает голосом, похожим на топлёное молоко.

— Наиглупейший вопрос.

— Хорошо, не буду, — говорит. А что не буду — не ясно.

Выходя из каюты, слегка улыбаясь, добавляет:

— И я не таскаюсь по развлечениям.

И вот не знаю почему, но есть у меня какая-то предательская уверенность в том, что он говорит правду.

Phaeleh — Afterglow (feat. Soundmouse)

Снова раздеваюсь и лезу обратно в постель: ещё рано, чего даром в тесных джинсах живот мой толстый мучить? Ну, не такой уж он и толстый! Есть немного лишнего, конечно, совсем чуть-чуть, но Марку подавай, чтобы все прямо тощими моделями были! После вторых родов избавиться от живота полностью у меня не получилось, хотя, положа руку на сердце, я не очень-то и старалась, но теперь, видно, придётся. Надо же «соответствовать» хоть как-то, ну хоть в общих чертах.

Что это со мной? Вчера только собиралась билеты менять, а сейчас уже строю планы обольщения? И что, это из-за двух несчастных улыбок? Боже, как же низко я пала…

Уже начинаю дремать, укрывшись с головой одеялом, как дверь тихонько открывается, и Алекс, сосредоточенный, осторожно входит в каюту, держа в руках поднос, от которого по всей спальне тут же разливается аромат свежесваренного кофе.

Выползаю из-под одеяла на запах: на подносе, уже очутившемся посередине кровати, стоят две большие чашки с кофе и тарелка с горячей яичницей, тонкими колбасками и овощами, ещё пирожные и круассаны.

— Какая роскошь, — говорю. — А что повар ещё не уехал с этой яхты? Гарсонов вроде не видать.

— Уехал. Я сам это приготовил, — отвечает, довольный собой.

Неужели тот самый Алекс, в которого я когда-то влюбилась, возвращается? Заботливый, нежный, мягкий, трогательный и ласковый? Невольно я тоже расплываюсь в улыбке, и внутри меня становится тепло-тепло, как на солнышке примерно. Алекс, очевидно, это замечает, потому что когда я, сделав глоток кофе, поднимаю на него глаза, он улыбается ещё шире.

— Вкусно? — мягко спрашивает.

— Очень. А ты, оказывается, можешь ещё быть милым!

— Могу, — соглашается. Снова мягко. Так мягко, что у меня даже в животе щекотно.

— Почему не предупредил вчера, как одеваться?

— Не подумал. Прости.

— А зря не подумал. Меня дважды за официанта приняли, и я огорчилась. Сильно.

Взгляд его тяжелеет, но он ничего не отвечает.

— Я тут от огорчения билеты домой купила…

Слежу за реакцией: Алекс отворачивается, но мне всё равно видно профиль, по которому достаточно чётко можно опознать эмоции: раздражение, огорчение и почти гнев.

— Но твоя ходячая мудрость доложила, что ты как бы в курсе… уже, — признаюсь. — А заодно советов надавал: не спешить, подождать, и всё в таком духе. Я вот в раздумьях: раз уж ты ещё можешь быть человеком, может и впрямь дату перенести на месяц-другой? Может и наладится ещё…

— А ты сама-то такой злюкой попробуй не быть и не игнорируй супружескую спальню — может, и в самом деле что-то наладится.

Сказано это с явным усилием скрыть негодование, но само божественное тело так вальяжно и естественно вытягивается на кровати, подложив под спину подушки, засунув в рот круассан и запустив систему на ноутбуке, что мне внезапно делается так хорошо…

Мы вдвоём, наедине, никто не мешает, не виснет, не ноет, не задаёт вопросов. Всё пасмурное пространство фешенебельной каюты наше, и мы как давние, сварливые, но неразлучные супруги бранимся, зная наперёд, что, несмотря на милую традиционную перебранку, у нас только тёплое совместное будущее. И как будто и не было пропасти между нами ещё каких-нибудь пару часов назад.

А ещё, если разобраться, то немногословный Алекс сказал что-то про спальню. Может, именно это его так задело? Но, с другой стороны, что же мне, едва он явил милую мордашку, сразу и в койку его кидаться? Тут же простить все прегрешения, холодность, чёрствость, отсутствие любого внимания и вообще полное попирание обязательств в плане понятия «муж»? Обойдётся!

— Так когда мы дома будем?

— Через два часа примерно.

— Чья это яхта?

— Наша.

— А маленькая?

— Тоже.

— Они для «крутизны»?

— Нет. Это необходимость. Большая нужна для работы, маленькая для семьи и друзей.

— Чем ты занимался всё это время? Торговал оружием?

— Работал.

Тишина. Мягкая, тёплая, тягучая. Алекс, не отрывая головы от монитора, а рук от клавиатуры, нарушает её первым:

— Ешь завтрак, я доем потом, что останется.

— Давай лучше разделим или поедим одновременно, как в мультике про котёнка Гава? — предлагаю.

Jaymes Young — Fragments

Алекс отрывается, наконец, от монитора, смотрит на меня с такой Вселенской ласковостью во взгляде, что я внезапно становлюсь счастливейшей до кончиков волос особью.

— Идея интересная, согласен, но мне сейчас нужно срочно кое-что сделать, поэтому я завтракать буду позже.

— Ну ладно, тогда я оставлю тебе половину.

Пью кофе, и, конечно, большую часть яичницы оставляю ему. Спрашиваю:

— У тебя тут есть новые зубные щётки?

— Щёток точно нет, обычно никто этим не заморачивается. Можешь мою взять, — неожиданно предлагает.

— Это негигиенично! — возражаю.

В этот момент он странно смотрит в мою сторону, но затем быстро возвращается к своим занятиям.

— Так, ладно, а средства гигиены всякие есть? Ну, для гостей?

— Что именно тебе нужно?

— Женские принадлежности.

Алекс на мгновение поднимает глаза и смотрит прямо перед собой, как бы соображая, о чём речь, вообще.

— У тебя месячные? — вдруг его осеняет.

— О Боже, Алекс! Тебе обязательно меня унижать постоянно?

— А что тут унизительного? Это нормальное состояние у всех женщин, или нет?

— Да, но с мужчинами мы это не обсуждаем!

Он поднимается с кровати и, направляясь к двери, толкает эмоциональную тираду:

— Может, только ты не обсуждаешь? Но я тебя понял: теперь буду притворяться, что ничего не знаю о женской физиологии, а о существовании самих женщин на планете прознал только вчера!

Алекс с чувством захлопывает за собой дверь и через несколько минут возвращается с двумя прокладками и тампоном в руках. Меня смущает этот набор:

— Ты где их откопал?

— Попросил.

Меня, естественно, заливает краской, Алекс это видит и раздражённо замечает:

— Ты поставила мне задачу, я её решил, как, в общем, и привык это делать. Есть проблема — есть выход, есть задача — есть решение. Всё просто.

Кроме растерянного и пристыженного «Спасибо» я не могу ничего выдавить в ответ. Молча плетусь в ванную, чтобы заняться гигиеной.

Горячая вода — настоящее блаженство после сумасбродной ночи, но я не могу на нём сосредоточиться, потому что мозг усердно работает над вопросом «зубной щётки». Дело в том, что, зная Алекса на протяжении уже многих лет, я успела заметить его неординарную чистоплотность и брезгливость. В его квартирах, в тех, где мне довелось побывать, всегда был идеальный порядок. Поначалу я это связывала с наличием горничной, которая наведывается в определённое время и приводит всё в сияющий вид (она, безусловно, и была в плане глобальной уборки), но впоследствии я заметила, что он следит за чистотой и сам: после еды посуду он вымывал сразу же; после готовки, хотя и редкой, также всё убирал до первозданного вида; мою пустую кофейную чашку тут же уносил, мыл и водружал в сушку; его вещи никогда не валялись где попало; всё, что было несвежим, тут же отправлялось в стирку; мылся он всегда дважды в день, а то и трижды, а одежду надевал только свежую. Такая оголтелая чистоплотность скорее была странной, нежели нормальной, но я вскоре привыкла и воспринимала её уже как данность. Впоследствии, размышляя над его успешностью, я пришла к выводу, что это стремление к порядку пронизывало его насквозь: он и в бизнесе вёл дела исключительно аккуратно, что, очевидно, и сводило к минимуму его риски и потери, ведь генерировать идеи мало, важно ещё уметь их талантливо воплощать. Ещё позднее я обнаружила, что у Алекса бизнес зиждется на планировании: краткосрочные, среднесрочные, долгосрочные планы — вот фундамент его успешности.

Но и это ещё не всё: если за ним понаблюдать достаточно долго и пристально, то можно обнаружить, что Алекс брезгливый, а так как это качество не очень мужское, то он очень ловко и технично его скрывает. Например, в Париже, в ресторанах, я не видела, как он разглядывал мою и свою посуду, но несколько раз вежливо просил поменять некоторые приборы. Тогда я на это не обратила внимания, а вот вчера на вечеринке, не отрывая от него глаз, заметила кое-что. Женщины постоянно с ним флиртуют, изобретательно конкурируя интимными жестами, в том числе, регулярно пьют из его бокала. Алекс при этом мило улыбается, но сам из того же бокала больше не пьёт: долго вертит его в руках, продолжая беседу, и незаметно меняет на новый у подошедшего официанта. Я наблюдала это вчера, замечала на вечеринках у нас дома, но не вникала в суть.

Алекс пил из моей чашки миллион раз, он пользовался моей вилкой, ложкой и так далее, он не раз разыгрывал любимое своё питание из моего рта, вкладывая туда то, что хочет съесть, а затем забирая это своим языком, и при этом всегда возбуждался. Он вытворял в постели со мной такое, что ни о какой брезгливости не может быть и речи, но, получается, только тогда, когда дело касается меня?

На все эти размышления меня натолкнуло его предложение воспользоваться его зубной щёткой — похоже, он считал это настолько естественным, что моё замечание о негигиеничности удивило, а возможно, и обидело его.

Я делаю вывод, что Марк абсолютно прав, и решаю не менять билеты, а аннулировать их: мне не нужно никуда бежать, мне не стоит гордиться. Я особенный человек для Алекса, и поэтому должна научиться жить в его мире, мудро выстроив то, чего я хочу. Ведь я знаю его: пока не надоем, он сможет дать мне очень-очень многое, настолько потрясающее, что любые усилия имеют смысл. И мне нужно лишь немного напрячься, переступить через гордость и пойти ему навстречу. Он словно замёрз снаружи, но внутри всё тот же, мне нужно только отогреть его немного, и когда он оттает, взамен я получу самый настоящий вулкан его любви и чувственности, он утопит меня в нежности, ведь я знаю, он может…

Глава 8. Уверенность

Jaymes Young — Come Back For Me

Спустя ещё неделю Алекс объявляет, что ему нужно на вечеринку к знакомым обсудить некоторые дела:

— Я бы хотел, чтобы ты поехала со мной, — просит.

— Спасибо за приглашение, но я лучше останусь дома, — упираюсь, не отрывая глаз от цифр на экране своего ноутбука.

— Лера, в этих делах так принято — приезжать на мероприятия со своей парой. Раньше это делала Ханна, а теперь моя пара ты.

— Знаешь, работа твоей женой начинает меня выматывать, но раз уж так «принято»… — быстро сдаюсь.

В ванной долго смотрю на своё отражение: сейчас я сильная, но была такой не всегда. Первые удары и уроки — в Университете, потом первая работа — первые разочарования, рождение ребёнка — стрессы, неудачи, боль, страхи. После рождения сына я открывала любую дверь едва ли не ногами, а ведь когда-то боялась заговорить с чужими людьми, боялась всего, смущалась, стыдилась. Я меняюсь, адаптируюсь, и происходит это само собой, моя воля тут ни при чём.

Но сейчас другой случай: в этой точке своей жизни я хочу, чтобы этот мужчина был моим. Я люблю его. Хочу прикасаться к нему, спать в его постели, любоваться им, слушать его голос, пить с ним кофе, танцевать, принимать душ, ловить его влюблённые взгляды, отвечать им, я страстно желаю всего того, что связано с ним.

Я больше не хочу домой. И не поеду. Я должна измениться, стать смелой и уверенной. Главное, уверенной: уверенность даёт силу, успех, удачу. Если будет уверенность, случай проявить себя всегда найдётся. Нужно двигаться, шевелиться, не сидеть на месте.

Перед моими глазами руки других женщин, обнимающие его, не мои губы, целующие его. Нет, так не пойдёт! Я стильная, сексуальная, стойкая, мощная. Я как ураган ворвусь и смету всё, оставлю только то, что мне нужно.

Натягиваю рваные, но модные джинсы и белую шифоновую блузку поверх чёрной прилегающей к телу майки. Горловина блузки сделана настолько широкой, что никак не хочет держаться и всё время спадает, обнажая моё плечо. «Секси!» — думаю. — «То, что надо!».

Алекс удивлённо смотрит на моё «одеяние», но ничего не говорит. А что он может сказать? Спросить, зачем я так вызывающе и небрежно вырядилась для мероприятия, где дамы, упакованные в коктейльные платья по цене крыла от самолёта, будут вальяжно укладывать свои руки на колени чужим мужьям, томно рассыпать сверкающие локоны по обнажённым загорелым плечам прямо перед его носом, где одинокий бриллиант, сверкая у основания длинной женственной шеи, призывает мужские губы прикоснуться к ней? Мне важно подчеркнуть то, как сильно мне наплевать на них самих и их каноны. А это закладывает фундамент уверенности в себе, основа будет — остальное нарастёт само собой. Я себя знаю.

Алекс ведёт белый Ламборджини сам — водителя отпустил, значит, не собирается пить, значит, мы ненадолго. До самого места назначения машина едет спокойно, соблюдая все тонкости скоростного режима, а двое её пассажиров не произносят ни слова.

Вечеринка, скорее, похожа на светский приём человек на триста — дорогие машины паркуют специально предназначенные для этого люди. Я замечаю, что наш парковщик называет Алекса по имени и обещает подогнать машину ко входу через полтора часа «как обычно». Я смотрю на свои часы, засекаю время. Швейцар на входе также знает Алекса и приветствует его с «особым» почтением, и вот не знаю почему, но мне это приятно.

Zara Larsson — Never Forget You (Price & Takis Remix)

Мы попадаем на грандиозное по масштабу мероприятие: в углу огромной террасы (или же это что-то вроде сада с бассейнами), установлена сцена, на которой создают музыкальный фон три диджея и ведущий, бесперебойно сыплющий шутками для увеселения публики. Перед сценой расставлено множество маленьких столиков и организован небольшой танцпол, а ближе к дому раскинуты шатры с мягкими диванами — именно здесь, очевидно, важные люди решают серьёзные вопросы.

Не успеваю я сориентироваться, как к Алексу подходит высокий человек в строгом костюме и, опустив приветственную часть, переходит к вопросам рынка ипотеки. Беседуя, они направляются к одному из дальних шатров, и Алекс кладёт мне на спину ладонь, увлекая за собой.

В этот момент окружающий мир становится для меня бессмысленным хаосом, беспорядочным движением тел. Ничто не имеет смысла, кроме тепла, исходящего от ладони чуть ниже моих лопаток.

Звуки и люди вновь врываются в моё сознание, как только магия тепла исчезает — ищу глазами Алекса, но его нигде нет — я потерялась. Не знаю, когда он меня отпустил, в какой именно из шатров мы шли, и где мне его искать. Невзирая на буквально истерическое состояние духа, я убеждаю себя в том, что ВИП-вечеринка не канадский лес — найдёмся, в конце концов.

Девушка на сцене поёт довольно необычным и красивым голосом, и я решаю подойти ближе. Улыбающийся моему наряду официант протягивает поднос с коктейлями, и я не теряюсь — беру себе два: ну, хоть расслаблюсь.

Музыка разжигает желание двигаться (или это коктейли?) и я целиком отдаюсь ей, ритму, толпе. К хорошему настроению быстро присоединяются и хорошие новости — мои глаза случайно находят Алекса: теперь он беседует с парнем в рубашке с закатанными рукавами (вероятно, чтобы получше были видны татуировки) и не сводит с меня глаз.

И не он один: уже довольно давно мою оторванную от всеобщего гламура фигуру буравит взглядом женщина моих лет: красивая, очень женственная (я всегда замечаю большую грудь у потенциальных соперниц), с длинными прямыми тёмными волосами. И ещё у неё просто необыкновенно большие глаза, не выражающие ни ненависти, ни зависти, а, скорее, любопытство. Само собой, её интерес ко мне может иметь только одно объяснение: эта девушка — одна из многочисленных «бывших».

Прикончив ещё один коктейль, я начинаю даже получать удовольствие: воображаю, будто мне снова шестнадцать и вхожу в драйв, отпуская напряжение последних недель энергичными движениями бёдер и рук.

Внезапно музыка затихает, и ведущий спрашивает, есть ли желающие спеть. Желающих нет, а три коктейля уже толкают меня на подвиги. И я говорю себе:

— Если уж работать женой «Светлейшего», так на полную катушку, с душой, так сказать. Сейчас я их развеселю тут всех, пусть знают, что такие жёны, как я, на дороге не валяются!

По пути на сцену меня немного потряхивает, но вулкан внутри требует начала извержения. Меня просят представиться, я называю только своё имя:

— Валерия!

И звучит оно из моих уст как-то пьяненько. Смотрю на Алекса, и хотя он довольно далеко, хорошо чувствую вибрации его раздражения. Думаю: «это ненадолго, милый!»

Ведущий шутит:

— Надеюсь, вы не разорвёте нам колонки своим пением?

Все покатываются со смеху, а я перестаю трястись. Вместо этого вполне спокойно и уверенно, хоть и медленно (алкоголь уже подплавил немного мой мозг, но я ещё очень хорошо соображаю, а главное, все комплексы разъеты) отвечаю:

— Не экономьте на аппаратуре!

— Что Вы будете петь?

— Я не знаю, выбирайте Вы, может что-нибудь весёленькое? — и я подпрыгиваю, повторяя ритм предыдущего трека. Слышу одобрительные возгласы на танцполе и приободряюсь ещё больше. — В последнее время, говорят у меня неплохо получается копировать Рианну. Ударим?

Consideration — Rihanna

Диджей врубает музыку, я узнаю композицию, ведущий протягивает мне листок со словами, но я рукой показываю, что мне не нужно и, мол, не мешай, и тут же открываю рот, потому что уже пора.

И, чёрт побери! Что это за аппаратура такая? Мой как никогда до этого сильный голос разрезает воздух гламурной вечеринки — его чем-то как-то вытягивают мальчики у пульта, не иначе! А если нет, то в таком случае я — будущая поп-дива!

Народ, застыв, смотрит на меня, слушает. Те, что на танцполе вскоре начинают мне показывать жестами, что, мол, «класс», «не останавливайся», и я окончательно вхожу в раж: протягиваю руку и двигаю ею в такт ритма, мои бёдра вторят ей, а люди начинают, наконец, танцевать, поняв, чего я от них хочу.

Как только песня заканчивается, ведущий выпячивает на меня глаза:

— Мы прифигели тут все… Откуда ты?

И я отвечаю, изо всех сил стараясь казаться трезвее:

— Ну, я как все — вон в ту дверь вошла, — машу рукой в направлении входа.

Смех волной раскатывается по толпе.

— Значит, Рианна? Знаешь весь её репертуар наизусть?

— Ну, весь не знаю, но кое-что…

— Проверим?

— Проверим!

Диджей запускает следующий трек, и снова я его узнаю — Desperado. Пою первый куплет и припев, он включает другую песню, и эта тоже мне известна, и так несколько раз. Публика в восторге, кое-кто даже визжит и выкрикивает моё имя, и когда я слышу первые ноты Easy love, восклицаю:

Rihanna — Easy Love

— О! Это то, что надо! Ты не против, если я спою её целиком?

— Тебе сегодня можно всё, дорогуша! — подмигивает.

Мой голос звонким эхом разливается по террасе, я вижу восторженные глаза танцующих, сидящих за столиками, нахожу своего мужа.

О Боже, я пьяная или и в самом деле так красиво пою? Так сильно? Что за чёрт в меня вселился? Раньше я такое выдавала только самой себе и только в отчаянно романтичном настроении!

Внезапно мою голову посещает совершенно дурная идея: со следующим куплетом спускаюсь со сцены и направляюсь к Алексу. Медленно и со всей доступной в моём состоянии грацией прохожу сквозь танцующих, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться, и пою, со всей душой пропеваю строчки песни — так эмоционально, как умею, только когда мне очень нужно.

Гости расступаются — пропускают меня, я медленно продвигаюсь вперёд и, изо всех сил, почти с надрывом вытягивая последние строчки припева, наконец, оказываюсь там, куда шла — прямо перед мужчиной, которому пою. Сейчас, я знаю, будет ритмичный проигрыш ровно в двадцать секунд, и я должна успеть.

Резко раздвигаю его ноги, опускаюсь на колени лицом к лицу и целую его так долго и так откровенно, как делаю это только в постели. Он отвечает, вначале с нежностью и осторожностью, но вскоре смелеет, увлекается и… кажется, забывает, где находится, и сколько глаз наблюдают за происходящим. Моё время заканчивается, я так же резко отрываюсь от него, как и поцеловала, чтобы допеть припев. Встаю и, не оборачиваясь, шагаю обратно к сцене.

Глаза ведущего горят:

— Ты не только потрясающе поёшь, но ещё и устраиваешь шоу?

— Если я ещё выпью, я и не такое покажу! — обещаю.

Люди хохочут теперь и на террасе, и в шатрах тоже. Я слышу крики «Давай ещё, красотка, не останавливайся!». Я скидываю балетки, и все понимают, что шоу продолжается.

— Зачем ты разулась? — спрашивает ведущий.

— Когда ближе к земле — голос сильнее! — я знаю, что говорю немного с ошибками на английском, но мне наплевать. Три коктейля уже совершили революцию в моей голове и выволокли мой разум на Площадь Безумства…

— Ты сейчас поцеловала одного человека, ты знаешь, кто это? — странно щурится ведущий.

— Конечно, знаю! Я же приличная… женщина!

Интересно, уже сильно заметно, насколько «приличная»?

— В таком случае, ты должна также знать, что все девушки Сиэтла мечтают быть с ним! Аккуратнее, не дразни их! Они могут свернуть тебе шею, зайка!

— Ты много болтаешь, — замечаю ему. — Врубай музыку!

Но мистер «Бестактность» не унимается:

— Ты, наверное, и сама мечтаешь о ночи с ним? Но тебе ведь сегодня можно всё, правда, Алекс?

Алекс кивает, но мне уже не нравится это шоу:

— Мне не нужно мечтать о нём.

Публика замолкает, внезапно воцаряется полнейшая тишина, на меня, кажется, устремляются все триста взоров этой вечеринки — всем интересны пикантные подробности моей личной жизни.

Ведущий спрашивает с недоумением:

— Почему?

— Он мой муж. Он и так будет со мной этой ночью, а также следующей, следующей за следующей, и так до бесконечности.

Patricia Kaas — Il mе dit que je suis belle

Терраса взрывается, но разбор моих отношений с супругом не входил в мои планы. Я сообщаю диджею, что делать дальше, и он включает музыку для композиции Патрисии Каас «Он говорит мне, что я красива». Снимаю верхнюю блузку и остаюсь только в обтягивающей чёрной майке, но мне этого мало — алкоголь продолжает разъедать мои серые клетки и, очевидно, как раз именно те, которые отвечают за пристойность в поведении — я стягиваю с волос резинку, рассыпав их по плечам не то «женщины вамп», не то «подростка оторвыша». Терраса одобряет моё преображение свистом и восхищёнными возгласами.

И я пою на медово- кремовом, ласкающем, сексуальном французском. Мой голос, словно и не мой вовсе, совсем не такой, каким я пела до этого, стелется, накатывает волнами, оборачивает каждого в красоту. Я закрываю глаза и отдаюсь целиком словам, музыке, вечеру, людям. А когда открываю их снова, гости встают из-за столиков, выходят из шатров и двигаются в направлении сцены. На их лицах любопытство — хотят разглядеть меня поближе, но есть и те, в чьих глазах я вижу восхищение. Сотни улыбок, восторженных взглядов и мыслей, и все они для меня.

Допеваю и смотрю на часы — мои полтора часа подходят к концу, решаю завершить своё выступление динамичной композицией Адель с символичным для меня названием Why Do You Love Me (Почему ты любишь меня?) и сообщаю, что всё, мол, шоу окончено. Но люди не дают мне выйти со сцены, просят ещё. Я смотрю на океан устремлённых на меня глаз и сдаюсь:

— У меня появилась идея, — говорю, — и я спою ещё одну песню. Только одну — When we were Young.

Adele — When We Were Young

Взбираюсь на барный стул, стоящий на сцене, и оглядываюсь на плазменный экран, показывающий меня в эту секунду крупным планом: к испарине, проступившей на моём лбу, прилипла прядь волос, я убираю её, подставляя лицо лёгкому бризу с залива.

Моя последняя песня о красивом мужчине, желанном для всех, сводящем с ума. Когда-то давно мы знали друг друга, и он был другим, он любил меня. Слова этой песни о нём — о моём муже, а в её музыке мои чувства к нему.

Всем нравится то, что ты делаешь,

От твоей манеры говорить,

До твоих движений.

Все здесь смотрят на тебя!

Ты везде чувствуешь себя как дома,

И ты как сбывшаяся мечта.

Но если вдруг сегодня ты здесь один,

Уделишь мне минутку?

Перед тем, как я уйду?

Потому что я провела одна всю ночь,

В надежде, что ты тот, кого я когда-то знала.

Ты словно из фильма,

Звучишь как песня,

Боже, перед глазами то время

Когда мы были молоды…

Алекс всё понимает, ведь ему не занимать проницательности: поднимается и подходит к сцене, и в глазах его любовь и… восхищение! У него в жизни всё самое лучшее: самый большой и красивый дом, автомобили, яхты, любимая работа, популярность, друзья, бесконечные знакомства и жена тоже лучшая. Я могу всё: с ног сбить, с ума свести, могу любить и поспорить со смертью, суп сварить и ребёнка родить, могу спеть… так, что любая душа развернётся, откликнется…

И сегодня, кажется, это поняли все.

Алекс подаёт мне руку и, продолжая петь, я спускаюсь к нему. Он сжимает мои ладони в своих, и мы смотрим друг другу в глаза, не отрываясь. Нет никого романтичнее нас в это мгновение: все ждут, затаившись, но ничего не произойдёт, ведь Алекс не из тех, кто станет выставлять напоказ самое дорогое. Он мужчина, состоящий из парадоксов: такому популярному и любимому всеми Алексу совершенно безоговорочно наплевать на сплетни, мнения и мысли о нём. Я вижу его глаза и боюсь даже думать о том, что он сделает со мной сегодня ночью…

Алекс ведёт машину быстро, дерзко, сексуально — практически всё, что он делает, возбуждает меня. Мы едем домой в полнейшей тишине, и даже не глядя друг на друга, но я знаю, что случится, когда мы приедем, он тоже, поэтому белый Ламборджини несётся, вопиюще попирая требования скоростного режима.

Deep In U — TAWk

Мы входим в наш дом, я поднимаюсь в спальню, он следует за мной. Не говорим друг другу ни слова, но оба чётко знаем, что происходит. Алекс снимает пиджак, футболку, я стягиваю свою. Он приближается, не прикасаясь, целует в шею, зарывается носом в волосах и глубоко вдыхает, затем отрывается и смотрит на меня. И я узнаю его — парня, в глазах которого жило когда-то моё яркое, тёплое, испанское море. Оно и сейчас в них живёт… только прячется.

Его дыхание учащается, кончик языка коротко облизывает губы. Я знаю, этой ночью его поцелуи оденут меня полностью, вспомнят вкус моей кожи, где бы она ни была. Мне всё это известно наверняка, ведь я не в первый раз смотрю в тёмные, почти чёрные от предвкушения глаза, и кое-что уже способна читать в них.

Он тоже читает меня, и от глубины его гипнотического взгляда я теряю ощущение реальности. Я не знаю, что он ищет в моих глазах, но от этого зависит всё то, что он будет делать дальше. А дальше, он стягивает с меня мои дырявые джинсы, в которых я вытанцовывала на сцене каких-нибудь полчаса назад, и кладёт мои руки на свой ремень.

Не с первого раза мне удаётся расстегнуть заумную пряжку, но Алекс терпелив сегодня, он ждёт. Стараюсь стянуть с него джинсы, но они слишком узкие, и мне приходится просунуть пальцы под ткань, чтобы ухватиться как следует, я чувствую его тёплую кожу… Боже, как же давно я не прикасалась к нему!

Алекс дышит часто, с трудом скрывая своё нетерпение, но никуда не спешит: у него полно времени, эта ночь целиком принадлежит ему.

Наконец, я расправляюсь с его чёртовыми джинсами, и теперь его очередь снимать с меня бельё, и я в ожидании! Именно в нём, потому что Алекс тот редкий мужчина, который может довести до экстаза только тем, как снимет бюстгальтер: касания его пальцев нежны и волнительны, случаются именно там и только тогда, где и когда должны случиться для полнейшего расплавления сознания. Освобождая грудь от ткани, он ласкает её глазами так, что любое либидо имеет все шансы сойти с ума. А ведь он ещё и не начинал своих игр, а только раздел…

Я отступаю к кровати, но Алекс не отстаёт: смотрит, как удав на кролика — ещё немного и съест. И всё, дальше секс. Жадный, голодный, ненасытный. Он не дал мне спать в ту ночь вообще: я уже не могла дождаться, когда ж он успокоится. Мы делали это раз пять или шесть, а может и семь — я не помню. В итоге, под утро меня распластало от усталости так, что мозг в прямом смысле отключился. Уже проваливаясь в сон, я всё ещё ощущала его губы и дыхание на своём затылке, спине, ягодицах, бёдрах. Моё сознание растворялось в дрёме с одной только мыслью — с уверенностью, что за все эти месяцы у него совершенно точно никого не было.

James Arthur — Can I Be Him

Я просыпаюсь в полдень и вижу: Алекс рядом, спит как младенец. Совершенно выбился из сил, бедолага. В моей голове одна за другой всплывают картины того, что он творил этой ночью, и меня снова бросает в жар, краска заливает мне щёки. О Боже!..

На полу валяется его телефон: на экране десятки сообщений о пропущенных звонках и о новом входящем — телефон в беззвучном режиме. Я осторожно поднимаюсь и иду в душ.

Вымывшись, долго и внимательно рассматриваю своё отражение в зеркале. Мне запомнился этот эпизод — именно тогда произошла моя первая в жизни тотальная самопереоценка. Моё стройное тело будто и не моё вовсе: абсолютно плоский живот — такого у меня не было даже до беременности Алёшей — результат лишь нескольких тренировок с профессиональным инструктором; мои ноги больше не худоваты, а идеально стройны и наполнены мышцами в тех местах, где до этого не хватало объёма; моя кожа бархатная, без единого изъяна, больше не белая с голубым оттенком, а лишь слегка позолоченная строго рассчитанным временем в солярии; блестящие волосы — они и были всегда красивыми, но теперь за ними ухаживают лучшие стилисты Сиэтла. Я смотрю на своё отражение и не могу себя узнать — я ничем не хуже гламурных красоток, оказывается! Я не сделала ничего особенного, ничего непосильного — лишь подчеркнула достоинства, слегка подкорректировала недостатки. Вывод: красота — это труд, время и деньги.

Возвращаюсь в спальню: Алекс всё ещё спит, и это необычно — я впервые вижу, чтобы он так крепко, а главное долго спал… будучи здоровым. Иду к детям, Эстела уже развезла их по школам, я благодарю её, а она смотрит на меня с лукавством в смеющихся глазах и светится одобрением. Она рада, когда у нас всё хорошо, и не хочет, чтобы на моём месте был кто-нибудь другой.

Я пью чересчур крепкий кофе, и я… «удовлетворена» — это самое верное и ёмкое слово, способное пролить свет на моё состояние. Такой «удовлетворённой» до приятной боли в мышцах, и не только в них, я не была ещё ни разу в жизни. Закрываю глаза и вижу его губы, плечи, руки, спутанные волосы. Открываю глаза — дом, закрываю — секс… я как желе, дайте мне сосуд, чтобы сохранять форму.

Вскоре спускается Алекс, свежий после душа, пахнущий шампунем и туалетной водой. Он уже упакован в стильный деловой костюм, сжимает в руках всё тот же осточертевший мне планшет и телефон.

Думала ли я когда-нибудь, что с таким остервенением буду ненавидеть гаджеты?

Вероятно, мой муж хотел кофе и ехать на работу, но… увидел меня. Эстела, проследив за его взглядом, сразу сбежала: люди, которые с ним живут, знают его лучше, чем он сам себя знает. Его поцелуй только на мгновение задержался на дольше, чем нужно…

Чашки со стола летят на пол, то, что было на мне надето, уже содрано с меня. Алекс хотел было расстегнуть свою рубашку, но бросил, едва дойдя до середины — слишком долго для него. Мы делаем это прямо на барной стойке, жадно целуя друг друга, ощупывая, оглаживая ладонями, пальцами — но нам мало.

Немного протрезвев после «концовки», я соображаю, что рубашка у мужа мокрая — теперь её нужно будет сменить. Алекс, словно читая мои мысли, расстёгивает её до конца и стягивает, с трудом отлепляя от себя. Теперь, наконец, он полностью голый, я вижу его кожу, мышцы, волоски на груди, тонкие линии татуировок и… опять хочу. Он смотрит в глаза и, похоже, понимает это. Я запускаю пальцы в его волосы…

И пока мы снова делаем это, я осознанно любуюсь тем, как играют мышцы на его теле, как всё больше и больше темнеет взгляд, как приоткрываются губы, выдавая неуёмную похоть, как сползает капля пота по его щеке и падает на мой живот… И это созерцание доводит меня до состояния полнейшей отстранённости от земного мира. Такие моменты, когда я забываю кто я, что я, зачем здесь и почему, возможны только с ним. Ничего подобного я не испытывала с Артёмом, более того, я и не подозревала, что такие ощущения вообще возможны.

Я кричу от силы взрыва во мне. Внезапно открывается дверь и появляется лицо. Знакомое… это Марк! Его буквально вылезающие из орбит глаза упираются в мою влажную от пота грудь.

— Чёрт, Алекс, сколько можно! — он прикрывает глаза рукой и отворачивается. — Это деловые и очень занятые люди! Они не могут столько ждать! Ты доиграешься, мы потеряем контракт! Чёрт, я так и думал, что вы тут трахаетесь, как кролики, без остановки… Вы спали, вообще? Одеваться не пробовали? Это помогает…

Алекс хоть и не мгновенно, но всё-таки приходит в себя. Он зол, потому что не «успел», в отличие от меня: Марк ворвался как раз в самый пикантный момент. Он отпускает меня, ласково заворачивая в свою мокрую рубашку, и я чувствую, как дрожат его руки.

Уже уходя, слышу, как друзья жёстко спорят внизу, но мне нужно в душ — я вся мокрая и опять уставшая, однако отдыхать некогда — нужно ехать в автошколу, а потом получать водительское удостоверение.

Глава 9. Я всё скажу тебе в моих песнях

В один из вечеров мы расслабляемся на нашей террасе: я, Алекс, его ближайший круг из всё тех же пяти лиц и мои новые друзья Ирина и Виталий, с которыми мы недавно познакомились на курсах английского.

Мы говорим о дороговизне жизни в Штатах, о тех переменах, которые происходят сейчас во внешней политике и во внутренней жизни страны, о том, что, возможно, ждёт нас впереди, но беседа не увлекает ни Алекса, ни Марка — эти двое едва сдерживают зевоту. Если бы не Анна с Кристен, то у меня сложилось бы впечатление, что с моими друзьями общаюсь только я.

Внезапно Марк предлагает:

— Лер, а не спеть ли тебе песню?

— Даже не знаю… Как-то настроение не подходящее.

— Настроение не проблема, у меня есть классный рецепт коктейля — работает просто улётно!

— Я без музыки не пою, — отрезаю.

Марк таращит на меня глаза и восклицает:

— Как это без музыки? А мы на что?! Алекс, пошли в гараж!

Короткое время спустя они вытаскивают на террасу электрогитару, усилитель, ударные и множество других музыкальные штук, в которых я уже совершенно ничего не смыслю. Довольно быстро они всё это подключают и настраивают, Алекс берёт в руки гитару, мягко перебирает её струны, и к своему удивлению я слышу качественную музыку: оказывается, муж мой и на гитаре умеет играть! Его пальцы пытаются вспомнить мелодию из давно забытых нот, но вот, наконец, он, кажется, восстановил в памяти недостающие аккорды, и теперь его руки более уверенно, дерзко, чувственно извлекают волшебную музыку из инструмента. Я узнаю её — это что-то из Queen, причём отчаянно романтичное. Марк быстро подхватывает, и вот уже они играют вместе, а мы зачарованно слушаем, потому что мой супруг и его лучший друг играют умело, даже профессионально.

Когда Алекс в последний раз проводит пальцами по струнам, я вдруг осознаю, что от восторга даже приоткрыла рот. Поспешно захлопываю его и думаю: «Когда-нибудь этот парень перестанет меня удивлять?».

— Ну, ты выбрала песню? — внезапно спрашивает муж, лукаво заглядывая в глаза.

— А я должна выбирать?

— Ну, ты же петь будешь…

И Марк тут же встревает:

— Лера, ты просто покорила меня, когда пела на французском! Это было… потрясно! Чья это была песня?

— Патрисии Каас…

— Кто это?

— Французская певица, очевидно, — отвечает ему Алекс.

— Боже мой! — кладу ладонь на свой лоб. — Какие вы оба тёмные! Как же можно не знать Патрисию Каас?!

— Ну, я-то её знаю — мы разбирали много песен на уроках французского, — говорит Алекс, а я думаю: «Ну конечно, нет ничего такого, о чём бы ты не знал или не умел».

— Ладно, раз вам понравилась Патрисия, споём что-нибудь из её репертуара, — соглашаюсь.

И я уже знаю, что буду петь, ищу в планшете ноты, передаю их Алексу. Он быстро пробегает глазами, его пальцы уже извлекают первые звуки, а я жду, пока он будет готов.

Наконец, он говорит:

— Ничего сложного!

— Une fille de L'Est, что означает «Девушка с Востока», — объявляю я.

Patricia Kaas — Une Fille de l'Est

Алекс начинает играть, а я петь песню нежнейшей текстуры с истинно французским шармом, романтичностью и проникновенностью. Французские слова сами по себе, как музыка, а звуки гитары в руках Алекса словно одевают их в тонкую невесомую ткань, из которой шьют подвенечные платья.

В этой песне есть смысл, глубокий, мудрый, но мой избранник не менее мудр и глубок, чтобы понять его. Я пою о девушке, родившейся в тех краях, где мало света и нет моря, и именно поэтому солнце живёт в её светлых волосах, а море — в синих глазах.

Оттого, что в наших небесах не так много света,

И здесь нет моря,

Голубой цвет живёт в наших глазах,

И именно в них можно потеряться.

Быть может, это из-за солнца,

Забывающего нас так надолго,

Мы хотим золота, как в Марселе,

И оно селится в наших светлых волосах.

Алекс отрывается от нот, и наши взгляды встречаются — ведь это у меня голубые глаза и золото в волосах, ведь это я девушка с Востока. Это я родом из страны, закалённой войнами, это я принадлежу народу, наученному выживать в зимний холод и сражаться в бою. И увидеть сложность моей души, силу характера можно не столько в моих словах, сколько в поступках — я ничего не делаю наполовину, я знаю цену данному обещанию и не роняю слов. И если он сможет по-настоящему узнать меня, он поймёт: если я ненавижу, то всей душой, а если люблю, то всем сердцем.

Я из той страны за горизонтом,

Которая звучит как война, как вечная зима.

И если ты хочешь понять меня

и по-настоящему узнать меня,

Я в каждом моём слове, в каждом из моих жестов

Мы неотрывно смотрим друг другу в глаза, я пою, он играет, и кажется, что в этом пространстве музыки и слов-признаний существуем только мы двое, а те, кто наблюдают, невольно проникнуты чужой тайной, чужими чувствами, чужой страстью.

Здесь холод морозит тела,

Но и жара может сжечь.

У нас всё становится ярким и сильным,

Мы ничего не делаем наполовину.

И все эти кресты и траншеи,

Мы знаем здесь цену крови,

Абсурдность сражений,

В которых умирают с обеих сторон.

Я из того края, из языка, из истории,

Которая звучит далеко, звучит как бой и память,

Та, что видела моё рождение,

Которая сделала меня такой,

Страна и характер, которые остаются во мне.

Я ото всех этих достойных

В своём молчании людей,

Где слово есть слово, где обещание что-то значит.

И если ты сумеешь понять,

Кто я, когда люблю или ненавижу,

Я подарю тебе открытую любовь,

Простую и искреннюю

Девушки с Востока.

Когда я заканчиваю петь, на террасе тихо: никто не произносит ни слова, не смея, очевидно, врываться в наше оторванное от реальности облако откровенности. Да, так уж повелось — мы общаемся песнями. Не я это придумала — всего лишь веду эту линию дальше: если нельзя говорить, но можно петь, так почему же мне не сказать ему всё песнями? А их много, так много, что я буду говорить и говорить, и пусть он слушает, пусть внимает так, как может, как ему удобнее, как проще, как доступнее.

Марк смотрит на меня восторженными и умоляющими глазами:

— Спой ещё что-нибудь на французском, пожалуйста! Пожааалуйста! На этот раз я сыграю на гитаре для тебя!

Алекс бросает на друга недобрый взгляд, но гитару уступает. Садится напротив меня и снова смотрит только в глаза.

Natasha St.Pier — Tu trouveras

Я даю Марку ноты к песне Наташи Сен-Пьер «Ты найдёшь» — ещё одно мелодичное, душевно-лирическое признание ждёт моего Алекса. Вижу, он напряжён — уже понял, что просто песен я не пою, все они — мои невысказанные ему слова, в чём я и признаюсь уже прямым текстом, призывая не только читать между строк, но и искать в моих песнях невысказанные ему речи. И самый главный мой страх — что он уйдёт от меня, найдёт красивее, моложе, сильнее меня. Я часто ошибаюсь и многое делаю неправильно, но важно, чтобы он знал — я люблю его несмотря ни на что.

Как и у всех, у меня есть свои недостатки,

Я не всегда нахожу нужные слова,

Но если ты читаешь между строк,

Ты найдёшь в моих песнях,

Всё то, что я не смогла тебе сказать.

В них есть опечатки,

Немного путанные признания в любви,

Несмотря на мои неловкие согласия,

Ты найдёшь в моих песнях

Всё то, что я не осмелилась тебе сказать

Ты найдёшь…

Мои раны и мои слабости,

В которых я признаюсь лишь на половину,

Мои промахи, мои оплошности,

И любви, больше чем нужно

Я так боюсь, что ты оставишь меня

Знай, что если я всё время перебарщиваю,

То это всё для того, чтобы ты остался со мной.

Ведь есть и другие, которых ты полюбишь

Намного красивее и сильнее меня

Я, конечно, уступлю им место

Когда мне уже будет нечего сказать

Тебе в своих песнях

Время делает вас бесчувственным ко всему,

К иллюзиям, к предательским ударам

Если я не смогла тебя удержать,

Знай, что в моих песнях

Всё то, что я не смогла тебе вовремя сказать.

Как только я заканчиваю петь, Кристен говорит:

— Смысл этих песен, похоже, понятен только вам двоим? И не важно, что они на французском, которого мы не знаем?

Но отвечаем ей не мы, а Марк:

— Какая разница, в чём смысл и для кого он предназначен? Я никогда не слышал ничего красивее!

— Да, поёт она хорошо, — великодушно соглашается Анна. — Алекс, где ты её нашёл?

— Далеко отсюда, — отвечает он, всё также не отрывая от меня своих глаз. — Но и там таких больше нет.

— Ты собираешься сделать из неё звезду?

— Нет, она нужна мне не для этого.

— А для чего?

Снова воцаряется молчание и последний вопрос не удостаивается ответом, а мне хотелось бы его услышать. Наверное, сильнее всех присутствующих вместе взятых мне хотелось бы знать, для чего же, на самом деле, я нужна ему?

Глава 10. Ла Пуш

CMA — You're Free

Штат Вашингтон расположен на северо-западе США и граничит с Канадой. Именно здесь находятся одни из самых завораживающих природных ландшафтов на планете: необычайное сочетание гор, скалистых возвышенностей и равнин, океанского побережья с широкой линией прибоя, заливов и озёр. Растительность здесь преимущественно хвойная — высоченные ели и сосны, пихты, лиственницы создают ощущение сказки. Недаром именно это место излюблено Голливудом для съёмок фэнтезийных фильмов. С канадской стороны те же виды, но уже в провинции Британская Колумбия — самом благоприятном месте для жизни на земле по совокупности факторов, а Ванкувер — крупнейший город в этой части Канады — много лет лидирует в рейтинге лучших городов мира для проживания, что делает его немыслимо дорогим с точки зрения покупки и аренды жилья. Алекс много работает в Канаде: именно здесь он возводит большую часть своих домов, покрывая ажиотажный спрос, многократно превышающий предложение.

Однажды в субботнее утро, только вернувшись с пробежки, он будит меня поцелуем и, вручив чашку с горячим кофе, приказывает:

— Просыпайся! Сегодня я хочу показать тебе кое-что. Собирайся поскорее, потому что нам ехать около трёх часов.

— С детьми?

— Нет, давай с детьми в следующий раз. Хочу, чтобы ты увидела это место впервые в полном покое, чтобы ничто тебя не отвлекало. Вернёмся завтра вечером. С Марией я уже договорился — на выходных дети погостят у неё. Им будет весело, сестра целую программу развлечений придумала.

Я собираюсь нехотя, потому что за окном пасмурно, холодно, пролетает мелкая морось — типичная погода для Сиэтла и окрестностей. В такую погоду хочется сидеть дома, читать книгу, укрывшись тёплым пледом и потягивая по глоточку горячий кофе. Я смотрю на мокрую спину своего мужа, только что вышедшего из душа, и думаю, что горячего, скорее всего, мне достанется с лихвой в этой поездке.

Мы садимся в машину, и Алекс сообщает с присущим ему воодушевлением:

— Мы едем в Ла Пуш — национальный парк Олимпия. Я покажу тебе одно из самых красивых мест на земле!

— Самое красивое земное место находится в Испании, в Паламосе, на той одинокой смотровой площадке, где никого никогда нет, кроме тебя, ветра, лазурного моря, беспощадно красивой марины с белыми яхтами, и где ты так самозабвенно меня целовал!

Алекс бросает такой мученический взгляд, что мне мгновенно хочется провалиться: только для меня эти воспоминания волшебны, а для него — болезненны.

В дороге мы слушаем музыку и ни о чём не говорим. Оказывается, у нас совсем нет общих тем для бесед, и я уже начинаю думать, что то, что когда-то так тесно нас объединило, теперь исчезло безвозвратно.

По приезду мы быстро обедаем в ресторане, забрасываем сумки в отель, расположенный на самом берегу и, не переодеваясь, отправляемся на прогулку. Алекс держится обособленно и даже отчуждённо — следит за моей реакцией, хочет знать, насколько меня впечатлит или наоборот оттолкнёт то место, которое покорило его. И мне кажется, он тоже пытается понять, осталось ли у нас хоть что-то общее?

Место действительно сшибает с ног своей масштабностью и видами, однако красота его давящая, тоскливая, почти больная, депрессивная. Прямо над берегом, на краю обрыва, вздымаются ввысь необычно густые вековые сосны, высоченные, с толстыми, искривлёнными ветрами и суровостью жизни стволами — такой мощи и такой породы деревья я видела только здесь, в штате Вашингтон. Океан словно выел часть леса, разбросав мёртвые сизые стволы погубленных им деревьев по широченной линии океанского прибоя. Небо, кажется, соперничает в серости с океаном, бурлящим волнами, разливающим их огромными живыми зеркалами по бескрайнему песочному пляжу, местами утыканному каменными валунами и скалами. Да, это необыкновенное, нереальное место определённо устрашает и покоряет одновременно.

И пока мои глаза жадно впитывают его впечатляющие пейзажи, сердце стонет от внезапно нахлынувшей тоски и осознания мелочности жизни, её переживаний, да и ничтожности самого факта нашего существования в сравнении с грандиозностью жестокого океана, скалистых обрывов, покрытых древними деревьями, бесконечности неба. Этот печальный пейзаж заставляет мысли двигаться в совершенно ином, непривычном направлении — думать о смысле, о сущности, об идейности всего.

Иногда Алекс поглядывает на меня искоса, и я вижу в его в глазах любовь и мягкость, но вместе с ними и отчуждённость. Несмотря на то, что теперь мы женаты, на перемирие, на более чем частый неудержимый, а порой, даже и дикий секс, между нами нет близости. Мы не говорим, мы молчим. Молча живём, молча растворяемся друг в друге по ночам, молча пересекаемся иногда в доме или на террасе.

Я побаиваюсь его. Это не тот человек, которого я когда-то знала: с открытым взглядом, сердцем, жизнерадостный, весёлый, щедро дающий добро и умиротворение своей нежностью, ласковостью, словами. Тогда, в прошлой нашей жизни, я всё это не ценила, не замечала, не понимала. Внезапно мне вспоминаются его глаза, когда он, усыпанный сверкающими на смуглой коже каплями, набирался сил на бронзовом песке в Испании после долгого и выматывающего купания с моим сыном в лазурном море — они были самыми счастливыми в мире, преисполненными радости и нежности, они излучали любовь чистую, преданную.

Мне приходится отвернуться и приложить усилия, чтобы не расплакаться. Всё просто: те глаза я никогда больше не увижу, а так хочется снова заглянуть в них, хотя бы раз! Хотя бы один только раз снова увидеть в них волшебство: ту бесконечную, ещё не изуродованную болью любовь. Она никогда ничего не требовала от меня и не ждала взамен, кроме одного — быть рядом.

Теперь Алекс другой — он сломлен где-то глубоко внутри, и даже получив то, чего так страстно, всей душой желал, пусть даже и поздно, уже не может вернуться, стать прежним до конца. Когда-то он сам просил меня приблизиться, коснуться его души, теперь же меня, свою жену, не подпускает близко, отгородившись молчанием и больным взглядом. Неужели это я причинила ему столько боли? Неужели это мои поступки так изувечили его?

Ветер на этом океаническом побережье безумен: пытается напугать нас своей свирепостью, срывая капюшоны, вырывая волосы и раздувая наши ветровки. Долго мы не выдерживаем и сбегаем в свой номер, где в ожидании лучшей погоды можем наблюдать тот же пейзаж, но уже сквозь стеклянную стену комнаты.

Phaeleh — Breathe in Air (feat. Soundmouse)

Я стою у окна. У моих ног серый, тоскливый, устрашающий своей депрессивностью океан. Он словно отражение наших душ и того, что их терзает, что обездолено живёт в них — наших чувств, которых мы оба боимся, не доверяем, которые сделали нас рабами друг друга, заложниками неизбежной боли. Мы оба знаем, что должны бежать от неё, но куда? И как не растерять друг друга? Схватиться за руки? Конечно! И мы сделаем это прямо сейчас — в постели. Мы бесконечно, непреодолимо, болезненно далеки, и постель — это единственное, что осталось, то одинокое место, где мы всё ещё принадлежим друг другу.

Я продолжаю смотреть в окно, отсчитывая мгновения до первого прикосновения его губ, гадая, с чего Алекс начнёт на этот раз. Наконец, ощущаю кожей на затылке его дыхание — оно горячее, тягучее, довлеющее над всем остальным. Вот он, первый поцелуй в волосы, ещё робкий, но уже намекающий на распалённое ожиданием мужское желание.

Алекс отрывается и, не торопясь, заплетает мои волосы в косу, заводит её мне на плечо. Затылок — моё самое чуткое к его ласкам место — обжигает долгий выдох, затем я ощущаю прикосновение губ и языка, и в то же мгновение вся Вселенная фокусируется для меня в одной точке — на коже шеи. За поцелуем в сознание врывается лёгкий, игривый укус, и в моём теле, помнящем очень многое, трепетное, невыносимо чувственное, начинается дрожь. Эта дрожь не от холода — эх, если б только холод мог дарить такое!

И вот его руки — тёплые, ласковые, сильные, всегда желанные — сколько всего они со мной сделают, когда неспешно снимут одежду? Но это позже, а сейчас они заключают меня в объятия, и я чувствую себя в безопасности, наконец. Вот чего я хочу больше всего! Он один на всей земле может подарить мне то, чего все ищут с самого детства — защиту. За эту роскошь я заплачу ему всем, что у меня есть, отдам самое ценное — душу, сердце, время.

Выгибаюсь ему навстречу — спешу откликнуться на невесомые прикосновения красивых губ к моей шее, и делаю это неосознанно — сейчас только наши тела говорят, и делают это талантливо. А мы доверяем им и плетёмся следом, надеясь, что они приведут нас туда, где мы сможем, наконец, услышать друг друга, где начнут общаться наши души и наши сердца.

Алекс ещё не начал раздевать меня, а я уже готова растечься по полу плавленым сахаром. Он продолжает терзать мою шею — то целует её, то облизывает, то слегка прихватывает зубами — раньше он такого не делал, но ощущения от его ласк фееричные. Собственный стон возвращает моё сознание: я открываю глаза и вижу всё тот же безумный океан и серое небо, ветер, порывами гнущий могучие ветви сосен.

На мне уже нет одежды. Господи, когда он снял её? Разворачиваюсь и вижу безумные, уже не карие, а почти чёрные глаза: Алекс в предвкушении и нетерпении, потому что уже давно ждёт. Приподнимаю его тонкий джемпер, традиционно кладу ладонь на дерево с инициалами — это мой устоявшийся с давних времён жест, затем прижимаюсь грудью к его груди, животом к его животу и закрываю глаза.

Phaeleh — The Mist

Сегодня у его туалетной воды новый запах и, как всегда, утончённый: хвоя, морская соль и северный ветер. Я думаю об этом, пока скольжу губами и носом от запрокинутого кверху подбородка вниз, вдоль шеи, до ключиц и впадины между ними. А ещё о том, что с того момента, как он побрился, прошло всего пять часов, но мои губы уже царапает его пробивающаяся щетина. И мне это нравится… До комка в горле, до слёз в моём сжавшемся от воспоминаний сердце — время, когда на его теле совсем не было волос ещё слишком свежо в памяти.

Да, его выбор парфюма неизменно изыскан, но знает ли он, что делает со мной его настоящий мужской запах? Я утыкаюсь носом в самый центр его груди, прижимаюсь губами к волосам на ней и коже, где под рёбрами колотится влюблённое в меня сердце. И мои ноздри жадно, глубоко втягивают аромат спелых пшеничных колосьев на позолоченном вечерним солнцем поле, бабушкиных пряников с имбирём и корицей и тёплого южного ветра Каталонии.

Мои пальцы распутывают кожаный ремень, выковыривают из петель одну за другой металлические пуговицы ширинки и словно невзначай касаются кожи на смуглом животе, изящной полосы волос в нижней его части. Я помню свой первый раз, то мгновение, когда мои глаза впервые послали мозгу эту картинку — кажется, именно тогда я и перестала принадлежать себе.

