Опиум. За мгновения до…

Виктория Мальцева

Пролог

Мои ноги и шея затекли, в желудке отчаянно крякает голод, безумно мучает жажда и желание посетить уборную.

Я сижу в шкафу. Это ниша в стене, закрытая двумя деревянными створками на роликах и предназначенная для хранения хлама, не поместившегося во все остальные чуланы в доме. Над моей головой висят страшные на вид тряпки, бывшие в далёком прошлом жёлтой и голубой и, очевидно, оставленные сушиться после уборки. Перевёрнутое пластиковое ведро служит мне троном, но даже при таких удобствах ноги уже немеют, спину ломит, а руки чешутся.

Руки чешутся мстить. Мой план прост, но коварен: деревянная лестница, покрытая толстым слоем лака и скользкая до безобразия — собственная костлявая задница уже не раз пересчитала её ступеньки. Сложность проекта заключается в том, что ОН — сильнее, поэтому вся надежда на элемент неожиданности.

Сегодня я твёрдо намерена проявить насилие в его адрес, воздать кару за содеянное, и самое страшное — выглядеть смешной и бестолковой, если ничего не выйдет. Я прямо вижу его смех, прищур и руки, придерживающие надорванный свирепым хохотом живот.

Сволочь, он будто чувствует подвох, будто знает, что я в засаде, и не идёт. Какого чёрта можно делать так долго внизу?

Может, это придурок Рон к нему явился, или овечка Молли с соседней улицы? Я даже не знаю, кто из них хуже: дружок с препарированным мозгом или шлюшка-подружка.

Они… целуются! С закрытыми глазами! Прижимаются губами, как взрослые, и даже открывают рты, чтобы обменяться слюной и кариесом. Меня мучает только один вопрос: ну неужели же не противно? Очевидно, нет, потому что в последнее время мой крысобрат не на шутку увлёкся этим делом. Если так и дальше пойдёт, они и сексом займутся! Идиоты.

Выдержка трещит по швам, мою двенадцатилетнюю душу терзают десятки желаний, большее из которых — жажда в более интересном времяпрепровождении, нежели засада в шкафу, а меньшее — потребность бросить что-нибудь съестное в уже отчаявшийся желудок.

Я на грани дезертирства и вынуждена призвать память, дабы подбросить дров в пламя ненависти: ехидная рожа этого скунса — раз; мои дорогие куклы, полыхающие в его адском костре — два; дыра в любимом платье — три; тысячи гадостей и мерзостей, извергнутые его никогда не мытым ртом — четыре; ну и чёртова Молли — тренажёр для слюнявых поцелуев — пять. Пожалуй, достаточно, хотя можно было бы продолжать до бесконечности.

Моя рука методично чешет зудящие от нервозности ноги, как вдруг, наконец, я слышу долгожданные шаги по лестнице вверх: мне даже не нужно проверять, брат ли это — так шустро, с грохотом перепрыгивая ступени, носится только он один.

Моё тело — атлет на старте, моё внимание — пик сосредоточенности. Теперь самое главное выбрать верный момент.

Как только голова лузера появляется в поле моего ограниченного щелью зрения, я одним резким движением раздвигаю двери и бросаюсь вперёд.

Неожиданность — она такая неожиданность. Дамиен успевает увидеть и осознать, но предпринимать меры по самозащите уже поздно: я со всей доступной мощью врезаюсь в него. От удара мне настолько больно, что на мгновение темнеет в глазах, и только слух доносит до сознания глухие удары падающего мальчишеского тела о скользкое дерево лестницы.

Инерция оказывается неучтённым побочным эффектом, и я обнаруживаю себя на одной из нижних ступеней первого пролёта. Руку саднит, лоб вещает болью о столкновении с чем-то твёрже Дамиена, в ногах, в районе коленей, подозрительная по силе боль, и тишина в доме.

Полнейшая, гробовая тишина.

Я долго тру ушибленные во время падения места и пытаюсь собраться с мыслями. Самое странное то, что Дамиен не спешит с ругательствами и ответным насилием. Не сразу, но мой взгляд всё же замечает его неподвижное тело на полу холла, метрах в двух от последней ступеньки лестницы. Он лежит лицом вниз, смешно изогнув руки и ноги.

Но мне не до веселья: подозреваю, что отмороженный брат прикидывается потерявшим сознание, чтобы заставить меня приблизиться, и ответит со всей своей неординарной жестокостью. Надо отметить, до этого момента он не избивал меня путём прямого рукоприкладства, только косвенно, в виде неудачно запущенного мяча, чашки, вилки, ложки, тряпки для вытирания школьной доски или пола, что тоже подходяще. Но сегодня, я знаю, особенный день. Сегодня он попытается меня убить, прикончить, как того кривого котёнка, которого они с Роном хоронили в саду. Ублюдки.

Когда мои глаза замечают лужу крови на тёмном дубовом полу, кровожадная в своей мести амазонка резко превращается в перепуганного до чёртиков ребёнка.

Первое, что я делаю — это бросаюсь к брату и начинаю истошно орать его имя, но Дамиен не отвечает. Я тормошу его плечо и, кажется, даже выдаю словесное позволение меня ударить, но он не двигается и никак не проявляет заинтересованности. И только тогда, наконец, мои мозги рисуют зловещее 911. Я звоню им, говорю, что брат упал с лестницы и не дышит (хотя не проверяла), что на полу много его крови, и что меня сильно тошнит и вот-вот вырвет. И это происходит почти сразу же.

Следующее, что я делаю — это звонок отчиму:

— Дэвид… кажется, я убила твоего сына…

Глава 1. Аэропорт

Шесть лет спустя.

Ben Howard — Time Is Dancing

Michael Kiwanuka — Cold Little Heart

Под моими ногами чёрный резиновый пол шлюза, соединяющего трансокеанический авиалайнер с современным аэропортом Ванкувера.

Сквозь стыки конструкции прорывается прохладный воздух, и мне даже кажется, я могу уловить в нём запах хвои, морскую соль, свежесть заснеженных горных вершин, окружающих мегаполис.

В незнакомом аэропорту сразу теряюсь, но пока меня несёт поток людей, ставших за долгие часы перелёта уже не чужими, я говорю себе, что всё идёт по плану, я не потеряюсь, не забреду «не туда», и уж точно не улечу в неизвестном направлении.

Лабиринты коридоров, досмотр документов и каменные лица офицеров вынимают из пыльных закромов памяти кадры фильма «Терминал», резвое воображение тут же рисует картины моей жизни в этом бесконечном здании, и я улыбаюсь собственной глупости.

В огромном стеклянном зале, открывающем панораму на взлётное поле и тёмные воды залива, меня останавливает внезапный шок от увиденного: лилово-розовое предзакатное небо, бесконечная водная гладь — невероятное, потрясающее, сказочно красивое зрелище!

Я не впервые в этом городе: когда-то, много лет назад, мне даже довелось в нём жить, но память не сохранила ни лиц, ни городских красот: это место прочно ассоциируется в сознании с ненавистью. Такой жгучей, что иногда мне самой становится страшно от её силы и упорства.

Дамиен…

Сын нового мужа моей матери. Мой ровесник, оторвыш, почти всю жизнь росший без матери, агрессивный психопат и полный придурок. Те дни, что я провела в ЕГО доме, ибо это был именно ЕГО дом, стали моим кошмаром наяву, забыть который я не смогу до самой старости.

Канадский офицер внимательно рассматривает моё лицо, и я считаю своим долгом скривить физиономию в припадочной улыбке.

Темнокожий серьёзный блюститель иммиграционного порядка поднимает брови и обречённо вздыхает: на фото у меня волосы зелёного цвета, а в реальности — каштановые.

А что делать? Разве я виновата, что паспортным процедурам пришлось попасть на эпоху экспериментов? Я и оранжевой была, и синей, и розовой. А бритой мне понравилось быть больше всего.

Сейчас я — как все, и это — дань не то, чтобы обществу, а, скорее, матери, которую я не уважаю, местами презираю, но всё равно бесконечно люблю.

Мой зеленоволосый паспорт получает грубый штамп и невнятную фразу:

— Добро пожаловать в Канаду!

У карусели с чемоданами долго жду свой предмет багажа и уже начинаю беспокоиться, как вдруг слышу диалог своих бывших попутчиков:

— О! Да мы прибыли на 40 минут раньше!

— Серьёзно?

— Ну конечно! Смотри, по расписанию в 19:30, а сейчас только 18:50…

— Может быть время неверное?

Ищу глазами часы с местным временем: действительно, 18:50. Вот чёрт, ещё и ждать придётся.

Мать должна забрать меня из аэропорта в восемь вечера, и главное, о чём я прошу Провидение в данную минуту — чтобы она не прихватила своего муженька.

Дэвид, на самом деле, наверное, даже неплох. Не могу сказать, что у меня есть основания и поводы за что-либо на него обижаться, ненавидеть, злиться, и так далее, просто парню не повезло — он не мог мне понравиться даже в теории, потому что слишком быстро явился на замену моему отцу.

А отца я любила.

Отец был частью меня, моей жизни, моего мировоззрения. Моей силы, моей воли, моей мудрости. Он был половиной моего мира.

«40 минут кайфа!!!» — внезапная мысль. И план уже готов: журнал со знаменитостями, уютный столик у окна с видом на всё ещё тонущий в лиловом зареве залив и самый большой стакан латте из Старбакса. С сиропом. Можно даже кленовым.

Обложки журналов вызывают во мне дебаты: новый парень Дженнифер Энистон или подробности жизни королевской четы? Может, оба? Нет, мир страдает от перепотребления — нужно ограничивать свои желания.

Внезапный лёгкий толчок в плечо заставляет резко взглянуть на стоящего рядом. Это парень. Темноволосый. Сосредоточенный. В руках журнал с красным сверкающим авто на фоне петляющего горного серпантина.

«Боже! Как предсказуемо!» — мысль. «Боже! Как предсказуемо!» — мысль.

Он раскрывает журнал на странице с оглавлением и, нахмурившись, ищет нужную ему рубрику.

Губы…

Его губы — это всё, что я вижу.

Они красивы. Нет, не так: они притягательны. Даже в профиль, изгиб бледно-малиновых линий влечёт своей мужественностью и нежностью одновременно. Мой взгляд, словно намертво, приклеен к ним суперклеем, и только мозг успевает дать голове команду отвернуться и не разглядывать так явно незнакомца, как вдруг он поворачивается в мою сторону, и наши глаза встречаются.

На мгновение мы прикованы друг к другу этим неожиданным, непредвиденным столкновением, оба в состоянии, более похожем на лёгкий шок, нежели на неловкость или разумное желание сблизиться. Я отворачиваюсь первой.

И уже за столиком Старбакса внезапно понимаю, что не купила журнал. Забыла. Словно провалилась, выпала из реальности, позабыв всё, что имело значение до этого.

Возвращаюсь к киоску, хватаю первый попавшийся журнал, и им оказывается Дженнифер, что в целом неплохо, но я ловлю себя на том, что мои глаза шарят по залу в поисках незнакомца.

Какого цвета были его глаза? Не помню. Как выглядело его лицо, в чём он был одет? Не помню.

Только губы и взгляд: умный, глубокий и… дерзкий?

Долго разглядываю соблазны в витрине. Брауни или тирамису? Тирамису или брауни? Или и то, и другое?

Я давно изобрела собственный способ отказывать себе в излишествах: если долго сомневаться с выбором, быстро перегораешь, и покупка или желание её совершить уже не кажутся такими уж значительными.

Вздыхаю и возвращаюсь за свой столик. Плюхаюсь на стул, тоскливо разглядывая кафе, и вдруг вижу… ЕГО!

Тот самый ОН сидит, свободно откинувшись на мягкой спинке диванчика, за соседним столиком, прямо напротив меня. И читает журнал. Перед ним бутылка с водой, высокий стакан с фирменной маркировкой «Старбакс» и четверть лимона на чёрном блюдечке.

Оторвавшись от увлекательного разглядывания авто класса люкс, незнакомец с сексуальными губами, плотно сжатыми в данный момент, переливает воду из бутылки в стакан и выжимает в неё сок лимона.

А я не могу оторвать глаз от каждого его действия, шевеления, даже манера держать голову чуть склонённой набок и бросать короткие взгляды вдаль на залив мне нравятся. У парня довольно длинная чуть вьющаяся чёлка, но пострижен он коротко в стиле «too cool for school», что заставляет меня улыбнуться: очередной Нарцисс! Сколько таких я видела за свою не такую уж и длинную жизнь? Немало.

Природа или родители наградили меня некоторой привлекательностью, не говорю красотой, потому что эта категория обладает известной долей субъективности. Проще говоря, я из тех девиц, у которых «всё на месте и в полном порядке». Неожиданно мой сосед по Старбаксу поднимает глаза и ловит с поличным за разглядыванием его персоны. Мне кажется, я в буквальном смысле слышу щелчок закрывшегося замка в тот миг, когда наши взгляды встречаются.

Мгновения, растянувшиеся в минуты, мы сидим напротив, в каких-то четырёх-пяти метрах друг от друга, и смотрим в упор. Они тёмные, его глаза, карие, наверное. Мои тоже карие, но как-то иначе — оттенок другой. Я хочу оторваться от его взгляда, но не могу. Чёртов замок…

Незнакомец совершает небольшое движение головой, чуть склоняя её, словно заставляет себя разорвать наш контакт, но не отпускает меня до последнего. Чувствую себя выигравшей негласное состязание и замечаю на его лице нечто, отдалённо напоминающее улыбку — чуть подтянутый краешек рта.

Отвожу свои глаза, обнаружив при этом, что нервно вспотела, а щёки горят красным пожаром.

Ну надо же… Я ведь никогда не относилась к числу краснеющих скромниц! Хотя и слишком опытной меня не назовёшь…

Долго рассматриваю Дженнифер в модном сарафане на обложке. Я бы купила себе такой же. Да мне вообще нравится её стиль. И волосы. Надо перевернуть страницу, чтобы выглядеть убедительней.

Искоса подглядываю за соседом: он снова занят своим журналом, но его глаза то и дело отрываются от своего первоначального занятия, чтобы взглянуть… на меня!

Вновь краснею и прячусь за журналом. Если не видеть его — будет легче бороться со своей слабостью и противостоять соблазну. Но чёрт! Этот молодчик с чувственными губами не пирожное… И какие альтернативы? Их ведь нет?

Отсутствие дилеммы заканчивается полным поражением: я опускаю журнал, ожидаемо сталкиваюсь всё с теми же внимательными глазами, но мой сосед с сексуальными губами и ещё более сексуальным взглядом теперь улыбается!

Мне!

Вот же чёрт! Кажется, я тоже улыбаюсь!

Ему…

Фигура китайской барменши, внезапно возникшей у моего одинокого столика, заставляет меня вздрогнуть: в её руках чёрное квадратное блюдо, а на нём брауни! — От него! — кивает в сторону моего незнакомца, по-китайски широко улыбаясь, и подаёт тарелку, удерживая её обеими руками, что так приятно…

Щедрость: + 20

Ум: + 50

Вы играете в видеоигры? Я — нет! Ну ладно, признаюсь: иногда это случается. Очень редко, когда искренне устану от перманентного самосовершенствования. Почему я об этом вспомнила именно сейчас? Да потому, что любое начало чувств напоминает мне прохождение квеста: набери 1000 очков и перейди на следующий уровень.

Моя физиономия улыбается ещё шире! Нет, не оттого, что мне подарили брауни, а потому, что рядом с блюдом лежит записка. На плотной кофейного цвета салфетке Старбакса ясным, чётким, аккуратным почерком написано следующее:

«Встречаешь или уезжаешь?»

Выуживаю из своего рюкзака фиолетовый карандаш и старательно, как можно более красиво вывожу каждую букву:

«Ни то, и ни другое:)»

Китаянка забирает записку и относит красавчику, так же вручая обеими руками. От её широкой улыбки МОЕМУ незнакомцу меня сдавливает странное чувство. Пакостное такое. Неприятное.

Барменша ждёт, пока парень нацарапает свой ответ, затем удаляется с его кредиткой, оставив двадцатку наличными на столе нетронутой. Надо же! Чаевые не взяла за свои любезные услуги, и мои зубы начинают поскрипывать.

Пока мы переглядываемся, всё так же улыбаясь друг другу, я всерьёз обдумываю мысль пересесть за его столик. Потому что китаянке с рябиновой помадой на пухлых губах он тоже улыбался!

Я вообще долго размышляла в последнее время и для себя решила, что в случайном сексе нет никакого вреда. И аморальности тоже нет — это как сбегать в Макдональдс, если не можешь отобедать в ресторане.

Китайская физиономия вновь у моего стола. Опять с чёрной квадратной тарелкой: на этот раз тирамису…

И до меня, наконец, доходит: он наблюдал за мной! Улыбка растягивает мою недовольную до этого мину, я благодарю барменшу и принимаю наш салфеточный диалог:

«Пойдёшь на свидание?»

Вывожу ответ:

«А вдруг ты маньяк, и аэропорт — твоё место охоты?».

Получив салфетку обратно, незнакомец улыбается ещё шире и, сверкнув своими тёмными глазами в мой адрес, вновь что-то пишет.

На третьей чёрной тарелке я получаю стакан с коктейлем и мороженое.

«Это — мой любимый десерт. Рекомендую!»

А ниже круглыми цифрами словно напечатан номер телефона. И подпись мелко:

«Если набрать эту последовательность цифр в сотовом, можно найти свою удачу. Попробуй, вдруг сработает?»

Поднимаю глаза и обнаруживаю, что моего нового друга по переписке нет… Сдуло его. Словно и не было этого диалога, а всё только приснилось мне. Трогаю краешек чёрной тарелки с тирамису — проверяю свою вменяемость: нет, всё-таки был этот чудак с пирожными, сидел напротив, улыбался, смотрел в глаза и дарил лакомства.

Глава 2. Происки Провидения

Происходит только то, что должно происходить. Все начинается вовремя. И заканчивается тоже.

Ф.М. Достоевский

Alseyda Lullaby

Стою в зале прибытия и жду мать около получаса. Плановое время моего прилёта уже давно осталось в прошлом, всех, кого должны были встретить — встретили, и только я жду в гордом одиночестве, подпирая стеклянный декоративный бортик второго этажа. Из этой точки идеально просматриваются и лестница, и эскалатор: я не могла её пропустить, не могла! А если бы и пропустила, должна же она вернуться за мной!

Спустя минут десять начинаю волноваться и ещё через десять серьёзно нервничать. В итоге не выдерживаю и, злющая, спускаюсь вниз, мысленно выговаривая матери всё, что о ней думаю, о нашей жизни и вообще…

На улице, прямо за стеклянной дверью центрального входа стоят люди, и один из них — мой сбежавший незнакомец. Увидев меня, он улыбается и опускает голову, ненадолго разорвав наши взгляды — явно флиртует. Мы вновь играем в гляделки, но совсем недолго: мой кавалер часто поглядывает на часы — явно куда-то торопится.

Наконец он отрывает свой божественный (и тут я не вру и даже не преувеличиваю) зад от металлических перил и приближается ко мне красивым уверенным шагом, как раз таким, каким ходят знающие себе цену Нарциссы:

— Привет… — мило улыбается, глядя с обаятельным прищуром.

А я в шоке от самой себя, потому что его голос… его голос заставляет меня, МЕНЯ — непробиваемую Еву, дрожать!

— Привет, — отвечаю и тут же возвращаю его же вопрос, — встречаешь или улетаешь?

— Встречаю! — гордо вскидывает брови. — А ты?

— А меня должны встретить, — заливаю его своей самой обаятельной улыбкой.

Я помню о Макдональдсе. Говорят, чизбургеры в Европе вкуснее американских. Может, дело в ингредиентах? Ну там, выросла корова или бычок на лугах Прованса или на ферме Техаса?

Незнакомец смотрит на мои губы… О чёрт, выражение его лица сложно описать, могу только констатировать: ему явно срочно нужно в Макдональдс! Товарищ выглядит так, будто его не кормили вечность, и теперь, выбирая блюда, он, с голодухи, готов заказать всё меню!

Мне неловко, и я смущаюсь, а когда это происходит, у меня обычно случается словесный выброс. Вот как сейчас, например:

— Меня мама должна встретить. Обычно рейсы задерживают, а мне как всегда «повезло»: мой прилетел раньше почти на час, поэтому я тут давненько зависаю! Хе-хе! — натянуто посмеиваюсь и наблюдаю за выражением лица моего потенциального партнёра.

Мне очень нравится этот самоуверенный кадр. Первый секс должен быть если не с «прынцем», то уж, по крайней мере, с кем-то особенным.

— Я в перелётах вторые сутки, — заявляю ему, — лечу из Австралии, и знаешь, эти пересадки… кажется, сейчас ноги отвалятся, и открутится голова! Ха-ха…

Он не смеётся. Вместо этого неожиданно нагло и нахмурившись оценивает все мои 160 сантиметров своим изменившимся до неузнаваемости взглядом.

Я чувствую, что ляпнула что-то не то, но пока мой мозг лихорадочно обдумывает, что бы это могло быть, я получаю вопрос, который является совершенно нормальным в ситуациях, подобных нашей, но задают его обычно уж точно не ледяным как Южный полюс тоном:

— Как тебя зовут?

Обычно я не сообщаю незнакомцам своё имя, ну, или вру, например, что звать меня Ингрид или Амалией, красиво же да?

— Ева, — отвечаю, словно под гипнозом.

И вот теперь его лицо становится бледным. Как саван мертвеца. С серым оттенком. Он снова сощуривается, но былой улыбки нет и следа, вместо неё его губы сжаты почти добела в одну линию.

Внезапно я узнаю и прищур, и этот излом на губах. И ямочку на левой щеке.

Чёёёёёёрт…

Вот до любого бы уже, наверное, дошло, но только не до меня!

Не могу поверить!

Я не хочу в это верить!

— Дамиен?

Он не отвечает. Неудивительно: челюсти сковало так, будто это стальной капкан, а не человеческий рот.

У меня шок. У него шок. У нас обоих шок.

Мы не узнали друг друга. Мы оба не признали в повзрослевших телах заклятого врага.

«Не на жизнь, а насмерть!» — обещали друг другу в детстве ненавидеть и мстить до самого конца. До последнего вздоха! Как самураи. Или Чингачгуки.

Незнакомец… Дамиен спокойно поднимает мой чемодан, хотя последний на колёсиках и оснащён удобной ручкой, да и размер у него ручной клади:

— Машина на втором уровне парковки, — сообщает ровным голосом.

— А… где мама? — бегу за ним, не оставаться же в аэропорту чужого города.

— Занята.

— Занята.

Одно слово. Тоном, полностью лишённым каких-либо эмоций. Не то, чтобы мне нужны были его эмоции, да какого чёрта вообще?!

Это же Дамиен! Придурочный на всю голову сводный брат!

Но, думаю, если мама прислала его за мной, он должен же был поумнеть, измениться в лучшую сторону, так сказать. Не могла же родная мать подвергнуть своё собственное дитя опасности?!

Я переживаю о своём чемодане. Скорее всего, он швырнёт его в багажник со всей дури. Да, именно это он и сделает. Теперь ясно, зачем так резво схватился за предмет моего багажа. Вообще-то, мне наплевать, но у меня там… объективы! Ну не влезло всё в ручную кладь!

Пока я собираюсь с духом, чтобы попросить братца быть деликатнее с моими вещами, мы приближаемся к машине.

У меня отвисает челюсть: чёрная, красивая, маленькая, похожая на спорткар. С лошадью сзади. Мустанг, кажется. Таким обычно рисуют две белые полосы на капоте.

Я ж говорю — Нарцисс.

Ну надо же, гад! Как флиртовать научился! Я ведь почти попалась! Ну, или… попалась.

Дамиен открывает малюсенький багажник и аккуратно втискивает в него мой чемодан. Мне не о чем было беспокоиться: видно же, он с этой тачки каждую пылинку сдувает.

Я бы предпочла заднее сидение: чем дальше от НЕГО, тем безопаснее. Но у машины всего две двери, и я понятия не имею, как отодвинуть сидение, чтобы пролезть назад.

Поэтому усаживаюсь рядом. Пристёгиваюсь.

Дамиен всё с тем же каменным лицом заводит машину и выруливает с парковки. Мы подъезжаем к шлагбауму, и в тот момент, когда «несостоявшееся свидание» тянется к аппарату оплаты за парковку, мои глаза скользят по линии его затылка, шеи к плечам… И я отворачиваюсь. Потому что незадолго до этого разглядывала его пальцы и выпирающие вены на кисти руки, управляющей рычагом переключения скоростей. Мне не нравится этот мой взгляд: мы ведь уже выяснили, что парень — Дамиен. Грёбаный Дамиен!

Дорога до моего нового дома занимает ровно 40 минут. Я засекала. Город по обеим сторонам хайвея был красивым. Наверное. Но я его не видела.

За всё время дороги домой ни один из нас не произнёс ни слова. Не знаю, о чём думал он (наверное, о дороге), но я пыталась вспомнить детали своего отъезда. Родители были вынуждены развести нас по разным углам, поскольку мы оба нарушили все допустимые и недопустимые границы. Перешагнули все до единого разумные пределы. Но вышло так, что финальный аккорд оказался за мной: я спустила сводного брата с лестницы.

И он упал. Сильно. И неудачно: было много крови, Дамиен сломал руку, разбил голову, получил сотрясение и… лишился сознания.

Через неделю мать отправила меня в Австралию к Агате — матери моего отца и моей родной бабушке, а Дамиена я так и не увидела — его долго не выпускали из госпиталя.

Сейчас не могу толком вспомнить, что именно он делал такого, что я так сильно его ненавидела, но помню, что доводил меня до зубовного скрежета, до желания вырвать все волосы на его голове.

Одно из самых ярких воспоминаний — кукла Вуду. Я мастерила её долго, старательно шила, рисовала лицо. А потом с чувством вонзала иглу в то самое место, где у живого Дамиена должно было быть, по моему разумению, сердце — прямо посередине груди. Только теперь осознаю, что всё время промахивалась — ведь сердце расположено гораздо левее.

Может быть, поэтому он и не убился тогда насмерть?

Глава 3. Семья

Мы останавливаемся у дома, который я не узнаю. Место вроде бы то же — Вестминстер, долина реки Фрайзера, но дом — другой! Он стал раза в два, если не в три, больше, однозначно красивее и современнее. Зелёный фасад в европейском стиле выгодно отличается на фоне типичных прямоугольных коробок, построенных, к тому же, из картона. Но больше всего мне нравятся балкончики и террасы, украшенные цветущими ярко красными и белыми геранями.

В окнах первого этажа горит свет, и сквозь большое панорамное стекло я вижу хлопочущую на кухне мать и Дэвида.

Дамиен вынимает мой чемодан из багажника и так же, не ставя на колёсики, относит в дом.

Плетусь за ним, сдержанно обнимаюсь с матерью, приветствую отчима. Всё быстро и без лишних сантиментов — чем быстрее переживу, тем лучше.

Мой чемодан демонстративно плюхается на плиточный пол кухни, хрустя конструкцией и содержимым (ну вот я знала же, знала!), и Дамиен ставит точку в вынужденной/вымученной, очевидно, миссии:

— Done! (Готово!)

«Год!» — повторяю сама себе. «Один только год продержаться, и буду свободна!».

Свобода! Как заманчиво, как сладко это слово! Пусть начнётся нелёгкая общажная студенческая жизнь, неустанная зубрёжка и стресс из-за не вовремя сданных проектов, но она навсегда избавит от необходимости делать вид, что мне известно значение слова «семья».

— Мам?

— Да?

— А почему ОН меня встречал? — решаюсь на вопрос, как только Дамиен исчезает в недрах этого огромного теперь дома.

— Нам нужно серьёзно поговорить, Ева.

Затем с улыбкой:

— После ужина!

Вскоре Дамиен спускается, и я замечаю, что он переодет в секси плейбоя. Подходит к одному из двух холодильников, заглядывает в него и, спустя короткое время, уже стоит с упаковкой натёртого сыра, уплетая его в скоростном режиме.

— Дамиен! Ужин! — восклицает мать.

Дамиен смотрит на неё, как всегда, исподлобья. Как бы она ни старалась ему угодить, а делала моя мать всегда именно это, мне очевидно, что пасынок воспринимает её в тех же понятиях и категориях, как и я своего отчима. То есть никак. Как пустое место. Как временный персонаж в непредсказуемой ленте жизни.

Мать всегда из кожи вон лезла, желая стать идеальной женой новому мужу и безупречной матерью не своему сыну. Я считаю это самым настоящим предательством. Это как отречься от Бога и продать душу дьяволу. Переступить через собственного ребёнка и облизывать чужого, лишь бы угодить желанному мужику. Прогнуться под обстоятельства.

Дамиен уехал, не дожидаясь ужина. Собственно, он много и не потерял: креветки с соусом — полуфабрикат из Костко — и картофельное пюре.

— Мам! У нас есть семейные альбомы? — спрашиваю после чая и односложных ответов на односложные вопросы Дэвида о перелёте.

— Есть. А что это ты вдруг заинтересовалась? — и во взгляде усмешка.

— Захотелось взглянуть на себя в детстве, — отвечаю, не моргнув.

— Или на Дамиена?

И я краснею. Чёртовы предательские щёки.

— Зачем он мне нужен, мам?

— Он изменился, правда? — с гордостью.

И мне эта гордость не то, что неприятна, у меня, кажется, шею свело, от вида материнских восторженных глаз.

— Возмужал! Такой крепкий стал, красивый! Учится хорошо, драться совсем перестал!

— Да уж! — не выдерживает Дэвид. — Конечно, перестал!

— Ну, по крайней мере, совсем не то, что раньше было. Теперь он взрослый и мудрый, научился контролировать себя, сдерживаться. Ну а то, что морду набил тому парню…

— Брэндону! — подсказывает отчим с возмущением.

— Да, Брэндону, так тот сам виноват! Нарвался!

— Брэндон как раз за честь сестры заступился!

— Да какая там честь, Дэвид! Они ж дети ещё: сошлись — разбежались! В этом возрасте у них у всех так, что ж Дамиену жениться что ли на ней нужно было?

— Если взял на себя обязательства за девушку — отвечай!

Дэвид либо не в духе, либо с Дамиеном у них, как у двух самцов на одной территории — имеются разногласия. Но в целом мне нравится то, что говорит отчим.

— Ерунда это всё! — не унимается мать. — Дамиен всё правильно делает. Молодец он у нас.

Мне аж тошно. Вот прямо вывернуло бы.

— Так что там с моими фотками?

— Посмотри под телевизором в тумбочке — там должны быть и твои и Дамиена.

Семейный фотоархив находится почти сразу, и только я собираюсь уединиться, как мать выхватывает альбом Дамиена из моих рук:

— Давай вместе посмотрим, я сто лет уже их не видела! — восклицает.

Надо сказать, братец действительно очень сильно изменился. Обычно люди легко узнаваемы, пусть и вырастают почти в два раза, но Дамиен совсем не похож на себя в детстве. На фото он — мальчишка с дерзким плутовским взглядом и соответствующей ухмылкой, сейчас — мужчина. И хотя мне неприятно это признавать, взгляд у него умный и гораздо более глубокий, чем можно было бы ожидать.

Но если рассуждать по совести — и меня ведь теперь не узнаешь. На фото я — девочка с распущенными каштановыми волосами, частично беззубая и настолько худая, что подвздошные кости и ключицы не просто выпирают, а выглядят анатомическим пособием. А в глазах — Вселенская Ненависть.

Фото было сделано Дэвидом всего за пару недель до «того случая» и моего отъезда. Это был пикник в Роки-парке: мы вчетвером и ещё несколько семей на зелёной поляне. Дэвид сфотографировал нас в тот момент, когда вся компания детей играла в волейбол, и я чётко помню, как это пресмыкающееся с вечной грязью под ногтями по имени Дамиен почти всё время «случайно» попадало в меня. Ага, ему было двенадцать, как и мне, и метнуть мяч он мог уже очень сильно. Настолько, что у меня болел живот, ноги, руки, да всё вообще. Братик дважды норовил попасть в мою, только начавшую расти, грудь, но я успевала прикрыться, совершенно уже наплевав на счёт очков.

Его сокомандники ржали, как кони, а мои ругали меня, пока не выгнали. Да! Я не очень хороший игрок в волейбол. И бейсбол. И сокер. Да я вообще терпеть не могу эти тупые обезьяньи развлечения, лучше книжку почитать. Такое фото в альбоме тоже есть: я сижу, скрючившись, на красном складном стуле. У него ещё надпись на спинке была Canada и кленовый лист посередине — до сих пор помню.

А ещё помню, как подвыпившие взрослые пекли кукурузу, и кто-то, уж не знаю, нарочно ли, поручил Дамиену отнести початок мне, сидящей всё на том же красном стуле у воды. Помню, что разворачивать фольгу не хотелось, но я всё же рискнула. Дура. В ней была моя сладкая кукуруза в сливовом масле и черви. Дождевые.

Я тоже в долгу не осталась. Когда вся компания детей полезла ловить крабов на мелководье, Дамиен вызвался расставлять ловушки в камнях и разулся. Дурак. Кроссовки его так и не нашлись, хоть мама и пытала меня, и угрожала. Назвала тогда же несносной девчонкой, отравляющей жизнь — это я хорошо запомнила. Очень хорошо.

— Ева, — обращается ко мне мать со вздохом, — мы уже говорили с Дамиеном, а теперь я хочу попросить и тебя: примите друг друга по-человечески. Нет никакого смысла в вашей вражде. Вы — одна семья, а это на всю жизнь. Если не можете дружить, то хотя бы постарайтесь не быть друг другу врагами!

Дэвид откладывает один из альбомов в сторону и также принимается промывать мои мозги:

— Вы оба выросли, стали взрослыми людьми. Оба умные, красивые, успешные.

«Это в каком месте я-то успешная, интересно?» — думаю. А Дэвид продолжает:

— Ева, мы с мамой очень страдали от того, что тебе пришлось жить все последние годы вдали от нас. Это неправильно! — тут он делает паузу, чтобы справиться с собственными нахлынувшими эмоциями. — Это несправедливо ко всем нам! Я думаю, что в этом году, последнем, когда Вы оба живёте с родителями — у вас ещё есть шанс всё изменить. Для нас с мамой это очень важно, но и вы должны понять, что семья — это любовь, понимание и поддержка. Мы с матерью любим друг друга и хотим, чтобы и между вами, детьми, не было вражды. Мечтаем видеть вас в родительском доме и после того, как оба вылетите из гнезда!

— Поэтому мы оба тебя просим: Ева, будь благоразумной! Постарайтесь оба понять, что вы — семья! — встревает мама.

Тяжело припомнить, с чего всё это началось, но насколько я могу судить, теперь уже как взрослый человек, посеял вражду между нами Дэвид. Всему виной оказалась мамина любимая чашка с голубыми розами. Ничего не было необычного в той чашке, кроме того, что она единственная уцелела из прабабушкиного китайского сервиза. Ну и маме именно из неё удобнее всего было пить её любимый инглиш брекфаст.

Разбила её я, но Дэвид, через секунду влетевший на кухню, почему-то решил, что это сотворил Дамиен. Неделя без видеоигр, телевизора и прогулок с друзьями — таким было суровое наказание без вины виноватого. Помню, как сильно удивил меня Дамиен, ни разу не возмутившийся и не объявивший реальное положение вещей. А мне было девять лет, и я обожала наблюдать за людьми, попавшими в «ситуацию»: в столь юном возрасте меня интересовала стратегия поведения каждого отдельно взятого индивидуума и его реакции на раздражители. А ещё Дамиен не признавал меня, игнорировал и смеялся со всеми своими друзьями, и этот маленький триумф был сладким на вкус и совсем не оставлял горечи, не звенел в ушах противным словом «подлость».

Глава 4. Организационные моменты

Утром, спускаясь по деревянной лестнице, обитой прямоугольными кусками бежевого ковролина, слышу перебранку на повышенных тонах:

— Да, но какого чёрта делать это должен именно я?! Опять ваши идиотские стратегии? Так будьте добры, принимайте в расчёт не только свои желания!

— Дамиен! — я никогда ещё не слышала, чтобы Дэвид был настолько резким и громким. — Мы уже сотню раз обсуждали с тобой этот вопрос! Мы с Энни семья и точка! И вы, дети, примите это уже, наконец, и прекратите нас мучить!

— Хотите жить — живите! Мне до вас дела нет! Но в моей машине есть только одно место, и обычно его занимает моя Мелания! Я не вижу ни одной веской причины менять свои привычки и правила!

Моя Мелания… Звучит так, будто он жениться собрался! Козёл. Забавно будет, если эта его Мелания случайно найдёт нашу салфетку из Старбакса.

Да, я выбросила её, но потом спасла и сохранила. Не знаю, зачем!

Не знаю…

— Дамиен, пожалуйста, не обижайся! Конечно, мы что-нибудь придумаем, и наши просьбы никак не должны мешать вашим с Мел отношениям! Она такая замечательная девочка у тебя! — это мягкий голос матери. — Просто для нас с отцом очень важно, чтобы вы с Евой нашли, наконец, общий язык. И поэтому мы стараемся, как можем, вас сблизить.

— Не вижу в этом необходимости. Лично мне это не нужно, как и услуги извозчика не входят в мои обязанности, ясно вам? Будете давить — сниму квартиру, потому что жить в этом доме с каждым днём все невыносимее! — выплёвывает и ставит точку нервным хлопком двери.

За завтраком в кухне царит тяжёлая тишина. Каждый из оставшихся членов «семьи» лихорадочно ищет собственный способ притвориться занятым, чтобы не нужно было говорить.

Наконец, Дэвид сдаётся первым:

— Ева, после обеда я свободен, заберу тебя из школы, нам нужно решить один вопрос.

— Какой?

— Вопрос твоей мобильности.

— Проездной купишь?

— Зачем же проездной? Выберем машину. Подходящую, — улыбается.

— Спасибо, не нужно.

— Как раз очень нужно: школа от нас далеко, да и остановка автобусная тоже не близко. Хорошо, если ты днём передвигаешься, а что, если ночью? Опасно!

— Разве Ванкувер не один из самых безопасных городов на планете?

— Любой город только относительно безопасен, Ева. Риски есть всегда, и мой долг как твоего… — Дэвид внезапно умолкает, не сумев найти подходящее слово.

— Моего кого? — уточняю.

И он, наконец, находится:

— Сейчас я — в некотором роде, твой родитель и несу за тебя полную ответственность.

Ага, прародитель, блин.

— Я освобождаю тебя от всякой ответственности, Дэвид. Не насилуй себя, не взваливай на свои плечи чужой груз! Не стоит!

Он расстроен. Огорчён даже. И мне на мгновение становится стыдно и жаль своих слов.

Ну а как же ты хотел Дэвид? Ты пришёл на замену моему отцу спустя сколько? Два месяца? Или, может быть, это случилось гораааздо раньше? За год до его смерти? За два?

Моя мать вечно моталась в этот город, насколько я помню, и только когда отец заболел, её отъезды стали редкими, но никогда не прекращались совсем.

Дэвид, скорее всего, хороший человек, и, возможно даже, великолепный муж для моей матери, но для меня он всегда будет оставаться чужаком, подлым интервентом. А мать — предательницей.

— Дэвид! Но ты ведь не дал денег Дамиену в своё время, ты их одолжил ему! — мать силится придать своему тону максимум мягкости и спокойствия.

— Дамиен — парень, это совсем другая история, — отвечает Дэвид, не отрывая глаз от газеты.

Мать набирает воздух в лёгкие и, наверное, чётко считав ненависть в моих глазах, задерживает дыхание, запустив весь свой мыслительный потенциал на полную мощность, дабы найти именно те правильные слова, которые не вызовут шквал моего негодования в её адрес:

— Дэвид, — обращается к мужу, а смотрит на меня, — такой шаг может посеять новое зерно раздора между ними. Несправедливость — самая частая причина во взаимной нелюбви детей друг к другу!

Дэвид поднимает на неё глаза, и он явно удивлён:

— Серьёзно?

— Абсолютно. Именно это столько раз подчёркивал семейный консультант на наших сеансах…

— А вы консультируетесь? — не выдерживаю и даже не пытаюсь скрыть иронию в своём тоне.

— Только по проблемам воспитания! Мы не смогли достигнуть понимания, когда вы были детьми, и теперь, имея последний шанс, мы с Дэвидом решили не рисковать и заручиться поддержкой специалиста, но, как видишь, отец…

— Дэвид мне не отец! — взрываюсь и даже вскакиваю со стула.

И чётко вижу, как жёстко хлестнули мои слова самого Дэвида. Мне даже показалось, что под линзами его очков блеснули неожиданной влагой глаза.

Я не хотела его обижать, но какого чёрта? Какой он мне отец? Когда был им? Зачем он мне? Для чего?

И я бы никогда! Вы слышите меня? Никогда бы не приехала в этот идиотский лягушачий город по своей воле! Ни-ко-гда!

Глава 5. Первый день в школе

Только в столовой становится очевидным, что сегодня я — единственная, кто явился в школу в платье — все остальные девушки в джинсах, тёмных леггинсах или спортивных трикотажных штанах.

Дамиен развалился на металлическом стуле за одним из столиков в компании других парней и девушек. Все они, включая моего так называемого брата, смотрят на меня, и у большинства похабные мысли отпечатаны на тупых мордах, изображающих ухмылки. Я отворачиваюсь и спустя пару секунд слышу «благородное» лошадиное ржание.

Неприятно. Я не привыкла к подобному: обычно молодые люди смотрят на меня совершенно иначе, и если смеются, то исключительно стараясь МЕНЯ рассмешить. Мне абсолютно очевидно, что Дамиен уже «поработал», настроив одноклассников против меня, включая даже парней.

Сажусь за один из свободных столиков и, наслаждаясь одиночеством, свободным пространством и относительной тишиной, неспешно уминаю свой зелёный салат.

Забавно, но мои глаза, куда бы я их ни приткнула, так или иначе, возвращаются к Дамиену. Конечно, я не узнала его не потому, что он вырос и возмужал — черты лица ведь остались прежними. Дамиен стал другим внутри: взрослым, разумным, спокойным. Там, в уютном кафе аэропорта на меня смотрел мужчина, и узнать в этом взгляде докучливого мальчишку было практически невозможно.

Когда попадаешь в новую школу в двенадцатом классе, ты обречён быть изгоем, если не до самого конца, то первые месяцы точно. Но мне повезло: у меня сразу же нашёлся проводник в социум — Либби.

На большой обеденный перерыв, именуемый ланч-брэйком, в канадской школе отведено аж 40 минут. За это время я успеваю съесть свой ланч, исследовать глазами столовую, определив кто с кем общается, дружит, встречается, и познакомиться со светловолосой Либби.

Если говорить откровенно, Либби фактически навязала мне своё общество, усевшись рядом, вопреки моим недовольным взглядам. Не то, чтобы я была глупа и не осознавала пользу и роль друзей в любом новом месте, меня скорее насторожила и оттолкнула её наглость. Но очень скоро Либби удалось всерьёз меня заинтересовать:

— Смотри, вон Дамиен. Видишь?

— Вижу.

— Этот… самый-самый из всех! — томно закатывает глаза. — В него половина школы влюблена, а другая половина мечтает числиться в друзьях. Жёсткий, но справедливый. Он ещё с девятого класса в лидеры выбился, а в одиннадцатом, когда впервые на своём Мустанге выиграл гонку у Ролли корейца, так вообще… самым популярным стал. Красавчик… да и просто классный он. Только бабу себе выбрал сучьей породы.

— Да?!

Одно слово в знак интереса, и моя собеседница уже готова выложить всю подноготную братца.

— Да! Мелания — итальянка-полукровка, балерина и танцовщица. Сука редкостная: увидишь, сама поймёшь.

— Не думаю, что мне это интересно.

— Поверь, когда эта звезда появится, не заметить её ты не сможешь.

— И давно Дамиен с ней?

— О! А ты шустрая, я смотрю. Уже и имя его запомнила! — смеётся. — Советую расслабиться, потому что, как я уже говорила, желающих рой, и хоть ты и симпатичная, но сучку эту… не потянешь, — констатирует, оценивающе прищёлкнув языком. — Без обид: у них там серьёзно всё вроде, он ночует у неё, и всё такое.