Стягиваю с безупречных бёдер джинсы, освобождая всё то, что нам обоим так не терпится освободить, и едва успеваю отшвырнуть их в сторону, как мои любимые, самые сильные во всём мужском племени руки уже отрывают меня от пола и несут в постель.

James Arthur — Safe Inside

Утро воскресенья начинается для нас в одиннадцать дня. Вернее, в это время оно начинается для Алекса, а я просыпаюсь раньше и, стараясь не шуметь, читаю электронную книжку в смартфоне, подаренном Алексом вместе с планшетом и ноутбуком сразу же после вечеринки на яхте. После той же вечеринки в моём шкафу появились ряды претенциозной одежды моего размера, но не совсем моего стиля: если в моём старом гардеробе преобладали брюки и джинсы, то в новом в основном платья и юбки. Я знаю, что выбирал всё это не Алекс — он всего лишь сделал звонок стилисту. Похоже, только после вечеринки на яхте до моего супруга дошло, что мне не в чем ходить — всё ж осталось дома, как он приказал. Похоже, Марк прав: то, что очевидно мне, совершенно необязательно понятно Алексу — мы мыслим и видим по-разному, и он, вероятнее всего, обижает меня не с умыслом, а по недосмотру. Он ошибается, но сам же и боится этих ошибок.

Мой муж выдал мне карточки, чтобы я могла купить всё, что мне нужно, и мысленно снял вопрос моих нужд и больше к нему не возвращался, ведь его голове было о чём думать и без моих трусов и лифчиков. Но я те карточки ему вернула, ни разу не воспользовавшись, а свои запасы денег хранила на случай экстренной необходимости: как ни крути, я в чужой стране и чужом доме. Как только я прямо сказала мужу о том, что у меня нет ни телефона, ни прочих гаджетов, как они сразу же появились, а отсутствие платья «для прогулок на яхте» натолкнуло его на мысль о необходимости позвонить стилисту. Всё предельно просто и ясно: чтобы решить проблему нужно чётко её поставить.

Я читаю уже довольно долго, и не шевелясь, потому что руки Алекса обвиты вокруг моей талии, а сам он в точности повторяет мою позу. Воссоединившись в супружеской постели, каждую ночь мы спим именно так, и мне тяжко, но приходится привыкать: за годы жизни с Артёмом я приучилась к одиночеству и комфортной независимости — крутись, как хочешь, хоть всю ночь.

У меня уже затёк весь правый бок и онемела нога, но я всё ещё терпеливо не двигаюсь, потому что преследую важную цель — дать этому трудоголику выспаться хотя бы раз за всю неделю.

Наконец, он просыпается. Сонный и милый до изнеможения, расплывается в обожающей улыбке и губы его тут же тянутся целовать то, что первое попадётся. Нацеловавшись, Алекс просыпается до конца и по яркому солнцу, заливающему спальню, понимает, что проспал:

— Чёрт! Сколько времени?

Хватает свой телефон и, проверяя будильник, недоумевает:

— Ничего не понимаю, я же выставил его на шесть утра! Я точно помню!

— Не ругай будильник, — отвечаю ему, вытягивая, наконец, многострадальную правую ногу, — это я его отключила.

— Зачем? — хмурится. — У меня куча дел была запланирована на это утро, больше так не делай!

Он мягок, но в голосе проскальзывает негодование: как посмела я вмешиваться в «святое» — в планы!

— Алекс!

— Да?!

— Ты решил это воскресение уделить мне, так?

— Так…

— Значит, время этого воскресенья принадлежит тоже мне, так?

— Ну, допустим.

— Вот я взяла и потратила своё время на твой сон. Больше мне ничего не нужно. Потому что сейчас для меня это самое важное: ты мало спишь и никогда не высыпаешься, мало ешь и никогда не отдыхаешь, и всё это действует мне на нервы, потому что я беспокоюсь, что ты снова заболеешь!

Алекс молчит, и я вытягиваюсь уже целиком в одну звонкую струну, так как кровь, наконец-то, вернулась в мою ногу:

— Блин, у меня всё тело затекло! — жалуюсь.

Поворачиваюсь к нему и вижу глаза, щедро затопленные слезами. Я в панике. Лихорадочно соображаю, что Алекс, вероятно, запланировал нечто очень важное на это утро, мысленно отрубаю себе голову и шепчу:

— Прости меня! Я поняла, больше так делать не буду!

И, вглядываясь в то, как всё обильнее собирается вода вокруг его радужек, как всё глубже хмурятся его ровные брови, добавляю с чувством:

— Обещаю!

Внезапно Алекс сгребает меня обеими руками в охапку, вжимает в себя и хрипло, сдавленно, надрывно просит:

— Делай! Делай, пожалуйста, так всегда! Делай со мной всё, что захочешь, ты — самое дорогое, что у меня есть…

И я чувствую, как щиплет и мои глаза тоже. Мне кажется, или в эту секунду мы совершили гиперскачок навстречу друг другу? А я даже до конца не понимаю, чем именно его тронула… настолько глубоко.

Mario M — Let Me Out

Нам везёт: воскресенье выдалось теплее и ласковее субботы — замечательное время для долгих и вдумчивых прогулок по побережью.

Алекс показывает мне самые волшебные места в сказочном Вашингтонском лесу: влажном, укрытом зелёными мхами, часто дремучем, а порой и вовсе непроходимом. Он пугает меня чёрными медведями, а я делаю вид, что не верю и продолжаю искать грибы, хотя сейчас ещё только май.

В отель мы возвращаемся ближе к вечеру — нужно поужинать и выдвигаться обратно домой, чтобы успеть вернуться хотя бы до полуночи, ведь завтра Алексу на работу, и его будничный будильник выставлен на пять тридцать. Хотя бы пять часов пусть поспит.

Я устала, и пока Алекс собирает вещи и делает нужные ему звонки, решаю ненадолго вытянуть ноги на кровати, однако очень скоро он бросает дела и присоединяется. Постель стала для нас чем-то намного большим, нежели местом для сна и любви. Это то место, которое единственное подтверждает, что мы пара и всё ещё супруги, даёт надежду, что однажды всё вернётся, наши сердца вновь наполнятся счастьем, а глаза радостью, что мы вновь отыщем друг в друге родственные души, но на этот раз уже сохраним свою связь, взлелеем её и превратим в то, что Алекс так уверенно мне описывал, сидя на полу своей парижской кухни — нашу настоящую и счастливую семью.

Мой муж ложится рядом, не отрывая от меня глаз, но и не прикасаясь. Его сдержанность сковывает, но я решаюсь на первый шаг: провожу ладонью по его щеке — медленно, нежно. Алекс закрывает глаза — он всегда по-особенному чувственно откликается на мои редкие ласки, но даже в такие моменты до меня ни разу до конца не дошло, как много на самом деле они для него значат.

Не дождавшись ничего большего, он придвигается ближе и обнимает, целуя мои руки, лицо, шею, грудь — вот, кто не скупится на ласки, умеет щедро дарить их, доводя до исступления — Алекс, мой бог интимных удовольствий, сломленный и опустошённый, он никогда не изменяет себе, оставаясь непревзойдённым любовником.

Сейчас я часто задаюсь вопросом: как он, вообще, терпел меня? Мою тупую упёртость и принципиальность? Мою холодность и бесчувственность?

Да, он всегда мирился с тем, что ему доставалось, а убогость моего тепла с лихвой возмещал своей горячностью, причём настолько щедро, что её хватало нам обоим.

Mario M — Drop Of Sorrow

London Grammar — Wasting My Young Years (Fading Soul Remix)

В ту нашу поездку Алекс не задавал вопросов по поводу увиденного, не требовал восторгов, только молча наблюдал, и я поняла, что он, всего-навсего, хотел побыть наедине, ведь удавалось это крайне редко: вечерами и в выходные, когда ему случалось бывать дома, дети неустанно висели на мне или на нём, в основном даже на нём, и времени и места для нас двоих, кроме как в спальне, больше не было. Но ведь супруги — это не только постель! Должно же быть что-то большее, нежели секс? Должно быть, но у нас этого не было, потому что большая часть уединения в волшебном и одновременно тоскливом месте прошла всё же в постели. Это был единственный язык, на котором мы могли ещё говорить.

В ту нашу поездку я чётко осознала, что если ничего не изменить, долго мы не продержимся вместе, а терять его было уже… очень страшно! В такой немыслимо короткий срок произошло то, чего я так боялась пять лет назад: до щемящей боли, до ломоты в груди развилась зависимость от его ладоней, губ, глаз, голоса. Невзирая даже на то, что нашим отношениям было ещё очень далеко до идиллии, мне уже катастрофически не хватало «его» времени. Становилось отчаянно мало «его», сколько бы дней и часов он мне ни уделял.

И я озаботилась поиском общих тем для бесед, культурными выездами в город и развлечениями. Стала интересоваться его работой, о которой он всегда много и с удовольствием рассказывал. Начала выходить в холл, когда Алекс возвращался с работы, и улыбаться ему, а он с ещё более тёплой улыбкой устремлялся ко мне, обнимая и целуя, и эту жажду моей близости после его долгого рабочего дня невозможно было вот так сыграть — я чувствовала, как сильно нужна ему. А потом заметила, что с момента моих подчёркнуто тёплых встреч Алекс стал возвращаться домой раньше, всё чаще пренебрегая не столь важными ужинами с партнёрами и коллегами, и ужинать с семьёй.

Всё это абсолютно не было похоже на то, что я уже пережила когда-то и называла своим «опытом брака». Моя душа замерла, притаилась в ожидании того, что же будет дальше.

Глава 11. Сейшелы

The War On Drugs — Thinking Of A Place

Богатым быть хорошо. Даже очень. Однако чрезмерное богатство сжимает мир вокруг тебя до значительно меньших размеров. Пока возможности ограничены, воображение рисует и рисует бесконечные красоты и приключения за пределами досягаемого, но как только эти пределы растворяются, ты внезапно осознаёшь, что да, восхищение и удивление там были, но ничего сверхъестественного. Везде те же самые люди, может быть, несколько иные внешне, иначе воспитанные, но те же самые — спешащие на работу по утрам, злящиеся на несправедливость, гоняющиеся за деньгами и мечтающие о свободе, и не подозревающие о том, что последние два желания взаимно исключают друг друга. Путешествуя много и по всему миру, ты вдруг обнаруживаешь, что Земной шар, на самом деле, гораздо меньше, чем ты представлял себе его раньше.

В конце июня Алекс отвозит детей к моим родителям на каникулы и заявляет, что может позволить себе две недели отдыха:

— Выбирай направление! — предлагает, воодушевлённо улыбаясь.

Подумав, я решаю:

— Сейшелы.

Если Испания — это очарование, образ жизни и состояние души, то Сейшелы — рай в чистейшем виде. Наверное, именно с этой поездки я впервые и ощутила «вкус» обеспеченности. Алекс выбрал для нас роскошное место: во-первых, сам отель представлял собой множество вилл с бассейнами, раскинутых в живописном лазурно-пальмовом ландшафте, несколько пляжей, общую территорию для отдыха и развлечений, рестораны. Во-вторых, публика в этом месте оказалась довольно специфической — отсеянной долларом через растр очень мелкого калибра, куда могли просочиться исключительно фигуры со счетами от шести нолей. В защиту Алекса могу сказать только то, что критерий выбора у него всегда один — комфорт и эстетика жилища.

Почти одновременно с нами в фойе администрации закатывается пара: стройная знойная брюнетка и высокий шатен. Оба в солнечных очках: он от Ray Ban, она в больших черепашьих Christian Dior. Она снимает очки, закусив дужку безупречно ровными белыми зубами, и в выражении её лица обнаруживается такое высокомерие и скука, что весь мир начинает казаться лишённым какого-либо смысла.

Брюнетка производит впечатление целиком и в деталях: на фоне светло-серого дорожного комбинезона из текучей, слега блестящей ткани, полностью закрывающей её ноги, грудь, плечи и руки, но оставляющей в первозданном виде стройную смуглую спину, горят алым пламенем короткий маникюр, губы, браслеты и туфли на самом высоком из возможных каблуке. Шатен отличается, во-первых, ростом, во-вторых, шириной плеч и толщиной мышц, обтянутых тканью его кремовых брюк и белой рубашки.

Портье и швейцары долго носят их чемоданы и сумки (все одного цвета с надписью Louis Vuitton), и я начинаю подозревать эту парочку в переезде в «рай» на всю оставшуюся жизнь. Говорят они по-французски, при этом шатен обращается к брюнетке, называя её Мерседес, с ударением на второе «е».

Несмотря на то, что работник рецепции занята нами, вошедшую пару тут же выбегает встречать некто, очень похожий на работника администрации отеля. Оформляют их быстро, закончив даже раньше нас: наша девушка оказалась медлительной, а Алекс её не подгоняет, терпеливо дожидаясь, пока она разберётся с компьютером и нашими бронями.

Всё то время, пока серебряная богиня находится в одном с нами помещении, я почему-то не свожу глаз со своего супруга — жду его реакции на неё. Однако он ни разу не удостаивает её взглядом, чего нельзя сказать о ней: она смотрит на него. Чаще, чем мне хотелось бы. И, кажется, в упор не видит меня.

Justin Timberlake — Suit &Tie (Oliver Nelson Remix)

Наше жильё — отдельное полупрозрачное бунгало у самого моря, расположенное на удалении от высотного здания отеля, позволяя нам чувствовать себя уединённо, но, в то же время, не так далеко от цивилизации.

Войдя в номер, Алекс первым делом проверяет спальню: завалившись на просторную кровать и, полежав на ней немного, выносит вердикт:

— Пойдёт!

— А тебя не смущает тот факт, что две стены в спальне стеклянные, а гардин нет? — спрашиваю. — Наверняка выбрал этот отель из-за окон!

— Их можно закрыть, я уверен. Нужно только разобраться, как. А этот отель я выбрал потому что, во-первых, рестораны европейской кухни, — перечисляет, загибая пальцы, — во-вторых, вечеринки DUBSTEP, в-третьих, крутая анимация, аквапарк, лучшее обслуживание и смена белья каждый день.

— Да, смена белья — это очень важно.

— Очень. Знаешь, что я думаю?

— Что?

— Я думаю, нам стоит начать с тестирования кровати, — лукаво косится на меня из-под ресниц.

— А я думаю, прежде всего, нам нужно разобрать вещи. Хорошо, что мы не приволокли уйму чемоданов, как та пара, которая регистрировалась с нами!

— Они не пара.

— Откуда ты знаешь? — тут же напрягаюсь, однако мой вопрос Алекс то ли игнорирует, то ли не слышит.

— Насчёт вещей: их разберёт горничная.

— Надо же, какая я тёмная, — ворчу. — А ты не испытываешь дискомфорт от того, что твои личные вещи будет трогать посторонний человек? Бельё опять же…

— Нет. Дома ведь тоже у нас есть Эстела.

— Ну… Эстела… к ней я уже привыкла.

— Ну вот, горничные — это тоже со временем становится привычно. Иди ко мне!

Схватив за запястье, муж притягивает меня к себе, сладко целует и шёпотом сообщает на ухо:

— Я соскучился!

Этот человек уникален — никто более не способен с такой скоростью погружать другого в состояние невесомости: редкими словами, прикосновениями, поцелуями.

— Алекс!

— А?! — выдыхает и на мгновение останавливается, силясь сосредоточиться.

— Давай душ найдём?

— Ты больше любишь в душе? — сладко тянет, покусывая моё плечо. Когда только успел его оголить?

— Ты прекрасно знаешь, как и что я люблю, — напоминаю

— С тех пор много воды утекло, твои вкусы могли измениться.

— Твои изменились?

— Во всём, что касается тебя — нет.

— Ну, вот и у меня также. Я думаю, нам после дороги нужно освежиться, а потом можно заняться сексом, — объясняю.

— Любовью, — поправляет.

— Какая разница?

— Разница есть.

— Мне без разницы.

Алекс отрывается от моей безбожно разбалованной его губами шеи, и удивлённо поднимает брови:

— Как без разницы?

— Это одно и то же.

— Не одно!

— Ну и в чём разница?

— Ты знаешь.

— Знала бы, не спрашивала.

— Тебе любопытно, как эту разницу вижу я? Скажи прямо!

— Ну, допустим, — сдаюсь, не в силах спрятать улыбку, — тебя не проведёшь!

— Ещё как проведёшь, особенно ты!

— Почему я?

— Ну, вот сейчас, например: ты прекрасно знаешь, чего я хочу, и успешно меня отвлекаешь.

— А ты увиливаешь от вопроса! — ухмыляюсь.

— Хорошо. Я отвечу: разница в том, что в первом случае задействовано только физическое, а во втором и духовное тоже.

— Ты считаешь, наше «духовное» участвует в процессе?

— А ты разве не чувствуешь? С самого первого раза…

Последние две фразы он произносит шёпотом, буквально выдыхая их в мои губы, и я не выдерживаю — осторожно, нежно, нетерпеливо прижимаюсь к его губам своими, потому что у самой уже нет сил ждать — больше десятка часов он физически рядом, а прикасаться нельзя — кругом люди. Почти мгновенно Алекс перехватывает инициативу, и как только я ощущаю его язык, раздвигающий мои губы, прижимающийся к моему, безумствующий, приторная тяжесть растекается волнами по всему моему телу из точки, расположенной где-то в нижней части моего живота. Ещё в юности Артём несколько раз пытался целовать меня «по-французски», но ничего, кроме брезгливости и неловкости я не испытывала. Как и он сам. Так почему же с Алексом, чтобы вынырнуть из вихря эйфории, легко рождаемого любой его лаской, необходимо усилие, близкое к титаническому?

— Ты как хочешь, а я пошла в душ! — умудряюсь объявить, да практически выкрикнуть, стараясь не потеряться в его потемневшем взгляде.

И Алекс стонет. Протяжно, горько — как побитый бездомный пёс под ноябрьским дождём — однако поднимает руки кверху и отпускает меня. И всё то время, пока я разгребаю вещи в сумках в поисках косметических средств, он, не меняя положения, наблюдает. Однако его терпения хватает ненадолго: едва я извлекаю из зип-пакета то, что искала, мой муж резко вскакивает, почти молниеносно сдирает с себя одежду и, схватив меня на руки, тащит в душ.

Aaron Smith — Dancin (KRONO Remix)

Отобедав в действительно отличном ресторане, мы отправляемся на основной пляж, где к четырём вечера собирается множество народу. Несмотря на вполне безопасные часы (с точки зрения интенсивности солнечной радиации), я ищу шезлонги под соломенным зонтом — Алексу необходимо самое теневое место, ему нельзя слишком много солнца. Для верности усердно натираю мужа солнцезащитным кремом с максимальным фактором. Алекс не сопротивляется, даже наоборот устраивает релаксацию под моими ладонями:

— Если ты будешь так мазать меня каждый день, я согласен на всё… — мурлычет, и я обнаруживаю, что он как-то ненормально сильно тащится от поглаживаний по его коже.

— На что, на «всё»?

— На всё, что ты захочешь…

Сменив тщательность на мягкость, я продолжаю массировать спину почти расплавившегося от удовольствия мужа и перехожу к изучению окружающей обстановки: мне необходимо определить потенциально опасные объекты и их количество, чтобы сразу настроиться на степень испорченности отдыха.

Всё дело в том, что изначально мне хотелось совсем уединённое бунгало, без ресторанов, анимации и вечеринок, но Алекс всё решил по-своему, предположив, что уже через три дня мне станет скучно. На самом деле, он, похоже, уже не мыслил своей жизни без постоянного драйва, ну или не мог так быстро перестроиться. Я не против музыки, а особенно DUBSTEPа, который распробовала вслед за мужем на его вечеринках. Но! На него же опять станут вешаться девицы! И меня даже заботит не столько сама моя ревность, сколько необходимость скрывать её, ведь ничего хуже ревнивой женщины не придумаешь. Тяжело находить баланс между тем, что допустимо, и тем, что нужно пресекать, чтобы не выглядеть тряпкой.

У Алекса те же проблемы: он не умеет устанавливать границы для вторжений в свою интимную зону, не имеет понятия, где они пролегают.

— Видишь ли, девочки — это самое обычное для него дело… и так было всегда — ещё со школы, — открыл мне глаза Марк на одной из наших домашних вечеринок, заметив, очевидно, как несказанно я беснуюсь. — Мне кажется, он так и не понял, где пролегают границы пристойности — не успел.

И глядя на очевидный протест в моих глазах, добавил:

— Из всех он выбрал только одну — тебя. Вот ты и покажи ему, где его границы.

Итак, мои глаза в режиме пеленгации, а тёмные очки — мой камуфляж. В текущий момент нас с Алексом пристально изучают три объекта, и ещё пять потенциально опасных дам время от времени бросают свои любопытные взгляды.

Основная угроза моему спокойствию — Мерседес, брюнетка из вестибюля. Само собой, интересую её не я, а распластанный на животе, балдеющий Алекс. Учитывая то, что в таком положении ей действительно тяжело разглядеть что-либо ещё кроме его татуированной спины и чёрной шёлковой макушки, напрашивается только один вывод — она запланировала его ещё в фойе.

Её парень (муж?) со стальным взглядом держится обособленно, никогда не прикасаясь к своей даме и ни на миг не теряя серьёзности. Скользнув по публике, его глаза задерживаются на Алексе, затем, явно вследствие первой задержки с особенным усердием изучают меня. Ясно, что он занят тем же — сканирует контингент в поиске потенциальных конкурентов. Алекс, само собой, возглавляет список, а я, как его спутница, подвергаюсь анализу на предмет эффективности в качестве сдерживающего фактора.

Растягиваю губы в сексуальной улыбке и отправляю её ему, вложив весь выделенный мне природой запас шарма. Он не впечатляется, продолжает своё сканирование и дальше.

Вечером мы заказываем ужин в своё бунгало и лакомимся экзотическими блюдами наедине.

— Чем займёмся? — спрашивает Алекс.

— А чего ты хочешь?

— Я? Ты знаешь, чего я хочу. Причём постоянно. Но я боюсь напугать тебя, поэтому сдерживаюсь.

— Этим ты меня не напугаешь! — смеюсь.

— Правда? — укладывается на бок и, подпирая голову рукой, наблюдает, как я снимаю косметику, улыбается и ртом, и глазами, играет ямочками на щеках, молодой, красивый, будто и не было ничего: ни прошедших лет, ни боли, ни болезни, ни страха, ни унижения. Кажется, вчера только познакомились.

— Правда. Ты всё время забываешь, что я знаю тебя не первый день! — напоминаю ему.

— Это потому, что для меня всё началось пару месяцев назад. Всё заново, с нового листа. То есть, сейчас самое начало.

— Самое-самое? — смотрю на его отражение в зеркале.

— Да, и всё возможно. Даже невозможное.

На мгновение мы оба серьёзны. Потому что у нас есть прошлое. И в какую бы точку воображение Алекса не поместило «начало», мы оба помним ВСЁ. В деталях. Поэтому и серьёзны. Даже слишком. Настолько, что мне жизненно необходимо вернуть нашу лёгкость:

— Если сейчас самое начало, то как так вышло, что я сразу замужем?

— А это как в давние времена: супруги знакомятся на свадьбе и сразу в постель, — щурится, уже улыбаясь.

— У тебя всё сводится к постели!

— И это я ещё сдерживаюсь! Представь, что было бы, если б я не старался!

Ivan Torrent — Before I Leave This World (Beautiful Orchestral)

Боже мой… От его улыбки, ласковой, тёплой, буквально светящейся, мне становится так легко, что внезапно возникает ощущение невесомости. Именно той невесомости, которая возможна лишь в самом начале отношений, как тогда, например, в парке развлечений, когда Алекс впервые меня поцеловал. Или же когда он целовал меня во второй раз, прижав мокрую и голую к своей груди. Или в то солнечное утро, когда мы проснулись после первой проведённой вместе ночи…

Алекс смотрит на моё лицо широко раскрытыми глазами, ловя каждую эмоцию, и мне кажется, он все их скрупулёзно хранит где-то глубоко у себя в груди. А я, наверное, выгляжу потерянной и… блаженной, потому что его красивые губы не просто улыбаются — каждая его клетка, каждый нейрон и атом формируют в эту секунду вспышку безграничного СЧАСТЬЯ. Скромного, чистого, такого, которое хочется спрятать, чтобы никто не увидел и не отнял, не дай Бог. От его бережливости у меня щемит в сердце, но скрыть ТАКОЙ свет просто невозможно.

Чтобы не растрогаться, стараюсь увести наши с ним мысли куда-нибудь в сторону, вслед за каким-нибудь разговором:

— Ты совсем перестал шутить со мной… как раньше, например.

Алекс на пару мгновений замирает, его улыбка теряет свою «особенную» широту, однако тепло во взгляде никуда не уходит:

— Это от того, что я ещё не до конца пришёл в себя. Слишком быстро всё поменялось в… этой моей жизни.

— Почему в «этой»? Ты живёшь в каких-нибудь ещё?

— Все мы проживаем больше, чем одну жизнь.

— Ааа! — соображаю. — Ты разделяешь теорию Майкла Ньютона?

— Я знаком с его идеями, не буду скрывать, но он не первый и не последний высказал эту мысль. У Ньютона по большей части выдумка ради сенсации. Я не верю в теории, но убеждён, что мы можем возвращаться. Много раз. Больше, чем девять.

— Ну и что ты думаешь, в прошлой жизни мы были вместе?

— Уверен в этом! — его глаза загораются, он дышит чаще, возбуждённее, и, кажется, даже не замечает собственных метаморфоз, увлечённый мыслями о переселении душ. — И знаешь, ещё что?

— Что же?

— Я думаю, ты была мужчиной, а я женщиной.

— И у нас были дети?

— Не знаю. Если по Ньютону, то это другая группа душ, не наша.

— Да, если по Ньютону, то другая. Далеко, однако же, ты зашёл в своих рассуждениях.

— Это не рассуждения, а ощущения. И да, я много думал об этом — было время.

Поразмыслив, я вспоминаю:

— Мы могли быть ещё просто друзьями, не обязательно супругами.

— Нет, — резко мотает головой. — Точно супругами.

— Откуда такая уверенность? — смеюсь.

— А разве ты не чувствуешь, что происходит, когда мы занимаемся любовью? Когда это случилось впервые, у тебя не было ощущения, что это не в первый раз?

Я впадаю в ступор, по спине, в районе позвоночника, бегут мурашки: именно это и было самым ярким и самым впечатляющим тогда, в наш первый раз. Родство душ? Его отражение в акте физической близости? Не помню, думала ли я тогда об этом, мою пустую голову и эгоистичное сердце занимало другое.

— Это странно, — смотрю в его карие глаза, — но я чётко помню: меня удивило больше всего то, что ты как будто не чужой мне. И всё напряжение и скованность испарились, как только ты прикоснулся… в первый раз.

Да, я помню его ладонь на своей мокрой спине, пальцы — на запястьях, губы — везде. Моё сердце ускоряет ритм, и сама я теперь дышу чаще: мистика будоражит.

— Ну, вот видишь! Я же говорю, это было не впервые! — сияет довольный.

Предначертанность и родство душ — это, конечно, звучит захватывающе, но не для моего прагматизма.

— Я думаю, мы просто долго и плотно общались до нашего первого… интима и успели привыкнуть друг к другу, — тогда предлагаю другую версию.

— Нет! Так это не работает! — поднимается с кровати, не в силах усидеть на месте от возмущения.

Внезапно, резко приближает своё лицо к моему и шепчет в губы:

— Однажды я уже говорил тебе: мне ни с кем не было ТАК хорошо! В постели и не в постели! — он отворачивается, словно обидевшись на то, что я не верю ему. Вернее, в то, что между нами есть нечто особенное, невозможное для нас со всеми остальными людьми на планете. — Плюс, есть ещё гармония!

— Какая ещё гармония?

— У нас с тобой! Ты разве её не видишь? Когда мы любим друг друга, у нас полная гармония! Это даже не редкость, а уникальность. Если она есть — значит всё! Квест пройден! Пара найдена!

— Так ты квест проходил?

— Я? Не совсем. Частично.

— Это как?

— Это так, что я не хочу об этом говорить.

— Ну, понятно.

— Иди ко мне, — просит мягко.

Andrew Belle — In My Veins

Я укладываюсь рядом, он обнимает за талию, едва касаясь, целует в губы, выключает ночник и шёпотом говорит:

— А теперь спи, сегодня у нас был насыщенный день. А завтра пойдём рассвет встречать.

— Звучит заманчиво, но не уверена, что расстанусь с подушкой в такую рань.

— А если тебя Я разбужу?

— Ну, это смотря как.

— Есть предпочтения? — уже мурлычет игриво у моего уха.

— Ну, точно не водой из чайника.

— Такого блюда нет в нашем меню! — смеётся.

— А какие есть?

— Есть нежные поцелуи, есть страстные, а также ласки в широком ассортименте и в том числе сексуального характера. Последний вариант особенно рекомендую.

— Что, всем нравится?

Молчание. За ним внезапно серьёзный и потяжелевший голос:

— Лер, давай сразу договоримся не подначивать друг друга? Ничего хорошего в этом нет. И, пожалуйста, не поднимай больше эту тему. Я очень тебя об этом прошу, ладно?

— Ладно. Как Вашей Светлости будет угодно.

Вместо ответа, Алекс разворачивает меня спиной к себе, притягивает руками к своему жаркому телу и сообщает уже мягче, но от радости и лёгкости, которые жили в нём до моего выпада, не осталось и следа:

— Смотри, какая красота!

И впрямь, сквозь стеклянную стену виднеется близкое и спокойное море, небо, усеянное звёздами, след лунного света в воде, меланхолично шевелящие широкими лапами пальмы.

— Помнишь, как мы купались ночью? — спрашиваю.

— Нет. Я же говорю, у меня всё началось два месяца назад!

— Врунишка.

— Уммм, — тянет, зарывшись носом в мой затылок. — Твои шампуни, или что там у тебя, из волос не выветрились ещё, а вот шея уже пахнет тобой…

— А то, что после купания было, тоже не помнишь?

— Н-е-ет!

— Напомнить?

— Да-а-а! — воодушевляется.

RHODES — You & I

RHODES — Somebody

Я снова разворачиваюсь к нему лицом, целую лоб, щёки, но губы пока не трогаю. Под простынёй ощупываю его тело: Алекс абсолютно голый — всегда спит нагишом, если, конечно, между нами мир. Глажу его мышцы, провожу руками по груди, по коротким и упрямым волосам на ней, и, конечно, балдею. Особенно от того, как часто он дышит — бедром ощущаю, что готов, и уже давно и даже слишком, но старается спрятать, скрыть. А зачем?

— Господи, что ж ты такой горячий всё время? Как утюг!

— Не горячий, а жаркий! А каким я могу быть, если ты лежишь рядом? Думаешь, мне легко? Уснуть вообще невозможно!

— То есть, я тебе мешаю спать?

И он смеётся, долго, сладко и прижимаясь ко мне ещё, хотя плотнее уже некуда.

— Что ты чувствуешь? — спрашиваю, не уточняя.

Но это ведь Алекс, любитель намёков, и он, конечно, понимает, что именно я хочу знать:

— Иногда я просто животное, — признаётся, — это когда ощущений больше чем чувств, и они напрочь сносят мои мозги, оставляют одну извилину, и ту очень прямую. Потом я, конечно, злюсь на себя, но в ключевой момент ничего не соображаю! Так было в наш самый первый раз, и до него ничего подобного со мной не случалось — я никогда не терял контроль… как настоящий японский робот, который никогда не ломается! — усмехается. — Но я больше люблю…

Он замирает, словно поймав себя на излишней откровенности, а я почти не дышу — жду, что ещё он скажет:

— Что? Что ты любишь? — подталкиваю его.

— Лететь на волне, как в сёрфинге, но не на доске, а всем телом в ней. Потом тонуть, но это не смерть, а жизнь — её пик, самый главный смысл из всех. А тонны воды вокруг меня — это то, что я чувствую, когда смотрю на тебя, хочу дотронуться и понимаю, что могу… имею право. Чувств больше, чем ощущений…

Моя ладонь ложится на его щёку, и я с первой попытки нахожу в полумраке его губы, прекрасно осознавая, чем всё это закончится. Они воспалённые, ждущие и почему-то сладкие, хотя сладкого мы не ели. Пальцы и ладони оборачивают меня в нежность, стягивают моё бельё, и я думаю: «Зачем надевала? Ведь знала же, что всё равно снимет!»

New York — Official Studio Version by Andrew Belle

Утром всё-таки получается встать рано, хотя почти не спали, и пойти встречать рассвет. Краски на этом острове настолько яркие, что дух захватывает: песок белый, вода лазурная, а небо розово-синее. Солнце робко поднимается над бескрайней водяной гладью, медленно заполняя золотом этот кусочек моря и пляжа, где почему-то кажется, что ты на небе, а вовсе не на земле. Мы с Алексом плаваем, вернее, обнимаемся в неглубокой лагуне: вода — голубой молочный коктейль — настолько тёплая, что даже утром не освежает.

— А тут акулы водятся? — интересуюсь.

— Водятся. Но от них и от медуз есть заслоны, вон те белые буйки вдали видишь? — показывает рукой в сторону горизонта.

— Да…

— Под ними металлическая сетка. Она и защищает. Хочешь, возьмём яхту и поныряем в рифах? Там красиво и интересно, как в аквариуме. И акул можно увидеть, но они не нападают!

— Нет уж, спасибо. Акулы — это развлечение не для меня, — отрезаю.

Алекс, ласково смеётся мне прямо в ухо и целует, а у меня вдруг вырывается:

— Не верится, что всё это наяву. Иногда я подозреваю, что сплю и вижу сон… потому что в реальной жизни такого не бывает!

— А мне иногда кажется, что я всё-таки умер и попал в рай… а в нём ты…

Каждое его слово и прикосновение — это искушение. Игра реальности, против которой у меня нет защиты. И я совершаю нечто совершенно жуткое и невзрослое — занимаюсь с ним любовью прямо на берегу, распластавшись на успевшем нагреться даже от утреннего солнца песке. Алекс любит меня так нежно и самозабвенно, что я умудряюсь глубоко увязнуть в его страстности, совершенно забыв о пристойности. И искренне недоумеваю: когда, в какой момент и куда пропала моя пуританская сущность? Благоразумие? Совесть, наконец? Ведь у меня же дети! Людей вокруг нет, но теоретически в этих кустах повсюду могли бы заседать и папарацци!

— Ты не боишься попасть на обложку журнала в этой позе? — протрезвев, интересуюсь у старающегося восстановить дыхание мужа уже после окончания нашего перфоманса.

— А?! Кто?! Я? Нет… Пусть весь мир мне завидует!

— Угу… Представляю твой шикарный зад между моих колен на обложке какого-нибудь журнала со сплетнями.

— Мой зад точно не возражает против такой рекламы! — заливисто смеётся, вздрагивая всем телом, перевозбуждённый от только что пережитого удовольствия.

— А она тебе нужна?

— Мне? Точно нет! А вот заду — не знаю…

И мы оба прыскаем смехом.

Ariana Grande — Side To Side ft. Nicki Minaj

Вечером за ужином обнаруживаем, что нас собираются развлекать. Аниматор, девушка лет двадцати пяти, приятной наружности, ухоженная, не строгая и не распущенная в своём образе, без умолку щебечет на английском. Все присутствующие, а среди них самые разнообразные нации и даже арабки в хиджабах, владеют международным языком. У меня же, хотя я почти без проблем говорю и понимаю, иногда случаются провалы — из-за сленга, в основном, и так называемых фразовых глаголов.

Поначалу я спрашиваю у Алекса, что вот сейчас и вот тогда имели в виду, и он терпеливо объясняет, однако меня это быстро утомляет, и я перестаю прислушиваться к происходящему. А зря.

Неладное обнаруживается, как только ведущая появляется около нашего столика и бодренько тянет Алекса за руку для участия в конкурсах. Он упирается, но её настойчивость оказывается сильнее его любви к тени и покою.

Таким же точно образом на сцену попадают ещё четверо парней, и я как-то сразу замечаю, что вместе с моим новым мужем они самые… интересные из присутствующих.

Далее следуют довольно весёлые и необычные конкурсы, в которых участники должны продемонстрировать смекалку, выносливость, ум, находчивость и другие важные мужские качества. Захватывающим это представление становится в тот момент, когда каждому из них выдают по бокалу с розовым коктейлем, выпив который, они должны пройти жеребьёвку посредством обнаружения в единственном бокале золотого колечка. Выигравший, а им оказывается шатен из вестибюля, называет пять самых привлекательных женщин в зале. Само собой, всех их тоже тащат на сцену, поручив выбрать себе партнёров из пятёрки уже томящихся от скуки красавцев.

Как только все пятеро подходят к Алексу, я непроизвольно вытягиваюсь в струну. Он тоже заметно напрягается, и его выбор — Мерседес… Мне душно и печёт в груди, но я не одинока — шатену (по имени Жан из Бельгии) тоже не до шуток — брюнетка выбрала не его. Этот породистый, под два метра ростом, парень выхватывает за руку первую попавшуюся девушку из оставшихся. Он плохо скрывает своё раздражение, однако она ничего не замечает, модельно улыбаясь залу и партнёру.

Парные конкурсы веселее одиночных, и, как и следовало ожидать, очень скоро соперничество сводится к противостоянию двоих «альфа» — Алекса и Жана. Когда на сцене остаются только две их пары, они смотрят друг на друга уже с открытым вызовом, и я обнаруживаю, что мой новый супруг азартен. Очень.

Вся женская половина зала смотрит на двоих лучших мужчин, оценивает, сравнивает. Невольно, сравниваю и я: бельгиец выше, но в плечах не шире, мускулов у него больше, и они явно с усердием прокачаны, чего не скажешь об Алексе, у которого вся мужская красота и сила природного происхождения, как следствие аномальной концентрации тестостерона в его крови. Лицо Жана можно назвать аристократически правильным, таким, будто его высекли из дорогого камня — ни одного изъяна. У него большие и умные стального оттенка глаза, смотрящие на мир с подозрением, высокие точёные скулы, красивые волосы и виски. Бельгиец производит впечатление человека сложного, чрезмерно серьёзного и требовательного, волевого, самоуверенного, привыкшего к беспрекословному подчинению окружающих.

Алекс — квинтэссенция обаяния и сексуальности. Его черты, хоть и мужские, более мягкие, броские, влекущие, как и его взгляд и манера улыбаться. От него исходит тепло и глубинное очарование, к нему тянет с необъяснимой силой, и не только меня. Алекс обольщает, влечёт, однако ничего для этого не делает — всё происходит само собой, поскольку изначально заложено в нём природой. Алекс краше и лучше, это бросается в глаза: он мужественнее, хотя и существенно ниже, теплее, добрее, а по результатам набранных в конкурсах баллов ещё и явно умнее.

В последнем конкурсе мужчинам предлагают влезть на невысокие пальмы, достать секретный кокос, внутри которого спрятана записка с заданием победителя. Это задание и нужно выполнить, чтобы получить главный приз. Мощными руками Бельгиец вцепляется в ствол и быстро достигает верха. Но… Алекс хитрее: он не лезет на пальму, а поднимает Мерседес, и та легко срывает плод с запиской. Обоих под торжественные аплодисменты объявляют победителями, и ведущая вслух зачитывает написанный в секретном послании текст:

— Ничто не случайно в нашем мире. Удача никому не даётся просто так! Сила в единении, но победа всегда будет принадлежать только союзу родственных душ! И только романтичный танец откроет вам, на самом ли деле ваша пара уникальна. Готовы ли вы для нас станцевать?

Мерседес согласно кивает, и я обнаруживаю, что она, оказывается, умеет улыбаться. Лучезарно!

Руки Алекса на талии черноволосой красавицы, её руки элегантно обнимают его плечи, их взгляды устремлены друг на друга, погружены в интимную сферу сближения. Никакой пошлости, распущенности, ничего вызывающего, только сдержанная, а оттого ещё более разогревающая мою ревность сексуальность. И я вспоминаю холодный февральский Париж, водяные горки и янтарные глаза Амбр…

Ariana Grande — Dangerous Woman

Неожиданно бельгиец самодовольно и даже нагло опускается рядом со мной в кресло — на место Алекса. Он пристально, не отводя взгляда, а потому вызывающе меня разглядывает. Я ему не мешаю: в этот вечер обиженные петухи никак не способны всколыхнуть мою нервную систему, она и так уже на пределе.

Мерседес кладёт голову на плечо моему мужу, я вижу это, он об этом знает, но даже не думает её отталкивать. Его всегда тёплые ладони на её пояснице и лопатках, а мои вжаты в сиденье кресла.

— Вы говорите по-французски? — внезапно слышу со стороны сидящего рядом Жана, и, не поворачивая головы, утвердительно киваю.

Я не могу оторвать глаз от того, как легко моё достоинство, душу, сердце, чувства размазывают по сцене развлекательного островка не самого дешёвого в мире отеля. И самое во всём этом пугающее — подобная реакция для меня нехарактерна. Всё внутри меня сжимается, потому что страшнее всего не узнавать самого себя.

— Знаете, зачем я к вам? — интересуется бельгиец.

— Подозреваю.

— И?

— Ваша дама выбрала не вас. На волне ревности и попранного самолюбия вы решили взять реванш в тылу врага.

— Браво! — смеётся, театрально хлопая в ладоши. Вы либо очень умная, либо очень наблюдательная!

— Здесь не требовалось ни того, ни другого.

— Зря Вы так думаете. Посмотрите хотя бы вот на ту курицу справа от Вас, — и он указывает на кудрявую блондинку с пухлыми карамельными губами. — Полагаете, она замечает что-либо помимо своего смартфона?

Блондинка действительно практически живёт в телефоне: всякий раз, когда мои глаза натыкались на неё, она была занята одним и тем же.

— Ну, Вы предлагаете крайний случай, — спорю с ним.

— Хорошо. Выбирайте Вы! — предлагает.

— Зачем же далеко ходить? Давайте возьмём Вашу девушку?

— Боюсь Вас разочаровать, но Мерседес не моя девушка.

Интересный поворот.

— А чья же?

— Ничья. Пока.

Почему я слышу в этих его словах угрозу и издёвку одновременно? А бельгиец тем временем продолжает нахваливать мою конкурентку:

— Мерседес очень умная и очень смелая. Она берёт от жизни всё, что пожелает. Без исключений.

— Больше похоже на рекламу, рассчитанную на потребителей с предикативным мышлением.

Ян на пару мгновений замирает, не отрывая взгляд, затем расплывается в улыбке:

— Вы знаете, а мне нравятся уверенные в себе девушки!

— Это Вы обо мне?

— Конечно!

— Напрасно теряете время.

— Очередной гвоздь в Троянского коня по кличке «Самоуверенность»! — усмехается. — Но всё-таки, почему же?

— Отнюдь. Я не жгучая красавица, чтобы заинтересовать Вас, а посему у меня есть серьёзные основания заподозрить Вас в игре.

— Какой?

— Люди и судьбы! Простые и понятные отношения Вам наскучили, не так ли?

— Не так. Тут вы ошибаетесь и очень сильно.

Он отводит взгляд, словно обидевшись, и мы оба вновь сосредоточены на танцующей на сцене паре. Брюнетка уже не держит Алекса за плечи, а поглаживает его шею и затылок одной рукой, вторую прижимает к его груди.

— Тяжело держать такого жеребца в стойле? — не унимается мой собеседник.

— Ну надо же! — театрально веселюсь. — На французском даже пошлость звучит красиво!

Ян снова расплывается в улыбке, на мгновение из его глаз исчезает сталь, и у меня успевает мелькнуть мысль, что он довольно красивый мужчина. Однако его надменная холодность почти сразу же возвращается:

— На самом деле, я в теме. Знаю, о чём спрашиваю, — заявляет.

— Вас настолько взбесило то, что Ваша пассия выбрала не вас?

— Бессмысленно это скрывать. Но Ваш муж (он ведь Вам муж, судя по одинаковым кольцам?), наделён горячей внешностью. Любите красавцев?

— Странно слышать это от Вас.

— Я бисексуал.

И тут мои брови самовольно поднимаются в удивлении:

— Ещё более странное заявление! От Вас так и прёт тестостероном.

Бельгиец, в который уже раз, не может сдержать улыбку, и по его лицу вновь пробегает нечто живое, тёплое, «человеческое».

— Да! — тянет не без гордости. — Мужского во мне больше, чем женского!

— Тогда зачем?

— Люблю остроту.

— Вы знаете ответы на все вопросы?

— Боюсь, на все вопросы никто не знает ответов.

— Но Вы явно с претензией?

— Ну, допустим. Спрашивайте.

— Почему я Вам не верю? Ни единому слову.

На этот раз неудержимая улыбка накрывает его ещё неожиданнее, да настолько, что он даже умудряется показать зубы и сощурить глаза:

— Вы поразительно умная и красивая женщина. Вам известно, что в наши дни это большая редкость? Даже уникальность, я бы сказал.

— Нет, не знаю — я по другую сторону баррикад.

— Разумно. Теперь скажите, он сейчас смотрит на Вас?

— Да.

— Как часто отводит взгляд?

— Не отводит вовсе.

— То есть, на Мерседес он не смотрит совсем?

— Не смотрит.

— Теперь Вы понимаете, почему я к Вам подсел? — «великий комбинатор» триумфально откидывается на спинку кресла, одним движением опрокинув в себя абсент. — Вы в безопасности, и я тоже. Вместе мы отлично сработали! Предлагаю и дальше сотрудничать.

— Я и без Ваших интриг была в безопасности, — замечаю ему.

— Самая большая ошибка — самоуверенность. Мерседес относится к тому типу женщин, устоять перед которыми практически невозможно. Даже если таковой и отыщется, она всегда найдёт способ его получить, но тут уже будет играть с азартом. Боюсь, это как раз наш случай, — добавляет, переключая свой взгляд с меня на брюнетку.

Agnes Obel — The Curse Trip-Hop

Смотрит он на неё с чувством, но каким-то непонятным.

— Что такое любовь? — внезапно спрашивает, не отрывая взгляда от своей возлюбленной.

— «Любовь, это когда твоя душа видит своё отражение в другом человеке», — машинально отвечаю.

И именно в этот эпический момент рассуждений о сущности любви, я поворачиваю голову, чтобы снова взглянуть на сцену… а там — глубокий страстный поцелуй.

Зеркало, в котором моя душа имела неосторожность всё последнее время видеть своё отражение, лопается с гулом, более характерным для раскалывания земных тектонических плит. Меня бросает в жар. В груди печёт, в глазах песок, но во мне ещё достаточно воли, чтобы не позволить позорным слезам окончательно опрокинуть моё достоинство.

В ту же секунду я решаю, что соберу свои вещи и уберусь из этого места в какой-нибудь другой отель. Не говоря уже о моих оплёванных чувствах, весь этот элитный контингент наверняка потешается над тем, как мой красивый муж неприкрыто вытирает об меня ноги. Мне больно до одури, но я продолжаю улыбаться. Ну чем не светская дама?

Бельгийцу не лучше — в ключевой момент его будто током ударило. Это странно, но всю его холодность смело… сочувствием! От мягкости в серых понимающих глазах мне ещё хуже: если даже айсбергу меня жаль… Себя бы лучше пожалел! Хотя, может, он уже привык? Это же так модно сейчас — открытые отношения. Скучающие в безобразном достатке пары добирают эмоций, заставляя друг друга ревновать, вступая в связи со случайными людьми. Смогу ли я когда-нибудь к этому привыкнуть? А нужно ли?

Бельгиец с шумом набирает в грудь воздуха, чтобы выдать:

— Как Вы допускаете всё это? А главное, почему терпите?

— Ну, во-первых, такую ситуацию, как сейчас, я наблюдаю впервые, и это уже действительно перебор, а во-вторых, не терплю, а даю ему шанс. Ну и себе, наверное, тоже. Насчёт «допускаю»: а что, по-вашему, я должна делать? Устраивать сцены и повсюду за ним таскаться? Счастье невозможно там, где есть унижение и пренебрежение, Вы не находите? Невозможно быть счастливым, живя в вечном страхе однажды проснуться отвергнутым! Самое сексуальное, что может быть в мужчине — это его надёжность. Плечо, на которое можно опереться! Уверенность, что и завтра и через год и через сорок лет оно всегда будет твоим! Достоинство и гордость — основа личности. Бороться, плести интриги, хитрить и манипулировать я никогда не буду. Просто развернусь и уйду. Да, будет больно, но поболит и перестанет. Это в любом случае лучше, чем унижаться всю жизнь.

— А разве сейчас Вы не унижаетесь?

Я горько вздыхаю. Да, есть у меня теория:

— Сейчас не совсем. Дело в том, что мы всего несколько месяцев вместе, а знакомы давно. Тогда ничего не получилось по многим причинам, и одна из них была именно эта — моё недоверие его способности противостоять соблазнам. Он же типичный полигам, но при этом мечтает о семье, буквально бредит ею. Детей хочет… — облизываю пересохшие губы. — Так случилось, что совершенно неожиданно мы снова оказались притянуты… друг к другу, и пережили нечто ужасное, тяжёлое и очень серьёзное. Это заставило меня о многом задуматься, и даже больше — моя система ценностей вывернулась наизнанку.

Мне приходится замолчать, чтобы проглотить застрявший в горле болезненный ком:

— …и сейчас я обязана посмотреть, что будет дальше, дать ему шанс… нам обоим. Я ни во что не верю и ничего не жду, но не хочу рубить с плеча. Он должен понять сам, способен ли на семью. Настоящую, здоровую, традиционную. У нас был разговор однажды, очень давно, где он убеждал меня в том, что идеальные отношения не только возможны, но полностью зависят от нас — нашего желания вкладываться в семью. Я с ним не согласилась, так как, по моему мнению, «в каждой избушке свои погремушки», и мы расстались — он не смог меня убедить. Сейчас я фактически даю возможность нам обоим понять окончательно: можем мы быть полноценно вместе или нет.

Бельгиец с очень серьёзным лицом смотрит на меня в упор и внимательно слушает. Он не улыбается, но черты его разгладились и стали мягче, добрее, как будто, заслушавшись, он забыл о своей маске, и она нечаянно слетела.

— Не знаю, зачем я Вам всё это рассказываю, — вдруг спохватываюсь, осознав, что излила душу едва ли не прохожему.

— Наверное, потому что я — совершенно незнакомый для Вас человек, и, рассказав мне, Вы ничего не теряете в плане своей гордости, которая для Вас так важна. А людям иногда нужно выговориться, чтобы не свариться вкрутую в своих отрицательных эмоциях.

— Возможно, — задумчиво соглашаюсь, и от его «свариться вкрутую» мне становится немного легче.

Это странно, но его присутствие рядом в такой вызывающий момент не мешает, как могло бы быть, а наоборот помогает.

— И я хочу добавить кое-что, — заявляет, чуть погодя.

— Что же?

— Я бы хотел сказать Вам это приватно и так, чтобы Вы расслышали каждое моё слово. Можете наклониться чуть ближе, чтобы я не перекрикивал музыку?

TAWk ft Juliet — I Put a Spell on You

Чуть помешкав, я немного придвигаюсь к нему. Жан тоже наклоняется, и мы оказываемся в куда более интимной близости, чем я рассчитывала:

— Вы уникальны, — шепчет на ухо, но мурашек, как от дыхания моего супруга, у меня нет. — Вы та редкая жемчужина, которую ищет каждый мужчина. Многие проводят в поисках всю жизнь, но так её и не находят. Именно Вы способны вскипятить кровь в венах…

Затем, облизнув губы, снова откидывается в кресле и уверенным жестом подзывает официанта, чтобы повторить абсент.

Я сижу ошарашенная, едва дышу и пытаюсь понять, что происходит вокруг. Вся эта суета и неоднозначность — вызов и совсем не то, к чему я привыкла. У меня нет ни малейшего представления о том, как себя вести, что делать, думать, говорить, куда, вообще, себя девать. Мои пальцы приглаживают к бёдрам короткое канареечное платье итальянского производства. Оно сшито из настолько тонкой, почти эфемерной ткани, что я всё время боюсь его порвать. Хотя теперь у меня много платьев. Так много, что на три жизни хватит, а может и больше. Кроме гардеробной, размером с небольшую квартиру, теперь я владею будуаром с десятками выдвижных ящиков, предлагающих аккуратно разложенные кольца, серьги и прочее. И всё это, не забыв про банковские карты, ни мгновения не мешкая, я отдала бы за другой мир. В том мире человек, в чьём отражении видит себя моя душа, сидел бы сейчас со мной рядом, обнимал ладонями мою талию, прижимал свои губы к моим губам, а не к губам недосягаемо красивой женщины. И я глубоко и бесповоротно была бы убеждена в своей уникальности для него, знала бы, что буду оставаться единственной и желанной до самого конца. Я жила бы в покое и уверенности. Я жила бы.

В очередной раз спрашиваю себя: как так вышло, что на моём пальце его кольцо?

Ян больше не смотрит в мою сторону. Он ждёт абсент, и только получив его и снова залпом выпив, возвращает свой взгляд мне.

— Вы врёте, — выпаливаю.

Выдержав паузу, он интересуется:

— Почему?

— Вы не выбрали меня, когда у Вас было такое право.

— Не думаете, что я сделал это нарочно?

— Даже уверена, что это не так.

— И снова Вы правы. Но во время нашего разговора я кое-что обнаружил: Вы красивы не издалека, а на близком расстоянии. Чем ближе к Вам, тем сильнее затягивает, и это не привычные женские штучки и ужимки с целью соблазнить — Ваш эффект гораздо мощнее. К Вам тянет, Вы цепляете умом и непосредственностью, примагничиваете искренностью, прямотой, полным отсутствием претензий и закидонов. Если я не ошибаюсь, Вас ведь и деньги не интересуют?

— Вы мне льстите. Кого в наш век не интересуют деньги?

— Но Вы ведь с ним не из-за денег?

— Не из-за них. И я ещё не привыкла к нему как к «деньгам». Невзирая на все эти дикие перемены, для меня он так и остался доброжелательным, талантливым парнем, ненормально трудолюбивым и упорно идущим к своей цели — изменить мир к лучшему. А почему Вы спрашиваете? Вы что, знакомы?

— В определённом кругу все друг друга знают. Но Алекса Соболева невозможно не знать, будь он и менее богат.

— Он тоже Вас знает?

— Подозреваю, что да, — смеётся, вскинув брови.

— А чем Вы занимаетесь?

— Я ювелир.

— Наверное, очень успешный ювелир, раз уж отдыхаете в таком «особенном» месте.

Ян снова смеётся, одновременно расслабленно выбирая позу поудобнее на месте моего супруга:

— Я добываю, плавлю, граню, создаю изделия. Не руками.

— Понятно. Какой-нибудь рудниковый магнат?

— В точку! — кивает, довольный собой.

— А жить скучно, вероятно.

— Не представляете, как. Хотя каждый день расписан по минутам, ощущение, что завяз в болоте, а жизнь проходит мимо.

Я замираю, на мгновение закрываю глаза, чтобы снова раскрыв их, увидеть рядом мужа. Поразительно, как чётко я всегда чувствую его близость. Знаю, когда он думает обо мне, и перестаю быть собой.