— Серьёзно? — и я — само безразличие. — А что? Родители её итальянские не против? Проповедуют свободные нравы?

— Из родителей у неё только отец, но и того вечно дома нет — вот они и отрываются вместе с братом. Вечеринки без конца, правда, только для избранных, секс, травка, бывает и погорячее. Но Дамиен, говорят, только курит. Умный он, этого не отнять.

— А разве балерины не соблюдают диету? Режим?

— Да какая она балерина! Так, понты одни. На шесте этой балерине место. Танцует она где-то, но несерьёзно, больше для удовольствия и имиджа.

Я вопросов больше не задаю, но Либби не унимается:

— Дамиен в вопросах любви всегда был неприступным, осторожным. С девчонками встречался, но так… — приторно лыбится, — никому ничего не обещал. Ну, обычное дело — им же всем поголовно только секс сейчас подавай. Но эта только появилась в школе полгода назад, как они тут же спелись. Она сразу его выделила, рядом села, мило так улыбалась, за плечи обнимала, в глаза ему заглядывала.

Не выдерживаю — хмыкаю, посмеиваясь.

— Да, тошнило всех! — соглашается новоявленная подруга. — Кроме самого Дамиена.

Либби бросает очередной долгий взгляд на Дамиена, и я легко считываю в нём почти слепое обожание.

— И Роузи она выжила по щелчку своих пальцев, — добавляет.

— Роузи?

— Да, была такая. Ничего особенного в целом, но красотка. Чуть на тебя, кстати, похожа. Дам потрахивал её иногда, а она рисовала себе вечное будущее рядом с ним.

— Покажи её! — прошу.

— А нету! Перевелась она в Доктора Байдена в Кокуитламе. Говорят, сбежала из-за всей этой истории с Дамом и его серьёзным отношением к своей Мелании. Похоже на правду…

Внезапно я её вижу: высокая, статная, вытянутая струной. Она не идёт, она шествует, модельно выбрасывая вперёд длинные ноги в светлых, почти белых джинсах, эффектно обтягивающих её ни разу не костлявую задницу. Её лицо сошло к нам, грешным, с обложки журнала: идеальная кожа, нос — моя концентрированная зависть, глаза цвета аквамарин и брови, взлетающие к вискам так, словно вопят: «я эксклюзивна!».

— Да! Я говорила! — констатирует подруга, глядя на мое лицо.

А на нём — то ли шок, то ли абсолют зависти. Как ни крути, но рядом с этой королевой ты обречён быть только пешкой и ничем более. Ну, разве что, её ездовым конем, но это не обо мне.

У Дамиена на щеке, ближе к уху, есть родинка, не большая, но и не маленькая, тёмная, скорее круглая, нежели продолговатой формы. В детстве она бесила меня, и я, не гнушаясь быть гадкой, часто называла её птичьей какашкой:

— На тебя даже птицы срут так, что не отмывается! — не раз было ему сказано в пылу словесной перепалки.

— Вякнула гусеница с птичьими ногами! — отвечал он. — Что это за две нитки торчат из твоих шорт?

Да, у меня были худые ноги. Страшно худые, с торчащими коленками и голубыми прожилками вен на их сгибах. Дамиен называл меня жертвой Бухенвальда; надо отдать должное — он знал многие вещи и до безумия любил историю и Discovery Channel. И я снова ненавидела его, потому что этот подонок умудрился очаровать своими научными выкладками всех до единой подружек на моём двенадцатом Дне Рождения и не только стать центром их внимания, но и уговорить заняться тем, что я терпеть не могла — играть в бутылочку. Наблюдать за тем, как каждая из предательниц млеет в его присутствии и молится, чтобы бутылочка выбрала именно её, было тошно до рвотных позывов. Но фортуна никогда не была на моей стороне и чёртово стекло чаще всего показывало на меня, а этот урод, разумеется, корчил рожу в блевотном приступе и пропускал ход. Тогда же он сказал при всех, что лучше проиграет, чем прикоснётся ко мне, а проигрывать он не любил настолько, что почти никогда этого не делал.

И я вмазала ему. Ногой в челюсть. Со всей своей дури, а её у меня — хоть отбавляй.

Козёл. Меня наказали в собственный День Рождения, заперев в комнате, а мои гости и сводный брат ещё долго развлекались на заднем дворе. Жарили барбекю с моим любимым клубничным соусом и ели мой именинный торт. Помню, мама принесла мне поесть этого добра в комнату, и мою дверь навсегда украсила выбоина от влетевшей в неё миски.

Судорожно глотаю своё шоколадное молоко и снова поднимаю глаза в известном направлении, но лучше бы я этого не делала. Королевы никогда не позволяют себе ни обыденности, ни банальщины: она подходит к Дамиену с грацией лани на выгоне, и исполняет то, отчего в моём животе завязывается тугой узел — вызывающе эротично облизывает родинку на его щеке. Да, ту самую.

— Сссука… — разрождается, наконец, Либби.

Мы не понравились друг другу с первого взгляда, с первого ЕГО взгляда. Дамиен имел неосторожность взглянуть на меня в тот момент, когда ОНА любила его своим взором. Именно любила, потому что смотрела на него так, словно вокруг не существовало ни единой живой души, и они не сидели на металлических стульях гудящей школьной столовой, а валялись среди цветов на огромной поляне, где кроме них — никого.

Наверное, его глаза задержались на мне слишком долго, а может это была пресловутая женская интуиция, но она повернула голову вслед за его взглядом, чтобы увидеть меня.

И мы узнали друг друга: каждой из нас всё было понятно без слов — мы схлестнёмся, причём не на жизнь, а на смерть.

Дальше был урок французского. Жестокий урок.

Глава 6. Пакт о нападении

Миссис Вера Чанг, канадка азиатского происхождения (китайского, как выяснилось позднее), возможно, и знала свой предмет, но совершенно не умела управляться с дерзкими старшеклассницами.

Высокая, красивая и тонкая, как тростинка, очень похожая на актрису, сыгравшую роль гейши в одноимённом кино, была одета до безобразия безвкусно и неопрятно: измятая юбка в пол, индейский кожаный ремень с перьями на поясе и два канадских флажка, воткнутых в небрежный узел волос на её голове. Ну разумеется, её вид не вызывал восторга у острых на язык учеников, особенно у Мелании. Она не шутила по поводу облика преподавателя, она язвила, щедро забрызгивая ядом всех вокруг. И класс поддерживал её вирусным перехохатыванием.

Миссис Чанг, возможно, даже догадывалась, что парни и девочки до слёз смеются над ней, но стойко не подавала виду. Конфликт стал проявляться после того, как учительница объявила задание: три абзаца на тему «Как я провёл лето». Хочу сказать, я не учитель, но даже мне в мои восемнадцать совершенно была очевидна некая скудоумность заданной темы. Я бы предложила что-то вроде: «Вы не поверите в то, что случилось со мной этим летом». Всем остальным тема не понравилась даже больше, чем мне, по классу поползло негодование вперемешку с ехидным смехом, и знакомый женский голос известил присутствующих, что его хозяйка не имеет желания выполнять задания для дебилов.

Мелания и её свита толстопопых подружек демонстративно снялись со своих мест и выползли из класса, чтобы развалиться в креслах для отдыха напротив администрации. Королева бойкота раскрыла на коленях свой ноутбук и, скорчив рожу, сообщила призывающей к порядку миссис Чанг, что намеревается выполнять задание в коридоре.

Их препирательства заняли большую часть урока и кончились тем, что всегда улыбчивый директор школы буквально заставил Меланию вернуться в класс. Но это не было учительским триумфом, нет.

— Почему я должна тратить свою жизнь на выполнение бесплодных заданий от такого же бесплодного преподавателя? — возмутилась вслух Королева.

И это был, как я поняла дальше, удар ниже пояса — Миссис Чанг вылетела из класса, пряча свои слёзы.

— Они с мужем сделали уже пять искусственных оплодотворений, и всё без толку, — тихо разъясняет мне Либби.

— Мел, ты зачем так? Что ты так взъелась на неё? — интересуется чей-то голос.

Но Мел, на самом деле, взъелась вовсе не на учителя.

— Что с тобой сегодня? — допрашивает Меланию одна из подруг.

— ПМС, наверное, — с ехидной улыбочкой отвечает та.

А дальше был мой выход — никто не умеет так быстро настраивать социум против себя, как я. У меня в этом врождённый талант. Мегаспособность.

Почистившая пёрышки миссис Чанг возвращается с просьбой показать готовые задания. Но никто их не выполнил, либо все присутствующие не желают выглядеть «бесплодными» в глазах Королевы.

Я не из тех, кто лезет на трибуны. Не из тех. Но краснеющие от обиды глаза китаянки Веры, преподающей французский язык, заставляют меня сделать то, чего я даже и не хотела — встать и провозгласить:

— Моё лето прошло в самом прекрасном месте на Земле, чудесном, красивом, тёплом Брисбене, в Австралии…

С этого момента меня ненавидела уже не только девушка моего сводного брата, но и почти весь класс урождённых в Ванкувере. Ну, может быть, за исключением парочки таких же, как и я, иммигрантов.

Поиски класса по английскому 12 закончились для меня плачевно: высокий смуглый парень неясной национальности скрутил мои руки в самом безлюдном и тёмном месте. На угрозы и просьбы отпустить он ответил немым молчанием, а вот Королева, внезапно вышедшая из-за угла, сразу обозначила мои перспективы:

— Обычно даже идиоты с первой секунды понимают, что со мной правильнее дружить. Что там, где я провела красную линию, лучше не ходить. Мои вещи брать нельзя, иначе размажу. И остановить меня уже будет невозможно.

— Хм, — ухмыляюсь, а у самой аж в пятках колет от нервов. — Надорваться не боишься?

— Было бы чем!

— Никогда не стоит недооценивать соперника. Особенно, если у него козырей больше, чем у тебя.

Мелания на секунду задумывается и, выгнув бровь, предлагает:

— Ну давай, рискни!

Вот так война была объявлена официально.

Глава 7. Герой или дурак?

Вхожу в класс английского 12 с опозданием, разминаю ноющие запястья. Дородная учительница останавливает меня на месте:

— О! Новое лицо в выпускном классе! Это прекрасно, дорогие мои, это прекрасно! Новое — это всегда к лучшему! Но в мой класс опаздывать нельзя! Мисс Марпл, для всех учеников просто Стелла, — протягивает мне руку.

— Стелла, это как в «Больших надеждах»?

Её лицо расплывается в довольной улыбке:

— Именно! Меня назвали этим именем в честь любимой книги матери, и это как раз были «Большие надежды!».

— А меня назвали в честь Библии! — заявляю, хотя это совершеннейшее враньё.

Надо, кстати, спросить у матери, почему именно «Ева»?

Кто-то ржёт, как всегда без объективной причины, а я успеваю заметить напряжённый взгляд Дамиена: он выглядит так, словно его голова готова разорваться от неумещающихся в ней мыслей и идей. А взгляд его на моих бордовых запястьях.

Ищу глазами свободное место, и, следуя давней привычке, нахожу именно то, что нужно — дальний левый угол класса, уютное уединение, полнейший покой, в котором можно беспрепятственно погрузиться в себя и не беспокоиться о формальностях.

— Ева! Это слишком далеко! — слышу голос Стеллы. — Пересядь поближе, пожалуйста!

— А свободных мест больше нет! — и я совершенно права.

— Как это нет? Ну вот же, смотри, около… Дамиена, например! Давай-ка побыстрее!

Мисс Бестактность хватает мои тетради и услужливо водружает на правую часть стола Дамиена, так что я вынуждена удовлетворить её настойчивость и оказаться между злым, как чёрт, братом и его дружком Роном. Последний скалится, глядя на меня, как саблезубый тигр, предвкушая сытый обед.

Рона совсем не узнать: когда был белобрысым и беззубым, теперь же вырос в татуированного борова с бритой головой. Ну, волос у него нет только по бокам, а вот на макушке — грива, собранная в хвост. Что за мода? Он бы ещё бороду себе отрастил.

Дамиен, нервно сдвинув брови, погружается в чтение нетолстой книженции цвета гнилой вишни. Точно такая же книга всего пару минут спустя ложится прямо передо мной на голубоватую краску видавшего виды школьного стола:

— Сегодня, Ева, мы читаем рассказ Эрнандо Тейеса «Пепел для ветра». Встречала его раньше?

— Нет…

— Ну, вот и замечательно. Читая, постарайтесь, дорогие мои, ответить на два вопроса: в чём состоит центральный конфликт истории, и кто, по-вашему, главный персонаж — дурак или герой?

Разворачиваю книгу, читаю, делая пометки на отдельном листе. Закончив, принимаюсь за своё обычное дело — маковые заросли. Рисование маков — самая неистребимая из всех моих привычек, эти алые цветы повсюду: на полях и обложках тетрадей, на закладках учебников, в записных книжках, блокнотах и бесконечных клочках бумаги. У меня семь оттенков красного, каждый фломастер стоимостью чуть меньше десяти долларов. И я играю переливами, штрихами, толщиной грифеля. Пара карих любопытных глаз, конечно же, наблюдает за этим.

— Что случилось? — слышу тихий вопрос от Дамиена.

— Ничего.

— Почему руки в синяках?

— Не преувеличивай. Всего пару пятен.

— Кто?

— Добрый друг, заботящийся о порядке в социуме.

Я слышу, как он дышит: часто и громко. Не знаю, что именно означает это дыхание, но хочется, очень хочется, чтобы ему захотелось защитить меня. До щекотки в животе хочется.

Рассказ, объёмом в три страницы, излагает печальную историю о том, как некий Хуан, бедный житель Кубинской деревни, отказывается под давлением местных властей в лице продажного шерифа покинуть свой дом и уйти в никуда с женой и новорожденным. Подоплёка всей истории — прошедшие накануне выборы в местную власть, где Хуан Мартинез, почти нищий крестьянин, отдал свой голос за близкую ему по духу и интересам (социалистическую) партию. Пришедшие выдворять непокорного поджигают убогий деревянный дом, где закрылся Хуан месте с женой и пятимесячным сыном. Автор подчёркивает драматизм истории фразой «каждый сделал то, что должен был».

Мне до ужаса жаль бедную семью, а особенно мальчика, игравшего с шеей матери и пахнувшего нестиранными подгузниками. Моргаю часто-часто, чтобы скрыть накатившую слезу, поскольку всем своим существом чувствую, что мисс Любопытство вот-вот озадачит меня вопросом:

— В чём конфликт, Ева? Я вижу, что ты закончила.

— Конфликт в разумности принятого центральным персонажем решения, — отвечаю.

— Так-так, и что же ты думаешь на этот счёт?

— Я думаю, что разумность искажается той системой координат, в которую помещена.

Ей определённо нравится моя манера излагать свои мысли. Да, Стелла, я много читаю и дружу с языком, но не всегда с головой.

— Если рассуждать с позиции просто человека, мужа и отца, то Хуан определённо не прав. Но, с другой стороны, если каждый будет прогибаться под обстоятельства и требования более сильных, мир никогда не увидит справедливости и правды. Возможно, Хуан хотел привлечь своим поступком многих к проблеме бесправия простого человека, произвола тех, кто у власти. С этой позиции он поступил единственно возможно — пожертвовал своей семьёй во имя бедных и бесправных.

Класс погружён в такую кристальную тишину, что даже слышно, как у кого-то урчит в животе. И как демонстративно фыркнул в конце моей речи сосед по парте.

Стелла не могла не заметить его желания высказаться:

— Дамиен, закончил?

— Закончил.

— Ну и что же ты думаешь? Хуан — герой?

Дамиен кривится в усмешке:

— Как по мне, так он не просто дурак, а полный кретин.

Брови Стеллы взлетают:

— Объяснись!

— А что тут объяснять? Гражданский долг? Социальная справедливость? Это всё пыль, в сравнении с долгом мужчины. Мужчина создан для того, чтобы защищать своих детей и свою женщину. А этот недоумок сжёг пятимесячного сына и жену. Он не просто не мог достойно их прокормить и дать семье необходимый минимум, но и заплатил их жизнями за свои идеи. Я считаю, что за идею можно отдавать только свою жизнь, но никак не жизнь пятимесячного младенца, который не в состоянии принимать самостоятельные решения и полностью зависит от тех, кто его произвёл на свет. Это подло. И тупо. Элементарно тупо!

Мне кажется, его глаза вот-вот вылезут из орбит. Я знаю, как сильно Дамиен умеет ненавидеть, и сейчас его ненависть сфокусирована на несчастном Хуане — малообразованном кубинском крестьянине.

Лицо Рона впервые в жизни серьёзно, Стелла это замечает и спешит воспользоваться удачей:

— Рон, а ты что думаешь?

— Дамиен всё сказал — мне нечего добавить.

— Значит, дурак?

— Полный, — сказал, будто выплюнул.

— Остальные? — обращается к замершему в раздумьях классу.

Все в один голос выносят вердикт «Дурак», хотя больше половины присутствующих не обременили себя чтением трёх страниц.

— Выходит, только Ева считает Хуана героем?

Дамиен нервно хмыкает.

Я бы хотела сейчас заметить, что не высказывала чёткой позиции, а лишь обозначила аргументы каждой системы координат, но мне до чёртиков нравится быть против всех: наверное, моя странноватая сущность питается чужими отрицательными эмоциями. И да, я всё так же, как и раньше, каждый день надеваю платья. Мне уже холодно в них, но я упорно мозолю глаза публике своей нетривиальностью и получаю от этого просто невыразимое удовольствие!

Ехидно улыбаюсь:

— Да, именно так!

Дамиен с грохотом роняет свою увесистую ручку на пол. Рон шумно выдыхает, и я слышу отчётливое «сучка», эхом прокатившееся по классу.

Глава 8. О слабостях

Противостояние с братом приняло новые неожиданные формы: теперь мы воюем по-взрослому — демонстративным игнором и молчанием.

В первые дни после приезда наши равнодушные друг к другу тела всё так же вынужденно пересекаются в общей кухне-столовой по утрам, но спустя неделю Дамиен полностью исчезает из моего поля зрения.

— А что, Дамиен здесь больше не живёт? — спрашиваю у Дэвида.

— Живёт, он просто много работает, — отвечает мать.

— Или хочет окончательно вывести меня из себя! — честность просачивается сквозь стиснутые зубы отца моего сводного братца.

Я невольно улыбаюсь и даже чуточку уважаю Дэвида в это утро. Люблю честных людей, искренних.

— И где же он так усердно работает? — интересуюсь у матери.

— По будням — в гараже при автомастерской, в выходные — бармен в Виктории.

— В Виктории? На острове, что ли?

Виктория — столица Британской Колумбии, город, расположенный на острове. Плыть туда нужно на пароме, и вместе с ванкуверскими пробками весь путь занял бы 2–3 часа!

— Это бар такой в Даунтауне, стилизованный под Викторию. Красиво там, интересно. На стенах старинные фото и современные…

— Обычный кабак, только для мажоров, — вставляет Дэвид, нервно поправляя очки.

— Ты несправедлив к нему! Ты опять несправедлив, Дэвид! Мальчик старается, работает, идёт к своей цели, а ты снова недоволен!

— К какой цели? — интересуюсь.

Искренне. Не думала, что у Нарциссов бывают цели.

— Дамиен мечтает открыть свой ресторан! Представляешь, какой молодец! Летом хочет поехать в Италию в гастрономический тур, обещал привезти рецепт самого вкусного в мире мороженого, — сообщает мать не без гордости.

— Кому обещал?

Неужели они стали настолько близки?

— Мелании, своей девушке. Тебе нужно обязательно с ней познакомиться, Ева! Потрясающая личность, такая красивая — глаз не оторвать. А танцует как! А поёт! И учится хорошо, — последнее с упрёком.

Ну да, я не гений в науке. Но танцую. Четыре года отучилась в школе современных танцев.

Далее следует то, что удивит меня:

— Ева танцует намного лучше, талантливее. Мелания всего лишь повторяет заученные движения, в её танцах нет души, как и в пении, — сообщает Дэвид, переворачивая страницу в своей газете.

— Пфф… — нервно выдыхает мать.

— Ты даже не в курсе, что твоя дочь танцует, не так ли? — он поднимает глаза на мать.

И она подвисает, мечась взглядом между мной и Дэвидом.

— Почему ты никогда мне об этом не говорила? — тут же находит виноватого в своём безразличии.

— Ты не спрашивала, — отвечаю.

Мать поджимает губы и отворачивается, Дэвид нервно ёрзает в своём кресле, скрещивая ноги и покашливая. Явно сожалеет, что упрекнул мать при мне. Догадываюсь, что между ними есть некоторые разногласия по поводу нас с Дамиеном.

— Просто я очень, очень сильно злилась на тебя, Ева. Столько времени прошло… а я до сих пор не понимаю, как ты могла ТАКОЕ сотворить! Доктор сказал, что если бы удар пришёлся на несколько миллиметров левее, Дамиен бы умер! — выдыхает.

— Ну хватит! Он тоже не был невинным ягнёнком. Они оба виноваты в том, что произошло! — газета летит в сторону. — Мы же решили сфокусироваться на том, чтобы сплотить семью, к чему теперь все эти обвинения?

— Да, ты прав, конечно, Дэйв. Ты прав.

Мать смотрит на меня глазами, полными слёз:

— Не будем вспоминать, что было, сосредоточимся на том, что будет! — выдавливает улыбку.

Load up on guns — nbspl

Вечером закрываюсь в своей комнате, пытаясь заняться математикой. Мне срочно нужно улучшить свои отметки, если хочу вырваться из проклятого «семейного» дома и уехать в колледж. Любой. Мне всё равно, по большому счёту, где учиться, и что изучать, главное — поскорее отсюда убраться.

Внезапно слышу негромкий стук в дверь и вопрос:

— Можно войти?

— Входи, — разрешаю, пару мгновений спустя.

Дамиен словно впервые в жизни неспешно обводит глазами синие стены своей бывшей комнаты, сосредоточенно рассматривая более яркие пятна, оставшиеся после того, как кто-то, или же он сам, снял висевшие когда-то плакаты популярных рок-групп и постеров на тему «Звёздных войн». У меня складывается впечатление, что он оттягивает как можно дольше неизбежное — столкновение с моим взглядом. Наконец, это происходит:

— Освоилась? — спрашивает, скорее для проформы, нежели действительно желая узнать, как обстоят мои дела.

— Да, спасибо.

— Я хочу попросить тебя, — сразу переходит к делу, — вернуть салфетку с моим номером. Ты ведь уже…

Он не знает, как закончить мысль, и я опрометчиво ему помогаю:

— Нет. Зачем мне номер, по которому не собираюсь звонить?

Его брови взлетают, а я продолжаю:

— По поводу салфетки: что упало, то пропало!

И добавляю с ехидством:

— Извини!

Он понимает намёк, хватает на лету:

— Ева, — произносит с нажимом на «Е», — эта девушка мне очень дорога. Она первая, с кем у меня возникло желание вообще иметь отношения.

— Тогда зачем совершать кобелиные реверансы?

— Это был просто флирт… — и он даже улыбается мне. — Невинный флирт!

Я долго не могу отвести взгляд от его физиономии. На секунду жалею о том, что так понравившийся мне парень оказался Дамиеном. Теперь очень трудно спорить с собой, отрицая, насколько он сексуален, как прожигает его тёмный взгляд, как влечёт изгиб губ. Но Дамиен, к счастью, не умеет читать мысли и принимает мою задумчивость на свой счёт:

— Считаешь, у меня слабость к женщинам?

— Мне плевать! — не задумываясь. — Салфетку свою ищи в мусорках в аэропорту. Я уже не помню, в какую именно её швырнула.

— Окей, — поджимает губы.

Дамиен выходит не сразу, задерживается ещё на пару мгновений, словно раздумывая над чем-то. Затем резко разворачивается и, не говоря ни слова, исчезает за дверью так же неожиданно, как и вошёл.

Глава 9. Азы соблазнения

Первая сентябрьская пятница проходит вполне спокойно, не считая ядовитых взглядов в мой адрес со стороны «Мелании и Ко», нарочито громкого смеха всякий раз, когда мы сталкиваемся в коридорах школы, и парочки тупых шуточек по поводу моего платья на уроке математики.

Во время ланча Либби без остановки причитает о том, что Дамиен «облизывает свою сучку усердно, как никогда». Я сижу спиной к их столику, поэтому счастлива пропустить представление, тянущее за нити, давно похороненные в детстве.

После просьбы Либби «Ева, а можно к тебе домой?» до меня доходит, что подруга уже в курсе нашего с Дамиеном «семейного положения».

— Зачем? — интересуюсь.

— Посмотрю, где и как ты живёшь.

— И если тебе не понравится?

— Больше не приду! — подмигивает.

— Окей, — говорю, — но Дамиена дома не бывает. По крайней мере, я его не вижу.

Либби не дура, и меня это привлекает. И у неё, похоже, имеется аналогичное мнение на мой счёт:

— Знаешь, а ты мне нравишься. Меня всегда тянуло к умным. От этих толстопопых дур уже тошнит. Думаю, мы с тобой споёмся! — прогнозирует.

И если бы мы были сейчас в баре, а не в школе, она запила бы это монументальное постановление о нашей начавшейся дружбе любым доступным алкоголем. Если бы ей его продали, конечно, потому что русая блондинка Либби родом из Манчестера визуально на свои восемнадцать никак не тянет.

Но тем, кто упорно бьётся в одну точку, Провиденье выдаёт подарки.

О том, что Дамиен незапланировано дома, я поняла по лежащим на барной стойке ключам от его Мустанга Шелби и сотовому телефону. Никогда ещё до этого момента он не забывал своих вещей на общей территории, и самым первым его жестом после завтрака всегда было быстрое ловкое сметание их со стола: ключи, бумажник, телефон.

И вот они на столе — прямо перед моим носом.

— Он дома, — делает тот же вывод Либби.

— Похоже, — отзываюсь. — Кофе, чай, погорячее?

— А у тебя есть? — в её глазах уже почти нездоровый блеск, и на меня накатывает волна возбуждения в предвкушении шоу или, как минимум, развлечения.

Ради такого случая я готова даже взять на себя ответственность за несанкционированный набег на бар Дэвида.

Наливаю ей виски с содовой, себе содовую с виски — представление лучше смотреть на трезвую голову.

Ждать пришлось недолго — телефон братца зазвонил минут двадцать спустя, что можно считать неудачей — Либби элементарно не успела дойти до кондиции.

Экран телефона высветил посылающее воздушный поцелуй фото Королевишны. Пухлые розовые губы, собранные в вульгарное сердечко, заставили мою компаньоншу подавиться лимоном.

Дамиен летел с лестницы как ненормальный — быстро и с грохотом перескакивая ступеньки.

И он был… голым.

Ну, почти: белое полотенце с голубыми вензелями и именем Damien скрывало самое интересное. Но зрелище даже и с этим упущением открылось незабываемое — теперь мне любезно был предоставлен шанс увидеть, насколько же, в действительности, изменился тот самый поганец Дамиен за последние шесть лет.

И он изменился. Настолько, что у ошалевшей Либби в буквальном смысле потекла слюна, и ей пришлось её сглотнуть, некрасиво при этом булькнув.

Конечно, виновник нашего эстетического экстаза всё заметил и абсолютно всё понял: его самодовольная, но при этом едва заметная улыбка не оставляла сомнений.

— Привет, — промурлыкал змей-искуситель моей подружке. — Ты …

— Либби, — подсказывает она, с трудом оторвав взгляд от его груди.

До этого момента я понятия не имела, что поросль на мужском теле имеет для меня какое-либо значение. Как и вид пресса. Ну вот, что может быть красивого в животе? Или бицепсах? Ну руки и руки — такие же нужные части тела, как и ноги! Но нет же, на этот раз всё иначе, и я даже не знаю, кого сильнее придавило: подругу или меня.

Дамиен чего-то нам обеим желал, кажется, приятного чаепития, но я не уверена.

— Что он сказал? — спрашивает Либби, как только спина с татуировкой между лопаток скрывается из нашего вида.

— Что ты хорошо выглядишь, — отвечаю, отчаянно стараясь вынырнуть из гипноза.

— Серьёзно?

— Угу. Ещё будешь?

— Давай.

Зато я услышала совершенно обычное телефонное «да». «Зато» — потому что это не было «да, любимая» или «да, солнышко», ну, или хотя бы просто «привет», который как ни крути лучше безликого «да».

Через полчаса алкоголь достигает своего места назначения, и Либби пытается принять судьбоносное решение:

— Что, если я сейчас поднимусь к нему?

— Он трахнет тебя, — предполагаю.

— Думаешь?

— Не сомневаюсь.

— Сучке это не понравится.

— Вряд ли ты обязана ставить её в известность.

— Слышала, что она пела вчера в раздевалке?

— Нет, — вру.

— Что он может семь раз подряд.

— А тебе это нужно?

— Мне нужно 777 раз подряд. По крайней мере, последние два года я чувствую себя именно так.

— Здесь важно не количество, а качество, — делаю предположение.

— Нет, ты точно не была вчера в раздевалке.

— Да? И что же я пропустила?

— Много чего. Эта сука сказала, что из всех мужиков, какие у неё были, небо в алмазах показал только Дамиен. Но главное не это, — на её лице вселенская тоска.

— И что же главное?

— Она поклялась, что выйдет за него замуж. И…

— И?

— И любое препятствие, которое рискнёт встать у неё на пути, раздавит.

Спустя мгновение добавляет:

— Проверим?

В этот момент мне становится очевидным, что мы с Либби определённо споёмся.

— Надо снять это на видео, — внезапно выдаёт.

— Зачем?

— Интересно посмотреть, как выглядят суки со съехавшей короной.

— Жестоко, — признаюсь. — Считаю, он должен об этом знать.

— Пожелай мне удачи.

— Удачи.

Либби поднимается: она не пьяная, нет, но походка не совсем уверенная — самая подходящая кондиция для задуманного.

Я наливаю себе виски без содовой и обжигаю горло. Горечь, жар и кратковременное ощущение удушья не помогают подавить гаденькое чувство, родившееся совсем недавно и так больно колющее меня изнутри — ревность.

Это ведь мой Дамиен. Мой подлый, гадкий, отвратительный сводный брат. Какого чёрта он теперь такой красивый? Почему перед глазами до сих пор стоит его кожа, эротично облепленная каплями воды как в рекламе водки? Чёртова голая грудь, мышцы, плечи, ключицы? И почему мерзкие кошки десятками крутятся около него, трутся, ластятся и облизывают родинку, похожую на птичью какашку?

Просто родинка на мужской щеке. Цвета тёмного шоколада. Секси. И я, кажется, теперь тоже хочу её облизать…

Глава 10. Кому горяченького?

Либби спускается через две минуты сорок пять секунд.

— Так быстро? — интересуюсь, всеми силами пытаясь сдержать почти истерический смех.

— Налей ещё. Без содовой.

Я наполняю треть её бокала, она недовольно хмурится и, опрокинув в себя доступное, раскрывает причины своего фиаско:

— Он сказал, что не имеет слабости к женщинам.

— К кому же тогда? К мужчинам? — хохот скручивает меня на оливковом кухонном диванчике, сотрясая всё моё тело необычными приступами.

— Нет, не к мужчинам. К одной женщине: к той, которую любит.

Либби добавляет себе ещё, злостно попирая законы этикета, а я наблюдаю за ней и обдумываю собственную реакцию: мне больше не смешно. Совсем не смешно. Глубоко в груди саднит так, будто в неё вонзился метеорит, раскалённый скоростью падения до точки плавления твёрдых пород.

Наши нетрезвые мозги единодушно сходятся на идее просмотра «Красотки» с Ричардом Гиром. В тот самый момент, когда заплаканные физиономии наслаждаются кульминационным моментом, и Либби, всхлипывая, признаётся: «Дамиен смотрелся бы убедительнее в этой роли! Ну согласись, ведь твой брат в сто тысяч раз горячее этого Гира!», Дамиен спускается вниз, позвякивая увесистой связкой ключей в руке.

— Ну, в этом фильме, очевидно, требовалось нечто большее, нежели просто внешность. Ум, харизма, обаяние, например. Аристократичность…

Наши взгляды встречаются. Мой пьяный комментарий, похоже, попал в точку: в тёмных глазах брата металлическая обида. Мне даже слышен душераздирающий скрежет её трения по массивному ЭГО. Демонстративно отворачиваюсь, подчеркнув снисходительной усмешкой всю степень моего презрения.

Дверь за ним захлопывается, а Либби всё не унимается:

— Вот как, скажи мне, как обычные джинсы и ещё более обычная белая футболка способны делать парня таким… таким…

— Божественным?

Либби поднимает в удивлении бровь.

— Просто помощь в подборе лексики, — отвечаю, не моргнув.

В нетрезвом состоянии играть роли гораааздо легче, нежели в трезвом.

— Завтра гонка, поедешь?

— Чего я там не видела?

— Брата своего, например. Может, ценить его начнёшь.

Я обдумываю некоторое время этот странный выпад Либби в свой адрес, пока она печально смотрит на показывающий титры экран телевизора.

— А за что ценить? — решаюсь всё же уточнить.

— За то, что он лучший из лучших. И самое подходящее место, где это можно увидеть — Мишн.

— Это же далеко.

— Далековато, да. Но стоит того. Обычно парни развлекаются в Лэнгли, гоняют вокруг фермы за сто баксов в час. Дамиен там тренируется, это тоже весело, поверь, — её лицо светится восхищением. — Но самое интересное — реальные гонки на самом большом треке в БС[1] — в Мишн. Там водятся большие деньги, и Дамиен теперь — часть системы.

— Я подумаю.

— Подумай хорошо. Завтра я заеду за тобой, ты же без тачки?

— Машина есть, лицензии пока нет. Я в процессе, — вспоминаю о своей новенькой Toyota Yaris, подаренной Дэвидом. Это, конечно, не тюнингованный Mustang GT, но зато совершенно бесплатно.

— Так я заеду? — не унимается Либби.

— Заезжай, — соглашаюсь неожиданно для себя самой.

SLO — Nothing Hurts Like This

Childish Gambino — Redbone

Утро субботы начинается с грохочущей в ушах музыки и яркого солнечного света, настырно пробивающегося сквозь французские двери моего балкона.

Выхожу на террасу и вижу на подъездной площадке перед домом Дамиена: в бейсболке козырьком назад, солнечных очках, неизменных чёрных джинсах и широком, свободно болтающемся на его бёдрах ремне. Сентябрь на дворе, а этот клоун раздет по пояс.

Он моет машину, старательно натирает губкой её чёрную глянцевую поверхность, перепачкав себя и свою «возлюбленную» пеной.

Широкие плечи, руки, играющие мышцами при каждом движении, рельефный пресс и штаны, словно нарочно спущенные ровно настолько, чтобы показать всё, что можно, не выходя за рамки приличий. Я даже не знаю, где он интереснее: в районе талии, так эротично переходящей в выпирающие мышцы нижнего пресса, или со спины, где расположена татуировка. Рисунок с этого расстояния не разобрать, и я торопливо возвращаюсь в комнату, вспоминая, насколько мощный zoom у камеры моего телефона.

Из окна видно хуже, чем с балкона, но зато безопаснее, и поэтому, надёжно замаскировавшись в белом шифоне портьер, я навожу камеру, ожидая удачного момента, чтобы сделать снимок.

Однако шоу наблюдаю не только я: в высоком сером доме напротив движение — на балконе приторно и вызывающе громко смеются две девицы. Лицо одной из них мне знакомо — видела в школе. Обе разглядывают моего братца, обмениваясь с ним сальными шуточками.

— Фото на память? — он резко поднимает голову и смотрит на меня.

И эта его садистская пакостная ухмылка…

Глупо прятаться, ещё глупее делать вид, что меня у этого окна не было:

— Слишком много чести, — отвечаю. — Всего лишь хотела разглядеть, что за бред ты набил на затылке: с Либби вчера поспорили.

— Не на затылке, а на спине. Просто подойди и посмотри. Так не проще?

— Проще.

И я спускаюсь, подхожу. Смешливые барышни из дома напротив уже вовсю натирают пеной чёрный глянец Мустанга, давным-давно отмытого от любых микроскопических частиц пыли. А хозяин, как петух в курятнике, распустил свой хвост, щедро раздаривая улыбочки и комплименты помощницам:

— У тебя здорово выходит, Мэй… но попробуй двигаться ещё плавнее, — мурлычет миниатюрной азиатке прямо в маленькое ушко.

Видела бы Мегера эту картину. Её прямые патлы завились бы в бараньи кудряшки от злости.

Заметив меня, Дамиен покидает свой курятник и медленно, нарочито не торопясь приближается, чтобы развернуться спиной, вернее тем местом, где у него татуировка:

— Так хорошо видно? — и в тоне ни тени игривости, бывшей секунду назад.

Для меня его голос — всегда смесь раздражения с презрением.

— Более чем, — отвечаю и задаюсь вопросом: «Зачем вышла? Ведь знаю же, хорошего от этого ушлёпка не дождусь никогда в жизни!».

Между лопаток синевато-серой краской набит странноватый на вид треугольник. Ни имён, ни инициалов — только рисунок.

— Почему треугольник? — спрашиваю.

— Погугли, — отвечает.

Но мне, честно говоря, уже совершенно наплевать на рисунок — спина, вся в волнах, как рифлёная доска, говорит только об одном: этот Нарцисс вкалывает в тренажёрке, не жалея живота своего. И всё ради чего? Азиатка и её подружка не отлепляют глаз от «тела», плотоядно облизывая каждую мышцу взглядами.

— Спасибо, что показал, — нет сил наблюдать за этими танцами перед случкой. Тошно.

— Не за что, удачи в споре, — отвечает и уходит.

И ни слова больше, каждый расходится по своим делам. Я — завтракать, Дамиен — трясти веером своих изумрудных перьев.

Гугл сказал, что треугольник на мужском теле может обозначать триединую природу мира (Земля, Небо, Человек); физическую и духовную силу, мудрость и красоту; либо попросту семью — мать, отца и ребёнка.

А дальше у меня утренний кофе с молоком и ложкой мраморного мороженого и представление: Дамиен поливает из шланга своих помощниц, заставляя их визжать и, смущаясь, отлеплять майки от откровенно торчащих грудей. Вижу, как тщательно, но при этом в ускоренном темпе он натирает полиролью сверкающую поверхность своей красивой машины, как восторженно трогает его бицепсы подружка Мэй, и, чёрт меня знает, почему я так легко запомнила её имя. Замечаю его быстрый, вскользь, словно ненароком брошенный взгляд в сторону окна нашей столовой, где вполне предсказуемо могу быть и есть я, и полное отсутствие его интереса к уже практически голым в этих мокрых тряпках соседкам, потому что меня у того окна больше нет.

Тот быстрый взгляд запечатлелся в моей памяти и имел, помимо воли, контакт с чем-то глубоко внутри меня. И это был не разум, потому что Дамиен и моя сила мысли всегда находились по разные стороны баррикад. Но вот, то внутреннее, что не поддаётся контролю и никогда не слушает наших рациональных доводов, уже в тот день ясно поняло, что мы оба, и Дамиен, и я, находимся на пороге чего-то нового. Чего-то особенного. Огромного, необъятного. И внутри меня поселилось тянуще-щемящее ожидание: что будет дальше?

Глава 11. Гонки

Я надеваю свои самые узкие джинсы, именно те, в которых моя задница выглядит наиболее выгодно, а ноги кажутся длинными, и чёрную кожаную куртку, едва прикрывающую поясницу. Распускаю волосы, впервые за долгое время позволяя их крупным волнам свободно лечь на мои плечи и спину. Даже крашу ресницы и губы любимым маковым блеском.

— Охренеть… — приветствует подруга.

— И ты хорошо выглядишь, Либ. Привет, кстати.

Открываю дверь её жёлтого Фольксвагена, сажусь рядом с водительским сидением, хотя это место считается самым опасным с точки зрения вероятности летального исхода.

— Знаешь, когда я сказала, что ты её не потянешь — погорячилась! — не унимается подруга. — Нет, серьёзно. Тебя просто нужно было привести в порядок, оказывается!

— Спасибо за комплимент.

Пристёгиваю ремень, проверяя надёжность устройства.

— Едем? — её исследующий взгляд начинает меня нервировать.

— У тебя зачётная задница, и сиськи тоже есть, — констатирует не без зависти.

— А у тебя их нет?

— Есть. Нулевого размера.

Её почти расстроенное лицо поворачивается к дороге, рука механически заводит машину, и наш Фольксваген резво снимается с места. Я завидую: безумно хочется научиться водить, чтобы ни от кого уже не зависеть.

Мы приезжаем в Мишн почти к самому началу гонки. Широкие трибуны переполнены людьми, платные стоянки — машинами. Либби долго кружит, пытаясь отыскать свободное парковочное место, но дело заканчивается маскировкой в кустах, что съедает ещё полчаса нашего времени. Первый заезд, а в нём как раз участвует Дамиен, мы пропускаем.

— Кто выиграл в первом? — орёт Либби на ухо долговязой девице с пирсингом во всём, во что его можно было вставить.

— Дам! — сообщает та, приложив немалые усилия, чтобы перекричать орущую музыку в стиле hard rock.

— Видишь?! — с гордостью восклицает Либби. — Я же говорила!

Дальше она, подобно танку, протискивается «к нашим», вещая разъярённым болельщикам: «Мы из команды Блэйда, опоздали, не могли паркинг найти!». И те, поскрипывая зубами, пропускают нас, узнавая, очевидно, в Либби завсегдатая группы поддержки Дамиена.

Спустя минут двадцать нам удаётся прорваться к трибунам со знакомыми лицами: здесь почти вся школа, все классы, не только двенадцатый и не только наше подразделение. Я вижу и одиннадцатиклассников, и учащихся в десятом. И Дамиена тоже вижу: он стоит, облокотившись на капот Мустанга, обклеенного тонкими красными полосами. Обычно для гонок клеят только две широкие белые полосы и только на капот.

— Смотри, как она машину его разукрасила, — Либби также замечает преображение. — В своём уникальном и неподражаемом стиле!

— Неплохо, мне нравится.

Подруга обжигает меня взором, потратив лишь пару секунд на убедительность своего послания, и сразу же возвращается к предмету обожания. А он, этот предмет, уже не один: его звезда рядом, он обнимает её за талию, пока репортёр делает положенные снимки для местной газеты «Metro Vancouver».

B тот момент, когда Мелания демонстрирует право собственности, подчёркнуто сексуально целуя победителя в губы, я замечаю устремлённый на себя взгляд. Острый, сверкающий тонким лезвием мести. В детстве он делал ровно то же самое, только моя реакция была другой. Юной девочке не хватало ума скрывать то, как сильно бесят ранние поцелуи ещё почти детей. Теперь же он — не ребёнок, она ребёнком, скорее всего, никогда и не была, а мне совершенно всё равно.

Отворачиваюсь. Рассматриваю болельщиков, разукрашенные машины других участников заезда, огни табло, показывающего скорость конкурсантов, очки команд. И силюсь унять неприятно покусывающие в груди ощущения.

Во втором заезде Дамиен снова приходит первым. Наша трибуна взрывается восторгами, визгами, растянутыми на живых распорках баннерами, дуделками, хлопушками и отборным счастливым матом.

Сумерки остались позади, уступив место глубокой чернее чёрного ночи, Мишн погрузился в сырость и пробирающий до костей холод. Кожаная куртка выгодно смотрится, но все мои мечты и желания в этот вечер только об одном: горячем чае и тёплом пуховике. А ещё лучше было бы оказаться сейчас в постельке под гигантским одеялом, которое так заботливо приобрёл для меня Дэвид:

— У нас значительно холоднее, чем в Брисбене, — объяснил он, вручая доставленную Амазоном упаковку. — Мне показалось, тебе холодно под тонким пледом.

«Приготовленным любящей матерью» — мысленно добавляю.

Не знаю почему, но именно в тот гудяще-гремящий вечер в Мишн, окружённая тысячами людей, я ощутила самое острое одиночество в своей восемнадцатилетней жизни. Так грустно и так тоскливо мне ещё никогда не было.

Ближе к концу шоу к нам подходит парень, его лицо мне знакомо: он всегда сидит с Дамиеном за их VIP — столиком в школьной столовой, вместе с Роном, Меланией и другими, всегда одними и теми же людьми.

— Крис! — протягивает мне руку, странно вглядываясь в глаза.

Я медлю.

— Он нормальный, — вмешивается Либби. — Хоть и брат… Мелании, — произносит имя натянуто уважительно, не скрывая искусственности своей попытки, — но чувак, что надо!

Они обнимаются, демонстрируя давнюю дружбу, и когда Крис снова поворачивается ко мне, я уже первой протягиваю руку:

— Ева!

— А я знаю. Очень приятно, Ева!

Его глаза сияют знакомым блеском. Сколько таких глаз осталось в Брисбене, в моей небольшой школе, где меня любили?

— Знаешь меня?

— Тебя все знают, — улыбается, всё так же не отрывая глаз.

— Оу-оу-оу! Крис, полегче! Твоей сестре это не понравится! — Либби приторно ржёт, подтверждая мои подозрения.

Laurel — Life Worth Living

Я замечала взгляды Криса и раньше, в школе. И он не смеялся с остальными, когда кто-нибудь или же сам Дамиен проезжался, очевидно, своим сальным языком по моей персоне. И это тоже я заметила.

Заметила тогда, а значение придала только сейчас.

— Замёрзла? — спрашивает, и я отмечаю, насколько они похожи с сестрой внешне.

Кристиан — красивый парень. Довольно высокий, ладно сложенный, с умными, проникающими в душу глазами и чуть вьющимися чёрными волосами. От него приятно пахнет мужским одеколоном и сигаретами.

— Да, есть немного, — плотнее стягиваю на груди полы почти не прикрывающей куртки.

Крис снимает свою такую же кожаную куртку, только раза в два больше моей, и подчёркнуто аккуратно, едва касаясь меня, надевает на мои плечи:

— Так теплее?

— Теплее, — честно признаюсь. — Намного. А как тебе в одной футболке, не холодно?

— Нет, — топит в своей улыбке. — Меня твои глаза греют…

Боже, как приятно! После мерзлоты последних недель в «семье» этот Кристиан — как тёплый весенний луч в моём тёмном царстве.

— Между прочим, мне тоже холодно! — Либби кладёт руку Крису на бицепс, и замеряет, пользуясь случаем, его ширину. — Что, если девушке меньше повезло с глазами, ей теперь погибать от переохлаждения?

Крис приобнимает её за талию:

— Прости, курток больше нет, но есть руки. Горячие! — подмигивает.

— Да? — Либби смотрит на него с подозрением.

Крис поднимает глаза, мгновение смотрит в мои, потом возвращается к Либби:

— Просто шутка, Либ. Залезай к Еве, там места хватит обеим.

Не знаю почему, но мне приятно. Очень-очень приятно. Кроме того, в голове моей зреет некий план, в удачности которого я не уверена, но желание проверить не перестаёт дразнить мою мстительную душу.

— Крис, — таким голосом я давненько не пользовалась. — А можно мне твои руки?

На его лице шок, медленно перерождающийся в радость и возбуждение:

— Конечно.

Я выныриваю из его куртки, оставляя Либби греться в одиночестве, и Кристиан обнимает меня сзади, плотно прильнув своей на удивление горячей грудью к моей спине. Его дыхание в моих волосах, и я даже могу себе представить, как он в этот момент прикрыл глаза от удовольствия.

— Дааа… — провозглашает Либби, созерцая наш тандем. — Зря вы это затеяли, ребята. Ой, зря!

И снова взгляд. На этот раз мистер Блэйд лезвием не вооружён. Он зол, и это странно. Парень за моей спиной придаёт мне уверенности и сил выдержать напор и не сбежать первой. Но и Дамиен не сдаётся, нанизывая мои мелкорубленые кусочки на стальной вертел своей злости. Обещая зажарить, обуглить и растереть в пыль.

Мы оба проваливаемся в неожиданную бездну этого зрительного контакта, я физически ощущаю силу наших соединённых взглядов, люди вокруг, их возгласы, музыка, рокот трека растворяются, оставляя нас наедине. И ни один не желает сойти первым.

Пока нас не становится трое: Мелания берёт наш звездолёт на абордаж, выбивая одного из пилотов взглядом — меня. Она обещает испечь моё тело в Земном ядре. Я советую ей провалиться в ад и оставаться там вечно. Они оба отворачиваются, оставляя меня победителем.

И Дамиен проигрывает третью гонку, взяв слишком широкий радиус на последнем повороте и позволив красному Корвету обойти себя слева.

Странно счастливой и довольной выглядит Королева, на лице Дамиена — маска непроницаемости.

— Как-то необычно ведёт себя твоя сестра, — говорю Крису, — вроде как совсем не огорчилась, что её бойфренд гонку продул.

— Её мало интересуют его выигрыши.

— Смотря, о каких выигрышах речь, — встревает Либби.

Мы с Крисом синхронно поворачиваемся в её сторону, и я уточняю:

— Что ты имеешь в виду?

— Деньги. Как всегда деньги. Для Дамиена соперничество давно уже перестало быть интересным, тем более, что объективно ему и соревноваться-то не с кем. Он же нарочно проиграл. Ты разве не видела?

— А не лучше ли кое-кому придержать язык за зубами? — вскидывается Крис.

Остаток ночи уходит на обратную дорогу, утро и день — на долгожданный глубокий сон, душ и послеобеденный завтрак. Воскресенье — день костров в Уайт-Рок, самой тёплой части залива, единственного места, где летом в Ванкувере можно купаться. С тоской вспоминаю тёплое море Австралии, белый песок и лазурную воду.

— Зато у нас нет акул! Ну… почти нет! — улыбается Крис, заехавший за мной.

— Но есть дождь.

— Ууу, да ты ещё дождя не видела, Ева! Подожди ноября! — загадочно подмигивает.

— Что? Неужели возможно нечто худшее чем то, что я уже видела?

— Знаешь, чем хороша наша погода? — Крис умеет потрясающе очаровательно улыбаться.

— Чем?

— Чем?

— Есть повод согреться в чьих-нибудь объятиях!

— Намекаешь на свои? — подхватываю его игривый настрой.

Крис отвечает таинственной улыбкой и отворачивается, разгоняясь на полосе выезда на автобан.

Глава 12. Костры

В Уайт-Рок я впервые, и это место впечатляет. Пожалуй, на данный момент этот берег — самое красивое, что я успела увидеть в Ванкувере.

На широченной полосе пляжа собралось довольно много молодёжи. Почти все лица — наша школа и вчерашние болельщики. Я насчитала шесть костров, около каждого — группы по интересам. Мне же суждено попасть, разумеется, именно в ту, где уже сидят в обнимку Дамиен и его Мелания.

Крис покидает меня, чтобы поцеловать сестру в щёку и поздороваться с Дамиеном и Роном. Я же — в полном игноре, пока Крис не возвращается, чтобы сесть рядом, давая всем своим видом понять, что мы — вместе.

Удивлена, но никто из присутствующих даже не пытается подкалывать меня или смеяться, как это обычно происходит в школе. Кроме того, из девушек — только я, Мелания и Либби. Все остальные восемь человек — парни.

— Дам, ты зачем гонку слил? — внезапно вскидывается один из них.

Дамиен только ухмыляется, не считая нужным снизойти до ответа.

— Бабла много снял? — не унимается тот.

— А ты не считай, а то завистью подавишься! — отвечает за Дамиена Мелания.

— А я не с тобой разговариваю! — замечает тот ядовитым тоном.

— Парень, — Дамиен делает многозначительную паузу, но заткнуться оппонента заставляет скорее карий пронзительный взгляд, нежели слова, — никогда не стоит соваться туда, куда тебя не просят. Это бывает крайне вредно для здоровья, понимаешь?

— Окей, — тянет блондин, теперь уже явно стараясь обратить недоразумение в шутку.

— И девушке не хами, — снова пауза. — Если нос свой в зеркале и дальше хочешь видеть прямым, а не вмятым, — подмигивает, тонко поймав шутливую линию оппонента.

Блондин кивает:

— Без проблем, Дам. Только я вчера три сотни на тебя поставил …

— Значит, в следующий раз не ставь, — Дамиен пожимает плечами, отвечая на поцелуи присосавшейся к своей щеке подруги.

Я ни разу не смотрю в их сторону, но почему-то всё равно замечаю все нежности, те самые, которые не для посторонних глаз.

— А ну, подвинься-ка, — внезапно слышу голос Криса у самого своего уха.

Он добыл одеяло: тёплое, плотное, тёмно-синего цвета, с сухими травинками и колосками, запутавшимися в длинном шерстяном ворсе. Крис аккуратно складывает добытое полотно вдвое и расстилает на холодном, уже почти ледяном песке.

— Садись! — командует.

И я не без удовольствия усаживаюсь, поджав под себя ноги, укутав поясницу оставшимися свободными концами. Кристиан, конечно, садится рядом, и что мне больше всего нравится — без единого намёка на интимность. Он просто рядом, на том же одеяле, что и я, и ничего более.

— Дам, — сквозь шум и болтовню компании слышу демонстративно повышенный голос Мелании, — мне не нравится, что они сидят на НАШЕМ с тобой покрывале!

— Это одеяло, — вяло отвечает тот.

Я подскакиваю как ошпаренная. Это происходит даже раньше, чем мой мозг успевает обработать и упорядочить все возникшие в нём мысли, идеи и догадки, главная из которых — это ИХ одеяло для СЕКСА в неожиданных местах. Таких как пляж, например, или… парк? Очевидно, Кристиан утащил его из тачки Дамиена.

— То-то же! Давай-ка его сюда, НАШЕ одеяло! — тянет, посмеиваясь, Мелания.

И я замечаю, как едва заметно ухмыляется довольная физиономия моего сводного брата.

Кристиан сметает злополучное одеяло с песка и вместе с его частью швыряет в сестру и друга:

— Да подавитесь вы своим одеялом!

Народ, уже успевший умолкнуть, наблюдая за всей этой сценой, раскатывается хохотом по всему пляжу, кто-то уже, разумеется, отпускает сальные шуточки по поводу и без, Мелания вся светится во всеобщем внимании, заострённом на том факте, что всеми желанный Дамиен спит именно с ней, а не с кем-нибудь другим. И меня это… бесит!

Но Кристиан недаром брат своей сестры, парень не теряется, скидывает с плеч всё ту же кожаную куртку и расстилает вместо одеяла.

— Садись! — снова командует. — На моей куртке они точно не трахались!

И пока я спешу воспользоваться предложением, ибо действительно песок холодный, Мелания успевает выплюнуть:

— Я бы не была в этом так уверена, Кристи!

А Кристи, позволив себе приобнять меня, шепчет в самое ухо:

— Не слушай, она просто провоцирует.

И я разворачиваюсь, чтобы прошептать ответное:

— Я знаю. Спасибо за одеяло и за куртку.

— Можно я обниму тебя? Так теплее! — снова обдаёт моё ухо горячим шёпотом.

— Ты уже обнял, — отвечаю тем же способом.

Кристиан оборачивает вокруг моего окоченевшего тела свои руки, утыкается носом в мой затылок, как будто вдыхая его запах, а может быть и правда делая это, но так, чтобы никто не заметил.

И это тот момент, когда я снова вижу тот самый взгляд Дамиена: острый, как бритва, почти одержимый, страстный, вибрирующий ненавистью. Именно этого его взгляда я боялась в детстве. Именно в такие моменты он бывал способен на особенно жестокие ответы, не говорю выпады, потому что в той спирали взаимного обмена подлостями, оскорблениями и подставами уже сложно было понять, кто первым всё это начал, кто прав, а кто виноват.

— Для вас двоих слишком много одного этого, такого ценного, одеяла! — заявляет Либби, толкая бедром Дамиена. — Делитесь!

И он, то ли погрязший в собственных, одному ему известных думах, то ли по доброте душевной, что вряд ли, двигается, уступая моей подруге край с левого фланга.

Мелании это не нравится, но она молчит, выгнув бровь, и распиливает Либби взглядом на мелкие кусочки. Затем, не выдержав, бросает:

— Задницу свою не жми так к нему, а то слюной захлебнёшься!

И снова смех, и снова шутки и подколы. Но я вижу, что Дамиену это не нравится, вижу, как нахмурены его брови, как неподвижен взгляд, зафиксированный на песке прямо перед ним. Словно перед бурей.

И не ошибаюсь:

— Нам пора, — сообщает, резко вставая.

— Мы же только приехали? — не верит своим ушам Мелания.

— Если хочешь, можешь оставаться, а мне нужно в город, — его голос — металл.

— Да что с тобой такое?! — она огорчена, расстроена, но голос, хоть она и возмущается, мягкий, ласковый, покорный.

Мелания поднимается, лицо её перекошено то ли обидой, то ли разочарованием, то ли не знаю ещё чем, но пока руки складывают синее одеяло, она успевает нацепить маску непринуждённости, улыбку и свою царскую корону.

Дамиен прощается с друзьями, и многие из них не скрывают недовольства столь преждевременным уходом звезды местного пошиба.

— Нам есть чем заняться! — тянет Мелания, вложив в каждую гласную максимум своих ожиданий.

И чтобы совсем уж ни у кого не осталось сомнений, закрепляет эффект почти вызывающим поцелуем в губы.

Я отворачиваюсь — смотреть на чужой интим неприятно. Когда в кино, это одно дело, а наяву и с реальными людьми чувствуешь себя извращенцем.

Но я в этих ощущениях одинока, потому что все остальные поддерживают представление свистом и поощрительными возгласами, даже Крис, сидящий рядом со мной, не может удержаться от комментария:

— Только потише ночью, ребята! Я не могу смотреть порнуху, когда за стеной реальный марафон!

Ребята естественно ржут, Рон считает своим долгом похлопать Дамиена по спине:

— Реальные парни не спят рядом с такими красотками, как Мел! — заявляет, и та плавится, купаясь в собственном море самомнения и себялюбия.

Поднимаюсь, ухожу к воде, слушаю размеренность волн, подставляя лицо не сильному, но уже пахнущему октябрём ветру.

Крис обнаруживает себя сигналом пришедшего на его телефон сообщения. Смотрю на его красивое лицо, освещённое голубым светом, затем на экран, и вижу переписку с Дамиеном:

«Отвезёшь её?»

«Конечно!»

«Окей»

Надо же, думаю, какая забота!

— Обратно я поеду с Либби, — ставлю в известность.

Кристиан улыбается моей ослиной упёртости, находя в ней очарование:

— Не будь такой колючкой! Теперь, когда твой брат попросил меня присмотреть за тобой…

— А он просил?

— Просил, — улыбается ещё шире, — руками не трогать! И не позволять другим!

Пожимаю плечами, демонстрируя полнейшее отсутствие веры в это признание.

Глава 13. Дамиен. Вкус, цвет и запах

— Называй меня своей девочкой!

— Девочкой… — повторяю, не веря своим ушам.

— Да. Только вслушайся: «моя девочка…». Ммм, — стонет у моего уха.

— Это звучит затаскано, не находишь?

— Нет. Это звучит так, как и должно звучать — ласково!

Мелания прижимается щекой к моему подбородку, водит ею по отросшей за день щетине, затем медленно опускается ниже, целуя шею, и ещё ниже к ключицам — знает, что именно это заводит меня больше всего.

— Будешь называть меня своей девочкой? — выдыхает в губы.

Очередной бред в её голове, дурь, которой нужно подыграть. Иногда статус её бойфренда утомляет. Иногда.

Подруга опускается на мои бёдра, трётся об уже откровенно выпирающего меня именно в том ритме, и я решаю не быть таким категоричным:

— Я подумаю.

Она однозначно умеет целоваться и не только. Мелания — лучшая девушка из всех, какие у меня были: дикая развратная кошка, всегда пахнущая сексом, умная, хитрая, сильная — достойная пара моему больному ЭГО.

Мне хорошо с ней, удобно, никогда не скучно, и я всегда могу получить самый крутой секс, какой только возможен.

Но есть проблема.

Маленькая такая проблемка.

Небольшое недоразумение, которое стопудово само собой исчезнет в ближайшее время.

Исчезнет, я говорю!

Думаю, всё это началось ещё в аэропорту, когда я увидел её в той кофте. Или в топе, не знаю, к какой категории женского гардероба можно было отнести ту тряпочку. Именно клочок ткани на тонких лямках, свободно болтающийся вокруг её… ммм…

Чёрт, до чего же каменный стояк!

— Ооох, умм, — тянет Мел, оценивая мою эрекцию.

Это будет третий раз, она снова хочет, а я, признаться, уже прилично устал — долгий день, насыщенный событиями.

Тонкая ткань в мелкий цветочек на ярко-синем фоне едва прикрывала её грудь. Это был такой вид женского топа, который носят без бюстгальтера, потому что плечи, ключицы, спина — всё это максимально выставлено на обозрение. И ткань: она просто лежит на «них» сверху, будто просит просунуть под тонкую лямку палец и чуть её подвинуть, чтобы уже увидеть полностью. Оценить форму и цвет, и …

Она не узнала меня. Ни тени подозрений в её тёмном взгляде, ни малейшего намёка. А я впервые в жизни стал камнем, застывшей глыбой сокрушающих эмоций.

Ева изменилась. Она стала… девушкой! Женщиной. Красивой.

Минуты, растянувшиеся в вечность, я смотрел на стрелки своих часов, пытаясь понять, который час. Но цифры никак не желали поддаваться осмыслению.

Помню, как смотрел ей вслед, оборачивая взглядом затянутые в тёмную джинсу бёдра, но клином в моём размякшем мозгу стала почти голая спина, вернее, смуглая кожа на ней. Клином, потому что желание рвануть за ней и укусить загорелую лопатку иначе не назовёшь. Схватить зубами не нежно, как делаю это с Мел во время секса, а так, как впился бы в огромный сочный персик…

— Красивая девушка…

Дряхлый старик, нависший над своими престарелыми ходунками, приоткрыл рот, смакуя удаляющуюся спину с австралийским загаром моей сводной сестры.

Сколько ему? Лет восемьдесят? Девяносто?

Я искренне надеялся, что годам к тридцати долбаная утренняя эрекция уйдёт в прошлое, как и постоянная, неутомимая потребность в женщинах. Но, глядя на буквально сочащийся слюной рот этого старика, меня охватывает разочарование: одержимость сексом делает мужчину слабым, уязвимым.

Мысленно догоняю Еву, впиваюсь зубами в её смуглую кожу именно там, где хотел бы больше всего — на лопатке, сжимаю их, но не сильно, как персик, а как кожу желанной женщины…

— Вссс… — втягиваю воздух, вбивая свои последние удары в модельно тощее тело подруги.

Одним движением избавляюсь от презерватива и, привычно метнув его в угол, самый близкий к ванной Мел, заваливаюсь на спину. Закрываю глаза: мне нужен отдых. Давно уже нужен.

— Знаешь, что я ценю в тебе больше всего? — после секса голос Мел всегда кажется чересчур лисьим, каким-то до тошноты елейным. Лучше бы она просто молчала. Спала или шла принимать душ. Главное — молча.

— Что?

— Твою неутомимость! — снова целует мою грудь.

— Я тоже её ценю, — отвечаю сонно и почти сразу проваливаюсь в воспоминания о кафе.

Да, этот ритуал — ежедневно засыпать, прокручивая в голове ту нашу самую первую встречу, стал одной из пакостных сторон моей проблемы.

Я решил разыграть её: очаровать, пригласить на свидание, а когда согласится — расхохотаться в лицо. Чем не приветствие в память о старых добрых временах?

Однако, когда дело было уже почти в шляпе, во мне со звоном лопнула некая неизвестная до этого момента струна, и я передумал. Эта её улыбка, ложбинка между грудей, и, главное, шоколадный взгляд тронули в моей душе нечто глубинное. Я вдруг решил внять многочисленным просьбам отца: «Будь с ней поласковее!».

«Чёрта с два!» — петушилась моя гордость.

BO Nenni (Original Mix)

Но если быть честным — я ждал её приезда. Стыдно признаться, но извращённый ум, невзирая на все мои угрозы и упрёки, считал дни: семь дней, пять дней, три дня, два, один… И я, неожиданно для себя самого, соглашаюсь сделать то, о чём меня так просили, и на что я так упорно не соглашался — встретить её. Чтобы увидеть первым, какой она стала, насколько изменилась.

Но я совсем не ожидал, что наша встреча будет вот такой… необычной.

Она сидела напротив — слишком далеко, чтобы говорить, но достаточно близко, чтобы видеть.

На запястье выбит рисунок — алый цветок мака. Пока Ева делала вид, что читает свой журнал, я мысленно боролся с желанием перевести эту татуировку в совершенно другое место — в ту самую ложбинку между её торчащих смуглых грудей, которую она так смело выставила на всеобщее обозрение. Наверное, у них там, в Австралии, принято так одеваться — едва прикрывая тело клочком тонкой ткани, но у нас тут, в Северной Америке, это… сносит на хрен мужские мозги! Даже если они принадлежат сводному брату. Даже если он до сих пор думал, что ненавидит свою сестру.

И вот я прямо в Старбаксе впервые в жизни научился фантазировать: облизывал эту ложбинку между её грудей, даже там, в мечтах, выдавая свою жажду в женщине за стремление насладиться эстетикой алого цветка.

Мы всегда играли с ней в игры. ВСЕГДА.

Я никогда не был сентиментален, в моей голове не водилось никакого бреда, только трезвые взвешенные решения, чёткие планы. Я не знал, что такое фантазии и неудовлетворённые желания: всё, чего хотел, всегда получал. Даже слишком быстро, иногда настолько, что в восемнадцать лет от моей жизни стало веять плесневелой скукой.

В тот сентябрьский день в Старбаксе в меня будто вошёл поток неуёмной космической энергии: так резво, а главное, неконтролируемо и беспричинно моё сердце никогда ещё не билось. Мы обменивались взглядами, и всякий раз, как это происходило, я чувствовал натягивающиеся стропы притяжения.

Влечение. Это было влечение, наверное. Обычное желание трахнуть симпатичную девчонку, которое очень скоро пройдёт. Исчезнет.

В три ночи внезапно просыпаюсь от острого желания вернуться домой, в свою постель. Мелания спит чутко, поэтому уехать, не ответив на её обиженные вопросы, не удаётся:

— Почему, Дам?

Её голос звучит так, словно она сейчас заплачет. А может быть, действительно плачет, в темноте мне не видно.

— Завтра суббота, мне нужно быть в автосервисе в восемь утра и прихватить кое-какую деталь для Porsche Рона.

Странно, но она не спрашивает, какого чёрта автомобильные запчасти делают у меня дома.

— Сколько ещё вы будете возиться с ним?

— Понятия не имею: детали слишком долго доставляют. Европа находится далеко от нас, детка!

— Почему нельзя заказать всё, что нужно, сразу? Или вам доставляет удовольствие эта бесконечная возня?

— Потому что, — целую её в губы долго и с чувством, зная наверняка, что это самый веский аргумент из всех, какие я могу предоставить. — Пока!

— Завтра останешься? — не унимается.

— Посмотрим, как день сложится. Но скорее всего — да! — ласкаю большим пальцем её щёку.

— Да, «моя девочка»! — поправляет.

— Окей, моя… нет, я чувствую себя слюнявым актёром бабской мелодрамы! Почему бы тебе не быть просто моей Меланией, как обычно?

Она повисает на моей шее:

— Потому что я люблю тебя!

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю, ни секунды не сомневаясь в своих словах.

Я сказал себе, что с этой девушкой у меня всё серьёзно. Мы не просто подходим друг другу, мы — родственные души.

Моя мать бросила меня в настолько бессознательном возрасте, что я даже не помню её лица.

Я ничего не помню. И хотя отец молчал на протяжении восемнадцати лет, отметая все до единого мои вопросы, бабушка никогда не скрывала, что моя родная мать, женщина, давшая мне жизнь, ушла к другому мужчине.

То же самое случилось и с матерью Мел, с единственной лишь разницей — моя девушка выросла в полной семье. Сейчас её родители в разводе, мать повторно вышла замуж за владельца ресторана на набережной Лигурийского моря и счастливо живёт в туристическом городке Леванте, в Италии. Из них двоих — Мелании и Кристиана — только Крис общается с матерью добровольно, Мел же ненавидит её за то, что бросила отца, и я прекрасно это понимаю. Я тоже ненавижу. Не конкретного человека с лицом, руками, ногами, определённым цветом глаз и волос, а просто нечто, не посчитавшее меня достаточно веским поводом остаться, не уходить. Нечто, так и не полюбившее меня. Не пожелавшее стать мне матерью. Не давшее мне шанса узнать, что это — материнская любовь, мягкие нежные ладони, о которых пишут в книгах, умиротворяющий голос, объятия и поцелуи, дающие силу своему ребёнку, внушающие чувство безопасности, защищённости от жестокости и несправедливости мира.

Настанет день, когда я создам свою семью, но мой выбор будет самым взвешенным выбором в жизни: я хочу, чтобы у моих детей всегда была мать. А отец у них будет в любом случае.

Мне нравится Мел, она похожа на «ту самую». Ту, которая нужна мне.

Но в груди до сих пор болит от того, как изменилось лицо Евы, когда она поняла, кто я. Как сузились глаза, поджались губы, как игривая нежность переродилась в раздражение. Мне было настолько больно видеть это, что не пришлось даже играть удивление. Я позволил эмоциям выплеснуться, и она поняла их так, как я и рассчитывал: приняла боль за шок.

В машине Ева боялась дышать из-за неловкости нашей встречи, а я пытался справиться с пробоиной в груди. Это было незнакомое чувство, необычное, приятное и болезненное одновременно, как горько-сладкий шоколад.

Я стал совершать странные поступки. Глупые. Настолько бредовые, что порой, чаще всего в ванной и по утрам, спрашиваю у собственного отражения: что это было?

Зачем, например, я припёрся в её комнату и завёл разговор об идиотской салфетке? С какого… вдруг ляпнул о важности моих отношений? Не то, чтобы мне было совершенно на них наплевать, но даже если бы Мел и узнала, она не из тех, кто устраивает сцены. Каждая собака в радиусе Большого Ванкувера знает о существовании знаменитого кодекса женской мудрости, изобретённого моей подругой и чтимого ею, как Библейский Завет. Иными словами, мне дела нет до той салфетки. Тогда ещё раз: какого дьявола я сделал то, что сделал? Что со мной происходит?

Я не могу объяснить собственные эмоции, нахлынувшие… скорее даже «затопившие» меня после того как увидел красно-синие пятна на её руках.

Отец не раз говорил, что мужчина отвечает за свою семью, а потому всегда обязан быть готовым защищать её. Мы с ней не родственники и не друзья, но числимся в одной семье, поэтому, наверное, я и почувствовал это… эту обязанность. Но быстро себя одернул: какое мне дело до ее недоразумений? Объяснили, как вести себя? Ей же лучше, не станет нарываться на проблемы посерьёзнее. Хотя, зная Еву…

По дороге домой разматываю пыльный мешок старых воспоминаний из не такого далёкого, но всё-таки детства, желая вспомнить главное — с чего «всё это» началось?

Мы враждовали с самого начала, и я сейчас даже не могу сказать наверняка, было ли наше взаимное неприятие вызвано отторжением именно друг друга или родительской «поздней любви».

Скорее всего, второе: уж слишком ненавидели мы оба те перемены, которые случились в нашей жизни с момента заключения брака между моим отцом и её матерью.

Я ненавидел эту вездесущую навязчивую женщину по тысяче причин, главной из которых была её предательская сущность. Вряд ли Ева об этом знает, но их связь с моим отцом началась задолго до смерти её первого мужа. Она изменяла ему. Подло, низко, гадко, мерзко изменяла. Приезжала из своей Австралии, чтобы спать с моим отцом и притворяться моей матерью. Последнее было самым невыносимым, самым отвратительным, и мне, в мои юные годы, казалось, что ничего более ужасного в моей жизни произойти не может.

Оказалось, может! Она привезла в наш дом свою дочь: тощую, до изнеможения вредную, кареглазую Еву.

— Теперь вы с Евой братик и сестричка! — возвестил её тошнотворный голос.

— Ещё чего! — тут же взбрыкнула Ева, презрительно смерив меня взглядом.

— Пффф! — не остался в долгу и я.

Первый же её день в моём доме стал кошмаром, персональной обидой: отец настоял на том, чтобы я освободил свою просторную комнату с балконом и перешёл в маленькую с узким окном во внутренний двор, потому что девочкам нужно уступать лучшее.

Ночью, лёжа на новом месте и безуспешно стараясь уснуть, я не оплакивал своё почившее счастливое прошлое, нет! Я строил планы…

Месть стала самой увлекательной и изнуряющей игрой за всю мою жизнь, потому что она — эта наглая глазастая Ева с тонкими, как прутики ногами, мстила в ответ. И перевес почти всегда оказывался на её стороне: её мозг был изощрённее в выдумывании пакостей, гадостей, подстав и прочей дряни.

Пока я, совершенно случайно, не выяснил, в чём именно скрывалась её слабость — в ревности!

К тому моменту нам обоим уже исполнилось по одиннадцать лет, и я вдруг обнаружил, что девочки интересуются моими поцелуями.

— Дамиен, а ты умеешь целоваться? — жеманно улыбаясь, спрашивали они.

И мне стыдно было признаться, но я не умел. Понятия не имел, как это делается. Ну, ясно, что губами, но…

В общем, её звали Молли, и она жила в пяти домах от нашего. В тот день, а это была суббота, Молли пришла учить меня целоваться, о чём мы договорились с ней накануне, идя из школы домой.

Я не думал, что такой совершеннейшим образом малозначимый для меня факт, как целование с девчонкой, произведёт настолько масштабный эффект на Еву: её глаза были не просто огромными, они блестели, как если бы она была на грани слёз. Как если бы она испытывала физическую боль и никак не могла с ней справиться.

С того момента Ева буквально взбесилась, превратилась в фурию, выдумывая всё новые и новые способы досадить, а мне думать больше было ни к чему: я чётко знал, что нужно делать, и девочки с этого момента не переводились.

Мне не хотелось целоваться, и я с трудом понимал, что вообще девчонки находят привлекательного в этом слюнявом акте, но мне до безумия нравилось делать это на глазах у Евы, раз за разом повергая её в «то самое состояние».

Это было забавно: я делал поистине ужасные вещи, как только ни унижал её, чего только ни творил с ценными для неё вещами и событиями, но никогда это не производило такого эффекта, как мои поцелуи с девчонками.

Ревность! Банальная ревность оказалась её Ахиллесовой пятой.

В конце концов, она спустила меня с лестницы, и всё закончилось. Её устранили, убрали из нашей жизни, отправив жить к бабке в Австралийский город Брисбен.

— А где Ева? — спрашиваю Энни, обнаружив свои вещи в комнате сестры — моей старой комнате.

— Мы отправили её в Брисбен, Дамиен.

— Навсегда? — и моё сердце в прямом смысле останавливается, словно забыв, как делаются привычные удары.

— Пока она не научится вести себя по-человечески, мой дорогой! — Энни целует мой лоб, и я резко уворачиваюсь, испытывая эмоции, так сильно похожие на физическую боль…

Дом стал пустым и скучным, а жизнь — лишённой смысла, цвета, вкуса и запаха.

Глава 14. Приём гостей

В субботу мать возвращается из Костко, подозрительно перегруженная пакетами.

— Помочь? — спрашиваю.

— О! Это было бы просто замечательно, Ева! — её глаза загораются. — И знаешь, я бы ещё хотела попросить тебя помочь мне с готовкой. Сможешь?

— Да, смогу. А что, намечается мероприятие?

— Да. Сегодня мы с Дэвидом хотим… — осекается. — В общем, не важно. Узнаешь за ужином.

Наряду с множеством пластиковых боксов, набитых овощами и фруктами, мои руки вытягивают две упаковки мужского белья. Men boxers — говорится на коробках с синими трусами двух разных размеров. Если те, что побольше, для Дэвида, то кому предназначаются те, что меньше?

— Ма! Ты что?! Трусы ему покупаешь?

— Кому «ему»? — спокойно уточняет. — Своему мужу или своему сыну?

И в первый раз, замечу, я игнорирую её терминологию:

— Дамиену!

— Да, покупаю. А что в этом неправильного? Кто-то же должен о нём заботиться!

— Думаю, о его потребностях очень хорошо пекутся там, где он ночует!

Это был неосторожный выпад. Хорошо, что предмета обсуждения не было дома, иначе меня совершенно точно обвинили бы в ревности. Беспочвенно! Беспочвенно?

— Запомни дочь: никто и никогда не будет заботиться о нём лучше, чем мать!

— Да какая ты ему мать? — вскидываюсь.

— Какая есть! — рявкает в ответ.

— Ну да, — говорю, — если сравнивать со мной, то для него ты — действительно мать!

— Ева! Опять ты за своё! — шипит. — В девицу вымахала, грудь отрастила, а ума, я смотрю, так и не набралась!

Это грубо. Обидно и незаслуженно. Но я никогда не признаюсь в этом вслух.

— Ты перегибаешь палку со своей заботой, — отвечаю, призвав всё спокойствие Космоса.

— Я делаю то, что считаю нужным! И не тебе указывать, как мне поступать!

Спустя пару минут добавляет:

— Кроме того, у нас сегодня гости и очень важный вечер. Сделай над собой усилие, будь раз в жизни «милой» — прикуси язык!

— Как мне тогда есть?

Один многозначительный взгляд объясняет мне, как именно, и не оставляет желания продолжать дискуссию.

— На кухне справлюсь сама. Найди что-нибудь поприличнее из одежды и сними уже эти джинсы, наконец!

Когда дверь в холл открылась и явила «гостей», я едва не подавилась собственным языком, тем самым, который мне было велено прикусить.

— Энни, ты обворожительна, прекрасна, как никогда! — самозабвенно поёт гостья.

— О, спасибо детка! Знаешь, голубой тебе к лицу — в нём ты похожа на ангела! Да ты и есть ангел… Ева, это Мелания — любимая девушка Дамиена! — представляет её маман.

— Оу… — успевает выдавить Мегера и тут же нацепляет приторную улыбочку.

— Мы знакомы, — отрубаю, чтобы не протягивать руку.

— Да-да, Энни, мы уже встречались … в школе. Дамиен, что же ты не сказал, что Ева — твоя сестра?

Слишком много чести.

— Ты не спрашивала, — отвечает братец, запихивая руки в карманы.

Нужно отметить, белая рубашка ему к лицу. И это впервые в жизни, когда я вижу брата одетым в нечто иное, нежели футболки. Он наклоняется над столом, чтобы украсть помидор черри из салатника, ткань на спине натягивается, и я чётко вижу очертания его татуировки.

— Гм-гм, — напоминают мне о столь уважаемом в Канаде праве частной собственности.

Отрываюсь от лопаток, обтянутых белой рубашкой, чтобы упереться в испепеляющий взгляд:

— И всё же, как замечательно, Дамиен, что у тебя есть сестра! Это ведь означает, что и у меня теперь она тоже есть, не так ли?

Я не успеваю даже промычать, не то, что ответить:

— О, Мел! Ты чудо! — мать обнимает эту змею так, как не обнимала меня даже при встрече после аэропорта. — Единственное разумное существо в нашей семье, это ты, детка! Присаживайся поскорее. Это будет очень важный для всех нас вечер!

Мне показалось, или она собралась всплакнуть?

Что происходит, вообще? Неужели эти двое женятся? Беременность?

Тяжело сознаваться, но от этих вариантов развития событий в груди как-то очень уж больно покалывает. С чего бы это?

— Дэвид получил повышение и временный перевод в Бостон! — торжественно сообщает мать, подняв бокал.

— О, Дэвид, поздравляю тебя! Лучшие из лучших всегда получают награду! — бьётся в экстазе восхищения гостья и получает в ответ сухое:

— Спасибо.

— Мы решили поехать вместе! — всё с таким же упоением продолжает мать. — Поэтому примерно через две недели, дети, дом будет полностью в вашем распоряжении! Мелания, ты просто осчастливишь меня, если поселишься на это время у Дамиена! Так мне будет спокойнее!

«О нет!» — думаю, — «Только не это! Моя жизнь на пороге катаклизма!»

— Не думаю, что это — хорошая идея, — мгновенно отзывается Дамиен, и я, не стесняясь, выдыхаю.

Наши взгляды на мгновение встречаются, и его словно сообщает: «Не переживай, у меня всё под контролем!». И ещё кое-что говорит, но это уже, думаю, мне показалось.

Замечаю, как Дэвид, ухмыльнувшись, запивает улыбку вином.

— Ну почему же? Смена обстановки нам не повредит! — идея переезда Мелании явно нравится.

— Мы поговорим об этом позже, — обрывает её мой братец. — Может, налить тебе ещё вина?

Далее следует ужин и беспрерывный трёп ни о чём: о погоде, вернее, о дожде, который, судя по их прогнозам, закончится только в мае, о планах Мел на учёбу в балетной школе Сиэтла, о планах Дамиена отправиться летом в Италию, где он, несомненно, пропадёт, если рядом с ним не будет такой «разумной и ответственной» Мелании. В общем, минут пять спустя я уже дрейфую в собственных куда как более интересных мыслях и бокале красного вина.

Моё внимание мгновенно возвращается вместе с фразой Дамиена:

— Браки давно остались в прошлом, Мелли. Ты ведь не хочешь быть немодной? — щурится.

— Дамиен! — мягко одёргивает мать.

Хотя, зная Дэвида и его одержимость порядком, мужским долгом и обязанностями джентльмена, сейчас должен был случиться фейерверк негодования с его стороны. Но Дэвид сосредоточен на еде. И, возможно, мне показалось, конечно, но правый (или с его стороны это левый?) уголок рта дернулся в ухмылке.

Ясно: Дэвид и Мелания не в одной команде. И это очень хорошее известие! Настолько, что мои бесстыжие губы растягиваются в улыбке.

— Ева! — восклицает мать. — С каких это пор вы с Дамиеном спелись? То не допросишься, а то вдруг такая идиллия!

Меня будто ножом по сердцу полоснули. Господи, ну почему ей так нужно защищать эту Мел? Совершенно постороннего, чужого нам человека?

Наверное, присутствующие видят в моих глазах отражение разрушенной крепости выдержки и самообороны, потому что Дэвид смотрит на меня с сочувствием. Дамиен, чёрт возьми, выглядит сожалеющим!

— Мы даже не разговариваем, Энни. Вряд ли в таких условиях создаются альянсы, — замечает неожиданно мягким голосом.

— Совсем не разговариваете? — уточняет мисс нарушитель семейного спокойствия.

— Совсем.

Его нож пилит передержанный стейк с таким усердием, которое я бы назвала излишним. Расчленяет. Унылый доктор над своим рабочим столом в морге.

— Джентльмен всегда найдёт повод, если захочет, — обозначает свою позицию Дэвид.

— Как и леди, — мгновенно парирует сын.

Их взгляды — схлестнувшиеся пики, и все присутствующие слышат их металлический лязг.

— Всё же у женщин способности к социализации выше, нежели у мужчин! В нас больше дипломатичности, гибкости, умения чувствовать партнёра или просто собеседника.

Моя мать любит умничать. Иногда ей это даже идёт, вот как сейчас, например.

— Но только те из нас, кто наделён умом, извлекают пользу из этого навыка! — подхватывает любимая гостья хозяйки.

— О, Мел! Ты умничка, понимаешь меня с полуслова!

Ну надо же! Может, вам ещё и спеть хором?

Я прошу Дэвида ещё разок наполнить мой бокал, и он делает это без малейшей заминки, несмотря на недовольные взгляды матери и попытки привлечь его внимание. Мне кажется, или он однозначно на моей стороне?!

— А почему же Ева всё время молчит? Дам, у тебя такая застенчивая сестрааа! И вы так похожи!

— Мы не родные! — вылетает из моего рта прежде, чем она успевает закончить свой овечий манёвр.

Интриганка! Сучка, самая настоящая.

— Как раз об этом… я и хотела сказать, — успевает вставить мать, как вдруг мой бокал с красным вином «случайно» опрокидывается, выплеснув содержимое на прекрасный голубой лиф платья не менее «прекрасной» гостьи.

Боже! Что тут начинается! Мать разрывается между тысячью извинений и тысячью проклятий, Дэвид робко успевает вставить «Она не нарочно, успокойся Энни!». А Дамиен… А Дамиен ржёт. Взахлёб и с чувством.

Да уж… не хотела бы я оказаться на месте его подруги. Разве не должен любящий мужчина всячески обеспечивать своей девушке душевный комфорт? Оберегать её нежную душу от дерзких, невоспитанных и неуклюжих?

Допустим, я заметила, что и Дэвид едва сдерживал улыбку, когда случилась моя нечаянная неловкость, но это ведь Дэвид! Какое ему дело до облитой вином девушки сына?

В общем, меня выгнали наверх, в свою комнату, несмотря на яростные протесты отчима, и вялые, едва слышные, самой Мелании.

Дамиен продолжал ржать.

Глава 15. Военные действия

Утро второго понедельника октября было дождливым, унылым и подозрительно спокойным. Никто не встретил меня смешком, не метнул прожигающий взгляд, не плеснул вслед ядом.

Как только начался перерыв на ланч, и народ массово устремился в столовую, чтобы успеть отхватить желаемое в ограниченном меню блюдо, я, по своему обыкновению, направилась в туалет — люблю заниматься решением физиологических вопросов в уединении.

И уже после долгожданного облегчения обнаружилось, что туалетная дверь не открывается. Первые пять минут я наивно полагаю, что она захлопнулась, старенький замок заклинило, ну или случилась какая-нибудь иная техническая проблема. И, конечно, ору, в надежде, что меня услышат в коридоре, вызовут техника и освободят.

В туалете я просидела сорок минут, то есть весь ланч.

Утомлённая темницей, измождённая голодом и злостью, обнаруживаю, что все в курсе моего малоприятного казуса: одноклассники встретили моё пришествие издевательским смехом. А после того, как носатый арабский, или какой он там, мальчик остроумно назвал меня «туалетным пленником», это имя приклеилось к моей фигуре окончательно, извращаясь лишь в вариациях:

— Пленница туалетных стражей!

— Возлюбленная туалетного духа!

— Ева, исчезнувшая в недрах унитаза… и т. д. и т. п.

В конце концов, подростковая лень укоротила меня просто до «тубзика».

— Тубзик участвует в спектакле — теперь только провал!

— Тубзика записали в нашу команду — я сваливаю!

И да, в школьном Рождественском спектакле, который режиссирует небезызвестная звезда, мне предложили только одну свободную роль — унитазную, а без участия в этом лицедействе зачёт по предмету «Драма» не получить.

Я должна была отомстить. Должна. Причём по крупному, но это позже, а в рамках ограниченного времени Либби смоталась в доллараму за суперклеем. Дальше её роль была сведена к минимуму — следить за тем, чтобы «берег был чист». Как правильно вливать клей в канадский секретный замок-локер, тот самый, которым школьники закрывают свои шкафчики, мне известно ещё со времён сумасшедшего детства. Я прожила целых четыре года с ненавистным сводным братом — не забываем об этом!

Дальше только оставалось наслаждаться шоу: в конце уроков Мелания долго возилась с замком, пытаясь сообразить, почему его заклинило. Когда все школьники разбежались, явился разъярённый долгим ожиданием Дамиен. Ему оказалось достаточно только одного взгляда на замок своей подруги, чтобы тут же найти глазами меня и мысленно распять. Нет, судя по выражению его лица, он сбросил на меня ядерную бомбу. Или водородную. Мы же с Либби важно прошествовали мимо: подруга в диком восторге от пережитых событий, я — гордо неся звание «отмщённой».

Не знаю, сколько времени продлилась история со шкафом, но я уже была дома, когда Дамиен явился за инструментами, долго искал их в гараже и громко говорил с отцом по телефону. Вернее, орал по телефону.

Но это был ещё не конец. Далеко не конец! Это было самое-самое начало.

Но перед тем как небеса разверзнутся, произойдёт ещё одно небольшое, совсем маленькое и почти незначительное происшествие.