Алекс садится рядом со мной, но на меня не смотрит: у него немой поединок с бельгийцем. Да, эти двоим, сидящим друг напротив друга, не нужны слова, чтобы сообщить друг другу ВСЁ о наболевшем. Ян сощуривает свой стальной взгляд, выпячивая надменную с налётом триумфа усмешку: «ты танцевал с моей девушкой, а я увлёк твою беседой. Иди, потанцуй ещё, посмотришь, что будет…».

Алекс в бешенстве, и я снова не знаю, что думать. После всего у него, оказывается, есть на это право! Не отрывая глаз от бельгийца, муж говорит мне по-русски:

— Не нравится мне этот тип!

— А как насчёт его спутницы? — то ли интересуюсь, то ли огрызаюсь.

— А что? — Алекс как будто искренне не понимает, в чём подвох, переводит свой карий взгляд на меня и смотрит так наивно по-детски, будто ничего и не произошло.

— А ничего, — отвечаю и добавляю на французском: — Прошу извинить меня!

Поднимаюсь и выхожу, Алекс за мной, Мерседес ему наперерез:

— Алекс! Куда ты? Мы же договорились!

Вот как?! Уже «на ты» и уже договорились? Так быстро?

Мои лёгкие не способны потреблять кислород из учащённо поставляемого в лёгкие воздуха, ловкие, как у балерины, ноги стремительно несут меня в наше бунгало — заявление брюнетки обезглавило мою выдержку, а без неё разум впадает в спячку. Это плохо.

Влетаю в спальню, лихорадочно обдумывая план побега. И только через несколько минут появляется Алекс — его всё-таки задержала Мерседес. Зачем? В эту секунду мне уже наплевать.

Он запрыгивает на кровать и, схватив меня за запястья, в долю секунды прижимает к себе, лихорадочно целует всё, до чего может дотянуться. Мне тяжело его оттолкнуть — слишком неравные у нас весовые категории, но злость и обида наделяют аномальной силой: я резко и достаточно грубо отшвыриваю его руки:

— Проблемы сексом не решают, Алекс! — кричу ему.

— Не решают! — соглашается. — Но сейчас я только немного полюблю тебя, а потом займёмся проблемами!

Его пальцы снова вцепляются в мои руки, но я вырываюсь, вскакиваю, хватаю дорожную сумку и начинаю забрасывать в неё свои не столь многочисленные пожитки. Кажется, только в это мгновение до него доходит вся серьёзность ситуации, а до меня — дрожь в его руках в тот момент, когда он прикасался.

Он вскакивает тоже, но больше не приближается:

— Что ты делаешь? Куда ты? Куда ты? — его голос спокойный, но дыхание… он будто не может дышать.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы излить, наконец, всё, что накипело, но от того, что вижу, не могу разжать челюсть: его зрачки расширены, в глазах ужас, а лицо выглядит так, словно он впервые в аду, и от увиденного в Преисподней не в состоянии скрыть эмоций.

Господи, думаю, что он делает? Зачем? Ведь самому плохо, тогда ПОЧЕМУ? Для чего?

— Сколько можно унижать меня, Алекс? — взрываюсь. — Ты притащил меня сюда в качестве кого? Коврика для ног у двери в твою спальню?

Он смотрит в упор, и при слове «коврик» всем телом вздрагивает.

— Мне это не нравится! — рявкаю так, словно меня живьём жгут. — Нет! Меня это бесит!

— Что… ты… делаешь? — шепчет и, кажется, вот-вот задохнётся.

У меня эмоциональный шквал, неуправляемый гнев, свирепая обида, и я не вижу, не понимаю, что у человека напротив панический приступ. Просто в моей жизни не было людей, обладающих настолько уязвимой психикой.

— Я уезжаю, ты не видишь? Я не могу находиться там, где надо мной все потешаются. Закажи мне такси.

На лице у него нечто страшное. Он пятится назад, затем резко разворачивается и бросается в ванную. Я слышу, как льётся вода, пока собираю по комнате свои вещи: косметику, книги, гаджеты. Пытаюсь ввести пароль для wi-fi, на который у меня до этого не было ни времени, ни желания, и найти место своей дальнейшей дислокации — другой отель, пусть самый простой, но подальше отсюда.

Martova — Say My Name/Cry Me A River

Через десять минут, а по ощущениям спустя вечность, Алекс снова в спальне. Его голова полностью мокрая, волосы приглажены назад, он больше не задыхается, и в глазах человек, а не вусмерть напуганный грешник. Несмотря на вполне вменяемый вид, он очень напряжён, сосредоточен. Примерно, как когда разговаривает с кем-нибудь по работе, но во много раз сильнее. Догадываюсь, что он засунул голову под холодный душ, чтобы совладать со своей истерикой: ему нельзя быть несдержанным, импульсивным, ведь он мужчина, и должен гордо называться таковым.

— Пожалуйста, давай поговорим, — предлагает спокойно, а у самого пальцы побелели от того, с какой силой он вцепился в спинку стоящего у моего зеркала стула.

— Не о чем уже говорить, — отвечаю так же спокойно и погружаюсь в планшет в поисках подходящего варианта.

Внезапно слышу тихое:

— Можно подойти?

— А ты боишься, я тебя укушу?

— Нет, я боюсь другого. Боюсь вызвать у тебя ещё большее раздражение.

— Что за бред?

Алекс приближается, бесшумно опускается на пол рядом с кроватью. В таком положении — словно на пьедестале, когда он у моих ног, я боюсь смотреть ему в глаза и продолжаю пролистывать страницы отелей, не понимая, что вижу, что делать, что думать, и как, вообще, мне быть.

— Прости меня, — медленно, тихо и очень спокойно начинает. — Я допустил ошибку, неправильно расставил приоритеты.

Это он зря сказал. Молча, слушаю дальше.

— Я… я не умею, не знаю… просто не знаю, как нужно! Дело в том, что мой прежний образ жизни несколько отличался от теперешнего и… и я не совсем понимаю, где, когда и как перехожу границы. Сейчас понимаю, чем именно сделал тебе неприятно, но не в тот момент… прости меня, пожалуйста! — переходит почти уже на шёпот. — Я не нарочно, поверь! Просто не всегда понимаю важные вещи… вовремя.

От его огромных, переполненных страхом и сожалениями глаз, не моргая, глядящих в мои, у меня в горле ком.

— Помоги мне… научи! Подтолкни, одёрни, ударь, накричи, но научи! Не нужно уходить! Это неправильно! Это не выход! Проблемы нужно решать!

Я молчу, потому что нет ни единой адекватной мысли. Только чувства: переполняющие, острые, режущие и сладкие одновременно. Кто-то сказал, что в любимом человеке не замечаешь недостатков, но вот же они! Все налицо! А я не могу оторвать глаз от его карих радужек, от идеальных линий лица. Понимаю, что уйти от него очень сложно и больно и… нужно ли?

Не дождавшись от меня ни слова, Алекс решается на вопрос:

— Тебе не нравится, что ко мне… прикасаются другие женщины? — произносит так тихо, будто сам боится своего вопроса.

— Сам дошёл? — рявкаю так резко, что он аж вздрагивает.

— Нет, мне Марк сказал, — облизывает губы, — что тебя раздражает, когда ко мне прикасаются. Но это не Марк должен был сказать, а ты! Ты должна была сразу же мне всё сказать! — в его голосе и взгляде как будто обида. — Я не понимаю… этих вещей. Знаю, я немного покалеченный в плане нравственности, но всё ведь можно исправить, так? Ответь что-нибудь! Не молчи! — снова шепчет.

Мгновение его рука неосознанно тянется к моему бедру, но он тут же её отдёргивает. Я в ужасе. Недоумеваю, что творится в его душе, если он из уверенного, смелого, а в сегодняшнем конкурсе даже местами и дерзкого Александра Соболева вдруг превратился в раненого зверя. Я ведь ничего такого не сказала ему! И не сделала!

— Жаловаться на очевидные вещи — это унижаться ещё больше.

— Нет! — опять шёпотом. — Не может быть унижения между близкими людьми! Если один ошибается, второй должен сказать ему об этом, не держать в себе и не ждать, пока всё развалится!

В его глазах боль, и я, наконец, понимаю природу его страха.

— А ты не пробовал примерить свои манёвры на себя?

Он ловит каждое моё слово. Так жадно и так сосредоточенно меня никто и никогда ещё не слушал.

— В следующий раз, прежде чем кого-то поцеловать у меня на глазах, представь, что это делаю я, а ты смотришь. Прочувствуй момент и расставь приоритеты правильно.

Он слышит в тоне и тембре моего голоса, видит во взгляде прощение. Несколько секунд продолжает смотреть в глаза, затем приоткрывает немного губы, едва заметно запрокидывает голову, словно расслабляясь, и совершает своё главное признание:

— Я не смогу без тебя. Совсем. Просто знай это.

Невозможно дышать, глядя в глаза, в которых расширяется Вселенная. Нет больше людей на земле, хранящих в себе столько силы и слабости, смелости и страха.

— Теперь всё по-другому, всё иначе, — продолжает. — Ты дала мне попробовать себя по-настоящему, и я с этой иглы уже никогда не соскочу. Никогда. Так что, если ты уйдёшь, у меня не будет выбора …

Его аллегория могла бы натолкнуть на определённые мысли, но в эту секунду меня пугает совсем другое:

— Что ты сделаешь?

— Пойду за тобой, куда бы ты ни пошла.

Выкрутился, думаю. Чуть не пригрозил суицидом мне, что ли? Но искренность и болезненное желание сохранить «нас» остужают мой пыл.

Шепчет:

— Ты не уйдёшь?

— Нет.

— Можно обнять?

— Можно.

Поднимается на колени, осторожно кладёт ладони на мои бёдра и, поскольку ничто не взрывается, решается передвинуть их на талию. Ещё пару мгновений спустя мы уже лежим в обнимку на кровати. Алекс начинает целовать меня, и я понимаю, что это немая просьба о сексе. Останавливаю его, а он шёпотом и надрывно просит:

— Пожалуйста! Мне сейчас это очень нужно!

— Сейчас? — не верю своим ушам.

— Это возвращает мне почву под ногами. Чувство, что у нас всё хорошо… ты всё ещё моя, хочешь меня, я тебе не противен…

— Что за глупости? Почему ты должен быть мне противен?

— Я же… грязный, — выдаёт едва слышно.

— В чём проблема, иди в душ! — предлагаю.

— Если б только вода могла это смыть…

33 Tours — California Dreamin

Patricia Kaas — If You Go Away

Я в недоумении: «О чём он говорит?». Странный и явно не в себе. Те времена, когда я так восхищалась безупречностью этого полубога и пыталась нащупать его скелеты в шкафу, давно прошли. Сейчас они, кажется, норовят вывалиться сами, а я, сцепив зубы, запихиваю их обратно. Мне больше не нужны его грехи, ошибки, слабости, я жажду тепла, понимания, надёжности. Хочу верить ему. Доверять. Хочу секса с ним — в конце концов, он прав: во время близости наш крейсер словно отправляется на ремонт. К сожалению, не капитальный, но обоим становится легче и спокойнее.

Алекс больше меня не целует: уткнулся носом в мою грудь и с такой силой прижимает к себе, удерживая всей ладонью за талию, что мне даже немного больно. Но я терплю — понимаю, что для него сейчас это, очевидно, важно — вот так держать меня. Он как большой, провинившийся ребёнок, напуганный самым страшным наказанием.

— Ты не уйдёшь от меня? — ещё раз спрашивает.

— Нет.

Прижимается ещё сильнее, и сквозь эфемерную канареечную ткань платья я чувствую не только каждый его вдох и выдох, но и то, как его губы стараются незаметно поцеловать то место, к которому прижаты — грудь, в которой сердце.

— Я и не собиралась уходить от тебя! — признаюсь шёпотом. — Думала пока только переселиться в другой отель и дать себе остыть, а тебе подумать. Ну и спрятаться от всех глаз, которые видели моё унижение.

Слышу, как гулко и часто бьётся его сердце, чувствую, как крепко — так, что не отдерёшь — обнимают его руки, ладони, пальцы.

Глупый! Делает ненормальные вещи, а потом сам же и страдает.

Машинально, так, будто это мой обиженный ребёнок, поднимаю руку и начинаю гладить его по волосам. И вскоре Везувий затихает, расслабляется, перестаёт до боли меня сжимать; его сердечный ритм выравнивается, дыхание становится тихим, едва различимым. А я продолжаю гладить, всей кистью загребая вьющиеся пряди — кажется, после перенесённых химии и облучения они стали ещё гуще и более блестящими. «Красивый паразит, — думаю, — ничто его не берёт».

Спустя время наклоняюсь и целую в лоб, глубоко втягивая носом запах его волос. Вдруг обнаруживаю, что Алекс спит: тихо, сладко, словно умаявшийся за день ребёнок, который бедокурил и куролесил, но в любящих ладонях всё-таки нашёл своё прощение.

Да, дорогой, на меня можно положиться. Я не сбегу при первых же трудностях, особенно таких глупых. К тому же, нужно отдать должное, на вечеринках тебя действительно стали меньше «трогать»: вероятно, это результат беседы с Марком. А я о ней и не знала.

Улыбаюсь, потому что не так уж всё у нас и плохо — надежда есть. Есть она.

Глава 12. Шутка

Chris Isaak — Wicked Game (Sonny Alven Remix)

Утро начинается с мятных поцелуев, нежных поглаживаний, волнующих прикосновений пряных волос к моему носу, щекам, шее, груди, животу…

Вскакиваю, чтобы спрятаться в душе, но Алекс, достаёт меня и там: нежно вымыв, тащит в кровать, и я знаю, что сопротивляться бесполезно. Не ему, себе. Безвольность никогда не была моей слабостью… раньше, а теперь я другая, и жизнь моя не похожа ни на самую смелую мечту, ни на фильм ужасов, скорее, на психологический триллер, медленно, но уверенно разворачивающийся на фоне райских ландшафтов и роскошных декораций.

Алекс непревзойдённый любовник. Всегда был, всегда будет. Не представляю, как можно делать это ещё лучше: каждый его жест, движение, да что там, даже просто шевеление, вдох, выдох — всё попадает в точку. Точку моего невменяемого безумия.

Я уже молчу о непосредственном процессе скольжения, незаметно перетекающем в мягкие толчки, а затем и в брутальное мужское насыщение. И эта заключительная часть — моё самое любимое место во всей пьесе: обожаю наблюдать за ним, когда он, наконец, позволяет себе удовольствие. Вначале и в самом процессе, что бы мы ни вытворяли, он сдерживается, старается контролировать себя, и у него всегда это получается, но только до тех пор, пока меня не накрывает до горечи сладкой волной. Эти волны бывают серийными, штормовыми, иногда проносятся, как цунами. И когда он видит их, его выдержку срывает: брови сдвигаются к переносице, морщится лоб, глаза закрываются, как сильно бы он ни старался удерживать их открытыми. Но самое сладкое, то, чего я всегда так жду и так редко получаю — это его стон — самый утончённый и самый сексуальный звук во Вселенной. Даже в этом он совершенен, даже в этом красив.

Мы занимаемся любовью в то утро целых три раза. Днём на пляж не идём — нельзя — и отсыпаемся в обнимку. С Алексом даже просто спать рядом — одно сплошное удовольствие: от дурманящего запаха его кожи, от умиротворяющих объятий, от размеренности дыхания, от осознания уникальности его красоты и понимания того, что сейчас вся она твоя! Только твоя! Бери себе её всю, трогай, любуйся!

Я просыпаюсь на закате. Красное золото разливается на белом матовом полу холла, а в спальне полумрак — окна наглухо закрыты. Алекс босой, но одетый в футболку и джинсы, сидит рядом. Его сосредоточенное лицо освещено тусклым светом экрана ноутбука, сам он собран, серьёзен и что-то усердно правит, оставляя длинные комментарии в примечаниях к документу. Сравнивает графики и значения ячеек таблиц отчёта с аналогичными данными на сайте своей компании, то хмурится и задумчиво трёт подбородок, то вдруг его пальцы начинают летать по клавиатуре.

И я любуюсь. Красота во всём: в каждой линии, изгибе, оттенке, в любом, даже самом простом жесте. Длинная чёрная чёлка, игриво поджимая свои концы, небрежно закрывает лоб и немного глаза, мешая видеть. Каким-то совершенно неосознанным, а потому нелепым детским жестом Алекс приподнимает её, чтобы не мешала, старается закинуть назад, но она, упрямая, прядь за прядью, лениво сползает обратно. И вот такой — взъерошенный, не приглаженный и домашний — он желаннее всего. Для меня.

Я поражаюсь диапазону метаморфоз, на которые способен этот человек. Если верить словам Марка и тем крохам «делового Алекса», которые я уже успела засвидетельствовать, в бизнесе этот парень монстр. Он неудержим, безжалостен и опасен, его уважают, с его мнением считаются, доверяют и предпочитают дружить, нежели враждовать. Он поглощает компании и инвестирует немыслимые средства в социальные проекты, не сулящие ему никакой прибыли, кроме чувства выполненного по отношению к планете долга. Он был и остаётся повёрнутым на экологии.

И это необыкновенно обволакивающе мягкий и уязвимый человек, кода дело касается семьи. Алекс — открытая незажившая рана с тех самых пор, как погибли его родители и сёстры. И он живёт, раненый, чего-то ищет, чего-то ждёт.

Густые, по-девичьи загнутые кверху ресницы, кажущиеся ещё более длинными в игре света и тени, почти не шевелятся — так пристален его взгляд. Взгляд, направленный на меня.

Если бы я была художником, обязательно начала бы с губ — самой трепетной и волнующей детали этого эдемски красивого лица. Я вывела бы их нежные контуры, а потом билась бы над цветом в поисках неповторимого розового оттенка, но, скорее всего, так бы и не нашла. Его верхняя губа едва заметно вздёрнута кверху, а нижняя терзает желанием сжать её полноту и мягкость зубами, чтобы не столько от боли, сколько от волны вожделения он тихонько застонал. Можно ли передать красками и линиями женственный бантик, в который складываются его губы, когда он злится или нервничает, как трогательно они растягиваются в улыбке, как жёстко, до белых разливов на коже его зубы закусывают нижнюю, когда у него что-то не получается?

Сейчас он улыбается, забыв обо всей серьёзности и неотлагательности своего занятия, в очередной раз погружая меня в сладкий гипноз своего очарования.

Алекс убирает ноутбук на пол, сползает со спинки кровати, и вот уже его лицо почти касается моего. Он так близко, что в моих глазах его черты размываются, наши губы соприкасаются в лёгком, нежном, почти целомудренном поцелуе. А я хочу большего, примитивного, и это странно, ведь я же совсем не сексуальная и не чувственная от природы! И сегодня меня уже ублажили целых три раза, и сделали это полноценно. Боюсь, о степени этой полноценности многие даже не подозревают. Стихи и песни не врут, просто везёт не всем.

Алекс отрывается от меня с явным усилием и обычным своим уверенным тоном предлагает:

— Не хочешь прогуляться? Мне нужно немного поработать, но я скоро закончу и найду тебя, — получаю невесомый поцелуй в нос.

Hillsong United — Oceans (Live at RELEVANT)

И вот я плетусь по берегу, любуясь и стараясь запомнить картинные пейзажи. Скучаю — мне не хватает детей и… Алекса! Кажется, я размякла до такой степени, что уже ничтожные часы без него становятся пыткой. Или это и есть состояние острой влюблённости? За последние дни я так привыкла быть неразлучной с ним, и днём, и даже ночью, что, несмотря на жару и непомерную влажность, спокойно сплю в его объятиях и совсем не помню, что можно по-другому.

— Валерия! — мягкий, но неожиданный оклик заставляет меня вздрогнуть — бельгиец. — Почему в одиночестве? — тут же допрашивает.

— А Вы?

— Я не у дел! — смеётся.

— А я временно.

Подходит ближе и долго стоит рядом, устремив взор в синеву быстро темнеющего тропического неба.

— Мы не знакомы, — вдруг вспоминает, не отрывая взгляд от пейзажа. — Жан.

— Валерия.

— Приятно иметь знакомство с женщиной, носящей имя супруги римского императора! Вам ведь наверняка известно, что Ваше имя — символ здоровья и силы, — поворачивается, то ли хитро, то ли довольно улыбаясь.

— Императора? Серьёзно? Вот уж не знала. Это какого же?

— Клавдия. Того самого, который сменил сумасшедшего Калигулу в первом веке.

— Того самого, который пришёл к власти случайно, но за время правления полностью сосредоточил её в своих руках, выиграл несколько военных кампаний, весьма существенно расширил границы Римской империи и стал вторым после Августа правителем, который после смерти был обожествлён?

— Да именно его. А Вы неплохо подкованы в истории!

— У меня сын школьник! — признаюсь, смеясь. — Так что никаких подвигов, только вынужденная необходимость!

Жан поднимает бровь, пристально вглядывается в моё лицо и, сложив на груди руки, восклицает:

— Сын? Не ожидал. Значит, Вы ещё и мать?

— И даже целых два раза мать. У меня и дочь есть.

На его лице как будто шок, и мне очень даже интересно, какое дело этому типу до моего потомства?

— Это дети Алекса? — спрашивает.

— А Вам не кажется, что это слегка не Ваше дело? — замечаю, сгладив свой хамский выпад улыбкой.

Разворачиваюсь и направляюсь вдоль берега в сторону только что уснувшего солнца. Жан не отстаёт:

— Значит не его. И живут не с вами.

— Почему же? Как раз, с нами. Мои дети не могут жить отдельно от меня. Это ведь мои дети! Посмотрите, какая красота! — восхищаюсь розово-золотым, словно на картине Монэ, небом, зеркально отражающемся в спокойной глади моря.

— Да, действительно, необычно красиво, — соглашается Жан. И в это мгновение я вижу абсолютную искренность и незащищённость: он словно сбросил всё своё обмундирование, откинул все маски, и на смену холодности пришло настоящее живое тепло.

Он привлекателен, очень. Даже красив, хоть и не так, как Алекс, но совершенно иначе, по-своему. Он сам пример того, о чём накануне меня толковал: хочешь увидеть привлекательность — подойди ближе, а если сможешь завоевать внимание, завладеть искренностью, поразишься неожиданно открывшейся красоте.

Жан чувствует мой взгляд и вздрагивает так, будто его током ударили, будто ужаснулся своему внезапному обнажению передо мной, и на мгновение я вижу несчастного, одинокого человека. Вскоре его стальная маска возвращается, но делает это медленно, будто нехотя, хоть и неумолимо.

Бельгиец неотрывно смотрит в мои глаза, а я бессовестно пытаюсь его прочесть. Он необъяснимо мне интересен своей чёрствостью, холодностью, явно поддельной грубостью, привычной, но неискренней резкостью. Там, глубоко внутри, сидит кто-то другой, и этот кто-то, похоже, вполне хороший. Когда маска, наконец, окончательно сливается с его лицом, я решаю попытаться сдвинуть её снова:

— Мне показалось, или пару мгновений назад я имела удачу увидеть Вас настоящего?

Его глаза распахиваются шире, темнеют, становятся неистовыми и… человеческими, такими, которые умеют отражать чувства, желания, эмоции.

Внезапно Жан резко переводит свой взгляд за мою спину, затем, так и не ответив на мой провокационный вопрос, разворачивается и быстрым шагом улепётывает в сторону отеля.

Я успеваю на себя разозлиться за бестактность, как вдруг слышу знакомый голос:

— Когда ты успела с ним подружиться? Я же говорил, что он мне не нравится! Совсем.

A$AP Rocky — Fuckin' Problems (Xavier Dunn Cover, FAUX ROI Remix)

На следующий день мы отправляемся плавать на яхте, изучать близлежащие острова и просто уединяться на морском просторе. Успеваем отплыть достаточно далеко от берега, как вдруг двигатель фешенебельной посудины перестаёт работать и не заводится ни со второго, ни с десятого раза.

Алекс меняется в лице, и вот таким я его ещё не видела: воинствующий мужчина в наиярчайшем своём проявлении. В его глазах максимальная сосредоточенность, интенсивная умственная деятельность по анализу ситуации и азарт. В таком взгляде нет места мягкости, нежности, чувственности. Только мужские инстинкты и потребность защитить.

Первое, что он делает, это проверяет наши запасы воды. Потом находит свой смартфон и подтверждает опасения, что звонить не может:

— Проверь свой телефон, пожалуйста, — просит спокойно, так, будто у нас кран сломался.

— Нет сети, — отвечаю.

— Тааак, — трёт подбородок и долго, сосредоточенно смотрит на виднеющийся вдали остров. От нашего мы уплыли так далеко, что его и не видно.

— Что происходит? — спрашиваю.

— Кто-то над нами подшутил.

— Давай свяжемся по рации с береговой охраной?

— Рация тоже не работает, — заявляет, всё так же не теряя спокойствия.

— А отремонтировать двигатель мы сами не сможем?

— Похоже, что в ремонте он не нуждается, там топлива нет.

— А ты её проверял, когда арендовал?

— Конечно, и рацию тоже. Это не та яхта, которую я зафрахтовал, но такая же точно и с таким же названием.

— Это похоже на покушение!

— Нет, вряд ли.

— Откуда такая уверенность? Конкуренты бывают очень нервными и мстительными!

— Риски, конечно, есть всегда, но в моём случае они минимальны, — смело заявляет.

Затем, чуть менее воодушевлённо добавляет:

— …если ты имеешь в виду рабочие вопросы. На этой яхте есть недельный запас воды и продуктов, а вернуться мы должны были сегодня вечером. О чём это говорит?

— Ни о чём.

— Ну, мне это говорит о том, что нас либо хотят напугать, либо подшутить. Но точно не убить. Для этого есть гораздо более верные и не оставляющие следов способы.

Я на взводе, хоть и помалкиваю, но почему Алекс такой спокойный, мне не ясно.

— Ты, пожалуйста, не переживай: у меня есть аварийный выход, который всегда нам поможет. Но дело вот в чём, я бы хотел любыми путями его избежать. Прежде всего, нам нужно найти штуковину, которая глушит мобильники. Это должно быть нечто, похожее на небольшую коробочку. Давай, осмотрим всё по очереди?

— Давай.

И мы ищем около часа. Безрезультатно.

Алекс:

— Внутри, похоже, ничего нет. Возможно, её прикрепили к корпусу снаружи, я сейчас прыгну в воду и посмотрю.

— А лестницу мы как опустим? Если ничего не работает!

— Трап есть и обычный, не только электрический.

— А ты до него дотянешься? Какой-то он короткий и хлипкий.

— Ну вот для этого ты и остаёшься на борту — поможешь мне в случае необходимости.

— А акулы?! — почти выкрикиваю.

В ответ Алекс только смеётся, затем быстро раздевается и прыгает в воду. Довольно долго плавает, осматривая бока яхты, потом ныряет под днище и пропадает. В страхе и панике я жду появления его головы над водой, и каждая проползающая секунда кажется мне вечностью. В этот момент я ненавижу и лазурное небо, и тёплое море, и фешенебельную яхту.

Наконец, он появляется: вначале пятном под водой, затем выныривает, жадно хватая воздух, и я сразу набрасываюсь:

— Какого чёрта ты так долго там? Меня тут инфаркт чуть не хватил!

Мне стыдно, но голос выдаёт и истерику, и все усилия, чтобы не расплакаться.

— Лер, ну что ты такая… пугливая? Ничего со мной не случится!

— Алекс! Акул никто не отменял! Да и мало ли, какие гады морские тут могут плавать! Давай вылезай уже!

— Хорошо, только не кричи! — соглашается.

Переносной трап действительно коротковат, а основной разложить невозможно — нет электричества. Я опять психую, но, подумав, сдираю с кровати простынь, спускаюсь аккуратно по трапу и привязываю её конец к последней перекладине.

— Ты чего творишь? — смеётся Алекс. — Как же мы теперь без простыни! На голом матрасе никакого комфорта!

— Тебе бы всё шуточки шутить! Лови давай конец и вылезай быстрее! Зачем я только согласилась на эту глупость!

Только увидев мужа на палубе, выдыхаю, и мне почему-то уже не страшно, что мы без топлива в открытом океане, и нас неумолимо относит от берега.

— Ну что? Так и не нашёл?

— Нет. Либо мы не там ищем, либо есть какой-то секрет, — рассуждает расслабленно.

— Обними меня! — прошу.

И он обнимает крепко, с чувством, а потом ещё и целует.

— Удивляюсь твоему спокойствию! — признаюсь.

— Ну что ты! Ты ж со мной, а у меня всё под контролем! — заверяет с улыбкой до ушей.

Спустя время выдаёт:

— Если бы я был тут один, то развалился бы сейчас вон на том шезлонге, — кивает на нос белоснежной палубы, — и потягивал бы себе маргариту в ожидании развязки этой захватывающей истории. Но я не один, а с тобой, и ты нервничаешь, поэтому, мы сейчас задействуем экстренный план.

С этими словами спускается в каюту, я за ним, достаёт свою чёрную сумку с вещами и извлекает из неё большой кнопочный мобильник с надписью Caterpillar, вставляет его в чёрную коробочку с солнечными батареями и возвращается на палубу, чтобы выставить её на солнце:

— Вот, — говорит, — это наш план «Б». Шутники наверняка о нём не догадываются!

— Что, его сигнал не глушится?

— Неа.

— Но надо зарядить?

— Ага.

— От солнца?

— Точно.

— А если бы его не было?

— Просто от дневного света, но это чуть дольше. В теории. Честно говоря, я и сам сейчас воспользуюсь им впервые.

От этого «впервые» у меня снова всё сжимается:

— И кому будешь звонить?

— Одному хорошему дядьке, на которого трачу очень много денюжек.

— Охрана?

— Безопасность.

Duke Dumont — Ocean Drive

Я выдыхаю с шумом:

— Надеюсь, он заработает.

— Лер, возьми себя в руки и не нервничай! Даже без этого телефона нас подобрали бы уже завтра, скорее всего. Нас отслеживают, я в этом уверен так же, как в том, что на тебе сейчас белый купальник! И вообще, я соскучился!

Вот сейчас он меня уже бесит:

— Простыня мокрая!

— А мы на шезлонге!

— А если за нами со спутника наблюдают?

— Да, такое может быть, — соглашается, сжимая губы, чтобы не улыбаться. — А давай подразним их? Пусть помучаются! Ты так сладко вчера… постанывала, — хитро улыбается, а мне, во-первых, неловко от таких заявлений, а во-вторых, я понимаю, что он всего лишь пытается меня отвлечь.

— Не нужно, — говорю, — я успокоюсь и без этого, когда телефон заработает.

— Конечно же, он заработает. Обязательно. Он просто не имеет права не заработать, учитывая счета за эту чёртову безопасность. И если ты думаешь, что я пытаюсь тебя успокоить — это конечно так, но я правда соскучился!

Алекс обнимает меня, волосы его ещё мокрые, а сам он потемнел от солнечных лучей, пока плавал. Так быстро! Завидую. Как хорошо иметь такую смуглую кожу, как у него, у меня вот максимум «сметанковый» загар, и то, если две недели минимум жариться на солнце.

А муж, тем временем, и в самом деле жадно хочет секса и… я подчиняюсь: в конце концов, если уж помирать — так с музыкой!

Получив каждый свой допинг удовольствия, полулежим в обнимку прямо на белоснежной деревянной палубе, медленно тянем коктейли.

— Ну как, ты успокоилась? — спрашивает, довольный, как слон.

— Немного. Долго ещё он заряжаться будет?

— Уже. А ты не слышала? Сигнал же был. Ну, между вторым и третьим твоим…эм… восхищением!

И я вскакиваю, как ошпаренная:

— Алекс! Чудовище! Мне, блин страшно до одури, а он маргариту тянет!

— Ты ж сказала, что успокоилась?! — выгибает брови домиком, изображая невинность.

— Это чтобы ты спокоен был, Умник! А так у меня уже чёртики в глазах от страха! У меня же дееееетииии! — почти подвываю. — Ты долго ещё издеваться будешь?

Он тут же подскакивает, и всё веселье с его лица как ветром сдуло:

— Всё-всё! Уже звоню. Вот уж не думал, что ты такая трусиха…

Нажимает только одну кнопку на своём чудо-телефоне с весом и видом кирпича, и я слышу его уверенный, немного строгий английский:

— Да, Пинчер. Да. Да. Да, ты был прав. В ловушке на яхте, мобильники заглушены, рация тоже. Не знаю, скорее всего, топлива нет. Я? С женой… Окей. До связи.

Сбрасывает звонок:

— Ну всё, родная: через три часа пятнадцать минут за тобой прибудет вертолёт из Виктории.

— Что значит, за мной?

— Я остаюсь.

— Зачем?

— Ну, должны же мы узнать, кто с нами играет?

— Зачем? — я и не подозревала, что мой голос может быть таким «утробным».

— Чтобы наказать его! Ему ведь обязательно захочется «поиграть» с нами ещё, а мне очень не нравится дёргать Пинчера. Он такой тип специфический, — Алекс морщит нос, словно хлорку учуял, — и без того теперь будет читать мне нотации и гайки закручивать, — бурчит.

— Господи, кто он такой?

— Начальник службы безопасности моей… теперь нашей. Очень крутой дядька и очень нервный. Такие, как он, в сводках новостей не появляются и мемуаров не пишут. И мне самому иногда жутковато от его методов и предложений, поэтому я стараюсь пересекаться с ним по минимуму. Сейчас вот будет ругаться, что мы здесь без охраны, что яхту я плохо проверил, короче линчует меня…

— И правильно сделает! Как, вообще, ты мог допустить такое?!

— Я ж говорю, что проверил всё! В последний момент, скорее всего, её подменили, а мне такой вариант и в голову не мог прийти. Хочешь, приготовлю тебе мохито? Или, может, поедим? Там рыбка красная есть… в холодильнике. Ты же любишь…

— Я без тебя никуда не полечу, — отрезаю, копируя его спокойствие. — Только вместе. Без вариантов.

Его глаза сужаются, и я лихорадочно ищу аргументы:

— Я буду дёргаться без тебя, переживать. Сильно! От переживаний могу начудить. Да и за себя страшно, вдруг этот шутник заберётся ко мне ночью, пока тебя нет?

Nick Badza — I'm not really fine (Luna Bijl)

Моя шутка, вместо того чтобы вызвать улыбку, мгновенно сметает всё спокойствие с лица супруга. Нахмурив брови, он довольно строго ставит меня в известность:

— Я распоряжусь, чтобы на эту ночь тебя поселили в лучшем отеле в Виктории. А завтра, уверен, я уже вернусь.

— Это бесполезный спор, мой дорогой. Мужская глупость не знает границ. Я остаюсь здесь, с тобой. Будем караулить поганца вместе. Если что, я умею метко стрелять из пневматики! — веселюсь, но Алекса от моего заявления так скривило, что мне даже обидно. — Я серьёзно умею! И ещё пару боевых приёмов знаю, отработанных на практике, между прочим, как быстро вырубить противника!

— На какой ещё практике? — кривится ещё больше.

— Да на братце моём двоюродном.

— Обижал тебя?

— Только пытался, несчастный. Он, кстати, старше меня на два года был, ровно, как и ты. Так что, если будешь плохо себя вести, я и тебя вырублю, — целую его в лоб.

— Лучше не надо…

Спустя время добавляет:

— Да ты у меня просто кладезь талантов!

— Именно. Я у тебя.

— Да, ты и у меня. Я вот всё думаю о нашем разговоре. Почему всё-таки ты не сказала мне, что тебя не устраивает?

— Ты о чём?

— О нашем недоразумении позавчера вечером.

— Ну, я уже объясняла: это унизительно.

— Лер, — садится в шезлонге напротив меня и наклоняется так, чтобы приблизить своё лицо максимально к моему, — а я вот никак не пойму, почему? Ведь эта проблема яйца выеденного не стоит, её и проблемой-то не назовёшь, так, ерунда какая-то. Вместо того чтобы открыто мне сказать, что именно портит тебе настроение, и дать шанс — это исправить, ты легко покупаешь билеты и собираешься сматываться! Неужели для тебя всё это так мало значит, что ты способна вот так легко всё перечеркнуть, разрушить? Да ты хоть представляешь себе, чего мне стоило заставить себя сделать то, что я сделал? Я себя уважать после этого не могу, но и выхода ведь другого тоже не было! Или так, или вообще никак! А если никак, то тогда скажи, пожалуйста, на черта всё это нужно было? За каким… зачем ты так вцепилась в эту мою грёбаную жизнь, если она тебе и на фиг не нужна?

— Ты сейчас говоришь ужасно обидные вещи.

— У меня нет цели тебя обидеть, и ты это знаешь. Как и не было намерений причинять тебе боль или унижать, как ты всё это расписала Марку. Да, блин, Марку, а не мне! Это вообще вне моего понимания! Где здесь логика?

— Вероятно, женская какая-нибудь логика. Может, обида… уязвлённая гордость, самолюбие. Но я же ведь не уехала! — оправдываюсь, хоть и знаю, что он прав.

— Да, потому что Марк вмешался. Не муж услышал, понял, осознал, исправился, а друг подсуетился — почтовым голубем поработал. Да и кто бы тебя выпустил?!

— Не поняла?

— Что непонятного? Я не допустил бы этого. Только после вразумительного разговора со мной и только после чётких и внятных слов «ты мне не нужен, отвали». А эти детские игры в «кто кого перегордит» — это неимоверная глупость, которая, тем не менее, ранит так сильно, как не способна ни одна другая вещь на свете!

— Да ты страшный человек, оказывается!

— Справедливый.

— Что ж ты, такой справедливый, притащил меня, чуть ли не волоком, в чужую страну, запер в огромном доме и стал игнорировать?

— Неправда! Это ты сбежала из нашей спальни почти сразу же!

— А ты как думал? Будешь обижать меня, как захочешь, а я стану по-телячьи повиноваться?

— Опять неправда! У меня и в мыслях ничего плохого по отношению к тебе не было и не могло быть!

В его глазах столько возмущения и искренней обиды, что я и сама себя спрашиваю: Господи, да с чего я взяла, что он нарочно меня унижает? Конечно, нет. Только не Алекс, только не он. Тогда почему?

И мы оба молчим, оба слушаем ветер и плеск волн о борта нашей «горе яхты».

— Всё-таки скажи, почему ты так плохо ко мне относился? — решаюсь спросить и делаю это тихо, чтобы не спугнуть его откровенность.

— Это не так. Я не относился к тебе плохо. И никогда в своей жизни даже не думал о тебе плохо, — на мгновение Алекс словно теряется.

Невидящим взглядом он смотрит пару мгновений вдаль, затем сознаётся:

— Ты тут ни при чём, вообще.

— Ты игнорировал меня и обдавал холодом, даже с детьми в разы теплее себя вёл! — давлю.

— Это всё мои… заморочки. Не принимай на свой счёт.

— Ну всё-таки. Я бы хотела знать, почему?

Florian Bur — Tears

Алекс кладёт ладони на мою талию и смотрит на губы долго, нежно, откровенно. Затем, переводит взгляд на собственные руки и передвигает их ниже на бёдра, растопырив при этом пальцы так, словно ему мало этой моей совсем не маленькой части тела. В этом жесте так много нежности и «обладания», что моё сознание успевает ненадолго покинуть зону серьёзности, а Алекс, тем временем, опускает голову на мои колени и сухо, словно из-под палки, объясняет:

— Лера, когда ты приехала ко мне, я уже умер. Не телесно, конечно, но… да, в общем-то, и в этом смысле тоже практически был уже в могиле. Ты знаешь, каково это, умереть внутри себя? Не знаешь, и лучше тебе не знать. Ты лечила меня, а я и не собирался выздоравливать. Это моё… исцеление было чудом и для меня скорее стало сюрпризом, нежели результатом моих стараний. Их не было. Вовсе. Я не стремился жить, но и умирать уже тоже не торопился: мне было клёво! Ты постоянно крутилась рядом со мной в доме, который я построил… так сильно любя тебя, и даже представить себе не можешь, насколько приятно было это видеть! Да, я кайфовал! Но не жил. Просто наблюдал. А воскрешение стало для меня шоком: это так странно, активно умирать, уверенно и верно двигаться к концу, привыкнув к этой мысли, сжившись с ней, а потом вдруг услышать, что за каких-то три месяца полностью исцелился, и вся отмерянная тебе биологически жизнь всё ещё впереди! Я не знал, что с ней делать, Лера! У меня не было ни желаний, ни планов. Ничего. Как будто заново родился и не понимаю, на что смотреть, куда бежать? Тут ещё Ханна эта, со своим шантажом… Ладно, о ней не хочу говорить. Важно вот что: однажды, в один из самых тяжёлых вечеров, мне немного полегчало, я, как обычно, был в своей кровати, и вдруг ты решила лечь рядом. Мы тогда обнялись… впервые за все годы. И мне было так хорошо… Беспредельно хорошо, как вспышка счастья, представляешь? Оказывается, даже в таком состоянии человек может испытывать счастье! Это было для меня откровением, и именно в тот момент в моей голове созрела мысль, вернее даже план: если выкарабкаюсь, я заберу тебя у него. Выдерну из семьи, даже выкраду, если понадобится, но буду жить с тобой, только с тобой и столько, сколько мне отмеряно на земле, и наплевать, что ты об этом думаешь. Ты ведь тоже меня не спросила, хочу ли лечиться и выздоравливать, да и вообще жить? А что, если нет? Короче, что случилось дальше, ты знаешь. Но моя проблема была в том, что физическое возвращение оказалось более лёгким, нежели духовное. В общем, мне нужно было время. Не бывает так, что вчера умирал, а сегодня живёшь на полную катушку. Такие душевные перемены требуют времени, и мне, к сожалению, его потребовалось больше, чем я сам мог бы предположить. А ты… мне нужно было заново к тебе привыкать не как к няньке, а как к женщине, наконец-то, моей женщине. Я так боялся всё испортить, что в итоге только это и делал. И ещё злился на тебя немного за то, что ты так нахально прервала мой крайне удачно сложившийся уход, что не согласилась стать мне женой, когда был здоров и полон сил, что не замечала, как сильно нужна мне, что пришлось совершить настолько низкий поступок, чтобы быть с тобой. А ты всегда так легко… готова отказаться от меня!

Внезапно он поднимает голову, упирается лбом в мой лоб и с чувством обрушивает свои упрёки:

— Тебе нужно было сказать мне, что тебя не устраивает! Я же говорил, есть проблема, есть решение! Не нравится тебе, что ко мне прикасаются? Больше не будут! И плевать, что я об этом думаю. За Мерседес прости ещё раз — я идиот. Сейчас сам это понимаю. Оправданий нет… просто само вышло… по привычке. Но я изо всех сил стараюсь стать тем, кем всегда хотел, и кем теперь должен быть — отцом и мужем. И, мне кажется, у меня получается…

— Главное, не переспи ни с кем по привычке. Предупреждаю, уйду сразу же. И не в соседний отель, — сухо ставлю в известность.

— Лера! — возмущённо восклицает.

Lykke Li — I Follow Rivers (FlicFlacRemix)

Внезапно его взгляд цепляется за что-то в море:

— Не понял… — удивляется. — Пинч вроде бы про вертолёт говорил…

Я машинально поворачиваю голову и вдалеке вижу: в нашу сторону на полном ходу несётся яхта. Ещё по мере её к нам приближения, я умудряюсь разглядеть на борту нескольких парней в теннисках и брюках с брендом местного яхт-клуба и… бельгийца! Глаза моего «капитана» недобро сужаются, и с язвительной ухмылкой он замечает:

— Я же говорил, «шутник» рано или поздно себя предъявит!

Тем не менее, невзирая на недружелюбный настрой, Алекс помогает злодею взобраться на нашу яхту, подав ему и остальным «гостям» руку. Радостно поздоровавшись, молодые люди явно со знанием дела устремляются устранять неполадки нашего транспортного средства, а Алекс с Жаном застывают друг напротив друга, стиснув зубы и испепеляя один другого взглядами. На мой скромный судейский вкус супруг выглядит более уверенным и сильным, нежели его соперник, и даже разница в росте нисколько не смущает моего героя — Алекс ниже Яна сантиметров на десять минимум. И вот мне почему-то кажется, что в такой стойке выяснения отношений эти двое замерли не впервые.

Жан нарушает кладбищенское молчание первым, обратившись ко мне на чистейшем русском языке:

— Испугались?

— Даже не подумали, герр Ян, — отвечает мой рыцарь за меня.

И я в буквальном смысле «оторопеваю»: Ян?!

— Я испугалась, Алекс нет, — грустно поправляю, ведь Жан стал мне почти приятелем в эти дни. — А Вы, оказывается, и соловьём умеете!

— Могу и орлом, и соколом, если пожелаете!

— Лучше бакланом, — предлагает Алекс.

— Что, уже дал команду «фас» своему Питбулю?

— Лера напугана, у меня не было выбора.

— Отменяй.

— И не подумаю. Теперь я буду потешаться. Как думаешь, вон тот остров, обитаемый? — многозначительно интересуется мой муж. Я и не подозревала в нем такие залежи ехидства.

— Думаю, нет. Но ты свои мстительные клыки не точи в мой адрес, я тут вообще ни при чём. Мне-то, как раз, пришлось отрывать свой богемский зад от комфортабельного шезлонга и выдвигаться сюда с белым флагом ради мира и ясного неба на всей земле…

— Всё ясно, — прерывает его Алекс. — Ты угомонишь когда-нибудь свою сестричку?

Сестричку?

— Да мне дела до вас нет! Разбирайтесь сами! А ты…

Но прежде чем он успевает закончить мысль, молодые люди в белоснежных теннисках и бейсболках один за другим покидают нашу яхту, и Жан бросает им на своём корявом английском:

— Я остаюсь здесь. Спасибо, ребята! Алекс, звони Питбулю, не дело так пугать женщину.

— Согласен, не дело. Однако о моей женщине вы не сильно пеклись.

— Повторяю, я тут ни при чём! Скажи ещё спасибо моей интуиции и меткому глазу, который заметил, что Мерседес сегодня утром не потратила битый час на свой боевой раскрас, и заподозрил неладное! Чего мне стоило расколоть её! Да ты вообще мне должен по полной программе! Если бы не я, торчал бы здесь минимум трое суток! Звони, давай, пока твои церберы не напугали мне сестру!

Я стою и думаю: до чего способны «договориться» двое с трудом переносящих друг друга мужчин, если их оставить наедине?

— Сперва проверьте транспортное средство на исправность, молодые люди, потом отпускайте помощь! — тихонько им напоминаю.

Оба замолкают, словно только теперь вспомнив обо мне, и смотрят во все глаза на меня.

— А я вам пока коктейли сделаю, — тут же придумываю повод смыться. — Алекс, тебе маргариту?

— Да, спасибо.

— Мне абсент, пожа-а-алуйста, если Вас не затруднит! — довольно радостно заказывает Ян.

Боже мой, какая вежливость! Аристократы, мать их! Я чуть не умерла от страха, пока Алекс под яхтой нырял с акулами, а им всё шутки шутить, да в игры играть с живыми людьми!

— Чем сигнал глушили? — спрашивает Алекс.

— Понятия не имею, это недешёвый аттракцион от яхт-клуба. Позвонишь им потом, узнаешь…

— Алло, Пинч! — успеваю услышать, уходя. — Отбой, дружище… да это так… друзья подшутили, устроили розыгрыш. Уже всё ок! Да, всё ок!

Сделав коктейли и поднимаясь по лестнице с бокалами в руках, я слышу нервные мужские голоса и замедляюсь, чтобы послушать, о чём они говорят. И узнаю немало интересного:

— … но ты отвечаешь за неё, чёртов ублюдок! — брызжет ядом голос Жана (или Яна).

— Насколько я помню, любовных клятв между нами не было, и жениться я тоже не обещал, — спокойно отвечает голос Алекса.

— Ну да, жениться не обещал! Даже в любви не признался, зато трахнул девчонку! Я бы тебя пожизненно за решётку упрятал за это, чёртов урод!

— Полегче! Если ты забыл, нам обоим было по шестнадцать!

— На твою удачу. Будь тебе больше лет, ты бы сидел! Я это обеспечил бы, уж поверь. И не было бы Соболева — бизнесмена, сколотившего капитал на строительстве, а был бы упырь по кличке Педофил! И харю тебе бы подровняли в тюряге и…

— Пар спусти! Это была не моя… а, ладно.

— Ну давай, договаривай!

— Не хочу.

— Это была не твоя инициатива? Да знаю я, знаю! Мерседес взяла всю вину на себя, а ты и рад! Вот же урод! Как так можно-то!

— Да никак! — уже взрывается Алекс. — Достали вы меня уже! Это было пятнадцать лет назад! Сколько можно уже эту тему мусолить? Не чем больше заняться?

— Да сохнет по тебе до сих пор, глупая, будто сам не знаешь. Взяла с меня торжественную клятву, что как только ты будешь свободен, я дам ей об этом знать. А я опять проворонил! Когда ты успеваешь-то?! Полгода назад твоей женой вроде Ханна была! И ничто, как говорится, не предвещало… Ну да, «свято место пусто не бывает!». Это которая уже супруга у тебя по счёту? Четвёртая, или я обсчитался?

— Не твоего ума дело.

— Жалко её. Не похожа она на твоих обычных шлюх, а участь ожидает та же. Кстати, твоя Ханна…

— Да пожалуйста. Надеюсь, ты остался доволен?

— Ещё бы. Уникальная штучка, у тебя «губа не дура»!

— Не вздумай лезть к Лере.

— Не вижу надобности просить твоего благословения!

— Повторяю: сунешься к Лере, убью.

— Ого! Угрозы?

— Просто обещание. Ты же жаловался, что я обещаний не даю.

Оба замолкают, а я стою ни живая, ни мёртвая. Услышанного уже слишком много для моего душевного равновесия, но мужчины ещё не закончили:

— Хорошая она, эта твоя Лера, — вдруг тихо и серьёзно произносит Ян. — Умная. Интересная. Страдать будет сильно, когда ты выбросишь её так же, как остальных.

— Как ты сам сказал, моя Лера особенная. Остальное — не твоя забота.

— Хорошая девушка Наташа, тоже была особенной. Ты ведь так и не женился на ней? И где она теперь?

— У неё всё хорошо. Вышла замуж за хорошего человека, ребёнка родила.

— А сохнет до сих пор по тебе и ночами, пока никто не видит, рыдает в подушку. Как Мерседес! Как Ульяна! Как смельчачка Дженни, как…

— Да уймись уже!

— Слушай, как ты это делаешь? Я имею в виду, может, есть какой-то секрет, гипноз там или…

— Да ничего нет! Достал ты меня уже!

— Алекс! За каким хреном ты позавчера устроил тот спектакль?

— А что я должен был, по-твоему, сделать? Оттолкнуть её при всех, унизить?

— А так ты лучше сделал? Видел бы глаза своей жены!

У меня в горле ком, руки прилипли к стеклу бокалов, но я стою, закусив губу, и не двигаюсь с места. Вдруг слышу негромкое и очень болезненное:

— Мы уже разобрались с этим.

— Да уж! У тебя всегда всё легко и просто, без лишнего напряжения. А то, что женщины рыдают крокодильими слезами, годами страдают, причём все, это так — ерунда, побочный эффект, так сказать… Ты, когда в зеркало смотришь по утрам, урода не видишь в нём, нет? Нет, ты меня достанешь когда-нибудь, я тебя точно убью!

— Лучше угомони Мерседес, иначе добром это не кончится.

— Кто кого собирается уже убить? — спрашиваю, пряча под натянутой улыбкой глубочайшую рану от услышанного разговора. — Вас и на десять минут нельзя оставить, уже грозитесь друг друга поубивать!

Lotte Kestner — I Want You

Домой мы возвращаемся поздно. По пути в наш домик, шагая по вымощенной деревяшками узенькой дорожке, я всё же решаюсь спросить:

— Почему ты сразу мне не сказал, что они твои друзья?

— Потому что они не друзья.

— А кто?

— А как можно назвать того, кто в детстве был другом, а потом стал никем? Даже хуже, чем никем.

— Вы даже не поздоровались тогда на ресепшн!

— Поздоровались, ты была слишком увлечена разглядыванием Мерседес и не заметила.

— Она красивая, очень. Не так ли?

— Да, красивая. Пойду, попрошу арбузный коктейль сделать. Ты будешь?

Когда Алекс возвращается с нашими напитками и едой, я искусственно веселюсь и придумываю шутки, чтобы подавленностью и пасмурным настроением не выдать факт подслушивания на яхте. Постыдный.

Внезапно получаю вопрос:

— Ты слышала наш с Яном «приватный» разговор?

— Я? Нет!

— Я же вижу, что слышала.

— Ну, частично, — сдаюсь.

Он подходит, нежно заключает моё лицо в свои ванильные ладони:

— Лера! Лерочка… Всё это дело прошлое и очень давнее. Всё это не имеет никакого значение для меня, для нас, потому что у меня теперь, наконец, есть ты! Пожалуйста, верь мне, а не им! Тебе со мной жить, а не с ними! Люди иногда настолько завистливы, что готовы пойти на всё, лишь бы другим было не лучше, чем им. Не позволяй этого, так же как я не позволяю!

Я молчу, у меня комок в горле, он говорит так убедительно, так красиво, но факты…

— Я хочу, чтобы мы занялись любовью! Прямо сейчас! Хочу любить тебя медленно и нежно. Хочу ласкать тебя. Хочу, чтобы ты стонала, выкрикивала моё имя, просила ещё и ещё…

С этими словами он быстро сбрасывает всё, что было лишнего на кровати, подушки, верхние простыни, покрывало, оставив только ровную белоснежную поверхность, и я понимаю, сейчас будет нечто неистовое.

И не ошибаюсь:

— Давай, девочка моя, дай мне это! Мне очень нужно, очень! Какая ты красивая, какая сексуальная, нежная! Покажи мне, как тебе хорошо со мной! Давай, сейчас!

Неожиданно для себя самой я подчиняюсь и взрываюсь так бурно, что едва не пропускаю его пульсацию, которая почему-то доставляет мне удовольствия даже больше, чем своя собственная.

Алекс совершенно взмок: спина вся скользкая, мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам, по его вискам, скулам, шее стекают крупные капли пота. Он опускает голову, прижимаясь губами к коже моей шеи, и чёрная шёлковая прядь падает мне на лицо. Запах его волос — всегда затмение для моего разума: пряный, дурманящий аромат, будоражащий, возбуждающий, влекущий, порабощающий. Млеющая истома расходится по всему телу с каждым вдохом, во рту появляется сладость, всё важное становится безразличным… и хочется только одного: больше никогда не выпускать его из объятий. Боже мой! Может, вот он, его секрет? Почему женщины сотнями сходят от него с ума, теряют адекватность и способность ощущать вкус жизни, если его нет рядом? Может, его тело способно вырабатывать такой же уникальный феромоновый сплав, как в фильме «Парфюмер»? Допустим, это ответ, почему меня так влечёт к нему, но как так вышло, что именно Я очутилась в ЕГО постели? Как вышло так, что на пальце у него кольцо с такой же гравировкой, как у меня? Как это вышло? Почему?

Алекс наклоняется к моему лицу и жарко шепчет прямо в губы:

— Я никому не позволю разрушить «нас»! Никто и никогда не встанет между нами! Даже будь это дьявол, или сам Бог…

Зря он такой самоуверенный, подумалось мне тогда.

Я долго не могла настроиться на него, и мы оба знали причину: слишком тонка моя душевная организация и только-только зарождающееся доверие, слишком больно ударила по нему горькая правда и неутешительные прогнозы. В сущности, я знала, что Алекс «такой», и раньше, догадывалась. Но в те дни мы оба с ним находились в той мармеладной стадии отношений, когда всё только начинается и розовые очки, скорее, неумолимая участь, нежели неосторожность. Слишком мне было с ним хорошо, временами до умопомрачения сладко, и очень уж хотелось ему верить. Будучи проницательным и умеющим чувствовать глубоко, Алекс не мог допустить, чтобы возникшая трещина росла и расширялась до тех пор, пока не обрушится ещё недостроенный дом нашей с ним совместной жизни, нашей семьи. И он замазал её сразу же, не затягивая, страстным бурным сексом. Он всё и всегда лечил сексом.

И до меня, наконец, окончательно доходит: нельзя убегать из его спальни! Категорически нельзя! Это лишает его сил, равновесия, выбивает почву у него из-под ног, отнимает самый главный инструмент в решении проблем и преодолении трудностей. И только теперь мне очевидны масштабы допущенной ошибки: не переселись я в детскую тогда на месяц, всё у нас наладилось бы гораздо раньше и с наименьшими потерями для обоих.

Ведь он любит меня, и, похоже, сильно…

Глава 13. Мерседес

Lotte Kestner — Before You Are

На следующий день Алекс работает с раннего утра:

— Лера, у меня есть несколько неотложных дел. Действительно неотложных. Позагораешь сама до обеда? И от меня заодно отдохнешь… я, кажется, вчера опять тебя замучил! — лукаво улыбается.

Я надеваю купальник, обматываюсь парео, напяливаю шляпу — всё в разных оттенках бирюзового — и собираюсь выходить. Алекс, узрев меня в таком одеянии, вскакивает, целует на прощание и даёт напутствие:

— Яна не бойся: в целом, он хороший парень, только чёрствый очень. А вот Мерседес остерегайся: она бывает непредсказуемой, а в свете последних событий ещё и неадекватной. Не вздумай ничего пить или есть из её рук, ладно?

— Ладно.

И я гуляю одна. Но не долго: очень скоро ко мне присоединяется Ян — словно нарочно выслеживал. Алекс так и не появляется, ни до обеда, ни после него. Я в одиночестве ем в ресторане, принципиально не возвращаясь в наше бунгало, и лелею обиду. Не слишком усердно, впрочем, потому что и во второй половине дня меня находит… Ян!

Общение сближает, а его неограниченное количество — особенно.

Мы говорим обо всём и ни о чём: о политике, религии, литературе, даже умудряемся пройтись по известным философам. Сходимся во мнении, что точка зрения Гегеля на сущность божественного, как «Мирового разума», наиболее адекватна из всех известных, логична и понятна человеку наших дней, образованному и с учётом уже совершённых открытий. Несколько раз спорим, страстно. Дважды Ян уступает, покорившись натиску моих «логически совершенных аргументов», но чаще эмоционально доказывает свою правоту.

Уже темнеет, и поскольку Алекс так и не удосужился обо мне вспомнить, Ян предлагает проводить меня, а то «мало ли что может произойти?» на территории элитного и во всех отношениях безопасного комплекса.

— Ян, что связывает тебя с Алексом? — решаюсь на раскопки.

— Детство. Он не говорил тебе?

— Нет.

— Ну тогда и я не буду.

— Жаль. А то, что связывает его с твоей сестрой, тоже тайна?

— Ну разумеется! — скалится.

— Ладно, — не скрываю разочарования.

Помолчав и немного ожесточившись в лице, Ян всё же решает удовлетворить моё любопытство:

— Наши отцы были друзьями, лучшими. Открыли одну на двоих добывающую компанию, основали ювелирное дело. Дружили, часто виделись, ездили друг к другу семьями, проводили вместе праздники. Наше детство прошло… весело и в довольно тесном общении.

— И что произошло потом?

— Ну… пфф — шумно выдыхает, — произошло то, что твой будущий в тот момент муж разбил сердце моей сестре. Покорёжил её личность. За это я его ненавижу.

— Может, ты не всё знаешь?

— А что он тебе наплёл?

— Ничего, я же уже говорила! — улыбаюсь. — Знаешь, мы с ним почти не разговариваем по душам. Только по необходимости.

— Да, я в курсе: он не любитель вести беседы.

— Мы вот с тобой столько всего обсудили сегодня, теперь у меня есть представление, что ты за человек, чем живёшь, как мыслишь, что у тебя на сердце, в конце концов. Ну, хотя бы отчасти, поверхностно. Алекса я знаю годы и совершенно не знаю его… — признаюсь со вздохом.

Мои ступни ласково омывают тёплые вечерние волны, песок под ногами мягкий и послушный. Тёплый ветер, розовый закат, райски живописное море… а мне, несмотря на наличие собеседника, одиноко.

— Вас объединяет только секс? — получаю удар по больной мозоли.

— У меня нет желания обсуждать такие вещи с посторонними! — осаждаю его.

— Всегда подозревал, что в женщинах он личности не видит. Алекс продукт своего века — потребитель. Задумайся об этом.

И я задумываюсь: да потребитель, но какой! Невыносимо красивый, умный, талантливый, чувственный… А теперь ещё и любимый.

Внезапно Ян совершает ещё одно признание.

— Мерседес любит этого эгоиста всю свою жизнь, боготворит с детства, видит в нём едва ли не Бога! Суперчеловека, Мегаличность! И меня это бесит, потому что это не так! Он, зная о её чувствах, прожив с нами едва ли не половину детства, наплевал на неё, растоптал!

— Что он сделал?

— Переспал с ней, едва ей исполнилось шестнадцать. А потом сделал то же самое с её подружкой: Мерседес застала их в самом разгаре «процесса», и это буквально уничтожило её. Да ему плевать на женщин! — восклицает, едва сдерживаясь. — Презерватив имеет для него большую ценность, нежели женщина!

— Это мерзко, — только и могу сказать.

Вернувшись в наше бунгало, застаю Алекса в холле, обложенного ноутбуками и планшетами: он говорит по громкой связи одновременно с несколькими людьми.

Увидев меня, быстро прощается и отключает мессенджер:

— Лер, извини меня! Я не смог прийти, у меня небольшие проблемы по работе. Стараюсь разгрести всё это удалённо, чтобы не лететь в Сиэтл посреди отпуска.

— Что-нибудь серьёзное? — холодно вопрошаю.

— Не очень, но требует моего внимания.

— Понимаю.

— Ложись без меня, хорошо?

— Без проблем.

Моюсь в душе одна. Гордость не желает даже смотреть в мою сторону, поскольку я не тороплюсь, вяло размазывая по телу душистое мыло, и жду, что Алекс не вытерпит и присоединится, ведь он так любит принимать душ вместе. Но не любви мне сегодня хочется и не ласк: очень нужно поговорить о том, что наболело.

Я долго рассматриваю его силуэт сквозь открытую в холле дверь и пытаюсь понять, как в одном человеке может сосуществовать так много красоты и так много болезненной неприглядности? Мне душераздирающе хочется верить, что всё плохое, упорно открывающееся все последние недели и месяцы, не связано с тем Алексом, который когда-то сделал мне предложение в испанской церкви. Тогда я ровным счётом ничего не знала о нём, но почему-то чувствовала, что соглашаться нельзя.

Проваливаюсь в сон в одиночестве и кажущейся холодной, хоть и жарко, постели. А просыпаюсь от нежного, почти гурманского поцелуя и сильного запаха туалетной воды. Ещё темно, но в окнах брезжит первый свет начинающегося тропического дня:

— Лера, я улетаю в Сиэтл. Сейчас, — докладывает. — Вернусь через три дня. Если получится уладить дела быстро, то раньше. Не скучай и постарайся отдохнуть, хорошо?

— Хорошо.

Ян, обнаружив меня снова одну за завтраком в ресторане, не ждёт приглашения и усаживается рядом.

— Вы сегодня завтракаете не у себя? — разыгрывает удивление.

— Алекс улетел по делам, — сухо объясняю.

— Невероятно… Ну вот что он за человек? Бросить жену одну в противоположной части земного шара! Ни один достойный мужчина никогда не позволит себе подобного!

— Что-то срочное. Он пытался решить удалённо, но, очевидно, не вышло.

Ян расплывается в подозрительной улыбке. Да что говорить, сам факт того, что этот тип улыбается, шокирует уже сам по себе:

— Не важно, мужчина ты или женщина, семья всегда должна быть на первом месте! — заявляет. — Настроение и счастье жены должны иметь больший вес для мужчины, нежели прибыли в бизнесе. А форс-мажор в делах бесконечен, уж поверь мне!

После завтрака Ян предлагает искупаться в море, и я соглашаюсь: не куковать же одной на курорте целых три дня!

Lucia — Silence

Накупавшись, мы выползаем на белый песок загорать без шезлонгов, как люди, знающие толк в удовольствиях, и я ловлю несколько странных взглядов, украдкой скользящих по линиям моих бёдер. Всё время до обеда продолжаем начатые накануне дискуссии, вернее, это Ян дискутирует, а я только создаю видимость участия в беседе, выдавая односложные реплики и ни разу не вникая в детали эмоционально.

Мой мыслительный процесс занят другим — я обнаружила в Яне трансформера: он всегда и со всеми, почти не снимая, носит маску, но под ней прячется совершенно другой человек. Приблизившись в эти дни, я увидела глубокую, чувствительную, эмоциональную личность, довольно далёкую от прагматизма. Даже Алекса Ян ненавидит бурно и всей душой, руководствуясь только своими чувствами, а никак не фактами.

Мы с ним противоположности, а полярности, как известно, притягиваются. Да, мне с ним интересно, и даже очень. Этот парень умело заполняет собой вакуум, образовавшийся с момента моего воссоединения с Алексом. Яну интересно со мной, он уважает мою точку зрения, даже если она противоположна его мнению, но всё же у нас больше точек соприкосновения, нежели разногласий.

Обедаем мы тоже вместе, и я любопытствую:

— А что это Мерседес не видно?

— Сегодня она не выйдет из номера: Алекс предупредил и её, что уезжает.

Я стараюсь жевать медленнее, чтобы не подавиться. И воду сейчас лучше не пить — обязательно поперхнусь.

— Я испортил тебе настроение? — замечает мою перемену собеседник.

— Зачем ей об этом знать?

Ян тоже перестаёт жевать.

— Думаешь, между ними всё ещё есть отношения? — трясу его.

— Прости… не могу ничего ни утверждать, ни отрицать.

Остаток дня Ян не отходит от меня ни на шаг и усердно старается восстановить совершенно расстроившееся состояние моего духа. Рассказывает о том, как работают ювелиры, о новшествах, современных веяниях, творческой составляющей в этом старинном ремесле, о своих личных работах. Доходит даже до демонстрации фото, и я искренне восхищаюсь действительно талантливо выполненными изделиями. Расходимся мы рано: я ссылаюсь на усталость, а на самом деле уже отчаянно хочу побыть одна — так надоел мне этот «хороший парень», и спокойно порефлексировать на тему: «Какого чёрта мой муж отчитался об отъезде перед дьявольски соблазнительной Мерседес?».

Утром не завтракаю и не выхожу из бунгало, загорая на краю внутреннего бассейна. Сам этот бассейн больше похож на балкон с видом на океан, хоть и довольно большой. Уединившись, я решаю позагорать немного топлес — нужно же перманентно совершенствовать себя при такой-то конкуренции — и после бессонной ночи, полной дум, нечаянно засыпаю прямо в шезлонге…

Будит меня звонкий хлопок входной дверью. И хотя моя рука мгновенно рванулась прикрыть грудь, уже поздно: на террасе стоит Ян, шокированный и растерянный. Сразу же отворачивается и бросается извиняться:

— Валерия, прости, ради Бога! Я не нарочно, поверь! Ты не отвечаешь на звонки, нигде не появляешься, даже не ешь… я испугался, что с тобой что-нибудь случилось, а дверь была открыта и…

Дверь в бунгало вообще-то совсем не закрывается — в ней попросту нет замка, как и во всех прочих виллах сего элитного места.

Я молча встаю и, не отнимая рук от собственных прелестей, злобно шествую в спальню. Не знаю, что подумал обо мне «хороший парень», когда моя дверь едва не вылетела из петель — так старательно я её за собой захлопнула.

Вечером за ужином Ян снова опускается рядом и заходит на второй круг извинений. Я молчу: мне плевать на вероломные подкаты Яна, всё, что меня волнует — это отъезд мужа и косвенные доказательства его связи с другой женщиной. И он не звонит. И не пишет. Не нашёл даже пары минут, чтобы поздороваться со мной и поинтересоваться, как мои дела, жива ли я, здорова ли. Неужели так занят? Интересно, чем? Или… кем?

Холодная ладонь Яна внезапно трогает меня за плечо:

— Лера, ты слышишь меня? Я говорю, что готов сделать всё что угодно, лишь бы ты меня простила!

— Да?

— Абсолютно всё!

— Тогда расскажи мне подробно всё, что тебе известно об Алексе.

Ян умолкает, и на его лице глубинное разочарование: не знаю, на какое желание он рассчитывал.

— Пошли, прогуляемся вдоль берега, — наконец предлагает.

Lisa May — Another Love (Cover)

Подождав, пока мы доберёмся до относительно безлюдного места, а заодно и собравшись с мыслями, Ян начинает свой рассказ:

— Как я уже говорил, мы знакомы с детства. «Знакомство» — даже не то слово: мы были братьями, виделись так часто, как это было возможно, каждое лето Алекс проводил у нас, начиная с шести лет. После смерти своих родителей он был странным, но потом… потом он стал лучшим другом и братом, какого можно себе представить. Мы дружили втроём: я, Алекс и Мерси. Нас троих невозможно было разорвать! Алекс был настолько весёлым и изобретательным, что скучно с ним никогда не было. Доходило даже до того, что мы с сестрой считали дни и часы до его очередного приезда. Чего наша троица только не вытворяла… — прикрывает рукой глаза, — и всегда на Алекса можно было положиться: за наши грехи ответственность он брал на себя…

— Разве это справедливо?! — встреваю, возмущённая несправедливостью, пережитой моим благоверным в столь нежном возрасте.

— Ему всё сходило с рук! — объясняет Ян. — Поскольку его родители погибли, мои считали своим долгом его облагодетельствовать. Даже о нас моя мать никогда не заботилась так, как о нём, но мы никогда и не ревновали — сами обожали его. Лет в десять Мерседес заявила, что замуж выйдет только за Алекса, взрослым было смешно, очень… Она влюбилась в него ещё лет в семь и эта детская глупость с годами только крепла, перерождаясь в нечто большее. Всё было замечательно до его визита в пятнадцать лет. В то лето он приехал очень странным, каким-то прибитым, молчаливым, замкнутым… и почти всё лето проторчал на побережье в одиночестве. В то время мне уже стукнуло семнадцать, и я был занят своими… делами.

— Девочками? — улыбаюсь.

— Угу, ими, — кивает. — Но поговорить с ним пытался несколько раз… откровенно, больше из-за сестры: Мерседес страдала. Для неё его отчуждённость стала настоящей драмой. Но, к сожалению, из всех моих попыток ничего не вышло: Алекс в тот год был как дикий грецкий орех — хрен раздолбишь. Ни слова из него не вытянул.

Я киваю: мне это очень знакомо. Целых два года мы были близки, но, видимо, недостаточно, чтобы Алекс рассказал о своей семье.

— В следующем году он приехал совершенно другим: развращённым, бесстыжим, беспринципным… сексуальным аддиктом. Он делал это со всеми подряд, без разбора. Сделал и с Мерседес, хотя я его и просил не трогать её! Им обоим было всего шестнадцать лет, но ответственность за то, что произошло полностью на нём. Я не знаю, что он творит в постели, тебе виднее, но все они, эти девочки и девушки, даже взрослые женщины в буквальном смысле сходят с ума! Теряют голову! Слетают с катушек! А с Мерседес вышла настоящая драма, — страдальчески качает головой. — Всё сложилось в одно: её многолетняя влюблённость, переродившаяся в серьёзное чувство, о котором он знал, их секс, после которого она летала, счастливая, потом его измена ей или не измена, я не знаю, как это назвать, но он даже не пытался скрываться! Это случилось на вечеринке, и в какой-то степени виноват я… С первого же дня его приезда у них начались отношения: они спали вместе, каждый вечер Мерседес тайком бегала в его комнату. Я думал, убью обоих, когда понял, что происходит, но у неё были такие счастливые глаза… такой я никогда её не видел! Спустя неделю сам вывез их на вечеринку, решив, что для шестнадцатилетних у них слишком много секса. Дурак… На вечеринке заметил, что Мерседес едва ли не плачет. Сразу понял, что причина в Алексе, и не сложно догадаться, какая: таких историй, когда одну девочку легко и просто меняют на другую, успел уже увидеть сотни. Но то, что делал этот ублюдок… Он вёл себя как проститутка: девицы висели на нём пачками, лобызали его, он их, и всех вместе и по очереди. Я подумал, он пьян или принял какой-нибудь дури, но ошибся: поганец творил всё это в абсолютно трезвом состоянии. Тогда я понял, что прежнего Алекса уже никогда не увижу. Он был очень злым, нервным, моим нравоучениям не просто не внял, а сделал всё наоборот. Спустя пару часов я допустил ошибку: сам послал Мерседес за ним, попросил поискать, чтобы отвезти обоих домой. Она застала их в одной из спален наверху: любимая и лучшая подружка объезжала нашего жеребца. Я тоже имел огорчение всё это увидеть, потому что, когда у Мерседес случилась истерика, мне стало интересно, что же он выкинул на этот раз? Говнюк даже не посчитал нужным прерваться, считая, очевидно, что разбитое сердце друга, почти сестры, недостаточно веская для этого причина. Мы сцепились, и я начистил ему морду тогда очень хорошо. Думал, поймёт, но ни черта он не понял. Зря только заработал от матери морали по поводу его физиономии: наивная, она понятия не имела, что происходило в её доме. Но самое отвратительное то, что уже на следующий день я в ужасе и шоке снова обнаружил Мерседес в его спальне. Я бы убил его, но сестричка так орала, что родители проснулись и всё открылось… А теперь самое невероятное: опять оказался виноват я! Родители, люди старинных нравов и очень жёстких моральных принципов, не были оскорблены тем, что их шестнадцатилетняя дочь спит с таким же несовершеннолетним, как и сама, под крышей их дома!

От возмущения Ян аж задыхается и останавливается, стараясь перевести дух, но эмоции, похоже, рвут его на части:

— Я до сих пор не понимаю, как он это делает? Как умудряется вот так обольщать людей, подчинять их себе?! Ладно, бестолковые девчонки, тут всё ясно: бросаются на его смазливую рожу. Он отвечает им в этой своей… «м-манере», и они тают вдвойне: красивый, да ещё и ласковый. Женщинам таких только и подавай! А то, что падший, безнравственный, даже жестокий по отношению к чувствам других людей, это не имеет значения! Каждая уверена, что станет для него той самой! Но мои родители! Взрослые же, чёрт возьми, люди! Сразу после того случая, правда, его отправили восвояси, но даже слова ему не сказали! У Мерседес случился нервный срыв: истерики каждый день, не ела, не спала, таяла на глазах. Тогда только до матери дошло, что сделал с ней наш «герой», и она потащила дочь к терапевту. Долго ходили, долго лечились, но до конца так и не вылечили.

Lotte Kestner — Halo

Ян ненадолго умолкает, и я понимаю, что для него вся эта история не просто жива, а не потеряла остроты. И это странно, ведь прошло уже немало лет. Только ли в сестре дело?

— Всё лето следующего года он провёл в Европе и даже не нашёл нужным нас навестить. Я считал, что после такого поступка, Алекс обязан извиниться перед Мерседес, но моё мнение всегда оставалось только моим мнением. В тот год отец выплатил Алексу его долю от стоимости бизнеса — нам пришлось туго: «наследничек» не захотел рентный доход, пожелал единовременную выплату. Это было его право… Отец отнёсся с уважением к памяти Соболева старшего и выплатил его сыну всё, что тот потребовал. И все эти деньги Алекс спустил в том же году, путешествуя с группой таких же бездельников, как сам, по миру. Отец был не просто расстроен, он был глубоко разочарован. В следующий раз Алекс появился у нас в девятнадцать — заехал на пару часов навестить. Был адекватным, как всегда обворожительно улыбался, рассказывал о своей жизни. Выяснилось, что он оказался не так прост и глуп, как мы думали: Соболев младший всё-таки поступил в Гарвард, причём сразу на две программы. Я подумал, он приехал просить денег на учёбу, но просьбы так и не прозвучало. Когда отец поинтересовался, хватает ли ему денег на оплату образования, Алекс ответил, что у него всё распланировано и да, он уже полностью оплатил учёбу до самого окончания. Признался, что, путешествуя по миру, понял, каким делом хочет заниматься. Отец согласился, что год и деньги были потрачены не зря, а я всё ждал, что наш Дон Жуан поговорит с Мерседес, которая в течение всего этого визита смотрела на него телячьими глазами и не дышала, но… этого так и не произошло: он уехал и даже не взглянул на неё. Ровно через два года мы пересеклись в Нью-Йорке на вечеринке у общих знакомых: Алекс был всё тем же — женщины роились вокруг него десятками. Я не стал даже здороваться — ему было не до меня. Ещё через несколько лет мы случайно пересеклись зимой в Париже, и теперь это был совершенно другой человек: спокойный, серьёзный, деловой. Никаких вечеринок, только работа — в то время он только основал свою компанию и серьёзно вкалывал. Я был поражён: подобные метаморфозы в одном и том же человеке невозможно себе представить! Мы поговорили немного, и вот, наконец, спустя столько лет он всё-таки спросил, как дела у Мерседес. Я соврал, что прекрасно, хотя та по-прежнему по нему сохла, лобызая старые фотографии. Он ответил, что рад, но так и не извинился. Во время разговора к нему подошла хорошенькая девушка, и он при мне её отшил. Я удивился, а он сказал, что у него есть женщина, и это серьёзно, признался, что хочет семью с ней. Я удивился ещё больше. Потом мы несколько раз пересекались в Европе и Штатах, в основном на деловых мероприятиях, бизнес-вечеринках, фестивалях и тому подобном. Каждый раз у него была новая жена, но счастливым он не выглядел, и я понял, что свою природу не обманешь — брак изобрели не для этого парня. В последний раз я видел его год назад в Ницце на конгрессе, он представлял свою компанию и держал речь об экологии, экотехнологиях и о том, как они важны для нашего будущего. Говорил ёмко, информативно и действительно важно. Из представленных на презентации экологичных разработок и примеров их внедрения в проектах его компании, я понял, что он любит своё дело и добился в нём серьёзных успехов. Позже в мои руки попали цифры, в том числе и капитализация его корпорации… я был потрясён: он построил настоящую махину практически с нуля. Как умудрился только? Деньги делают деньги — так было всегда, но Алекс стал одним из первых в новом поколении, чьи деньги созданы идеей. И его идеи, действительно, важны. Я пожалел, что не узнал всего этого раньше: это знание остановило бы меня…

Ян прерывается, ждёт, пока поверну в его сторону голову, и только поймав мой взгляд, продолжает:

— Я совершил вещь, о которой сожалею. Очень низкий поступок. Дело в том, что конгресс длился почти неделю, и всё это время мы жили в одном отеле. Алекс был с женой Ханной, и я… в общем, я переспал с ней. Месть за Мерседес, — он с трудом проглатывает свои сожаления, но взгляда не отрывает. — Жуть в том, что его реакции не было.

Он умолкает, смотрит в сторону, и не без усилия сознаётся:

— Я сделал это ещё раз. Причём так, чтобы он наверняка застал, увидел и испытал ту же боль, что и сестра когда-то, но он… просто бросил пиджак в кресло и ушёл в душ, — выдыхает. — Мне тогда показалось, что он был совершенно пустым внутри, мёртвым, как чучело волка на камине в доме моего отца… Я спросил у Ханны, что у них за отношения, и та ответила «открытый брак». Потом добавила, что муж с ней не спит вот уже несколько месяцев, потому что заболел лейкозом и не лечится. И только тогда я понял, почему во время его речи у меня было ощущение, что это не презентация, а прощание… Я думал, совесть сожрёт меня заживо, но лезть ему в душу и пытаться вести беседы после всего было глупо — он не стал бы меня слушать. Мать ездила к нему в Сиэтл, он принял её, выслушал, но ответил, что уже всё решил. Но, его судьба, похоже, совершила очередной кульбит — он всё-таки выкарабкался. Интересно было бы знать, «что» или «кто» изменил его планы. Мерседес мы ничего так и не сказали: она и сейчас ничего не знает. Ждёт его до сих пор. До сих пор любит. Надеется, что однажды он нагуляется и поймёт, что она — его судьба.

Я молчу. А что мне сказать? Но больше — нет желания вообще издавать какие-либо звуки.

— Лера, беги от него, пока не поздно! — хватает меня за руки. — Быть с ним и не потерять себя сможет только полная стерва или хотя бы потребительница, как, например, Ханна! Ты не то и не другое. Ни он сам, ни его деньги не стоят того, что тебе предстоит! Поверь мне, я видел, как рассыпалась личность моей сильной сестры! Мерседес полностью потеряла волю и уважение к себе… Я не знаю, что он с вами делает, но разрыв воспринимается как конец света, а зависимость остаётся навсегда!

— Мне самой это решать, — отвечаю тихо, сухо, но упёрто.

— Да уж, конечно, самой.

Мы быстро прощаемся (или это я прощаюсь), и попадаю в настоящий ад: думы, все до единой, деструктивные, настроение упадническое, но хуже всего полнейшая неопределённость в том, что же мне делать? Как дальше с ним жить после всего, что теперь знаю? Мне даже сложно понять, что чувствую — так много всего гудит и роится в моей голове. Я позволяю себе от души порыдать, пока никто не видит, и засыпаю под утро.

Senza Un Perché Nada

Просыпаюсь от прикосновений: губы, ладони, дыхание, запах… Алекс страстен и нетерпелив. Он, в общем-то, всегда такой, но на этот раз особенно: словно год не видел женщин, и вот, впервые дорвался. В это раннее, ещё сумрачное утро, мой муж как никогда вдохновлён в ласках и поцелуях: эйфория несёт меня на своих сладких волнах, ещё не до конца проснувшийся мозг не помнит ни Яна, ни суровой правды, ни ночных слёз…

Даже насытившись, Алекс не может успокоиться: задыхаясь и целуя моё лицо, шею, плечи, ладони и пальцы, без остановки повторяет моё имя.

А у меня мурашки: он ПОЧУВСТВОВАЛ!

Издалека, из безумно далёкого к этой южной точке северного Сиэтла услышал мои неприглядные мысли, раздумья о рациональности некоего решительного шага… и вернулся на сутки раньше.

В спальне становится светлее, и я уже могу видеть его глаза — всё ещё голодные и полные тревоги. Почему тревоги? Он будто видит меня насквозь, чувствует всеми своими клетками каждую мою вибрацию. И любит. Так сильно, что это чувство заостряет его карий взгляд, фокусирует, делает открытым, таким, которому неожиданно начинаешь безвольно, слепо, абсурдно верить.

У меня был разговор к нему, продуманный, важный. Но глядя в его янтарные глаза и видя в них и Испанскую церковь, и каждое мгновение наших пяти дней в Париже, и стены больниц, и боль, и болезнь, и доверие, и каждую его немую просьбу остаться, не бросать его, я не могу разжать рта.

Мы долго лежим в постели, соединившись лбами, оба не в силах разорвать руки и сплетённые ноги, сливаясь дыханием, нежностью и одним на двоих чувством. Потом он снова любит меня, на этот раз нежно и медленно, сосредоточенно, осознанно. В каждом его движении слово. В каждом поцелуе просьба, в каждом прикосновении мольба.

И я вдруг понимаю, что добровольно уже не выйду из этой лодки, плывущей по реке уникальной в природе нежности, неукротимой жажды, смертельной потребности друг в друге.

Решение принято: сколько бы ни продлился наш брак, он стоит того, что случится потом.

Я уже решилась.

Уже поставила свою подпись на бланке с государственными вензелями.

И нет такой боли, которую я не смогла бы вытерпеть…

Глава 14. Незапланированные уроки

Glimmer of Blooms — I Cant Get You Out Of My Head

Алекс не отходит от меня ни на шаг, ни на секунду не оставляет одну, рабочие свои вопросы решает по ночам, пока я сплю, и сам почти не высыпается. И несмотря на то, что это его умение «чувствовать» завораживает, я не выдерживаю:

— Алекс, перестань работать по ночам! Если у тебя проблемы, поехали домой, будешь решать их в дневное время!

Он протяжно вздыхает, явно огорчённый сложившимся положением вещей, но отпуск прерывать отказывается и работать ночью не прекращает — боится терять меня из поля зрения.

И не зря. Угроза, по имени Ян, уже открыто смотрит на меня глазами не друга, не врага и не брата: это взгляд мужчины, и с каждым днём он становится мягче, ласковее, призывнее. Первоначальной маски Фантомаса я не видела уже так давно, что даже успела напрочь о ней забыть.

Вспомнила неожиданно и при неприятных обстоятельствах.

Спустя несколько дней Алекс впервые отправляет меня на вечернюю прогулку в одиночестве, заявив, что у него имеется важное и неотложное дело. Очень важное и ещё более неотложное.

Мне не хочется провокаций, поэтому я с чистой совестью весь вечер гуляю сама. Однако судьба есть судьба, и от неё, как известно, не уйдёшь.

На Яна я натыкаюсь неожиданно: его одинокая и в лучшем смысле этого слова «заметная» фигура подпирает спиной стекло в длинном коридоре ресторана. Его руки сложены на груди, а глаза выражают нечто неопределённое — что-то вроде сожаления, растворённого то ли в разочаровании, то ли в огорчении. Он хватает меня за руки и долго держит, собираясь с мыслями. Я не знаю, что и думать и лихорадочно пытаюсь изобрести способ отделаться от него покультурнее. Ян нервничает, дёргается, постоянно поглядывает в сторону холла и, наконец, так сильно прикусывает губу, что я расширенными от ужаса глазами вижу, как на ней появляется кровь — таким я его ещё не видела.

Так и не дождавшись от него ничего вразумительного, я говорю:

— Сегодня как-то особенно жарко, ты не находишь? Я, кстати, попробовала блюдо из сёмги, которое ты хвалил, и знаешь, что? Прямо перед отъездом Алекс пригласил меня в один ресторан в Сиэтле, так вот там эта рыба была приготовлена действительно необычно и действительно вкусно. Тебе стоить попробовать.

— Во-первых, Лера, запомни: лучшая в мире кухня только в Европе и только в Азии, а во-вторых…

Тут он довольно грубо разворачивает меня спиной к холлу, и, заглядывая в глаза, как влюблённый юнец, внезапно выдаёт:

— Лера! Ты… ты… ты хоть понимаешь, насколько особенная? Ты не такая, как все! Ты красивая, образованная, порядочная… у тебя фантастическое чувство юмора!

А это уже бессовестная ложь.

— … у тебя глаза такие… умные и… завораживающие! Да! Именно завораживающие!

Я чувствую подвох. Резко оборачиваюсь и вижу… выходящих из здания отеля Алекса и Мерседес. Оба наряжены как для шикарного вечернего приёма и быстрыми шагами направляются к ожидающему их лимузину. Мой муж открывает дверь, пропуская даму вперёд, потом исчезает за ней, и машина сразу трогается.

У меня состояние «сейчас умру на месте». Это даже не ревность. Это адская, нестерпимая боль, как если бы мне в данную минуту оперировали сердце без наркоза. Я вспоминаю фильм, в котором парня парализовали, но не дали обезболивающего, и стали вскрывать грудину чуть ли не столярной пилой. И всё это в больничной операционной, вроде как по ошибке, но на самом деле в надежде, что герой умрёт и оставит наследство. Но он не умер.

Мы с Яном оба, как тот герой, долго смотрим на пустую дорогу и не можем пошевелиться.

Что лучше? Знать или не знать? Вот, в чём вопрос.

Пока я была занята двухчасовой одиночной прогулкой, Алекс уединялся с Мерседес в одном из номеров отеля. Вряд ли они рисовали графики роста курса акций его многочисленных компаний. А Фантомас пытался меня защитить от «знания», ведь неведение бережёт нервы и продлевает жизнь.

Следующая мысль, которая приходит в мою голову: а был ли, вообще, мой благоверный в Сиэтле? Почему ни разу не позвонил? И Мерседес за всё время его отсутствия я не видела. Может, они ездили куда-нибудь вместе? Куда, например? Туда, где намного интереснее, чем со мной. И, может быть, откровеннее, доступнее, опытнее…

Ян отлепляет свои руки от моих ладоней:

— Пойдём… Сегодня я выберу для тебя рыбу.

И я молча ем что-то из того, что со знанием дела заказывал мой компаньон. Слёз моих никто не увидит, но вот настроение подделывать я ещё не научилась. Да и толку-то? Кто поверит?

Ян тоже молчит.

После ужина мы тем же дуэтом стоим на террасе, облокотившись на стеклянные перила, и смотрим на темнеющее море.

И вдруг мои уши слышат это:

— Лер… всё, что я сказал час назад — правда. И знаешь, я могу быть верным, надёжным, заботливым. Хочу быть счастливым с достойной женщиной… такой как ты. Знаешь, много их встречалось на моём пути, но ни разу не было так, чтобы с первого взгляда… так глубоко и так основательно! Лера, просто знай: если бы такая девушка, как ты, выбрала меня, я считал бы это самой большой удачей в жизни.

В моей голове туман, в душе утренние заморозки. И немного сарказма: всего несколько месяцев назад я и предположить не могла подобной популярности своей персоны у миллиардеров.

— Лера не молчи! Ответь что-нибудь! — требует рудниковый магнат.

— Что, например?

Aiva — He Said (Nowadays Remix)

Ян не теряется: смело берёт моё лицо в ладони и целует. Его поцелуй отличается от тех, к которым я привыкла в последние недели: более требовательный, жёсткий, мужской, даже агрессивный. Губы у него не мягкие и нежные, как у Алекса, а напряжённые, тугие, привыкшие «брать» всё, что им нужно.

Этот поцелуй не вызвал во мне тех всплесков желания и эйфорического трепета, какие должен был, но и не был неприятен. Это был качественный, уверенный поцелуй, прерванный искусственным женским покашливанием.

Я спокойно перевожу взгляд с потерявшегося в экстазе Яна на поборника нравственности, и им оказывается Мерседес! А за её спиной стоит, засунув руки в карманы, мой супруг. Внешне абсолютно спокоен, даже невозмутим, но спрятанные в узких синих брюках ладони подозрительно похожи на сжатые кулаки.

— Да тут, похоже, нешуточный вирус разгулялся! — ехидно тянет Мерседес. — В группе риска исключительно красавчики-миллиардеры! Вирус поражает бедолаг одного за другим! Нужно срочно найти источник заразы, пока класс успешных самцов не потерян для человечества безвозвратно!

Голос у моей соперницы, такой же красивый и безупречный, как и она сама. А взгляд змеиный. Что там Ян говорил про глаза, от которых кровь закипает в венах? Я распахиваю свои пошире и смотрю только на одного человека в нашем квартете… но ему не до меня.

Дальнейшие события разворачиваются как в немом кино: Ян отрывается от стеклянного ограждения, и вместе с Алексом они быстро удаляются в неизвестном направлении.

— Куда это они? — спрашиваю соперницу.

— Как куда?! Морды друг другу чистить.

— Чёрт… нужно остановить их! Они же поубивают друг друга!

— Раньше надо было об этом думать.

— Кто бы говорил!

Ехидно ухмыльнувшись, Мерседес предлагает:

— Пошли, выпьем! Не переживай ты так, они оба знают, когда остановиться. Это не первый и даже не десятый раз.

И мы молча пьём. Мерседес раскрывает клатч, чтобы достать чаевые для бармена, и я замечаю в сумочке раскрытую упаковку с презервативами.

И, конечно, впадаю в неадекват:

— А что, без презервативов он брезгует? — я и сама от себя не ожидала подобного. Что говорить, ревность, особенно отчаянная, бурная, кипящая, безжалостно срывает с нас человеческое лицо.

— Ну, во-первых, Алекс никогда и ни с кем не занимается сексом без презервативов — это даже не правило, это закон, ну а, во-вторых…

Она замолкает, а я буквально ощущаю, как серое вещество закипает в моей черепной коробке. Такой злобы и ненависти к людям я ещё никогда не испытывала. В голове лихорадочно печатается список дел по-быстрому и безжалостному отсечению головы второму браку, а Мерседес, тем временем, опрокидывает ещё один шот:

— … а во-вторых, у нас ничего не было, если ты о сексе.

Меня словно огрели битой по голове:

— Не было? А где же вы были?

— В хорошем ресторане. Алекс был мне должен: уезжая на днях в свой Сиэтл, явился ни свет, ни заря и попросил тебя не трогать! — смеётся. — Тебя не обижать! Представляешь? Как трогательно! Согласился выполнить любые мои три желания. Ужин в ресторане по моему выбору — желание номер один.

— Какими будут ещё два?

— Это тебя не касается, дорогуша. Договор есть договор!

В эту секунду я и в самом деле убеждаюсь в том, что Мерседес действительно умна. Какой толк в уже свершившейся измене? Обида, да и только. А вот предстоящая измена, предвкушение её приближения, подозрения при любом отлучении мужа, мучительное ожидание и буйное воображение способны сотворить с моей ревностью нечто из ряда вон. И ведь зная, что эта девица способна на всё, я понимаю, что даже поспешный отъезд домой меня не спасёт.

И я впадаю в истерику: хохочу припадочно, как цирковой клоун, только по-настоящему. Неукротимо.

Прихожу в себя от тряски, обнаружив перед собой разбитое лицо Яна.

— А где Алекс? — первое, что меня интересует.

— Уехал.

— Куда?

— Не знаю. У них не было ничего, не слушай её!

— Она сказала мне то же самое…

— Да? Странно, — он бросает в сторону сестры недобрый взгляд.

— Ян, братик, ты недоволен моей порядочностью? Я разочаровала тебя?

— Скорее, удивила, — признаётся он.

— Ян, что с Алексом, ты сильно побил его? — спрашиваю.

— Нет. Как ни прискорбно это признавать, но, похоже, сегодня он припомнил мне все свои детские обиды.

В мужском туалете я вытираю Яну кровь, обрабатываю раны, ссадины, стягиваю пластырем рассечённую бровь.

— Хорошо же он отделал тебя, — замечаю.

— Я таким бешеным его ещё не видел! — вспыхивает Ян. — Он вообще-то раньше никогда не дрался, даже в детстве. Когда я бил его за Мерседес… — кривится от боли, — даже не пытался мне отвечать, а тут, словно с цепи сорвался!

Мы возвращаемся с Яном в холл, затем выходим на крытую террасу, увеселительный вечер уже в разгаре, играет энергичная музыка в стиле DUBSTEP. За нашим обычным столиком в мягких диванах сидят Алекс и Мерседес. Алекс, переодетый в джинсы, синюю майку и серо-голубой клубный пиджак, полулежит в расслабленной позе, облокотившись спиной о спинку дивана и уложив голову на её борт. Из-под полуопущенных век спокойно следит за происходящим на сцене. На коленях у него я вижу небольшую белую коробку, оклеенную атласной тканью. На лице ни единого следа пережитой недавно драки.

Мы с Яном подходим к ним и садимся рядом на второй диван. И я, конечно, сразу замечаю вызывающую близость Мерседес к моему мужу: она прижимается к нему боком, хотя габариты этого дивана продуманы таким образом, что при желании на нём совершенно свободно можно уместить троих человек. Её ноги закинуты одна на другую, и бёдра буквально прилеплены к бедру Алекса. Эта картина вызывает у меня нестерпимое желание облить обоих кипятком, но на деле я только громко вздыхаю. Алекс, услышав мой вздох, резко приподнимается и отодвигается от Мерседес, удивив этим всех, включая меня. Муж смотрит мне в глаза с непонятным выражением, и единственное, что мне в этот миг ясно, это то, что в духовном плане нас вновь разнесло на сотни километров друг от друга. И только мы с ним знаем, как много времени и сил уйдёт у нас на сближение.

Kled Mone — Hit The Road Jack (Feeling Good)

— Где ты был? — спрашиваю.

— Ездил в Викторию, купил вот это, — открывает белую коробку и показывает мне сложенный в ней голубой шёлковый шарф.

— Что это?

— Атрибут для одной игры.

— С кем будешь играть?

— С тобой, конечно.

Я смотрю на разбитое лицо Яна, на пораненные руки Алекса, и спрашиваю:

— Ничего не скажешь?

— А должен?

— Ожидаемо да.

— Я выбрал тебя, назвал своей женой, значит, обязан доверять. Что бы ни случилось, я знаю: моя Лера меня не предаст.

Мерседес впивается глазами в Алекса, Ян в меня, а наши с мужем взгляды неотрывно держат друг друга.

Внезапно к нам подходит аниматор, приглашает обоих мужчин на сцену. Алекс решительно отказывается, но его уговаривают, пока он не взрывается:

— Послушайте, я Вам не клоун, чтобы веселить Вашу публику! Этот вечер я хочу провести со своей женой и точка. Больше не подходите ко мне.

Такой резкости от Алекса я не слышала ни в чей адрес, кроме Марка. Только любимый друг был способен настолько вывести его из себя.

— Мы пригласим чуть позже и Вашу супругу на сцену, — не сдаётся аниматор.

— Я сказал нет! Ни я, ни моя жена участвовать в ваших дурацких конкурсах не будем.

— Алекс, желание номер два: выходи на сцену, — цедит Мерседес сквозь зубы.

Алекс смотрит на неё, сжав губы, и, судя по нервному движению мышц на его скулах, он довольно сильно способен злиться!

Злой, как чёрт, он молча поднимается и идёт на сцену вслед за аниматором.

Та объявляет:

— Сегодня в конкурсах участвуют пары, но первый будет благотворительным и для него дамы нам не нужны. Мы выясним, кто из наших джентльменов самый щедрый. Расставаясь со своим состоянием, помните — вы жертвуете средства для строительства и оснащения всем необходимым детской больницы в Центральной Африке!

Только в эту секунду до меня доходит, почему на сцене не яркие парни, как в прошлый раз, а самые разные, в том числе низенькие и даже лысые, и почему Алекса так настойчиво зазывали — сегодня и прямо сейчас самых обеспеченных гостей станут трясти на благо детей Африки.

Некоторые товарищи начинают нервно дёргаться, но большинство, включая Алекса и Яна, сохраняют невозмутимость.

— Самый щедрый джентльмен получает право выбрать себе партнёршу для участия в последующих конкурсах! — торжественно объявляет ведущая.

Что и требовалось доказать, думаю.

Ожесточённых боёв нет, схлестнулись только Алекс и Ян, причём, не понимая до конца, за что именно, за право выбора? В результате, как я и ожидаю, самым щедрым оказывается Алекс со своей ставкой в три миллиона за право выбрать партнёршу. Ян это право теряет, но лишается только миллиона.

Интрига начинает закручиваться уже в тот момент, когда помощник аниматора собирает в зале группу женщин, включая Мерседес. Мне не ясно, в чём подвох, ведь аниматор пообещала Алексу пригласить и супругу на сцену. Не сразу, но до меня доходит, что его супругой она посчитала Мерседес: во-первых, они сидели на одном диване и в довольно интимной близости, а во-вторых, памятуя их страстный поцелуй накануне, ведь чужую женщину у всех на глазах, прямо на сцене, ни один разумный человек так целовать никогда не будет.

И я наблюдаю настоящее шоу, когда моему изрядно потратившемуся мужу предъявляют пять красоток на выбор, предполагая, что он, как и в прошлый раз, выберет Мерседес. Его руки нервно лезут в узкие карманы джинсов, где, как я знаю, его ногти добела вжимаются в ладони — он всегда так делает, когда психует. В таком виде Алекс направляется к ведущей и начинает активно ей объяснять, очевидно, реальное положение вещей и степень своего огорчения. Та, открыв рот, хлопает глазами, ведь такое щедрое пожертвование упустить никак нельзя, а меценат, похоже, в бешенстве. В нашей не слишком интеллигентной среде подобные промахи называют «косяками», и конкретно этот «косяк» может стоить аниматору её рабочего места. К сожалению, окончание этой драмы я увидеть не могу, как ни стараюсь, поскольку мне мешает огромный торс… Яна!

Sofia Karlberg — Crazy In Love (Cover)

Единственным движением руки он выдёргивает меня с места и уже через пару секунд предъявляет организаторам в качестве партнёрши — взнос в размере миллиона, похоже, наделяет и его некоторыми «особенными» привилегиями. Всё случается настолько быстро, что в замешательстве оказываются все, включая участников, зрителей, организаторов и красную, как варёный рак, ведущую. И только двое — Ян и Алекс — понимают, похоже, что происходит.

Алекс спокойно извлекает из карманов свои истерзанные руки и обращается к ведущей:

— Хорошо. Я выбираю эту девушку, — подхватывает Мерседес за руку и нежно привлекает к себе.

Мерседес не ликует, нет, я только замечаю, как самодовольно дрогнул уголок её рта: комбинаторша снова гениально разыграла партию по своим правилам.

И я, наконец, понимаю, что именно сейчас будет происходить: нас с Алексом с кровью и мясом станут раздирать в стороны, играя на самых низменных наших чувствах — ревности, злости, желании мстить.

Я понимаю это, но не Алекс.

Мы принимаем участие в конкурсах, смысл которых до меня даже не доходит — всё делает Ян, а я все свои силы и энергию фокусирую на сдерживании рыданий, потому что знаю: на почве ревности Алекс совершит что-нибудь непоправимое, то, что я никогда не смогу ему простить.

Наконец, объявляют конкурс танцев и дают время на подготовку. Ян, как оказывается, в детстве и юности занимался бальными танцами, поэтому на ходу пытается научить меня хотя бы основам:

— Лера, сосредоточься! Ты портишь мне всю картину! Мы не имеем права им проиграть!

— Это вы с Алексом меряетесь крутизной, мне же до этого нет никакого дела, — раздражаюсь.

— Ладно, пусть будет так, но хотя бы просто поддержи меня!

Ян заглядывает мне в глаза с такой мольбой, что я сдаюсь. И мы выигрываем.

От Алекса веет таким ледяным холодом, что у меня при тридцатиградусной вечерней жаре озноб. Танцуя с Мерседес, он снял пиджак, оставшись в одной футболке и джинсах, и его бицепсами любовалась вся женская половина отдыхающих. И хотя кружил он Мерседес талантливо и профессионально, мне показалось, что не очень-то и старался.

На сцене остаются только две наши пары — двое самых сильных и успешных мужчин со своими женщинами. И я думаю: что я с ними делаю? Меня-то сюда каким ветром занесло?

Когда аниматор, уже вернувшая свой здоровый цвет лица и энтузиазм, объявляет последний конкурс — «страстного и красивого поцелуя» — губы Мерседес вновь складываются в знакомую, едва заметную ухмылку, плечи Яна расправляются, голова немного подаётся назад, и мне становится ясно, что эти двое уже выиграли и сейчас получат свою награду.

— … выигравшей паре отель подарит романтический ужин для двоих на берегу с личным шеф-поваром, музыкантом и баром! — звенит голос аниматора, довольной тем, что «проблема» так здорово решилась сама собой.

Rhodes — Turning Back Around

С первыми аккордами гитары, разлившей по террасе романтику, Алекс прижимает Мерседес к себе. Обвив рукой её талию, он долго смотрит в глаза, настраивая её и себя на максимум страсти, как того требуют условия конкурса. Ладонь Яна аккуратно ложится мне на щёку, настойчиво разворачивая лицом к себе. Я вижу в его глазах нечто, похожее на подростковые чувства, и думаю, что, в принципе, никому и ничем здесь не обязана — вполне могу сейчас просто вырваться и уйти, собрать свои вещи и уехать домой. Дома всё обдумать и решить, стоит ли жизнь с Алексом таких мучений? Вечных подозрений, отбиваний от его бывших и будущих, претендующих и негодующих…

Я не успеваю почувствовать, как его пальцы обхватывают моё запястье и резко тянут за руку, только ощущаю губы на своих, и не могу открыть глаза — запах, невозможный, неповторимый, тот самый запах выбивает землю у меня из-под ног. Под моими ладонями бьётся его сердце, отдаваясь в моём сознании далёким эхом и неумолимо подчиняя себе мой собственный сердечный ритм.

Меня с силой сжимают, удерживая за поясницу, пропустив пальцы сквозь волосы на затылке, словно заявляя всему миру — это моя территория, только моя, и границы навсегда закрыты.

На его губах осколки раздавленной обиды, и ранят они не меня — только его. Он крошит их, усилием воли растирает в пыль, и оставляет мне тихий, нежный, полный боли упрёк: «мы неразделимы!». Потом становится неистовым, смелым, даже непристойным, неудержимым цунами, запрещающим мне сомневаться, спорить, трусить и даже пытаться противостоять. «Не думай, не суди, просто верь… доверяй, люби и ничего не бойся!» — внушают мне его губы. И я безропотно подчиняюсь … хоть и не навсегда, но на время, на эти короткие мгновения полностью растворяюсь в нём. Потому что так целовать — не только губами, а каждой клеткой, всем своим телом, соприкасаясь душами, может только один человек на всей земле — мой муж.

Прихожу в себя, сидя на его коленях за нашим столом, уткнувшись носом ему в шею. Алекс жадно что-то пьёт из высокого бокала, похоже, что просто воду — его мучает жажда.

Первое, что различает мой взгляд после прозрачной ножки бокала прямо перед моим носом — белую коробку, покорно ожидающую хозяина на своём месте. Я решаю какое-то время не подавать виду, что сознание вернулось, и, выиграв время, всё обдумать. Однако почти сразу слышу:

— Никто ещё не лишался сознания от моего поцелуя. Ты первая.

Он всегда меня чувствует, всегда. Как и я его:

— Просто ты никому ещё не трепал нервы так, как мне!

— Кто, я?!

— Ну не я же!

— Ну… тут можно и поспорить! Но я не стану. У нас есть планы на вечер, поэтому не будем тратить время на глупости…

Глава 15. Гармония

Fleurie — Breathe

Мы возвращаемся в наше бунгало, принимаем душ, каждый по отдельности. Я выхожу, Алекс по пояс раздет, на бёдрах свободно болтаются джинсы с низкой талией, так что его пресс полностью подвергнут обзору… и мне сразу становится душно.

Он встаёт, подходит со своей голубой шёлковой лентой из белой коробки, завязывает мне глаза и осторожно укладывает. Я ничего не вижу, только слышу, как падают на пол подушки и покрывало — муж расчищает территорию прежде, чем заняться мною по полной программе. Предвкушаю какой-нибудь жёсткий секс вроде БДСМ в наказание за проступок, но помню, что Алекс не терпит насилие, а потому расслабляюсь, совершенно не переживая о своей целостности, что физической, что духовной.

Почти сразу я привыкаю к полному мраку и тишине, поэтому вздрагиваю, когда моё ухо обжигает внезапный шёпот:

— Лежи так и не двигайся. Жди меня, сколько потребуется, хорошо?

— Хорошо, — повинуюсь и получаю лёгкий, почти невесомый поцелуй в лоб.

Времени проходит целая вечность, прежде чем повторяется такой же точно невинный поцелуй. Я не ощущаю прикосновений, но чувствую, как сползают бретели шёлковой рубашки с моих плеч, невесомо прикасаются пальцы и ведут неотрывную линию по внутренней стороне рук, стягивая их ниже, обнажив одним этим движением и грудь.

Я не могу видеть его взгляд, эмоции, которые он испытывает, раздевая меня, но могу воображать. И в моём воображении он смотрит на мою грудь…

Моё дыхание учащается: то, что я чувствую невероятно — это глубокая, яркая эротика.

Снова касание, теперь на талии по бокам, и вновь неотрывная линия по внешней стороне бёдер, затем ног, до самых больших пальцев, в конце нежный штрих по ступням, от которого, мои ноги резко сгибаются в коленях, но их тут же ухватывают за голени, фиксируя в прежней позиции.

От полнейшей слепоты, дезориентации и ожидания всё моё тело — одна до предела чувствительная, как никогда отзывчивая к любому прикосновению, натянутая тончайшая струна. И я уже догадываюсь, что очень скоро из меня станут извлекать звуки, составлять из них музыку, и улыбаюсь…

Поцелуи на моих ступнях, пальцах ног, щиколотках, икрах… в этот момент мне кажется, что это самая сексуальная ласка на свете, самая возбуждающая, тревожная.

Через мгновение спокойное дыхание у моего уха:

— Мы будем играть в игру. Загадывай мои действия, я стану угадывать. Не признавайся сразу, угадал или нет, скажешь потом. Хорошо?

— Ладно.

— Загадывай.

Я ничего не загадываю, потому что не знаю, с чего начать. Алекс долго медлит, и, наконец, я ощущаю вначале его дыхание, а потом и губы на своём плече.

И сразу мысленно приказываю: «Проведи линию до запястья губами, обожаю эти твои линии!»

Но он прижимает их к моей шее — не угадал.

Затем более частое дыхание прямо у моих губ…

«Замри, дыши вместе со мной!»

Его губы едва трогают мои, настолько невесомо, что я даже не уверена до конца, было ли это касанием. Мы долго дышим тёплым влажным воздухом, одним на двоих, будто играем в мяч, забирая себе и вновь возвращая другому. По моим мышцам медленно растекается тепло и… я начинаю дрожать.

«Поцелуй, мне страшно!» — прошу.

Сразу же за этой мыслью, и ни секундой позже, его губы прижимаются к моим и пьют, как пил бы жаждущий из единственного источника в пустыне. Затем отрываются и, спустя мгновение, вновь соскальзывают на шею и дальше вниз.

«О да, таааак! Ниже. Ниже, к животу, ещё ниже, нижняя часть живота, остановись здесь. Целуй… О, Боже!»

Его умелый рот безумствует чуть ниже моего пупка, лаская языком, целуя…

«Давай к бёдрам! … с внутренней стороны, не с внешней… Да, здесь… Укуси! Сильнее! … Ааа… Боже… Целуй. Ещё! Ещё!»

«Давай к груди, пора уже…»

Но он снова ошибается: я ощущаю лёгкое тёплое дуновение в том самом нежном моём месте, которое, вероятно, интересует его больше всего. Мои пальцы вжимаются в простыню, спина выгибается, все мышцы напряжены:

«…я готова! Причём уже давно, чего уж там… снимай штаны!»

Слышу, как молнию на его ширинке резко рванули, и этот звук едва не доводит меня до оргазма. Шелест упавших на пол джинсов, мгновение и матрас кровати вновь прогибается под здоровым мужским весом.

Fleurie — Sirens (Audio)

Тёплое дыхание и горячий влажный язык на моей груди, нежность и дерзость, ладони, сжимающие мою талию, линии по всему телу, касания пальцев, поглаживания, поцелуи, язык, лихорадочно пробующий всё на вкус.

«Мне нужны твои ласки там… сделай, как ты умеешь, только ты!»