Глава 16. А дальше всё интереснее

Во вторник утром мне нехорошо, но я стоически выдерживаю семейный завтрак, и Дэвид отвозит меня в школу. В то утро Дамиен завтракал с нами, что уже само по себе было уникально, но у меня так болел живот, что даже присутствие сводного брата не стало событием.

Ко второму уроку обнаружились критические дни, и я поняла, что в ближайшие десять часов без таблетки, кровати и грелки мне легче не станет. Миссис Уэст — секретарь администрации школы не только позвонила матери, чтобы получить согласие, но и любезно предложила отвезти меня домой:

— Мне как раз нужно в Стэплс — канцтовары купить. Ты, кстати, волонтёром не хочешь поработать?

— Что делать?

— К Хэллоуину школу украсить. Со следующей недели в кабинете мистера Ситтера все собираются.

— Хорошо, я подумаю.

Ещё не хватало всякой фигнёй заниматься.

Эндшпиль It's My Life (feat. TumaniYO)

Дома заваливаюсь спать, наглотавшись адвила. Пару часов спустя просыпаюсь от голода и с радостью обнаруживаю, что боль отпустила. Уже спускаясь по лестнице, слышу голоса в столовой и гостиной. Это не родители: до отвращения знакомый женский голос, как будто Рон и ещё кто-то. Стою как вкопанная и слушаю, но мало что могу понять. Наконец, слышу самый знакомый голос из всех:

— Я в этом не участвую, — Дамиен говорит негромко, но безапелляционно.

После этой фразы моя рука выуживает из кармана штанов мобильный, лихорадочно ищет иконку диктофона и нажимает на кнопку записи.

— Мы делали это столько раз, и ни одного промаха, Дам! — женский.

— Дам, не нуди, всё будет путём, отвечаю! — Рон.

— Я сказал, нет.

— Дамиен! Мне осточертело, что тебя вечно нет! Ты на тренировках, в мастерской, в баре — где угодно, но только не со мной! Я вижу тебя либо в школе, либо ночью, и то изредка!

Слышно, как Рон хохотнул в этот момент:

— А ты чётко устроился, Дам!

— Заткнись!

Спустя мгновение:

— Мел, у тебя тоже бесконечные репетиции…

— Да, но после них я дома и хочу развеяться, съездить в клуб, провести время с друзьями и с тобой в баре. А ты без конца вкалываешь на своих тупых работах! Ладно б зарабатывал… — внезапно она осекается.

А Дамиен молчит, ничего не отвечает. Я знаю, что сейчас он злится — его самолюбие — самое нежное во всём свете. Таких честолюбивых и амбициозных засранцев, как он, ещё поискать.

— Это деньги, Дамиен. Хорошие деньги. И твой собственный ресторан не за горами! — она так легко не сдастся.

— Дам, слушай… Так или иначе, но ты уже в деле.

Молчание.

— Последний Porsche помнишь?

— Ну?

— Двадцать кусков.

— Что? — Дамиен явно на грани взрыва.

— А ты думал, как? Бабосы на пальме в автомастерской растут? Ты свои пять кусков за что получил? За ремонт движка? Не будь наивным!

— Твою мать, Рон! — звонкий хлопок, как если бы некто, пребывающий в бешенстве, ударил ладонью по столу или иной подходящей поверхности, заставляет меня вздрогнуть. — Так не делается, ты понимаешь? Какого чёрта вы вытворяете подобное за моей спиной?

— Мы только попробовали, и дело отлично выгорело! Уже месяц прошёл и всё тихо, ребята надёжные, — тон Мелании — медовый сироп. — Дамиен, повторяю: это очень хорошие деньги! Пару тачек, и рванём в Европу! Италия, Франция — только подумай! Я покажу тебе такие места… — её голос становится мечтательным.

— Нет.

— Что, в сущности, для тебя меняется, а? Сколько мы их угоняли до этого? Просто сделаешь своё дело и всё, тачку не бросаем как обычно, а пригоняем в гараж этого парня, получаем деньги и сваливаем!

— Это совсем другое, Мел! То, что мы делали до сих пор, было тупым хулиганством и баловством, а то, что предлагаешь ты — криминал! Мне это не нужно. Вам это не нужно! Точка.

— Окей, — тянет её голос. — Что скажете, ребят?

— Дам решает, — отзывается Рон. — Даже если он научит кого-нибудь из нас вскрывать их, это решит только половину дела. Кто гнать будет?

— Я могу, — это снова Кристиан.

— Ты хоть одну гонку выиграл? — Мелания.

Да у неё талант мужиков опускать!

— А здесь в этом нет необходимости. Погони не будет, если всё делать грамотно. Тут нужны только знания — как завести, как снять с противоугонки, как заблочить отслеживающее устройство, если оно есть. Но их, чаще всего, нет.

— Пусть посредник ищет жучки, наше дело пригнать тачку! — Мелания.

— Они платят как раз за то, что может сделать только Дамиен. Иначе смысл им с нами связываться? Желающих просто перегнать машину наберётся вагон, проблема как раз в том, чтобы очистить её.

— Дамиен! — Королева раздражена. — Прекращай тупить и упираться! Для нас это реальный шанс подняться, а потом открывай свой ресторан, может и не один даже, и зарабатывай честно, плати налоги! Все так начинали!

Они ждут его ответа, но Дамиен не торопится:

— Ты хотя бы раз получила от меня «да», когда я изначально говорил «нет»? — этот его тон я хорошо знаю — он зол. Он очень зол.

— Да. Ты сказал мне: «Извини, я встречаюсь с Роузи», помнишь? — она усмехается. — Ну и где сейчас твоя Роузи?

Она не просто жалит, эта гадюка, она ещё и душит, как анаконда, и в эту секунду мне неожиданно становится жаль братца. Телефон вываливается из моей онемевшей руки и с глухим мягким ударом падает на ступеньку, покрытую ковролином. Голоса смолкают, и я перестаю дышать, слыша лишь, как рвано бьётся моё перепуганное сердце. Уже через пару мгновений, подняв телефон, залетаю в свою комнату, но страх так велик, что для надёжности решаю спрятаться ещё и в ванной.

Глава 17. Яблочный сок

Можно ли запасть на ноги? Икры, вернее, мышцы той части ноги, которая ниже колена, если смотреть сзади. Если долго-долго наблюдать, как братец прыгает на скакалке. Они блестят от пота и выглядят массивными волокнами под смуглой кожей. Не ноги — произведение искусства. Если бы не серые трикотажные шорты, заканчивающиеся чуть выше коленей, то по этим ногам можно было бы изучать анатомию. Снял бы их уже совсем, что ли! Всё равно ведь промокли — ткань клином от пояса и до его… эм, филейной части, на пять тонов темнее. Как и футболка.

Я собираюсь в школу. Ванкуверский октябрь напрочь выбил из моей головы всю дурь, поэтому руки лихорадочно ищут пару подходящих джинсов и свитер. Тело усиленно отбивает мелкую дрожь. После утреннего душа мне холоднее всего, и я всё чаще тоскую по дому, по тёплому Брисбену.

Если бы не ноги в моём окне, развлекавшие меня полчаса назад, я бы ненавидела этот город ещё сильнее.

Вчера я провалила первый практический экзамен по вождению. Первый потому, что, подозреваю, их будет ещё минимум три штуки. Наслаждаюсь холодным ветром, дождём и автобусом, наполненным разноцветными иммигрантскими лицами и бледными старушками-сплетницами. Всякий раз поражаюсь: куда их несёт в такую рань по утрам? Накрашенные, накрутившие сиреневые кудри, вооружившиеся массивными серьгами и ходунками, они важно едут, перемывая косточки невесткам и зятьям.

Сегодня должен быть хороший день — Крис вернулся из недельной поездки в Италию к матери.

Время до обеда проходит в странном и подозрительном спокойствии — как затишье перед бурей. Давно подозреваю у себя наличие неких экстрасенсорных способностей — я прямо жду кульминации этого дня, чувствую её приближение.

Всё случилось во время ланча, вернее, если брать субъективно меня — ещё до него.

Пробираюсь со своим подносом сквозь столпившихся у кассы клуш, зажимая телефон и кошелёк в зубах. Внезапно одна из девиц совершает в мой адрес непонятный манёвр, я пытаюсь уклониться и врезаюсь в чьё-то тело с другим подносом. Что было на нём мне становится очевидным уже в тот момент, когда многочисленные стаканы с жёлтой жидкостью опрокидываются на мой любимый трикотажный свитер, серый с принтом хищного цветка росянки. Я даже помню, как купила его в Winners — заметив, с первого взгляда полюбив и оплатив, не меряя.

На полу картонные стаканы и лужи, с меня течёт, свитер практически полностью промок, как и дырявые на коленях джинсы. Часть жидкости попала в мою еду, и только телефон и кошелёк вместе с неожиданно счастливой головой уцелели.

Вся столовая загибается от хохота. Вся. Без исключения! Дамиен от смеха согнулся и прикрыл глаза рукой. Да уж, тяжело с собой совладать, когда становишься свидетелем такого представления! Это ж круче, чем цирк!

Китаянка Фиона — бывшая неожиданная обладательница подноса, причитает, давясь смехом:

— Смотри, Тубзик, что ты сотворила с моим яблочным соком!

И я совершаю элегантный взмах руки таким образом, чтобы капли «сока» полетели прямиком в её ржущую физиономию.

В душевые спортзала меня сопровождает бессменная и единственная подруга Либби, хотя иногда мне кажется, что я была бы куда как счастливее, не будь её вечно на моём горизонте.

— Суки! Чёртовы суки! — причитаю, стаскивая мокрые вещи. Жёлтой жидкости так много — всей школой, наверное, собирали!

— Oh, fuck… — Либби ржёт так, будто давится.

— Что?!

— Это же, это же… — зажимает рот рукой в припадке веселья, но мне не весело. — Это моча, Ева! Вид экскрементов, продукт жизнедеятельности животных и человека, выделяемый почками!

— А я думала, яблочный сок! — сарказм — лучшее средство против невезения.

Отсмеявшись, сообщает:

— Слушай, а мне, выходит, радоваться нужно, что Мегера не снизошла до меня со своей ненавистью. Я вот теперь не уверена, что хочу быть на твоём месте!

— А ты ненавидишь Королеву из принципа, или имеются веские причины? — Стаскиваю с себя одежду.

— И то и другое.

Либби резко прекращает веселиться:

— Думаю, моя ситуация печальна — она не видит во мне соперника.

Внезапно в дверь стучат.

— Не открывай! — предупреждаю.

— Ева, это я, Дамиен!

— Тем более не открывай! — шиплю.

— Да брось! Что он сделает? Ну, хуже, чем есть, я имею в виду! — приступообразно ржёт, несмотря на свирепое выражение моего лица. — Прикройся, я открываю, — выдавливает сквозь смех.

Наспех оборачиваю вокруг себя куртку — единственный уцелевший предмет одежды.

Открытая дверь являет нам Дамиена. Он не улыбается, не смеётся, не изображает снисхождение, он, нахмурив брови, скользит по моей фигуре, задерживаясь на ногах. Вернее, абсолютно голых ногах, потому что куртка едва прикрывает мою задницу.

My Soul Rihanna

Резко, словно опомнившись, переводит взгляд с меня на Либби, суёт ей в руки пакет и объясняет, не отрывая глаз от её лица:

— Это чистая одежда.

— Интересно откуда она? Пропитана ядом чёрной мамбы или кошачьими экскрементами? — интересуюсь.

Мне кажется, или уголок его рта дёрнулся, желая улыбнуться? Показалось, наверное.

— Я вожу с собой в багажнике запасную одежду на случай, если понадобится после фитнеса.

— Оу… — Либби уже не смеётся.

— Ева, я жду тебя в машине. Отвезу домой, — внезапное заявление.

— Спасибо не нужно.

У меня всегда такой мерзкий грудной голос?

Его глаза переключаются, наконец, на меня, но тут же, словно отскочивший резиновый мячик, возвращаются к Либби. Затем смотрят на дверь.

— Полезешь в автобус в мужской футболке и джинсах? — спрашивает.

— Зачем же? Я уже попросила Криса подвезти меня.

Его словно током дёрнуло. Не прощаясь, хлопает дверью.

Мы с Либби смотрим друг на друга в недоумении.

— Ну и дура! — подводит итог подруга.

Облачившись в одежду брата, я вдруг решаю, что появиться на уроках в его футболке будет куда эффектнее, нежели, поджав хвост, уехать домой.

Крис, нашедший меня в коридоре в самом коротком радиусе от следующего класса, не может сдержать взрыва собственных эмоций по поводу произошедшего:

— Чёрт, меня не было неделю! Что могло случиться за семь дней, что вся школа так ополчилась против тебя? Где именно вы так схлестнулись с Мел?

Её парень не вовремя посмотрел в мою сторону — мысленно отвечаю.

— Мел — моя сестра, Дам — твой брат, мы все должны быть друзьями и держаться вместе, а что происходит, я не пойму?! Что, чёрт возьми, происходит, Ева?

— Крис, я не знаю. Спроси у неё. Действительно, она ведь твоя сестра, вот и узнай! На правах родственника!

Кристиан нервно выдыхает полную грудь негодования.

— Всё это неправильно!

— Согласна. Попробуй исправить.

Крис бросает на меня недоверчивый взгляд, поднимает с пола рюкзак и, нервно забросив на плечо, прощается:

— Урок начался. У меня программирование, у тебя?

— Английский.

— Тогда увидимся позже. Будь аккуратна, Ева. Звони мне в любое время или пиши, поняла?

— Поняла.

Крис неожиданно целует меня в щеку и обнимает как-то слишком по- настоящему, с чувством.

— Пока, ещё увидимся, — шепчет около моего уха.

Кристиан уходит, я поворачиваюсь, чтобы войти в свой кабинет и сталкиваюсь нос к носу с Дамиеном: он неимоверно зол. В его взгляде ненависть, граничащая с презрением, но он не произносит ни слова. Молча и со всей дури зашвыривает рюкзак под стол, садится на своё место, нарочито развалившись, но его крайнюю нервозность выдаёт подпрыгивающее бедро.

— Вы сегодня не в духе, мистер Блэйд? — интересуется мисс Стелла, названная в честь «Больших надежд».

Но вот кому действительно следовало посочувствовать — так это Мелании. Момент, когда она опознала футболку своего бойфренда на мне, своей врагине, я бы запечатлела в функции «live», чтобы насладиться сотнями меняющихся оттенков осознания, разочарования, ревности, боли, негодования, ненависти, злости и так далее.

Рот Принцессы беззвучно открывается и закрывается, как у рыбки, жаждущей воздуха или желающей срочно что-то сказать, но не имеющей такой возможности. Ага, Либби как-то упоминала о Библии мудрой женщины, запрещающей Мелании ревновать, упрекать, пилить, ныть, рыдать (за некоторыми исключениями) и говорить любые вещи, портящие настроение мужчине.

Она добела закусывает губу, скорчив гримасу посетителя дантиста. Мне даже жалко её:

— Мел, — говорю, — не калечь себя. На вот, закуси карандаш. Хотя лучше тут подошла бы собачья косточка. Ну, знаешь, есть такие, сваренные из сухожилий забитого скота. Одной такой, говорят, надолго хватает!

Грязный взгляд от Мелании, свирепый от Дамиена. У неё яд вот-вот начнёт выделяться из телесных пор.

Пока враг захлёбывается ревностью, я размышляю о том, что чёрные джинсы (одни из), скорее всего, уже были однажды надеты. Ткань прикасалась к бёдрам, ягодицам, к его… а теперь ровно в тех же самых местах она прижимается к моей коже.

Судя по выражению его лица и, то и дело, обращённому на меня взгляду, он думает о том же.

Это моё дефиле оказалось лучшим ответом из возможных, хотя я и не остановилась на нём.

Глава 18. Природные афродизиаки

Эффектная контратака должна была быть хорошо продумана. Я вспомнила, как однажды в детстве мы с Дамиеном устроили бои на кухне. На мне было варенье, сливки, мука и не помню ещё что, а на нём, кроме прочего — горчица. И вот эту самую горчицу мама потом никак не могла смыть с его головы — жёлтая кашица въелась в кожу и волосы. И пахла. Долго! Мать, конечно, орала и арестовала телек на неделю, но зато каков был эффект!

В четверг после ланча у нас урок готовки еды. Я являюсь в школу за полчаса до занятия и заношу в кабинет стряпни две двухлитровые металлические банки из-под печенья, наполненные жидкой горчицей.

Дальше дело за малым — спровоцировать ссору. Сегодня мы готовим печенье — не пиццу и даже не салат, но вопросом «Зачем на разделочном столе стоит обычная горчичная бутылка?» никто почему-то не задаётся. Фортуна дует в мой парус и приободряюще похлопывает по плечу.

— Тубзик, тебе печенье лучше даже не пробовать! — задирается Фиона, скривив губы в усмешке.

Я даже не интересуюсь почему, ставлю бутылку с горчицей поближе.

— Почему же? — подхватывает Мелания. — Дети с умственными отклонениями больше других нуждаются в сладком!

Все ржут.

— Да куда ей! Ты на задницу её посмотри, да? Ей и без того водитель держит место для людей «с особыми потребностями»!

Да, в этой чёртовой стране в автобусах имеются такие сидения, для «большепопых».

Интересно, что заставляет всех этих шлюшек ржать? Парни, лепящие печенье за соседним столом, тоже гогочут. И хотя они достаточно далеко, чтобы слышать наш милый женский трёп, до меня доносится отчётливое:

— Не скажи, Фиона! Я бы не отказался натянуть этот славный зад на свой…

Дверь открывается, и в кухню входит Дамиен с пакетом шоколадных чипсов. Мисс Джо-Энн отправляла его в Волмарт, потому что в начале урока внезапно обнаружила недостачу в этом ингредиенте. Учитель игры на гитаре и кулинарных искусств имеет серьёзную проблему — алкогольную зависимость. Говорят, у неё когда-то было весомое «личное» с директором — мистером Ситтером. И с тех пор, как последний разорвал отношения, выбрав семью, Джо-Энн топит разочарование в ликёре. Обычный наш урок — получение рецепта и видеоролика на Youtube, затем самостоятельный опыт по трансформации теории в практику. Мисс Джо-Энн, тем временем, чаще всего пропадает в подсобке, зависая на сайтах знакомств. Поэтому никакого надзора за соблюдением общественного порядка на уроках готовки еды не наблюдается.

— Ой, — говорю, — Фиона, ты глянь, у тебя на блузке пятно!

Направляю бутылку с горчицей на неё и, что есть сил, надавливаю. Длинная жёлтая струя вырывается из узенького горлышка, снабжённого специальным силиконовым клапаном, и рисует полосу на груди Фионы. Затем ещё одну. Получился крестик.

— Какая ты неаккуратная! — сокрушаюсь.

Дамиен молча наблюдает за происходящим, вытаращив глаза.

Разумеется, все только и ждали светопреставления: в меня тут же летят продукты, преимущественно мука, но также изюм, шоколадные чипсы, только что насыпанные Дамиеном из упаковки в нашу миску, сливочное масло и остатки фирменной сметаны из Костко. Ну и, конечно же, весь мой сегодняшний труд — печенье по рецепту «Флоренция» — оказывается на полу и под ногами. Я открываю шкаф и вынимаю из него банки.

— Оу! Смотри-ка, какая продуманная, — восклицает Мелания, — она готовое печенье приволокла!

— Когда знаешь, что руки из жопы, лучше подстраховаться! — ехидно жалит Фиона, восхищаясь собственным чувством юмора.

— Хей! — пытается вразумить наш шабаш обеспокоенный Дамиен.

— Скорее, — продолжает мысль Мелания, — когда знаешь, что в коллективе ты как заноза в заднице, стоит задуматься о своих возможностях!

— Мел! — снова Дамиен.

И мне нравится его позиция. Интересно, он за порядком следит, будучи извечной правой рукой мисс Джо-Энн, или за меня впрягается? Конечно же, первое.

— Зря вы такие злые, девочки! Я вот вас угостить хотела! — изображаю щенячьи глазки.

Подхожу со своей банкой к Фионе, открывая крышку. Она, глупенькая, кривит рожу и отворачивается. А зря! Горчица от волос ой, как плохо, отмывается!

Фиона орёт благим матом — адская смесь, очевидно, попала ей в глаза. Мелания кидается спасать подругу, обе склоняются над раковиной, и это — лучшая цель для второй торпеды.

Теперь они орут обе. Я вытираю руки бумажными полотенцами — раковина занята.

— Ева, ты сдурела? Совсем чокнулась? — шипит Дамиен, умывая лицо своей любимой.

— Не расстраивайся ты так, — успокаиваю его самым своим свинцовым голосом, делая акцент на пренебрежении, — горчица — природный афродизиак. А от неё ещё долго будет пахнуть, тебе ли не знать! — подмигиваю ему и сваливаю, бросив скомканный передник поверх кучи испорченных продуктов на рабочем столе.

В этот момент никто из одноклассников не смеётся и даже не подначивает ни меня, ни Дамиена, ни пострадавших.

В пять, на два часа позже обычного из-за долгой беседы с мистером Ситтером, меня забирает Дэвид. По пути домой он не произносит ни слова, и я благодарна ему за молчание.

Глава 19. Это был просто очередной дождь

На следующий день в школе все как-то подозрительно притихли. Ни смеха, ни шуточек, ни подколов. Даже не смотрит никто в мою сторону. Уроки проходят как уроки, и мне уже начинает казаться, что я сплю и вижу хороший сон.

С утра, как обычно, Ванкувер вымачивал дождь. Однако к обеду ситуация кардинально ухудшилась: в этом городе почти не бывает сильных дождей, но в тот день, лило как из ведра.

В три часа дня я стою на крыльце и впервые жалею о том, что уроки закончились. На моих ногах кроссовки, куртка вроде бы как пропитана водоотталкивающим слоем, но, как показывает практика, эффект наблюдается лишь первые пять минут пребывания под дождём. А после — так же промокает насквозь, как и обычная одежда.

Nosaj Thing «Eclipse/Blue»

Ко входу подкатывает чёрный мустанг, и моё сердце замирает: это Дамиен. Пусть мы не ладим, но в ситуации, подобной моей, какое это имеет значение?

Я улыбаюсь ему, и именно об этой улыбке буду больше всего жалеть в ближайшую секунду: мимо меня с визгом пролетает прекрасная брюнетка с безупречной внешностью, репутацией и завидной популярностью. Та самая, которая отхватила себе лучшего парня в школе и так приторно рассказывала в раздевалке подругам, что её не интересует «просто трах» или школьный роман:

— Я выйду за него замуж! — обозначила она тогда свои планы самым уверенным тоном, какой я слышала в своей жизни. Даже президенты не бывают так уверены в собственных обещаниях, как была Мелания.

После этого её заявления Дамиен стал выглядеть в моих глазах уже практически женатым человеком.

Занятым. Чужим. Не имеющим ко мне никакого отношения.

Тогда почему мы снова смотрим друг на друга, и оба не можем отвести взгляд?

Дамиен помогает своей пассии сесть в машину, несмотря на дождь и тот факт, что она вполне в состоянии открыть дверь сама. Он возвращается на своё место, но уже через мгновение выскакивает, чтобы взлететь по ступенькам школьного крыльца и спросить у моей достопочтенной персоны:

— Тебя кто-нибудь заберёт?

— Нет.

Кто может меня забрать, если ни Дэвида, ни матери нет в городе?

— Как ты доберёшься домой?

Хороший вопрос.

— На общественном транспорте, Дамиен. Так же, как вчера и позавчера.

Мой голос ровный, спокойный — такой, каким гордятся имеющие достоинство дамы.

— Тааак… — тянет. — Садись в машину! — приказывает.

— Нет!

Ещё не хватало мне сидеть с ними третьей лишней и любоваться, как черногривая нимфа станет ласкать затылок своего ненаглядного! Ну и, само собой, на каждом светофоре им приспичит лобзаться! Хватит! В школе насмотрелась, издалека. В прямой и непосредственной близости это шоу меня не интересует, оно и со стороны не впечатляло, честно говоря. Или, может, ему остренького захотелось? Наблюдателя? Вуайериста?

Дамиен хватает меня под локоть и тащит к машине, но я в неистовстве:

— Нет, я сказала!

Скорее, рявкнула. С чувством, с экспрессией, с вернувшейся былой ненавистью и резкостью в словах и тоне.

Вырываю руку и бегу на остановку.

— Ну и чёрт с тобой! — слышу вдогонку.

Бегу, что есть мочи: дождь очень холодный и сильный, мне необходимо срочно укрыться под каким-нибудь навесом, иначе промокну до нитки.

Табличка с буквой «Т» и комфортабельная металлическая скамейка — навеса нет. Почему я, дура такая, ни разу не обратила внимания, что у нашей школьной остановки нет традиционного полупрозрачного купола?

А автобус всё не приходит, я смотрю на часы и понимаю, что он давно уже ушёл — я опоздала. Следующий через сорок три минуты, а на мне уже не осталось ни единого сухого клочка.

Можно вернуться в школу, но это — минут пятнадцать, если пешком, и десять, если бежать. Столько же обратно. Смысл?

Heir Broad Rig Ave.

Дождь ледяной, колючий, пронизывающий насквозь своим убийственным холодом. В Брисбене не бывало таких дождей, и мне никогда ещё не приходилось так замерзать.

Я считаю минуты до прихода автобуса, соизмеряя уже прошедшее время с тем, которое предстоит выдержать. Мой полностью промокший и озябший вид, наверное, настолько жалок, что два водителя останавливаются, предлагая помощь. Я дико замёрзла, но ума не лишилась — в чужие машины не лезу.

Третьей оказывается чёрный мустанг, и водитель, на этот раз, не спрашивает моего мнения: буквально заталкивает на переднее сидение, позаботившись также и о ремне безопасности.

Дамиен раздражён. Я бы даже сказала, он в бешенстве.

— А где Милена? — спрашиваю, а у самой зуб на зуб не попадает.

Брат одаривает меня, наконец, своим взглядом:

— Мелания! Высадил около Старбакса. Отвезу тебя, потом вернусь за ней.

— Не стоило! — отвечаю с долей сарказма, хотя состояние моё совсем не из тех, которые позволяют дерзость.

Я действительно очень замёрзла. Настолько, что не чувствую ни рук, ни ступней, собственные бёдра, обтянутые совершенно мокрыми джинсами, кажутся двумя ледяными болванками, лишёнными ощущений, пальцы рук не сгибаются, а ног… не знаю! Я их просто не чувствую.

Пытаюсь убрать с лица волосы, но мои движения рваны и почти бесполезны.

И вот она, очередная порция неизбежного: горячая ладонь Дамиена делает это за меня, повергнув всё моё существо в состояние транса.

+100 к Доброте.

+20 к Ласковости.

Остановись мгновение! Боже, как приятно тепло этой человеческой ладони! Как оно нужно мне сейчас, как ничто другое на свете!

Наши взгляды встречаются совсем ненадолго, но я успеваю заметить в его глазах… сожаление? Участие? Желание помочь? Ему жаль меня — это совершенно очевидно, но удивляет другое: раньше эта жалость разозлила бы меня, но теперь… согревает! Согревает не физическим теплом, а каким-то совершенно иным, душевным, сердечным. Живым теплом!

Дамиен стаскивает с меня куртку, но обнаружив промокшую, а оттого прилипшую к груди футболку, резко отворачивается:

— Сними всё мокрое и надень мою куртку!

Я опускаю глаза на собственное тело: белая ткань словно стала частью моей кожи, видна каждая родинка и, конечно, бельё. И то, что за ним тоже! Чёрт…

Дамиен пристёгивается ремнём безопасности, снимает рычаг с паркинга и, закусив добела нижнюю губу, выруливает на дорогу.

В его куртке тепло и так спокойно. Словно в коконе, будто в отдельном, совершенно безопасном и приветливом мире, у которого есть собственный потрясающе приятный запах: морской бриз и мужская кожа. Так пах мой отец… Или похоже…

Пока едем, злополучная серость рассеивается, показывая слабые, словно уставшие за лето, октябрьские лучи. Тусклое, угасающее золото заливает городские пейзажи, делая их сюрреалистичными, словно обработанными в компьютерной программе. Я отогреваюсь и любуюсь, и в эту секунду моя душа абсолютно, стопроцентно счастлива.

Cheprox delight

Мы мчимся по широкому скоростному шоссе на чёрном Мустанге, сверкающем новой краской и брутальными титановыми дисками. Закатное зарево погрузило Ванкувер в розовый релакс, отодвинув глупости в моей голове на скучный, никому уже не интересный десятый план.

Мои глаза непослушны и скользят по тёмному профилю водителя, нарисованному в этом мгновении моей жизни против тусклого света заката. Мне уже тяжело скрывать от самой себя то, в буквальном смысле, удовольствие, которое получаю от того, что вижу. Слова, на годы застывшие в сердце, внезапно решают сорваться с моего языка:

— Дамиен…

— Да?! — он поворачивает голову, чтобы быстро взглянуть в мои глаза, и тут же возвращает свой ответственный взор на тёмное после дождя шоссе.

— Извини меня… за тот случай!

Прощения нужно просить за любые проступки, любые неправильные действия, и не важно, в каком возрасте они были совершены. Прощая, мы отпускаем боль и обиду, но когда просим прощения — освобождаем себя от съедающего тяжести вины.

Я вижу, как его тёмные брови поднимаются в недоумении.

— За то, что столкнула тебя с лестницы и… за твою голову, — уточняю.

Дамиен кивает в согласии:

— Извинения приняты.

Не проходит и пяти секунд, как он решает добавить свои великодушные соображения по поводу нашего давнего детского затяжного конфликта:

— Но, объективно, моей вины было не меньше. Пожалуй, у меня там тоже накопился список длиной… с километр! — улыбается. — Список поступков и слов, требующих прощения.

Я не хочу сейчас улыбаться, но по какой-то неясной причине делаю именно это.

— Честно говоря, я плохо помню подробности, — признаюсь. — В памяти остались только… основные события.

— И у меня, — отвечает с улыбкой. — Голова болела долго — это хорошо помню, а остальное…

То была среда — с тех пор среды я ненавижу — лето, каникулы, мы дома одни, потому что мама в отъезде, а Дэвид, разумеется, в офисе. В то утро мы усерднее обычного выбирали оскорбления друг для друга, пока хлебали традиционный собственного приготовления суп из молока, хлопьев и кленового сиропа, и именно в тот день ненавистный сводный брат предъявил мне клок рыжих волос моей Ариель — коллекционной куклы, купленной отцом в дьюти-фри японского аэропорта. Моим настоящим отцом! Моим любимым человеком, самым родным и близким существом на Земле! Папа подарил мне первую коллекционную куклу на седьмой День Рождения, а спустя два месяца мы узнали, что у него рак. В восемь я не получила подарок от него лично, потому что отец уже почти не приходил в сознание, это сделала мама, но Ариель была куплена им заранее, как и остальные десять кукол вплоть до моего восемнадцатилетия. Ариель коснулась моих рук, когда отец ещё дышал, Ариель хранила последние воспоминания о настоящей семье, где у меня были и мать, и отец. А после моя семья и моя жизнь стали походить на ошмётки разодранной собаками ветоши.

Клок рыжих волос, зажатый в смуглом кулаке Дамиена, говорил о многом.

Я просила его отдать куклу. Я умоляла, я унижалась. Осознав свою внезапную силу, Дамиен потребовал встать на колени, и попросить прощения за вымазанные собачьим дерьмом коллекционные металлические автомобили, но это уже был перебор — я отказалась.

Хорошо помню его ухмылку и фразу «ты сама напросилась!», потом мерзкий запах гари, наполняющий комнату сквозь раскрытые настежь французские двери балкона, мои медленные мысли о том, что этот костёр неспроста, пустой ящик, в котором до этого хранились все мои шесть кукол, включая редчайшую Одри Хэпбёрн, не такую редкую, но потрясающе одетую Наоми Кэмпбелл и просто красивую Мэрилин Монро…

Из пылающего ненавистью, жестокостью и безжалостностью костра торчали пластиковые худые ноги ежегодных воспоминаний об отце. Это были самые ценные для меня вещи, это был мой личный, спрятанный от всех кусочек мира из прошлого.

Дамиен не ожидал столкнуться со мной на площадке лестницы, на самом её верху. Дамиен не знал, что я прождала его больше четырёх часов. Дамиен не представлял, что к моменту его появления я изнывала от голода и жажды, у меня затекли ноги, и моя злоба достигла своего апогея.

Весь ужас содеянного дошёл до меня не сразу. Не сразу мой ослеплённый злобой взор осознал лужу крови на дубовом лакированном полу холла, не сразу пришло понимание, что не отвечающий на оклики и тормошения Дамиен, очевидно, потерял сознание. Не сразу был сделан звонок в 911.

Но звонок Дэвиду последовал почти мгновенно. Я сказала ему:

— Дэвид! Я, кажется, убила твоего сына!

В тот день Дэвид приехал домой после больницы уставшим и полуседым. Он не сказал мне ни слова. Спустя неделю мать вывезла меня из США в Австралию, объявив, что мне светит тюрьма. Я была напугана и подавлена, и только два года спустя узнала, что никакая тюрьма мне в принципе не могла угрожать по причине малолетства. Кроме того, как оказалось, очнувшись, мой сводный брат заявил социальному работнику, что упал с лестницы сам.

Дамиена выписали из госпиталя, когда меня уже не было — черепно-мозговая травма, сотрясение и сломанная рука потребовали длительного лечения.

Распаковывая свои чемоданы, собранные накануне мамой, я обнаружила все шесть кукол целыми и невредимыми.

— Где ты их нашла? — был мой ошалевший вопрос.

— В твоей прикроватной тумбочке. Хотела спросить, но забыла, зачем ты их так небрежно туда закинула? Разве тебе не дорога память об отце?

Вот в этом был, есть и будет весь Дамиен.

Просыпаюсь в собственной постели. Одета всё в ту же куртку и уже почти сухие джинсы — похоже, они высохли на мне, пока мы ехали, и пока я, неизвестно сколько, спала. Как очутилась в постели — не помню. В доме ни души — Дамиен, очевидно, укатил за своей девицей, а родители так и не вернулись. Долго не могу найти свой мобильник, в итоге, звоню матери с домашнего, но гудки теряются в бесконечности радиоволн, отвечая тишиной.

Снова падаю в объятия своей уютной постели.

Открываю глаза уже поздно вечером — за окном темно. Спускаюсь на кухню, жадно пью воду, ем остатки утренней яичницы. Дом как никогда одинок: от тишины звенит в ушах. Хоть бы дождь за окном шёл, но в этот вечер нет даже его.

Включаю прилепленный к стене телевизор, однако ни одной из программ не удаётся поймать моё внимание. Раскрываю свой ноутбук и пытаюсь выполнить задания по математике, но цифры и буквы уравнений не желают оживать, оставаясь загадочными иероглифами.

В три часа ночи укладываюсь спать, так и не дождавшись Дамиена. Да, чтобы не мнило о себе моё достоинство, но в тот вечер я ждала его, считая минуты.

Утром его тоже не было: уже или ещё — не известно.

По дороге в школу меня знобило, хотя ни дождя, ни ветра не было, а как раз наоборот — чёртово солнце слепило глаза, вызывая головную боль.

Тот день был точно не мой: помимо отвратительного самочувствия меня ждала неприятная встреча. В тот самый момент, когда я выгружаю своё медленное, тяжёлое, странно пьяное тело из автобуса, к остановке подъезжает знакомый Мустанг. И как назло, застревает на светофоре.

Они оба, и водитель, и его пассажирка смотрят на меня: Мелания изо всех сил изображает презрение, лицо Дамиена имеет одно из тех выражений, которое можно определить как «нечитаемое».

Все первые уроки прошли в блуре. Учитель по французскому даже спросила:

— Ева, ты хорошо себя чувствуешь?

Не знаю, что смешного было в этом простом вопросе, но класс начал ржать и Фиона выдала:

— У неё синдром нераспечатанной жвачки.

— Что? — поднимаются домиком аккуратные брови азиатки.

— Это когда купить купили, и должны же воспользоваться, но… не случилось!

Святая троица ржёт, весь остальной класс, включая меня, не уловил всей глубины шутки. И нам разъясняют:

— Дамиен вчера подвёз её до дома на своей тачке, и она, очевидно, ждала продолжения, — пауза, — но большие надежды растаяли сегодня на солнце!

Теперь уже мои брови поднимаются — в недоумении. Хуже всего, когда тупые пытаются казаться умными.

На ланче всё обычно: вип люди в вип зоне, все остальные на своих местах. Либби трещит, и моя голова раскалывается ещё сильнее, в итоге, я прошу её заткнуться. Она обижается, пригрозив, что если я буду так себя вести, уйдёт во вражеский лагерь.

А мне так плохо, что наплевать: хоть все сразу.

Дамиен сидит, развалившись, на своём обычном месте и ни разу не смотрит в мою сторону. Вчерашние наши «прости» начинают казаться мне галлюцинацией. Мелания наклоняется, чтобы поцеловать его, он отвечает, и я отворачиваюсь.

После ланча физкультура. Моё самочувствие настолько меня удручает, что я всерьёз боюсь просто-напросто не пережить урок физического воспитания. Вхожу в раздевалку и слышу: MØ — Fire Rides

— Дамиен вчера был какой-то странный. У вас всё в порядке?

— В полном.

— Обычно, в Пуарье он зажигает, а вчера… и бассейн ему не бассейн. Вы даже не поднимались наверх…

Ну конечно, Пуарье! Вот, где он был — легендарный ночной бассейн, где вся компания отрывается по ночам.

— Заткнись! — обрывает её Мелания, заметив меня.

— Мел, а для чего людям автобусы? — тон китаянки Фионы мгновенно меняется.

— Чтобы перевозить бедных, — отвечает та.

— А кто такие бедные?

Остальные шесть дев нашего класса устремляют свои взоры на меня, ухмыляясь снисходительными улыбками.

— Ну надо же! — отзываюсь. — Прямо спектакль для меня разыграли. Какая честь! Вот уж кого Всевышний талантами наградил. Мои Вам аплодисменты! Одного понять не могу: с каких это пор патриции развлекают чернь? Мир сходит с ума…

— Тебе, в принципе, и должно быть тяжело понять это, милая. Ведь тебя умом обделили ещё с рождения. Как жаль! На свете столько интересных вещей, столько всего увлекательного! Только сейчас подумала: быть без ума, это ведь всё равно, что слепым! Жизнь на ощупь…

— А знаешь, в чём парадокс?

— Ну же, блесни!

— Слепой иной раз бывает счастливее зрячего, потому что видит то, что спрятано. А спрятано очень многое.

— Например? — выпирает свою грудь с вызовом.

— Например, чувства людей или отсутствие оных!

Мел напрягается, её глаза сужаются, растворяется ехидная улыбка.

— У зрячих завышенные ожидания к жизни. И духовная слепота, — добавляю.

— Чего? — уточняет Фиона.

— Ну, — объясняю, — это когда человек думает, что кому-то нравится, а на самом деле служит резиновой Долли: пришли, слили сперму, а поговорить не о чем! А бывает, что и не с кем…

Её ноздри надуваются, как воротник у кобры. Мне кажется даже, я слышу характерный треск ороговевшего хвоста — трещотки. И зелень вокруг рта, это либо эффект такой у её смуглой кожи, либо яд пропечатывается.

Подружки переглядываются, кто-то из девчонок попроще ржёт, и я слышу тихое:

— А сестра у Дамиена палец в рот не клади, уделала Мел!

Она это тоже слышит и зеленеет ещё больше.

— Ещё раз сядешь в его машину, и мои милые шалости перестанут быть милыми! — угрожает, швырнув мой мобильный на пол, мне под ноги.

Так вот, оказывается, где он был!

Глава 20. Ева заболела

Вечером я снова одна. Одиночество — страшная вещь, особенно, когда у тебя ломит всё тело, раскалывается голова и мучает кашель. К часу ночи не выдерживаю и отправляю брату сообщение.

Eva: «У тебя всё в порядке?»

Спустя пятнадцать минут получаю ответ:

Dam: «В полном».

Ещё через полчаса:

Dam: «Я думал, салфетка почила в недрах мусорных баков и к этому моменту должна уже была бы быть переработана на одном из китайских заводов».

Eva: «Тебя не было два дня, поэтому вопрос «У тебя всё в порядке?», более чем необходимость. Это мой долг».

Двадцать минут спустя:

Dam: «Долг перед кем?»

Eva: «Хотя бы перед твоим отцом».

Dam: «Потому что он купил тебе машину?»

Eva: «Мать была права. На этот раз».

Dam: «Права в чём?»

Eva: «В том, что ты сделаешь из этого трагедию».

Dam: «Не вижу ни единого признака трагизма ни в моих действиях, ни в словах».

Eva: «Повеяло… жадностью? Ревностью?»

Ответа не последовало.

Открываю глаза, вижу свою комнату, тусклый свет дождливого дня и… Дамиена, сидящего на полу спиной к бортику моей кровати.

Несмотря на скупость освещения, мне отчётливо виден его профиль:

— Уже утро?

— День.

Дамиен поднимается и, засунув руки в карманы, подходит к окну:

— Когда ты интересовалась о том, всё ли со мной в порядке, стоило намекнуть, что у самой всё далеко не в полном, — в его тоне нотки раздражения.

— Да?

— Да, Ева. Ты не выглядишь…

В длинной паузе мы оба ищем слова, и Дамиен находит первым:

— … здоровой!

— Если не выгляжу здоровой, значит, выгляжу больной. А это уже можно считать оскорблением, — пытаюсь подняться.

Дамиен кривится, на этот раз, намеренно изображая крайнее раздражение.

— И если бы ты не был Дамиеном… я бы попросила принести стакан воды, — заключаю, поднявшись и всеми силами стараясь обрести равновесие, потому что комната качается подобно утлой лодочке на морских волнах.

Внезапно Дамиен впервые за всё время прикасается ко мне: вначале его рука на моём животе, толкающая в направлении постели, затем, когда я, малость качнувшись, падаю, подхватывает обеими и помогает приземлиться, вернее, «прикроватиться» обратно:

— Будем считать, что ты бредишь. Сейчас принесу воды.

Rosie Carney — Awake Me

Дамиен уходит, а у меня жжёт в том месте, где его ладонь мгновения, но всё же прижималась ко мне. Как ожог, только не болезненный, а… приятный?! Щекочущий изнутри? Проникающий струями по венам и артериям в центр меня? В самое-самое что ни на есть ядро?

Закрываю глаза и вопиюще слабохарактерно, малодушно, безбожно попирая всякие принципы своего взаимодействия с окружающим миром, дрейфую в кайфе его прикосновения. И мне даже наплевать, что болит в груди, что тяжело дышать, что голова пульсирует так, словно её накачали ядовитым газом. Мне хорошо: у меня на животе живое пятно!

Дамиен и забота — это нечто. Странно видеть, ещё более странно ощущать.

Ласку получать всегда приятно (ну, в большинстве случаев), но когда она проявляется экстрактом нежности у человека, с которым имелись некие трения (ладно, будем честными: острая форма взаимной неприязни), то подобное явление способно совершенно выбить из колеи.

В хорошем смысле.

Дамиен мягко целует мою щёку, затаив дыхание, надеясь, очевидно, не разбудить и остаться не уличённым в замере температуры таким нетривиальным способом.

Что ж, я подыгрываю: притворяюсь крепко спящей. Странно, конечно, принимать больного простудой за невменяемого, но, тем не менее, его губы на моей щеке. И что ещё более странно: рука, сотворившая безобразное количество душераздирающих диверсий в мой адрес, в данный момент поправляет тёпленькое одеяло, старательно подтыкая концы под спящее «тело». И, наконец, главное: лимит моего понимания исчерпывается окончательно в тот момент, когда прохладная (в сравнении с моим теноподобным организмом) ладонь ложится на мою щеку, и температурный замер осуществляется непосредственно методом «губы в губы». Всё с тем же подходом: аккуратно, едва ощутимо, почти невесомо.

Ну и напоследок парочка совсем уже невинных жестов: вынимание прилипших волос из моего рта и поглаживания по воспалённой голове.