Я чувствую обжигающее, жадное дыхание у своих распахнутых ног, его горячие ладони поддерживают мои бёдра, иногда поглаживая, сжимая, вдавливая в свои широкие плечи. Он знает, что делать. Делал уже тысячу раз и как…

Я рыдаю, не в силах совладать с эмоциями: мой муж угадывает практически всё. Плавлюсь от его ласк и плачу одновременно — пик эмоций, чувственность оголённая, как провода высоковольтной линии.

Наконец, я слышу свой долгий высокий стон первого наслаждения… и сразу покинута, брошена, забыта. Словно тисками меня сжимают сожаления об утрате, тоска, непомерная жажда вернуть эту энергию, эти губы и руки обратно, мне нужна его близость во всех её смыслах… На пике эмоций я рыдаю. Беззвучно, но от этого не менее бурно.

Чувствую сладкий вкус его губ на своих губах — они жадные, нетерпеливые, требующие. Ещё более сладок его язык…

— Ты угадал почти всё! — выдыхаю ему в губы.

Алекс стягивает с меня повязку и, прикрыв глаза, слизывает своим горячим языком с моих щёк слёзы:

— Я не угадывал.

И целует. Целует без остановки всё, что видит и до чего может дотянуться, то есть, абсолютно всё, и шёпотом признаётся:

— Я наслаждался твоим телом. Брал только то, что нужно мне, чего требует моя природа.

Я не могу остановить слёзы — эмоции переполняют: наши потребности совпадают как уникальный замок и единственный к нему ключ!

— Это и есть гармония, Лера, — снова шепчет, и я уже чувствую, как мы соединяемся, как его горячая шёлковая плоть заполняет меня, давая мне то, чего я так жажду, проникает легко, но не оставляет ни миллиметра свободным. Наши тела созданы друг для друга, наши интимные органы — уникальная пара, наш секс безупречен.

Алекс неотрывно смотрит мне в глаза, забирая с собой в свой мир, его красивое лицо искажается, он тихо стонет во время первого толчка, его веки тяжелеют, но карий взгляд цепко держит мой, не отпускает. Я понимаю, он возбуждается сильнее, глядя на меня. И я не знаю, что в эту секунду изображает моё лицо, но быть с ним невыносимо сладко. Моё тело уже глубоко зависимо, и в это самое мгновение получает дозу наркотика высочайшего качества. Вероятно, именно наркотический кайф и написан на моём лице, потому что Алекс, совершая свои первые гибкие движения, вновь шепчет:

— Гармония, Лера… Теперь ты видишь её? Чувствуешь?

* * *

Утром мы улетаем частным рейсом домой, и по дороге из аэропорта, уже сидя в машине, я всё же решаюсь спросить:

— Расскажи, что ты натворил с Мерседес в шестнадцать лет?

Алекс бросает вопросительный взгляд, но в нём нет раздражения:

— Она что-то тебе говорила?

— Не она, Ян.

— Не ожидал от него такой болтливости, — вздыхает.

— Расскажешь?

— Да, хотя ненавижу подобные разговоры и вообще эту тему. Расскажу по двум причинам: во-первых, ты имеешь право знать мою версию, а во-вторых, если не расскажу, ты напридумываешь себе с три короба!

— Не правда, я всегда опираюсь только на факты! Рассказывай.

Signals — Júníus Meyvant

— Ну, в общем, причина произошедшего стара, как мир, — начинает, выруливая на шоссе, — это деньги. Большие. Видишь ли, Лера, группа горнодобывающих компаний и ювелирные предприятия в Сербии и Бельгии, которые сейчас так браво возглавляет Ян, были основаны моим отцом и его другом Генрихом. Несмотря на тесную дружбу, финансовый интерес они разделили чётко и юридически: тридцать процентов Генриху за идею и семьдесят моему отцу за капитал. Таким образом, уже в десять лет вопрос моей женитьбы на Мерседес был решённым, причём случиться это должно было одновременно с наступлением моего совершеннолетия. К мысли этой меня приучали заблаговременно и весьма настойчиво. К тому моменту, когда речь зашла о детях, мне уже исполнилось пятнадцать. Тот год был, мягко говоря, непростым для меня, и так случилось, что одна неосторожная беседа о нашем неизбежном с Мерседес потомстве, которое уже с нетерпением ждали, привела к тому, что я взбунтовался. Конечно, в пятнадцать лет меня совершенно не трогал глубокий финансовый смысл происходящего, а фактически планировался семейный раздел моей доли, которую я должен был уже вот-вот унаследовать. Опасность для них заключалась в том, что к восемнадцати годам я мог поумнеть, это раз, мог встретить девушку и влюбиться, это два, мог нарваться на какого-нибудь умника, который вразумил бы меня и объяснил, о каких деньгах вообще речь, и чем грозит мне этот брак, особенно, если у Мерседес родится ребёнок. Страх упустить состояние был так велик, что они фактически уложили Мерседес в мою постель. Тут всё просто: мне шестнадцать, половое созревание в самом разгаре, гормоны бушуют вовсю, а мозгов не так и много, и вдруг я посреди ночи обнаруживаю рядом с собой красивую, зрелую девушку в чём мать родила. Я уже умалчиваю об особенностях мужской физиологии в этом пикантном возрасте, но у той ситуации исхода в принципе не могло быть иного, кроме как того, который имел место. Это стало происходить регулярно, и родители Мерседес не просто знали, они поощряли, строго следя за нюансами, догадаешься сама какими. Меня напрягал не сам факт нашего свободного подросткового секса под молчаливое одобрение родителей, но то, что мы каждый день засыпали и просыпались вместе. На что это похоже? Правильно, на брак. В шестнадцать лет мне казалось, что ничего страшнее этого нет, хотя причины, по которым они так старались меня женить, уже тогда были вполне очевидны, просто не казались такими уж важными. Защитить меня было некому, поэтому я стал размышлять, как выкрутиться самому. Не придумал ничего лучше, как прикинуться дурачком, а мне это было не впервой. Я стал безобразничать и этим убил сразу двух зайцев: отвадил Мерседес, уже намертво застрявшую в моей постели, и напугал её родителей, под опекой которых находился, а значит, они отвечали за моё безнравственное поведение. Больше всего они испугались того, что я могу наделать побочных детей, попытались меня вразумить, а я, сообразив, что тема работает, прикинулся невменяемым и совсем пошёл в разнос. В конце концов, им стало жаль свою дочь, которая уже вовсю билась в истериках, и они меня выдворили на два месяца раньше срока. В следующем году я уже считался достаточно взрослым, к счастью, и не поехал к ним совсем. Правда, с деньгами меня всё равно обставили, сыграв на подростковой жажде развлечений ещё более блестящую партию, нежели по своему первоначальному плану. Первые деньги я получил за полгода до фактического возникновения моего права на них, и, таким образом, сам же попался на крючок. А в день своего совершеннолетия подписал документы, согласно которым отказался от своей семидесятипроцентной доли в предприятии в пользу Генриха, в обмен на три процента наличности. Это оказалась вполне приличная сумма, хотя и безбожно меньшая в сравнении с тем капиталом, от которого я отказался. Как я потрачу эти деньги, никого не волновало. Слава Богу, мне хватило ума позаботиться о себе самостоятельно — я сразу отложил деньги на университетское образование, хотя с профессией в тот момент ещё даже не определился. На оставшиеся деньги уехал путешествовать, так как учебный год уже был упущен. В тот год я объездил почти весь мир и понял, кем хочу быть, к чему буду стремиться. А Мерседес — эгоистичная капризная девочка, которая привыкла получать всё, что захочет, и никогда не слышать слова «нет». Мой отказ стал для неё чем-то вроде краеугольного камня, и она решила, в итоге, любыми путями добиться своего, невзирая на мои протесты и заверения в полнейшем отсутствии перспектив в этом направлении. Короче говоря, в этой истории она далеко не жертва, какой хочет казаться, и одного внимательного взгляда на неё достаточно, чтобы это понять.

Это правда: несмотря на душещипательную историю, поведанную мне Яном, сколько бы я ни смотрела на Мерседес, жертву в ней не видела. Более самоуверенного и высокомерного взгляда я даже и не встречала ещё.

— Это правда, что она застала тебя со своей подружкой?

— Да, правда. И это действительно то, о чём я до сих пор жалею, хотя вышло всё случайно, не намеренно.

Положив тёплую руку мне на бедро, Алекс добавляет:

— Лера, этой семьи давно нет в моей жизни, и поверь, я был бы очень огорчён, если бы вдруг она снова появилась.

— А что за трагедия случилась с тобой в пятнадцать лет? Расскажешь?

Алекс резко меняется в лице. В машине темно, но мне кажется, цвет его кожи становится серым.

— Расскажу. Когда-нибудь. Но не сейчас, — глухо отвечает и подруливает к дому, на ходу открывая пультом двери гаража.

Глава 16. Счастье

La Canzone Del Sole — Lucio Battisti

Я возвращаюсь с экзамена по вождению триумфально — сегодня с первой попытки получила водительские права. Пусть они пока временные и на бумаге, но уже очень скоро я стану владельцем настоящей пластиковой лицензии, а это, надо сказать, уже статус.

Ищу в доме детей, их нет. Выхожу на террасу, слышу крики и смех вдалеке, подхожу к её краю и нахожу всю компанию на залитом солнцем пляже: они играют в мяч, Алекс с ними, и из всех троих больше всего детства и ребячества именно в нём.

Я спускаюсь к ним по каменной лестнице, и Алёша с Соней, увидев меня ещё издалека, взвизгивают так, словно мы расставались на год, а не на пару часов, и бросаются навстречу. Алекс оборачивается, и на его лице…

На его лице СЧАСТЬЕ.

Безграничное, грозящее затопить всё вокруг счастье. Оно лучится и струится из него улыбками, смехом, взглядами, энергией движения. Господи, думаю, ведь это то, что ему было нужно! То, о чём он твердил годы назад, о чём так отчаянно меня просил, а я…

Я смотрю на его губы, растянутые в самой широкой и непотопляемой улыбке из всех возможных, и узнаю того парня, который летал через океан, отложив важные дела, только чтобы обнять меня. Вернулось его жизнелюбие, неугомонная энергия, интерес ко всему новому, неизведанному, а главное — желание любить и быть любимым. Он снова смотрит на мир открытым взглядом и отвечает на его запросы открытым сердцем. Я помню его таким, когда мы только впервые познакомились, потом всё лето и почти весь сентябрь, и только после его признания в испанской церкви что-то сломалось в нём.

— Ну же! Хвастайся! — поторапливает.

Я показываю ему своё честно добытое бумажное свидетельство полноценного члена общества, улыбаюсь, но в мыслях моих совсем не эти водительские права, а… он, только он.

— Оу! Так у нас сегодня праздник? — восклицает, обнимая меня за плечи, прижимая к груди, и мне кажется, будто сами нежность и беспечность пеленают меня, умиротворяя, стирая тревоги. И я тоже тону в безмерном, безграничном счастье, ловлю каждое его мгновение и хочу запомнить, сохранить. Неизвестно, что ждёт меня впереди, но я ни о чём не жалею.

На следующий же день мы едем покупать мне машину. Для Алекса вопрос выбора автомобиля — животрепещущая тема, особенно учитывая случившееся с его семьёй. Первое и основное, что его волнует, это вопрос безопасности. Он настойчиво предлагает мне внедорожники, потому что в случае автокатастрофы шансы выжить выше именно в них, но у меня уже есть план, и родился он довольно давно.

Однажды, ещё в апреле, Алекс предложил своей подруге Кристен прокатиться со мной по магазинам, что мы и сделали, а заодно и «доверительно» пообщались. Мне сразу не понравилось, что у неё есть кредитка, оформленная на имя моего мужа: он либо обеспечивает её, либо поддерживает финансово, а это уже намекает на возможность отношений между ними. Намекает недолго — ровно до тех пор, пока она сама мне об этом прямо не говорит:

— Ну, Лера, в этом нет ничего особенного и тебе лучше сразу смириться. Он такой и всегда был таким! Поверь, большинство из тех, кого ты уже знаешь и с кем ещё познакомишься, когда-нибудь «были с ним». Если ты сразу примешь этот факт, тебе будет проще жить… ну, по крайней мере, то время, пока вы вместе. Ты же понимаешь, что он не станет изменять своим привычкам?

— Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы об этом судить.

— Ну а я знаю его с детства. Он перетрахал всю старшую школу, а в Университете ходил главным Дон Жуаном всех времён и народов. Презервативы у него были всегда и везде с собой, и пачками. Ты же знала, на что шла, в конце концов! Посмотри на него, по-другому просто не может быть: его хотят, всегда хотели, и будут хотеть. И сам он постоянно хочет, ему нужны женщины, много и разных, ну такой он, или его организм, я не знаю, но что ж тут поделаешь! Марк, конечно, считает, что у Алекса сейчас новая тема — семья, постоянство и всё такое, но зная его столько лет, я в это не верю. Слушай, ты же нормальная тётка, взрослая, умная — забей! Наслаждайся жизнью! Тебе достался один из самых обеспеченных мужиков штата, и ты же понимаешь, что это не продлится вечно, — подмигивает. — Просто будь морально готова к тому, что в определённый момент тебе придётся отойти в сторону и уступить место другой… следующей его «любви». Вот я, например, на роль его жены никогда не стремилась, потому что жёны — где они? А друзья все при нём! Алекс Соболев очень состоятельный человек, и он всегда с радостью заботился о своих друзьях, так зачем же мне пилить сук, на котором сижу? И да! Хочешь совет? Когда будете разводиться, не ссорься с ним и не ходи в Суд, будешь в шоколаде. Поняла меня?

— Вполне. Спасибо за информацию.

— Слушай не обижайся, ты мне нравишься! Ты самая нормальная из его жён, остальные все были редкостными стервами! Где он только их находил, не знаю! Я желаю тебе добра, потому и говорю всё это. Просто, когда знаешь, чего ожидать, есть возможность подготовиться и встретить событие иначе — без слёз, седых волос и переживаний!

Keep Us — Peter Bradley Adams

Я не могла понять, она издевается или на самом деле желает мне добра, но наше общение располагало меня к ней. Она много болтала и, между прочим, рассказала, что у Алекса есть определённый свод правил для всех его девиц и жён, о которых мне лучше знать, чтобы не раздражать и продлить свой век подле него. Во-первых, дом на берегу только для него, то есть он там живёт один, вернее, отдыхает от всех или от всего, и появляться там нельзя. Об этом я знала и от Эстелы: как-то раз она мне сказала, что в доме на берегу женщины никогда не ночевали. Во-вторых, ни в коем случае не стоит брать машины Алекса: он купит любую, какую пожелаешь и выберешь сама, но приближаться к тем, которые стоят у него в гараже, категорически нельзя. Алекс, как и все обеспеченные мужчины, обожал автомобили, особенно полюбившиеся покупал, и к моменту начала жизни со мной накопил семь коллекционных штук, плюс на восьмой ездил постоянно. Эта восьмая была ничем иным как Porsche — и сто лет назад в Кишинёве он ездил на той же марке, только теперь она выглядела новее и круче. Мы никогда не обсуждали нашу с ним, к слову, обоюдную любовь к одной и той же модели машины, но я быстро заметила, что муж мой не только питает к ней страсть, но и действительно выглядит за рулём так, словно он и этот автомобиль созданы друг для друга, они — единое целое, пропитанное одним сексуальным сидром. Он нравился мне за рулём, безмерно нравился.

И вот, зная всё это, я задумала над ним поиздеваться. Раз уж я всё-таки отличаюсь от остальных — мне позволено жить в доме, где до меня никто не жил и, самое главное, не спал с ним, значит, буду ездить на его машине.

Мы смотрим варианты, Алекс предлагает Brabus белого цвета, (такой же, только чёрный, стоит в его гараже), а я стараюсь быть рациональной:

— Алекс, у нас дома целый гараж машин! Зачем тратить деньги, давай я возьму одну из них?

Он удивлённо отвечает:

— Ты же знаешь, у нас нет проблемы в деньгах. Выбери себе то, что по душе, главное, чтобы это был максимально безопасный вариант.

Я заглядываю ему в глаза и, стараясь выглядеть правдоподобно, прошу:

— Алекс, если ты так печёшься о безопасности, отдай мне свою машину. Ты уже хорошо её изучил и знаешь, чего ожидать.

Он не теряется:

— Если тебе нравится эта модель, мы купим такую же новую, и ты сможешь выбрать любой цвет.

— Алекс, я хочу твою машину! — и мои глаза уже почти не мои, а какой-то профессиональной попрошайки.

Пару секунд он в недоумении разглядывает моё лицо, затем, очевидно, сообразив, кто из нас двоих жертва общения с его друзьями, уже улыбаясь, предлагает:

— Назови мне реальную причину того, почему ты хочешь именно мою машину, и она — твоя.

Его глаза тоже улыбаются, он отворачивается, пытаясь это скрыть, но напрасно — я и так в тупике. Однако всё же нахожу, что ответить:

— Ты ездил на ней, твои руки управляли ею, она слушалась тебя, значит, послушается и меня. Я буду чувствовать себя в безопасности в этой машине!

Искоса взглянув на меня и ещё шире улыбнувшись, он отвечает:

— Хорошо.

С этого момента я езжу на знаменитом тюнингованном Porsche, и наслаждаюсь очередным мини-триумфом: мне хотелось во всю глотку кричать, что я не одна из сотен девиц. Я особенная. По всей видимости, факт принадлежности к одной из многих нешуточно действовал мне на нервы, и несмотря на то, что я запрещала себе об этом думать, он всё-таки разъедал меня изнутри. Позже друзья моего мужа часто отпускали шуточки на эту тему, намекая на то, что всю свою жизнь Алекс Соболев менял девушек и изменял им, и вот настал момент, когда его любимица изменила ему со мной. Он не реагировал на их подначивание — очевидно, рассчитывал, что так эта тема быстрее себя исчерпает, но они ещё очень долго не унимались, доставляя мне этим просто колоссальное удовольствие.

Hooverphonic — 2 Wicky

Вскоре после этого случилась ещё одна особенно неприятная ситуация, связанная с финансовыми вопросами. Однажды рано утром к нам в дом приехал нечастый гость — Мария. Кузина свирепствовала, как фурия, и я поняла, что меня ждёт нечто занятное. И так как моё воспитание не отличается аристократизмом, я не преминула подслушать, и никакие угрызения совести меня не съедали, поскольку все свои манёвры я всегда оправдывала желанием выжить в их жестоком мире.

Их разговор начался сразу с постановки главного вопроса:

— Алекс, как ты мог?! О чём ты думаешь, вообще? Сколько их у тебя было и сколько ещё будет?! Ты знаешь не хуже меня, что ходишь по лезвию ножа, и я боюсь, что это произойдёт раньше, чем ты опомнишься!

Он отвечает не сразу, и в голосе его глубинная печаль:

— Маша, мне особенно неприятно это слышать именно от тебя. Но я тебя прощаю, потому что знаю: тобой движет забота, в первую очередь, о твоей семье. Но, в таком случае, тебе будет легко понять и меня: теперь у меня тоже есть семья, и так я выражаю свою заботу о них.

— Алекс, это не твои дети!

— А у меня есть мои? Почему бы этим не быть моими? В любом случае, в ближайшее время я не собираюсь делать то, чего ты так опасаешься, но даже если это произойдёт, поверь, твоим детям хватит и детям их детей тоже. Поэтому выбрось всё это из головы, не унижай ни себя, ни меня, и давай лучше выпьем чаю — Эстела там напекла каких-то сладостей.

Речь шла о завещании, которое было переписано, и в нём появились кроме моего имени ещё и имена моих детей. Меня очень обидело то, как Мария на это отреагировала, поскольку я уже успела проникнуться к ней тёплыми чувствами и совершенно искренне считала, что она, пожалуй, единственный человек, которому можно доверять. Ну, кроме самого Алекса, конечно. Жизнь впоследствии мне докажет, что так оно и было, но в тот момент я разозлилась на неё и не стала пить с ними чай, заявив мужу, что плохо себя чувствую.

Чуть позже, но на этот раз уже совершенно случайно, я услышала, как Алекс звонил адвокату:

— Фред, это второй косяк подряд с твоей стороны. Сначала ты даёшь моей жене советы, о которых тебя не просили, а теперь ещё и печёшься о том, что тебя не касается! Ты создаёшь мне проблемы, и меня не волнуют твои мотивы. Если бы не память об отце, я бы уже работал с другим юристом, но даю тебе ещё шанс и искренне надеюсь, что больше об этом не пожалею!

Вообще, я поражалась тому, насколько развиты в Алексе деловые качества: он определённо был рождён и взращен для бизнеса. Конечно, и ему случалось ошибаться, и иногда очень жестоко, но в целом его способности производили неизгладимое впечатление.

Вскоре он снова попросил меня взять карточки, и на этот раз, лично:

— Прошу, давай мы будем семьёй без лишних сложностей. Просто дай мне делать то, что я обязан, могу и хочу делать.

И я их взяла, а он совершенно без всякой подоплёки улыбнулся и сказал:

— Я знал, что ты меня поймёшь.

Впоследствии оказалось, что Алекс Соболев в прямом смысле слова содержит многих: такие карты были у его сестры Марии, её детей, он давал их друзьям и бывшим девушкам, и они регулярно пополнялись с его личных счетов. Но вот жёны уходили от него ни с чем, и через много лет Алекс объяснил мне почему. У него на этот счёт была своя теория:

— Женщины приходят в этот мир для того, чтобы дарить радость мужчине и жизнь его детям. Задача мужчины заключается в том, чтобы создать нерушимый финансовый фундамент и баловать свою женщину. Если женщина приносит несчастье или огорчения, мужчине тоже не обязательно выполнять свои обязанности.

Чётко и лаконично. До меня у него было три жены, и все они совершили одну и ту же ошибку — пошли в суд, рассчитывая на максимальный кусок. Не сделай они этого, были бы обеспечены до самой смерти.

Ничего кроме уважения такая позиция у меня не вызывала, и я успокоилась — финансовая гордость меня отпустила, и я начала тратить деньги мужа. Не слишком усердно, правда. Алекс шутил, что жена обходится ему дешевле всех, и что он хотел бы обратного. Но обратного так и не дождался, поэтому мои депозитные счета регулярно пополнялись неприличными суммами. Очень скоро чувство, которое толкало меня зарабатывать, испарилось: ввиду сложившихся обстоятельств (ведь бывшие девушки моего нового мужа тратили суммы, в сотни раз превышающие мои гонорары) мне стала очевидна бессмысленность столь бездарного времяпровождения, и я решила посвятить себя детям, а чуть позже придумала заняться тем, что мне действительно интересно — поступила в Вашингтонский Университет, лучший на северо-западе США (могла ли я представить себе такое?) изучать прикладную математику. Я обожала математику с детства и Алекс тоже, поэтому он одобрил моё увлечение и, конечно, поддержал его финансово.

Pale — Too Much

Мы жили не по средствам, в том смысле, что средств у нас было намного больше, нежели можно было заподозрить, ориентируясь на то, как и на что мы тратили. В общем и приближённом, мы ничем, абсолютно ничем не отличались от среднестатистической американской семьи. Яхта? Если речь о семейной, то такими же располагали многие семьи в штате из-за близости к воде и доступности соответствующих развлечений. Если говорить о большой яхте, вертолёте и прочих богемных радостях — то это был исключительно рабочий инструментарий, в текущей жизни мы ни разу не пользовались этими благами. Машины? Если те, на которых мы ездили, то они были точно такие же, как у любого американского адвоката или бухгалтера, если те, которые стояли в гараже — то это исключительно старинное увлечение Алекса, при мне он не купил ни одной. Я никогда не щеголяла в одежде от кутюрье и бриллиантах, да у меня их особенно много и не было. Алекс одевался дорого, но, скорее всего, даже и не подозревал об этом, возложив ответственность за свой гардероб на стилиста. Отдыхать мы ездили не чаще, а возможно даже и реже рядового американца средней руки. Единственное, что действительно нас отличало от обычных семей — это дом. Дом и в самом деле тянул на многомиллионное состояние и выглядел соответствующе.

Это был совсем другой брак, не похожий на тот, который был у меня до этого. Это была совершенно другая семья, другая жизнь, другая любовь: страстная, непредсказуемая, часто несдержанная, попирающая законы и правила.

Такая, когда Вы не можете дождаться мужа с работы, а он, вернувшись, игнорирует приготовленный для него ужин, потому что его мучает совсем другой голод. Когда в разгар вечеринки у вас дома, среди толп знакомых и незнакомых людей, жаждущих внимания Вашего супруга, Вы вдруг ловите его взгляд, и он не оставляет сомнений. Мгновение спустя уже ощущаете его пальцы на своём запястье, и они мягко, плавно увлекают Вас в самое сладкое место, туда, где прямо сейчас, прямо в эти мгновения и ни секундой позднее ему невыносимо нежно нужно любить Вас…

Когда Вы заезжаете в его офис по пути в свой университет, чтобы передать ему забытую дома папку с немыслимо важными и необходимыми именно сегодня документами, а Вас встречают улыбкой у входа, называют по имени и ведут самым кратчайшим путём к нему, Вы входите в давящий своей просторностью зал с огроменным столом, где заседают невыносимо серьёзные и деловые люди, а он просит всех выйти и оставить вас наедине для приватной беседы… потому что в это утро Вы выбрали слишком узкие джинсы и, отдавая папку, совершенно не нарочно позволили ему уловить запах Ваших распущенных волос.

Когда ему мало Вас в постели, мало в душе, мало на яхте под палящими солнечными лучами, мало на шезлонге у бассейна, мало на горячем песке вашего собственного пляжа, мало на гигантском стеклянном столе, за которым заключаются баснословной стоимости сделки. Когда Вы, выходя куда-нибудь вместе, ловите себя на мысли, что если не прекратите пялиться на его бёдра, Вас придётся ублажать в общественном сортире, но Вы этого не хотите, и поэтому стараетесь не смотреть. Но вот Ваш взгляд залип на его чёрных блестящих прядях, вьющихся так сексуально, что у Вас начинает ломить в животе, и Вы снова изо всех сил стараетесь переключиться, придумываете тему для беседы, но не можете на ней сосредоточиться, потому что созерцание его нежных губ и умных глаз уносит Ваши мысли совсем в ином направлении, и у Вас уже не остаётся ни сил, ни воли для сопротивления. Вы в отчаянии, но помощь близко — он вдруг сообщает, что Хилтон всего в двух кварталах отсюда, и что если Вы желаете, он может позвонить и заказать номер… прямо сейчас.

Rhye — The Fall

Мы никогда не ссорились, ни разу не выясняли отношений, не высказывали претензий, хотя они, конечно, были. Мы мало говорили, потому что Алекс не любит говорить, он любит делать. Ни разу не признались друг другу в любви, и это было очень странно, потому что то, что жило в его глазах, да и в моих, вероятнее всего, тоже, иначе как любовью не назовёшь.

То было самое замечательное и самое беззаботное время из всей нашей жизни. Мы были счастливы оба и согревали этим счастьем всех, кто рядом. В первую очередь моих детей, конечно, которые открыто начали называть Алекса отцом — это было ужасно для меня, но упоительно для моего мужа, и меня это согревало. Потом, его друзья не раз говорили, что «никогда не видели Алекса таким счастливым», а главное, «замечательно то, что он, наконец, остановился», намекая на череду девиц в его жизни. Конечно, мне это льстило, но с другой стороны, его любвеобильность унижала, сидела ядовитой занозой, отравляла ожиданием того, когда всё это закончится.

Эта идея так прочно засела в моей голове, что, я всерьёз гадала, сколько же ещё времени мне отпущено рядом с ним. Уговаривала себя не думать о плохом, но у меня, конечно, не получалось, и поэтому я нашла другой выход — договорилась сама с собой, что просто буду жить и стараться сполна насладиться всем, что он сможет мне дать: от космического секса до его практически неограниченных финансовых возможностей. Эти самые «возможности» тоже имели свою цену, и впоследствии она оказалась гораздо выше, чем я могла себе представить. Но в то время она проявляла себя только тем, что Алекс вечно работал: в офисе, на вечеринках, дома всегда засиживался допоздна над своими планшетами и чертежами, расчётами. Он уже давно перерос архитектора и был бизнесменом, но всегда занимался любимым делом — создавал дома, потом строил их. У него бывали сложнейшие проекты, и их масштабность надолго отнимала его у меня, и это очень удручало.

Однажды я спросила его:

— Зачем так много работать и иметь столько денег, сколько и не нужно вовсе? Не лучше ли меньше работать, иметь меньше денег, но больше времени для семьи и любимых занятий?

Он ответил:

— Моя работа и есть моё любимое занятие, а что касается времени для семьи, у любой задачи есть своё решение.

И мы договорились тогда, что по воскресеньям Алекс не будет работать вообще, это будет целиком наш день. Впоследствии он строго соблюдал этот уговор, и, по сути, эти воскресенья и были нашей жизнью.

Ever Dream by Epic Soul Factory

Я видела, что Алекс смотрит на меня не так, как на других, а по-особенному. Но это и не был тот взгляд, отражавший глубинную чувственность и уязвимую, только родившуюся любовь, в котором я тонула тогда, в Кишинёве, годы назад. А мне хотелось бы увидеть его вновь… хотя бы раз.

Я помню и никогда не смогу забыть его влюблённые глаза, полные грусти и обречённости, когда он умолял меня стать его женщиной. Так много раз он просил об этом, так долго и так упорно не сдавался. Та любовь была светлой, чистой, искренней и необыкновенно сильной, а я не ценила её, воспринимала, как временную данность, которой неизбежно суждено умереть. И ни разу мой прагматизм не сказал мне, что абсолютно всё во Вселенной преходяще, и весь наш смысл заключён в мгновении, проживаемом прямо сейчас. В глазах, неотрывно глядящих в твои, в объятиях, прикосновениях, в чувствах, потому что они и есть жизнь. Лишь теперь я понимаю, как ценно было то время, ведь впервые возникшее чувство, волнующее, трепетное, не загрязнённое шумами проблем, забот, препятствий, да и просто временем, не повторится никогда.

Сейчас Алекс другой. Я знаю, он любит меня, заботится и бережёт, но это уже совсем другое чувство — зрелое, изменённое, искривлённое болью, отчаянием, унижением, разочарованиями, решениями, давшимися нелегко.

Влечение — явление, неподдающееся анализу, неподвластное объяснению, оно, как живой организм, существует само по себе, но всегда остаётся сильным, не меняется под влиянием времени, обстоятельств, угроз. Алекс генерирует его, сам того не желая, и даже более того, старается препятствовать, сдерживать всеми силами, но остановить его невозможно. Это почти бесперебойная чёткая волна, сигнал, который улавливают все самки в поражающей зоне его действия.

Я очень долгое время не осознавала всю масштабность проблемы до конца. Понимание приходило медленно, понемногу складывая мозаику из фрагментов нашей с ним жизни, событий, эпизодов.

Однажды мне довелось пойти с мужем в супермаркет. У Алекса было состояние, близкое к растерянности:

— Тут хаос, как можно во всём этом разобраться? — нахмурившись, вопрошает он.

— Знаешь, ты хоть иногда спускайся до обыденной жизни простых людей, а то если, не дай Бог, обанкротишься, ты ж погибнешь от голода! В магазине не разобраться, а что уж об остальном говорить!

— Ты не дашь мне умереть! — с широченной улыбкой подмигивает в ответ.

Мы бродим по рядам, разыскивая нужные продукты, потому что Эстела заболела, и на время её болезни мы «сами по себе», и я замечаю, как проходящие мимо женщины смотрят на Алекса, часто не отрывая взгляда, жадно впитывая его черты. Ухоженная дама в леопардовом пальто рассыпает упаковки с печеньем ему прямо под ноги, воспитание заставляет его тут же опуститься, чтобы помочь, и только в это мгновение я замечаю её глубокое декольте, выпяченные губы и благодарный взгляд, которым она щедро одаривает моего мужа, и шлифует всё это зовущей улыбкой и взмахом ресниц. Я, как паралитик, застываю в ожидании его реакции: он серьёзен, ему больше не до шуток, не флиртует в ответ, но с глазами что-то не то…

Потом мы подходим к витрине с сырами, Алекс долго разглядывает их и спрашивает меня:

— Почему мы ни разу не пробовали вот эту штуку? — показывает на диковинный сыр.

— Ну, наверное, потому, что он несколько странновато выглядит, — делаю предположение.

— А вдруг это нечто немыслимо вкусное? Как это купить?

— Нужно попросить продавца отрезать тебе кусок и взвесить, потом заплатим на кассе.

Он окликает милую продавщицу лет двадцати и просит её помочь с сыром. До этого момента девушка стояла к нам спиной, но вот она разворачивается и видит его, Алекса. Лицо её выражает вначале потрясение, затем растерянность, за ней азарт, и вот в её зелёных глазах уже мелькают пункты коварного плана, молниеносно созревшего в юной голове. Она подходит и начинает долго и подробно объяснять, как и какой сыр ему следует выбрать, отрезает по кусочку каждого для пробы. Её тело мощнейшим бесперебойным сигналом посылает запрос, смысл которого был бы очевиден даже младенцу — она предлагает себя, и, кажется, так заинтересована в положительном исходе дела, что моё присутствие отнюдь не воспринимается как препятствие.

И это только его внешность, а ведь она ещё не знает, насколько он состоятелен, не имеет понятия обо всех его талантах, не видела без одежды и, наконец, не представляет, на что он способен в постели.

А что же говорить обо мне? Я — тот единственный на Земле человек, который в курсе всех его достоинств и, вдобавок, регулярно получает уникальный индивидуальный бонус — его влюблённые взгляды, нежность, ласковую заботу. Я тону, меня с непреодолимой силой затягивает в это прекрасное и одновременно опасное чувство, называемое Любовью, которое даёт жизнь, но может и лишить её.

Мой муж напряжён и дезориентирован. С трудом выдерживая натиск девушки, он глазами ищет помощи у меня. А я не спешу помогать: наблюдаю, изучаю реакции, ответную мимику и жесты, оттенки взгляда. И обнаруживаю два его лица: это его глубинная потребность и нежность, обращённые ко мне, но также раздражение, злость и… сексуальный ответ, адресованные девушке. Он определённо отвечает на её призыв, но не весь целиком, а какой-то своей частью, и словно не по своей воле. Он не может противостоять, это очевидно, и мне становится страшно: однажды я уже видела подобное в Париже.

Мне обидно и больно, ведь он не должен этого делать, он выбрал меня! И взял, тем самым, обязательства отвечать только на мои призывы! Понимание, что я не единственная женщина в его жизни, и никогда ею не стану, душит меня, режет, пилит, скребёт, но я уже парализована тем самым Чувством, беспомощна перед ним, как и все остальные.

Я всё же попалась в его сети, глупая-глупая даже не бабочка, а муха. Попалась и запуталась так, что, кажется, уже никогда не выбраться.

А как же его раздражение и гнев? Мне никогда не приходило в голову подумать о том, насколько его самого это вымотало, измучило. Он никогда не мог быть собой: всю жизнь вынужден был считаться с особенностями, возникающими вследствие того багажа, с которым явился в этот мир. И багаж этот был незауряден, груз невиданных размеров, качества и компонентности. Он сформировал его личность, темперамент, характер, спроектировал траекторию его жизни. Но Алекс упорный, очень. И целеустремлённый. Он всеми силами пытался изменить её, направить в то русло, которое считал правильным сам, и сделал это.

И вот мы вместе. Женаты. Строим свой мир, свою семью.

По своим делам я обычно езжу на машине с водителем: он отвозит меня за детьми, красотой, покупками, в университет. Если у водителя выходной, я сажусь за руль сама, но это сложно, так как движение в Сиэтле непростое, машин очень много, и я всё ещё плохо ориентируюсь — доехать до университета мне совсем ещё тяжело.

И вот, в одно самое обычное утро, такое же, как и все остальные, мой водитель заболел и не смог приехать. Я прошу Алекса:

— Подкинешь меня до остановки? Мой водитель болеет.

— Конечно, — отвечает он, — я отвезу тебя в университет.

И я впервые еду утром в город с мужем.

Садимся в машину, он трогается, выезжаем на дорогу, ведущую на шоссе, и я… любуюсь им. Любуюсь, потому что этого невозможно не делать — к нему невыносимо влечёт, настолько сильно, что когда он рядом, никакие иные мысли, кроме как сексуально окрашенные, не готовы прижиться в моей голове. Хотя сейчас он не должен быть влекущим: зажатый в деловом костюме, едет руководить, и весь его вид транслирует строгость и сдержанность. Но и это ему не помогает, как и в домашней жизни, когда, делая обычную рутину, он ещё более сексуален, нежели обнажённый и трепетный в нашей постели.

В каждом его жесте соблазн. Я слежу за тем, как уверенно касаются его руки руля, как устанавливают смартфон на подставку, программируют климат-контроль в салоне машины. У меня не работают наушники, я жалуюсь, и он пытается понять, в чём проблема, а я жадно впитываю каждое мгновение нашего внепланово совместного утра. Алекс тянется в отсек под торпедой и достаёт коробку от своего смартфона, предлагает мне взять его наушники. Конечно, я соглашаюсь, но и они не работают, значит, проблема в моём плеере. Алекс говорит, что выберет мне новый, а пока, до восьми пятнадцати я могу послушать музыку в машине.

— Что ты предпочитаешь? — спрашивает.

— Включи свой плейлист. Даже интересно, что ты сейчас слушаешь.

— Хорошо. А разве тебе известно, что я слушал раньше?

— Конечно. По твоей квартире всегда разливалась какая-нибудь музыка.

— Фоновая, — согласно кивает.

— А почему только до восьми пятнадцати?

— Сейчас увидишь, — говорит и загадочно улыбается.

Matt Corby — Runaway

Мы выезжаем на трассу и машину заливает ярким утренним солнцем. Алекс щурится, его глаза из тёмных превращаются в янтарно-карие, пряди волос растворяются в золотом спектре солнечного света, мне виден каждый микрон его безупречной, гладкой, свежевыбритой кожи на щеках, шее… его губы хочется целовать и ласкать всеми мыслимыми способами.

Он красив. Он безумно красив, настолько, что мне с большим трудом удаётся оторвать от него глаза, ведь Алекс не терпит, когда им любуются. А я всё равно это делаю. Систематически. И говорю себе, что я — эстет, и мне тяжело удержаться перед соблазном. Я мудрая женщина и, конечно, разглядываю его только, когда он спит, увлечённо чем-то занят, когда играет с детьми — ведь определить невозможно, на кого я смотрю в этом случае.

Но в такие моменты, как сейчас, мне бывает очень тяжело. Невыразимо. И меня впервые посещает вопрос: «Как он работает? Как ему удаётся заставить людей концентрироваться на рабочих вопросах, а не на нём самом?». Ясно же, что не только я так реагирую на него.

Ровно в восемь пятнадцать раздаётся трель его смартфона, и Алекс улыбается:

— Ну вот, начинается мой рабочий день! — протягивает руку и переключает звонок на громкую связь.

Это Хелен, его секретарь. Минут семь они обсуждают график на день, вернее, корректируют его, учитывая все последние изменения в планах Алекса и людей, с которыми он должен встретиться. Пытаются включить в расписание незапланированные, но неотложные встречи, дела, вместе думают, как это сделать, что можно перенести.

Не успевают они закончить, как в эфир уже рвётся следующий звонок — это один из директоров направлений. У него вопрос, требующий незамедлительного решения: оговоренный ранее с властями участок невозможно утвердить — по итогам отчёта геолога он не пригоден под застройку запланированной этажности. Это проблема, Алекс думает, сосредоточенно сдвинув брови, затем поручает звонящему связаться с земельно-кадастровыми чиновниками, обсудить это и выяснить, какие ещё варианты они могут предложить.

После директора звонит Марк, у него тоже проблема: потенциальные партнёры артачатся, не соглашаются на ранее согласованные условия контракта. Алекс снова думает, трёт свободной рукой подбородок, интересуется, почему они могли передумать, но Марк, конечно, не имеет представления. Алекс просит его разузнать, что могло стать причиной, затем перезванивает Хелен и поручает ей организовать встречу с этими партнёрами на ближайшее время. И далее бесконечный поток звонков, а Алекс, тем временем, ведёт машину плавно, уверенно, объезжая пробки по навигатору и успевая дарить мне свои нежные взгляды. Вот уже университет — мне пора выходить. Я отстёгиваю ремень, тяну руку, чтобы открыть дверь, а Алекс отключает громкую связь и задаёт мне один только вопрос:

— Не поцелуешь?

Он помнит обо мне, несмотря на сложность вопросов и тяжесть проблем, которые решает и будет решать сегодня весь день, его мозг в постоянном поиске оптимальных путей, но, несмотря на всё это, сейчас его интересует только одна вещь: могу ли я поцеловать его на прощание?

И мне становится так по-настоящему тепло от этой просьбы, и, конечно же, я дарю ему самый горячий свой поцелуй, чтобы он помнил обо мне весь свой день, чтобы успешно сделал все запланированные дела, решил все проблемы и задачи, нашёл все самые короткие выходы, и чтобы обязательно вернулся домой пораньше.

Но и Алекс тоже ревнив… или предусмотрителен — он настолько сложен, что и реакции его, и проявления слабостей не укладываются в общепринятые понятия и нормы.

В тот же день мы договариваемся, что он заберёт меня в пять часов вечера. Так как занятия заканчиваются на два часа раньше, я решаю подождать его в библиотеке университета. Сразу же ко мне подсаживается Юджин — мой однокурсник, мы с ним посещаем почти одни и те же лекции. Он просит меня помочь с решением сегодняшнего уравнения (надо ли говорить, что я лучшая на курсе?) и мы располагаемся в кафетерии. Каждое действие я пытаюсь объяснить ему простым и понятным, но при этом иностранным для меня языком, что само по себе уже нелёгкая для меня задача.

Внезапно мне приходит сообщение от Алекса, хотя он чаще предпочитает звонить, нежели писать:

«Привет:)»

«Привет!»

«Ждёшь меня?»

«Да».

«Чем заполняешь свободное время?»

«Решаю уравнение».

«Сама?»

Думаю, странный вопрос!

«Нет, с однокурсником, он попросил разобрать для него ход решения».

«И как? Учебный процесс идёт?»

«С трудом. Честно говоря, для меня загадка, как он поступил сюда…»

«Думаю, сосредоточиться ему мешает твоя грудь».

Тут же бросаю взгляд на лицо Юджина и вижу, к своему огорчению, что действительно, засранец пялится на мой бюст совсем невыдающегося размера и к тому же надёжно скрытый под голубой блузкой. Но бюстгальтер всё-таки немного пропечатывается, и кожу груди ткань облегает довольно плотно… Чёрт, думаю, это сексуально!

И тут же эту мысль опережает другая: откуда Алекс знает, что тут происходит? Я уже шарю глазами вокруг и, конечно, нахожу его: стоит, подпирая стену и скрестив ноги, смотрит на меня пронзительно и с осуждением улыбается (да, он может и так!), хоть и говорит уже с кем-то по телефону. Смотрю на часы — только половина четвёртого, до его приезда за мной ещё целых полтора часа.

Закончив свой разговор, подходит ко мне, я спрашиваю:

— Чего так рано?

— Я подумал, некрасиво заставлять тебя так долго ждать. Отменил встречу, пообедаем вместе?

— Конечно… — и я не в силах скрывать распирающее меня удовлетворение и… удовольствие, и… растущую уверенность в себе.

Chet Faker — Gold

На следующий день мой водитель всё ещё болеет. Алекс должен забрать меня в половине четвёртого, и мы договариваемся заранее, где он припаркуется, чтобы я смогла его найти.

В три часа десять минут я стою у входа в университет со своими новоиспечёнными однокурсниками, и, нужно сказать, здесь не только молодёжь, есть и студенты постарше меня.

Вдруг слышу:

— Oh, Gosh! Is that Alex? Alex Sobolev?![3]— восклицает одна из моих сокурсниц.

— Fuck, he's coming here![4]— пищит другая.

— Oh my Gooood…[5] — стонет третья.

Оборачиваюсь и вижу картину: аллея, усыпанная оранжевыми и жёлтыми листьями, служит подиумом, по которому, раскачивая бёдрами, плывёт мой муж, одетый к тому же не в деловой костюм, как утром, а в один из своих самых секси нарядов: узкие джинсы и чёрную рубашку с высоко собранными рукавами, открывающими его руки до локтей. На его бёдрах широкий кожаный ремень, простроченный дважды прочной белой нитью, и от этих бёдер невозможно оторвать глаз — ремень умоляет, чтобы его немедленно расстегнули и устранили джинсы с этого гиперсексуального тела. Но это ещё что, хит программы — выражение его лица: глаза прищурены, улыбка из серии «чуть больше, чем слегка», которую я обычно вижу только во время наших «брачных игр», голова немного наклонена, и кудри на ней в своём беспорядке ждут талантливых женских рук для своего укрощения.

Понимаю: он прекрасно знает, чем владеет, на что способна его внешность.

И думаю: что он делает?

Мои сокурсницы в полнейшей прострации, я даже не слышу уже жужжания вроде «Как я выгляжу?» и истеричного «He's sweet!», «Oh, my God, he's so hot!», «He's so damn hot!»[6] — они молча предвкушают его приближение, ведь он быстро идёт в нашу сторону. В его взгляде секс, но он достаточно далеко, чтобы они понимали, на кого именно он смотрит, и поэтому каждая в этот момент лелеет надежду, что идёт он к ней. Это провокация и, зная особенности поведения своего супруга на людях, его стремление максимально скрывать своё тело, я искренне недоумеваю, что происходит? Зачем он так открыто соблазняет этих юных девочек и провоцирует меня?

Наконец, Алекс подходит, обдав нас своим благородным парфюмом, обвивает руку вокруг моей талии и впечатывает в губы один из самых своих «possess» поцелуев.

— Я немного пораньше, поедем обедать?

И у меня пропадает дар речи. Что это? Зачем?

Пойму я это только на следующий день, когда никто из парней не сядет рядом со мной, как это было раньше, никому из них не понадобится моя помощь с уравнениями, и никто из них не предложит понести мой поднос в столовой. Целью моего мужа были вовсе не сокурсницы: ему было глубоко и бесповоротно на них наплевать. А вот на сокурсников… как выяснилось, нет.

После этого дефиле никому из них больше не приходило в голову разглядывать мою грудь.

Lasse Lindh — C'mon Through

Алекс встаёт очень рано, а я люблю поваляться в постели — привыкла, потому что за все годы удалённая работа меня разбаловала. Я могу проработать и четырнадцать часов подряд, но встану с утра в соответствии со своим биоритмом, то есть не раньше восьми, а это тот час, когда Алекс уже выезжает из дома, и мы не пересекаемся.

В те годы я была ещё слишком молода и слишком глупа, чтобы быть внимательной и вовремя замечать очевидные вещи. Если бы я обратила внимание на многие моменты, например, телосложение своего мужа, его образ жизни, поведение и многое другое, то, возможно, поняла бы, что для него секс один раз перед сном — это мало. Но он деликатный мужчина и скорее наступит на горло своим потребностям, нежели позволит себе меня разбудить.

Но однажды он это сделал.

Просыпаюсь от сильного сексуального возбуждения — это Алекс ласкает меня.

— Что ты делаешь? — спрашиваю.

— Ты мне очень сегодня нужна! — признаётся, практически задыхаясь. — У меня очень важная сделка, боюсь провалить её, если не буду собранным!

Я спросонья плохо понимаю, что он имеет в виду, и какова связь между мной и сделкой, но поддаюсь его ласкам. И лишь спустя время и при довольно странных обстоятельствах узнаю, что Алекс любит утренний секс. Более того, он ему необходим, это его физиологическая потребность — ему тяжело работать в перенапряжении, тяжело концентрироваться, фокусироваться на проблемах. Но и вечером ему это снова требуется. Алекс Соболев очень «горячий» мужчина, и ему нужна чуткая, чувственная женщина, способная удовлетворять его, насыщать, но разве это я?

Мы встречались целых два года, и он вечно был голоден, но секс у нас случался только в том случае, если для этого была возможность и время. Время тогда было самой ценной для нас вещью. Теперь всё совсем иначе — у нас семейная жизнь, где гордости и страсти не место, где есть повседневность, расписание, график, потребности и физиология, которые нельзя системно игнорировать, где нужно подстраиваться друг под друга, пытаться наладить работу семейного механизма, устранить неполадки, которые впоследствии могут оказаться причинами поломок.

Глава 17. Близость

Hooverphonic — Amalfi

Однажды вечером Алекс работает в своём ноутбуке прямо в постели, уложив детей, я прихожу к нему, и мы занимаемся любовью. После он уходит в душ, а я придвигаю его невыключенный компьютер поближе, изучаю содержимое (просто из любопытства) и вдруг обнаруживаю папку «Личное». Первая же мысль «это что-то связанное с его девицами» оказывается ошибочной — я нашла нечто гораздо большее — его детские фотографии, семейные и один только видеоролик, сделанный старой камерой, но цветной.

Включаю видео, оно снято на заброшенном фонтане в парке и Алексу на нём лет четырнадцать-пятнадцать. Снимает, очевидно, такой же ребёнок, как он сам, и центральная тема всего действа — пируэты на скейте. Молодёжь и сейчас снимает подобные ролики своих бестолковых подвигов, ставящих под нешуточную угрозу жизнь и здоровье, и потом выкладывает их в сеть. Но меня в этот момент больше интересует другое — то, как выглядит Алекс. Он не смешной, не угловатый, не долговязый и не пухлый, он… красивый.

Да, уже тогда его детское, по сути, тело было крепким, плечистым, глаза смелыми, и сам он производил впечатление яркого и горячего взрослого мальчика. На видео он упорно пытается выполнить сложный трюк на скейте: ему нужно спрыгнуть с довольно высокого парапета на элипсообразное дно пустого фонтана и продолжить движение на нём же. При этом скейт должен совершить вращение в воздухе прежде, чем он приземлится в правильном положении на дно бассейна. У Алекса это никак не выходит: то скейт заваливается на бок, то сам он, спрыгивая, не может удержать равновесие, и падает, но меня поражает то упорство, с которым он раз за разом повторяет свои попытки, пока, наконец, ему не удаётся сделать это. Довольный, он смотрит в камеру своими тёмными глазами и улыбается во весь рот.

А у меня только одна эмоция: «О Боже, какой же он симпатичный!»

Алекс пострижен коротко, но спереди у него длинная, почти до подбородка чёлка — я носила такую же точно стрижку примерно в том же возрасте — мне было шестнадцать. Это была мода того времени, высоко задранный затылок и длинная косая чёлка, которую можно было укладывать назад или же она просто спадала на лицо. Не очень удобно, но очень задорно это выглядело. Боже мой, как давно это было — детство, незаметно превратившееся в юность…

Поглощённая мыслями, увлечённая кадрами, я не замечаю, как появляется Алекс. Он обнимает меня за плечи, ещё влажный после душа, и я вздрагиваю в страхе, что он обидится на моё беспардонное вторжение в «личное», но Алекс всегда прощал мне недостатки в воспитании:

— Мне здесь пятнадцать, — улыбается так же широко, как на видео. — Отец друга только купил камеру, и мы стащили её, чтобы снимать друг друга и девчонок в раздевалке… Они визжали и ругали нас!

Его лицо сияет, и я вижу, что эти воспоминания ему дороги.

— Только один этот ролик сохранился? — спрашиваю.

— Да. Пока у меня дошли руки до кассет, они все посыпались, получилось только этот оцифровать. Меня снимали часто в детстве, но ничего больше не сохранилось. Надо у Марии спросить, может у неё что-нибудь есть.

Алекс говорит всё это непринуждённо, открыто делится со мной кусочком своего детства, а значит себя. То, что он хранит эту папку в своём рабочем компьютере, говорит о том, как много значат для него детство и его семья. Но самое главное, меня трогает та лёгкость, с которой муж позволил мне вторгнуться в свой компьютер, а за ним и в «Личное».

Это и есть близость: он ничего от меня не скрывает и полностью доверяет. И мне вдруг становится так приятно, так щемяще тепло на сердце. Я, сама того не осознавая, вглядываюсь в его лицо, глубину глаз, ища намёки на раздражение, но ничего этого нет: он полностью открыт, словно впускает в себя, как в той песне, которую мы пели вместе. Мне лишь нужно решиться и подойти ещё ближе, заглянуть ему в душу, проникнуть в неё…

Это по-настоящему волнительный, трогательный момент, и мне кажется, что мы приблизились друг к другу максимально — так близко, что ещё ближе уже невозможно.

James Blunt — Same Mistake

Вскоре после этого мы едем к Марии просто попить чаю и поискать их детские снимки. Фотографий Алекса много лет до пяти и ни одной более старшего возраста — на следующей ему уже десять. Мария бросается уверять, что где-то должны быть ещё альбомы, просто она пока не может их найти. А я сижу и думаю: Алекс всегда был для них чужим ребёнком, и они не слишком усердно старались сохранить его детство. Видео мы так больше и не нашли, как и фото, но мои дети отлично сдружились с детьми Марии, и я была этому очень рада — их семье не хватало семейности, хотелось быть ближе к ним.

Случается момент, когда Алекс и дети уходят купаться в бассейн, и мы с Марией остаёмся фактически наедине, наблюдая за ними из сада.

И я прошу её:

— Расскажи, каким он был в детстве.

— С удовольствием расскажу! — отвечает, неожиданно оживившись. — Родители называли его «плодом своей любви», и было за что. Он был необыкновенным, совершенно не таким, как все дети, и все его обожали, включая меня.

Она улыбается, заглядывая в прошлое, заем внезапно мрачнеет:

— Когда мы узнали об аварии и о том, что он единственный выжил, я поблагодарила за это Бога — будто чувствовала, что Алекс станет для меня очень важным человеком. В самом раннем детстве он был спокойным и сообразительным, его любили все: и дети, и взрослые. Самым интересным в нём было то, что он умел гасить любые конфликты, причём не только детские, но и взрослые. А позднее, уже в три года, обнаружилось, что он ещё и учит этому других детей. Это выглядело очень странно — слишком много взрослой мудрости в одном, совсем ещё маленьком ребёнке. Он много рассуждал, и часто эти рассуждения совершенно не соответствовали его возрасту. Это удивляло всех, но не его родителей, которые знали, что он просто повторял их слова. Любой урок Алекс усваивал с первого раза и, конечно, был очень любознателен и очень любопытен. Он рано стал составлять собственное мнение о явлениях, людях, поступках, самых простых и самых сложных вещах. Однажды, например, мать научила его не рвать цветы, потому что они тоже живые, и им больно. Спустя пару дней, когда мы все вместе ухаживали за их садом, он отказался вырывать солодку и другие сорняки, потому что они тоже были цветами. Никто не смог убедить его в том, что сорняк можно и нужно вырывать — по его мнению, окультуренный красивый цветок и цветок сорняка едины в главном — желании жить. Мы были потрясены такими рассуждениями мальчика, которому едва исполнилось четыре года, хотя, говорить он начал рано, и это было забавно, потому что Алекс не просто говорил, а рассуждал. В любой детской компании он был самым желанным ребёнком — дети его обожали, и скоро все поняли, что Алекс лидер, и лидерство его органично, естественно, потому что он не подавлял волю других, а именно вёл за собой. Да, к нему тянулись, все и всегда, и со временем мы стали замечать, что и взрослые, и дети в нашей семье каким-то магическим образом вращаются вокруг него, будто в нём самом была заключена центробежная сила. Он никому и никогда не причинял никакого дискомфорта, но, конечно, шалил, как и все дети, и получал свои наказания. А вот здесь была проблема, потому что наказать его было очень трудно.

— Почему?

Тут она улыбнулась широко и тепло:

— Просто рука не поднималась! Приходилось применять всё своё воображение, чтобы и наказать, и не причинить ему никакой боли, не сломать его. Меня, как самую старшую, часто оставляли присматривать за ними тремя, и я получала чёткие инструкции от их родителей, как и кого можно наказать за провинность. И это было что-то в духе «почитать книгу вслух для всех», «разыграть спектакль и развеселить», «нарисовать рисунок на тему «Прости меня!» или «Почему так делать нельзя?».

Глубоко вздохнув, Мария открывает мне главное:

— В их семье, вообще, была только любовь, нежность, постоянная забота друг о друге. Они все впятером просто плавали в этом облаке семейного счастья, созданного родителями. Его мать и отец очень любили друг друга, и тепло этой любви наполняло их дом, пронизывало всё в нём.

James Blunt — Good Bye My Lover

Мария на пару мгновений замолкает, но потом продолжает:

— Я завидовала их семье, его сёстрам, мне хотелось тоже брата или сестру, но судьба распорядилась иначе. Смерть родителей и сестёр стала для него настоящим ударом, очень жестоким, страшным, хотя ему и было-то всего пять лет. Он замкнулся, молчал почти два года. Моя мать таскала его к неврологам, мы впихивали ему лекарства горстями, а он всё равно молчал, часами сидел на подоконнике и смотрел в окно, словно ждал, верил, что они вернутся за ним.

На этот раз она замолкает надолго, и я прекрасно понимаю почему — самой нужно совладать с эмоциями. Шмыгнув носом, Мария возвращается к своему рассказу:

— Можешь себе представить, мы уже думали, что он никогда не придёт в себя, так и останется психом каким-нибудь. Но нет, ближе к семи годам вдруг отхлынуло, и он очнулся. Тогда мы и сблизились больше всего. Мать была поглощена собственным разводом, да и гибель брата и детей потрясла её всерьёз, поэтому она не очень озадачивалась общением с ним. И Алекс целиком достался мне. Мы очень много говорили, он всё задавал мне свои вопросы, я ведь старше его на семь лет — мне уже было четырнадцать, и ему тогда казалось, очевидно, что я знаю все ответы. Эти вопросы ставили меня в тупик. Например, он спрашивал: почему войны? Почему люди обижают друг друга? Почему твой отец ушёл и оставил тебя? Почему происходят трагедии? Почему люди умирают? Почему бесконечность бесконечна, и что находится за пределами Вселенной? Мы вообще много говорили о Космосе, эта тема его особенно интересовала и поэтому, пытаясь удовлетворить его любопытство, я и сама вникала, брала фильмы и книги в библиотеке, и мы изучали их вместе. Потом, когда мне исполнилось шестнадцать, и я стала, наконец, встречаться с мальчиком, он спросил меня, почему я это делаю, почему я выбрала не его. Он был смешной… Я сказала ему, что виновата Любовь, а он спросил, что это такое, и я ответила: «Это когда ты понимаешь, что не можешь жить без того, кого любишь». И добавила, что это произойдёт и с ним когда-нибудь. Но потом, когда ему было пятнадцать, у него случился первый секс, и произошло это со зрелой женщиной, с его учителем музыки. Это было ужасно и отвратительно, я потребовала, чтобы он больше этого не делал, что его время ещё не пришло, а он признался, что и сам не хочет, что разочаровался в женщинах, и что никого любить не желает. Честно говоря, я всерьёз испугалась, что из-за этого он станет геем: он был неординарно красивым ребёнком, а взрослея становился ещё и привлекательным по-мужски, и это сильно бросалось в глаза. Но нет, в восемнадцать Алекс всё-таки влюбился и рассказал об этом мне.

Тут она останавливается, очень внимательно на меня смотрит и меняет тему:

— Потом наступил период, который мы с матерью прозвали «Девочки». Господи, это было нечто! Нет, я ожидала чего-то подобного, потому что к тому времени сама уже была женщиной и прекрасно понимала, что его смазливость до добра не доведёт. Алекс и без того был неумеренно популярен в школе, но лет в шестнадцать он придумал сделаться рок-звездой. Вместе с Марком собрал ребят, мы им купили инструменты, и поверь, этого нельзя было не сделать, потому что Алекс был просто одержим этой идеей, а если он чего-то хотел, почти всегда своего добивался. Всю осень эти новоявленные рокеры репетировали у нас в гараже, мы с матерью просто с ума сходили! В общем, на Рождество они выступили на школьном концерте, и это был полный отрыв: я была, видела и сама в него почти влюбилась. Он пел балладу «Металлики»… девчонки млели от него, его голоса, и самой песни. Это было красиво во всех смыслах, и передать словами тот восторг, который случился и у меня, и у всех присутствующих просто невозможно! В общем, они произвели фурор в тот вечер. И всё, после этого Алекс не мог по школе пройти! Мы отключали домашний телефон, но от девочек было не скрыться: они без конца приходили, стучали, некоторые рыдали, в общем, кошмар! Мы так намучились с ним, что думали даже в другую школу перевести, но это было проблемой, потому что Алекс посещал частную, и найти для него что-то того же уровня было непростой задачей. После этого случая Алекс решил, что рок-карьера не для него — популярность пришлась ему не по вкусу. Я была удивлена: любой нормальный человек воодушевился бы таким успехом и продолжил, и ты знаешь, я уверена, он мог бы действительно стать кем-то знаменитым, в нём была эта особая энергетика и обаяние, которые и делают людей успешными и известными. Я думаю даже, если б он задумал стать президентом США, у него и это бы вышло! Он был самым целеустремлённым молодым человеком из всех, кого я знала. Но, в конце концов, Алекс решил, что будет строить дома. И после школы поступил туда же, где учился его отец, на тот же факультет в Гарварде, и, в итоге, из него вышел неплохой архитектор, — тут она с любовью и гордостью окидывает взглядом свой дом.

Всё это прекрасно, но меня больше волнует тема, с которой мы так неожиданно съехали:

— Расскажи про то, как он влюбился впервые.

Снова тот же странный взгляд:

— Мне запрещено говорить об этом… с тобой, — и к странному взгляду добавляется ещё более странная улыбка.

Но от меня так легко не отделаешься — я, конечно, не Алекс Соболев, однако тоже привыкла добиваться своего:

— Ну, ты всё равно ведь начала уже! Сказала «А», говори и «B»! Итак, ему было восемнадцать лет…

— На самом деле, ему было семнадцать. Это случилось в августе, а восемнадцать исполнится только в ноябре. Но сам он считает, что Любовь пришла к нему в восемнадцать.

— Ну и… как это было?

— Лер, я не могу, опасаюсь гнева брата, — признаётся, виновато улыбаясь.

И, видя на моём лице всю нескрываемую глубину разочарования, добавляет:

— Когда-нибудь он сам тебе расскажет, я уверена в этом. Скажу только, что накрыло его нешуточно, я и сама не ожидала, что он способен на ТАКИЕ чувства. Наблюдать за его любовными муками было и упоительно, и уморительно одновременно.

Я молчу, а она вдруг тихо говорит:

— Алекс убьёт меня конечно, но всё-таки, я считаю, тебе следует знать кое-что. Это будет во благо вам обоим.

— Что?

— Знаешь, ты не принимай близко к сердцу всё, что болтают о его отношениях с женщинами, пойми, он не такой, как все. У него в голове не те процессы происходят, что у нормальных людей. Я бы даже сказала, там живут тараканы, и немаленькие, но это и не удивительно, учитывая то, какое потрясение ему пришлось перенести в детстве. Вещь, которую тебе следует знать, это… в общем, когда вы встречались, когда он летал к тебе раз в месяц, по-моему, у него не было никого, кроме тебя. Он делал это абсолютно сознательно и намеренно. Когда я спросила, как же он неделями обходится без женщин, которых до этого у него было по десятку одновременно, он сказал мне одну очень интересную вещь, и я запомнила её на всю жизнь: «Преданность и верность тому, кого любишь, сексуальнее, чем сам секс, а ожидание делает его ещё более чувственным».

Это открытие для меня, волнительное откровение, от которого кружится голова, и мир плывёт перед глазами. Я не могу говорить, потому что сжалось сердце и всё внутри вместе с ним: я до сих пор помню его глаза, боль и надежду в них всякий раз, когда мы расставались.

Мария видит это:

— Ты, наверное, и сама не ожидала, так ведь?

— Честно говоря, да… — сознаюсь. — У меня было несколько иное отношение к нашей связи.

— Я знаю, ты была замужем и не допускала и мысли разрушить свою семью. Это можно понять, но Алекс очень страдал. Ваш разрыв стал для него вторым ударом после смерти родителей. Он долго не мог прийти в себя, словно провалился в яму, перестал жить. Хотя женился, хотел, пытался создать семью, ему и это не помогло. Потом была вторая жена, этой он стал изменять и в итоге бросил её и пустился во все тяжкие: женщины десятками, алкоголь, думаю, и наркотики тоже были… И последняя жена Ханна, ну её ты знаешь. Вначале у них вроде всё хорошо было, но потом, я поняла, что они изменяют друг другу, и что у них не брак, а какая-то узаконенная договорённость. А ведь Алекс всегда так хотел семью, настоящую! Это безобразие, в конце концов, привело его к такому душевному упадку, что он заболел. Я пыталась ему помочь! Я говорила ему, что всё это добром не закончится, и в итоге оказалась права! Когда он заболел, — она замолкает на мгновение и качает головой, глядя в сторону, — сказал, что давно ждал этого и отказался принимать лекарства, кроме обезболивающих. Я перепробовала всё, стараясь его переубедить, призвала всех людей, кто имел хоть какое-то значение в его жизни, но всё было бесполезно. Уж решил, так решил. Тогда я вспомнила о тебе.

Я молчу — у меня всё болит внутри от её слов, но она не ждёт комментариев:

— Не думай, что он заболел из-за тебя. У него было много разочарований, в основном глобальных. Он очень остро реагировал на несправедливость. Алекс предлагал властям экологические проекты в строительстве, но в мире, где властвуют деньги, это никого не интересовало. Он занимался благотворительностью в детских онкологических центрах, и каждая детская смерть — ещё одна схватка, которую он не выиграл — переворачивала его. И ещё много чего было. Он просто пришёл к мысли, что ему нет места в нашем мире. Честно говоря, мне тоже иногда кажется, что Алекс — душа из будущего, которая по ошибке залетела в наше время. Пожалуйста, береги его! Он самое дорогое, что у меня есть, ну кроме моих детей, конечно, — смеётся, вытирая уголки глаз.

Потом, улыбаясь, кладёт свою руку на мою и добавляет:

— И пожалуйста, ни в коем случае не признавайся ему о нашем разговоре и о том, что я тебе рассказала! Ты же знаешь, как он относится к болтовне! Не сносить мне головы!

Когда Алекс возвращается, я не могу ни говорить с ним, ни смотреть на него. Он, конечно, сразу это чувствует и спрашивает:

— Вы что тут, обо мне сплетничали, что ли?

— Да больно ты нам нужен! — отвечает Мария. — Ты знаешь, люди иногда интересуются не только тобой!

Алекс смеётся — видимо поверил.

Мы едем домой уставшие и притихшие — даже дети уснули на заднем сидении. Я украдкой разглядываю мужа, его руки, волосы, губы, и обдумываю всё то, что теперь знаю о нём, о нас. И в этом погружённом в полумрак салоне машины мне вдруг кажется, что Алекс — физически часть моего сердца, и сама я теперь живу только с половиной.

Сделается больно ему, будет больно и мне.

Глава 18. Сюрприз

Спустя год после лечения Алекса химией и облучением приходит время пройти скрининговую проверку. Мы едем в госпиталь вместе, так как он перед этим упирался и говорил, что точно знает, что не болен, и теперь мне важно проконтролировать всё лично.

Увидев нас, Тони расплывается в улыбке и, даже не пытаясь скрыть искреннюю радость в голосе, восклицает:

— Алекс тебя в три раза больше стало! Вообще, знаете, я уже много лет работаю онкологом и пришёл к выводу, что по мужчине всегда можно сказать, насколько у него хорошая жена!

Алекс не реагирует, я прыскаю смехом, а доктор, сменив интонацию, продолжает свою мысль:

— Как, впрочем, и по жене можно сделать вывод о том, насколько хорошо заботится о ней муж. И ты знаешь, Алекс, вот мне не нравится, как выглядит твоя жена. Раньше в ней как будто больше жизни было… да и веса тоже.

Я действительно похудела. Не то чтобы особенно старалась, но это происходило как-то само собой, и я радовалась, потому что после двух беременностей обзавелась лишним в районе бёдер и на животе и очень этого стеснялась, учитывая то, в какой форме был мой муж. Но конкретно в тот момент всё, что было лишнего, уже ушло, и даже больше — я и сама заметила, что уж слишком тонкие у меня руки и ключицы как-то выпирают.

— Ну а если без шуток, я как врач вижу, что и тебе, Лера, не помешало бы сдать хотя бы анализы крови и мочи. Как у тебя с почками?

— Проблемно, — сознаюсь доктору.

Алекс нахмуренно на меня смотрит — он не знал. А зачем ему было об этом знать? Он сногсшибательный, красивый, обожаемый всеми, а я, мягко говоря, не первой свежести и весьма сомнительной внешности. Признаваться ему ещё и в моих хронических болезнях неразумно с точки зрения моей конкурентоспособности.

Oscar & The Wolf — Where Are You

За результатами мы тоже едем вместе — мне неспокойно. Алекс к этому времени стал так дорог, что у меня начали проявляться регулярные маниакально-тревожные синдромы — в общем, боюсь я за него, больше всего боюсь, что болезнь вернётся, ведь от рецидивов уже не излечивают, насколько мне известно.

Мы поднимаемся на свой этаж и не находим Тони на месте. Алекс идёт его искать, а я остаюсь в коридоре у автомата, потому что очень хочу пить. И вот мне, видимо, совсем не повезло в плане общения с техническими новшествами, да и эти автоматы действительно разные все, в общем, долго ковыряюсь, но так и не принимает у меня купюру машина, чтобы выдать бутылку воды. Я оглядываюсь по сторонам, раздумывая «А не долбануть ли рукой по корпусу для налаживания контакта?», как вдруг меня обнимают сзади:

— Я же говорил, всё в порядке!

— Ты здоров? Что с кровью? — спрашиваю с тревогой.

— С кровью всё хорошо и с твоей, и с моей! — сообщает, необычайно довольный. — Но есть ещё кое-что…

Нет, это не просто улыбка, а какое-то Северное сияние, честное слово. Причём и в глазах его тоже творится нечто невероятное, какой-то эмоциональный всплеск. Алекс наклоняется ко мне, целует в висок, затем обеими руками обнимает, крепко прижав к себе, и тихо, почти шёпотом говорит:

— Ты беременна… у нас будет ребёнок.

Чувствую, как кровь приливает к моему лицу: я же предохранялась!

Я не хочу рожать! И для этого у меня есть очень веские причины.

Во-первых, эти отношения временные. Я не романтик, а прагматик, приземлённый низко. И, прикинув, понимаю, что когда надоем Алексу, у меня будет два пути: искать нового мужа или вернуться к Артёму, который не заводит семью и живёт один. Я почти уверена, что он примет меня обратно — это ведь не я бросила его, меня у него забрали, и силой. Ну и другой вариант — искать нового мужа, что с двумя детьми всё-таки проще, чем с тремя.

Во-вторых, у меня действительно проблемы с почками и третьи роды не добавят здоровья.

По этим причинам ещё один ребёнок ну никак не входил в мои планы. Я знала, что Алекс очень хочет стать отцом, но не была готова полностью довериться, настолько отдать свою жизнь ему, чтобы согласиться с его желаниями, наступив на горло собственным. Он не давил. Он вообще никогда на меня не давил, потому что был слишком деликатным для этого человеком. Я не могла принимать таблетки, поскольку на них у меня нездоровая реакция, спирали не было, да я и боялась её как огня, просить Алекса предохраняться мне было неловко из-за опасений нарушить нашу сексуальную «гармонию», и честное слово, там было, что так оберегать. Одним словом, я решила пользоваться календарным методом: получалось, что я избегала его дважды в месяц, так как всякий раз, когда мы оставались наедине, то есть каждую ночь, мы занимались любовью.

Очень скоро он сообразил, в чём дело, и спросил:

— Ты не хочешь иметь от меня детей?

Я рассчитывала, что он не заметит, но не вышло, и мне ничего не оставалось, кроме как сказать прямо:

— Алекс, я ещё не готова. Не сейчас, может чуть позже.

И он не торопил меня, никогда. Поэтому новость о том, что я беременна, повергла меня в состояние шока.

И, как я и говорила, Алекс очень умный и в высшей степени деликатный мужчина. Он хочет, чтобы я встречала его первое дитя не ужасом и разочарованием, а радостью, поэтому уже обнимает меня, нежно прижав мою голову к своей груди так, чтобы я слышала каждый удар его сердца, и говорит то, что жаждет услышать каждая женщина от отца своего будущего ребёнка:

— Всё будет хорошо, всё будет правильно. Всё будет так, как и должно быть, я обещаю тебе!

И пока он целует моё лицо, шею, волосы, с каждым поцелуем мне становится легче, пока не отпускает совсем. Я уже принимаю себя беременной, думаю о том, что во мне родилось ещё одно сердечко, и, слушая, как бьётся сердце его отца, я словно слышу малыша и уже люблю его.

Растроганная эмоциями, я подумала: «Господи, хоть бы это была девочка!».

И это на самом деле оказалась девочка:

— Я хочу назвать её Лурдес, как дочку Мадонны, — заявляю.

Алекс, как всегда с улыбкой — он вообще в этот период нашей жизни почти всегда улыбался — соглашается:

— Хорошо, пусть будет Лурдес, но только не «как дочка Мадонны». Мою мать звали Лурдес!

Моя первая беременность была ужасной с точки зрения заботы обо мне со стороны мужа. Это очень долгая история с массой обид и претензий. Во второй раз Артём исправился и вернул мне всё, что был должен — я чувствовала себя хрустальной вазой. И если во вторую беременность я была вазой, то в третью — музейным экспонатом в Лувре. Я купалась в ласке и внимании, любви и заботе, как солнечный луч в спокойном июньском море. Весь мир был брошен к моим ногам, все желания «королевы» исполнялись моментально и без лишних вопросов, настолько беспрекословно, что я и сама стала бояться, что превращусь в капризную стерву.

В общем и целом, прожила я свою третью беременность феерически счастливо, если не считать чудовищного токсикоза, который всегда терзает меня вплоть до полного четвёртого месяца. В этом плане Алекс вернул мне свой долг сполна: теперь ему приходилось мучиться со мной вместе и моей рвотой. Однако, в отличие от меня, он упёрто не давал мне уединяться в такие моменты, а после каждого приступа уносил из ванной в постель на руках — Боже, как это было трогательно, я завидовала сама себе!

Друзья Алекса — это отдельная тема. Их было в нашей жизни гораздо больше, чем мне хотелось бы. Марк и Кристен — друзья с детства, Анна и Джейкоб с самой, как я поняла, ранней юности. Ещё была Габриель — шестнадцатилетняя сестра Кристен, девочка в очках и наушниках, которая вечно таскалась за своей сестрой. Она выросла на глазах у Алекса, и он относился к ней как к младшей сестре, то есть с теплотой и нежностью. Было ещё много других, но вот эти пятеро буквально не вылезали из нашего дома. Являлись, когда хотели, даже если Алекса не было дома, по-хозяйски располагались на террасе, пили там виски из нашего бара и курили кальян, без конца шутили и смеялись, подтрунивали друг над другом, особенно над Алексом. Алекс любил их и был с ними не таким серьёзным и жёстким, как с другими людьми. Лишь в этой компании он превращался в мальчишку, и только этим людям позволялось всё — высмеивать его недостатки и даже наши с ним отношения. Я понимала, что все они — важнейшая часть его жизни, но их было слишком много, и слишком часто они отнимали его у меня. Я долго терпела, потом взбунтовалась и сказала, что в гости так часто не приходят, пусть расслабляются у себя дома. Алекс будто ждал этого взрыва и очень мягко ответил:

— Я знаю. Понимаю всё. Но они были со мной почти всю мою жизнь, представь, как тяжело мне сказать им: «Не приходите так часто, вы нервируете этим мою жену!».

Действительно некрасиво.

Но когда я стала беременной женой… мне даже не пришлось его ни о чём просить — он сам их отвадил и совершенно не пёкся ни о какой тактичности: «Лера беременна, ей всё время плохо и нужен покой».

С того момента они являлись только по субботам, ведь воскресенья — наш с Алексом день. Только наш и наших детей, больше ничей.

Глава 19. Наталья

Tom Day — Never Give Up

Примерно на шестом месяце беременности, когда токсикоз великодушно оставил меня в покое, уже прилично пузатая я отважилась выбраться с Алексом на вечеринку, где ему предстояло обсудить свои бизнес дела. Ну как обычно.

В прямом белом платье из льна с рукавами в три четверти я выглядела аккуратно и даже изящно, потому что отношусь к тому типу беременных, которые в этот непростой период своей жизни не дурнеют, а хорошеют, причём в моём случае настолько существенно, что даже я сама это вижу и охотно верю комплиментам окружающих. Я спокойна, как удав, опять же, потому что беременна. Мне никогда не хочется оригинальных деликатесов, я не истерю и не раздражаюсь, я «само совершенство» на сроке от четырёх до девяти. Пять блаженных месяцев для моих домашних, и в особенности для Алекса, который, кажется, уже достиг апогея в своих радужных переливах счастья. Улыбка не сходит с его лица, и он всё время в таком приподнятом настроении, что к нему смело можно подключать батареи для подзарядки.

На вечеринку мы приезжаем достаточно рано, но уже почти стемнело, потому что конец августа, и Алекс не выпускает ни мою руку, ни мой живот. Я терпеливо сижу рядом с ним на мягком диване, пока он методично и суперпрофессионально гнёт свою линию по условиям сделки. Его партнёры заинтересованы больше чем он, но ставки для них вопиюще невыгодны, а Алекс не сдаётся — на других условиях его эта затея не интересует. Прийти к консенсусу сложно, но нужно, и именно по этой причине сегодня мы здесь, а не дома, и всё длится бесконечно долго. Рука Алекса, обхватив мою поясницу сзади, греет ладонью и по-хозяйски придерживает растопыренными пальцами мой живот, отчего мне приятно, но ужасно жарко. На этом сроке я уже довольно часто бегаю в туалет и вот, кажется, мне опять нужно.

Я встаю, Алекс тут же подскакивает вслед за мной:

— Ты куда?

— В туалет, — отвечаю шёпотом.

— Я с тобой!

— Это перебор. У тебя деловая беседа, вот и беседуй!

— Да ну их, ходят вокруг да около… я уже давно всё им разъяснил, пусть думают.

Понимаю, что он не отвяжется, и беру с собой.

В хозяйском туалете шикарнее, чем в парижском музее, но я не без гордости признаю, что у нас дома ещё круче, стильнее, удобнее — просто я уже привыкла ко всему домашнему.

Внезапно замечаю в зеркале устремлённые на меня огромные тёмно-карие глаза. Лицо мне знакомо, но я никак не могу вспомнить, где его видела.

— Hi!

— Hi! — отвечаю.

— I'm Nataly, — мило улыбается. — And you must be Valery, I suppose?[7]

— Yep! And Nataly seems to be a Russian name?[8]

— Yes, that's right, I'm Russian,[9] — опять дружелюбно улыбается, и я отвечаю ей тем же.

— Ну, тогда, может, в кои-то веки на родном пообщаемся? — предлагаю ей.

— С удовольствием! — откликается она.

— Откуда Вы меня знаете? Нас уже знакомили раньше?

— Нет, — снова улыбается и мешкает, не зная, что ответить. — Я знакома с Алексом…

Я ухмыляюсь.

— Ну, это не удивительно, он со всеми знаком, — замечаю тоже с улыбкой.

— Он хороший. Очень! И он счастлив, наконец… Я этому рада.

— Правда? Звучит так, словно вас связывает нечто большее, чем просто знакомство, — голос мой ощутимо леденеет.

— Это большее было самым лучшим, что когда-либо со мной случалось. Но это не имеет никакого значения, — спохватывается, — потому что каждый уголок в нём был уже занят другой женщиной, единственной.

Она опять улыбается, а я застываю: в этой улыбке так много тоски и доброжелательности… так необыкновенно, непривычно много искренней доброжелательности.

— И кто же эта… счастливая обладательница каждого его уголка? — спрашиваю с замиранием сердца.

— Вы можете видеть её в своём отражении, — отвечает.

И мы смотрим друг на друга.

— Какой срок?

— Шестой месяц.

— Тяжело?

— Да, нет, токсикоз позади. Это уже третья беременность, так что я в курсе, что меня ждёт, но обычно рожаю легко, потому не переживаю.

— У Вас всё будет прекрасно, не сомневайтесь. Его энергия поможет Вам. Он так смотрит на Вас…

Мои брови сами по себе взлетают вверх, но я стараюсь погасить эмоции:

— Вы всё ещё что-то чувствуете к нему?

— А разве может быть по-другому?

Я разворачиваюсь, и теперь мы смотрим друг другу в глаза не через отражение в зеркале.

— Я ни о чём не жалею, — вдруг признаётся и больше не улыбается. — С ним может быть только очень сильная и смелая женщина, такая, как Вы. Я видела однажды, как Вы пели, и это было… завораживающе! Настоящая магия… И я тогда поняла, почему он выбрал именно Вас.

Sarah Jaffe — Clementine

И тут я, наконец, вспоминаю, где её видела: на моём пьяном концерте, после которого Алекс едва не заездил меня ночью, и с которого и началась, собственно говоря, вторая часть нашей истории. Это она тогда буравила меня глазами с непонятным изучающим выражением лица.

— Я не умею и не хочу бороться, всегда плыву по течению… но разве можно уговорить себя, убедить в том, что счастлива, зная… что всегда будешь оставаться его «вторым выбором»? Только жалкой заменой… У Алекса самое большое сердце в мире и самое доброе. Он заботится обо всех и в своё время принял участие и в моей судьбе: я замужем, удачно, двое детей, и я очень ценю то, что у меня сейчас есть.

— Он бросил тебя?

— Нет, я сама ушла.

— Уважаю! Ты молодец!

Она смеётся и вдруг спрашивает:

— С ним нелегко, так ведь? Бывшие повсюду…

— Именно. Но период острого неприятия позади, теперь у нас всё хорошо, вроде бы как. Он стоит сейчас за дверью, ждёт, пока я губы накрашу, — стараюсь придать нашей беседе шутливый тон, потому что вижу и чувствую, что Наталья хороший человек.

— Женщины бывают очень коварными. Я знаю, что Алекс Вас очень любит, всегда помните об этом!

— Я знаю и помню. Спасибо и удачи!

— И Вам удачи, особенно в родах! — она провожает меня взглядом и улыбкой до двери, а я выхожу почему-то в ещё более успокоенном состоянии, чем была. Мне интересно, почему она ушла от него? Спросить я не решилась и, скорее всего, никогда не узнаю, да и надо ли?

Алекс встречает меня нетерпеливыми объятиями и собственническими поцелуями:

— Ну что так долго? Я уже думал ворваться в это ваше женское чистилище!

— Да так, знакомую встретила, — отвечаю, улыбаясь.

— Знакомую? — муж целует меня в губы нежно, часто, с трудом отрываясь, но на его мыслительный процесс всё это не влияет. — Какие у тебя могут быть здесь знакомые?

— А это не мои. Это твои. Наталья, знаешь такую?

— Да, знаю, — отвечает, немного напрягшись, и смотрит своими умными карими радужками мне прямо в глаза — так глубоко, что кажется, уже и до ребёнка достал, так всё просканировал.

Спрашивает, стараясь не выдать беспокойства, но вижу, что не сильно он и обеспокоен:

— Что она тебе сказала?

— Сказала, что ты хороший, заботишься обо всех. Что у тебя большое и доброе сердце, и ты помогаешь людям.

— И всё? Больше ничего не сказала?

— Сказала! — смотрю на него и потешаюсь, весь кайф!

Он видит это, смеётся и одновременно расслабляется:

— Да ладно, ну признавайся уже! Что ещё она сказала?

— А пусть это останется между нами! У тебя там встреча деловая, ты забыл? Акулы ждут!

— Подождут. Я к ним и не хочу возвращаться, только время зря терять. На их условиях мне этот бизнес не нужен, с какой стати мне игнорировать рыночную цену и давать им то, что они хотят, в ущерб себе? Пусть подумают. Где мой офис и как связаться с юристами они в курсе, так что мы свободны — можем поехать домой или поужинать куда-нибудь в ресторан. Как ты насчёт еды? Проголодалась? Вы оба?!

Алекс без остановки целует моё лицо, прижимает аккуратно к себе и гладит то спину, то живот, а мне уже неловко, так как из туалета выходит Наталья и, конечно, видит нас.

В машине уже, под тихую расслабляющую музыку, дождавшись перемены моего игривого настроения на меланхоличное, Алекс, хитрец, снова поднимает тему:

— Так что ещё тебе сказала Наталья?

— Сказала, что бросила тебя.

Он кивает.

— Это правда? — уточняю, не веря своим глазам.

— Да, это правда.

— И чего так?

— Плохо вёл себя, — игриво скалится.

— Что, непостоянство характера?

— Хуже! Чрезмерно упорное постоянство, — отвечает со вздохом. — Ещё говорила что-нибудь? Вы там долго пробыли.

— Ничего существенного больше не сказала, о родах немного поболтали, никаких твоих страшных тайн, скелетов шкафовых и тому подобного не выдала, можешь спать спокойно.

— А я и не беспокоюсь, просто любопытно. Она первая с тобой заговорила?

— Да. Откуда вот только знает меня… наверное, вместе нас видела или в журнале на фото.

— Наверное, — задумчиво отвечает мой нежный и красивый муж, а я в тысячный раз за сегодня ласкаю взором чёрную отросшую чёлку, делающую его таким горячим, что аж на месте не усидеть. Когда она вот так вот торчит, как сейчас, я вспоминаю нашу первую Испанию и его двадцатипятилетнего, горячего, умопомрачительно красивого (хотя он и сейчас всё тот же), как он подтягивался на арке с китайской глицинией, то пасмурное и грустное утро, нашу молодость, его едва только родившееся, но уже обезумевшее чувство, и его первую боль…

Глава 20. Анна

Oscar And The Wolf — Princes

Ещё несколько недель спустя — на седьмом месяце беременности — мне довелось увидеть Алекса не вполне вменяемым. Не говорю пьяным, потому что состояние его совершенно не походило на типичные проявления алкогольного разложения личности. Это было нечто покруче и порядком более странное — он выпил клубный коктейль, содержащий наркотик. Вышло это случайно, на Дне Рождения кого бы вы думали? Само собой, Марка.

Вечеринка, человек на пятьдесят, удалась на славу, и мне было бы куда как интереснее, не будь у меня живота и строгого запрета на алкоголь.

Мы, то есть я, Алекс и все самые близкие его друзья, включая Марка, сидели за столиком в полутьме некурящей зоны, конечно же из-за меня. Народ уже порядком расплавился под действием бесконечной череды горячительных напитков, шуток, подколов и просто наиприятнейшего общения — этого у них не отнять. Обсуждалась щепетильная тема — первая любовь. С чего их пьяные сознания так внезапно и так вдруг заняла именно эта возвышенная тема, так и осталось для меня загадкой, однако Алекс, единственный участник обсуждения, интересовавший меня, так и не высказался по вопросу. В момент, когда он ненадолго вышел, я имела неосторожность поинтересоваться у совершенно размякшего уже Марка, что он знает по теме касательно своего лучшего друга. Тот ответил, что ничего не знает, кроме того, что такая история была, но она покрыта тайной. Внезапно он поднимает палец кверху и сообщает:

— Лера, у меня гениальный план! Ты когда-нибудь видела своего мужа пьяным?

— Нет.

— Именно! Потому что он никогда не напивается, но мы сейчас ему это устроим. И ты даже себе не представляешь, дорогуша, какой он забавный, когда пьяный! Цирк, это просто цирк! Я знаю одну штуку, которая нам поможет!

Он подзывает официанта, зловеще шепчет ему на ухо некий код и суёт прямо в руку свёрнутые купюры наличных. Через короткое время официант появляется с одинаковыми коктейлями для всех, кроме меня, мне, как обычно, приносит сок.

Алекс возвращается, отпивает немного из своего бокала и продолжает весело шутить с Джейкобом, но я замечаю, что и Джейкоб, и Кристен, и Анна, как-то странно поглядывают на моего мужа. Внезапно Джейкоб поднимается на ноги и торжественно говорит:

— Предлагаю этот тост выпить до дна за благополучное рождение продолжения Алекса, которое в данный момент так безмятежно покоится у Валерии под сердцем! Алекс, за твоего первого малыша! До дна!

Ну ещё бы, ребёнок — это святое. Алекс послушно выполняет команду, и это действительно впервые, когда он выпивает алкоголь полностью, потому что я и сама уже заметила, в чём секрет трезвости моего мужа — обычно он только делает вид, что пьёт, ограничивая, на самом деле, поступление алкоголя в свой организм минимальными дозами. Так что, я совершенно напрасно беспокоилась о его здоровье в начале нашей совместной жизни — Алекс всегда чётко контролирует ситуацию. Всегда, но только не в этот раз.

Rihanna — Red Lipstick

Ничего особенного сразу не происходит, но минут через десять я замечаю, что Алекс как будто оживился. Ещё через двадцать минут он определённо больше говорит, комментируя уже абсолютно всё, что обсуждается за столом, сыпля бесконечным потоком шуточек, таких же невинных, как и прежде, но местами довольно развязных. Постепенно разговор смещается всё глубже и глубже в деликатную плоскость. Наконец, Марк, будучи уже совершенно пьян и забыв, вероятно, что именно интересовало меня в нашей с ним приватной беседе, обращается к Алексу с вопросом:

— Алекс, сколько девственниц ты распечатал?

— Много, — отвечает тот без заминки.

— Почему они к тебе в очередь выстраивались, есть какой-то секрет?

— Есть. А что такое Марк, встречаешься с девственницей?

— Угадал.

— Джинжер?

— Да.

— Марк, ты с ума сошёл! — вмешивается Кристен. Она же малолетка! Она как моя Габи!

— Ну и что с того? Ты сама-то во сколько распрощалась с невинностью?

— Я? В семнадцать… почти. Алекс постарался, — бросает приторный взгляд на центральную фигуру всего обсуждения, но тот и ухом не ведёт.

— Знаем мы, все вы под ним перебывали… — ухмыляется Марк.

— Неправда! Меня там не было! — вспыхивает Анна.

— Ну за редким исключением, вроде тебя. Редчайшим. Так что Алекс? Совет дашь, что делать-то с ней?

— А в чём проблема? Ты сам вчера что ли родился?

— Страх первой ночи у меня. С девственницами раньше дела не имел — морока с ними одна. Это ведь ты в школе их всех обрабатывал, мне уже доставались готовенькие. Дай пару советов, друг!

— Нууу, — протяжно выдыхает советчик, — нежным нужно быть, аккуратным, не лезть раньше времени.

— Что это значит? Как это понять?

— Жди, пока сама попросит.

— И всё?

— Нет не всё, следи за реакцией, не торопись, настраивайся на неё. Универсального средства нет, единственное…

— Что?

— Некоторым лучше сидя — не так больно. Но главное, важно, чтобы она не боялась тебя, за этим следи. И жди, пока страх не исчезнет полностью, пока она не будет готова. Если больно, сразу отваливай, попробуешь в другой раз.

— Ни фига себе, наука! — тянет Джейкоб, и тут же получает оплеуху от Анны.

— Алекс, лучше не отвечай на их вопросы, — советует она.

Rihanna — Desperado

Но Марк не унимается:

— Алекс, расскажи, как тебя изнасиловали три девицы в лифте на первом курсе. Вот это угар, Кристен, ты помнишь эту хохму? Начало пути университетского дон-жуана!

— О, да! Казанова отдыхает! Алекс зажигал покруче в женской общаге! А началось всё с одного банального лифта… Давай уже выкладывай, повеселимся!

— Ничего особенного там не было. Прижали меня три монстра не самой приятной наружности. И всё.

— Давай подробности, Алекс! — подначивает его Кристен. — Я не слышала эту историю в оригинале ни разу! Ну правда, интересно же узнать, как всё это началось на самом деле? Все свои не стесняйся — развей мифы и слухи!

И к моему безграничному удивлению, Алекс, совершенно трезвый на вид, но со странным взглядом, принимается рассказывать эту «душещипательную» историю во всех деталях. При этом, обо мне, сидящей у него под боком, похоже, он вообще забыл:

— Да, ладно, я и стеснение — несовместимые понятия, — усмехается.

А я думаю: хорошо хоть сам понимаешь.

— Случилось это в конце октября, по-моему. Захожу я в лифт в центральном корпусе, а там уже три девицы с моего курса — самые страшные, просто жуткие: чёрный гот со всеми мыслимыми пирсингами, ботаничка в очках с адскими линзами и просто рыжая и просто страшная. Едем мы, короче, и вдруг бац — та, что в очках, клацает по кнопке остановки лифта. Я сразу понял, это по мою душу. Гот смотрит на меня и грозно так пищит: «Ну что, пижон, попался? Говорят, ты уже всех красоток порадовал? А как насчёт нас?» Я, по правде говоря, испугался, один и сразу с тремя — такого ещё не было. Но, как выяснилось, переживать было не о чем, я и опомниться не успел, как они повалили меня на пол, ну и сделали всё сами, все кроме одной — рыжей. Эта заявила, что не хочет «вот так», ей, видите ли, нравится, когда парень в этом деле главный.

Я сижу, утонув в кожаном диване, охваченная ужасом. И это всё выдаёт мой муж Алекс, из которого слова не вытянуть ни о чём вообще? Что с ним происходит? А он, тем временем, продолжает:

— Я говорю: «Без проблем, я всё сделаю сам, но не в лифте — с тебя приватное и комфортное место, романтический ужин, с меня незабываемая ночь для тебя, идёт?». Она: «Договорились, я пришлю сообщение с номером комнаты и временем». Две другие тут же с претензиями — мы тоже, мол, так хотим, а я им: «Всё девочки, одна услуга в одни руки, вы уже своё получили, так что не обессудьте». В общем, сделали всё, как было уговорено, рыжая осталась довольна. Через день опять сообщение — с другим номером комнаты и временем, за ним ещё одно и ещё, и вот так началась вся эта эпопея. Уже через неделю моё расписание было забито на три месяца вперёд, и я понял — надо что-то предпринимать. Так как бегать ночью по комнатам мне не хотелось — иногда Дон Жуанам тоже надо спать, особенно тем, которые форварды в Университетской команде, и тренер сожрёт заживо за плохое самочувствие — пришлось вводить правила: в одну комнату я прихожу не больше одного раза. С началом нового семестра всё обнуляется. В общем, к концу третьего курса я уже практически выдохся. А в начале четвёртого пришло моё спасение, да Энни?

Oscar And The Wolf — Strange Entity

— Да, Алекс! Мне уже стало просто по-человечески тебя жаль!

— Да мне самому уже было себя жаль! Короче, Анна заявила, что я её не интересую ни в каких видах, но она предлагает объявить нас парой, чтобы девицы отстали от меня со своими фантазиями. Сказано — сделано. Только продержались мы в общей сложности недели три, потому что кровожадный женский пол, отстав от меня, перекинулся терроризировать Энни, и мне ничего не оставалось, кроме как официально признаться, что святая девушка бросила меня по причине вопиющей неверности. Все поверили, конечно, и всё вновь печально вернулось на круги своя, только теперь с утроенной силой, так как каждая девица считала, что меня срочно нужно утешить. Короче, Анна, это был дурацкий план!

На этом месте я не выдерживаю и вклиниваюсь в их захватывающие воспоминания:

— А ты сам-то что, кукла безвольная?

Алекс медленно поворачивает голову, смотрит на меня каким-то, мягко говоря, ну очень странным взглядом и вопрошает:

— А давно тут сидит моя жена?

Вся компания покатывается со смеху, а муж мой со всей серьёзностью продолжает недоумевать. Кристен, захлёбываясь хохотом, выдавливает из себя:

— Она тут с самого начала, Алекс, ты ж сам её привёл!

— Вот чёрт! — изрекает он, и, несмотря на чудесное действие коктейля, похоже, кое-что ещё соображает, — Марк, вот ты урод! Решил разболтать меня, кретин!

У Марка приступ смеха, близкий к смертельному, а Алекс в ярости:

— Всё, достал ты меня! Ты уволен, знать тебя не хочу, и косяки твои меня достали! Найму себе нормального заместителя с головой на плечах! Одни подставы от тебя и в жизни, и на работе! Говори, придурок, что за коктейль ты мне подсунул? Поржать захотел? Завтра с утра поржёшь над приказом по увольнению!

— Это не я! Это твоя жена пожелала тебя разговорить!

Алекс замирает и снова смотрит на меня:

— Не верю. Моя Лерочка не могла мне такое организовать. Тем более, что она не знала о моей «особенности»… или знала?

— О чём ты?

— О том, что пьяненький я немного болтлив. Признавайся, что ты хотела узнать? Спрашивай!

— Уже ничего не хочу, кроме как домой, — честно сознаюсь.

— Стоп. Марк утверждает, что у тебя были ко мне вопросы. Я весь открыт для тебя, спрашивай!

— Я лучше дома спрошу, поехали домой!

Тут Кристен встревает:

— Лера, не нуди, всё нормально, он всегда такой, когда пьяный, сейчас начнёт такое нести — ухохочешься!

— Кристен? Ты тоже с ними заодно? Вы что, все сговорились что ли? Ужас! Жена предательница, друзья подставщики, как я докатился до такого? — складывает на столе руки и укладывает на них свою голову. Потом, неотрывно глядя на меня, вдруг начинает новую тему:

Raving George — You're Mine feat. Oscar & The Wolf (Original Mix)

— Я всё время думаю… думаю и не могу понять… этой загадочной женской логики. Здоровый и красивый предлагаешь женщине всё: себя, свою любовь, преданность, обещаешь ей весь мир на блюдечке, а она упорно отказывается и пинает тебя, и пинает до тех пор, пока ты уже думаешь, что и в самом деле на фиг ей не нужен. Отваливаешь. И вот наступает момент, когда ты ничто… нет ты даже хуже, чем ничто — ты антипод всему, что может привлекать, ты мужчина в минусовой степени, ты больной, жалкий, беспомощный урод, и вот она является, эта женщина, и дарит тебе совершенно бескорыстно, а главное щедро, всё то, чего ты не мог допроситься у неё раньше. И ты думаешь: «Какого чёрта? Здоровый и сильный я ей не был нужен, а больной и слабый нужен?»

Поворачивает голову к Кристен и спрашивает, глядя на неё в упор:

— Кристен, вот ты у нас психолог, скажи-ка мне, как это понимать? Есть в этом какой-нибудь смысл?

— Алекс! Ты такой зайка у нас, что даже больной ты лучше всех! Здесь нет ничего удивительного!

— Да? Тогда что же ты не рвалась ко мне, когда я подыхал? Сколько раз я отшивал тебя, пока был здоровый? Раз сто? Или больше? А ты Анна, вот ты нормальная, умная женщина, не потребительница, как некоторые, ты что-нибудь можешь понять в поведении моей жены?

— Почему я должна что-то в этом понимать? Спрашивай у неё!

— А правда, Лер, объясни мне уже один раз, а то я совсем не догоняю и от этого боюсь тебя… Думаю, если я буду здоровый и красивый, может, снова разонравлюсь тебе, и ты сбежишь?

— Алекс, ты пьян, давай поедем домой, пожалуйста!

— Да, я знаю прекрасно, что пьян, но в этом ведь твоя заслуга! Не отрицай! А что, кстати, ты хотела узнать у меня?

— Давай дома наедине поговорим обо всём. А заодно я расскажу тебе о своей женской логике.

— Обещаешь?

— Клянусь.

— Тогда я вызываю Стэнтона.

До приезда машины иду в туалет, а в моём положении эта процедура обязательная. Возвращаюсь, именинник уже за другим столиком, Джейкоб и Кристен, очевидно, вышли покурить, и за нашим столом остались только Алекс и Анна, причём эта девица уселась на моё место. Подхожу к ним ближе, и спокойно стою прямо над их головами и слушаю многосодержательную беседу:

— Алекс, ведь было же что-то у нас с тобой тогда, почему всё так сложилось?

— Ну, ты говорила, что я тебе не интересен, и это было прикольно. На самом деле, ты чуть ли не единственная нашлась такая, меня это заинтриговало. Не разочаровывай меня, не говори, что это просто была изощрённая игра по поимке меня в более прочные сети!

— Разочарую и нет одновременно. Ты мне нравился, конечно, но совершенно не был пригоден для чего-то более серьёзного, чем одноразовый секс, и мне не хотелось просто стать одной из сотен…

— Ты абсолютно в этом права. И я уважаю тебя за твой ум и достоинство. Ты знаешь, в моей жизни женщины с достоинством — это редкость.

— Да, только оно меня совсем не греет. И я до сих пор помню тот поцелуй и вкус твоих губ, Алекс…

— И я тоже помню, какие твои губы на вкус… малиновые!

— У меня тогда был малиновый бальзам для губ… невероятно! Ты помнишь?

— Конечно, помню! — отвечает он, улыбаясь, и заводит руку ей за спину.

Cigarettes After Sex — Nothing's Gonna Hurt You Baby

Анна прижимается к его плечу и тихо говорит:

— Я жалею… очень… я сделала тогда неверный выбор. Нет дня, чтобы я об этом не думала, — её голос срывается, и я понимаю, что для пущего эффекта эта лиса решила пустить слезу. А у меня, тем временем, руки самопроизвольно сжимаются в кулаки, и ногти впиваются в ладони — оказывается, привычки — это заразно!

— Прости меня Энни! Я просто дурак, жертва задетого самолюбия. Мне не верилось, что ты и в самом деле единственная ко мне безразлична — решил проверить. Но ты устояла, и в тот момент это было гораздо важнее для меня, чем ты можешь себе представить.

— Я не верю тебе. Нельзя так целовать, ничего не чувствуя!

— Ты забываешь о моей практике! — отвечает он, усмехаясь и гладя её по голове.

— Какая практика? Весь универ был в курсе, что ты делаешь это без поцелуев.

— Сплетни и бредни, как можно делать ЭТО без поцелуев, ты сама-то веришь, подумай!

— Речь о поцелуе в губы — самая интимная вещь на свете. Девки говорили, что ты не целуешься. А меня поцеловал, и тогда я была уверена, что у тебя есть чувства ко мне. И сейчас не сомневаюсь в этом и безумно жалею, что оттолкнула тебя тогда. Алекс, видит Бог, я хочу исправить ошибку… Вся эта жизнь нелепая, глупые выборы, у меня правильный, но нелюбимый мужчина, у тебя бесконечная череда жён, одна хуже другой. Ну скажи, зачем ты сделал ребёнка этой русской? Зачем она тебе? Да ещё с двумя детьми, и к тому же сомнительной внешности?

— Полегче Энни, ты сейчас берёшься судить о том, что тебя не касается.

— Она не пара тебе, Алекс, это ясно даже слепой собаке! Об этом только и гудит Сиэтл, о твоём дебильном выборе!

— Это моя жизнь и мой выбор, мне решать с кем мне быть и почему. Не тебе и не Сиэтлу.

— Неужели ты решил, что обязан ей своей судьбой за то, что она нянчила тебя во время болезни? Я ведь тоже могла бы это делать, только ты на звонки не отвечал, не позволял даже приехать к тебе!

— А это вообще бред, что за манера обсуждать людей и решать, кто кому пара? Ну что за идиотизм? Если тебе плохо с Джейкобом, бросай его и ищи своего человека. Не надейся на меня, мой выбор сделан и счастливо бродит где-то пузатиком. Чего и тебе желаю. Не теряй времени понапрасну.

— Бред — это то, что мы не вместе, Алекс. Я женщина и помню твои взгляды, их невозможно назвать безразличными. Жизнь одна, давай исправим ошибки, пока не поздно? У меня из головы не идёт тот разговор, когда Лера разгадала твою татуировку. Если бы я знала, если бы я только могла предположить, что семья для тебя всё, я в тот же день ушла бы о Джейкоба! Я не люблю его, никогда не любила, хотя он правильный и честный и всё такое, но сердцу ведь не прикажешь!

— Забавно, как легко некоторые жёны отказываются от своих мужей… А на твоё предложение я отвечу коротко: ключевая фраза «Лера разгадала». Ни ты, ни Кристен, мудрая прохвостка, ни одна из моих дебильных жён, никто и никогда вообще не пытался это сделать. А знаешь почему? Потому что все видят во мне либо секс, либо деньги. И только Лера умеет видеть дальше, вглубь.

— Но это глупо, выбрать её только потому, что она разгадала какое-то тату! Ты неисправим, Алекс, совершаешь одни и те же ошибки! Жить нужно с тем человеком, который тебе предназначен, кто интересен, кто разделяет твои взгляды, а у тебя с Лерой ничего общего нет!

— Общего у нас гораздо больше, чем ты можешь себе представить. И мы ждём ребёнка — общего.

— Ну и сколько ещё ты протянешь с этой клушей рядом? Вы даже элементарно не смотритесь вместе! Ваша принадлежность к разным мирам просто режет глаза! Рано или поздно ты поймёшь, что я права, но Господи, как же жаль упущенного времени! Мы с тобой и так уже слишком много его потеряли!

— Знаешь Энни, я уважаю тебя больше чем кого-либо, но сегодня я пьян, и мне, пожалуй, хватит смелости тебе открыто сказать: у нас с тобой ничего не было и не могло быть по одной простой причине — уже тогда я знал, что буду искать её. Это мой выбор, пойми ты, наконец! А поцеловал я тебя исключительно по причине задетого самолюбия — я всего лишь хотел убедиться в твоей искренности. Всё! Больше ничего не было! Забудь и не надейся понапрасну, устраивай свою жизнь с человеком, который тебе интересен, но это не я. Я никогда не буду твоим мужчиной просто потому, что ты не моя женщина!

— Ты действительно пьян, потерялся во времени и несёшь уже бред какой-то. Ну и ладно. Бог с тобой. Единственное, когда ты поймёшь, что не прав …

— Ты будешь первой, кому я позвоню, — с этими словами он целует её в лоб, а меня будто режут тупым ножом на мелкие кусочки от всего услышанного, а теперь ещё и увиденного.

— Алекс, у Джейкоба проблемы с работой, поможешь?

— Конечно, пусть завтра заедет ко мне, хотя нет, лучше послезавтра. Завтра мне определённо будет фигово и даже очень. Я, скорее всего, дома буду отлёживаться.

— Хорошо, спасибо тебе!

— Слушай, а деньги-то у вас есть?

— Да всё нормально…

— Ну, я так и знал. Сколько тебе повторять, глупо отказываться от помощи, когда есть кому её предложить. Ты же знаешь, что для меня это пустяк, чего молчишь-то? Ты единственная, кто отказался, из всех, кому я предложил, и скажи мне, разве это не глупо? А нет, вру! Есть ещё одна такая особа…о-о-очень гордая… она, пожалуй, даже переплюнула тебя. Вот скажи мне, Энни, будь ты моей женой, тоже отказывалась бы от карточек?

— Жена, это жена, Алекс. Конечно, я не стала бы отказываться от всего, что ты мог бы дать мне как муж…

— В финансовом плане для меня все равны, что жёны, что друзья, поэтому завтра я позвоню своему помощнику по поводу карточек для тебя. И не упирайся, давно пора было устранить это глупейшее недоразумение!

Я отхожу в сторону и опускаюсь на свободный диван — стоять долго уже очень тяжело с животом наперевес. Или просто в душе такая пустыня, что едва хватает сил сдержать слёзный дождь…

Affection — Cigarettes After Sex

Сидя в машине по дороге домой, я думаю о том, что Кристен, пожалуй, права: нет иного выхода, кроме как смириться и относиться к ситуации проще. Женщины были в жизни Алекса, женщины будут в ней, и ничего с этим не поделаешь. До тех пор, пока его интерес ко мне не иссяк, пока впечатления от семейной жизни новы: ожидание ребёнка, рождение, его первые слова, шаги — мне беспокоиться не о чем.

А когда всё станет монотонным и однообразным — болезни, зубрёжка стихов и букв, занудное перекладывание игрушек с места на место и имитация увлечённой игры, рано или поздно ему станет тошно от скуки, а Алекс не из тех, кто будет блюсти верность ради проформы. Есть чувства и интерес — он, возможно, будет верен, как только всё это рассосётся, моя эра в его жизни будет окончена, а конкурентки уже сейчас потирают кровожадные лапки.

У меня так тоскливо, и так пакостно на душе…

Но даже несмотря на это моя ладонь привычно поглаживает буйные локоны спящего на моих коленях мужа, мысли выравниваются, берут более оптимистичный курс. Ночной Сиэтл проносится за мокрым автомобильным стеклом, а я спокойно решаю, что в ближайший год могу считать себя защищённой грядущим важным событием, а дальше уже буду думать по ситуации.

Спустя час мы дома, и напрасно я надеялась, что, проспавшись в машине, муж протрезвеет (ну или вернётся в своё нормальное состояние) — дома его развезло ещё больше.

Не успеваю я расслабиться и отойти от громыхающей клубной музыки, как Алекс лезет ко мне с поцелуями — о нашем отложенном разговоре он, похоже, и думать забыл. И я быстро соображаю: «Буду дурой, если упущу случай. Когда ж ещё этот трезвенник напьётся?».

Спрашиваю:

— Алекс, что там за история с твоей первой любовью в пятнадцать лет, расскажешь?

— Какая, к чёрту, любовь в пятнадцать лет, ты шутишь?

— Нет. Марк сказал, что ты держишь её в тайне. А мне расскажешь?

— Марк дурак, и ни черта не знает. Меньше слушай его — лучше будет для всех.

— Сейчас я хочу послушать тебя.

— Лера, — вдруг улыбается, — да, я пьяный! Но не идиот.

И я понимаю: он ничего не расскажет. Его тайны так ему важны, что даже в неконтролируемом состоянии они надёжно запечатаны.

Выхожу из душа, Алекс, полностью голый, ластится и мурлычет, и даже движения у него какие-то ненормально кошачьи, но главное не это, а то, что его сдержанность и деликатность унесло тайфуном, имя которому алкоголь (или наркота?!).

— Лера, Лерочка, я хочу тебя, я так хочу тебя, ну пожалуйста…

И дышит мне в ухо страстно и горячо. Я в тихом ужасе и не знаю, как быть, потому что всю неделю у меня ныл живот, и доктор прописал строгое воздержание. Алекс об этом знал и ни в коем случае не покушался на меня, и даже когда мне очень захотелось в одно прекрасное и на редкость солнечное утро, он категорически упёрся, защищая своего ещё не рождённого, но такого долгожданного ребёнка.