В конце концов, я начинаю со всей серьёзностью подозревать у себя галлюцинации. Есть ещё вариант маниакального сновидения, но тот факт, что мочевой пузырь лопается от желания посетить туалет, наводит на мысль, что происходящее вполне реально и даже более того, вписывается в законы физики, пространства и времени. Хотя я не отказалась бы от некоторой сюрреалистичности: добавила бы красок, преимущественно сиреневых и лиловых оттенков, и предложила бы главному герою моего персонального кино чуть плотнее прижаться к моим губам и уже замерить эту температуру как следует. Кто знает, к каким результатам может привести нарушение лабораторных условий, техник и технологий?!

Шутки в сторону: настоящие галлюцинации ещё впереди.

Просыпаюсь и констатирую ситуацию: Дамиен, переодетый в футболку и домашние мягкие штаны, укрыл меня пледом вместо тёплого одеяла и лёг поверх него. Словно отгородился всем, чем смог придумать, но при этом обнял трепетно, не сдавливая, но настолько плотно, насколько это было возможно. Так дети обнимают любимую игрушку, когда ложатся спать.

Он не спит. И, по всей видимости, даже не спал.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос сел окончательно.

— У тебя жар, Ева. Я слежу за цифрами. Они уже побили все рекорды! Я не знал, что с этим делать, поэтому позвонил твоей матери.

— И? — шиплю.

— Мы едем в госпиталь. Ждал, пока ты проснёшься.

— Нет. Я не смогу высидеть пять часов в приёмной. Мне плохо.

— Я знаю, Ева. Вижу. И именно поэтому отвезу тебя независимо от того, согласна ты или нет.

И он просто встаёт, просто приближается и просто берёт меня на руки. Я не сопротивляюсь, потому что в его руках согласна так же мирно плыть на плаху, положить свою голову под гильотину, запихнуть в виселицу, сесть на электрический стул, только бы он не отнимал своих рук.

Эти мысли в моей голове настолько отчётливы — яснее всех прочих, что я впервые не обзываю их бредом и покорно кладу тяжёлую голову на его плечо.

Моя душа обретает неведомое доселе умиротворение и покой: я больше не чувствую боли в груди, онемевших ног, нехватки кислорода. Меня не беспокоят проблемы, страхи, вес несделанного, пропущенного, совершённого по ошибке. Мне хорошо. В абсолюте.

Он делает меня лучше, чище, добрее… Мой гадкий, противный, незабываемый Дамиен. Такой прежний, и такой изменившийся.

Я падаю в обморок, не дождавшись очереди на регистрацию в отделение Скорой помощи. Этот факт позволяет избежать многочасового ожидания приёма у врача и отправляет меня прямиком в реанимационное отделение.

Прихожу в себя от жуткой вони, достающей, кажется, до самого моего мозга. Глаза Дамиена заставляют забыть обо всех ощущениях, запахах и болях. Квинтэссенция страха — это глаза моего брата.

— Тебе нужно сниматься у Спилберга. Без грима и репетиций! — хриплю.

Дамиену не до меня, он кому-то звонит, нервно надавливая на кнопки телефона:

— Энни, она пришла в себя! Выглядит… как обычно. В сознании, да. Даже слишком в сознании… Да-да, наберу, если что.

Отключается и сообщает, выкатив на меня свои карие глаза:

— Родители прилетят завтра утром. Оба. Сразу поедут сюда, к тебе в больницу, но я буду здесь всю ночь, до утра.

— Дамиен… — то ли шиплю, то ли хриплю, — это всего лишь обморок! Ты что, никогда не лишался сознания?

— Было однажды, когда с лестницы упал.

И эти слова сказаны без тени иронии, как должны были бы быть. Даже без упрёка, как если бы голова говорящего была занята совершенно отвлечёнными от предмета обсуждения мыслями.

Дамиен не отходит от меня и каждые пять минут спрашивает, всё ли со мной в порядке.

— В полном, — отвечаю, не в силах сдержать улыбки.

Странно видеть такие перемены в человеке, желающем казаться скалой.

— Ты перебарщиваешь с заботой, — признаюсь ему, — но знаешь, тебе это даже идёт!

Дамиен отрывает взгляд от цифр на мониторе, к которому прилеплены многочисленные провода, соединяющие его со мной, и наши глаза встречаются.

Его взгляд странный. Настолько, что меня накрывает приступом кашля. И снова я вижу этот почти панический страх:

— Тебе точно нормально?

— Ну, кроме того факта, что я, кажется, скоро выплюну свои лёгкие, вполне сносно…

Мне уже не хочется шутить. В груди слишком сильно болит, не знаю только, от простуды или же от чего-то другого.

— Ева, они подозревают у тебя пневмонию!

— О, ужас! — комментирую.

— Мне не до шуток.

Он вынимает из кармана джинсов свой телефон, долго копается в нём и зачитывает вслух:

— Несмотря на успехи в лечении и диагностике, достигнутые в последние годы, проблема острой пневмонии остаётся актуальной. Это обусловлено возрастающей частотой затяжного течения и неблагоприятных исходов заболевания. При осложнённых формах пневмонии летальность составляет 10–30 %!

Его глаза округляются ещё сильнее, и я вижу, насколько всерьёз он воспринимает прочитанное.

— Жить вообще страшно, — замечаю. — Очень.

Утром, как и было обещано, прилетает на крыльях материнской любви моя родительница. Однако хлопотать вокруг меня уже нет надобности — диагноз поставлен: острая форма пневмонии. Больница будет мне домом в ближайшую неделю, и я была бы на седьмом небе от счастья, если бы моя сиделка не уехала домой. Очень хорошая была сиделка, с очень забавно перепуганными глазами.

В одном я была неожиданно права: жить, действительно, страшно! И школа поможет мне в этом убедиться.

Глава 21. Игры, в которые играют люди

Я вижу, как она смотрит на него — заискивающе, выпрашивая внимания, в какой позе сидит, всем своим видом давая понять, что этот парень принадлежит только ей, и внезапно осознаю слабую точку соперника. Она, собственно, всегда была на поверхности, просто некоторые не удосуживались пораскинуть мозгами. Мое решение молниеносно: настоящий флирт с Дамиеном невозможен и нереален, но хороший, качественный блеф никто не отменял!

Мой взгляд на брата, как и его восприятие, в ту же секунду делаются мягче.

Я откровенно смотрю на него во время ланча, и он отвечает.

Сажусь рядом на английском 12, и он убирает из-под моих ног свой рюкзак, чтобы не мешал.

На уроке приготовления еды Дамиен, почти единственный в цветнике девчонок, готовит своё фирменное клубничное мороженое, и я чувствую его взгляд на себе, когда первая пробная ложечка оказывается у меня во рту. Я поднимаю глаза, театрально изображая райское наслаждение, и он расплывается в довольной улыбке.

Мелания всё это видит и звереет, она — ястреб, зорко следящий за сохранностью своей добычи. И эта добыча как будто норовит ускользнуть к коршуну.

Неожиданно замечаю, что Дамиен стал чаще появляться дома и даже иногда оставаться на семейные ужины. В доме Блэйдов обнаруживается смех, улыбки и радость в глазах отдельных его обитателей. В единственной комнате на третьем этаже — мансарде, по ночам иногда горит свет, что может означать только одно — хозяин ночует дома.

Мне нравится эта игра, но ещё большее удовольствие доставляет серый оттенок прекрасного звёздного лица. Все её улыбки до единой натянуты и безбожно искусственны, оскорбления ещё более ядовиты, а реплики менее продуманы, и часто оставляют класс в недоумении, вместо ожидаемого смеха.

Мой блеф набирает обороты, пока не происходит нечто такое, что нанесёт сокрушительный удар собственной идеально выстроенной милитарной системе, оставив пробоину ядерных масштабов.

Vök — Waterfall

Для чего в жизни предусмотрены ситуации, в которых та дверь, что всегда закрыта, внезапно оказывается незапертой?

В тот момент, когда моя рука скорее машинально, нежели осознанно, надавливает на вечно заблокированную ручку двери в ЕГО комнату, я вряд ли отдаю себе отчёт о последствиях.

Почти пустая, скорее огромная, нежели просторная комната Дамиена не выглядит одинокой, хотя из мебели в ней только полки с книгами и большой икеевский матрас на полу, накрытый серым пушистым пледом. Наверное, размера king, судя по масштабу. Огромное панорамное окно с выходом на маленький балкон и ещё одно — на косом потолке, вернее, крыше, заполняют всё пространство светом. На деревянных стенах нет ни картин, ни постеров, ни фотографий. Закрытый ноутбук скучает на полу рядом с матрасом, в углу — школьный рюкзак и огромная автомобильная деталь с подложенной под неё новой кухонной фланелью.

Мои глаза почти лихорадочно исследуют ЕГО территорию, стараясь успеть увидеть, запомнить тыл врага как можно больше, пользуясь неожиданно открывшейся возможностью. И вот эта моя жадность к каждой мельчайшей детали, предмету, оттенку, особенностям расположения мебели, названиям множества книг и именам их авторов, стала тем фактором, который не дал мне сразу осознать главное — шум льющейся воды в душе.

Понимание того, что Дамиен моется, приходит спустя время.

Утренний душ после крепкого сна? Шелест? Шорох? Шёпот воды?

Звуки, которые улавливают мои уши, не похожи на то, что обычно можно услышать в аналогичной ситуации.

Это стоны, тихие, редкие, как если бы человек, издающий их, был ранен и испытывал боль. Или…

Вот в ту секунду моей жизни не было никаких «или».

Возможно, если бы те стоны были женскими, или хотя бы часть из них принадлежала девушке, это остановило бы меня, но это был Дамиен и только он.

В тот день я впервые узнала, что такое «непреодолимое желание», такое, с которым твой разум не способен бороться, а сам ты не в силах противостоять. Мне нужно было открыть дверь в его ванную. Нужно на уровне базовых инстинктов: как вдох, как глоток воды, как пару минут сна после трёх бессонных суток.

И я открыла её, чтобы услышать то, что впоследствии навсегда изменит меня, его, нас:

— Ева…

Он повторял снова и снова:

— Ева… Ева… Ева…

Казалось, звуки моего имени приносят ему невыносимую боль, но одновременно с этим и… наслаждение.

Стекло душевой, скрывающее его, было матовым и запотевшим, но очертания его тела, сам он, стоящий, уперевшись лбом в покрытую темно серой плиткой стену, ширина его напряженных плеч, движения руки отпечатались в моей памяти как след древней устрицы в известняке — навсегда.

Я замерла, застыла, зависла в созерцании, не в силах оторвать своих глаз, неспособная запретить себе слышать выдыхаемое стонами собственное имя… или имя, такое же, как у меня.

То была самая эротичная картина в моей жизни: ни до, ни после, даже узнав, что такое секс, очень хороший, качественный секс, я никогда не испытывала подобного спектра эмоций, ничего сравнимого по силе и изяществу. Это запотевшее стекло и очертания юного, сильного, красивого мужского тела, эротичные звуки и осознание того, что именно происходит, навсегда поселятся в моих мечтах и даже снах, станут моим спасением в самые беспроглядные и беспросветные времена моей жизни.

Весь тот день прошёл для меня словно в блуре, а ночью я не могла спать, закрывая глаза и видя покрытое испарениями стекло душа, плечи, мускулы, слыша стонуще-ласкающее «Ева».

А спать нужно было, потому что со следующего дня в моей личной истории начнётся война. Враг напал вероломно, в тот момент, когда мои границы оказались менее всего защищены.

Игры в «флирт с Дамиеном» вылились в агрессивные военные действия со стороны соперника.

Глава 22. Женские тактики ведения военных действий. Горячие точки

Война достигла своего апогея на проекте по «Искусствам»: в конце ноября все ученики класса, посещающие этот предмет, обязаны были сделать и сдать творческую работу на тему «Давайте спасём планету, пока не поздно!».

Если б я только знала, какой скандал вырастет вокруг этого злополучного проекта!

Долго голову не ломала, взяла то, что лежало на поверхности, а вернее, было напечатано на обложке ежедневной газеты «Метро Ванкувер», оставленной Дэвидом на столе кухни утром того же дня — угрозы и последствия загрязнения пластиковым мусором акватории Британской Колумбии, влияние на морских котиков, белугу, касатку, черепах и каких-то там рыб.

Моё воображение сразу же нарисовало инсталляцию — подводный мир, нарисованный или сфотографированный, а сверху, прямо на нём — пластиковые бутылки и пакеты. Бутылки почему-то сразу же нанизались в моей голове на нитки и стали символизировать пластиковые мусорные сети.

Как обычно, за проект я взялась ровно за неделю до сдачи. Прорисовала весь вечер понедельника, подумала и решила, что художник из меня паршивенький, поэтому лучше сделать тематический коллаж и распечатать большой плакат. С проблемой печати мудро обратилась к Дэвиду, тот с радостью согласился помочь, и уже к четвергу у меня был профессиональный яркий баннер, изображающий горестную белугу, черепаху, дельфина и пингвинёнка. Всю субботу мы с Дэвидом, коммерческим директором инвестиционной компании, проторчали в гараже, пытаясь смастерить достойную нашего плаката раму, достаточно устойчивую и красивую. В воскресенье промучились, натягивая на эту раму баннер, переделывая раз двадцать, наверное, потому что чёртова клеёнка никак не хотела ложиться ровно.

Клеить бутылки и кульки пришлось уже ночью, делали мы это снова вместе, одержимые и объединённые одной идеей. Я снова подумала, что неплохо было бы, если бы Дэвид был моим отцом.

Эпопея закончилась в три часа ночи, аккурат к моменту возвращения блудного Дамиена.

— Где ты был? — спрашивает его отец, глядя поверх очков.

— Отрабатывал смену до последнего клиента, — ровным голосом отвечает сын, разглядывая содержимое холодильника.

Дамиен вынимает ветчину, булки для сэндвичей, горчицу и зелёный салат. Быстро мастерит бутерброд, а мы с Дэвидом молча следим за этим действом уставшими от кропотливой работы глазами.

На шее Дамиена и на круглом вороте его белой футболки отчётливо видны следы розовой помады. Дэвид сей факт также замечает, судя по его напряжённому молчанию.

— А что, на работе не кормят?

Дамиен перестаёт жевать, смотрит на отца какое-то время, затем на меня, но так ничего и не выяснив, отвечает:

— Это обычная работа, отец. На ней не кормят.

— Ну-ну, — отвечает Дэвид со вздохом. — Надеюсь, работу звали Меланией, или это была так, халтура-подработка?

Дамиен ещё меньше понимает в происходящем:

— Это была всё та же работа в баре «Виктория» в Западном Ванкувере, отец. Та же что и вчера, и в прошлые выходные, и в позапрошлые, и во все остальные в течение последнего года тоже. И да, я заезжал к Мел. В чём проблема?

Проблем никаких нет ни у кого кроме меня, размышляющей в половине четвёртого утра о том, зачем такому сильному, большому мужскому телу нужна такая нежная часть, как шея и ключицы. Эта помада размазана прямо на ключице, на тонкой мягкой коже.

И я ни разу не видела, чтобы Мелания красила губы, тем более в такой яркий цвет.

Утром ответственного понедельника все работы стекаются в кабинет классного руководителя, потому что математика — первый урок, а проекты должны быть предъявлены на третьем. Рассматривая выстроенную у стены галерею, не без удовольствия отмечаю, что моя работа — лучшая. Сей факт очевиден не только мне:

— Что это за муть из бутылок? — не сдерживается Мелания.

— Я бы сказала, на что это похоже, но лучше промолчу! — подпевает Флорис — новое лицо в свите.

Остальные подружки хихикают, нахваливая чудаковатое сооружение из бутылочных пробок, которое приволокла Мелания. Монстр, неизвестный науке. Создатель явно не был наделён талантом, даже его тенью, увы.

Весь день у меня прекрасное настроение: заветное «А», так необходимое для улучшения моей личной статистики, уже практически в кармане, мы с Дамиеном снова сидели рядом на английском, а Рон даже улыбнулся.

А жизнь-то налаживается!

Во время ланча лечу за своим планшетом на крыльях предвкушения предстоящих преподавательских восторгов, но в кабинете математики, комнате с большой зелёной дверью и почти всегда присутствующим мистером Ситтером меня ждёт катастрофа. От моей белуги, дельфинов и пингвинёнка остались одни ошмётки: вся инсталляция разъедена неизвестным веществом, обуглившим уцелевшие края баннера и расплавившим пластиковые бутылки.

Я закрываю лицо обеими руками, потом открываю снова в надежде, что мне померещилось, но реальность упорно предлагает вариант вандализма.

Слышу за спиной шум, поворачиваюсь и вижу ЕЁ довольную рожу. Такого шквала злобы во мне ещё не было, по крайней мере, в адрес кого-либо ещё кроме Дамиена. Первая же мысль — найти её работу, но пробковый монстр исчез: вероятно, эта сука уже успела сдать его преподавателю.

Душа просит мести, причём кровожадной.

В класс входят другие ученики, среди них Рон и остальные подружки Мелании, все в молчаливом шоке от созерцания останков моего шедевра.

Я на грани срыва, и враг допускает роковую ошибку:

— Упс… какая незадача! Плохие погодные условия, дождик прошёл!

Не знаю, были это её слова или змеиная ухмылка, или ядовитый снисходительный тон, но мои пробки выбило. Это случается редко, но если вышибает, то вместе со щитком.

Я набрасываюсь на подлую суку, впившись ногтями в ненавистную рожу, и плевать, что в кабинет уже успел войти её так называемый бойфренд. Ведьма вцепляется своими костлявыми пальцами в мои волосы, выдирая их пучками и, судя по ощущениям, с мясом, а я не люблю боль, и поэтому решаю выдавить ей на хрен глаз, чтобы она навсегда осталась кривой, страшной и подслеповатой. Она орет так, что я уже не сомневаюсь в том, что борюсь с нечистой силой, неся миру свет и очищение. В её глазнице как будто что-то вот-вот лопнет, но неожиданная непреодолимая сила отрывает меня от объекта воздаяния. В злобном угаре я ору сучке, что прикончу её в любом случае, и замечаю Рона, скрутившего её руки с клоками моих волос. Меня тоже кто-то держит мёртвой хваткой: за правое плечо и за талию, но так, что мои ступни почти полностью оторваны от пола. Оборачиваюсь и вижу, что это — Дамиен!

На его лице ужас, а смотрит он на свою мадам: я разодрала аристократично персиковую щёчку острыми плебейскими ногтями. Дамиен видит кровь на лице своей ненаглядной, и его лицо перекашивается. Он резко разворачивает меня лицом к себе:

— Ты что, больная?! Ты больная, Ева? Да? Совсем ошалела?

Разъярённый брат орёт мне в лицо, находясь в миллиметре от него, так что я могу наслаждаться мятой его жвачки. Внезапно Дамиен одним резким рывком отпускает мои, до боли сжатые плечи, и я буквально отлетаю, воткнувшись бёдрами в столешницу, и, скорее от неожиданности, нежели от боли, охаю.

И Дамиен это замечает. А я успеваю поймать тень сожаления на его лице. Даже больше: он будто вздрогнул синхронно моему глухому стону.

Внезапно в классе становится тихо, как в гробу, хотя к этому моменту на наше шоу подоспели уже почти все. Наш классный руководитель, мистер Ситтер — не только учитель математики, но ещё и директор школы.

— Что здесь происходит? — произносит его умерщвляющий голос.

Он видит разодранное лицо Мегеры, и его тон становится ещё зловещее:

— Кто это сделал?

И все хором:

— Ева!

Я чувствую, как рука Дамиена ложится на мой живот, прижимая к хозяину. Наверное, чтобы не сбежала.

— Ева? — мистер Ситтер не верит своим ушам.

— У них всё закрутилось из-за проектов, — вмешивается Дамиен, ещё плотнее прижимая меня к себе. Так плотно, что мне даже тяжело дышать.

Ситтер скользит взглядом по нашим фигурам, затем переключает внимание на стену с планшетами и видит мою изуродованную белугу. Его губы сжимаются добела:

— Все вон. Вы обе, — указывает на нас с Меланией указательным пальцем, затем обозначает направление — собственный учительский стол.

Дамиен убирает руку с моего живота, но не уходит.

— Блэйд, тебя персонально выпнуть под зад? — рявкает учитель.

— Я свидетель, — спокойно предлагает свои услуги.

— Обойдёмся без свидетелей, тем более, что их у нас — целый двенадцатый класс! Да, Мелания?

И я слышу в его голосе несдержанный гнев в её одноглазый адрес.

— Пошёл вон! — снова Дамиену, всё ещё упорно стоящему позади меня.

Директор школы, мистер Кевин Ситтер воспылал любовью к Дамиену уже при мне, после того, как на уроке директорской математики на замечание:

— Что ты такой тихий сегодня, Дамиен?

Мой брат, ни на секунду не задумавшись, ответил:

— Тихие люди умеют громче всех думать.

После чего развернул свой исписанный решением лист так, чтобы директору было удобнее читать. Мистер Ситтер долго всматривался в чёткий печатный почерк моего брата и соседа по парте.

— Решение правильное, — довольно сообщил он, в итоге.

В тот день директор обнаружил в Дамиене личность.

Но сегодня даже этот факт не имеет ни малейшего значения — Ситтер в гневе.

Брат медленно, но уходит, а я подхожу к директорскому столу, предвкушая шквал ругани и упрёков. Страшно подумать, что ждёт меня дома!

Но мистер Ситтер молча, хоть и нервно подёргиваясь, выставляет посередине класса три стула: два рядом и ещё один напротив.

— Сели, — командует уже более спокойным тоном.

И мы обе садимся. Математик просто ходит, минут пять, собираясь с мыслями:

— Итак, что мы имеем: двух старшеклассниц — выпускниц, метящих в хорошие колледжи, ведь так?

Мы обе согласно киваем, и он, удовлетворившись, продолжает:

— И кровавую драку, ставшую следствием подлости, так?

Мы снова киваем.

— Проблема обозначена, давайте искать пути её решения! Любезные мои! — а это уже почти с ядом.

— Решение здесь может быть только одно: эту больную нужно изолировать от нормальных людей. И мне плевать на Ваш статус, мистер Ситтер, но я сейчас еду в полицию! — уверенно заявляет мой оппонент.

— Давай-давай. Езжай. Обе получите выговор, освобождение от школы минимум на две недели, штрафные работы и, главное, отметку в аттестате. И никаких рекомендаций от школы для колледжа, я лично прослежу!

Директор с такой экспрессией обозначил наши перспективы, что у него даже брызнула слюна.

— Повторяю, мне плевать! — не унимается Шумящая Кобра. — Отдохну две недели дома, надо же, как страшно!

— Отдохнёшь! Но про университет, который наметила, можешь забыть!

— Неужели?

— А я не говорил, что мой лучший студенческий друг, а ныне один из управляющих в администрации UBC, крайне негативно относится к интригам и травле в студенческой среде? Ты рекламу по телевизору видела?

И я вспоминаю: «UBC — bulling free zone» — один из ключевых лозунгов в рекламе первого в провинции университета.

Лицо Мелании перекашивается осознанием, и она, нервно поджав губы, отворачивается к окну. А глаз её, надо сказать — страшное зрелище: весь красный, и внутри, и снаружи, нижнее веко разодрано моими ногтями до крови, как и вся нижеследующая щека, шея, и Бог ещё знает что, под её фэнси майкой.

— Задумалась? Думай, Мелания! И думай хорошо!

— Она ненормальная! — вновь вскидывается та. — Больная! Мне нужно к врачу, я, возможно, теперь вообще ослепну!

— Никуда не денешься, такие не слепнут, — не сдаётся мудрый мистер Ситтер.

— Какой второй вариант? — осмеливаюсь открыть рот.

— Второй вариант… — директор сосредоточенно оценивает мои потери в шевелюре, — вы обе возвращаетесь домой и говорите, что подрались на улице. Никаких разбирательств, никаких отметок в аттестате. И прошу учесть, что я делаю это ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО потому, что вы обе — выпускной класс!

Разворачивается к Мелании и ещё громче:

— Повторяю для особенно умных: вы обе, ОБЕ выпускницы!

Спустя время добавляет:

— Мелания, прекращай уже эти свои игры! Заметь, я даже не спрашиваю, зачем ты изуродовала её проект: и так всё яснее ясного. И знаешь, сейчас я дам тебе один умный совет, — Ситтер наклоняется ближе к её лицу. — Обрати внимание: не как учитель математики и не как педагог, а как мужчина женщине: ЭТИМ ты никогда его не удержишь, скорее, наоборот — оттолкнёшь!

Директор многозначительно сводит брови, впившись взглядом в синие глаза Мелании так цепко, словно желая загипнотизировать.

Когда мы выходим из класса, Дамиен подпирает стенку напротив двери, скрестив на груди руки и широко расставив ноги. Он поднимает на нас глаза: они подозрительно сощурены, брови сведены к переносице в таком напряжении, в каком я их ещё не видела.

— Что? — обращается он непонятно к кому: то ли к своей ненаглядной, то ли к нам обеим.

— У меня всё болит! — чёртова актриса тут же срывается в рыдания, и у неё всё-таки есть в этом талант, потому что и издаваемые звуки, и производимые движения выглядят искренне.

— Что Ситтер сказал? — уточняет он свой вопрос.

Она рыдает у него на груди, прижавшись щекой и ладонями. Его руки обвиты вокруг неё, но глаза… глаза провожают меня.

Я помню, что ты сказал, Дамиен. И, возможно, мне стоит согласиться с тобой: я больная, и меня нужно изолировать от общества, то есть вас, таких правильных и адекватных.

Иду по коридору уверенным шагом, скручиваю волосы на ходу, пытаюсь не плакать и унять боль в груди. Не жаль вырванных волос, перед глазами его руки на её талии. Он всегда будет на её стороне, права она или нет, сволочь или человек.

Однако его локти не были подняты, не были. Возможно, глупость, но мужские объятия бывают разными: вялыми, дружескими, сексуальными. И бывают такими, когда локти подняты, оторваны от тела, потому что руки тянутся так далеко, как смогут достать. Стремятся дотянуться и забрать себе столько, сколько получится. Жадные руки, поднятые локти, потому что любящее сердце.

Главный удар ждал впереди. Мисс грёбаная ни разу не замужняя Фискерт заявляет в моё обескураженное лицо, что мой проект не засчитан, хотя одноклассники уже доложили ей о судьбе моей белуги.

И вот он, этот момент, когда тебя бьют наотмашь:

— У меня есть фото её проекта. Я сделал вчера, — Дамиен.

Какого чёрта он ищет, вообще, в кабинете предмета, который даже не в списке его классов? Почему он сейчас не на своём дизайне, например, или что там у него?

— Фото — не проект, Дамиен! — вещает учитель.

— Согласен, но Вы, по крайней мере, сможете увидеть, что там было.

Жирное лицо Фискерт загорается любопытством:

— Показывай.

Дамиен мгновенно предъявляет снимок в своём телефоне, словно держал наготове. Мисс Фискерт смотрит, максимально вытянув руку перед собой, затем натягивает очки и рассматривает поближе:

— Да… — выдаёт вердикт. — Хорошая была работа, Ева. Жаль, что ты не сумела вовремя её сдать.

— Но Вы же можете поставить ей хотя бы «С»? — не унимается Дамиен.

— «С» — будет самым верным решением! — нервно выплёвывает Мелания, входящая в кабинет.

На её глаз уже наложена повязка, хотя ничего смертельного там нет.

И тут до меня доходит: это и было их планом! Их обоюдным, совместным проектом! Подлость, решительно и почти безнадёжно обрушивающая мои шансы поступить в хороший колледж.

Когда он успел сделать фото? Зачем? Разве безразличная почти уже девятнадцатилетняя мужская особь собирает в своём гаджете фото рукотворных шедевров сводной сестры? Ответ: нет! Он вчера, ещё дома, сделал снимок, показал ЕЙ, и они вместе решили, как ударить меня эффективнее всего.

— Я хочу пересдать этот проект и получить «А», — отрезаю, призвав все силы, чтобы прилюдно не разреветься.

— Хорошо, — соглашается мисс Фискерт.

Вечером Дэвид естественно поинтересовался полученной оценкой. Мне было бесконечно жаль расстраивать его почти светящееся в ожидании маленького триумфа лицо.

— У меня «С», Дэвид, — сознаюсь кротко.

— Что?! — он не верит.

— Мне поставили «С». Я сожалею, прости… что не оправдала твоих надежд.

Не стоит кривляться, не стоит, он со всей серьёзностью мне помогал и ждёт моих успехов.

— Они совсем там с ума что ли посходили? А чтобы получить «А», что нужно сделать, мне интересно? Лично дружить с директором школы или лучше сразу с мэром?!

— Просто принести и сдать работу. А Ева смогла показать только фото.

Долгая тишина свидетельствует о том, что попытки Дэвида осмыслить эту информацию требуют слишком много времени.

— Почему только фото, Ева? Почему ты не показала им свою работу?

— Потому что у меня её не было.

— Почему же её у тебя не было?

Я не знаю, что ему сказать. Мне больно даже думать об этом, не то что произносить. И это делает Дамиен:

— Отец, её испортили другие ученики.

— Как это испортили? Почему? Зачем?

— Ну, знаешь, бывает такое иногда в школах, когда кто-то кого-то недолюбливает… и портит его вещи.

— Это называется травлей, Дамиен. И с этим нужно бороться! — Дэвид трясущимися руками снимает свои очки, чтобы протереть, а это верный признак его крайне расстроенного духа.

— Согласен, нужно, но не всегда возможно, пап. Так случилось… Просто забудь.

— Забудь? Забудь?! — Дэвид практически задыхается от возмущения. — Да ты понятия не имеешь, чего мне стоило заказать эти постеры, и сколько времени мы с Евой потратили на оформление! Мы, чёрт возьми, неделю возились!

— Я знаю, отец… Именно по этой причине и не выбрал «Искусства» в свои предметы… — Дамиен пытается увести этот нездоровый разговор в сторону.

— Кто это сделал, Ева? Ты знаешь имя этого человека?

— Нет, Дэвид. Нет! — тут же выпаливаю. — Никто не знает!

Дамиен бросает на меня удивлённый взгляд, затем, нахмурившись, добавляет:

— Это сделала моя… девушка, пап. Это Мелания.

— Мелания? — Дэвид словно не верит в услышанное. — Ты что-то путаешь, Дамиен. Мелания… не ангел, конечно, но на такое она не способна!

— Ты понятия не имеешь, на что она способна, отец. И не только она. Ты идеализируешь людей, ты совершенно в них не разбираешься, и это твоя серьёзная проблема, — выговаривает с тоном психоаналитика.

— Что вы не поделили? — перебивая сына, Дэвид обращается ко мне.

— Я не знаю, Дэвид. Я честно не знаю, — вру.

— Они не в ладах с самого начала и уже успели надрать друг другу задницы. Тут нет пострадавших, отец, они обе виноваты.

Но Дэвид не согласен с подобной постановкой вопроса и, не глядя на своего сына, снова обращается ко мне:

— Ева, давай, мы переведём тебя в другую школу? Травля — это не просто плохо, это неприемлемо!

— Побег с поля боя — не самое достойное решение, — снова отзывается мой сводный брат.

— Девочки созданы не для того, чтобы воевать! — жёстко одёргивает его Дэвид.

— А для чего же, интересно? По их поступкам, особенно некоторым, никогда этого не скажешь!

Я опускаю глаза. Если он намекает на свою разбитую шесть лет назад голову, то мне нечем крыть, а что касается моего ответа, то в сравнении с «туалетным монстром», моя выходка — так, ерунда. Детские шалости.

— Девочки становятся девушками, потом женщинами. Они созданы для любви, для материнства, для семьи, — Дэвид произносит эти слова не мимоходом, не вскользь, а с нажимом, с чувством, вкладывая в них не то что смысл, а собственное мировоззрение, свои взгляды на базовые жизненные принципы.

И я вижу, что теперь Дамиен опускает свой взгляд, упирая его в рябую столешницу:

— Почему же они бросают своих мужей и детей? — спрашивает монотонным голосом. — Почему убегают к другим мужчинам, оставляя после себя несчастные страдающие души и собственное разорённое гнездо? — он снова поднимает взгляд и теперь уже смотрит на отца с вызовом.

Но Дэвид, кажется, готов к такому вопросу:

— Никогда никого не суди, Дамиен! Ты ещё слишком многого не знаешь о жизни, о чувствах, о людях, в конце концов! И я уже не говорю о женщинах! Не смей судить! Никогда не смей! Мужчина всегда должен оставаться мужчиной, при любых обстоятельствах. Как бы жизнь не била — держи удар и не забывай о долге! Сцепи зубы и выполняй свой долг!

Перед моими глазами неистовое выражение лица Дамиена, разозлённого поступком необразованного кубинского крестьянина Хуана, того самого, который обрёк свою семью на страшную смерть в огне во имя идеи. Дамиен тогда говорил о мужском долге, и теперь мне ясно, что Дэвид при всей своей мягкости, иногда даже мягкотелости, проделал титаническую работу, воспитывая своего агрессивного, эмоционально неуравновешенного сына, и вырастил в итоге достойного мужчину.

Внезапно на меня накатывает эмоциональная волна, смесь уважения с нежностью и даже любовью к близкому старшему человеку. На секунду мне даже захотелось, чтобы Дэвид был каким-то образом и моим отцом тоже. Он ведь заботился обо мне… Он всегда заботился обо мне! Да, мать жила здесь, в Ванкувере, рядом с ним и его сыном, но он всегда присылал мне и Агате деньги, что делать был совершенно не обязан. Он прилетал, когда я сломала ногу во время неудачного сёрфинга, и дежурил в больнице, пока не прилетела мама. Он регулярно звонил и спрашивал, как мои дела, не нужно ли мне что-нибудь. И он каждый год дважды приезжал, чтобы навестить меня. Мать не являлась ни разу, за исключением того случая со сломанной ногой. Дэвид сотни раз предлагал… нет, наверное, даже просил меня вернуться в Ванкувер и попытаться ужиться с Дамиеном, чтобы мы могли быть одной семьёй. А я ледяным тоном заявляла ему, что мне не нужны ни его деньги, ни его так называемая семья вместе с моей матерью. «Кошка и та — лучшая мать, чем моя» — так, кажется, я заявила ему однажды, чем довела до слёз. Я не поняла тогда, почему он так расстроился, но зато запомнила его ответ:

— Никогда не суди, Ева. Никогда. Жизнь иногда так ставит тебя… в неудобную позицию, что ты и подумать не мог, что такое вообще возможно.

— На веку как на долгой ниве! — подпевала ему Агата.

— Не станешь судить людей, может и тебя не так жестоко осудят, когда твой час придёт, — завершил тогда свою мысль Дэвид.

И Агата согласно кивнула головой, у каждого, мол, такой час обязательно наступит, всенепременно явится такая пора, когда жизнь тебя фигурально «нагнёт», и всё что тебе останется — надежда на поддержку и понимание людей.

Глава 23. Слепота

Дамиен

Jean-Michel Blais — Blind

Стены спортзала иногда бывают самым тихим местом в школе. Но это только для тех, естественно, у кого есть ключи.

Ещё удобно, когда у твоей подруги имеются «шестёрки», всегда готовые смотаться за кофе в Старбакс. Кофе сейчас очень вовремя: необычно сложный день, дотянуть бы до окончания уроков.

— Они считают, что на следующем заезде люди не будут так массово ставить на тебя, так что, самое время выиграть.

— А я проиграю.

— Зачем?

— Чтобы слить их бабки на хрен одним помойным ведром! — не могу сдержать растягивающей мой рот улыбки.

— Зачем?!

— Чтобы не они диктовали мне условия, а я им. Мне решать, когда выигрывать, а когда нет! Зарвавшиеся ублюдки!

— Дам, это ты заигрался. Ты — участник, пусть и почётный, но они — организаторы! Правила всегда диктуют хозяева вечеринки, но никак не гости!

— Я не просто участник, я тот, кто делает им шоу. Сколько народу набегает, если я не участвую?

— Холостые дни, так, кажется, они их называют.

— Именно. И кто после этого король бала?

— Дам, им не понравятся твои игры! Людям не нравится терять деньги!

— Я сделаю так, чтобы мой эпический проигрыш выглядел достоверно. Всегда случаются сбои, я и моя тачка не исключение.

— Не поверят.

— Ещё как поверят. И сами попадут на крючок — отбить ведь нужно будет свои потери.

— О, ну да! Они отобьют свои деньги, и я найду тебя в какой-нибудь яме с проломленной головой!

— Не найдёшь. И даже искать не будешь.

Она молчит, и знаю, хочет обнять, но не может решиться:

— Зачем ты так, Дам?

— Как?

— Ты отдаляешься. Становишься чужим, закрытым.

Честно сказать, я и сам не знаю, почему намеренно раню её. Но подозреваю, из-за Евы. Как будто внутри болит что-то и не может простить.

— Разве?

— А разве нет? Не чувствуешь сам? Что я делаю не так, Дам?

— Ты же мисс Безупречность, Мел. И прекрасно это знаешь, разве нет?

— Ты не приходишь ночевать уже пятые сутки. Пятые, Дам!

— Я устаю, — пожимаю плечами.

Самому не верится: пять дней я прожил без секса и не заметил? Пять?!

— В последний раз и в предпоследний ты просто кончил в меня, как в резиновую Долли, и свалил домой. И вот теперь пять дней тебя вовсе нет!

— Мел, меньше драматизма! И не парь мои мозги, им и без того хватает! — делаю глоток из своего стакана.

— Ты злишься из-за своей этой… сестры?

Хуже всего мне удаётся прятать желание сломать чей-то хребет. И Мелания, проницательная от природы, видит ответ в моих глазах.

— Ты же говорил, что у вас нет ничего общего? Теперь жалеешь её? Защищаешь?!

Последнее почти со слезами.

— У нас общие родители, что, скорее всего, навсегда, и у нас общий дом, минимум ещё на полгода, — решаюсь обозначить.

— Ты же знаешь, что можешь переехать ко мне! Отец не будет против!

— Я против.

Вот так, просто правду рубанул и всё. Вижу, как нервно раздуваются и сжимаются её ноздри:

— Из-за неё?

— Нет.

— Тогда почему?

— Просто потому, что у меня есть собственный дом, и моё место в нём.

— С каких это пор ты стал таким принципиальным?

— С некоторых. И ещё кое-что: ты когда когти свои точишь, не забывай, с кем дело имеешь.

— О чём ты?

— Всё о том же: Еву оставь в покое, поняла?

— Её ещё никто и не трогал, Дамиен!

— Да что ты? Есть более серьёзные планы?

— Поживи, увидишь, — ухмыляется.

— Мел, — я сам не узнаю своей серьёзности, — каждому человеку есть, что терять. Найдутся и у тебя болевые точки.

— Боюсь, в моём персональном случае потери уже неизбежны, а это говорит только об одном: полная свобода в самовыражении! — заявляет.

— А ты, оказывается, так самовыражаешься, смешивая людей с дерьмом?

— Хм… — лучше б я не видел её язвительной физиономии. — Меня вот какой вопрос интересует: как давно ты стал печься о «людях»?

— Ева — моя сестра. СЕСТРА! Сечёшь? Это значит, часть моей семьи. А моя семья — не твой удел, милая, так что уймись уже!

Разворачивается боком, выпячивая разодранную щеку:

— Нравится? Это — твоя семья, миииилый!

Кладу ладонь на её затылок, медленно спускаю ниже, и едва эта кошка теряет бдительность, резко сжимаю:

— Для справки: я идиотом никогда не был. Но ты об этом должна знать, иначе была бы не со мной, а с кем-нибудь другим. Так вот, что я хочу тебе сказать, дорогая: ещё одна сучья выходка с твоей стороны, и мы — чужие люди. А как я объясняю базовые истины чужакам, тебе ведь хорошо известно?

Я не люблю угрожать. Ненавижу. Особенно женщинам. Особенно тем, с которыми сплю.

— Дам… Дам, зачем ты так? Я же люблю тебя… Больше даже чем себя, чем брата и отца… ты же знаешь!

По её щекам скатываются градины слез, и я знаю, что это не блеф: сейчас она — настоящая. Вот именно поэтому и ненавижу угрожать женщинам.

Целую её, стараясь скрыть собственный стыд, и даже закрываю глаза, чтобы выглядеть убедительнее, но вижу совсем другие губы. Они алые, как маки, потому что она ест клубничное мороженое, облизывая их, сжимая, выпячивая бантиком, растягивая в удовольствии. Так много эмоций в мимике, что мне даже кажется, я слышу, как она мурлычет, уплетая моё творение. Вкуууусно же!

— Боже, Дамиен! — выдыхает моя реальность. — Ты целуешься, как Бог! За один поцелуй я готова простить всё на свете!

— Только целуюсь? — спрашиваю скорее машинально, нежели с умыслом.

— Конечно, нет… — трётся о мой подбородок, обросший двухдневной щетиной, как кошка. — Приедешь сегодня? Я соскучилась…

— Посмотрим.

Глава 24. Когда ходишь по краю, нужна защита

Ева

Физическое воспитание — это то, что я больше всего ненавижу в школе. Особенно в старших классах, когда мальчишки вытянулись в рост и обросли мышцами, а девчонки набрали килограммов.

Нашей гигантской школе, насчитывающей больше двенадцати подразделений только в одной линейке учащихся (а всего их три), катастрофически не хватает собственных бейсбольных полей. По этой причине нас через раз гоняют на корты расформированной начальной школы, расположенной на два квартала ниже. На пути, не столько далёком, сколько раздражающем, имеется также небольшой парк. Местами дремучий.

Обычно, чтобы скоротать путь, мы не пользуемся центральными аллеями, а срезаем по узенькой дорожке, петляющей между густых елей. Каждый раз, проходя в этом месте, я поражалась, насколько дикими могут быть некоторые места города. Не удивительно, что медведи и пумы бродят по улицам и задним дворам.

В общем, в этом еловнике меня и поймали. Надо сказать, я прекрасно отдавала себе отчёт в том, что разодранный глаз Мелании не будет забыт, и убедительные речи мистера Ситтера так и останутся очень убедительными речами.

Клешни Робота стальной хваткой сжимают моё горло.

Нет, мне не страшно. Бояться нужно было раньше. Теперь же — самое время прощаться с жизнью, просить прощения у Земли, Неба, Звёзд и Луны, или как там бабушка меня учила.

Когда душат, очень неприятно: вначале больно, потом ещё страшнее — задыхаешься. Дико хочется хватануть воздуха, втянуть полной грудью, или всё, кирдык тебе! Но не можешь, горло ведь пережато. Чувствуешь, как кровь приливает к вискам, глазам, мозгу, но тебе не она сейчас нужна, а один единственный, хоть самый маленький глоточек воздуха. Самого обычного, какого тьма вокруг, которым дышат все эти рожи, которые ты, уже немного в тумане, но всё ещё видишь: и Робот, и ситх по имени Дженая, и Аарон, так приторно улыбающийся, и Нико, и Трэвор, и Анжела. Вот сколько их, всем хватает. Даже Дамиену…

Судорожный вдох, более похожий на хрип, такой же сипящий выдох, ещё один, ещё и ещё. Я дышу и не сразу, но спустя время, необходимое телу, чтобы очухаться, осознаю происходящий рядом мордобой.

Мой душитель стал теперь жертвой сам: озверевший Дамиен держит его одной рукой за горло, второй лупит кулаком в живот:

— Ещё раз, сука… Ещё один раз только тронь её, и ты труп!

Это выглядит страшно. Так страшно, как мне не было даже в тот момент, когда задыхалась сама. Робот не белый и даже не красный, он синий. Хотя синий чем не цвет для Робота?

— Дамиен! — хриплю.

Вернее, пытаюсь хрипеть. Горло так сильно болит и отекло, будто у меня самая коварная ангина в мире. Ни одно из так сильно нужных мне слов не получается произнести. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти хоть кого-нибудь, способного остановить моего взбесившегося брата. Хоть одно человеческое лицо, но всех до единого словно сдуло — нет никого. Мы совершенно одни! Только мы трое, и больше ни единой живой души.

— Даже если глянешь в её сторону, ты — покойник! Если хоть слово вякнешь, считай, что корм для червей!

От звука глухих ударов его кулака о человеческую плоть меня начинает мутить. Но Дамиен, наконец, останавливается. Отнимает руку от совершенно неживого Робота, тот мешком валится на землю:

— И только попробуй мутить своими тупыми мозгами любую хрень, я узнаю! Запомни: я всё и всегда знаю: кто, что, когда, кому и зачем!

Дамиен хватает меня за предплечье и тащит в обратном направлении. Как только выходим на открытое пространство, задирает мою голову кверху и смотрит на следы на шее:

— Синяки останутся, в остальном всё не так страшно, — констатирует совершенно спокойным, нормальным голосом. Таким, словно и не убивал только что живого человека.

Мы встречаемся взглядами, и Дамиен, по своему обыкновению, легко читает в моём все до единой мысли.

— Что? — с вызовом. — Жалко его?

— Нужно посмотреть, живой ли он… — сиплю или хриплю, но голос возвращается.

— Живой. Не парься. Я чётко знаю, где расположена точка, за которой следует остановиться. И не жалей его. Вообще никого не жалей! Люди — твари, зверьё, такое же точно, как в зоопарке. И законы как в дикой природе: либо ты, либо тебя!

Я видела Дамиена всяким: злым, ненавидящим, презирающим, смешивающим одним только взглядом со сточными водами канализации. Но таким, как сейчас, не видела никогда: жестокий и нежный. Смертельно опасный и заботливый. Даже ласковый, потому что его пальцы на моём затылке не давят, как могли бы, а аккуратно удерживают. Трогают покрасневшие участки, едва касаясь подушечками, измазанными собственной кровью. Наверное, он бил Робота не только в живот, раз сам так повредился. Нежное касание к ключице, его пальцы проводят линию по ней, и мои ошалевшие глаза сами собой закрываются.

— Больно? — спрашивает. Почти шепчет.

— Нет, — так же тихо отвечаю.

— Отвезу тебя домой, — ставит перед фактом.

Мы едем домой в чёрном Мустанге, и на этот раз я уже совершенно не в силах оторвать взгляда от мужского профиля. Слишком сильно сегодня встряхнули моё сознание, настолько, что привычные рамки рассыпались, выпустив на волю желания.

Сегодня Дамиен не просто вступился за меня, он спас. В буквальном смысле спас меня, свою сводную сестру.

Не могу утверждать, что я совсем не ожидала такого поворота. Скажем так: официальная часть меня была удивлена. Искренне! А вот неофициальная, то есть, душа или то человеческое ядро, к которому взывает казнимый, прося палача о помиловании, знало, предвидело, чувствовало, что именно так всё и будет.

Потому что не могло быть иначе.

Глава 25. Ангел хранитель, или Невидимая защита

В воскресенье, как и было уговорено, мы встречаемся с Кристианом на катке, получаем свою дозу адреналина и заканчиваем встречу в семейном ресторане Denny’s. Я бы вовсе не называла это место рестораном, если бы меня спросили. И MacDonald’s тоже.

Но, куда пригласили, туда и пошла. Не так важны еда и обстановка, как компания, не так ли?

За окном темнеет, и даже Denny’s становится интимным. Кристиан аккуратно проводит пальцем у меня за ухом, затем трогает шею:

— Если бы я был там в тот момент, то, наверное, убил бы его. Не знаю, как Дамиен смог сдержаться.

— Это несложно, когда сам не так уж и далёк от желания придушить.

— Кого?! — в голосе Криса искреннее удивление.

— Меня, конечно. Кого же ещё. У нас с детства взаимная «нелюбовь». Не удивлюсь, если этот Робот и Дамиен, вообще, заодно.

— Робот и Дамиен никогда не имели ничего общего! — заявляет. — Этот парень давно влюблён в Меланию. А Дамиен…

Кристиан молчит, словно что-то обдумывает, затем вкрадчиво так, с осторожностью выдаёт:

— Зря ты так о нём думаешь, Ева. Мы с Дамиеном никогда по-настоящему близко не дружили, но ты для него очень важный человек, и он тот, кто стоит за твоей спиной.

— В каком смысле, стоит?

— Ева, он сдерживает то, что сдержать практически невозможно. Я имею в виду эту ситуацию вокруг тебя в школе.

— Сдерживает?

— Да, Ева. Дамиен давит авторитетом, диктует правила. Каждая собака в школе знает, что тебя трогать нельзя, а то, что тебе достаётся — это лишь верхушка айсберга. Провокации Мелании, которая единственная ему не подчиняется. Из-за тебя все их ссоры, из-за тебя разногласия, из-за тебя они почти разбежались неделю назад.

— Что? Из-за меня?

— Ну, объективно — да. Дамиен очень серьёзно психанул из-за твоей итоговой работы по искусству. Они поссорились, и если бы не примирительный секс, — закатывает глаза, — то разбежались бы окончательно.

— Разве могут двое любящих людей прекратить отношения из-за какого-то недоразумения? И разве может секс исправить серьёзные разногласия?

— Намекаешь, что между ними нет чувств? Согласен, Дамиен в этом вопросе — тёмная лошадка. Иногда мне даже кажется, что он в принципе не способен на чувства, он как железный человек, железобетонный. Но Мелания… я тебя разочарую, Ева: моя сестра не просто влюблена в Дамиена, она бредит им, сходит с ума от ревности, от недостатка его внимания. Он всегда избегал отношений, но она каким-то чудом добилась того, что они стали парой, он ночует у нас, чего никогда раньше не делал. И знаешь, что?

— Что? — в моём голосе равнодушие, но даже Крису ясно, что оно фальшивое.

— Я думаю, что Дамиен её любит. Просто не умеет делать это так, как принято: ухаживать, заботиться, быть благодарным за особенные моменты. Для вас, девочек, это ведь очень важно. Да и для нас тоже, но мы долгое время путаем чувства и секс.

— Так сложно разобраться? — пытаюсь скрыть надрывную тянущую боль внутри от внезапности вываленной на меня информации.

— Мне — нет. Я не секса от тебя хочу, Ева… — осекается. — Вернее, хочу, конечно, иногда безумно сильно, но это не главное!

Мне не нравится то направление, в которое свернул наш разговор, и поэтому решаю подкорректировать траекторию:

— У Дамиена была девушка, Роузи, а по твоей версии, Мелания для него — единственная и неповторимая.

— Да, была, — отвечает задумчиво. — Если, конечно, отношения, длившиеся две недели, можно считать чем-то серьёзным.

Лицо Кристиана становится мрачным, а сам он выглядит задумчивым и даже, в какой-то степени растерянным.

— Ты ведь знаешь, что у нашей школы плохая репутация?

— Слышала.

— Иногда я поражаюсь тому, как далеко может зайти самое простое непонимание.

— О чём ты?

— О том, о чём никто не говорит. Роузи плохо пережила расставание с Дамиеном, и родители перевели её в школу на севере, в Доктора Байдена, кажется.

— Я об этом слышала.

— А то, что вскоре после этого она пропала, и её нашли спустя четверо суток в реке, слышала?

— Нет…

У меня холодеют руки.

— Полиция решила, что она сбросилась с моста, совершила самоубийство на почве неразделённой любви. Но… в её деле остались вопросы.

— Какие?

— За четыре дня тело разложилось настолько, что доподлинно исключить следы борьбы было уже невозможно. А ведь её могли столкнуть с того моста. Но это не самое худшее: существует запись её телефонного звонка Дамиену, где она нетрезвым голосом просит его приехать и спасти «от них». «Они украли меня и удерживают силой» — её речь сложно разобрать, но говорила она именно это. Полиция сочла эту запись домогательствами к Дамиену, и это странно.

— Почему?

— Потому что они закрыли дело, даже не пытаясь его расследовать. А между тем тысячи других вопросов лежат на поверхности, например то, что Мелания в своё время объявила ей войну. Несчастную Роузи затравили в школе, вот точно так же, как пытаются травить тебя. Именно пытаются, потому что тебе и не снились те масштабы, которые пришлось пережить той красотке.

Мои глаза, очевидно, на выкате от всей этой информации, и Крис продолжает:

— Да, она была красивой и уверенной в себе и перевелась в Байдена не из-за несчастной любви, а по причине травли. А ещё она была хитрой и пыталась манипулировать Дамиеном, жаловалась на одиночество, и он приезжал. Я не знаю, что между ними было, но Мелания однажды получила запись с сексом. Я был дома, и… лучше бы меня не было! В угаре она разнесла свою комнату, а потом позвонила Даму и спокойно сказала, что любит.

Наверное, Кристиан читает ужас в моих глазах, потому что признаётся:

— Да. Согласен. Иногда мне кажется, что моей сестры давно уже нет, а вместо неё в теле поселился дьявол. И да, порой мне самому бывает страшно.

Я обдумываю всё, что он сказал, и слова самой Мелании: «Дамиен может и убить, если потребуется!». Меня в прямом смысле охватывает ужас: а что, если она психопатка, шизофреничка с садистскими наклонностями? Как далеко может зайти наша «заигравшаяся вражда?».

Кристиан задумчиво признаётся:

— Самая большая загадка для меня во всем этом — Дамиен. Почему он даже не пытался защитить Роузи, когда ту травили? Зачем ездил к ней и трахался, уже встречаясь с Мел и зная, что делает с ней ревность?

— Он просто играл ими обеими, — высказываю своё мгновенное предположение.

Точно так же, как играл, и играет мной — мысленно добавляю.

— Именно, — соглашается Крис. — Но с тобой всё иначе: он стеной стоит за тебя. Он вырубил Робота и сделал это при свидетелях. Потом вызвал скорую, а пока те ехали, пообещал убить любого, кто ещё хоть раз притронется к тебе физически. По поводу словесного насилия ничего не говорил, но желающих рискнуть и проверить его реакцию, среди парней, нет.

— Я заметила.

Значит, Робот получил не только при мне — делаю вывод. Основное «разбирательство» имело место не при моих нежных очах.

— Остались только девчонки. Тут ему сложнее, но я знаю, что он может придавить и их, если захочет. Здесь главное — выбрать правильную жертву, а слухи расползутся быстро.

Кристиан внимательно смотрит, затем добавляет:

— Мы с ним говорили об этом и раньше, и сегодня. Моя работа — следить за планами Мелании, а за подружками Дамиен присмотрит сам. Поэтому он попросил меня не выпячивать свою симпатию к тебе, — недовольно поджимает губы. — Только я не уверен, что справлюсь.

Глава 26. Расставание

Дамиен

Это круче, чем самый оторванный, пошлый секс. Круче, чем самая претенциозная гонка, в который ты победитель. Круче, чем гонка с последующим сексом, в котором тебе всё позволено. Абсолютно всё. Я не знаю, как это назвать, вернее, знаю… но слово это слишком… мелодраматично! Слишком клише! Так не бывает. Или бывает?

Меня прёт от её запаха. Сносит на хрен мозги, не оставляя ни единой здравой мысли. Я как паралитик рядом с ней, лишённый не только возможности двигаться, но и соображать. Самое худшее — взгляд. Одного достаточно, чтобы превратить меня в кролика, застывшего перед удавом. Но главное, наиглавнейшее — голос, произносящий моё имя. Она делает это редко, слава Богам, но каждый раз я призываю все свои силы, дабы не растечься жидким тестом ровно на том месте, где стою. Или сижу.

Я видел однажды, как ломался кокаиновый аддикт, и теперь, глядя на её губы, чего всеми силами пытаюсь не делать, но чёрт, это, оказывается, практически невозможно, всякий раз его вспоминаю. Он орал, изрыгая ругательства, от которых даже у меня волосы шевелились, вымаливая дозу, убеждая, что умирает от боли. Он говорил, что ему плевать на жизнь, главное — получить наркотик сейчас, сегодня. И я гоню от себя эту мысль, проклиная её, но, как и он, желаю только одного — получить свою дозу. Одна лишь разница — я свой допинг ещё не пробовал, но знаю — это будет неповторимый кайф.

Она закусывает губу, когда пишет, или рисует свои маки, или лепит печенье, и я мысленно прибиваю себя гвоздями к стулу, на котором сижу, к стене, у которой стою, к столешнице, на которой лежу… Один хрен, где бы я ни был, схожу с ума от желания схватить её лицо, зажать намертво между ладоней и скользить по губам своими, снова и снова, прижимаясь и отпуская… засунуть язык в её рот и… чёрт… Лучше об этом не думать.

Я хочу увидеть её оргазм. Хотя бы раз. Хотя бы один единственный раз посмотреть, как это происходит у неё. Как она выглядит: закрывает глаза или нет, стонет или молчит, просит ещё или… просит ещё. Не знаю, откуда у меня эти картины в голове, но Ева умоляет меня повторять снова и снова, сколько бы я не ублажал её в своих фантазиях, ей всегда мало.

Сам себя презираю за слабость и эти видения. Ладно, не видения, фантазии! Будто мне снова тринадцать… Будто я снова зелёный пацан, только осознавший, что у него есть член!

Сколько лет я не занимался этим? Четыре? Пять?.. Шесть?!

И вот, пожалуйста: со мной спит самая крутая тёлка если не в городе, то в школе точно, а я снова мастурбирую в ванной по утрам. Каждое, мать его, грёбаное утро, иначе ведь не выйти из дома. Да какой там из дома, в кухню не спуститься и не пожрать с вечным стояком! Потому что ночью я вижу её… Глаза цвета горького шоколада, волосы, раскиданные на моей подушке, маленькие острые плечи и грудь… ту самую, которая едва прикрыта тонкой тканью в мелкий цветочек. И каждый раз, каждую ночь я медленно, не торопясь, будто открываю коробку с Рождественским Лего, гадая, что там за набор на этот раз, отодвигаю ткань, чтобы увидеть их форму и цвет. Они просто мои, просто именно такие, какие заставляют меня задыхаться, покрываться испариной и зудеть от желания содрать джинсы, или в чём я там бываю в своих снах, и, наконец, уже сделать это с ней.

Сделать и забыть, как страшный сон.

Это ведь ОНА! Моя сводная сестра Ева, объект моей ненависти, центральная точка всех проблем и неприятностей, первопричина моей злости и агрессии. Потому что когда её нет, моя жизнь, как и я сам, спокойна, линейна, разумна.

Потому что когда её нет, я могу заниматься сексом со своей подругой и получать от него удовольствие. Я хочу и могу целовать её. Спать с ней и ни о чём не думать. Не терзаться неприемлемыми желаниями, несбыточными фантазиями и мазохистскими наклонностями. Именно мазохистскими, потому что я, кажется, хочу теперь только одного — добровольно сдать себя полностью, до самой мелкой частицы в руки врага.

Врага!

Врага?

Врага…

Kings Of Leon — Hands To Myself (Selena Gomez cover)

Есть решения, которые даются легко, и есть те, которые сложно. А бывают такие, которые принимаются тобой, но словно без твоего участия. К тому моменту, когда в моём сознании впервые появилась мысль о рациональности нашей с Мел пары, оказалось что решение уже давно принято.

— Мел, я думаю, пришло время поставить точку.

Она смотрит на моё лицо так, будто я ничего не сказал. Словно мы в разных измерениях.

— Дамиен… — начинает, — сложности возникают у всех, мы это переживём. Давай поговорим, может быть?

Чувствую сам, как хмурятся мои брови, как мышцы лица напрягаются в сосредоточенности:

— Считаешь, нам есть над чем работать?

— А разве нет? — и вот теперь её голос дрогнул. — Это из-за Робота? Так ведь? Я думала, мы всё это уже проговорили…

— Проговорили? Ты шутишь? Мел! — ору. — Он почти задушил её! Ты же знаешь, что этот парень нездоров! О чём ты думала, давая ему такие поручения?!

— Я не давала, он сам… после той драки в классе… Ты же знаешь, как он ко мне относится!

— Мне плевать, как он к тебе относится, и я знаю, что это ты была тем человеком, который дал команду «фас»!

По её щекам уже скатываются первые слёзы:

— Дамиен, я… я больше не трону её, клянусь, обещаю тебе! Я так люблю тебя… Я так тебя люблю!

Это тяжело. Почти год быть с женщиной, и пытаться сказать ей, что ничего между вами и не было. Сложно подбирать слова: наверное, стоило их продумать заранее. Что обычно говорят в таких случаях?

— Слушай, ты красивая девушка… умная, уверенная в себе… самодостаточная…

— Дамиен, — обрывает, — это же я — твоя Мел! Помнишь?

Набираю в грудь воздуха:

— Я не вижу смысла продолжать то, что уже зашло в тупик.

— Какой тупик, Дам? Где он? Когда начался? Почему?

Мелани плачет, мой мозг лихорадочно ищет ответы на поставленные вопросы, но не находит, каждый раз упираясь в неприемлемое «Ева».

Где? Везде, где есть ты, но нет её.

Когда? Когда наши взгляды впервые встретились в аэропорту.

Почему? Потому что я стал представлять её, занимаясь сексом с тобой, и ты сказала, что я стал нежнее. И ещё одно слово, которое меня убило: «чувственнее». Помнишь, как ты призналась, что не ожидала обнаружить во мне столько…

— Помнишь, как мы занимались любовью на пляже в Уайт Рок в прошлом году? Тогда я поняла, что ты — тот самый. Только ты, Дамиен! После тебя нет смысла искать, нет смысла ложиться в чью-то постель…

Она заглядывает в мои глаза и больно режет ими по сердцу. Жаль её чувств, которые, видимо, всё-таки были. Стыдно, потому что у меня их, оказывается, не было. Ни секунды. Ни одного мгновения. И только теперь я знаю, какими они бывают. С того дня, как впервые увидел глаза взрослой Евы.

— А помнишь отель с камином? Как хорошо нам было вместе! Так у тебя никогда и ни с кем уже не будет, Дам!

Дам…

Мне бывает хорошо, до умопомрачения хорошо, Мелания, но не в джакузи заказанного тобой отеля, не на песке любимого тобой залива. И даже не в те моменты, когда ты готова на всё, лишь бы услышать стоны моего оргазма.

Мне хорошо, когда она тянет «Да-ми-ен».

Да-ми-ен…

Клубничный джем на сливочном мороженом… Когда она ненавидит, она шипит «Да-ми-ен», и это — нотки ментола в ванильной массе, осколки чёрного швейцарского шоколада в лимонной.

И я боюсь думать, с какой силой мне будет «очень хорошо», когда она выдохнет «Да-ми-ен» от моего самого первого толчка: мраморная масса, смешанная с премиум шоколадной, следами крем-брюле и множеством шоколадных таблеток с арахисовой начинкой. Моё любимое…

С тобой я не ел любимого ни разу, Мел. И поэтому мы расстаёмся.

— Прости. Я помню, но… боюсь, что это конец. Мне жаль, Мелания. Мне правда, жаль.

Её пальцы до боли вжимаются в мои бицепсы:

— Дамиен! Ты не можешь, НЕ МОЖЕШЬ! Я люблю тебя, так сильно люблю! Это из-за неё, да? Ты хочешь её?

— Это уже тебя не касается, Мел. Отпусти, ты раздерёшь футболку.

— Плевать на футболку! — орёт.

И я впервые слышу ЭТО:

— Извращенцы! Чёртовы извращенцы!

И мои руки отшвыривают её в угол комнаты. Так же, как обычно делают это с использованным презервативом. Аналогия, проведённая собственным сознанием, заставляет меня сморщиться — неприятно осознавать себя дерьмом.

Но конец, есть конец. У конца не бывает продолжения.

Она поднимает глаза, и я бы очень хотел увидеть в них ненависть, но нет. Чёрт возьми, нет: в них остервенение.

— Мы можем остаться друзьями, если хочешь, — предлагаю. — Но мои друзья — друзья моих друзей. Помнишь? А враги, — делаю ОЧЕНЬ многозначительную паузу, — уничтожаются.

Уходя, бросаю ей:

— Не нарывайся! Очень не советую.

Глава 27. Мы больше не вместе

Freddie Dickson — All Means Something

Вторник, среда и четверг проходят под знаком «Проекта № 2». Дэвид успевает заказать дубль баннера и в пятницу улетает вместе с матерью в Европу на целый месяц. А после Европы — Бостон на неопределённое время.

Мать неожиданно заявила, что раз мы с Дамиеном так здорово справляемся сами, проявив не только самостоятельность, но и «ответственность за другого» (в этот момент она торжественно приобняла моего сводного брата за плечи), то отцу (Дэвиду) самое время принять повышение и «значительно поправить наше финансовое положение», поскольку «у нас ведь целых два студента намечается в следующем году».

Никто не выразил недовольства, и решение было принято почти единогласно: родители переезжают в Бостон. Временно, но как надолго — неизвестно.

Мы с Дамиеном остаёмся одни. И, на удивление, не сжигаем, не затапливаем и не разваливаем дом. Не пытаемся убить друг друга.

Хозяин ежедневно ночует дома, возвращаясь то раньше, то позже, но ночью — никогда. По утрам мы завтракаем почти в первозданной тишине, и в конце он каждый раз спрашивает:

— Тебя отвезти?

Чтобы получить обыкновенное:

— Нет, я на автобусе.

В понедельник еду в даунтаун по адресу, оставленному Дэвидом, больше часа ищу офис компании «TopVan Dеsign», встречаюсь с веснушчатой Одри и забираю распечатанную белугу № 2. По дороге домой возобновляется бессменный Ванкуверский спутник — дождь, и я умудряюсь совершенно промочить своё сокровище. Я, фен, растянутый на сушилке для обуви баннер — чем не повод оборжаться? Но Дамиен реагирует неожиданно: поджимает губы и отворачивается, чтобы снять промокшие кеды и молча пройти к холодильнику. Кажется, так выглядят обиженные?

Во вторник вернувшийся раньше обычного Дамиен наблюдает за моими муками натяжения полотна на раму.

— Помочь? — наконец, предлагает.

— Нет! — отрубаю.

Иногда его поступки мне непонятны: никакой последовательности, никакой логики и тем более смысла в том, что он делает и говорит. Если только всё это не является частью какой-нибудь большой и слишком сложной для меня игры.

Он научился подделывать взгляды. Иначе как объяснить то чувство, которое расползается у меня под кожей, когда его глаза словно просят о чём-то? Иногда в них сквозит участие и нечто похожее на… заботу? Эмоции?

В конце концов, чёртова рама ломается. Первую смастерил Дэвид, вторую я нашла в доллараме, за третьей нужно ехать туда же. За окном уже стемнело, но магазин мелочёвки вроде бы работает до девяти. С тоской смотрю на вяло шуршащий за окном дождь и пытаюсь вспомнить, где именно я видела длинный жёлтый дождевик.

— Давай, отвезу? — слышу рядом с собой.

Вздрагиваю от неожиданности, потому что в холле кроме меня никого до этого не было.

— Спасибо, не нужно. Боюсь, твоя Мелания опять приревнует и на этот раз обольёт кислотой меня, а не мою белугу!

— Она не моя, — тихо сообщает.

В тишине холла шелест дождя по лужайке фронт-ярда слышен настолько отчётливо, словно мы стоим не в доме, а на улице.

— Мы больше не вместе, — внезапно уточняет, хотя никто его об этом не просил.

Но не могу сказать, что «не ждал». Ещё как ждал:

— Что значит «не вместе»? — вырывается вопрос.

Не то, чтобы я жаждала объяснений, какое мне дело до их отношений, но… просто вырвалось.

— Значит: расстались, — сообщает ещё тише.

Мои глаза тут же поднимаются, чтобы взглянуть в его и найти в них подтверждение тому, что происходящее не мои слуховые галлюцинации.

И снова этот странный взгляд. Я бы сказала «щенячий», но в нём всегда так много гордости и больного достоинства, что этот термин неподходящий. Правильнее будет сказать: «ЭГО немного сдало позиции».

— Мне всё равно! — заявляю на три тона выше, чем прежде. Как будто моё мнение кого-то интересовало.

— Правда?

— Истинная.

Но на услуги извозчика соглашаюсь, подлая моя душа.

В пятницу я просыпаюсь девятнадцатилетней.

Aukai Become

Над кухонной столешницей вижу огромное алое облако — цветы. Подхожу ближе и глазам своим не верю — маки. Трогаю лепестки — живые! В ноябре?!

Хотя соцветия и не крупные, и запаха почти нет, но, всё же, это — самые настоящие алые маки, такие, которые цветут только летом!

Улыбаюсь, как умалишённая, сердце от счастья готово выскочить из грудной клетки и запрыгнуть прямиком в букет. Зажимаю ладонями рот, чтобы не расплакаться.

Это Дэвид! Я знаю, это он. Мать никогда бы не снизошла до такого Подарка для меня. Никогда. В то утро я твёрдо решаю полюбить отчима. Кого же ещё любить, если не его?

Трогаю свои маки, трогаю, провожу ладонями по их совсем небольшим, но таким нежным головкам, обнимаю обеими руками, пока не замечаю пару карих глаз, следящих за мной.

Мгновенно становится стыдно. И сразу же портится настроение.

— Доброе утро, — говорю.

— Доброе и… с Днём Рождения!

И он даже улыбается. Но мне плевать на улыбки и поздравления этого беспринципного монстра.

— Спасибо, что поставил цветы в вазу, — произношу самым равнодушным тоном из возможных.

— Пожалуйста, — отвечает, сразу поменявшись в лице.

Через минуту его уже нет на кухне, и он даже не спросил своё обыкновенное «Тебя подвезти?».

Спустя час звонит мать, поздравляет с девятнадцатилетием и сообщает, что купила для меня фэнси набор французской косметики, потому что некоторым уже давно стоит «подкрашиваться». На заднем фоне слышу недовольную реплику Дэвида:

— У неё красивые яркие черты, косметика существует не для таких лиц…

Я прошу мать передать Дэвиду спасибо за цветы и получаю странный ответ:

— О! А их уже доставили? Дэвид заказывал вечернее время… ох уж эти службы доставки!

В груди неприятно пощипывает.

— Да, — говорю, уже доставили. — Прекрасные алые маки…

— Ох! Дэвид! Эти олухи и цветы перепутали, представляешь? Доставили не наш заказ! Сейчас я позвоню в службу заботы о клиентах и выскажу всё, что о них думаю! И обязательно оставлю отзыв об их услугах на сайте!

Дэвид пытается протестовать, но мне не расслышать, потому что мать, очевидно, прикрыла трубку ладонью.

Вечером служба цветочной доставки извиняется за свою ошибку, вручает мне бутылку вина «От нашей компании» и корзину белых роз с открыткой «От любящих родителей». А в ней строгим мужским почерком начертано:

Счастье в любви.

Будь счастлива, доченька!

И это «доченька» словно лезвием по сердцу, а на нём уже имеются шрамы. Нежное оно у меня. Нежное.

Hollie And Keith Kenniff Carry Y

В субботу девятнадцатилетним просыпается Дамиен. Я пью свой кофе с только-только испечённым печеньем «Флоренция», когда брат спускается на кухню. На запах, видно, пришёл.

— С Днём Рождения, — приветствую его.

— Спасибо, — отвечает с моим вчерашним равнодушием.

Наливает в свою чашку кофе из заварника, хотя почти никогда его не пьёт, и, коснувшись указательным пальцем моей хрустальной вазочки с печеньем, спрашивает:

— Можно одно?

— Можно… — пожимаю плечами. — И даже не одно.

Он берёт печенье, не отрывая от меня взгляда, откусывает, всё также пронзительно всматриваясь.

В моей груди возникает странное чувство, похожее на наркотический кайф, только раз в сто сильнее. Словно кто-то тонкой веточкой щекочет меня изнутри. А кухня — это цветочный бутон, и в воздухе летает его золотая пыльца.

— Спасибо за… цветы, — выдавливаю, наконец.

Теперь он пожимает плечами:

— Не за что… да и ты уже благодарила.

— Я подумала, их прислал Дэвид, — оправдываюсь, и не замечаю сама, как немножко улыбаюсь. Это улыбка «виноватого», но она совершает большую работу, почти переворот — Дамиен расплывается в ответной. Его улыбка — не просто знак вежливости, это — тёплое июльское море в спокойный, безветренный день. Он улыбается не только всем своим ртом, но и глазами, таким знакомым мне с детства прищуром, играя ямочкой на левой щеке.

— Я не это имел в виду, — внезапно заявляет. — Ты их обнимала — это и было лучшей благодарностью!

Мне тяжело дышать и контролировать собственные лицевые мышцы — они, предатели, живут отдельной жизнью, отвечая морю другим морем.

Вечером приходится закрыться в своей комнате, разложившись с планшетом и бутылками на полу, потому что весь первый этаж оккупирован высокоинтеллектуальными мужскими посиделками. Приветы этого интеллекта порой прорываются сквозь закрытую дверь и наушники. Я думала раньше, так вопить могут только несчастные животные в зоопарке. Или на заводе по забою скота.

Ближе к семи часам не выдерживаю и спускаюсь на кухню. Рон и Лукас рубятся в компьютерную игру по сети, Кристиан и Эйдан нависают над ними, комментируя происходящее, точнее, крича и местами ругаясь.

Рон занял телевизор в гостиной, Лукас, вероятно, играет с ноутбука Дамиена, а именинник лежит, развалившись, на кремовой софе и листает приложение в своём новеньком крутом телефоне, только сегодня полученном в подарок от родителей.

Я прохожу мимо него, и он поднимается, молча сменив положение «лёжа» на положение «сидя».

— Где ты, придурок! Мочилово, мочилово! — орёт Лукас.

— Мазэфака, я в туннеле рою лаз! — отзывается Рон, каменный от напряжения.

— Он сзади, парень, он сзади! — вопит Крис. — Это тень подземного тролля! Я его знаю: ты трупак! Всё финита, занавес! — забирает руки со спинки кресла и с видом «знающего» засовывает их в карманы.

Но Рон не сдаётся:

— Не ссы в компот! Прорвёмся!

— Заткнитесь, придурки! Вы не одни, — голос Дамиена не похож на Дамиена.

Все, кроме Лукаса, резко поворачиваются и видят меня на кухне.

— Ева! — расплывается в улыбке Крис.

— Привет, — улыбаюсь ему.

И чувствую, как горит кожа на моём лице, воспламеняемая гипнотизирующим взором Дамиена.

— Оставайся с нами, сыграем во что-нибудь? — предлагает Крис, уверенным шагом приближающийся к барной стойке.

Первая же мысль — отказаться. Но я раздумываю, всё так же улыбаясь единственному достойному человеку в этой своре.

— Дам, а давай ещё девчонок позовём, замутим НОРМАЛЬНУЮ вечеринку? — предлагает находчивый Эйдан.

— Идея! — подхватывает Рон.

— Я сказал, без девок! Или у Вас память отшибло?

Дамиен — само гостеприимство. На мгновение мы встречаемся взглядами, и его — почти свирепый, потому что на моей спине уже лежит ладонь Криса.

— Чем займёмся? — спрашиваю, томно заглядывая Крису в глаза.

— А чем ты хочешь?

— Поеданием пиццы, например! — смеюсь. — С обеда ничего не ела.

— Дам, а правда, давай пиццу закажем? И… чего-нибудь для настроения? — выдвигает предложение Рон. — Днюха же!

— Хватит с тебя пива, — отрезает тот и тянется к телефону.

Уже через час мы, все шестеро, уплетаем пиццу, запивая колой и заедая мороженым. Внезапно дверь в наш дом открывается, чтобы явить гостей: Меланию и её свиту.

Глава 28. Правда или действие?

Моё настроение резко падает и также резко поднимается у всех остальных участников банкета:

— Ооо! Мел! — хором выдыхают мальчики.

— И не только! — тянут напомаженные девочки.

— Отличная компания подобралась! — Мелания обводит всех взглядом, чтобы, разумеется, в конце концов, зацепиться им за меня. — За одним исключением! — жалит.

— Мел! — вскидывается Кристиан. — Если ты не уймёшься, я сам тебя уйму!

— Девчонки, а у меня идея! — вмешивается Рон. — А что если вам просто выпить мировую, а? Может, подругами станете? Хватит уже воевать, нехорошо это…

— И странно, — подхватывает Эйдан. — Девушка Дамиена и сестра Дамиена — по разные стороны баррикад. А должны быть в одной команде!

— Теория часто расходится с практикой! — её улыбка способна отравить.

— Чем займёмся? Покер? Или потанцульки? — предпринимает дипломатический манёвр Лукас.

— Лучше сыграем в бутылочку! — бросается в неестественный смех Белиана.

— На раздевание! — добавляет Фиона.

И всем становится очевидным, что девочки уже хорошо «навеселе».

— Дам, помоги Фионе принести спиртное из машины, будь джентльменом! И не смотри на меня так! Лучше скажи: почему у моего парня вечеринка, а я на неё не приглашена?

— Может, потому что он больше не твой парень?

Общество резко замолкает, уставившись на сладкую парочку.

— Смешно. Вы тут курили что ли? Я бы тоже не отказалась: жизнь в последнее время — сплошное дерьмо! — плюхается рядом с Дамиеном на диван, бедро к бедру.

Он поворачивает голову, не меняя позиции, и они долго и пристально смотрят друг на друга. Внезапно она поднимает руку и подчёркнуто собственнически ласкает его щёку, затем проводит по волосам, пропуская пряди его вьющейся чёлки между своих тонких длинных пальцев.

— Я соскучилась! — признаётся едва слышно. — С Днём Рождения, любимый!

Дамиен не отвечает, и уже через мгновение не имеет шанса, потому что они целуются.

Чёртов лжец.

Отворачиваюсь и обдумываю пути отхода в тыл. Меня ждёт мой проект, я — единственная, кто не сдал. Но Кристиан не даёт уйти, всякий раз упрашивая остаться «ещё на пару минут», и даже его тёплые деликатные руки не могут стереть сажи разочарования на небосклоне моего расположения духа.

Beth Hart — Caught Out In The Rain

В итоге я остаюсь до самой кульминации вечеринки:

— А давайте сыграем в «Правда или действие»? — предлагает совершенно уже пьяная Фиона.

И остальная, совсем не трезвая женская половина подхватывает. Парни хоть и не впечатлены идеей, но соглашаются.

Фиона начинает первой:

— Лукас! Правда или действие?

— Правда.

— Я знаю, — ответно сознаётся Лукас.

— Фу, какой трус!

Лукас поднимает брови и делает глоток из своего бокала с колой. Честно говоря, я впервые вижу такую вечеринку, где девочки больше пьют, нежели мальчики. Даже я, что уж говорить: ром с колой, намешанный Кристианом, уже здорово расплавил мои мозги.

— Скажи, а сколько сантиметров в твоём члене?

Лукас мгновенно становится пунцовым.

— Уточни, в каком состоянии должен быть сделан замер: стоячем или лежачем, — невозмутимо делает поправку Дамиен.

— О! Дамиен… — тянет Мелания. — Тебе, дружок, вообще не стоит беспокоиться о системе координат!

— Оу-оу-оу! Давайте не будем перепрыгивать игроков, — предлагает Рон. — Так что там с твоим членом, Лукас?

— Всё с ним окей, — отвечает тот, справившись с цветом лица. — Я не измерял, но дамы не жаловались.

— Я свидетель! — отзывается очень сильно нетрезвый Эйдан.

— Ты? — хором.

— В раздевалке, в школе! Что вы так уставились, курицы? Вы что, типа на сиськи друг друга не пялитесь?

Народ ржёт в истеричном приступе. Я тоже.

— Бывает… — соглашается Фиона сквозь смех. — Ну ладно, твой черёд. Выбирай жертву.

Лукас проводит по лицу руками, призадумавшись.

— Только не нервничай, — подкалывает его Рон и получает свирепый взгляд.

— Мелания! «Правда или действие»?

— Действие! — мгновенно отзывается та.

Вся компания замирает, притаившись в ожидании кульминации. Лукас неотрывно смотрит на красивое лицо Мел, и это — тот момент, когда мне становится понятно — у него чувства. И все, кроме меня, об этом знали.

— Я сегодня добрый, несмотря не провокации некоторых, — бросает пренебрежительный взгляд на безобразно пьяное китайское лицо. — И предлагаю выбор: ты снимаешь с себя любую вещь или целуешь…

Пауза, настолько беззвучная, что дождь за окном становится единственным признаком течения времени, иначе вся наша до одури шумная вечеринка могла бы показаться в этом мгновении фотоснимком.

— … меня, — хрипло заканчивает задание.

Нужно сказать, Лукас — привлекательный парень. Не очень высокий, но ладно сложенный, наполненный мышечной тканью ровно в той мере, какая необходима девушкам, чтобы влюбляться на одну ночь или больше. У него красивое лицо, голубые глаза и тёмно-русые модно постриженные волосы. У самого уха начинается татуировка сползающей на шею змеи, на запястьях выбиты иероглифы, а что творится на остальной площади его впечатляющего тела, скрыто одеждой. Лукас нравится девочкам, и по нему совершенно точно сохнет Фиона. Балагур по натуре, немного ловелас и повеса, в иных обстоятельствах он предложил бы ей уединиться и измерить длину своего детородного органа собственноручно и в любом состоянии, если бы только… если бы только в этой комнате не было Мел. В её присутствии Лукас всегда затихает, и только теперь мне ясно, почему.

— Я выбираю предмет одежды.

«Несдержанность» становится доминантой в этом отрезке времени: парни наперебой предлагают Мелании варианты того, что ей следует снять. Молчат только поникший Лукас — он явно рассчитывал на поцелуй, Дамиен и театрально прикрывший глаза рукой Кристиан.

Мелания встаёт, влезает на заваленный мусором и остатками еды стеклянный столик, эффектно постукивая по нему тонкими каблуками своих дорогих ботинок. И пока девочки, привыкшие к кроссовкам, с завистью поглощают эти, привезённые из Европы, ботинки, парни, все пятеро, неотрывно следят за движениями первой в школе красавицы. Сердце останавливается даже у меня: Мелания медленно, эротично, выбивая бёдрами такт звучащей из колонок музыки, стягивает с себя чёрный топ, обнажая действительно красивое тело, пирсинг в пупке, и довольно большую грудь, эффектно стянутую дорогим ажурным бюстгальтером.

Естественно, всё это сопровождается истерично-животными возгласами парней.

— Мел, ты сейчас спровоцируешь коллективный стояк! — комментирует Фиона, не без зависти глядя на выпирающие из кружев округлости подруги.

Ходят слухи, что Фиона — «би». То есть, любит и мальчиков, и девочек. Я никогда не считала себя ханжой, но то, что происходит, вызывает в моём чреве стойкий рвотный позыв: девочки не должны ТАК смотреть на других девочек!

— Нет! — громко обрывает её Мелания.

И далее делает то, что заставляет присутствующих буквально онеметь: расстёгивает ремень и ширинку на своих джинсах. И в тот момент, когда парни открывают исходящие слюной рты в ожидании увидеть её ягодицы, Мелания разворачивается лицом к Лукасу и опускает одежду ровно настолько, сколько нужно, чтобы обнажить надпись в самой нижней части её живота: Damien.

Лукас выглядит жалким. Настолько, что даже моё независимое сердце сжимается.

Сидящий напротив Дамиен не видит живота своей подруги, но, конечно, знает, что на нём написано и поэтому сосредоточенно трёт одной рукой сразу оба своих виска.

Мелания разворачивается и с вызовом смотрит на Дамиена, а он, мне кажется, готов её распять.

— Я выбираю… — поднимает руку кверху и зависает, заставляя интригу звенеть в жаждущих дальнейшего представления сердцах.

Парни поднимают гвалт из свиста и улюлюканий:

— Дам, у тебя презики есть? Если что, могу одолжить! — ржёт Рон.

— До него очередь не дойдёт, это будет игра в одни ворота, — прогнозирует Эйдан, с завистью глядя на Дамиена.

Тот невозмутим. И даже не улыбается. Нем, как рыба. Не человек — тень.

— Заткнитесь все! — приказывает на удивление жёсткий и серьёзный голос Мелании. — Ева! Правда или действие?

Она спрыгивает со своего подиума, широким шагом подходит к прежнему месту и с чувством падает рядом со своим парнем. Он разворачивается к ней лицом, у них диалог на уровне мыслей, и я даже вижу, как ходят от нервозности его скулы.

Наконец, её взгляд переключается на меня и требует ответа.

— Действие!

Играть, так играть. Я не из тех, кто трусит.

— Я хочу…

Пауза.

— Чтобы ты …

Пауза.

— Мел… — слышу знакомый голос, но такой хрипящий — впервые.

Их глаза устремлены друг на друга, и я вдруг понимаю, что сейчас буду пешкой в чужой игре. Вопрос лишь в том, будет ли лично мне выгодна конъюнктура. Бывает и такое, когда вражеский ветер дует и в твои паруса.

— Чтобы ты, Ева, поцеловала Лукаса в губы! — ехидно улыбается.

Мне показалось, или сейчас был коллективный вдох?

— Давай, Ева, не стесняйся, тут все свои! — подначивает Рон.

Ненавижу этого ублюдка.

Лукас всё ещё сидит, склонившись и опустив лицо на свои руки. Я, неожиданно для себя самой, принимаю решение считать ветер попутным. Встаю, подхожу:

— Можно стоя? — негромко прошу Лукаса.

Он поднимает голову, и, надо сказать, в его глазах удивление — не ожидал, что я включусь в игру. Кто бы мог подумать, что детское развлечение может быть таким увлекательным? Наверное, весь секрет в том, что не так давно все мы были неразумными детьми. Разумны ли теперь?

Лукас поднимается, мы замираем в нерешительности на долгие мгновения, привыкая один к другому, настраиваясь на то, что вот-вот должно произойти.

— Давай, Лукас, покажи ей, как это делают канадские парни! — снова Рон, олух, всегда готовый прибить магию на стадии зарождения.

Я самопроизвольно оборачиваюсь, чтобы ответить долбанному комментатору что-нибудь едкое, но наталкиваюсь… нет, нанизываюсь на взгляд. Он острый, как индейское копьё, и, возможно даже, смазан мгновенно умерщвляющим ядом. Странное дело, смотреть больно, но оторваться невозможно: в карих глазах столько всего, что я тону в них, как в болоте, не способная вырваться, потому что очень уж хочется остаться.

Мои руки хватаются за плечи Лукаса: они твёрдые, тёплые, приятно мужские. Он кладёт свои ладони на мою талию и совсем тихо просит:

— Закрой глаза…

И я закрываю.

В моей жизни было немало поцелуев, но чувственных — не так много. Я не ожидала, что поверхностный на первый взгляд Лукас окажется способным ТАК целовать. Ничего пошлого, ничего из того, что неприемлемо на первом свидании. Да, мы с ним будто сходили на свидание, причём такое, о котором будешь долго вспоминать. И, наверное, увлеклись, потому что когда оторвались друг от друга, на нас уже никто не смотрел. Только Рон не пропустил случая прокомментировать:

— Ребята, наверху есть свободные спальни. Я Дамиену уже предлагал резинки, могу и с вами поделиться …

— Пошёл к чёрту!

Лукас осторожно убирает руки с моей талии, и хотя мы боимся смотреть друг другу в глаза, сделать это приходится из соображений вежливости… или не знаю, чего. Лукас теперь смотрит на меня совсем иначе, нежели до этого. Он меня «заметил», если можно так выразиться. И он совсем другой, совсем не тот, кого я видела в нём раньше, так же как и он, похоже, открыл во мне кого-то невидимого для него до этого.

Он улыбается и, закусив губу, спрашивает:

— Может, принести тебе чего-нибудь выпить?

Сейчас самое время сказать, что Кристиан мешает мне коктейли, но…

— Может, лучше я? Отдам дань гостеприимству? — улыбаюсь в ответ.

Лукас улыбается ещё шире, и я разворачиваюсь, чтобы… не знаю зачем. Но Дамиена нет на месте. Исчез. Не знаю, в какой момент это произошло, когда мы с Лукасом пробовали друг друга на вкус или тонули в неловкости после, но ЕГО, чёрт возьми, нет!

Не знаю, глупо это и так по-детски. Просто хотелось дать ему хлебнуть из моей чашки, отомстить за то, чем так выводил меня в детстве. Смотрю в окно на сиреневое дождливое небо, мокрые вечнозелёные кусты рододендронов и другой неизвестной растительности, размышляя о том, что именно заставило меня столкнуть его с лестницы. Рано или поздно приходится взглянуть правде в глаза: было это из-за кукол или по какой-то другой причине?