И вот теперь Алекс, которому я доверяю больше чем себе, а в последнее время, разбалованная его непомерной заботой настолько, что совершенно разучилась, кажется, уже думать, предвидеть и что-либо анализировать, так вот сейчас он почти невменяемый, порядком странноватый тип, находящийся под действием неизвестного наркотического вещества.

Внезапно я оказываюсь в ситуации, когда мой расслабленный на лежаке беззаботности мозг необходимо срочно собрать в кучу и заняться давно забытым ремеслом — думать и держать всё под контролем. Да, именно этим и занимался в последние месяцы мой муж — он всё контролировал, за всем следил, продумывал, осчастливив меня возможностью расслабленного дрейфа.

Не задумываясь, я пытаюсь остановить его рукой:

— Алекс, стоп! Нам нельзя, ты забыл?

Но не просто горячее, а жаркое дыхание снова обжигает мне ухо:

— Лера, ты такая красивая…

— Алекс остановись…

— Ты же говорила, что у тебя уже всё в порядке — ещё три дня назад, забыла? — и его губы, до этого жадно ласкающие мою шею, уже спускаются к груди, едва прикрытой шёлковой тканью рубашки.

— Алекс, ты нетрезв, потом же жалеть будешь!

— Не буду, точно не буду… — лихорадочно целует мою грудь и стаскивает с меня рубашку. — Я буду очень нежным, очень аккуратным, я обещаю… Лерочка, моя Лерочка…ты моя, моя, моя!

— Алекс, прошу тебя, отцепись! Ты можешь навредить ребёнку!

— Нет, этого не случится… я же его папочка, как же я могу ему навредить? А мамочка уже тоже соскучилась, я же вижу, а что тут у нас… Ооо, да мамочка не просто скучает, она уже тут тоскует вовсю…

Keep On Loving You — Cigarettes After Sex

Я в шоке. Алекс в сексе обычно нем, как рыба — если и скажет что, то так тихо и робко! А тут просто какой-то словесный шквал!

— Алекс, я сейчас лягну тебя, потом не обижайся!

— Не надо, пожалуйста, не дерись! Ты же знаешь, как я это не люблю! — несмотря на странное поведение, речь у него чёткая и, на первый взгляд, вполне осознанная, а это пугает ещё больше, потому что отпихнуть пьяного и бессвязно мямлящего человека гораздо легче, а этот на вид так вообще трезв, и только слишком хорошо знающая его я чувствую, что с ним происходит что-то не то… — Лерочка, сладкая моя… вкусная… Ну пожалей меня, ну пожалуйста, я же с ума уже схожу, скоро двинусь от напряжения, мне ну очень нужно уже, как же ты не понимаешь!

Судя по тому, что мышцы его под моими ладонями действительно каменные, он и в самом деле страдает он напряжения, а как он привык его снимать, мне давно известно.

Отпихиваю его снова, а он стонет в подушку, скрутившись калачиком:

— Ааа! Сейчас пойду стену грызть! Жестокая ты, бессердечная! Нет, стены мне не хватит, пойду на террасу, выгрызу нам ещё один бассейн — мы же хотели детский, вот и сэкономим! Да, заодно проветрюсь, может легче мне там станет, а? Как думаешь?

— Думаю, что ты просто пьян или под наркотой какой-то, выветрится и всё пройдёт.

— Да, конечно, выветрится, но ничего не пройдёт! И не проходит никогда! Если я не говорю об этом, это не значит, что этого нет!

— О чём ты не говоришь?

— О любви, Лера! Ты же не знаешь, наверное, что я хочу всегда и везде, что мне нужно минимум трижды в день, чтобы быть в форме и уметь концентрироваться. Ты даже не представляешь, каких усилий мне стоит сдерживаться, и знай: я хочу по утрам, безумно хочу, до одури хочу, я люблю по утрам, а ты вечно спишь…

Обалдеть, вот это поток правды! Отрезвляющий, надо сказать. И ведь знала же про его любвеобильность! Вот что делать в такой ситуации? Мужу уже физически плохо от неудовлетворения его физиологических потребностей.

«Что делать, что делать! Разрешить, конечно!» — вещает моя мудрость.

И я разрешаю великодушно, не без опаски, но с предупреждением…

И он в одну секунду дорывается, наконец, до желаемого. Действительно медленный, нежный, неглубокий, осторожный и аккуратный, несмотря на своё не вполне вменяемое состояние, и… и стонущий! Я впервые слышу, как он беспрерывно стонет, не сдерживаясь, не запрещая себе, очень эротично, порой надрывно, иногда шепчет, задыхаясь. И тут мне открывается словесное его ласкание, о существовании которого я даже не подозревала:

— Лееера… — и поцелуи синхронно его медленным движениям.

— Ты моя Лерочка! Ты вся моя! Всё ещё не могу поверить, ты моя!

— Моя смелая девочка… а в глазах море, синее-синее… Знаешь, чем ты пахнешь? Конфетами! Летом! И счастьем…

— Как же я хотел тебя… и хочу… хочу быть твоим мужчиной, защищать тебя от всего… от всех!

— Я люблю твои ушки! И щёчки, и глазки… Нет, не глазки, а глаза! Мои синие глаза, такие глубокие, что я однажды утонул и не могу выбраться, и не смогу никогда!

— А твои губы… Боже, Лера, твои губы… Ты хоть немного догадываешься, что они делают со мной? Нет? А знаешь, на что они похожи?

— А теперь ещё и этот твой животик… Он совсем меня добил, я теперь как маленькая прибитая мышка… нет, безвольный раб…

— Лерочка, моя сладкая… какая же ты сладкая… ты сахарная… нет, медовая и ароматная, как халва и поцелуи…

— Хочу съесть тебя! Хотя нет, сперва облизать целиком… задерживаясь в некоторых особенно сладких местах… задерживаясь так, чтобы ты стонала, а потом…

— Аах, как же ты пахнешь… ты же знаешь, как я люблю твои запахи! Почему ты никогда не потеешь?

— …Жадничаешь? А знаешь, как ты пахнешь ТАМ? Ооо…! Это самый, самый, самый сладкий запах! Я теряю голову от него, способность думать, и у меня остаётся только одна мысль, знаешь какая?

И хотя я ничего ему не отвечаю, боясь завести ещё больше, но главное, потому что у меня самый настоящий шок от этой неуёмной и непривычной болтовни, его это не останавливает, и он продолжает:

— Я хочу медленно-медленно, растягивая удовольствие, входить в тебя, и потом двигаться в тебе так же медленно, и так сладко, а потом быстрее и быстрее и вонзаться в тебя, сжимать твои бёдра в своих руках и вбиваться в тебя до одури…

Мама моя дорогая! Вот это коктейль, вот это секретный ингредиент… Что ему налили туда?

— А знаешь, почему я люблю по утрам? Я потом весь день думаю о том, что оставил в тебе свой след… и мне так хорошо, так спокойно от мысли, что ты моя до самого вечера, а вечером… вечером, это уже для души!

— Почему я не могу насытиться тобой? Почему? Почему, чем больше я с тобой, тем сильнее ты мне нужна?

— А ещё знаешь, я мечтаю… фантазирую, что ты приезжаешь ко мне посередине рабочего дня сама, потому что соскучилась, и любишь меня так, чтобы все мои подчинённые это слышали и… и завидовали мне! Лерочка, будешь приезжать ко мне каждый день?

— Почему ты меня не ласкаешь никогда? Не говоришь нежных слов? Мне так больно и страшно от этого… Мне кажется, я загнал тебя сюда насильно, и держу, как зверь… Я так мечтаю, чтобы ты любила меня…

— Ты всегда говоришь про секс… Тебе неприятно быть со мной? Я неприятен тебе, да?

Он продолжает медленно двигаться и нести всю эту чушь, и вдруг я замечаю, что глаза его увлажнились, и думаю: «Интересно, всё, что он говорит, это его настоящие мысли или просто пьяный бред?»

Решаю, что пора с этим кончать: запускаю руки ему в волосы и в считанные секунды добиваюсь своего.

О моём удовольствии с невменяемым мужем не могло быть и речи в тот раз, но это и не страшно, потому что, как я знала, его чувство вины принесёт мне лавину компенсирующих постельных моментов в будущем.

Cigarettes After Sex — Please Don't Cry

Утром я просыпаюсь от стона…

Стонет мой муж и, конечно же, не от экстаза — у него нестерпимая головная боль. Он уже не лежит, а сидит на постели, сдавливая пальцами виски. Пульс у него такой бешеный, словно его сердце собралось запуститься в Космос, его одновременно знобит и бросает в пот, ко лбу прилипли волосы, губы пересохли — просто ужас.

Испугавшись, я бросаюсь принимать меры — хочу позвонить Тони, но Алекс меня одёргивает:

— Не звони, он мне мозг выест. Я знаю, что это.

— Что?

— Не важно, просто отходняк.

— Такой отходняк после коктейля?

— Лер, ну что ты как маленькая? Ты же вчера ещё всё прекрасно поняла.

— Нет, я не поняла, — меня прямо прёт поиздеваться над ним.

— В нём был наркотик, и я теперь даже знаю, какой. Вот придурки, пошутили они… Мне нужен аспирин сейчас, много воды и для сердца что-нибудь, поможешь?

— Конечно. Только мне интересно, откуда у тебя такие познания о веществах, если ты по своим симптомам способен определить, что там было… — вопрос мой так и остаётся риторическим.

Вернувшись в спальню с лекарствами, я Алекса не застаю, он уже в душе, причём в ледяном. Я знала, что мне придётся помучиться с ним какое-то время, поэтому решаю воспользоваться моментом и привести себя в порядок — переодеться и выпить чаю.

Из душа он выходит более бодрым на вид, но лицо по-прежнему выражает муку, главным образом, из-за головной боли. Я стараюсь помочь ему, как могу, он принимает лекарства, выпивает воду, но сильнейшая мигрень не отпускает.

Спустя короткое время я замечаю у него над верхней губой алую струйку крови, и сердце сразу обрывается:

— Алекс звони срочно Тони, у тебя носом кровь идёт!

— Спокойно! Никаких Тони. У меня такое бывает, — сразу уходит в ванную умываться, а сам от боли аж пошатывается.

Я хватаю телефон и звоню Марку. Этот интриган долго не берёт трубку, а когда, наконец, это происходит, я слышу, что он и сам далеко не в лучшем виде:

— Да, Лера…

— Какого чёрта ты вчера устроил? — кричу на него.

— Что такое?

— Алекс в ужасном состоянии! Просто кошмарном! У него кровь из носа идёт, что было в том коктейле?

— Не важно. Он знает, что делать. Не паникуй, у него всегда такая реакция на…

— Как ты мог Марк! Зная это, как ты мог причинить ему такой вред?

— Да неужели! Серьёзно?! Пару лет назад он каждый день умывался этой кровью, и никому не было никакого дела, и в первую очередь тебе, а тут вдруг трагедия! Выживет твой Алекс, никуда не денется. К вечеру всё пройдёт у него. Всё, пока.

Алекс выходит из ванной, но кровь не останавливается.

— Алекс давай доктору позвоним, пожалуйста!

— Я уже сделал всё, что нужно. У меня просто капилляры близко, такое бывает, и это не страшно.

— Ты болел настолько серьёзно, и у тебя ни разу не было крови!

Вытираю салфеткой очередную струйку у него под носом, а у самой сердце просто надрывается от сожалений.

Внезапно ловлю его карий полный осуждения взгляд:

— Лер, зачем ты это сделала?

— Что сделала?

— Зачем подпоила меня?

— Я этого не делала.

— А кто?

— Марк!

— Ну допустим, но вы ведь с ним сговорились?

— Не совсем сговорились. Ты просто скрытный… очень, все рассказывали про первую любовь, а ты нет, я всего лишь у него спросила, что он об этом знает, а он ответил, что ничего, но сможет разговорить тебя.

— Ну и много ты вчера от меня узнала?

— Более чем.

— Понравилось?

— Что именно?

— Смотреть на дурного меня!

— Нет.

Мы молчим какое-то время. Потом он уже мягче спрашивает:

— Много я вчера наболтал?

— Много.

— Но всё не по теме, так ведь?

— Так.

— Запомни: о том, что тебя интересует, я не говорю ни пьяный, ни трезвый, никогда и ни с кем. Надеюсь, ты не захочешь больше проделывать со мной такой фокус, а то очень уж больно…

— Марк сказал, что пару лет назад ты делал это часто, едва ли не каждый день.

— Тогда мне это нравилось.

— Быть под кайфом?

— Боль.

От этого признания плохо становится и мне, и я вспыхиваю:

— Повторяю, я не имею отношения к инициативе Марка и не представляю, что за коктейль он тебе заказал. Кроме того, никто ведь не вливал его в тебя насильно, Алекс! Не ищи виноватых!

Он смотрит на меня как-то очень разочарованно. Что бы я ни говорила и как бы ни оправдывалась, карие глаза явно видят во мне предателя — именно это запечатлено в их постпохмельной разумности. Инициатива была не моя, необычные последствия приёма наркотика для Алекса мне не были известны, но защитить его я могла.

Могла, но не защитила — любопытство взяло верх.

Я это знала, Алекс это знал.

Глава 21. Родители

Oscar and The Wolf — Winter Breaks

Я родила пятнадцатого января — молниеносные роды.

Алекс был крепко удивлён тем, насколько быстро и легко я это сотворила. Впечатлённый, он заявил:

— Я всегда думал, что дети рождаются в муках!

— Ты даже не представляешь, как мне было больно! Каждые последующие роды быстрее и больнее, чтоб ты знал!

Он только улыбался и целовал меня. Что ещё он мог бы ответить? Мой муж был счастлив, и счастливее его в тот момент не было человека на Земле.

Тот миг, когда он впервые взял на руки своего новорожденного ребёнка, запечатлелся навсегда в моей памяти: у Алекса было такое лицо, будто на него снизошла небесная благодать. Никогда в жизни я ещё не видела, чтобы мужчины настолько сильно хотели детей и так боготворили их, и уже предвкушала, как он будет баловать свою родную дочь Лурдес, и как мы будем с ним из-за этого спорить.

А потом случилось нечто невообразимое — первое кормление. Невообразимое не для меня — для Алекса. Увидев, как я прикладываю дочь к груди, он буквально обомлел:

— Что ты делаешь?

— Собираюсь накормить ребёнка.

— Я думал, сейчас это делают только при помощи бутылок…

— Ты заблуждался. Из бутылок едят те дети, у чьих матерей нет молока.

— А у тебя есть?

— Конечно. И предостаточно.

Алекс смотрит на меня с искренним удивлением и недоверием, но в этот момент мне не до него — я налаживаю кормление не без переживаний, конечно, хоть и не в первый раз. И вот Лурдес, родившаяся совершено здоровой, крупной и от того неистово голодной, уже жадно сосёт, издавая чмокающие звуки.

Успокоившись, что процесс пошёл, я, наконец, вспоминаю о муже и… такого выражения лица я ещё у него не видела! Он потрясён и безмерно восхищён только что сделанным открытием: женская грудь предназначена вовсе не для мужских услад, а для вскармливания их чад!

С горящими глазами Алекс максимально приближается, буквально засунув своё лицо между мной и мордашкой Лурдес, и смотрит, смотрит долго и не отрываясь. Когда поднимает на меня глаза, я вижу в них восторг и сияние:

— Это самое красивое, что мне довелось видеть в жизни! — шепчет, буквально захлёбываясь эмоциями.

Ane Brun — Oh Love

С этого момента у него появилось ОСОБОЕ отношение к моей груди: он смотрел на неё иначе — с трепетом, он ласкал её иначе, когда мы занимались любовью — с большей нежностью, хотя её и до этого было хоть отбавляй. У меня даже появилось чувство, будто я ношу за пазухой нечто вроде церковного алтаря: ни одно кормление Лурдес не обходилось без прихожан, если только «папочка» был дома, конечно. Ему не надоело наблюдать за этим до самого конца — пока Лурдес не исполнился год, и я не отлучила её от груди, чему мой муж очень противился, доказывая, что кормление до двух лет рекомендовано ВОЗ, и что я лишаю Лурдес многих и многих природных бонусов. Однако я была непоколебима: все мои дети едят меня до года, и точка. Лурдес не исключение.

Жизнь шла своим чередом, неумолимо катила и катила свое колесо. Мы проживали наши нелёгкие будни родителей, в чьём гнезде появился новорожденный. Дочь была плаксивой, плохо спала и не покидала наших рук. Алекс ночи напролёт убаюкивал её на крытой террасе, а утром, почти не поспав, уезжал в офис. Моё дежурство приходилось на дневное время, и у меня, в отличие от него, была Эстела, всегда готовая подменить, дать передышку.

Шесть месяцев спустя всё-таки пришло долгожданное облегчение, и я, не без злорадства, спросила у мужа:

— Ну как, вкусил ты от этого «пирога счастья» под названием «Дети»?

Но Алекс, ни на мгновение не задумываясь, как всегда со своей лучезарной улыбкой ответил:

— Вкусил. Но не наелся!

Хитрец, подумала я. Мне очень хотелось строго отрезать, что я больше не хочу детей, хватит с меня, и нет больше моих сил, но подумала, что, пожалуй, надо быть поумнее.

Потом Лурдес заболела — мы умудрились летом простудить её, и я впервые увидела, как Алекс сходит с ума не по мне. Я всерьёз больше переживала за него, чем за дочь, объясняя:

— Это обязательная партия любой детской оперы, и таких будет ещё ого-го сколько! Не стоит так переживать — всё обойдётся, дети болеют и выздоравливают в основном… ну почти всегда.

А Алекс ответил:

— Я не знал, что это ТАК больно!

Вспомнив про онкобольных детей, о которых рассказывала Мария, я подумала, что он всё-таки знал. И уверенно решила больше ему не рожать.

Глава 22. Николь

Ane Brun — Don't Leave

У меня есть двоюродная сестра Николь — личность по всем параметрам незаурядная, но, к сожалению, не слившаяся со мной в экстазе взаимопонимания. Невзирая на это, в детстве мы часто были вынуждены жить вместе, поскольку отцовский брат каждое лето привозил своих детей в солнечную Молдавию отогревать детские косточки после лютых новосибирских морозов и ветров. Женя старше меня на два года, Николь младше.

С самого начала отношения с ними не задались: Женя был полным придурком и вечно доставал меня просьбой показать… то самое место, пока однажды я не пообещала ему, что покажу, но только после него. Этот идиот согласился, а я дёрнула его за «то самое место» со всей дури и с громким смехом сбежала. Потом долго мыла руки и гордилась собой. С того момента у нас с двоюродным братцем началась открытая конфронтация: мы ссорились, подначивали друг друга и оскорбляли, дрались каждый день, из-за чего мать Жени и Николь, которая отдыхала «на юге» в деревне вместе со своими детьми, буквально сживала меня со свету. Если бы не бабушка, она бы, наверное, и съела меня совсем. Моей старшей сестре Кире повезло больше — она влюбилась в мальчика и встречалась с ним, что официально давало ей право проводить лето в городе, меня же безжалостно отправляли «на воздух и фрукты». В общем, каждое лето я проводила в осином гнезде и выживала, как могла. Закалила характер и нарастила мышечную массу настолько, что смогла однажды даже дать отпор Жене, который попытался меня изнасиловать в пятнадцать лет, но вместо сомнительного удовольствия получил яростный удар в пах, да такой, что у него в глазах потемнело. С того момента он перестал меня замечать, сосредоточившись на деревенских девчонках, а потом годы спустя, будучи уже взрослым и женатым, на свадьбе Киры извинился «за тот случай» и признался, что был влюблён.

Так вот, при всём этом, нисколько не преувеличивая, и с полнейшей уверенностью я могу сказать, что Николь хуже своего братца раз в сто. Эта хитрющая лиса никогда и ничего не делала напролом, преследуя свои интересы, умела манипулировать не только детьми, но и взрослыми, доводя меня этим до бешенства. С ней мы тоже были в контрах, но на уровне гораздо более изощрённом, нежели с Женей, и я всегда проигрывала, хоть и была старше на целых два года.

Я и сейчас не перестаю удивляться тому, сколько женской хитрости и вероломства было напрятано в маленькой белобрысой головке Николь. Её природная способность добиваться своего любой ценой, помноженная на бережно взращенный родителями эгоизм «младшей сестрёнки», давала порой сногсшибательные результаты. Выучившись в Новосибирске на актрису, Николь стала звездой местного масштаба и почти сразу женой миллионера, державшего разнообразный бизнес во всём регионе, купалась в деньгах, как вареник в масле, и тешила гордость честолюбивых родителей.

Однако Николь имеет не только характер, но и запросы: ей не нужен мужчина с деньгами, ей нужен любимый мужчина с деньгами. Поэтому она, недолго думая, покинула своего миллионера, отнюдь не престарелого, а достаточно импозантного, спортивного и подтянутого мужчину, старше её на двадцать лет и имевшего до Николь семью с тремя сыновьями. Ушла она не с пустыми руками, а с прекрасной квартирой и миллионами, о количестве коих меня в известность не ставили.

Ну и, как водится, будучи женой миллионера, Николь о нас с Кирой и не вспоминала, детство осталось в прошлом, а во взрослой жизни общаться у нас не было ни времени, ни желания, ни поводов.

До тех пор, пока женой миллионера не стала я.

А я стала женой красивого миллионера, молодого, сексуального, сверкавшего тёмными глазами и зовущей улыбкой со страниц журналов, переводы коих можно было легко найти и в киосках Новосибирска. Кроме того, её миллионер был в рублёвом эквиваленте, а мой — в долларовом.

Поэтому, обнаружив давно забытую кузину на фото в рубрике «Светские сплетни», Николь вначале не поверила своим глазам, а затем, подумав, запустила поиск в интернете, где и отыскала ещё десятки подобных фотографий: и на них мы с Алексом просто стоим, держась за руки, целуемся, загораем на яхте в обнимку, сидим, прижавшись друг к другу на мягком диване элитной вечеринки, и так далее и тому подобное.

Николь позвонила мне в три часа ночи по причине разницы во времени — забота о комфорте других людей никогда не входила в число её добродетелей. Сестра не спросила разрешения приехать в гости, она поставила в известность о том, когда её следует встретить в аэропорту.

Встречать Николь отправился Стэнтон, водитель Алекса, который вместо номинальной своей обязанности шофёра выполнял у нас в основном работу мальчика на побегушках, потому что Алекс любил и водил сам. Держал он Стэнтона исключительно на случай тех вечеринок не у нас дома, где Алексу необходимо будет пить спиртное, чего он практически никогда не делал, а Стэнтон практически никогда не работал.

Ane Brun — Daring To Love

Приезд Николь был тем самым днём, когда Стэнтону пришлось поработать. Доставив кузину в целости и невредимости, он сообщил мне, что если бы женой босса была «эта девица», он уволился бы в первый же день.

Ну что сказать… Николь оказалась красавицей: маленький нос, вздёрнутые кверху изящные брови, светлые пшеничного оттенка волосы, длинные и всегда аккуратно уложенные, тонкая талия и… шикарная грудь. Не грудь, а мечта. И глаза у неё просто сказочные — небесные.

У меня сразу же испортилось настроение — это не сестра двоюродная приехала погостить, это Господь Бог послал мне очередное испытание.

Начать Николь решила с роли ангела: навезла подарков мне и детям, но больше всего, почему-то, Алексу, один из которых — шарф — связала собственными руками (в чём я не уверена). Николь была милой, без всякой неловкости обнимала и целовала меня (человека, которого не видела лет, эдак, десять), признавалась в любви и сожалениях о том, что «мы не ладили в детстве, а зря, ведь жизнь злая штука, кроме как близким, родным людям доверять больше никому нельзя…».

Когда вечером Алекс появился дома, даже у разбалованной жизнью Николь пропал дар речи. Увидев его, снимающего обувь в холле (так как Лурдес начала ползать, мы решили по-мещански разуваться и ходить в доме без обуви), она в буквальном смысле застыла в немом оцепенении. В ту же секунду я поняла: испытание будет серьёзным. Судя по взгляду Алекса, неохотно приобнявшего бросившуюся ему навстречу родственницу, он тоже это понял.

А Николь, следуя постулатам дедушки Карнеги, тут же выплеснула сладкую правду:

— А-а-алекс! В жизни ты ещё красивее, чем на фото! — и горячей сибирской улыбкой завернула его в карамель.

Вымучив ей в ответ тоже некое подобие улыбки, он едва дотянулся до меня, чтобы, как обычно, при встрече поцеловать, и удалился переодеваться.

В следующий раз Николь удалось полюбоваться моим мужем только за ужином, который он быстро съел и сразу ушёл играть с детьми. Николь тут же объявила, что «обожает детвору», и так как Бог не дал ей своей, она с удовольствием удовлетворит материнский инстинкт, наслаждаясь моими отпрысками.

Сопротивляться напору Николь себе дороже — этот урок я вынесла ещё в детстве. Гораздо эффективнее молча следить за её движением и в нужный момент корректировать траекторию.

Алекс вылетел из детской, как ошпаренный, прибился ко мне и не отходил весь вечер, а перед сном, уже в нашей спальне, мягко поинтересовался, долго ли будет гостить моя родственница. Я ответила, что не знаю, и не стала обижаться на не совсем корректный вопрос, поскольку мою родную сестру Киру с мужем и детьми Алекс встречал совсем иначе: тепло и с радостью. Ему особенно нравилось, что вместе с Кирой в наш дом приехало сразу трое детей, ведь для Алекса семья чем больше, тем лучше. Он настолько был рад их приезду, что даже позволил себе несколько внеплановых выходных, чтобы иметь возможность показать красоты северного штата моей сестре, которую он бесконечно уважал и считал себя многим ей обязанным (ведь это именно она ворчала, но надёжно прикрывала меня долгие два года, пока мы встречались с ним за спиной у Артёма).

Anne Brune — Always On My Mind

Утро субботы началось у Алекса, как обычно, с пробежки, продолжилось в тренажёрном зале с инструктором, который приезжал к нам в то время к семи утра по субботам и воскресеньям, а закончилось душем и ванильным сексом со мной, соизволившей проснуться в девятом часу. Тем утром у Алекса было особенно романтичное настроение: мы вместе приняли ароматную ванну с лепестками роз, приготовленную им же, пили в постели кофе с шоколадными круассанами, он сделал мне эротический массаж, после чего мы медленно плавились в горячности и нежности друг друга на белых простынях, усыпанных опять же алыми лепестками.

Очнувшись от собственного стона, когда муж, изнеживший моё тело до предела, соизволил, наконец, перейти к основной части и, зарывшись лицом в моей шее, начал своё медленное растапливающее движение, я увидела, что дверь в нашу спальню тихонько закрылась. За нами подглядывали, и это не могли быть старшие дети, потому что в это время их уже не бывает в доме — они вместе с Эстелой уехали в субботние кружки и секции. Лурдес мирно спала в своей кроватке, и только один человек, кроме нас, был в это время в доме — двоюродная сестра Николь.

Я была благодарна Богу за то, что Алекс не увидел её вторжения, иначе бури было бы не избежать — он очень трепетно относился к нашему с ним личному пространству, а особенно бережно к интимной жизни. Мы занимались любовью ещё долго, но я уже была не в состоянии получить то удовольствие, к которому всё утро готовил меня муж — из головы не шла подсматривавшая за нами Николь. Однако не осчастливить старательного мужа своей отзывчивостью я не могла, поэтому пришлось собраться и сделать это.

Lisa Ekdahl & Ane Brun — When

Успокоившись, красивый и довольный Алекс, совершенно взмокший, с прилипшими ко лбу и вискам волосами, но улыбающийся широко и счастливо промурлыкал, изображая маленького человечка, шагающего по моему животу:

— Я добрая фея, и я принесла лучшей в мире девочке подарок!

— Что ещё за подарок? Само это утро уже подарок! — отвечаю поцелуем в малиновые от бесконечного целования губы.

— А какой у нас сегодня день? — щурится.

— День? — напрягаюсь, — июль… в июле никто, вроде бы, не родился…

— А если подумать?

Я скриплю размякшими после секса мозгами, но безуспешно:

— Сдаюсь. Честное слово, не знаю, что за дата!

Алекс смеётся и целует мой пупок, а я, мучаясь от стыда, каюсь:

— Ладно уже, я признаю: позор на мои седые власы, открывай уже, что за повод?

— Мы познакомились с тобой сегодня, ровно девять лет назад!

Всю меня, всю нашу кровать, да что там, всю огромную космическую спальню заливает счастливейшей улыбкой мужа, и на мой живот опускается немаленькая красная коробочка из кожи. Я беру её в руки и обнаруживаю невообразимо красивый, но при этом изящный комплект из жёлтого итальянского золота: серьги, кольцо и ожерелье. У Алекса довольно изысканный вкус — такую красоту сама я вряд ли смогла бы найти, на это способен только он.

От шока и удивления его памятью и заботой я даже закрываю лицо руками.

— Не нравится? — спрашивает, сдвинув брови «домиком».

— Нравится, и даже очень…Просто это неожиданно! И… у меня нет для тебя подарка!

— Ты подарила мне неизмеримо больше, и знаешь это не хуже меня!

Он снова улыбается, пока я разглядываю содержимое коробки, затем оборачивает вокруг моей талии руки и, на случай, если вдруг «я не знаю», тихо объясняет:

— Целых три подарка: два самые важные — один в кроватке вон машет уже ногами, второй, сладкий и горячий, сейчас лежит в моих руках, и я каждое утро нахожу его рядом — и в этом главная его ценность. Ну и… моя жизнь — последние два года подарены тобой. Скажи, разве я смогу когда-нибудь дать тебе что-нибудь равноценное?

— Ты рядом — это главное. Но знаешь, и впрямь, быть твоей женой, это нечто…

И мы снова долго целуемся, пока вопящая и требующая внимания дочь не заставляет оторваться друг от друга.

The Cinematic Orchestra — Ft. Greg Cooke Music — To Build A Home Remix

Понаблюдав немного за завтракающей Лурдес, Алекс одевается в мягкие штаны и чёрную футболку и направляется на кухню готовить завтрак для нас двоих. Лурдес неожиданно для этого времени засыпает под грудью, и я, счастливая получить ещё время наедине с мужем, перекладываю её в кроватку и поскорее лечу под его любящее крыло.

Уже на лестнице слышу обрывки разговора, и фраза «…не просто красивый, а настолько, что аж живот сводит!» заставляет меня остановиться, как вкопанную.

— Спасибо, ты тоже ничего, — слышу ответ Алекса. — Я варю кофе себе и Лере, ты будешь?

— Вообще-то, я уже выпила чашечку… но разве можно отказываться от кофе, сделанного руками такого мужчины!

Боже, думаю, меня сейчас вырвет от этой патоки.

— Такой молодой, и уже такой успешный… Знаешь, что самое сексуальное в мужчине?

— Надёжность?

— Ум!

— Жаль тебя разочаровывать, но моей заслуги в том, что ты считаешь успехом, нет.

— Разве? Те статьи, которые я о тебе читала, говорят об обратном!

— Не стоит читать обо мне, а тем более верить прессе.

— Успешный, красивый, скромный… ты нравишься мне всё больше и больше! — поёт сирена Николь. — И всё-таки, как тебе удалось стать одним из самых богатых людей в мире?

— Ну, во-первых, это большое преувеличение и неправда. А во-вторых, моей заслуги действительно в этом нет, потому что я не начинал с нуля. У меня были деньги с рождения, возможность получить любое образование и заниматься тем делом, которое по душе — это доступно очень ограниченному количеству людей. Единственное, что я сделал правильно — это использовал свои ресурсы разумно.

— Ресурсы есть у многих, например, у меня, — в голосе Николь появляется серьёзность и деловитость, — я очень обеспеченная женщина, но у меня нет понимания, как использовать свой капитал правильно. Может, подскажешь?

— Хочешь нанять меня своим брокером? — интересуется Алекс с иронией.

— Хочу получить совет от преуспевающего мужчины, чем заняться, чтобы стать жуткой миллиардершей вроде тебя! — игриво поёт Николь.

— Занимайся любимым делом, отдавай себя целиком, инвестируй в развитие и результат не заставит себя ждать. Омлет будешь?

— Ты и готовить умеешь?

— Немного. Я не всегда был миллиардером.

— Лерка совсем обнаглела, раз гонит тебя на кухню! Женщина создана для того, чтобы готовить мужчине, а не наоборот.

— Какая разница, кто кому готовит? Кто свободен, тот и идёт на кухню, разве не так?

— Это в вашем эмансипированном обществе, возможно, так, а в нашем, восточном, женщина обязана ухаживать за мужчиной всегда, даже когда он без работы сидит. Ну а если он, подобно тебе, за минуты зарабатывает миллионы, с него вообще нужно пылинки сдувать и баловать!

— Ну, насчёт миллионов ты сильно преувеличиваешь…

— Не важно! Будь у меня такой муж, по утрам его будил бы фантастический секс, чтобы на работе он был самым собранным и самым успешным. Поверь, твоим партнёрам очень хорошо видно, львица у тебя в постели или курица. А после секса мой муж получал бы душ с массажем и кофе в постель. Иначе для чего я нужна была бы красивому, умному и богатому?

Я прикрываю глаза рукой, потому что у меня, кажется, начинается мигрень. У Алекса тоже меняется интонация, он явно раздражён:

— Ну это только он — твой красивый и богатый — знает, зачем ты ему была бы нужна. Так что поинтересуйся у него.

— Не могу, единственный, кто мне нужен, уже занят.

— Знаешь, я придерживаюсь мнения, что каждому человеку предопределена единственная пара. Бывает так, что люди совершают ошибочный выбор… в спешке или по другим причинам, потом проживают свою жизнь вяло, серо, тускло, потому что несчастливо. Настоящее счастье возможно только с тем, кого по-настоящему любишь — глубоко, искренне, в беде и в радости, и только тогда вам не скучно молчать вместе. И чем дальше от тебя этот человек, тем тебе больнее, а смысл всех твоих успехов и достижений теряется, если его нет рядом. Если тот, кого ты выбрала — «тот самый» — не останавливайся и борись до конца, иначе вы оба будете всю жизнь несчастны.

— А если он думает, что уже сделал свой выбор, и это не я?

— Такого не может быть: если ты выбрала его, то и он должен выбрать тебя. Даже если он ничего тебе не говорит, молчит или отказывается от тебя, ты всё увидишь в его глазах. Предавать свои чувства — преступление. Если хотя бы у одного из вас хватит смелости и духа идти до конца — вы будете вместе.

— А если я скажу тебе, что этот человек — ты?

Пауза, и моё сердце замирает. Наконец, Алекс с иронией в интонации отвечает:

— Я думал, ты серьёзно рассуждаешь, и говорил с тобой открыто, потому что эта тема для меня очень важна. Но ты, оказывается, играешь. Чтобы не было недоразумений, предупреждаю сразу: я давно ушёл с рынка, а потому недоступен, ни для тебя, ни для кого-то ещё. И доступен никогда не буду — не теряй напрасно времени. И хочешь совет? Не гоняйся за деньгами и красотой, счастье не в них. Ищи того, с кем твоя душа будет петь, ищи сердцем, а не разумом. В твоём индивидуальном случае разум вообще лучше отключить…

Вхожу на кухню, не желая продолжения их разговора:

— Чей разум лучше отключить? — прячу улыбкой своё упавшее настроение.

Алекс сразу идёт ко мне, целует в висок, обнимая за талию, и отвечает:

— Мы с твоей сестрой рассуждали о сложности самого главного в жизни выбора. Я ей посоветовал выбирать сердцем, а не умом. Что ты думаешь по этому поводу? У тебя ведь есть уже опыт? Не так ли? — последние две фразы он произносит шёпотом мне прямо в ухо, чтобы расслышать могла только я.

— Я думаю, Алекс, что судить о правильности совершённых выборов можно только лёжа на смертном одре. Только в конце жизни, имея перед глазами весь свой путь со всеми его хитросплетениями, следствиями и сюрпризами, можно сделать единственно справедливые выводы о том, что было правильным, а что нет.

— Ты моя мудрая девочка! — хвалит меня. — Как всегда, отвечаешь так, что не придерёшься. Но я готов поспорить с тобой только в том, что мой выбор единственно верный, потому что он не может быть другим и никогда не сможет. И я, как мужчина, беру ответственность за твой на себя во имя твоего же счастья!

— Ну, я в курсе, да. Ты взял его на себя почти два года назад.

— Ты хочешь сказать, это было ошибкой? Сегодня утром ты призналась кое в чём, и это даёт мне уверенность, что ошибкой было бы не решиться на это!

— О чём вы? — внезапно встревает Ника.

— Это… личное, — отбрасывает её Алекс. — Ну так что? Ответишь мне или нет? — снова спрашивает у меня шёпотом.

— Отвечу: сейчас я считаю, что это не было ошибкой, сейчас я счастлива, что всё сложилось именно так, а не иначе. Но! Я не знаю, что ждёт меня впереди, и потому не уверена, что, к примеру, через год или два, мой ответ будет таким же. Всё в жизни относительно, особенно наши суждения о некоторых вещах.

— Нет ничего опаснее программирования отрицательных событий, не советую тебе застревать на этом. Ты ведь мудрая женщина, ты моя женщина — выбрось глупости из своей головы и наслаждайся жизнью, пока она есть у тебя, у меня, у нас.

Невзирая на то, что мы с Алексом перешли практически на шёпот, потому что сказанное предназначалось только для нас, Николь услышала и поняла главное: я не уверена в своём муже, а значит уязвима. Это понимание отобразилось на её лице сменой обиженно-раздосадованного выражения почти триумфальным. Только в этот момент я замечаю её оголённое бедро, выглядывающее из-за пол шёлкового тёмно-синего халата — похоже, она тут нагло соблазняла моего мужа.

Нисколько не стесняясь моего шокированного взгляда, Николь заявляет:

— Лера, твой муж красивый мужчина. И вот я теряюсь, в чём он выглядит горячее, в деловом костюме или в футболке и домашних штанах, как сейчас? Что ты думаешь?

— Я думаю, что для меня он горяч всегда и в любом виде, но для тебя он муж твоей сестры, а значит существо бесполое, — отвечаю со смехом, стараясь сгладить её напор, обратив всё в шутку.

А Алекс, метнув в сторону Николь гневный взгляд, быстро допивает свой кофе и бежит встречать вернувшихся из Сиэтла детей.

Lana del Rey — Money Pover Glory

В тот же день у нас небольшая вечеринка: друзья Алекса в полном составе и ещё несколько его же знакомых. Алекс, как всегда, центр всеобщего внимания, но даже это не способно остановить Николь. Она то и дело зовёт его танцевать, но не получив ни одного согласия, усаживается рядом и смело встревает в разговор, демонстрируя блестящее чувство юмора, острый ум и неплохой английский.

У меня совсем нет настроения, потому что я, как и в детстве, проигрываю ей по всем параметрам. Рассуждать на заумные темы могу часами и даже выдавать неплохие мысли, а вот с юмором у меня напряжёнка: метко и искромётно шутить я почти не умею, а в компании это незаменимый дар.

Поэтому довольно быстро и незаметно для себя самой и остальных я ухожу в тень, а на моём почётном месте в центре внимания вместе с Алексом оказывается Николь. Кузина бесперебойно играет с Марком в пинг-понг взаимными подколками, причём так органично, что хохочут все, включая Алекса. Не смешно только мне.

Нет, мне не обидно, мне больно от понимания, что я, откровенно говоря, не дотягиваю до уровня своего мужа. Нет ничьей вины в том, что Николь так легко и непринуждённо заняла моё место — это закономерно. Это я не на своём месте, не обладая всем тем набором личностных качеств, которые делают человека популярным, востребованным. Я соответствую Артёму, но не Алексу. И это понимают все: я, Николь, Кристен с Анной, пребывающие в нескрываемом восторге от моей кузины, и даже совсем забывший обо мне Марк, а главное, Алекс.

С этими печальными мыслями мне приходится покинуть весёлую компанию, так как Лурдес раскапризничалась — пришло время её кормить и укладывать. Спрятавшись в полумраке спальни и слушая чавканье сосущей дочери, я позволяю себе немножко «саможалости» и пару слёз на подушку.

Буквально парочку, потому что не успеваю я как следует выплакаться, дверь в спальню тихонько отворяется, и уже через пару мгновений я чувствую, как прогибается матрас кровати под весом моего мужа, ощущаю запах его туалетной воды и… тепло. Самое главное, тепло его уже обёрнутых вокруг меня рук и груди. Он целует меня в затылок и шею и спрашивает:

— Уже спишь?

Я не отвечаю, потому что стоит ответить, как он сразу всё поймёт — всегда слышит, знает, чувствует меня и мои дурацкие вибрации. Поэтому лучше уж так — притвориться спящей, пусть идёт спокойно к своим друзьям и не теряет со мной время понапрасну.

Но Алекс не уходит: лежит и лежит рядом, всё так же обняв одной рукой и меня, и Лурдес. И очень скоро по его притихшему сердцебиению, дыханию и потяжелевшей руке я понимаю, что он спит, уткнувшись носом в мой затылок. Понимаю и рыдаю с новой силой, потому что… сердце сжимается в комок от хрупкости моего счастья: сегодня он всё ещё мой, я всё ещё нужна ему больше, чем весь остальной мир, даже если он веселее, интереснее, увлекательнее меня, а что будет завтра?

Выплакав наболевшее, я концентрируюсь на дне сегодняшнем и сразу же мне становится спокойнее. Внизу на террасе гремит музыка, слышен смех и возгласы, иногда визг и всплески воды — подвыпившие гости решили, очевидно, воспользоваться нашим бассейном. Что будет завтра — то будет завтра. А сегодня все эти люди, каждый по-своему обожающие моего мужа и жаждущие его общества, не имеют для него значения, ведь сам он — мой сильный, красивый и до одури популярный Алекс — нуждается, похоже, в моём обществе, даже несмотря на то, что я якобы сплю, на отсутствие у меня чувства юмора и умения блистать и быть в центре внимания в его компании.

Глава 23. Свобода

Florrie — Real Love

На следующий день, в воскресенье, мы в полном составе отправляемся на малой яхте на морскую прогулку. Июльское солнце уже так хорошо прогрело воду, что мы даже могли бы искупаться, если бы захотели.

Настроение у всей компании замечательное: энергичная музыка, со знанием дела подобранная Марком в соавторстве с Джейкобом, заряжает нас летом, лёгкостью и желанием веселиться. Мы взяли с собой мясо и готовим его прямо на палубе, Кристен мешает для всех коктейли, а Анна с Никой, растянувшись на носу яхты, соблазняют мужчин своим загаром и глубиной вырезов бикини.

Марк, как мартовский кот, не устаёт отпускать шуточки на этот счёт:

— Дамы, я в огне! Вы не жалеете меня совсем! Джейкоб, друг, скажи своей женщине, чтобы прикрылась, или я за себя не ручаюсь…

— Тренируй волю, дружище, или женись и успокой гормоны!

— Я свою свободу ни за что не уступлю треклятой похоти, ты только вслушайся в это слово «Сво-бо-да»… Чувствуешь? Это же полёт души!

Красивый и уверенный голос Ники комментирует:

— «Стремление к свободной любви равносильно желанию стать женатым холостяком или белым негром, то есть абсурдно» — Шопенгауэр.

Алекс тоже подключается:

— Полная свобода возможна только как полное одиночество. Кто не любит одиночества — тот не любит свободы.

— А Достоевский считал, что свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой, — не унимается Ника и… и получает восхищённый взгляд моего мужа.

Я никогда не заучивала наизусть афоризмов, и блеснуть в ответ мне нечем. Марк словно читает мои мысли:

— Эй, ребята! Я думал мы на отдыхе, а не на великосветском приёме!

Игнорируя это замечание, Ника добавляет на русском:

— Кроме того, не всякая компания способна избавить от одиночества. И бывает даже так, что, имея пару, чувствуешь себя ещё более одиноким, страдаешь от безысходности, потому что необходимость делить интимные моменты с тем, кто далёк от тебя и, как оказалось, никогда не имел с тобой ничего общего, с кем внезапно исчезают все темы для бесед, все точки соприкосновения, необходимость быть с этим человеком, по сути, чужим для тебя, повергает душу в самое страшное одиночество.

Это удар ниже пояса, и я его, конечно, не ожидаю.

Взгляд Алекса уже зафиксирован на Нике: он открывает её для себя заново, она поразила его не столько глубиной своих мыслей и рассуждений об одиночестве, сколько проницательностью в плане идентификации его проблемы. Чувствует ли он себя одиноким и именно так глубоко и безутешно, как она это описала?

Я никогда об этом не задумывалась, и теперь мне страшно. Провалившись в этот страх и затянувшие моё ясное настроение серые мысли, я глубоко и мученически вздыхаю, а Алекс смотрит на меня с теплом, свойственным только его взглядам. Он словно говорит мне: «Всё хорошо, у нас с тобой всё хорошо!».

Лурдес на его руках начинает капризничать, и он вынужден подняться, чтобы её развлечь. Но это не помогает, и он обращается ко мне:

— Лерусь, я думаю Лу пора уже кормить. Покормишь? А я уложу.

Молча подхожу, чтобы забрать ребёнка, и неожиданно получаю нарочито долгий, нежный и полный смысла поцелуй в лоб. Поцелуй-пластырь, нашатырный спирт и сильнейшее обезболивающее. После окончания процедуры я чувствую себя полностью излеченной, с прекрасным настроением и самыми позитивными мыслями.

Мне всегда удобнее кормить не сидя, а лёжа, и вот пока я лежу на боку с Лу под грудью, Алекс повторяет своим телом мою позу, прижимая к себе, гладя мои бёдра и целуя без остановки в шею, щёку, плечо, волосы. От него пахнет солнцем, морем, барбекю и мужчиной. Моим мужчиной. И мне приходит в голову, что счастливее всего мы наедине, и нам… ну мне, по крайней мере, никогда не бывает скучно, хотя мы и молчим по большей части.

Florrie — Little White Lies

Как только Лурдес засыпает, мы с Алексом погружаемся в сладкий сироп поцелуев. Я принюхиваюсь к его волосам на висках — именно в этом месте он пахнет вкуснее всего, но мой муж не настроен на просто ласки, ему нужен секс, потому что сегодня утром он не успел получить то, что хотел — Лурдес проснулась раньше обычного. Соблазнённый моей податливостью, Алекс явно вознамерился утолить свой голод сейчас, невзирая на близость друзей, являвшихся, по сути, нашими гостями на этой яхте.

Вообще, в вопросе секса для Алекса нет преград, особенно нравственных. Чтобы у меня не оставалось сомнений по поводу его намерений, он перекладывает спящую Лурдес в кроватку и стягивает футболку, оголив свой сногсшибательный торс.

Он знает, что делает: через мгновение мои руки уже живут своей жизнью на его груди, животе, плечах, жадно упиваясь гладкостью кожи, волнами мышц и мягкостью волос на его голове. Алекс уже навис надо мной, намереваясь стащить купальник и давая свободу моим рукам, скользнувшим в его же шорты, как вдруг, дверь в нашу каюту распахивается и спустя мгновение мы слышим глухой голос Ники:

— Эээм… Лера, Алекс, меня просили передать, что мясо уже готово. Извините.

И дверь захлопывается.

Мне до ужаса стыдно и неприятно: помимо того, что нас застукали за интимом, нависший надо мной и полуобнажённый Алекс предстал во всей красе перед моей сестрой. Она увидела не только его татуированную спину, которую он упорно прятал весь день под футболкой, но и его, чёрт возьми, оголённые ягодицы, потому что я успела стащить с него шорты почти до колен.

Меня словно окатили ведром ледяной воды, но не Алекса. Случившееся не только его не остановило, а даже сделало ещё более активным: глаза горят, губы жадно ласкают меня, проводя мягкие горячие полосы по всей длине моих рук, шеи, обжигают мой живот, внутреннюю сторону бёдер.

Но у меня уже пропал весь кураж:

— Алекс, я не могу… Мне неловко… Если мы сейчас сразу же не выйдем, они поймут, чем мы здесь заняты.

Алекс замирает.

— Ну и что? — с раздражением.

— Слушай… мне стыдно, что Ника нас увидела.

— Пусть не лезет в чужие спальни!

И вот теперь только я понимаю причину его неуёмной активности — он в бешенстве.

— В целом и общем, я с тобой согласна… но в данном конкретном случае она просто пришла позвать нас к столу…

— Она должна была постучать! Любой нормальный человек сделал бы это! Странно, что её такую напичканную интеллектом голову не посетила эта простая мысль, как считаешь?

Он встаёт, одевается и приводит себя в порядок.

Stressed Out — Twenty One Pilots

Мы возвращаемся на палубу, а там Stressed out — разбивается о метал и дерево нашей белоснежной яхты.

На Алекса находит кураж, и он мгновенно начинает дёргать плечами в такт песни, подняв свои чёрные брови домиком и со страстью подпевая «we stressed out». Приближается ко мне и за руку выдёргивает из состояния завороженного созерцания, ведь Алекс в танце — это нечто! Нечто невообразимо органичное, талантливое, умопомрачительно красивое, ритмичное, гибкое и пластичное. Я почти прислоняюсь к нему спиной, но смотрю в глаза, повернув голову, поднимаю кверху сомкнутые руки и, слегка опустившись, двигаю бёдрами, дополняя рисунок его движений. В его глазах удивление, восторг, затем огонь! Этот взгляд я уже ни с чем не спутаю — чёрная похотливая бездна, обещающая очень много, очень долго и очень разнообразно.

Марк вопит восхищением, Джейкоб тянет протяжное «вау», а три девицы, кажется, захлебнулись завистью.

Я выпрямляюсь, опускаю руки и теперь скромно и сдержанно двигаюсь, но уже поздно, рука мужа ложится на мой живот, призывая повторять его движения. Он ведёт меня в своём ритме, его вторая рука, не касаясь, уже повторяет контуры моей шеи и плеч — он изображает несуществующие прикосновения и ест меня глазами.

И я забываю о зрителях, неловкости, страхах и горьких мыслях, теряюсь в нашем танце и бездонности карего взгляда. Его грудь плотно прижата к моей спине, бёдра толкают мои в ритме зажигательной музыки, а ладонь, впечатанная в мой живот, согревает теплом и своим недвусмысленным значением: «Ты моя!». Не понимаю сама, как тянусь его губам навстречу, и через мгновение мой рот обёрнут в нежность. И судя по концентрации страсти, Алекс и сам забыл, где находится, и сколько глаз следит за происходящим.

Или нам в этот почти сакральный момент обоим на них наплевать?

Mike Posner — I Took A Pill In Ibiza (Seeb Remix) (Explicit)

Из состояния невесомости нас выводит смена музыкального фона — вдохновившая Алекса песня закончилась, но мой муж не теряется, сразу разворачивает меня лицом к себе для медленного парного танца.

Но публика уже жаждет поделиться впечатлениями:

— Чёрт, ребята, это было сексуально! — выдыхает Кристен.

— Думаю, кое-кому нужно уединиться и заняться сексом уже. От вас так прёт похотью, что вы и нас заводите, а тут не у всех есть пары, — замечает неожиданно серьёзный Марк.

— Так в чём проблема? Паруйтесь! — шутливо бросает ему Алекс, не отлепляясь от меня.

— Нет, серьёзно! Идите уже трахните друг друга! А то правда сведёте нас с ума! — не унимается Марк, явно расстроенный тем фактом, что ему совершенно не на кого сбросить внезапно нахлынувшее сексуальное напряжение.

— Думаю, они уже отметились сегодня в своей каюте и не раз, просто у них это настроение — непроходящее. Вам, друзья мои, остаётся только завидовать. Ну или искать способы решить свои сексуальные проблемы друг с другом. Анна, а ты не хочешь распечатать нашу кровать? — предлагает жене Джейкоб.

— Нет. Чужие танцы не действуют на меня таким образом! Вы что тут совсем разум потеряли, говорить больше не о чем?

— Звучит так, будто ты действительно завидуешь, дорогуша! — подначивает её внезапно повеселевший Марк.

— Было бы чему! — огрызается Анна.

— Ну, это ты зря…

— Да, Анна, зависть — это плохое чувство!

— «Никто не бывает так склонен к зависти, как люди самоуниженные» — Спиноза, — многозначительно комментирует Ника.

— Слушай, ты что, училка что ли? — взрывается Марк.

— Нет, а что?

— А то, что ты достала уже умничать! Завязывай! Не выводи меня из себя! А кто ты по призванию, кстати?

— Актриса.

Глаза у Марка вспыхивают:

— И что, прямо в кино снимаешься?

— Пока только служу в театре. Но если Алекс поможет, буду сниматься в Голливуде, — подмигивает ему.

Алекс усмехается:

— Ну да: «Талантам нужно помогать, бездарности пробьются сами!».

— Считаешь меня бездарностью?

— Я не видел тебя в деле.

— Увидишь!

С мясом мы расправляемся быстро, запивая его отличным вином. И на эту тему у кузины находятся соображения:

— Такое вино мог выбрать только человек с отменным вкусом и чувством прекрасного. Это вино настолько яркое и живое… оно подходит для сильной личности, я бы даже сказала, это уверенный мужской выбор. Вот эти терпкие высокие нотки в послевкусии у меня ассоциируются с силой, властью, органичным лидерством, успешностью и харизмой. И красота здесь определённо есть… незаурядная: потрясающий микс розового и бордового, оттенки мужественного синего… Это вино выбирал Алекс?

— Вина всегда выбирает Алекс, а пиво Марк, — отвечает Кристен, разряжая внезапную тишину, и я впервые за всё время благодарна ей за её существование.

Woodkid — Land of All From Desierto

Алекс никак не комментирует лестные эпитеты в свой адрес, вместо этого выходит на корму яхты и, расправив руки, тянется так сладко, как кот после уютного сна в хозяйском кресле.

А я ловлю за хвост мысль, что зря я отказала ему в сексе.

Внезапно он одним движением стягивает с себя футболку, забрасывает её на шезлонг, делает несколько шагов назад, разбегается и прыгает в воду, изогнувшись так изящно, что все мы, заворожённые красотой его тела и грацией прыжка, каждый на свой лад, но одновременно тянем:

— Вауу!

На лице Николь восторг, близкий к шоку:

— Чёрт, это было потрясно… — шепчет то ли мне, то ли себе на русском.

Закат окрасил небо и море в оранжевое золото, разлив на горизонте жёлто-малиновую акварель. Это невероятный вечер, завораживающий, отвлекающий от рутинных мыслей, погружая в немое созерцание красоты. Природа непревзойдённа, посылая нам в самые неожиданные моменты свои подарки.

Но мне не до них — я бегу к борту яхты, переживая о целостности супруга, рискнувшего сигануть не куда-нибудь, а прямо в океан, чтобы обнаружить его, счастливого и улыбающегося, качающимся на волнах, лёжа на спине.

— Ну давай, иди ко мне! — зовёт с хитрющей улыбкой.

— И хочется и колется, — признаюсь, а у самой аж в животе щекотно от нетерпения прыгнуть вслед за ним.

— Что так?

— Страшно! Океан же…

— Я же здесь, трусишка! Я подстрахую! Давай, прыгай, и плыви на меня!

— А если не выплыву? У меня уже была одна такая история, чуть не утонула по глупости!