Дамиен возвращается с бэк-ярда с Мел и уже значительно протрезвевшим от холода и сырости Эйданом. Я ловлю себя на том, что неосознанно слежу за ними, пытаясь понять: вместе они или всё-таки по отдельности?

Игра продолжается. Люди — фигуры на шахматной доске.

— Дамиен… — громко называю его имя, и все взоры тут же обращаются на меня.

Глава 29. Возвращая долги

Still Corners — The Trip

Глаза Дамиена мгновенно находят мои, и они другие. Непривычно видеть то, что обычно внушает священный трепет или ненависть, внезапно подавленным.

— Правда или действие?

— Правда.

В его взгляде осколки, о края которых можно порезаться, если быть неосторожным. Поэтому решаю придерживаться деликатности:

— Расскажи о своём самом большом страхе, — предлагаю.

Девушки переглядываются, посмеиваясь. И я даже слышу тихое китайское:

— Вот зануда, сейчас всю игру сольёт своей заумностью! Идиотка!

— Заткнись, — ещё тише предлагает ей Мелания.

Дамиен же, ни на секунду не отрывая своих глаз от моих, отвечает:

— Боюсь упасть… и не подняться.

Никто не решается комментировать его ответ, не смеётся и не паясничает, не изощряется в остроумии. И я понимаю Фиону в этот момент: таких умников, как я, следует избегать, если хочешь сохранить здоровье весёлой компании.

— Обтекаемо, — выносит вердикт Королева. — А поточнее?

— Твой ход остался в прошлом раунде, Мел. Не лезь в чужую игру! — осаждает её бойфренд.

От его серьёзности холодеет спинномозговая жидкость. Причём, судя по лицам, не только у меня.

Дамиен откидывается на спинку дивана, на котором сидел и, нацепив лучезарную улыбку, спрашивает:

— Я удовлетворил твой интерес, Ева?

— Почти, — отвечаю, стараясь не воспламениться под натиском синих глаз Мелании. — Есть небольшое уточнение.

— Какое?

— Выражаясь фигурально, хотелось бы знать, как высоко находится то место, откуда ты опасаешься падать?

— Очень высоко. Так далеко я ещё не забирался, — и опять глаза в глаза, и снова мелькнувшая тень серьёзности.

— Не проще просто не лезть? Ну, если это настолько опасно?

— Боюсь, это не в моей власти.

От его пронзительного взгляда мне не по себе, и мы, может быть, поговорили бы с ним ещё, раз уж представился случай, но публика против:

— Дам, кончай этот трёп обкуренных невротиков! Загадывай! — настаивает Кристиан.

— Я пропускаю ход. Отдаю тому, кто… первым поцелует Меланию! — ехидно улыбается, глядя теперь уже в глаза своей подруги.

— Неожиданно… — успевает пробормотать та.

И пока народ размышляет, не ослышался ли, Фиона отрывается от Эйдана, проходит через всё наше соревновательное поле на противоположную сторону и впечатывает свой поцелуй адресату. Я замечаю, что Лукас даже не дёрнулся. В смысле, даже не собирался и не рассматривал варианты.

— Эйдан!

— Да? — отзывается тот.

— Правда или действие?

— Действие! — приторно ржёт.

— Ты знаешь, что такое французский поцелуй?

— Конечно, дорогуша. Хочешь проверить?

— Да. Но оценку твоим талантам буду выносить не я.

— А кто?

— Ева!

— Да ну на фиг! Может, лучше пойдём измерим мой член?

И все взгляды вновь обращены на меня. Фиона ржёт. Рон тоже ржёт.

— Не ведись, хватит уже, — шепчет в моё ухо Кристиан.

— Игра есть игра, — отвечаю.

— Вот именно, это всего лишь игра и тебе не обязательно, если ты не хочешь…

Карие глаза смотрят в пол. Руки снова скрещены на коленях, одна из которых нервно подскакивает на носке.

— Ева, ты не против? — интересуется Эйдан.

— Честно говоря, не в восторге, — признаюсь. — Но правила уважаю.

— Сейчас не твой черёд принимать вызов! — напоминает Дамиен. Практически сквозь зубы.

И я понимаю, почему он так бесится. И мне это безумно нравится!

Мы целуемся с Эйданом, который нахально присасывается, стараясь пропихнуть язык в мой рот, чего я упорно не позволяю. Приходится ущипнуть его за живот.

— Я загадываю! — вопит Эйдан, и народ замирает в предвкушении. — Ева! — рявкает и ржёт одновременно.

— Иди на хрен, Эйдан! Отстань от неё, окей? — вскидывается Кристиан, и у меня почему-то возникает предчувствие, что эта игра таки закончится дракой.

— Расслабь трицепсы, чувак! — у Эйдана нескончаемый приступ смеха с временными послаблениями. — Ева сегодня у нас безотказная, прости чувак, — кивает Дамиену. — Так что, грех не воспользоваться!

Я вижу, как белеет закушенная губа у Дамиена.

— Ева, не разочаруй! — делает паузу Эйдан. — Правда или действие?

И я — центр Вселенной. В одном малюсеньком отрезке времени. Смелость или трусость? Разумность или глупость? Как поступить? Всегда есть, конечно, вариант свалить в свою комнату, но… но есть какой-то необъяснимый, вот прямо-таки не поддающийся осмыслению, но при этом первозданно неповторимый кайф вот в этой нижней, закушенной уже до синевы губе. В трясущихся на носках кедов ногах. В сжатых в один большой кулак ладонях с длинными пальцами, умеющими так классно управляться с автомобильным рулём.

— Действие, — выбираю.

И Боже, что тут начинается. Вальпургиева ночь. Шабаш.

— Окей… — тянет, воодушевившийся Эйдан. — Ты сегодня отличилась, и за это тебе положен бонус — право выбора. Ты ж, наверняка, уже догадалась, что опять будешь целоваться? Ещё один язык в твой милый ротик! — ржёт.

— Эйдан, — это голос из Преисподней.

— Дам, прости! Я перебрал, извини, друг! Всё! Я понял, завязываю! Короче, Ева, целуй любого на выбор. И если выберешь меня — не пожалеешь!

— Выбери меня, Ева! Выбери меня! — истошно орёт Рон. Первая же мысль — Дамиен. Но вслед за ней другая, поинтереснее:

— Я выбираю Кристиана.

И я не знаю, какой у него взгляд, в каком ритме дёргаются ноги и как сильно сжимают друг друга ладони, потому что не смотрю. Идти никуда не нужно — Кристиан рядом, и мы целуемся. Без языков и прочей дряни, и это первый наш поцелуй.

Главное знание, которое я вынесла из этой истории: Кристиан — не мой парень. Даже Лукас целовался круче. Точка.

Дальше драка, кто кого не ясно, но их трое — Дамиен, Кристиан и разнимающий Рон.

Дамиен страшен. Его руки, сжимающие горло Кристиана, вынуждают меня вмешаться:

— Отпусти его, придурок! Отпусти!

У меня страх на грани истерики. Ужас происходящего заставляет стукнуть Дамиена кулаком по спине. Он в то же мгновение разворачивается, отпустив Кристиана, и хватает за руку меня. Дальше следует мой эпический взлёт вверх по лестнице: разозлившийся папочка тащит выведшую из себя дочь, чтобы запереть в своей комнате. Но до моей спальни мы даже не добираемся.

Глава 30. Поцелуи

Оказавшись в межкомнатном коридоре, скрытом от посторонних глаз, одним резким движением Дамиен разворачивает меня лицом к себе:

— Я не позволю тебе делать ЭТО со мной!

— Это? — язвлю. — Позволь поинтересоваться, что именно подразумевается под загадочным «это»?

— Ты знаешь!

Его взгляд — засасывающая воронка, чёрная дыра во всей своей мощи и способности искажать пространство и время. И в этом месиве чувств, мыслей, эмоций доминирует одна — боль.

Ему больно, чёрт возьми! Стрела попала в цель, в самое яблочко! Если бы сейчас со мной была моя камера, я бы запечатлела снимок века: «Поверженный монстр молит о прощении, обещая, однако, скорую расправу». О да! Именно так. Ибо они, монстры, физиологически не способны страдать в одиночку.

Я знаю… А что, собственно, я знаю? Только то, что может сделать с душевно больным усмешка в лицо. И я смеюсь. В голос. От души. Ладно, признаю, это был момент малодушного триумфа. Взять верх и не рассмеяться? Я бы себе никогда этого не простила.

Внезапно слышу хлопок. Даже не так: треск сэндвич панели бывшей до этого мгновения стеной. Он ударил тыльной частью ладони, сжатой в кулак, о стену справа от моей головы! И этого ему, очевидно, показалось мало, потому что секундой позже обе его открытые ладони ударяют ещё раз о несчастную стену по обеим сторонам моей не менее несчастной, до смерти перепуганной, головы.

— Ты ведёшь себя так же, как твоя мать!

— А как ведёт себя моя мать?

Я бы хотела, чтобы мой голос был громче. Чтобы он был увереннее и смелее.

— Ты и сама хорошо это знаешь!

— Нет, не знаю! Скажи мне!

И теперь я, кажется, достигаю желаемого уровня громкости:

— Ну же! Давай! Скажи всё, что думаешь, будь мужиком! — подначиваю.

И он не выдерживает!

— Шлюха! — шипит. — Твоя мать — шлюха, и ты, похоже, тоже! Но я не позволю этого в моем доме! Ясно?! Хочешь творить такое, убирайся вон!

Я не знаю, чего он ждёт в ответ на эти слова, и ждёт ли вообще. Меня душат слёзы, но не от обиды: ничто не сводит с ума так, как правда. Да, моя мать прыгнула в постель к его отцу, когда земля на могиле моего ещё не успела высохнуть. Да, её частые отъезды в Ванкувер говорят только о том, что эти отношения начались ещё при его жизни. Да, она наплевала на своего больного мужа и завела роман на стороне. Она бросила меня, в конце концов! Променяла родную дочь на перспективного мужика! И Дамиен, конечно же, всё это прекрасно знает. Но понимает ли он, насколько больно мне? Да ему плевать! Всегда было, всегда будет.

Я беззвучно рыдаю, потупив взгляд, спрятав его где-то между собственными носками и отчаянно надеясь, что Дамиен каким-то чудом не заметит моих слёз.

Мне нечего ему ответить, потому что он прав почти в каждом своём утверждении, мне нечем крыть, и самое большое желание — чтобы он поскорее ушёл. А я сейчас зайду в свою ванную, наберу воды и утоплюсь…

Но Дамиен не уходит, он даже не медлит, а просто стоит.

Внезапно его агрессия обрушивается одной только фразой:

— Посмотри на меня!

И тут же тает в более тихое:

— Посмотри мне в глаза!

И шёпотом:

— Посмотри!

Мой взгляд тяжёл, в нём паника, граничащая с ужасом. Адреналин, закипающий от страха и… другого чувства. Грёбаного другого чувства, в котором я не признаюсь себе. Никому, ни одной живой душе. И неживой тоже.

Но он знает. Он знает и жарко дышит мне в лицо. Я впервые так близко и чётко вижу каждую его черту: тёмные, почти чёрные глаза, умещающие все до единой отрицательные эмоции и то, в чём он сам, похоже, не готов признаться; едва заметную щетину на его подбородке, совсем не по-мужски, а, скорее, по-детски идеальную кожу на щеках, тонкий нос, и родинку почти у самого его уха. Да, ту самую.

А смотрит он на мои губы. Так долго и так завороженно, как никто до этого.

Freya Ridings — Lost Without You (Live At Hackney Round Chapel)

Наши глаза, наконец, встречаются, как он и хотел, и я не вижу в них того, что должна: нет злости, нет ненависти, нет желания мстить. Это тот же взгляд, который так цепко держал меня в кафе аэропорта, столько раз скользил и прятался в школе, на гонках, на нашей кухне — везде. Мы зависаем в созерцании друг друга, заглядывая в самую глубь, боясь пошевелиться, нарушить то странное поле, которое так плотно обнимает обоих, заставляя приблизиться.

И именно эта томительность, ожидание, неспешность в самом сокровенном уничтожают всю суетливость эмоций, весь их отрицательный накал, всё, лишнее, ненужное тает, рассыпается мелким пеплом. Остаёмся только мы и наши губы:

— Дамиен… — выдыхаю.

— Ева…

Кажется, мы коснулись друг друга… Впервые за всё время, за всю нашу историю коснулись друг друга без ненависти и сделали это губами. Одно невесомое, случайное касание, и вот его лоб уже тяжело упирается в мой.

Мы оба понимаем, что сейчас будет, оба ждём, оттягиваем, но знаем, что неизбежное неизбежно:

— Ева… — и я теперь точно знаю, чьё это имя.

— Ева… — он почти стонет дыханием, одному ему понятной мукой.

— Ева…

Я не сразу понимаю, что происходит. Вернее, понимаю, но…

Он целует. Мои губы своими. Не жёстко и кусая в кровь, как пишут в книжках или показывают в кино, нет! Он целует так, как целовал бы свою девушку, наверное.

Одно единственное захватывающее движение и Дамиен замирает, не отрывая своего рта от моего. Его дыхание — полнейший бардак, несмотря на явные усилия успокоиться и унять лихорадочные вдохи и выдохи. И, конечно, его глаза открыты, как и мои.

Триумф не всегда бывает сладким, и мой, на этот раз, с горечью. Как полынь и клубника. Как шоколад с чёрным перцем. Только вкус у него — мятный. Не знаю, что Дамиен пил на этой вечеринке и пил ли вообще, но во рту у него — мята.

Наконец, он обхватывает обеими ладонями моё лицо и, закрыв глаза, целует мои губы со всем напором, какой только можно себе представить.

Я в ступоре, в полнейшей прострации, в отрыве от Земли и понимания сути происходящего.

Мой спутник ушёл в тень — связь с разумом утеряна.

А он всё целует…

И, чёрт возьми, так меня ещё никто не целовал! С такой экспрессией, с чувством обнимая мои губы своими, прижимаясь и отпуская, едва касаясь языком или давая ощутить его настойчивость. Приглашая открыться, поддаться, впустит его в себя. Это даже не приглашение, это зов: громкий, звонкий, пронзительный. Искренний и отчаянный.

Я не могу дышать, мыслить, существовать в прежних рамках, понятиях и категориях. Моё сердце бьётся о рёбра, отдаваясь гулом в висках, животе, в самой нижней его части, где сладкая тяжесть стекает вибрациями в ноги, подкашивает колени.

И я хочу только одного: чтобы происходящее никогда-никогда не кончалось.

Моя ладонь ложится ему на грудь, и я не пытаюсь его оттолкнуть, нет, мне страшно спугнуть то необычно яркое чувство, которое разливается в моих внутренностях, звенит в ушах, шумит в голове так, будто я могу слышать ток собственной крови.

Из-за этого жеста, совсем небольшого моего шевеления, Дамиен словно просыпается от глубокого волшебного сна, сбрасывает чары и резко отталкивается. Бросает меня…

Именно бросает, потому что одиночество ещё никогда так остро не жгло сердце: в эти мгновения мы были вместе. Пусть недолго, пусть жалкие секунды, стирающиеся вечностью в ничто, но они были. И пока длился наш спонтанный, непредвиденный поцелуй, я впервые в жизни ощутила тепло другой души. И от этого тепла мой контроль расплавился, уступив место головокружительной эйфории.

Но всё так же резко закончилось, как и началось. Мои глаза открываются, чтобы столкнуться с реальностью, увидеть затуманенный чёрный взгляд, ускоренно возвращающееся сознание.

Вернувшись в своё обычное уравновешенное состояние, Дамиен сжимает переносицу, прикрыв глаза:

— Прости…

Он не утруждается закончить фразу, обрывает её и, резко развернувшись, быстро исчезает на лестнице. А я не знаю, за какую из сотен мыслей в собственной, всё ещё пьяной голове, ухватиться.

Простить?

За что? За ласку? За самый невероятный, чувственный, трепетный поцелуй в моей жизни?

Или за звание «шлюхи в его доме»?

Странная вещь: я стою, подперев стенку и… плачу.

Не из-за «шлюхи».

Не из-за расстроенного свидания с Крисом.

Не из-за скандала и уж точно не из-за поруганной своей чести.

Я плачу от тоски по теплу его губ, их ласкам, таким мягким, нежным… и таким мужским… Так отчаянно, оказывается, мне нужным!

— Я больше не испытываю к тебе ненависти… — говорю себе. — Кажется, я люблю тебя, Дамиен…

Смотрю ему вслед, вижу лестничный пролёт, освещённый тусклым светом, слышу смех и вопли вечеринки и повторяю тысячи раз одно только имя:

— Дамиен… Дамиен… Дамиен…

Я словно дышу им, каждый звук в нём полон магии, заставляющей моё сердце биться всё сильнее и сильнее. Грудь давит и распирает одновременно, но боль сладкая и… такая желанная. И с каждым выдохом «Дамиен» мне становится легче.

Дамиен

Слетаю по лестнице, прижимая руку к собственным губам, словно стремлюсь сохранить нечто важное, то, что хочу скрыть от людей.

Перед глазами всё те же лица, те же фигуры.

— Пошли все вон и быстро! — резко сообщаю своё желание.

— Дам… — Мел больше не улыбается, в ней нет ехидства. — Я могу остаться? — спрашивает.

— Нет. Дверь там, — показываю.

— Ты реально придурок, Дамиен! Твоя сестра права, — Рон прикладывает к скуле утащенный из нашего морозильника пакет с голубикой.

— Можешь оставить это себе, и проваливай, — повторяю.

Кое-кто уже понял, что я не шучу и не настроен на уговоры: дверь открывается и закрывается, выпуская моих гостей. Но только не Кристиан: настигаю гада уже на лестнице, хватаю за футболку так, что та возмущённо трещит по швам:

— Ты не охренел ли? — интересуюсь.

— Я проверю, как она! — отвечает без тени беспокойства.

— Она в своём доме, в своей комнате, в полнейшем порядке и безопасности, можешь быть уверен! — цежу сквозь зубы.

Ненавижу его рожу, ненавижу!

— Не уверен, — та же непоколебимость в голосе. — Пока в этом же доме есть ты, Дам…

В этот момент моя выдержка даёт слабину. Да, я давно хотел это сделать, ещё с тех пор, как он впервые приблизился к ней на гонках. Ещё в тот вечер у меня возникло желание размазать его рожу по новому покрытию трека. Он никогда мне не нравился этот, так называемый брат моей так называемой девушки. Бывшей.

Кажется, я врезал ему с такой силой, будто желал избавиться сразу от обоих. И я бы точно отбил ответный удар его кулака, если бы не накинувшийся сзади вопящий Рон:

— Да какая муха тебя укусила, Дам? Успокойся уже!

Жду, пока боль в животе утихнет, и собираюсь с мыслями:

— ЕЁ, — показываю взглядом вверх по лестнице, — не трогайте оба! Это ясно?

— А ты кто такой? Папа её? Или Господь Бог?!

— Крис, не зарывайся, она же — типа его сестра. Братские чувства у чувака взыграли. Тебе не понять, — делает заключение мой лучший друг.

— Да какие они на хрен родственники? Не больше, чем мы с тобой!

— Слууушай! — лицо друга изображает внезапное озарение.

— Только сейчас понял? Ну-ну… — у Криса постстрессовый приступ смеха.

— Дааам?! Ты что, запал на неё, что ли?

— Заткнитесь оба, — предлагаю.

Мы втроём молчим, и через время я уже осознаю себя сидящим с банкой пива в руках, незаметно вручённой Роном.

— Знаешь что, Крис, — начинает Рон, — я думаю, тебе сейчас стоит притормозить.

— С чего это? Он с моей сестрой, в чём проблема?

— Проблема? Ты серьёзно? Посмотри на него!

Мгновенно расправляю плечи, хотя скрыть то, что происходит в душе, практически невозможно.

— Ей решать, с кем быть. Это будет справедливо. И честно, — не унимается Крис.

— Только не говори, что и ты тоже по уши! — Рон словно не верит сам себе.

— А почему нет? Ева потрясающая, непохожая на других. Самая независимая, непредсказуемая. Она особенная во всём, и я хочу её с того момента, как увидел…

Договорить он не успевает, потому что от слов «хочу её» я снова теряю душевное равновесие. Удары в голову, в живот, в рёбра, но физическая боль не способна вытеснить ту другую боль, от которой так ноет в груди вот уже столько чёртовых недель. Глаза Криса светятся ненавистью и агрессией как у бешеной собаки, и я понимаю, что мы оба с ним на одном и том же крючке. Прежде чем Рону удаётся нас разнять, каждый получает достаточно увесистых доводов в непоколебимости намерений. И я решаю не терять времени:

— Валите оба по домам!

Да, у меня есть козырь, и я собираюсь им воспользоваться.

(John Lucas Scatter My Possessions)

Нахожу в гараже чёрные полиэтиленовые мешки и занимаю голову и руки уборкой, стараясь не думать о ноющих рёбрах и животе.

К трём утра дом приобретает свой обычный вид, я принимаю душ, любуясь на синие разводы на собственном теле, и заваливаюсь спать.

Но глаза не закрываются. Перед ними её заплаканное лицо, и мне невыносимо думать о своём оскорблении. Извинился, но на душе кошки скребут: зачем вообще рот свой открыл? Зачем сказал то, что говорить нельзя? Я ненавижу её мать. Я ненавидел её саму и хотел бы ненавидеть дальше, но… перед глазами её губы, во рту их вкус, и, чёрт возьми, как же тяжело удерживать своё тело в этой постели, когда в каждой клетке зудит желание плюнуть на всё, рвануть вниз, выломать дверь в её комнату и…

И что?

И снова целовать её губы. Много. Долго. Жадно. Так, чтобы нацеловаться уже, наконец.

А потом будь, что будет.

За окном снова шумит дождь. Тихий умиротворяющий шелест.

Поднимаюсь и как есть, в одних только штанах, выхожу на свой балкон.

Конечно, я сразу же вижу её — стоит в белом махровом халате на своей террасе прямо подо мной и, закрыв глаза, наслаждается тем, как прохладная дождевая морось орошает её лицо. Я вижу каждую черту, нежность кожи, каждую каплю, стекающую по переносице, щекам, губам… Особенно губам. У меня останавливается сердце, я перестаю дышать и готов умереть на месте, только бы не выдать себя, не спугнуть её, продлить это мгновение насколько возможно.

Когда её веки открываются, она видит меня, но не двигается. Я, совершенно ополоумевший, нависаю над ней, перекинувшись через борт своего балкона, Ева стоит внизу, вцепившись в поручни террасы — мы замерли в созерцании друг друга, глаза в глаза — магия, непреодолимая сила притяжения. И у меня снова появляется уже знакомое чувство, будто я в реке, и её тёплые, ласковые воды несут моё расслабленное тело навстречу чему-то необыкновенному, желанному. Давно желанному.

Tycho — Plains

Ева

Моё сердце колотится так громко, что я боюсь, его услышат на соседней улице. Не выдерживаю и опускаю голову, отчаявшись ухватить хоть одну из тысяч мыслей, мелькающих в моей голове, самая частая из которых: «Он тоже не спит? Почему он не спит? Почему он до сих пор не спит, ведь уже почти половина шестого утра?!».

Одно быстрое движение — Дамиен резко перебрасывает ноги через борт своего балкона и спустя мгновение уже стоит передо мной. Он раздет по пояс, его домашние светло-серые штаны уже намокли, но не так сильно, как я. И он делает то, чего я меньше всего ожидаю — обнимает. Его сильные руки заключают мои плечи в мягкое кольцо, мой нос оказывается уткнутым в его ещё тёплую, но уже мокрую грудь, и, вдыхая непривычный запах мужского геля для душа, я молюсь Богу, прошу его о том, чтобы всё это не было розыгрышем. Чтобы происходящее не оказалось глупейшей шуткой или просто сном. А если, всё же, это сон, то я хочу спать вечно…

Я зажимала в себе это упрямое чувство слишком долго и слишком жестоко, но теперь оно вырвалось наружу: израненное, измученное, кровоточащее рваными царапинами от колючей проволоки моего благоразумия и упрямства. Но оно такое огромное, необъятное! Я ощущаю его везде, повсюду, оно во мне и вокруг меня, в моей груди, ладонях, пальцах, в глазах и даже в носу, но больше всего его на моих губах…

Мне страшно. Мне до безумия страшно, что Дамиен отнимет руки и скажет, что всё это было каким-нибудь идиотским спором. Этот страх парализует настолько, что я не могу дышать: так и стою, затаив дыхание, прижавшись щекой к горячей, пахнущей мускусом и мылом коже.

— Ты вся мокрая… нравится мокнуть?

— Да…

— Чтобы заболеть?

— Чтобы у тебя был повод прийти и вылечить…

И я слышу это бум-бум, бум-бум в его груди. Размеренное, спокойное, искреннее. Так не бьётся ложь, жестокость, вероломство. Так бьётся сердце, и почему-то я ему верю. В эту секунду, в этот момент мой страх рассеивается, и я совершаю свой первый глубокий вдох, открывая замки, распахивая настежь двери, чтобы впустить его полностью — моё чувство. Я дышу, и я люблю.

Прижимаюсь всем своим телом к его мокрому, сильному, обнимаю его обеими руками, тянусь, стараюсь обхватить как можно больше и для этого даже встаю на цыпочках. Закрываю глаза и впервые отпускаю себя, позволяю раствориться, отдаться тому, к чему так безумно тянет.

И меня встречают именно так, как было написано в моих девичьих сказках-грёзах: мягкие замёрзшие губы целуют мои веки, брови, скулы, и делают это настолько нежно, осторожно, будто я — и не я вовсе, а несбыточная мечта. Эти неугомонные, но пока ещё робкие губы любят мои глаза, нос, щёки — они повсюду, но больше всего их на моих губах. Мы не целуемся, нет, мы познаём друг друга медленно, неспешно, осторожно, не замечая, что дождь усилился, что оба промокли, что уже почти рассвело, и скоро начнут просыпаться соседи.

Дамиен развит физически и так красив… Мои ладони скользят по его плечам, бицепсам, предплечьям, пальцы растирают дождевые капли и струйки по груди, прижимаясь к которой я чувствую себя маленькой хрупкой птицей.

Он удивлён и, может быть, даже шокирован такой откровенностью моих действий, но я не знаю, что будет дальше, что ждёт меня завтра, и сегодня, пока он мой, хочу трогать его, гладить, узнать, каков он на ощупь, насколько упруги его мышцы, как много нежности в его поцелуях и силы в объятиях…

Меня пробирает дрожью, но не от холода, а снова от страха, от панической боязни проснуться, и осознать, что всё происходящее — извращённая игра моего воображения.

Дамиен обнимает крепче, уткнув мой нос в собственное плечо, словно знает, в чём именно я нуждаюсь и даёт всё, что необходимо: и поцелуи, и объятия, и время. А я так устала от одиночества, от полнейшего отсутствия в моей жизни человеческого тепла и ласки, что все принципы готовы сдаться. Его горячая ладонь медленно сползает по спине, задерживаясь на пояснице, обжигая, умножая ту самую сладко тянущую боль в нижней части моего живота:

— Ева…

Его голос — самый важный во всей Вселенной, самый восхитительный, самый сладкий в природе звук.

— Ева…

И это бархатное, томно растянутое «Ева» окутывает всё моё существо мягким покрывалом интимности. В нём так много всего, что мне не нужно слов, признаний, заявлений. Всё, что необходимо знать, я слышу в каждом выдыхаемом им звуке, во вкрадчивом шёпоте, в растянутом «А», в восхищённо — возбуждённом «Е». Дамиен раз за разом повторяет моё имя, будто заговаривает, заколдовывает, и я и в самом деле чувствую, как волшебство его касаний, поцелуев, ласк усмиряет мой нрав, растушёвывает сомнения, выпускает на волю то чувство, которое уже невозможно давить.

— Ева…

— Да?

— Я не хотел оскорблять тебя… и твою мать тоже. Я так не думаю, не считаю ни тебя, ни её… Прости!

— Прощаю…

Не успеваю опомниться, как оказываюсь в крепких руках, проплываю свою комнату, лестницу наверх, попадаю в просторную мансарду и приземляюсь на его огромный икеевский матрас.

Дамиен стягивает с меня мокрый халат, оставляя в трусах и майке, и укрывает своим серым пушистым одеялом. Моё сердце замирает, мозг лихорадочно обдумывает варианты, отвергая подозрения и призывы разума. А Дамиен, тем временем, скидывает свои, почти насквозь промокшие, штаны, и, совершенно не стесняясь тёмно-синих боксеров, залезает ко мне, укладывается рядом, прижавшись всем телом.

Мы, две ледышки, обнимаем друг друга всем, чем можно обнять, и замираем, стараясь согреться. Я чувствую губы на своём виске, тёплое дыхание, удары сердца под моей ладонью. Слышу бесконечный ванкуверский дождь за окном, который неугомонно шепчет нам обоим:

«Спешите! Спешите! Спешите! Любите, любите, любите! Пока молоды, пока можете…»

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на притихшего Дамиена, и вижу, как плотно сжаты его веки, как расслабленно приоткрыты губы — он спит. Именинник погрузился в сон в полном безмятежном спокойствии и доверии. Вчера ему исполнилось только девятнадцать лет…

Кладу голову на его плечо, закрываю глаза, и мягко проваливаюсь вслед за ним, смутно слыша размеренное биение наших наивных сердец.

Глава 31. Конфеты и букеты

Первое «наше» воскресенье началось в двенадцать часов дня. Мы просто спустились на кухню, и каждый занял себя очень-очень важным делом.

Сидим у барной стойки друг напротив друга, теперь уже ощущая неловкость и отводя взгляды всякий раз, как они сталкиваются. Если бы не почти постоянная улыбка Дамиена, я бы подумала, что он УЖЕ жалеет о прошлой ночи. Хотя, что о ней жалеть? Ничего ведь не было! Ну, кроме, разве что, поцелуев и мертвецкого сна в объятиях друг друга. Странная вещь: я впервые провела ночь в постели мужчины, должна была бы переживать, нервничать, дёргаться, да хотя бы заснуть с трудом! Но ничего этого не случилось, моя голова и все прилегающие части тела провалились в сон и очнулись только утром, умирая от жары — вокруг меня было очень много горячего и даже жаркого Дамиена.

— Тебе кофе или чай? — спрашиваю.

— Чай, — улыбается. — С лимоном.

— Конечно…

Куда же он без лимона.

— Тебе тосты намазать маслом? — допытывается всё с той же улыбкой.

— Да, наверное…

Я никогда ни в чём не уверена.

— Тост, сливочное масло и кусочек солёной сёмги… — комментирует свои действия, — это очень вкусно! Это почти тапас!

— Почему почти? — спрашиваю, только чтобы поддержать разговор и не молчать.

— Потому что в тапасе было бы оливковое, но со сливочным куда как вкуснее!

Дамиен просто отвечает на мой вопрос, и я не чувствую в нём напряжения, сквозящего ожидания «а что же дальше?», как у меня.

Да, с самого того момента, как я разлепила свои глаза часов в десять, мой мозг не прекращал попытки проанализировать произошедшее и понять, в чём подвох. Ну, должен же он быть!

Он должен был быть…

Но проснулся Дамиен, заглянул в глаза, и все теории рассыпались. Потом были его губы: нежно, кротко, словно не решаясь, на щеке, затем, уже смелее, у виска, и совсем отважно на мои губах — с чувством, нежностью и даже небольшим напором.

В итоге, было принято решение пока отнестись ко всему несерьёзно, как к случайно найденной любимой книге в редком издании, которую нужно отдать хозяину или вернуть в библиотеку.

Днём Дамиена не было дома — пропадал по своим бесконечно важным делам. Ближе к ночи я уже начала жалеть, что отшила Либби с её планами на вечер, пока мой сводный брат буквально не влетел в холл, улыбаясь:

Jessica Brown-Findlay (Abi) — Anyone who knows what love is (Black Mirror)

— Поедем в бассейн?

— Поедем, — улыбаюсь. Чуть-чуть.

Сердце, правда, готово сигануть вон из груди от радости, но кроме меня ведь об этом никто не знает! Неужели же и Еву, сводную сестру звёздного Дамиена Блэйда, наконец, возьмут в этот легендарный работающий по ночам бассейн?

Мы летим по пустынному шоссе молча, лишь изредка переглядываясь и улыбаясь. Чуть-чуть.

Я смотрю на дорогу, то прямую, то петляющую лентой, огни светофоров, пролетающие сосны, пихты и ели Кокуитлама. Город спит, отдыхает от одного буднего дня, готовясь к другому, и только мы двое едем посреди ночи в бассейн. Но нам можно, ведь правила не писаны для тех, кто юн и пребывает в самом уникальном и самом незабываемом времени жизни — в ванильно-сахарном, медовом, конфетно-букетном периоде. Наши души, как и тела, застыли в предвкушении, ожидании и нетерпении. Глаза ищут взгляд другого, руки мечтают трогать всё, что можно и что нельзя, но пока ещё не решаются. Как и губы… Потому-то мы так и улыбаемся, будто оба — немножко сумасшедшие. Совсем чуть-чуть.

Легендарное Пуарье оказывается обычным рекреационным центром, спящим тихим заслуженным сном после долгого трудового дня.

Дамиен достаёт карточку, открывает служебный вход.

— Откуда у тебя ключ? — интересуюсь.

— Мать Рона работает в администрации этого центра, — подмигивает.

— А она в курсе?

— Конечно.

И вот в этом «конечно» я очень сильно сомневаюсь.

Внутри тихо и нет ни единой живой души. Очевидно, мы приехали первыми.

— Переодевайся пока, а я пойду музыку врублю, — сообщает каким-то странноватым голосом, словно переел своего арахисового мороженого.

— Ничего себе, знаешь как?

— Конечно, — ухмыляется.

Дрожащими руками натягиваю купальник в пустой и холодной женской раздевалке. Внезапно бесконечный в своих лабиринтах полупрозрачный павильон заполняют звуки энергичной кислотной музыки. Красивой.

Полумрак в зале с бассейнами, пятна света от уличных фонарей на парковке, силуэт спящей вдалеке горы Гроус на фоне своих громадных сестёр, опутанной лентой лампочек фуникулёра, рождают во мне ощущение сюрреалистичности. Будто я — пилот межгалактической станции в длительном полёте, и все остальные участники экспедиции не первый год спят в каких-нибудь страшных капсулах.

Кроме одного:

— Не холодно? — спрашивает всё тем же слегка пришибленным голосом, улыбаясь до ушей.

Этот пилот обитает на корабле в одних плавательных шортах и свободное от пилотирования время целиком и полностью посвящает фитнесу. Моё глупое сердце останавливается: я вижу Дамиена голым не первый раз, но с тех пор прошло уже так много времени, многое изменилось! Всё изменилось.

Мне стыдно за этот свой взгляд, скользящий по его плечам, груди, прессу, но оторвать его невозможно. Немыслимо. Глаза перестали слушаться, да и рот живёт своей отдельной самостоятельно улыбчивой жизнью.

Дамиен резко отворачивается, смотрит какое-то время в сторону трамплинов, затем сдавленным тоном предлагает:

— Давай наперегонки?

— Давай, — соглашаюсь, заранее зная, что проиграю. Но мне почему-то впервые в жизни на это совершенно наплевать.

Дамиен доплывает до своего бортика первым, потому что, пока он прыгал, я смотрела. Во мне напрочь умер соревновательный дух! Ну, или почил беспробудным летаргическим сном.

— А где все остальные? — не спеша подплываю.

— Кто именно тебе нужен? — спрашивает, улыбаясь своими мокрыми и, чёрт возьми, невыносимо сексуальными губами. Да, теми же самыми, от которых я никак не могла оторвать свой взор в аэропорту.

Вопрос Дамиена ставит меня в тупик:

— Ну… ты же сюда с друзьями обычно приезжаешь?

— С друзьями. Но сегодня, я думал, нам никто из них не нужен. Если хочешь, могу позвать… кого-нибудь! — улыбается шире.

— Пфф… — отвечаю.

— Ну, вот и я решил так же, — сползает с бортика в воду.

И мы, как два поплавка, ждём, пока клюнет. Улыбаясь. Чуть-чуть.

Laurel — Life Worth Living

Michael Kiwanuka — Cold Little Heart

Вроде бы и всё хорошо, но как-то слишком… странно. Быть хочется здесь и сейчас, оставаться вечность, но пробить стекло неловкости никак не получается.

— Давай, кто первым выбьется из сил? — совершает очередную попытку мой компаньон.

— Наверное, это буду я, — отвечаю, стараясь спрятать уже надоевшую глупую улыбку.

— Я стану поддаваться, — так же чудаковато щурится Дамиен.

Никогда не видела так много радости на его лице. Даже в детстве. Даже когда объедался своим мороженым и рубил монстров в приставке. Даже когда мы ездили на ферму собирать клубнику, и он потом готовил своё фирменное клубничное мороженое без молока, смешивая в специальном агрегате лёд и ягоды с сахаром.

Моё полуспящее тело проплывает только в одну сторону и повисает на борте, считая круги, которые наматывает Дамиен: раз, два, три, двадцать три, тридцать три, сорок. Говорят, физические нагрузки повышают уровень тестостерона в крови. Не врут: в сорок первый раз Дамиен несётся кролем напрямую ко мне и…

И набрасывается! Загребает руками, губами, бёдрами, даёт мне попробовать на вкус собственный язык, и от этого блюда я теряю рассудок. Мы оба, потому что взрыв тестостерона заканчивается потоплением. Но две людские особи настолько одичали, что не могут разорвать свои жадные рты даже под водой. До тех пор, пока оба в прямом физическом смысле не начинают задыхаться.

Безумие… Это было самое настоящее безумие, сладкое сумасшествие, временное помутнение двух отдельных рассудков, обречённое перерасти в хроническую lifelong форму.

Выныриваем как два дурака, жадно хватая воздух, кашляя и протирая зудящие от химии глаза. Мгновение смотрим друг на друга, мокрые, с опухшими от поцелуев губами и дикими от возбуждения глазами, и одновременно начинаем смеяться, истерично ржать, цепляясь руками один за другого, чтобы снова уйти под воду. Выныриваем, хватая воздух и кашляя, но как только взгляды встречаются, вновь бросаемся навстречу и прилипаем, чтобы всё повторить.

Меня никто ещё так не целовал, и я знаю, что никогда и не поцелует. Таких мужчин просто больше нет, не существует их!

Мы совершаем открытия, свои первые крестовые походы: вода, вжатые одно в другое полуголые тела, трение кожи по коже, мои исследующие пальцы на его плечах, бицепсах, груди, в мокрых волосах; его ладони на моей пояснице, бёдрах, талии, животе, шее. И когда он этими же руками отодвигает меня немного — уже поздно, я всё почувствовала. И давно. И если ему стыдно, то мне нет: я хочу быть желанной, и именно вот так, как желает он — неуместно, не вовремя, непреодолимо.

— Ты красивая… — проводит ласково по моей щеке, едва касаясь её губами.

— Ты тоже…

— Нет…

— Да…

— Скажи моё имя! — просит.

Я молчу, не понимая его желания.

— Просто произнеси его… — шепчет в моё ухо, обдавая влажным дыханием.

Тянусь к его мокрому уху, нечаянно целую и делаю то, о чём просит:

— ДАА-МИ-ЕЕН… — тяну, раздвигая слоги, пропевая гласные.

И происходит нечто необыкновенное: он закрывает глаза и словно падает, проваливается в мягкое сладкое пространство, приоткрыв губы, расслабив объятия.

— Ещё… — не открывая глаз.

— Да-ми-ен… — выдыхаю снова.

И чёрт меня дери, но я слышу стон! А за ним — то самое, что однажды уже слышала:

— Ева…

— Да-ми-ен…

Он прижимается, уже забыв о своей эрекции, и я млею оттого, насколько приятно чувствовать её животом. Мы снова целуемся, щедро лаская друг друга, запуская межгалактическую станцию и её пилотов в единственный в своём роде Космос, едва рождённый и существующий только для двоих.

Домой добираемся ближе к трём ночи. Горячий душ — лучшее средство при переохлаждении! А после холодного бассейна — ещё и райское наслаждение.

Отогревшись и высушив наспех волосы, закапываюсь в своей постели и почти мгновенно проваливаюсь в крепкий здоровый сон. Просыпаюсь оттого, что плыву. И это плавание не назовёшь мягким: временами меня основательно потряхивает. Лишь когда холодная простынь касается моей спины, а в шею утыкается чей-то холодный нос и губы, я открываю глаза, вижу деревянный потолок, окно в нём, и понимаю, что Дамиен нахально, самовольно и без предупреждения утащил меня в свою берлогу.

Какое-то время лежу, глядя на пятна лунного света на сосновом потолке, вдыхая запах свежести и мужского геля для душа, прислушиваясь к рваному усиленному дыханию того, кто обжигает жаром мою шею, и размышляю о сексе. В Брисбене у меня случались бойфренды, но дальше поцелуев дело никогда не заходило. Главным образом по той причине, что я не видела в этом ни необходимости, ни потребности. С Дамиеном с самого начала всё было иначе: несмотря на уже вторую ночёвку вместе, в обнимку и на одной территории, мы оба, кажется, не решаемся переступить черту. Хоть и не настоящие, но ведь всё-таки брат и сестра, то есть — одна семья. Что, если ничего из нас судьбоносного не выйдет (а в девятнадцать это мало у кого выходит в принципе!)? Как потом смотреть родителям в глаза? Как переживать семейные Дни Рождения, Рождество и прочие неизбежные праздники?

Но есть одно тяжеловесное, железобетонное «НО»: на этот раз я не уверена, что вижу в сексе необходимость, но вот совершенно точно хочу. И если он, этот большой и горячий, уже так подозрительно ровно дышащий монстр посягнёт на мою непорочность — она с радостью и, возможно, даже с подскоком сдаст свои позиции.

Однако дыхание всё тише и тише, спокойнее и спокойнее, пока не становится практически беззвучным: моё чудовище, сбросившее весь тестостерон в бассейне, погрузилось в свой безмятежный сон, а я, хоть и разочарованная, почти сразу же следую за ним.

Глава 32. Перемены

Я вижу розовую воду. Много розовой воды окружает моё невесомое тело со всех сторон и до самого горизонта. Она спокойна, в ней нет волн или почти нет, потому что меня качает. Легко, едва заметно, как если бы я не плавала в воде, а лежала в колыбели. Я наблюдаю, как красный солнечный диск медленно прячется за линией, разделяющей необычно яркое синее небо и водное пространство, и плаваю в красоте и безмятежности.

Открываю глаза, яркий прямоугольник дневного света почти ослепляет, возвращая в реальность. Я щурюсь, стараясь к нему привыкнуть, иногда опускаю веки, в надежде вернуться в розовый сон, как вдруг осознаю нечто тяжёлое и тёплое на своей талии. Медленно вспоминаю, где я нахожусь и с кем. Осторожно разворачиваюсь, чтобы не разбудить, и обнаруживаю пару хитрющих глаз и радужную улыбку.

— Привет, — сонно здороваюсь.

— Привет, — улыбается ещё шире. — Как спалось?

— Хорошо, а тебе?

— А мне…

Дамиен делает паузу и придвигается ближе, почти коснувшись своим носом моего.

— А мне — как никогда хорошо! — заявляет шёпотом.

И я тону в его глазах. Они необычные, не такие, как всегда, а бесконечно красивые, глубокие, затягивающие. Зрачки против света максимально сужены, и я могу видеть рисунок радужки. Именно рисунок, потому что, оказывается, глаза Дамиена не карие, они зелёные! Настоящий насыщенный тёмно-зелёный оттенок, перетекающий в карамельно-шоколадный у самого-самого зрачка. В некоторых местах коричневого цвета больше, как если бы зажатый в кольце непокорный шоколад вдруг вырвался и выплеснулся на территорию спокойного, правильного, предсказуемого зелёного. Бунтарские глаза. Такие же, как и тот, кто видит ими меня.

— Что ты там высматриваешь? — спрашивает, нежно убирая с моего лба прядь спутанных после ночи волос.

— Какого цвета твои глаза, Дамиен?

— Ты мне скажи, — усмехается.

— Нет, я серьёзно, что в паспорте указано?

— Карие.

— Но они не карие, они зелёные!