Алекс мгновенно становится серьёзным, и как-то очень странно на меня смотрит, словно испугавшись новых подробностей моего прошлого. Да было в моей жизни целых три раза, когда трагический конец стоял рядом и держал свою костлявую руку прямо у меня на плече: пожар и машина без тормозов в самом раннем детстве (мне не было и трёх лет), и прыжок в воду с высоты, когда я едва не утонула, в более старшем возрасте.

— Я достану тебя, не сомневайся, — обещает так серьёзно и так уверенно, что я верю.

Если не он достанет, то кто? На этом этапе своей жизни, я доверяю ему так, как не доверяю даже себе самой.

Скинув шорты и оставшись только в цельном красном купальнике — том самом, который Алекс купил мне когда-то в Париже — я разбегаюсь, и стараясь максимально точно повторить недавно увиденный акробатический трюк мужа, прыгаю в воду.

Ощущения непередаваемы! Мраморный рисунок эмоций: восхищение, азарт с вкраплениями страха, гордости за смелость, вкус свободы и внутреннее созерцание собственной грации. И всё это усиливается, подчёркивается визуальными и тактильными впечатлениями: развернувшаяся подо мной серо-синяя глубина океана с отблесками заката и белых бортов нашей яхты, затем обжигающе холодная вода, её тёмные слои под моими гибкими руками, осознание своего вдруг ставшего невероятно изящным и грациозным тела, его уверенных и смелых движений.

Русалка выныривает прямо перед носом у Алекса, заслужив тем самым его похвалу:

— Чудесно! Красиво и технически почти правильно! Ты прыгала раньше, радость моя?

— Нет, это второй раз в жизни, — стараюсь поскорее отдышаться.

— На отработку этого прыжка необходимы годы тренировок с инструктором, а ты проделала его с чемпионской грацией и без подготовки. Как?! — он поднимает свои идеальные брови.

— Просто повторила за тобой…

Господи, сейчас растворюсь в воде от счастья! Что может быть лучше хвалящего тебя мужа?

— Ты талантлива, счастье моё, и, похоже, во всём, к чему прикасаешься…

WOODKID ft. LYKKE LI — Never Let You Down

Алекс смотрит на меня, широко улыбается и больше ничего не говорит. А у меня, глядя на его мокрое лицо, отражение заходящего солнца в каплях на коже, янтарные глаза, обрамлённые тёмными ресницами, брови, нос и губы, его зализанные водой назад волосы, внезапно возникает «дежавю». Вообще-то, оно со мной случается довольно часто и каждый раз шокирует потусторонностью, но я не обращаю на него особенного внимания. Обычно.

Однако в это мгновение я вижу, что и Алекс тоже пребывает в каком-то необычном состоянии, что ясно отражается в его играющем, лукавом, чего-то ждущем взгляде.

И вдруг я понимаю, что безумно, как никогда сильно хочу, чтобы он меня поцеловал, словно давно уже жду этого — целую вечность.

— Поцелуй меня! — прошу.

Он тоже словно только этого и ждал: приближается, не теряя ни секунды, и дарит мне настолько чувственный, эмоциональный и полный желания поцелуй, что я, обезумев, вдруг слабею и начинаю уходить под воду.

— Эй чувак, тащи её уже в спальню, а то утопишь там! — мои уши вдруг обретают способность слышать голос Марка, смех и шутливые причитания гостей по поводу нашего безнравственного поведения.

И хотя Алекс мог лишь протянуть руку и прижать меня к себе, вместо этого он подныривает под меня и, подняв за бёдра, толкает на поверхность, из-за чего я поднимаюсь над водой чуть ли не по пояс и визжу то ли от неожиданности, то ли от того, насколько сексуально ощущение подводного прикосновения его горячих губ и языка к моему животу.

Этот поцелуй в живот становится одним из самых ярких и важных в моей жизни воспоминаний из-за своей насыщенности впечатлениями — наша с Алексом сексуальность и страсть в лоне природной стихии, мы одни в бесконечных тоннах воды, простирающейся на десятки метров в глубину и тысячи в ширину. Мы беззащитны перед ней, но спокойны, потому что есть друг у друга, и больше нам ничего не нужно.

Вынырнув, Алекс необычно широко улыбается и, даже не отдышавшись, спрашивает:

— Ничего не помнишь?

— «Дежавю» у меня какое-то странное… но не помню, чтобы мы прыгали с яхты тогда в Испании. Мы ведь только катались тогда, да?

Алекс тихонько смеётся, чуть запрокинув назад голову, а я не могу оторвать глаза от его губ. И он, конечно, чувствует мой взгляд — снова целует с нежностью, но уже не так ярко, как в прошлый раз.

Затем подталкивает к яхте, и я спрашиваю:

— А акулы здесь водятся?

— Ага, белые — самые страшные! Одна из них у тебя прямо за спиной! — выкрикивает Марк, свешиваясь с борта и положив руку на плечи стоящей рядом Николь.

— Зря смеётесь. Вчера я читала заметку о том, что полиция предупреждает жителей штата Вашингтон держаться подальше от воды, поскольку есть очевидцы, видевшие, как акула напала на тюленя и перекусила его пополам. Так что, если не хотите закончить, как тот тюлень, выбирайтесь из воды! — шутливо приказывает Кристен.

Марк опускает для нас трап, и мы с Алексом плывём к нему. Внезапно чувствую, как что-то хватает меня за бедро, и тут же вскрикиваю от неожиданности. Обернувшись, вижу прямо за собой улыбающегося Алекса:

— Это не я! Это акула! — оправдывается, смеясь.

— Вот же ты дурак! Я же с детства боюсь их до чёртиков!

— С детства? Ты шутишь? Где же у вас там акулы водятся в Молдавии?

— Очень даже водятся! В кино. Посмотрела в десять лет «Челюсти» и впечатлилась так сильно, что до сих пор опасаюсь любой воды!

— Боишься, а всё равно прыгнула, смелая моя девочка! И решительная! Отчаянная!

— Прыгнула, потому что ты позвал! — с упрёком отвечаю, вцепившись в поручни никелированной лестницы.

Алекс повисает на этих же поручнях прямо за мной, так что его живот и грудь вплотную прижимаются к моей спине. Его игривое настроение выливается в мальчишеское баловство — он то целует, то покусывает меня за шею и спину, тихонько шепчет на ухо интимные глупости и, рассмешив меня, как ребёнок, хохочет сам. Словно забыл о том, кем теперь является, и, сделав это, вернулся настоящий — такой, каким я узнала его годы назад. И в этом моменте мне и самой хочется быть беззаботной девчонкой, поэтому я, смеясь, уворачиваюсь от его поцелуев и даже умудряюсь растрепать ему мокрые волосы, от чего он становится, наконец, похожим на себя, а не на супермодель с мужского показа.

Я поднимаю глаза и, конечно, вижу, как женская половина нашей милой компании жадно полирует глазами моего полуобнажённого и полностью мокрого супруга, но обдумать это не успеваю, поскольку слышу крик Марка:

— Алекс ныряй обратно! Спасай родственницу! Она упала за борт!

— Не понял?

— Ника прыгнула в воду и, кажется, не умеет плавать. Алекс вытаскивай её поскорее, а то не найдём! — уже более спокойно объясняет Джейкоб.

WOODKID — I Love You (Quintet Version)

Алекс, не успев подняться и бросить в сторону происшествия нахмуренный взгляд, сразу же прыгает обратно, причём технически совершенно иначе, чем сделал это в первый раз.

Поднявшись на борт, я вижу в воде только светлую голову и плечи Марка, Алекса нет. Через мгновение он выныривает и вытаскивает захлёбывающуюся Нику, которая, видимо, пребывая в шоке от своего падения, начинает истерично рыдать Алексу в шею, повиснув на его плечах и обняв бёдрами за талию.

Марк тут же принимается на неё кричать и отдирать от Алекса со словами:

— Николь! Ты утопишь его так! Успокойся уже! Мы тебя сейчас вытащим! Да отцепись же от него!

Но Ника не разжимает рук, пока Алекс действительно не уходит под воду. У меня от страха сводит живот, в ушах шумит, дрожат руки и ноги, но что я могу сделать? Прыгнуть к ним?

К счастью, в этом нет необходимости, потому что через мгновение Алекс снова выныривает с висящей на нём Никой, и я даже успеваю подумать, как же всё-таки хорошо, что он регулярно находит время для спорта и ему теперь хватает сил держать над водой и её, и себя.

Марк помогает, придерживая обоих, и продолжает уговаривать Нику разжать руки. Наконец, Джейкоб тоже прыгает в воду, и вдвоём с Марком они пытаются отлепить Нику от Алекса, а Алекс, как мне кажется, сам в шоке или…

Не сразу, но до меня доходит, что Николь не далее, как вчера, прекрасно плавала в нашем бассейне. Ну, а в данную секунду вплотную прижалась своим практически нагим телом к телу моего мужа, упирается своей большой и мягкой грудью в его грудь, обнимает руками за плечи, а бёдрами за талию.

Как только я понимаю, что всё это падение — инсценировка, тут же прихожу в себя: будучи в сознании, кузина никогда не утопит ни себя, ни миллионера. Трезвость ума тут же подкидывает мысль бросить утопающей спасательный круг, что я и делаю. Несказанно обрадованный этой ощутимой помощи Марк снова пытается оттащить Нику от Алекса, по одной отцепляя от него её руки и стараясь донести до её сознания, что она может воспользоваться кругом и если не сделает этого, то утопит их обоих — Алекса и себя.

Наивный. Никто никого топить не собирается.

В общем, весь этот спектакль длится довольно долго, пока, наконец, Алекс не доплывает до трапа и не отлепляет Нику от себя сам. Он не поднимается на борт вместе с остальными. Не сказав ни слова, мой муж резво уплывает кролем в направлении открытого океана.

Расстроенная и злая на сестру, гениально разыгрывающую на палубе истерику перед Кристен и Анной, укутывающих её в полотенца, я хлебаю отчаянно крупными глотками вино.

Подошедший ко мне Марк задумчиво вопрошает:

— Я вообще не понимаю, как она могла свалиться?! Хорошо, что Алекс был поблизости — сам бы я её не вытащил. Этот парень знает, как делать такие вещи правильно, он же занимался прыжками в воду профессионально и их там обучали всему.

— Она не свалилась, она прыгнула, — внезапно объявляет Джейкоб.

Марк бросает на него полный удивления взгляд, затем я имею возможность увидеть в его глазах процесс озарения догадкой. Он переводит глаза с Джейкоба на всхлипывающую Нику и с чувством изрекает:

— Ну и актриса! Да у неё же просто талантище!

А я думаю о том, что Алекс долго не возвращается со своего заплыва. Он так далеко, что в поднявшихся волнах его даже не видно. Минуты проходят одна за другой, и с каждой нарастает мой страх:

— Марк, что-то долго его нет…

— Он отлично плавает, не переживай.

— Я знаю, как он плавает, но волна поднялась, и ту статью про акулу я тоже видела. Давай подплывём к нему?

— Нет, это может быть опасно, мы можем навредить. Он знает, где мы и вернётся сам.

— Вот же ты упёртый! Джейкоб, давай поворачивай яхту!

— Лера, если он понял игру твоей сестры, ему сейчас нужно время, чтобы побыть одному. Оно ему жизненно необходимо! Пойми, я знаю, о чём говорю! — отвечает мне Джейкоб.

Zayn — Pillow Talk

А я от страха и более насущных проблем даже не вдумываюсь в сказанное, а ведь подумать есть о чём. Вместо этого кричу и зову Алекса с борта и паникой довожу себя до почти истерики. Алекс это слышит или чувствует и очень скоро взмахи его рук рассекают волны в поле моей видимости. Как только он приближается, я обрушиваюсь на него:

— Какого чёрта, Алекс! Ты что творишь?

Он смотрит на меня и виновато улыбается:

— Лер, всё в порядке. Ты же знаешь, я отлично плаваю! Чего ты так испугалась, родная моя?

— Ты уплыл слишком далеко! В океане, а не в бассейне! Смотри, какая волна поднялась, ветер усиливается! — причитаю, изо всех сил стараясь не выглядеть истеричкой.

— Ты сама виновата, — спокойно отвечает по-русски. — Не надо было отказывать мне утром — теперь у меня слишком много лишней энергии!

— Хватит уже! Давай вылезай!

— Я вылезу, только если ты сразу же пойдёшь со мной в спальню!

— Господи, да у вас, у мужчин, только одно на уме! Вылезай давай! Я серьёзно переживаю из-за акулы, не заставляй меня нервничать — молоко пропадёт!

Последняя фраза оказывается крайне веским аргументом для мужа, и он сразу поднимается на яхту, однако по пути улыбается и бурчит:

— У женщин на уме то же самое, что и у мужчин, но есть среди них и досадные исключения!

Хотя он сказал это тихо, Николь всё услышала, и эта неосторожность Алекса в его шутливых намёках снабдила её совсем ненужной информацией.

Находясь долго в холодной воде, Алекс всё-таки переохладился, о чём и сообщил, едва оказавшись на палубе:

— Чёрт, как холодно… Лера, где моя футболка?

— Вот возьми моё полотенце, оно единственное сухое, — предлагает Анна.

— Хочешь, я сделаю тебе чай? — тут же подскакивает Кристен.

— Давай лучше я! А то ты умаялась, ухаживая за мной. Я теперь в порядке, — мгновенно оживает Николь.

Растущее число желающих отогреть моего мужа меня бесит. А ещё больше бесит то, как они игнорируют при этом меня. Однако то, что следует дальше, оставляет всех дам, как и кавалеров, гостюющих на нашей яхте, с буквально открытыми ртами:

— Не надо мне ни чая, ни полотенец! — раздражённо отвечает мой муж.

И совершенно другим голосом — елейно-медовым — добавляет:

— Меня согреет горячий душ и не менее горячие поцелуи любимой женщины!

С этими словами он в миг подскакивает ко мне, подхватывает на руки и, смеясь, несёт внутрь яхты в нашу каюту.

— Вот это правильно! Если надо, я посижу с Лурдес! — кричит нам вдогонку Марк, и остальные приторно хохочут.

Я удаляюсь с поля боя победительницей, не поучаствовав ни в одном сражении. Однако движение моё, скорее даже, свободное плавание на руках любящего мужа — вовсе не триумфальное шествие по головам соперниц — мне не до этого. В голове бьётся только одна мысль: моего дикого зверя, отличающегося непомерным аппетитом, нужно срочно покормить, иначе он взбесится и метнётся искать пропитание сам.

На этот раз я не могу ему отказать, и мы закрываемся в тесном душе, чтобы не разбудить Лурдес. Алекс, перевозбуждённый стрессом, связанным с необходимостью спасать человека, как никогда жадный и нетерпеливый, ласкает меня с таким напором, что мне даже не по себе, но и это не мешает ему добиться своего…

Hammock — Cold Front (Departure Songs)

Всю следующую неделю Алекс работает до поздней ночи и приходит домой даже не к ужину, а скорее уже ко сну. При этом он каждый день меня спрашивает, когда же уедет Николь.

Тот факт, что её нахождение в нашем доме действует на нервы не только мне, но и ему тоже, сделал допустимым в моём понимании акт принудительного выдворения сестры восвояси. Ближе к концу недели я решаюсь с ней поговорить.

Мы вместе пьём кофе на террасе и болтаем на отвлечённые темы, пока, наконец, Николь сама не даёт мне повод:

— Скажи, пожалуйста, я чем-то обидела Алекса?

— Ээм… не думаю, а что такое?

— Мне кажется, он избегает меня.

— Он избегает тебя не потому, что обиделся, а потому, что очень не любит, когда у нас в доме живут чужие люди.

— Разве я чужой человек?

— Для него да.

— Но твоя Кира жила тут со всем своим выводком почти месяц!

— К Кире у него особое отношение — он считает себя многим ей обязанным, и, кроме этого, Алекс обожает детей, всех без исключения.

— Бред.

— Нет, не бред. А ты, Николь, не замечаешь, как люди, к которым ты приехала без приглашения, испытывают дискомфорт.

Её брови взлетают, и в глазах появляется знакомый мне злорадный блеск:

— Я причиняю тебе дискомфорт?

— Николь… я рада видеть тебя, ты — это, своего рода, привет из детства, но всё хорошо в меру. Мы устали от гостей, и как ты сама заметила, недавно у нас была Кира, и твой приезд, это уже тяжело. Нам нужен покой, мы больше любим находиться наедине.

— Не похоже на правду. Я заметила другое: Алекс обожает компании, он, можно сказать, сердце любой вечеринки.

— Алекс любит компании, это правда, но только когда утром их уже и след простыл. А я, как ты знаешь, не люблю тусовки совсем. Поэтому хочу спросить у тебя: а когда ты собираешься домой?

— Ты выгоняешь меня?

— Не совсем. Я как бы намекаю, что не стоит надолго задерживаться. У нас имеется определённый образ жизни, и сейчас не самое подходящее время для долгоиграющих гостей.

— Это ты так считаешь, или и Алекс тоже?

— Алекс не любит, когда в доме живут чужие для него люди, я уже говорила.

— А Эстела?

— Во-первых, Алекс знает её тысячу лет — она была тут и до меня. А во-вторых, Эстела — это необходимость, мне не потянуть в одиночку огромный дом и троих детей.

— Значит, мне нужно достаточно долго пробыть с вами, чтобы перестать быть ему чужой, вот и всё. Твой Алекс скоро привыкнет ко мне, и даже очень будет рад, не сомневайся.

— Николь, тебе пора домой. Я прошу тебя уехать.

— Ничего себе, заявление! А ты не обнаглела сестрица? Может, хватит уже нести всю эту ахинею про образ жизни? Может, ты просто здраво осознала насколько проигрываешь мне и боишься, что твой Алекс не устоит и переметнётся ко мне? А тебе не кажется, Лера, что ты оттяпала себе кусок не по зубам, а? Такому мужику, как Алекс, нужна не такая амёба как ты, а нормальная женщина.

— Если кто и обнаглел, так это ты! Ты в своём уме оскорблять меня в моём же доме?

— Размечталась! Этот дом не твой, а твоего плейбоя! Давно ли ты приручила его? А кем он был до этого? Менял баб по нескольку раз за день, я уже в курсе, и не разыгрывайте из себя пуритан! Он порочненький у тебя, а ты видно хорошей лапши ему на уши навешала, раз он так стелется вокруг тебя. Не боишься, что найдётся женщина, вроде меня, которая откроет ему глаза? А ведь он недаром от меня прячется — знает, на что способен!

У меня от такого напора пропадает дар речи, а в ехидной улыбочке Николь непоколебимая уверенность в себе и своём женском могуществе:

— Чем ты так привязала его к себе? Колись! В этой тайне нет никакого смысла, он всё равно от тебя уйдёт! Тебе же нечем его держать: ты пустая, Лерка, да ты и сама это знаешь! И некрасивая! И холодная! Думаешь, он будет жить с тобой из-за ребёнка? Не надейся! Таких, как он, дети не держат, уж поверь.

— Слушай…

— Это ты слушай! Ты моя сестра, и это, как ни крути, связывает мне руки… в некотором смысле, но не в ущерб моим интересам. У меня есть разумное к тебе предложение, которое решит наши проблемы: давай разделим его?

— Что? Ты совсем рехнулась? Он что, торт, чтобы его делить? Он человек! Живой и ранимый человек, гораздо ранимее, чем ты можешь себе представить! И всё, ты надоела мне! — вскакиваю на ноги. — Собирай вещи и уезжай прямо сейчас: я не намерена терпеть от тебя оскорбления и настолько наглые выходки!

— Обойдёшься.

Николь откидывается на спинку кресла, и я понимаю, в каком дерьме нахожусь. А кузина уже всё просчитала:

— Этот парень будет моим. И выгнать меня из этого дома может только его хозяин — то есть Алекс, а никак не ты. И хочешь, поспорим, что он не выгонит меня? А знаешь почему? Потому что хочет меня, и давно — с того момента как увидел. Он себя знает, потому и прячется. Поэтому я, как человек добрый, предлагаю тебе договориться о полиаморной форме отношений, иначе останешься ни с чем. Ну, максимум, он даст тебе что-нибудь на ребёнка и купит какую-нибудь избушку, а будешь со мной спорить, я сделаю так, что и этого не увидишь.

— Ты точно охренела, Николь… Мало я тебя в детстве била, надо добавить…

— Давай. А я вызову полицию. Ты совсем дурная? Забыла, где находишься? Это Америка, милочка! Здесь за это наказывают! И пока ты будешь размышлять на нарах о своём поведении, я буду спать с твоим мужем, и к тому моменту, как тебя выпустят, он забудет, кто ты и как тебя звать! Так что не тупи, соглашайся на моё великодушное предложение.

— Николь, ты совсем сдурела? Или, может, наркоты какой нанюхалась? Ты что несёшь? Хочешь, чтобы мы расстались врагами? Зачем тебе это? Ты пугаешь меня степенью своей неадекватности! Рассказываешь тут какие-то небылицы, мечты свои необоснованные…

— Ха-ха! Необоснованные! Ну ты и дура! А ты спроси у своего Алекса, где он был сегодня утром после своей пробежки, и сколько финишей было у его партнёрши. Если бы я знала, какой он бог в постели, не стала бы отшивать его в понедельник!

От её дикого хохота у меня шумит в голове.

И прежде, чем я решаю, что сестрица откровенно врёт, перед глазами успевают пронестись болючие, сводящие с ума картины. Алекс, конечно, очень любит секс, но не до такой степени, чтобы самому приставать к моей сестре. Он для этого слишком хорошо воспитан и слишком деликатен. Такую боль, да ещё и так неосторожно он вряд ли мог бы мне причинить.

— Ты переоцениваешь себя, дорогуша. Выметайся вон! — требую.

— Попробуй выгнать меня, и получишь доказательства того, что твои дни в этом доме сочтены.

Я беру телефон, набираю охрану и прошу:

— Ричард, у меня проблемы: моя гостья ведёт себя недопустимым образом, и я бы хотела, чтобы вы проводили её в аэропорт.

— Мне жаль, мэм, но по нашим данным на мониторах наблюдения никаких недопустимых актов в поведении вашей сестры зафиксировано не было. Мы только сегодня утром получили распоряжение от мистера Соболева следить за безопасностью и сопровождать её в Сиэтл, в случае необходимости. Ещё раз сожалею, но выполнить Вашу просьбу не могу.

Мне кажется, меня что-то душит. Это что-то выросло до необъятных размеров из маленького, но зловредного подселенца по имени Ревность.

Николь вынимает из своей сумки кредитку Алекса и машет ею перед моим носом.

Невероятно, он отдал ей свою кредитку. Даже не дубликат с лимитом по расходу, а свою кредитную карту, что означает «покупки любой стоимости». У меня холодеют руки. Сердце чем-то захлёбывается, видимо, кровью. Я в преисподней. Значит, это правда — он спит с ней. Уже.

Hammock — Pathos (Departure Songs)

Остаток пятницы до возвращения мужа проходит для меня как в аду, особенно после того, как Николь, собираясь в Сиэтл, сообщает, что у неё там ужин с Алексом. Стэнтон ждёт её у ворот ровно в пять вечера, и этот факт добивает меня окончательно.

Пребывая на грани истерики и уже не контролируя свои действия, я звоню Алексу:

— Привет.

— Привет, родная! Что-то случилось?

— Почему обязательно случилось?

— Ну, потому что обычно ты звонишь мне очень редко и только по серьёзным поводам.

— Я просто не хочу тебя отвлекать и злить.

— Твой голос и твоё внимание могут меня только радовать, разве ты не знаешь об этом?

— Ладно, забудь. Ты когда домой вернёшься?

— Поздно, у меня встреча.

— С кем?

— Ты не знаешь, это по работе.

— Уверен, что я не знаю эту даму?

— Ну, не уверен точно, возможно вы и встречались где-нибудь на вечеринке. А почему ты спрашиваешь?

— Любопытствую. Ладно, пока.

— Лера, мне не нравится твой тон. Ты в порядке?

— Нет, я не в порядке. Но это не имеет никакого значения, по всей видимости. Ладно, Лурдес капризничает, мне пора. Удачного вечера.

— Лера, я…

Бросаю трубку и отключаю телефон.

У меня бессилие: сижу на полу посреди комнаты и не могу пошевелиться. В состоянии покоя голова всё-таки начинает работать: я задаюсь вопросом, что заставило меня соврать мужу о капризничавшей Лурдес? В то время как дочь мирно сопела в своей коляске, и продолжает это делать до сих пор.

Дом погружён в полную тишину, никого нет: старшие дети всё лето на каникулах у моих родителей, Эстела уехала на неделю к дочери. Вечернее солнце заливает всю кухню, столовую и холл жёлтым уютным светом. Красивый дом, необыкновенный. Просторные, стильные помещения, и каждый уголок в них — эксклюзивная дизайнерская мысль. Но главное не это, а то, что в этих стенах живёт умиротворение. И в этом умиротворении начинают рождаться разумные мысли: пусть и годы назад, так давно, что словно в прошлой жизни, но всё это было построено для меня.

Я начинаю думать, и думать хорошо. В далёком детстве Ника не раз загоняла меня в угол откровенными и действительно пугающими угрозами, вроде того, что я развращала её, и она в подробностях пожалуется об этом маме, что она видела, как я курю или целуюсь с мальчиком, и об этом она тоже сообщит, и ей поверят, ведь у меня уже в секретном месте спрятаны сигареты или презервативы. И всё в таком духе. Но, она будет молчать и даже дружить со мной против Жени, если я, к примеру, подарю ей духи, полученные мною в подарок на восьмое марта от мальчика, который мне нравился в нашем классе. Я ломалась, боясь предстать в чёрном свете перед своими родителями, страшилась безвыходной ситуации, ведь заподозрить в подобной коварности маленькую блондинку Николь ангельской наружности никто бы не посмел. Сестричка была умна не по годам, но весь этот её ум проявлялся только в пакостях.

Я думаю долго и додумываюсь до того, что годы идут, а методы не меняются: Ника разводит меня по старому доброму сценарию с одной лишь целью — сломить мою волю и выиграть время, чтобы задержаться на дольше и получить возможность действительно приблизиться к моему мужу.

Мне становится очевидным, что Николь, понаблюдав за мной и Алексом, быстро вычислила наши слабости: его аномальную сексуальность и мою экзальтированную ревность, которую я всё время прятала глубоко внутри, и которая жила в моей душе, медленно, но верно, пожирая её подобно раковой опухоли. Зная наши уязвимые точки, Николь явно пытается разыграть свой собственный сценарий по получению того, что уже обозначила своей целью.

Меня охватывает ужас: собственными руками я поставила свой брак под угрозу, нагрубив мужу по телефону. Я выглядела неадекватной бешеной стервой, а Ника на их ужине в каком-нибудь ресторане будет верхом воспитанности, мудрости, соблазнительности и остроумия. Она умеет обольщать, в этом у неё талант.

Решаю, что методы хоть и остались вероломными, но я больше не глупый, поддающийся на провокации ребёнок. Включаю телефон, намереваясь позвонить Алексу и попросить его срочно приехать, сочиняя на ходу легенду, что плохо себя чувствую, и мне не с кем оставить Лурдес.

Не успеваю я дождаться, пока заработает телефон, как вдруг слышу громкий хлопок входной двери и быстрые шаги по лестнице.

Это Алекс:

— Лера, что случилось? Господи, ты бледная… Тебе плохо? Что стряслось, говори уже!

Он держит меня руками за плечи, сбивчиво дышит — то ли потому что бежал, то ли потому что весь на нервах, а может, и то и другое, и вглядывается в моё лицо.

— Прости меня за мою выходку… я что-то не в себе… — лепечу, осознавая, что не до конца навела в своей голове порядок, и конечно, сражаясь со слезами.

— Признайся честно, это твоя сестра?

Его вопрос помогает мне немного прийти в чувства:

— С чего ты взял?

— С того, что она та ещё штучка. От неё только и жди неприятностей. Мне неловко просить тебя, но, по-моему, ей давно уже пора домой!

Я не верю своим ушам:

— Алекс…

— Да?

— Зачем ты попросил охранять её?

Алекс на мгновение оторопевает, затем я вижу в его глазах бездну мягкости, сожаления и… понимание:

— Лера, — он обнимает меня, с такой нежностью прижав к сердцу, что мои слёзы вырываются из-под контроля. — Я чувствовал, что она что-нибудь да устроит нам, и попросил не охранять её, а присматривать за ней, так как я ей не доверяю — эта дамочка не вполне адекватна, когда прёт к своей цели. А проблемы нам не нужны. Я попросил возобновить видеонаблюдение во всех помещениях дома, кроме нашей спальни, и не сказал тебе, чтобы не обижать, это ведь твоя сестра, чёрт возьми! Но теперь, когда ты знаешь (кстати, откуда?), не впускай её в нашу спальню ни под каким предлогом. Все её передвижения по дому записываются на видео, думаю, это станет для неё сюрпризом.

— Не станет. Она в курсе.

— Ничего себе! Значит, охрану нужно менять полностью и срочно. А сестру я твою выпровожу завтра же, не обижайся, пожалуйста. Мне не нужна эта проблема в нашем доме.

— Ты правильно поступишь, мне тоже она не нужна.

— Вы, вероятно, здорово поссорились, раз ты так говоришь? Боже, Лера, что это? Ты плачешь?

— Нет, тебе показалось…

— Как показалось, если у тебя слёзы из глаз выкатываются как горошины! Какая сволочь тебя так обидела?

— Я сама себя обидела своей глупостью… и злюсь на отсутствие мозгов.

— Тут дело не в глупости. Во-первых, пока ты кормящая мама, у тебя повышенная эмоциональность из-за гормонов. А во-вторых, такие манипуляторы, как Николь, любят и умеют очень жестоко играть чувствами других людей. И ты знаешь, у неё, похоже, в этом талант.

— Вы общались?

— И не раз. Ты думаешь, почему я прихожу так поздно? Она умудряется достать меня везде, и чешет такое, что я просто диву даюсь. Но я таких как она встречал и не раз, прекрасно знаю эти методы. Они гениальны, но только до тех пор, пока их не раскусили. Я дурак, что позволил ситуации зайти так далеко: раз ты отключила телефон, она здорово над тобой поработала. Я прав?

— Прав.

— Посмотри на меня.

Поднимаю голову и получаю долгий, невыразимо осмысленный поцелуй, полный любви и тепла. Мудрый Алекс вложил в него всю свою энергию, чувства, эмоции. И я, как зависшая интернет-страница, обновляюсь и начинаю функционировать в обычном режиме.

— Легче? — мягко спрашивает Алекс, оторвавшись, наконец, от меня, но не разжимая объятий.

— Намного! Но после того как ты открыл эту дверь, всё и так встало на свои места…

— Лера! Не верь никому и никогда, верь только своему сердцу и помни о том, что я тебе обещал: я никогда тебя не обижу! Никогда, никак и ничем! Помни это, пожалуйста, всегда, и всегда говори со мной прежде, чем впадать в панику. Ладно?

— Ладно.

— Что Лурдес так плачет?

— Чувствует, наверное, что я на нервах…

— О, Господи…Ты кормила её уже? — вынимает дочь из коляски и прижимает к себе.

— Да, но она не сосёт.

— Успокойся, всё хорошо. Сейчас я сделаю нам чай, и ты снова попробуй её покормить, а я укачаю, идёт?

— Идёт.

— И не переживай, проблему твоей кузины я решу быстро и с минимальными потерями. Кстати, куда она поехала?

— А ты не знаешь?

— Нет. Стэнтон отрапортовал только о том, что его вызвали, а куда направляется, не знал.

— Ну, мне она сказала, что ужинает с тобой.

Алекс поднимает бровь, веселясь:

— Вот это номер! А почему я не в курсе?

— Ты у меня спрашиваешь?

— Ты из-за этого что ли так разозлилась? — морщит лоб.

— Нет, не из-за этого. И лучше не спрашивай. Мне стыдно, что позволила себя вывести на эти глупые эмоции.

— Хорошо, не буду. Пойдём на кухню. Побудь со мной, пока я чай буду заваривать.

— Ладно. Ты ужинал? — спрашиваю по пути.

— Нет, не успел. Ужин с партнёром перенёс на понедельник. Это была не очень важная встреча, так что не переживай.

— Я и не переживаю. У тебя и так слишком много денег.

— Не у меня, а у нас, во-первых, а во-вторых, я работаю не из-за денег. Хотя в последнее время и из-за них тоже. Ты, наверное, права. Давай в следующем году, когда Лурдес подрастёт, я выгадаю окно побольше, и мы махнём куда-нибудь в Европу летом? Что скажешь?

— Скажу, что это было бы здорово! — настроение моё поднимается.

Алекс тоже умело манипулирует чувствами и эмоциями других людей, но делает это всегда только во благо, а ни в коем случае не во вред. Остаток вечера мы проводим вдвоём в мягком расслабляющем свете свечей, поедая доставленный из ресторана ужин и планируя, куда поедем, и что будем смотреть в Европе в следующем году. Потом Алекс рассказывает, какие проекты задумал на предстоящий год, и что ему для этого нужно. Когда Лурдес, наконец, засыпает достаточно крепко, мы вместе принимаем душ и долго занимаемся любовью. В конце этого сумасшедшего дня я засыпаю, будучи совершенно счастливой и расслабленной в объятиях любимого мужчины, который мастерски залечил рану, нанесённую «доброй» кузиной.

Hammock — Awakened, He Heard Only Silence (Departure Songs)

В субботу утром Николь долго не выходит из своей комнаты, и мы с Алексом наслаждаемся друг другом уже при свете дня: после утреннего сеанса любви переходим к совместному классу йоги с инструктором, затем совместный душ и снова любовь.

К моменту появления Николь, заспанной и явно перебравшей накануне вечером, мы с Алексом, как дети, резвимся в бассейне, целуясь и гоняясь друг за другом.

Взгляд сестры не выражает ничего, кроме мыслей о болеутоляющем, ну или хочет таким казаться. Я сразу вылезаю из воды, не желая провоцировать её зависть, а Алекс остаётся плавать.

В июле на нашей вообще-то кремовой, но на таком ярком солнце практически белой террасе можно ослепнуть. Однако ни отсутствие солнечных очков и шляпы, ни головная боль не способны остановить идущую к своей цели Николь.

Алекс плавает в бассейне с дельфиньей грацией, его мощные руки разрезают бирюзовую воду взмахами, чередуя брас, баттерфляй и кроль всякий раз, как он заходит на новый круг. Его смуглая спина, почти наполовину разрисованная иссиня-чёрным рисунком татуировки, мокрая и сверкающая на солнце, не могла бы оставить равнодушным ни одно женское существо. Зрелище буквально сшибает с ног, терзая нестерпимым желанием заполучить близость, испытать восторг тактильного контакта, исследовать каждый изгиб ладонями, обласкать поцелуями.

Именно это всё и написано на лице моей двоюродной сестры Николь. И в этот момент я даже не сержусь на неё и не ревную, потому что знаю: эти чувства и мысли неподвластны контролю. Нельзя просто сказать себе: «Не смей хотеть, не смей желать!». Алекс, несомненно, принадлежит к числу тех редких людей, сексуальность которых настолько обезоруживает, что запретить своим глазам смотреть практически невозможно.

Муж просил меня оставить его с Николь наедине, когда та появится, поэтому я направляюсь на кухню варить кофе, но, само собой, не перестаю наблюдать за происходящим на террасе.

Подтянувшись на мраморном борту и игнорируя, как обычно, лестницу, Алекс вылезает из бассейна. Его мокрые волосы, полностью заглаженные водой назад, стекают по шее и спине вместе с излишками воды. Сестра неспешно, но уверенно направляется к нему, раскуривая тонкую дамскую сигарету, и, очевидно, что-то говорит. Алекс тянется к плетёному креслу-шару за полотенцем, вытирает лицо, и когда поворачивается вновь, выглядит довольно раздосадованным, судя по сжатым губам и нахмуренным бровям.

У меня аж пятки печёт — так хочется знать, чем же она его взбесила. И я поддаюсь искушению: несусь наверх на балкон нашей спальни. Видел бы меня кто в этот момент, припавшую к мраморному полу грудью, ведь борта террасы стеклянные, и спрятаться невозможно, лишилась бы я всякой репутации навечно.

— Меня не интересует то, что ты можешь мне предложить, — слышу ровный, спокойный голос Алекса, причём именно ту его версию, которой он обычно ломает партнёров на переговорах. — Скажи-ка мне, Николь, у тебя фамилия есть?

— Бакалова.

— А по батюшке как? — голос его становится чуть мягче.

— Олеговна.

Далее его же голос, но снова строгий и сухой на английском:

— Хелен, извини, что беспокою в твой выходной, но мне срочно нужен авиабилет Сиэтл — Новосибирск, на имя Бакаловой Николь Олеговны. Да, ближайший. Будь добра.

— Ты выгоняешь меня?

— Смотри на это, как на подарок: я дарю тебе билет.

— За что?

— Видишь ли, вчера вечером я обнаружил любимую женщину расстроенной. Этого было достаточно, чтобы ответ на вопрос: «А стоит ли Николь оставаться у нас далее?» внезапно стал отрицательным, — его тон вновь ровный, сухой, жёсткий.

Я лежу и думаю, что никогда бы не хотела работать под началом босса, общающегося со своими подчинёнными в подобной манере: слишком много давления, ощущаешь себя ничтожной букашкой в поле действия его воли.

— И ты выгонишь меня из-за того, что твоя истеричная жена наболтала обо мне?

— Не хочу тебя разочаровывать, но Лера мне ничего не говорила. За то время, что мы живём вместе, я никогда не видел её такой подавленной, а кроме тебя обидеть её так сильно было просто некому.

— Алекс, ты сейчас совершаешь ошибку. Очень большую. Тебе нужна ЖЕНЩИНА: жаркая, сексуальная, красивая, такая, которая могла бы насытить тебя, баловать твоё красивое тело, утолять твои потребности изысканно, опытно, щедро, дарить самые разнообразные ласки, любить тебя горячо и с самоотдачей, так, чтобы ты забыл обо всех проблемах, чтобы мир вокруг тебя раскрасился яркими, живыми красками, чтобы ты ощутил вкус жизни и вкус настоящей женщины! А Лера — это жалкое подобие женского существа, у неё кроме пола и способности рожать от женщины больше ничего и нет! От неё веет холодом как от трупа на кладбище!

Алекс слишком долго молчит, не отвечает, и мне становится холодно. Как на кладбище. Неужели её слова его задели? Зародили в сознании идею переоценки меня, наших отношений и нашей жизни? Всё также лёжа, я закрываю глаза и вдавливаю пальцы в виски, сожалея, что оставила мужа с Николь наедине. Вдруг слышу:

— Почему ты смеёшься, Алекс?

— Потому что мне смешно выслушивать весь этот бред.

— Алекс, ты рассуждаешь, как зомби. Тебе нужно тепло, я вижу это, ощущаю кожей! И ты постоянно хочешь секса, всё время о нём думаешь, и это тоже видно и понятно всем! Всем, кроме твоего эксклюзивного выбора — холодной, как айсберг, Леры!

— Посмотри на меня внимательно и скажи, похож ли я на человека, у которого мало опыта?

— А что, много?

— Более чем. И поверь, это не то, чем можно гордиться. И раз уж мы затронули эту тему, будь добра, не пытайся соблазнить меня своей наготой: к сожалению, я давным-давно перестал реагировать на обнажённые женские прелести. Ты стараешься напрасно.

— На что же ты реагируешь?

— На чувства и эмоции, свои и того, кто мне дорог. Только это.

Через время снова голос Алекса на английском:

— Да, Хелен. Само собой, прямого нет. Через Франкфурт или Вену, потом Москва? Окей. Николь, выбирай Франкфурт или Вена?

— Я не хочу уезжать!

— Хелен, какой ближайший? Бери его. Спасибо. Николь, твой самолёт вылетает сегодня в десять вечера, летишь с двумя пересадками через Вену и Москву. Стэнтон отвезёт тебя в аэропорт. И да, верни мою кредитку, будь любезна. И скажи, тебя родители не учили, что брать чужие вещи, особенно деньги, это уголовно наказуемое преступление?

— Кристен сказала, ты даёшь карты всем друзьям. По-твоему, я менее достойна, чем все остальные?

— Ключевая здесь мысль «я даю». Не припомню, чтобы этот жест доброй воли я обращал на тебя.

— Твоя карта лежала на столе в кухне, и я решила, что ты оставил её для меня… из-за того, что Кристен мне наговорила. Извини, сейчас верну и скину потраченные деньги на твой счёт.

— Не утруждайся. Считай потраченное Лериным подарком. А я дарю тебе билет домой и прошу больше никогда здесь не появляться.

— Алекс, послушай… не торопись. Я могу дать тебе очень многое, гораздо больше того, что есть у тебя сейчас, — голос Николь дрожит. — Я могу так вскружить тебе голову, что ты будешь сходить с ума от страсти и взрываться эмоциями во время нашего умопомрачительного секса! Я могу любить тебя так, как не способен никто! И во мне достаточно огня, чтобы разжечь в твоей душе такой пожар, что тебе будут завидовать все вокруг. Я очарую всех твоих друзей и возможных партнёров, ты будешь гордиться мной и поднимешься так высоко, как никто и никогда. Мы оба с тобой горячие, темпераментные и незаурядные. Я — тот, кто тебе нужен, достоин тебя, кто соответствует тебе и твоему образу жизни. Я, но не Лера! Понимаешь? У вас нет ничего общего, она топит тебя, разве ты не чувствуешь сам? И между нами уже давно есть влечение, этого не заметит только слепой! Сознайся! Скажи мне, пожалуйста, только честно, ты хочешь меня?

На этот раз, Алекс отвечает ей сразу:

— Николь, я уже тебе говорил: моя личная жизнь, а особенно её интимная составляющая, это не та область, в которую тебе стоит соваться, а тем более пытаться обсуждать со мной. Это верх бестактности, ты не находишь?

— Просто признайся откровенно, и я уеду! Ты хочешь меня?

— Тебе нужен честный и прямой ответ?

— Конечно!

— Не хочу.

— Я не верю. Любому здоровому мужчине нужно разнообразие, а такому, как ты и подавно.

Алекс глубоко вздыхает, потом тихо, так, что я едва могу расслышать, отвечает:

— В своё время я наелся этого разнообразия до тошноты. До сих пор блевать тянет.

Чуть позже добавляет:

— И знаешь, если даже предположить, что я хотел бы, то это было бы ничего не стоящее желание.

— В смысле?

— В смысле, что я просто, как и любой самец, ещё не метил тебя, как самку. И моё сомнительное желание развернуть тебя и трахнуть, просто чтобы отметиться, а потом благополучно забыть о твоём существовании, ничто в сравнении с моим же желанием беречь свою семью и чувства моей женщины. Понимаешь? Это то, что важно.

— Понимаю.

— Скажи, зачем такая умная и красивая женщина, как ты, ведёт себя настолько глупо? Зачем ты устроила весь этот цирк? Зачем обидела Леру, да ещё так сильно?

— Алекс! — голос Николь срывается, она рыдает бурно и искренне. — Прости меня, я наделала ошибок, но я правда, я…

— Молчи! Лучше молчи! — резко и со злостью обрывает её.

— Нет! Ты должен, ты обязан знать! Да, я люблю тебя! С первой же секунды, как увидела! Я хочу тебя… не только как самца, а как… друга, партнёра, мужчину!

— Николь, меня это не интересует и не трогает: это твои сердечные тайны, и пусть они остаются твоими.

— Я не могу выкинуть тебя из головы! Как ты этого не понимаешь?

Ты невероятный, Алекс! У меня очень много поклонников, и среди них есть во всех смыслах сильные мужчины, но такого как ты больше нет в природе! Ты слишком красив, чтобы можно было так легко забыть тебя… но внешностью ты только притягиваешь, порабощаешь же своим умом, характером, жестами, поступками, своей манерой улыбаться и говорить, голосом, душой и сердцем, наконец! Я хочу к тебе прикасаться! Я хочу прижаться к твоей груди и услышать ещё хотя бы раз, как бьётся твоё сердце!

— Николь, остановись, ты делаешь себе только хуже.

— Что, скажи, что мне сделать, чтобы достучаться до тебя?

— Ничего. Ничто не способно меня тронуть ни твои соблазнительные жесты, ни твои откровенные слова. Не унижайся, собери остатки гордости и уезжай.

— Ответь на один последний вопрос…

— Спрашивай. Последний вопрос, и ты идёшь собирать свои вещи.

— Скажи, чем она так тебя зацепила?

— Сердцем.

— Это ничего не значащий ответ. Ты нечестен.

— Ещё как честен. Я ответил тебе совершенно искренне, и ничего не пряча: Лера — это любовь с юности, с первого взгляда, когда не задаёшь вопросов и не ищешь рациональности. Когда выбирает не разум, а сердце, и ты веришь ему. Моя жизнь, вся моя грёбаная последующая жизнь, только раз за разом доказывала верность этого выбора. Моя семья с Лерой — это самое большое счастье, какое только может быть у человека, и я, признаться, уже на него не рассчитывал, но мне неожиданно повезло. В чём-то повезло, а что-то далось с кровью и мясом, и с такой болью, какая тебе и не снилась. И вот скажи, зная всё это, стал бы я рисковать тем, что мне настолько дорого, ради «разнообразия»?

— Нет.

— Иди, собирайся. Удачного перелёта.

Вот так быстро и виртуозно Алекс решил мою проблему по имени Николь. Я впервые в жизни слышала, а потом ещё и видела, как плачет двоюродная сестра. Нет, я не ликовала, я думала о том, как же в жизни всё относительно и непредсказуемо. Неоднозначно.

Глава 24. Оксюморон

Hammock — Artificial Paradises (Departure Songs)

Я никогда не доверяла женщинам, а особенно тому, что они говорят. По этой причине сообщение Кристен на нашей первой совместной вылазке о том, что Алекс любвеобилен, меня огорчило, но не затронуло глубоко. Женщины, а особенно отвергнутые (что уж греха таить, ни за что не поверю, что к Алексу она испытывала только дружеские чувства, это в принципе абсурдно), склонны преувеличивать некоторые вещи или же представлять их в выгодном для себя свете. Кристен, несомненно, принадлежала к отряду интриганок подвида стервозных, и именно это давало мне надежду, что ситуация не так и плоха на самом деле.

Так было до тех пор, пока системность поступления сообщений того же характера из самых различных источников не достигла критической точки. По большей части это были вечеринки, светские рауты, приёмы, аукционы, вернисажи и фестивали, где мы должны были появляться не столько по собственному желанию, сколько по долгу службы Алекса своему детищу, которое к тому моменту постепенно перерождалось в холдинг гигантских размеров. На таких вечеринках меня часто представляли различным леди и джентльменам, а требования этикета вынуждали всенепременно перекинуться парой слов. Среди традиционных обсуждений погоды и нарядов с досадной частотой попадались прямые выпады в мой адрес.

Типичный разговор неизменно начинался с одной и той же фразы:

— Oh Gosh, he seems to be really (so deeply) into you![10]

Вот это «into you» я даже не знаю, как точно перевести на русский. Это и не «влюблён в тебя», и не «запал на тебя», и даже не «одержим тобой». Это что-то вроде «он пустил в тебя корни», так что ты владеешь им сегодня, сейчас. И дальше, в зависимости от того, как настроен был собеседник к разговору в целом и моей персоне в частности, добавлялось следующее:

— That's cool!

— Strange!

— Unexpected!

— It sucks![11]

Затем всегда, независимо от возраста, воспитания и благосостояния, в той или иной форме деликатности доставлялась одна и та же мысль:

— Ты ведь знаешь, что в его постели перебывало полгорода?

На что я, по обыкновению, отвечала:

— Да, конечно, и меня это заводит!

С юмором, но не без боли.

Иногда я смотрела на его красивое лицо, мальчишески непокорные волосы, мягкие и даже нежные черты, влекущие, всегда светло-розовые, будто чистые и никем не тронутые губы, которые скорее ассоциировались с целомудренностью, но никак не с распущенностью, извращённостью, растлённостью, и меня всякий раз страшила мысль, что человека рядом с собой я, по большому счёту, не знаю.

А что, в самом деле, мне было известно о нём? Только то, что рассказывали другие люди, и хорошо, если это была Мария. Марк знал очень многое, если вообще не всё, но был нем, как рыба. Несмотря на свою напускную шумность и балагурность, даже несерьёзность, тайны хранить он умел.

Осознание того, что Алекс переспал с огромным числом женщин, всё чаще заполняло моё предательское воображение картинами его близости с другими, многими, и это причиняло боль и вызывало отвращение. Мне нужна была помощь, какой-нибудь факт в его оправдание, что-нибудь, что помогло бы защититься от разъедающей душу ревности, и, конечно, дать это лекарство мог только сам Алекс.

Однажды я не вытерпела, и, наблюдая за ним, лежащим в нашей постели с планшетом в руках, сосредоточенным на графиках колебаний курсов его акций, заметила:

— Когда ты звал меня замуж, ты не признался, как много женщин было в твоей жизни.

Ресницы его нервно дрогнули, быстрый взгляд искоса коснулся моего бедра и вновь вернулся в состояние деловой сосредоточенности. И совершенно спокойно мой муж мне ответил:

— Когда я сделал тебе предложение в первый раз, ситуация была намного лучше и ровнее. Но ты тогда не согласилась, и я рассчитываю, что это даёт мне повод надеяться на снисхождение. В любом случае, если бы ты спросила меня, сожалею ли я об этом, я бы ответил, что да и очень. Но лучше бы ты поставила свой вопрос так: занимался ли ты любовью до меня? Тогда я совершенно искренне ответил бы, что ты у меня первая и единственная. Ты ведь знаешь разницу, не так ли?

— Наверное, да.

Стало ли мне легче? Не знаю. Алекс не из тех, кто станет врать или выкручиваться в своё оправдание. То, что он мне сказал, действительно может быть только правдой и больше ничем. Он занимался любовью только со мной, разве этого недостаточно? А то, что его тело было достоянием чуть ли не общественности, как и его интимность, неужели имеет какое-либо значение?

Будем откровенны — имеет, и ещё какое. Но что парадоксально, чем сильнее я это понимала, тем глубже погружалась в чувство к нему, более похожее на зависимость, нежели на то, что называют любовью.

Его хотели все. Все, без исключения. И это действительно добавляло ему своеобразного шарма, делая ещё более желанным, нежели он был сам по себе, со своей внешностью и душой.

* * *

У Алекса становилось всё больше работы. Однажды я стала свидетелем одной из его деловых бесед, из которой выяснила, что он перерос строительный бизнес, потому что речь шла о покупке нефтяной компании в России. Потом выяснилось, что таких компаний у него много и по всему свету, и не только нефтяных.

И я сказала ему тогда:

— Что же ты, больше не занят любимым делом?

Он ответил:

— Деньги сами под ноги плывут, глупо не нагнуться и не поднять их. Это всего лишь деньги. Тебе это неприятно?

— Раньше ты был особенным, одухотворённым юношескими мечтами, идеями, и твоя жизнь и работа текли в этом русле. А теперь ты стал, как все — просто делец.

Настанет момент, когда мне станет стыдно за эти слова. Но в тот день Алекс не сказал мне ни слова — он просто делал своё дело.

Когда наступило время очередного скрининга, за результатами мне пришлось ехать одной, поскольку Алекс был слишком уж занят своей работой. На этот раз, я, к счастью, не была беременна, а Алекс болен. Но Тони не хотел отпускать меня, заявив:

— Есть разговор.

— Я вся во внимании.

— Валерия, ты никогда не задумывалась о том, что твой муж слишком уж легко и быстро вылечился от рака, прямо как по волшебству?

— Быстро? Легко? Ты ничего не путаешь, Тони?

— Поверь моему опыту, именно быстро и именно легко!

— Ну, допустим.

— А о причинах ты когда-нибудь размышляла?

— Какое это имеет значение?

— Громадное.

— Я думаю, причина в его эмоциональном состоянии.

— Причина в его голове — это я как врач тебе заявляю. У него крепкое, здоровое тело, и болезнь, которую вы так легко победили, родилась не в его теле, а в его душе. Ты вылечила ему душу, и болезнь отступила, заболеет его душа снова — вернётся и болезнь. Пока у вас всё хорошо, можешь не волноваться так сильно — он не заболеет.

— Это понятно, но меня, честно говоря, удивляет твоё внимание к просто одному из многочисленных пациентов вашей больницы.

— Ты сильно ошибаешься на этот счёт: Алекс не только мой пациент, но и мой партнёр.

— В каком смысле?

— В том смысле, что он оплачивает лечение тем людям, у кого нет страховки и времени ждать, пока фонды подготовят нужные документы, справки, отчёты и тому подобное. Иногда болезнь развивается так быстро, что нельзя терять ни недели, а бюрократические проволочки могут занять месяцы. В этих случаях платит всегда Алекс, и делает это уже многие годы. И не только в нашей больнице. Когда-то он помогал только детям, но с ростом его доходов растут и наши возможности. Ты не представляешь себе, сколько жизней он спас, и эти люди не имеют ни малейшего представления о том, кто им помог. Я преклоняюсь перед этим человеком и хочу, чтобы он жил сам и помогал другим как можно дольше.

Ошарашенная, я выдаю первую же свою мысль:

— Если ты так им дорожишь, что же дал врача, который едва его не угробил?

— Это была чудовищная ошибка и наши внутренние коллизии, кулуарные бои, так сказать. Слава Богу, ты оказалась неподалёку, — подмигивает, примирительно улыбаясь.

— Да уж. Чего только мне это стоило…

Алекс не переставал удивлять: зарабатывает гениально, тратит милосердно. Может он святой?

Нет, не святой. И особенно для меня.

К тому моменту, спокойной и счастливой жизни у меня оставался всего год.

Конец второй книги серии «Моногамия»

Примечания

1

Что она сказала?

2

Она сказала, что не так давно его лёгкие не могли дышать, и ей приходилось молиться о каждом его вдохе, а теперь, кажется, ничто не способно навредить ему, даже этот дым.

3

О Боже, это же Алекс! Алекс Соболев!

4

Чёрт, он идёт сюда!

5

О, Господи!

6

Он красивый! О, Господи, он такой сладкий! Он, действительно, такой красивый…

7

А вы Валерия, я полагаю?

8

А Наталья, кажется, русское имя?

9

Да, Вы правы, я русская.

10

О Боже, он, кажется, серьёзно запал на тебя!

11

— Это круто!

— Это странно!

— Это неожиданно!

— Это отстой!

Content

Виктория Мальцева
Моногамия
Книга 2. Муж

Глава 1. Мужские решения

Глава 2. Перемены или точка отсчёта № 2

Глава 3. Начало нового

Глава 4. Party

Глава 5. Крепость

Глава 6. Обманутые ожидания

Глава 7. Особенная

Глава 8. Уверенность

Глава 9. Я всё скажу тебе в моих песнях

Глава 10. Ла Пуш

Глава 11. Сейшелы

Глава 12. Шутка

Глава 13. Мерседес

Глава 14. Незапланированные уроки

Глава 15. Гармония

Глава 16. Счастье

Глава 17. Близость

Глава 18. Сюрприз

Глава 19. Наталья

Глава 20. Анна

Глава 21. Родители

Глава 22. Николь

Глава 23. Свобода

Глава 24. Оксюморон

Примечания