— Да?

— Да.

— Возможно, — улыбается.

— Тебе и на это наплевать?

— Совершенно. Цвет глаз ведь на остроту зрения не влияет?

— Нет, но они зелёные! Зелёные, маскирующиеся под карие. Если не видеть их близко и при дневном свете, они и выглядят карими! — с трудом сдерживаю удушающее восхищение.

— Мне нравится дурачить людей, — щурится.

Monica da Silva In love

Воздушные замки имеют свойство легко рушиться. Разочарование ждало после очень милого и уже не такого неловкого, как накануне, завтрака:

— Ева, доберёшься сама в школу?

— Разумеется.

Ну конечно, а как же иначе. Разве можно марать звёздную репутацию таким недоразумением, как я?

Это был удар ниже пояса: моё настроение мгновенно достигло нулевой отметки и уверенно поползло ниже — в зону замерзания. Дамиен предложил подвезти до остановки, но я, само собой, отказалась, сходу сочинив причину:

— Мне срочно нужно в ванную. Я опоздаю, а тебе незачем, — отрубаю.

Дамиен поменялся в лице. Конечно, он понял, в чём именно моя проблема, но людям настолько эгоистичным, как мой сводный брат, не привычно приносить жертвы. Уж точно не сногсшибательную популярность первого гонщика, сердцееда, да и просто парня, крутизна которого временами зашкаливает на циферблате личностных достижений.

Пока автобус полз по тонкому, выпавшему за ночь снегу, я обдумывала сложность своего положения. Вероятнее всего, на школьной территории Дамиен, мой тайный любовник, намерен скрывать некоторые неудобоваримые для общественности факты. Но как мне себя вести, если вдруг в школе поганец опять станет обниматься со своей выдрой? А это очень даже возможно: репутация — серьёзная категория, требующая определённых усилий, «правильных» друзей и подруг, не говоря уже о статусе «сердечной привязанности».

Я решаю всё игнорировать. Да, игнор — лучшее, практически беспроигрышное средство.

Выходя из автобуса, надеваю наушники — вхожу в образ, но учеников ни у входа, ни на парковке нет — я опоздала на двадцать минут. Ищу глазами чёрный Мустанг, но не нахожу, и пока мои кроссовки осторожно ступают по снежной глазури на тротуаре, в моём теле, а точнее в районе грудной клетки, примерно посередине, чуть выше той точки, где находится бантик моего бюстгальтера, растёт нечто тяжёлое и твёрдое, как камень. Делаю глубокий вдох морозного воздуха, чтобы вытряхнуть его из себя, затем выдох… Снова вдох и снова выдох, но ничего не выходит.

В школу вхожу с камнем.

Мелании нет на первом уроке — французском, и я почти уверена, что он поехал к ней. Наверное, за утренним сексом, не иначе.

Французский, Программирование и Науки проходят в страдальческом режиме, иногда сменяемом усердным обдумыванием адекватной линии поведения.

TENDER — Armour

Я заметила Дамиена сразу как вошла в столовую — он сидел на своём обычном месте и ждал момента, когда наши взгляды встретятся. Но мои глаза нарочно не смотрели в его сторону, не взглянули ни разу, пока я стояла в небольшой очереди перед кассой, пока расплачивалась и пока доставала бутылку с колой из холодильника, неуклюже придерживая одной рукой свой поднос. Я хотела, чтобы он понял, что мне нет до него никакого дела. Что я нисколько не страдаю от его вероломности и продолжаю активно существовать в своём обычном амплуа — кошки, которая гуляет сама по себе.

В тот самый обычный пасмурный день, когда тяжёлый рюкзак Дамиена шумно плюхнулся на пол рядом с моим стулом, я поняла, что игры остались в детстве, и происходящее более чем серьёзно.

Он просто сел рядом, просто изобразил учтивую улыбку моей подруге, просто сказал ей:

— Привет… э-э-э…

— Либби, — бодро обозначила она себя.

— Да, Либби! Рад снова встретить тебя, Либби!

И ещё раз:

— Либби!

Три раза повторил, чтобы запомнить теперь уже наверняка — это ведь подруга его… девушки? А это в разы важнее, чем подруга сестры!

Сразу за жестом учтивости настал мой черёд: мне был послан только один единственный, достаточно продолжительный взгляд, чтобы я точно успела прочесть в нём всё, что мне хотели прояснить:

«Играть я не стану и тебе не советую. Если ты хочешь, чтобы я показал людям, что МЫ вместе — пожалуйста. Но у твоих ног я никогда не буду. Если вместе — то только на равных».

И я вняла ему. Раз и навсегда поняла, чего он от меня хочет.

После этих совсем нехитрых действий Дамиен погружается в свой сотовый. Я молча ем, Либби также беззвучно пытается понять, что происходит.

Перед Дамиеном стоит нетронутый поднос с едой:

— Почему не ешь? — спрашиваю.

— Я уже поел.

— А это что? — тычу пластиковой вилкой в закрытые боксы с едой.

— Это тебе.

Салатный лист застревает в моём горле.

— Мне? — уточняю.

— Ну, извини, я думал, что теперь это — моя обязанность, — не поворачивая головы.

Обиделся. Это заметно.

«Видимо, он покупал своей пассии ланчи» — делаю умозаключение.

Внезапно за одним из столиков в радиусе нашей слышимости некто произносит фразу:

— Я не поняла, они что вместе? Дамиен и эта… как её… а кто это вообще?

— Вроде сестра его… — высказывают предположение.

— Фу… Какая мерзость!

Меня передёргивает.

— Да нет, они сводные. Это значит, у них нет общих родителей, и они вполне могут…

— Трахаться? — снова предполагает тот же голос.

Дамиен поднимает голову, смотрит некоторое время на толпящихся у кассы странноватым, отсутствующим взглядом, затем резко поворачивается ко мне:

— Ты испачкала губы в соусе!

С этими словами аккуратно вытирает уголок моего рта большим пальцем, максимально растягивая свои действия, затем, ласково заглянув в глаза, приближается и, о Боги, целует мои губы. Ничего вызывающего, только долгий, нежный, почти трепетный поцелуй.

Могу с уверенностью сказать, что мой собственный шок мало чем отличался от общественного. Первое, что я увидела, были ошалевшие, ненормально расширенные глаза Либби. Не знаю, почему, но во мне родилось нудное чувство вины.

На нас смотрели все. Ну, или почти все. По крайней мере, большая часть школы. Дамиен оказался слишком значимой фигурой, чтобы такой поворот событий остался незамеченным.

Michael Kiwanuka — One More Night

Когда следующим утром мы выходим из машины, Дамиен аккуратно вынимает мою руку из кармана куртки и сжимает в своей, бросив странноватый взгляд, похожий на смущение. Несмотря на сладкое тепло его ладони, у меня наблюдается очередной шок:

— Слушай, никогда бы не подумала, что ты…

— Что я что?

— Такой… Душка-Сахарок!

Нервный смешок вырывается из глубин оскорблённого мужского достоинства:

— Я и не Душка! Это тактика в рамках стратегии по спасению твоей неутомимой задницы!

— Ах, это! Так мне наплевать!

Дамиен поднимает бровь в недоумении, и я спешу объясниться:

— Мне плевать на всех. Игнор — лучшее средство против троллей.

— Это вряд ли. С таким подходом можно только загнать занозу ещё глубже, а твоя уже и так размером со слона!

С этими словами Дамиен разворачивает меня к себе, приближает своё лицо и, удерживая обеими ладонями мою неспокойную голову, долго целует в губы на глазах у сражённой публики. Уже через час нас будут обсуждать в туалетах, курилках и коридорах. Главная новость года — Дамиен Блэйд сменил подружку!

— Серьёзно? Они расстались с красоткой Мел?

— Похоже на то.

— И с кем он теперь?

— С Тубзиком!

— Да ладно! Ты шутишь!

— Сама видела утром их поцелуй взасос!

— О Боги!!! Что такой парень, как Дамиен, нашёл в такой, как она?

— Говорят, они брат и сестра, — шёпотом.

— Фууу! Дамиену видно совсем скучно стало, раз захотелось извращений!

— Так и к геям недолго переметнуться!

— Блэйд? Это вряд ли. Он скорее трахнет какую-нибудь мамочку, но мужика — точно нет! — смеются.

— Гм-гм! — оповещаю о своём выходе из кабинки туалета.

Сплетницы краснеют, вытягивая физиономии, и прыгают к выходу.

— Эй, девчонки, куда же вы? — ору вдогонку. — А поговорить?

Дамиен оказался прав в своей стратегии: на меня совершенно неожиданно упали лучи его славы, и в ней я в одночасье приобрела если не популярность, то некую значимость точно. Людей внезапно перестала интересовать моя манера одеваться, произносить английские слова с австралийским акцентом, так сильно и так смешно отличным от канадского. Их более не нервировала моя точка зрения на определённые вещи, а наоборот вызывала интерес и повод задуматься.

Liamere Dakota

Мелания…

То, что должно было стать триумфом, оказалось настолько ураганной и шквалоподобной болью, что её волна накрыла даже нас с Дамиеном.

Я проявила жестокость.

Она впервые увидела нас три недели спустя, когда вернулась из своей очередной поездки в Европу. Да, богатые девочки часто путешествуют, а таким как я, остаётся только догадываться куда, зачем, и кто позволяет им так надолго покидать школу.

Всё случилось в Пуарье, легендарном ночном бассейне. Мы с Дамиеном были лишь одной парой из десятков других, собравшихся в субботнюю ночь, чтобы вместе провести время. Я сразу заметила, когда она появилась, вошла в просторный павильон, заполненный молодёжным шумом и энергичной музыкой. Мелания улыбалась одной из своих лучезарных улыбок и держала голову высоко поднятой, будто ей плевать на произошедшие перемены.

Я услышала, как она спросила у рассыпающегося в комплиментах Рона, где Дамиен. Увидела, как резко тот поменялся в лице и посмотрел в нашу сторону, встретившись со мной взглядом, полным тревоги.

Дамиен был слишком занят болтовнёй с метисом по имени Дженая о предстоящем сезоне гонок, чтобы заметить темнеющие тучи над нашими головами. Он не почуял подвоха, когда змея с библейским именем Ева попросила себя поцеловать. И Дамиен целовал: обнимая обеими руками, поднимая локти так высоко, как мог, он прижимался губами снова и снова, с каждым новым движением стараясь обхватить мои как можно шире. Он потерялся, провалился в том поцелуе, потому что это был первый и единственный раз, когда я его попросила.

— Что она здесь делает? — был её вопрос.

Нет, то был не вопрос, то был болезненный стон, выдох, вместе с которым из её тела выскользнула и часть души. То был почти шёпот, с отчаянием вырвавшийся из ада.

— Они теперь вроде как… вместе, — скомкано, словно сам до сих пор не веря, отвечает ей Рон.

Дамиен слышит и отрывается, смотрит в мои глаза, и я вижу в них разочарование и почти боль. Но он не произносит ни слова, мягко отпускает и с головой погружается в воду, оставив меня висеть на бортике в одиночестве.

Когда я решилась, наконец, взглянуть на муки соперницы, её уже не было — уехала, даже не раздеваясь.

Но самым большим сюрпризом оказалась шаткость авторитета Мелании. После их разрыва с Дамиеном внезапно обнаружились те, кому она «никогда не нравилась». Её статус и влияние в школе значительно ослабли, и это было заметно не только в отношении учеников, но и школьной администрации — оба её проекта декораций для надвигавшихся школьных праздников были отвергнуты с формулировкой «неприемлемо вызывающе». Одно поражение следовало за другим, делая Меланию всё более и более озлобленной и ожесточённой, что неизменно должно было привести к катастрофе. Месть рассерженной женщины бывает страшной и не всегда хорошо обдуманной.

Глава 33. Умерщвляющий взгляд

Дамиен

Joan & Fismoll So Shy

— Дамиен! Подвинься! Ты весь на моей половине! Опять! — больно толкает меня в рёбра рукой.

Да, я опять, в сотый раз, каждый раз, на её половине. Потому что во сне моя рука сама находит её талию, и тело как-то само собой подтягивается поближе. Я лучше сплю, если мой нос касается кожи на её шее, и мне не нужно никуда тянуться, чтобы поцеловать, если вдруг захочется.

А хочется часто. Даже во сне.

— Это вообще-то мой матрас… весь, — сонно бормочу в ответ.

И приоткрываю один глаз, чтобы полюбоваться на вполне себе предсказуемую реакцию: Ева мгновенно просыпается, напрягается до состояния каменной, её рука становится острой — локтём, наверное, таранит меня. Но главное, самое главное — мой любимый её фирменный «умерщвляющий» взгляд.

Вжимаю ладонь плотнее в матрас, напрягаю мышцы, потому что знаю: сейчас начнёт вырываться.

— Твой, значит? — смотрит искоса, а в глазах искры.

Чёёёёёёёрт! Как же меня заводит эта её злость! Экспрессия!

Ева впивается ногтями в мою руку, вонзает колени в мой живот, потому что я уже занял более устойчивую позицию на боку, окопавшись пятками в икеевском матрасе.

— Пусти! Выпусти меня! — шипит.

— Иди, — спокойно предлагаю, зажимая кольцо ещё плотнее.

Она брыкается, бьёт меня уже не играючи, а со всей серьёзностью, и, надо сказать, моя Ева сильная! Очень, мать вашу, сильная!

Не выдерживаю, хватаю запястья, завожу её руки за голову и нависаю сверху. Её ноги свободны, и она может, если захочет, ударить меня в живот. Но вместо этого её взгляд скользит по моей груди, щекочет мышцы, спускаясь ниже к прессу, затем ещё ниже и упирается в широкую резинку моих серых штанов.

Он плотояден, этот её взгляд. И она давно уже так на меня смотрит.

Но я не готов переступить черту. Последний рубеж, отделяющий от пространства, в котором мы будем существовать как мужчина и женщина. Не как брат и сестра. Больше никогда не родственники, навсегда любовники.

Я вижу, как в её глазах злоба перерождается в страсть: вся мощь трансформируется из одного состояния в другое. Мне лишь остаётся пожинать плоды.

Еве нравится ощущать мою силу, пусть и только физическую. Подавление и вынужденное подчинение возбуждает её, я заметил. Давно заметил, и чувствую, что собственное глупое сердце вот-вот пробьёт дыру в груди.

Картинка, которую видят мои глаза, никогда не была ещё такой чёткой, насыщенной цветами и красками, линиями, оттенками. Будто моё зрение внезапно достигло совершенства и доставляет мозгу те детали, которые не были доступны раньше.

Я убираю руки, она свои — нет. Провожу линию над розовым кружевом её девчачьего белья, и вижу, как волной по телу расходится эффект — гусиной кожей. Мой взгляд мгновенно ищет грудь, зная заранее, что увидит сквозь тонкую ткань. Выдыхаю, потому что не известно, на кого происходящее имеет большее воздействие.

Мы держим друг друга взглядом, пока мои пальцы стягивают с её бёдер розовый клочок ткани, и, нужно признать, я ещё не видел столько секса в глазах женщины. Неопытной женщины, чёрт возьми!

Я не смотрю, интригую, заставляю её дышать полной грудью. Знаю, что ждёт, знаю, что боится и хочет одновременно, но наше время сейчас — густой, приторный, горько-сладкий мёд.

Раздвигаю её ноги и всё так же не отрываю взгляд от её лица: его выражение сейчас даже не прочесть — слишком много всего и слишком в большой концентрации.

Прижимаюсь животом, кожа к коже, закрываю сам глаза от нежности её бёдер и дышу, не отказывая себе в кислороде. Прикоснулся, оторвался, прикоснулся, оторвался… Она горячая, нежная, влажная.

И вот он, наконец, её стон. Ровно секунду опущенные веки.

Мгновенно собирается, снова смотрит в мои глаза. Иногда на губы, но всегда возвращается к глазам.

Мои пальцы уже подцепили тонкие эластичные лямки её топа. Мы дышим в унисон и тонем в глазах друг друга. Это невероятно, то, что происходит. То, что я чувствую. То, отчего зашкаливают мои, не существовавшие ранее, эмоции. То, чего мне так не хватало! Отчего так безумствует собственная кровь: шумит в ушах, ломит в паху, разогревает тело до температуры кипения. Мне тяжело дышать — в груди не вмещается сердце и давит на лёгкие.

Alicks EmpAthy (Hakuu Remix)

ONUKA Time

Первый поцелуй в моё любимое место — в ложбинку между её грудей, туда, где я ментально всегда рисую красный мак. Язык растянул время в вечность, ощутив вкус кожи. Обнаглел, пробует всё, что видят глаза.

Я слышу глухие удары её сердца, шумное дыхание, но не стоны. Держится, молчит. И я отстраняюсь. Отодвигаюсь, глядя, с какой силой сжимаются и разжимаются её рёбра — сумасшедшее, одержимое дыхание в предвкушении.

Она знает, что сейчас я посмотрю туда, на неё. Впервые.

И она ещё не знает, что ничто так не возбуждает, как взгляд. Мой взгляд.

И вот он, наконец, её стон:

— Да-ми-ен…

И чёрт, у меня помутнение рассудка. Некто оторвал мою голову. Отключил от космической сети мой мозг. Накачал до беспамятства опиумом.

Её первый оргазм у меня на языке. Десятки стонов «Дамиен» — в ячейках моей оперативной памяти, но время и воспоминания перенесут их на жёсткий диск. В секретную папку, которой суждено стать моей кровью. Субстанцией, поддерживающей жизнь. Я буду складывать их туда, все эти моменты. Все эти мгновения. Я буду жить ими, когда жить не захочется.

Alicks Forget

— Мы опоздаем в школу, — бросает ровным голосом, таким будто ничего и не произошло. — Я в душ.

А где мои заслуженные ласки? Поглаживания по голове? Поцелуи! Хотя бы в губы! Я уже не говорю о большем…

В моих штанах обиженный и, не преувеличивая, измученный я. Обделённый. Пока Ева моется, прислушиваюсь к волнообразной боли, зажав его рукой, и мысленно прошу её поторопиться. Мне тоже нужно. Так сильно, как никогда.

Я — пёс у её ног. Со мной так не обращалась ни одна девушка, ни одной не было настолько наплевать. Парадоксально, но даже это заставляет меня усерднее заглядывать в её глаза. Считать секунды до встречи. Прижиматься во сне, пока спит и не держит себя под контролем.

Глава 34. Совпадения и первая боль

Ева

Broods — Sleep Baby Sleep

Некоторые вещи просто совпадают во временной ленте: одни события, являясь непременным условием других, случаются, делая катастрофы не только вероятными, но и неизбежными.

Если бы не разговор, не было бы клуба. Если бы не клуб, не было бы разговора.

Мелании хотелось со мной поговорить, это было заметно. Её взгляд буровил мой профиль в течение недели, пока, наконец, мы не пересеклись в самом предсказуемом месте из всех возможных — в женском туалете.

Смотреть в глаза через отражение в зеркале — известный киношный приём. В жизни это выглядит не менее зрелищно.

Начало не было впечатляющим:

— Ты просто игрушка. Даже, возможно, любимая, но лишь одна из многих и до тех пор, пока не появится новая. А серьёзные отношения никуда не денутся, и его серьёзное — это я. Мы поженимся, даже твоя мать мечтает об этом!

Неприятно, но и не убедительно. Мелания, нужно отдать должное, это замечает и поднимается на уровень выше:

— Чтобы позволить себе с такого мужчину, как Дам, нужно быть женщиной. В полном понимании этого слова! — теперь даже её голос изменился. — Совет: загляни в зеркало, посмотри самой себе в глаза и спроси: Ева, что есть в тебе от женщины?

Её веки нервно сощурены, но уверенность в собственном превосходстве, высокомерие и даже презрение явственно читаются в сочащемся сквозь длинные ресницы блеске глаз.

— И помни: его любимое место, то, куда он возвращается снова и снова, в моей постели!

Это удар ниже пояса.

Господи… неужели он продолжает с ней спать?

Слова Либби застряли в горле подобно рыбной кости: «Ева, парням нужен секс. Если его нет, то они пойдут туда, где он есть!». Боль рвёт мою душу, горло и грудь сжимает ревность, не давая дышать, думать, жить.

Ядовитая стрела Мелании попала в цель — я съёжилась. Из меня перестало сочиться тепло. То самое, которого ищут в нас мужчины, то самое, о котором говорила Мелания, проклиная взглядом моё отражение в зеркале.

Sufjan Stevens, Should Have Known Better

Однажды в детстве отец гулял со мной вдоль пустынного берега. Осень, на моих ногах розовые резиновые сапожки в мелкий горошек, и я без ума от них самих и от того, что могу наступать на ускользающие волны, прыгать в них, пинать носком. Отец улыбался во весь рот и носился в своих огромных жёлтых сапогах вслед за мной, притворяясь, что никак не может поймать. Потом мы менялись ролями, я должна была догонять его, и у меня получалось, потому что отец, конечно же, подыгрывал. Но случился момент, когда он увлёкся и стал убегать всерьёз, заигравшись не как взрослый, а как ребёнок. Он удалялся так быстро, а мои маленькие ноги в розовой резине казались настолько бесполезными, медленными и неуклюже увязающими в песке, что я в полном расстройстве духа остановилась. А отец не заметил и продолжил бежать так же быстро, как и мой нагнетающийся страх потерять его из вида насовсем.

Само собой, он вскоре остановился, но моя истерика и страхи уже успели принять неумолимые масштабы. После, помнится, отец долго успокаивал и умолял простить, во всём винил шумные волны, которые не дали ему услышать мой голос и плач. Домой я победно ехала на его плечах, получив эту радость в качестве компенсации за нанесённый моей детской психике урон.

Этот случай быстро забылся, как и все прочие мои детские огорчения, но страх потерять близкого человека остался: спустя не так много лет отец всё-таки ушёл и сделал это навсегда. Именно так, как и было тогда, в детстве, на берегу: быстро и неотвратимо.

Chasing Dreams — Departures

В ту ночь мне приснился сон: я вижу спину Дамиена, он уходит, отдаляется достаточно медленно, но я, как бы быстро не старалась бежать, буквально лететь за ним, задыхаясь и спотыкаясь, падая в ледяную солёную воду, догнать не могу, потому что ползу как улитка, потому что мои ноги в розовых сапожках вязнут в мокром песке. Решаюсь кричать, звать его, что есть мочи, и даже мысль, что нас могут услышать, что наша тайна раскроется, больше не пугает меня — настолько страшно, что он уйдёт безвозвратно. Но Дамиен не слышит, словно меня больше нет, будто я отныне и в будущем — ничто для него. По мере того, как его спина удаляется, тяжесть потери всё сильнее и сильнее опустошает и давит неизбежностью, мне становится до безумия страшно. Невероятно острое ощущение физической боли в груди: растущей, неумолимой, не позволяющей дышать и жить. Я знаю, куда он идёт. Хоть и не вижу, но понимаю: к ней. К той, с которой у него «всё серьёзно».

Утром я проснулась почти в истерике, лихорадочно шаря ладонями по холодным простыням и подушке, но моего Дамиена, к жаркому телу которого я так неосторожно привязалась, не было.

В последнее время каждое наше утро начиналось с совместного пробуждения, мы долго лежали в объятиях друг друга, иногда целуясь, иногда болтая о ерунде, иногда просто слушая занудный ванкуверский дождь, шелестящий по хвое елей и сосен, карнизам, крыше, балкону. Я всегда находила Дамиена рядом — каждый день, каждое утро, начиная с того самого момента, как мы неожиданно стали парой.

В то утро его не было.

— Ты рано встал! — сообщаю, входя в кухню.

Дамиен уже в привычных джинсах и футболке лепит сэндвичи:

— Проснулся раньше, решил зря не валяться, приготовить завтрак.

— И принял душ с утра?

— Ага, — соглашается, не отрываясь от своего занятия, а я отмечаю, что он взглянул на меня только раз — когда входила.

Неприятное чувство, что Дамиен избегает моего взгляда, гнездится в груди, в самой её глубине, где-то там, где сердце. Там же, где лежит твёрдое знание о том, что мой сводный брат моется по вечерам перед сном, почти никогда не делая исключений.

— Тебе кофе? — спрашивает, всё так же не глядя.

— Нет, спасибо. Я сама.

Он отрывается от своих сэндвичей:

— Что случилось, Ева? — спрашивает почти с вызовом.

— Ничего, — отвечаю, с силой удерживая безразличие в голосе.

— Я чувствую, что-то не так! — признаётся.

— Да нет же, — настаиваю и даже силюсь улыбнуться. — Всё в порядке! С чего ты взял?

— Не знаю… — отвечает. — Ты… какая-то отдалённая. Чужая! — находит, наконец, нужное слово.

— Тебе кажется, Дамиен.

Он молчит какое-то время, затем возвращается к своему занятию. Я так же молча варю себе кофе.

— Дамиен, тебе сделать чай?

— Нет, я сам, — отзывается.

— Окей, — отвечаю.

Мы завтракаем в тишине, каждый пьёт и ест то, что приготовил сам: я и от сэндвичей его отказалась, сославшись на отсутствие аппетита. Он не настаивал.

Уже подъезжая к школе, Дамиен решает нарушить молчание:

— Я сегодня не смогу забрать тебя после школы — есть пара дел в даунтауне. Сможешь добраться сама?

— Конечно, — отвечаю. — Либби попрошу.

— А если её сегодня не будет?

Да, Либби заладила в последнее время прогуливать, заявив однажды, что разозлится и перейдёт на домашнее обучение.

— А если Либби сегодня нет, то общественный транспорт никто не отменял, — смотрю ему в глаза с вызовом.

— Может, всё-таки научишься ездить?

Эта фраза была произнесена в самом обычном тоне человека, желающего для тебя комфорта, но в то, с самого начала незадавшееся, утро я увидела в ней только раздражение:

— Конечно, научусь! — отвечаю и чувствую, что мой голос — леденящая азотная кислота. — Не переживай, тебя напрягать больше не буду!

Выхожу, с чувством метнув дверь его дорогой тачки в положение закрытой.

На ланче Дамиена не было, как и его машины на школьной парковке. Уже почти на следующем уроке я получаю от него сообщение:

«Сегодня задержусь. Возможно, допоздна».

И я мысленно добавляю к этим словам так сильно просящееся «Ложись без меня». «Ну прямо как давно женатая пара!» — раздражённо думаю и отвечаю: «Okay».

Что может быть лучше делового почти обезличенного «Okay»? Правильно! Только полное молчание. И мы оба молчим остаток дня.

Tinashe feat. Travis Scott Vulnerable

Ещё во время ланча Либби, словно невзначай, спрашивает:

— А где Дамиен?

— Без понятия, — отвечаю.

— Наверное, Мелании помогает…

Меня словно током прошибает:

— А ей нужна помощь?

— Думаю, да. Сегодня День её Рождения, ты не знала? Она всех пригласила домой, весь класс почти. Ну, кроме нас с тобой.

У меня ступор, а Либби считает нужным заметить:

— У меня тоже есть пригласительный, но ты же знаешь моё отношение к этой шлюшке, так что… — запихивает в рот маковый бэглс.

Хочется плакать, очень хочется, но я не из тех, кто льёт слёзы на глазах у общественности. Да я вообще не из тех, кто слёзы льёт!

Глава 35. Celebrities

Вечером, часов около восьми, мы с Либби пилим ногти, сидя под яркой лампой на кухне. Любимая радиостанция развлекает нашу до изнеможения скучную, на этот раз, компанию и даёт обеим веский повод не открывать рта. Мы словно на поминках, но при этом серьёзно заняты — приводим в порядок руки. Внезапно на радио дозванивается некая Оливия и выдаёт целую трель, поздравляя лучшую в мире девушку Меланию с Днём её девятнадцатилетия. И вот я не знаю, это мои галлюцинации, или я слышу на заднем фоне, среди десятков прочих, голос Дамиена:

— Давай, Мел, давай, жги!

В этот момент мы с Либби сморим друг на друга, всё понимая, но не имея слов или же просто смелости их произнести. Ведущий радиостанции, почуяв возможность, с восхищением направляет беседу в эфире в нужное ему русло:

— О, ребята, да вы, похоже, хорошо знаете, как веселиться! Расскажи нам, Оливия, что там у вас происходит?

— Оу…оу-оу-оу! — тянет уже порядком нетрезвая Оливия, хихикая в свой сотовый. — Именинница устроила для нас шоу — стриптиз в собственном исполнении… и, кажется, у неё отлично это получается! Дам! Сто баксов в трусы?! Я сейчас тоже разденусь!

И я снова слышу его голос: на этот раз, вне всяких сомнений, это он:

— Не в каждые трусы я готов совать «сотки», детка!

Дамиен нетрезв. Настолько, что это можно безошибочно определить по одной только фразе.

— О! У меня ещё одно пожелание! — восклицает Оливия.

— Давай, Оливия, жги, и мы переключаемся на заказанный трек от Linkin Park! — напоминает ведущий.

— Это пожелание для самой себя! — заявляет. — Хочу, чтобы Дамиен на мне женился!

— Морда не треснет? — интересуется хохочущий голос Мелании. — Он женится на мне!

— Окей, — соглашается ведущий, — я передам ваши заказы Санта Клаусу, девочки! А на волнах радио Ванкувера «Шаг вперёд» от Linkin Park!

Первые ноты знакомой песни медленно заполняют комнату, накладываясь на шум неутихающей вечеринки и последнее, что мы слышим:

— Ванкувер! Приходи тусить в «Celebrities»! Сегодня празднуем девятнадцать лет Мелании — самой красивой девушки нашего города! Самый отрывной возраст, самый отрывной город, самая отрывная вечеринка!

Always Never — Canadian Dubai

Мы с Либби синхронно поднимаем головы, чтобы взглянуть друг на друга.

— Они продолжат в «Celebrities», — сообщает мисс Очевидность.

— Я поняла, — возвращаюсь к ногтям.

— Хочешь, пойдём туда, и ты поймаешь его с поличным?

— Во-первых, зачем мне это нужно? А во-вторых, нас туда не пустят. Если бы это был будний день, а так суббота, да ещё и самый популярный клуб в городе.

— У меня есть два пригласительных.

— Два?

— «Для тебя и твоего парня» — так она сказала. Но, думаю, расчёт был на то, что я приглашу тебя.

С этим сложно не согласиться. Конечно, она хочет увидеть именно меня. Или нет, не так: она жаждет, чтобы это я увидела их…

— Знаешь, я скажу тебе, какой в этом смысл, — внезапно заявляет Либби. — Мы либо бесплатно оторвёмся, либо, ты поймаешь его на… чём-нибудь и поставишь точку.

— Кому нужна эта точка? Тем более, таким способом?

— Не скажи! — лицо Либби горит возбуждением. — Для начала не забывай, что мы соответствующе туда оденемся, а он ни разу тебя не видел при полной боевой готовности, так ведь?

— Не видел, — соглашаюсь.

— Ну, так и вот! И потом, не забывай, что Дамиен пока ещё ничего не сделал такого, чтобы ты его развернула. Развлекается себе, вешая тебе лапшу на уши, а если взбрыкнёшь — ещё и виноватой выставит, вот увидишь! Поймай его и поставь точку. Заодно разберёшься, чего он стоит, и не дашь возможности вывернуть всё так, будто вы разбежались из-за твоей беспочвенной ревности или глупости, не дай Боже!

От слова «разбежались» меня передёргивает, в душе разливается пятно горечи — я ещё не до конца поняла, что происходит, что мы, оказывается, разбегаемся, расходимся, как в море корабли…

Но азарт уже завладел моим маленьким сердцем, приступ мазохизма, странное нетерпение выпить свою чашу с ядом до дна, получить бандероль и расписаться, раскрыть и узнать, что в ней, зная наперёд, что ничего хорошего.

Мы собираемся быстро: накладываем косметику, распускаем волосы, напяливаем клубную одежду: Либби — моё чёрное короткое платье с серебряным поясом, я — белый комбинезон с глубоким вырезом на груди.

— Охренеть! Ну ты даёшь, мать!.. — Либби искренне не может сдержать эмоций, увидев окончательную версию «клубной» меня.

Затем, задумавшись, добавляет:

— На его месте я бы выбрала тебя. А вообще, знаешь, никогда не поймёшь, какого хрена этим мужикам надо! Может она как-то по-особенному сосёт, а? Как думаешь? Ну, должна же быть причина того, что он так резво метнулся обратно?

— Избавь меня, пожалуйста, от подробностей их интимной жизни! — прошу, не скрывая отвращения к произнесённым Либби словам. — И он пока ещё никуда не метнулся!

Либби бросает мне сочувствующий взгляд:

— Наивная девочка. Ну, поехали, проверим! Убедимся!

«Убедимся» — гадко давило на уши все сорок минут, проведённых в такси.

В машине Либби тихонько спрашивает:

— Слушай, подруга, — делает неловкую паузу, — а у вас всё… по-взрослому же, да? — произносит так, словно её только что осенило.

— Что ты имеешь в виду? — тяну время.

— Ну… секс, конечно.

Я молчу и не могу понять: мне стыдно сознаться или… Или?

— Ева? — настаивает человеческая бестактность.

— Нет.

Такси наполняет трагическая тишина, и спустя добрых пару минут Либби выносит вердикт:

— Ну ты и дууура!!!

Таксист усмехается вслух, не скрывая иронии, а мне хочется удавиться. Не знаю только, от чего так горько: от осознания собственной глупости, стыда или уже очевидной потери.

Linkin Park Step Up

В клубе не протолкнуться. На танцполе толпы, в баре длиннющая очередь. Везде люди, много людей и мало света, воздуха и разума.

— Пойду добуду нам выпить, — Либби пытается перекричать музыку. — Давай сотню, я знаю бармена — возьму без очереди.

Цветные прожекторы мечутся по залу, добавляя эффектности происходящей истерии. Я впервые в настолько большом и многолюдном клубе, впервые в таком скоплении нетрезвых и обкуренных обеспеченных людей — это место не для тех, кто попроще.

Внезапно я их вижу. В полумраке, в суете, в зале, вмещающем больше сотни людей, мои глаза находят то, что искали почти сразу.

Глава 36. Вкус измены

Его правая рука на её талии, затянутой в корсет. Он склоняется к её губам, чтобы, очевидно, лучше слышать в этом сумасшествии, называемом музыкой. Мелания одета стильно и вызывающе: на ней серебряное платье, едва прикрывающее ягодицы и эффектно выставляющее все её «сильные» стороны.

Что в тебе есть от женщины, Ева? Белый, скрывающий всё, что можно, комбинезон? Я не умею соблазнять. Не знаю, как быть женственной, обворожительной. В любом случае, даже если бы на мне сейчас было её платье, мои худоватые ноги безбожно проигрывали бы её модельным и стройным, старательно натёртым перламутром. Она вся светится, горит желанием, и десятки восхищённых мужских глаз скользят по ванильному маслу, втёртому в её кожу.

Конечно же, и Дамиен их видит. Не может не видеть.

Я ловлю момент, когда его взгляд не в первый, скорее всего, за этот вечер раз погружается в её глубокое декольте, горящее звёздами блёсток в неоновом свете, и впечатываю его в память. Слепок получается отличным. Долговечным, детальным.

— Ева! Ева! — Либби протискивается с коктейлями в руках. — Насилу нашла тебя! Слушай, так много народу сегодня, как никогда! С тебя ещё двадцатка — наценка за skip the line, — неловко улыбается.

Я киваю и лезу в сумку.

— Никого из наших ещё не видела?

— Нет, — ору и сама себя не слышу.

Либби прижимает свой пахнущий алкоголем рот к моему уху:

— Ну что? Так и будешь стоять на месте? Думаешь искать их или нет?

— Мне нужно сделать звонок, — сообщаю своё решение и пробираюсь на террасу.

Если играть, то с серьёзными ставками. Моя партия ещё не сыграна.

— Крис, привет! А ты не в клубе? — стараюсь звучать как можно более непринуждённо.

— Привет, Ева… — слышу по голосу, что удивлён. — Я еду. Задержался, нужно было решить пару вопросов… в месте, которое раньше было домом, — в голосе кислота сожалений.

— Оу! Неужели всё так плохо?

— Ну… стены и крыша на месте. Скажи лучше, что ты в клубе делаешь?

— Эм… отдыхаю!

Моя игра с самого начала была провальной — он видел их, он знает.

— Ева, у тебя всё в порядке?

— Не совсем.

— Слушай, я сейчас выезжаю на автобан, это минут пять, плюс по даунтауну минут пять-десять, сейчас трафика нет, доеду быстро. Слышишь, Ева?

Его голос напряжён, эмоционален. От того, что кому-то не наплевать на весь ужас моего унижения, из глаз начинает сочиться проклятая солёная жидкость.

— Слышу… — выдыхаю.

— Ева! Я еду! Просто не делай глупостей, ладно? Дождись меня, окей? Выходи ко входу на воздух, но держись поближе к охране, поняла?

— Да.

Чёрта с два я поняла. Приступ мазохизма уже завладел сознанием. Мне нужно было увидеть. УВИДЕТЬ.

В дьявольском чреве людей, кажется, ещё больше, чем было. Я ищу их фигуры — его чёрную рубашку поверх светло голубых джинсов и её серебряное платье. Ведь мои герои могут уже быть и по отдельности, ведь могут же?

Алкоголь, наконец, достигает места назначения — мои внутренние пружины разжимаются, и я даже двигаюсь в такт музыке, сливаясь с хаосом, становясь его частью. В кольце ядовито-жёлтого света внезапно вижу лицо Рона, он с удивлением смотрит на меня, затем поворачивает голову в сторону, туда, куда я никогда сама бы не посмотрела. Мой взгляд преследует его взгляд и ВИДИТ.

Это ниша, стекло, горящее ярким сине-фиолетовым светом. На его фоне силуэт целующейся пары, фигуры людей, отдавших себя порыву. Мне не видно их лиц, деталей в одежде, но сердце, особенно, настолько зависимое как моё, всегда узнает нужного как воздух человека. Я знаю, чья это вьющаяся чёлка, чей затылок, профиль, дерзкие и такие красивые линии скул, шеи, плавно стекающей в ключицы и плечи.

Свет танцует в диком, душераздирающем ритме, то растекаясь по залу цветными потоками, то проявляясь ядовитыми пятнами. А я всё смотрю. Смотрю и не могу оторвать глаз, потому что предательское «может, не они?» приклеило их намертво.

Внезапно парень прекращает делать то, что делал, застыв на месте, будто почувствовав меня. Один из жёлтых прожекторов на мгновение освещает их, и я вижу его глаза. Взгляд, пробирающий до мозга в моих костях, леденящий своей злобой, с силой сдерживаемой агрессией.

Это ОН.

Max Richter — November

Я отступаю назад маленькими нерешительными шагами. Никогда ещё в моей жизни мне не было так больно и так страшно одновременно, никогда я не испытывала настолько острых, опаляющих до беспамятства эмоций. И я не знаю, отчего мне больнее: от его ласк другой девушке или от ненависти в обращённом на меня взгляде.

Так больно, что в глазах, ищущих выход, темнеет. В прямом физическом смысле темнеет: потому что силуэты людских тел и рассыпанные пятна света исчезают из моей картинки. От шока, а у меня наблюдается именно он, внутренности сдавливает приступом тошноты. Я чувствую слабость: в ногах, руках, во всем теле. Я задыхаюсь. Теряю сознание, однако изо всех сил стараюсь его удержать, потому что падать нельзя. Нельзя падать.

В любой ситуации, даже в такой, когда эмоции парализуют все твои жизненные функции, главное, на что ты запрограммирован — выжить. И поэтому я пробираюсь сквозь толпу потных, дышащих алкоголем и сигаретным дымом тел. Каждый шаг даётся с трудом, но я упорно бреду к выходу.

Я не верила. Ни себе, ни Либби. До последней секунды была убеждена, что он не совершит ничего подобного. Вчера и позавчера и все дни до этого он был другим. Он выглядел так, будто по-настоящему любит.

Как же он сказал? Как ответил на мой вопрос?

— Что тебя привлекло, Дамиен?

— Ты — самое одинокое одиночество из всех, какие я встречал. У тебя нет родных и любимых людей, нет друзей, которым можно доверять, которые встанут за твоей спиной, когда потребуется. У тебя нет никого, кто мог бы тебя защитить.

И я ждала, что он добавит: «Поэтому я хочу быть тем, кто это сделает для тебя».

Но он не сказал.

Почему? Потому что не собирался. Потому что всё это время, с самого начала планировал ударить так, чтобы не поднялась.

Что ж, Дамиен, ты преуспел.

Дети выросли, и их игры стали взрослыми. А проигрыш жжёт в груди, выжигает внутренности тоже по-взрослому.

Но я поднимусь. Встану и пойду несмотря ни на что. Даже если внутри пусто и на лице маска. Даже если в голове нет ни мыслей, ни идей, ни веры.

Я бы хотела, чтобы он пошёл за мной, нет, рванул вслед и отыскал любое объяснение своему поступку, в которое я тут же поверю, потому что пережить мысль, что всё было игрой, блефом, нет сил. Моему мозгу не хватает серых клеток, чтобы осознать каждый поддельный взгляд, каждую фэйковую улыбку, каждую фальшивую ласку.

Ведь мы спали в одной постели. У нас не было секса, но многие-многие часы и минуты, ставшие общими, были ещё более интимны, чем сам секс. Мы сблизились, я открылась ему.

Настежь.

А потому каждую уходящую секунду, каждый свой шаг я всё ещё его жду, хотя надежда уже бьётся в агонии.

Я плачу. Да, я плачу, хотя ненавижу слёзы и слабость. Но самое поразительное то, что когда в голове красным злобным транспарантом возникает: «Лучше б он умер тогда на дубовом лаковом полу холла!», эту мысль мгновенно давит другая: «Нет! Нет! Нет! Будь проклята моя ненависть!».

И мой рот сам по себе, без моего участия, шепчет:

— Живи, Дамиен…

Appeasing The Chief — Hostiles Medley

Планируя свою месть, своё последнее слово, Дамиен не знал, насколько глубоко, на самом деле, смог проникнуть в меня. Как много стал для меня значить. Настолько, что я просто принимаю, соглашаюсь с его первенством.

И отправляю сообщение:

Eva: «Ты победил. Радуйся. В радости смысл жизни».

Жду ответ: пусть это будет смеющийся эмоджи, хохочущий до слёз, до изнеможения. Или же пару язвительных слов, которые я даже не смогу адекватно переварить.

Но он не отвечает.

Игра окончена, поверженные никому не интересны.

Осознаю себя стоящей на февральском ветру, хлещущем мои щёки своим ледяным дождём. Тысячи острых игл вонзаются в моё лицо, шею, голые руки — куртка осталась в клубе, но мне не больно — я перестала чувствовать, ощущать, испытывать. Я онемела.

— Ева!

Он в бешенстве, в негодовании, в самой свирепой своей злобе, на какую способен. Но и мне недалеко до безумия: не задаваясь вопросом, зачем он зовёт меня, почему покинул своё «серьёзное» и выскочил в ледяной Ванкувер, срываюсь и бегу, что есть мочи.

Знаю, что должна с ним поговорить, сама ведь ждала и хотела, но обида слишком сильна, чтобы дать разуму шанс высказаться, даже просто подать свой голос.

Я не могу сейчас. Может, позже, но только не сейчас, когда вся моя слабость, уязвимость — наружу.

Внезапно фары ослепляют мои и без того плохо видящие от слёз глаза, машина с визгом останавливается, и из-за откинувшейся буквально на ходу двери выскакивает Кристиан:

— Ева! — нормальный, человеческий, вменяемый голос этого парня сейчас нужен мне как никогда.

И я не отказываю себе в желании кинуться в его всегда открытые для меня объятия, вжаться в его пахнущую вкусным мужским одеколоном грудь. Кристиан всегда гладко выбрит, и сегодня — не исключение: я знаю, потому что моя щека уже прижата к его щеке, мои руки обвиты вокруг его талии.

Глава 37. Случайная жертва

Кристиан сжимает меня, поглаживая кругами мою трясущуюся от рыданий спину, успокаивая, защищая, давая убежище моей разорванной на ошмётки душе.

Это была моя первая любовь, а она, как известно, не подруга мудрости, осознанности, равновесию и трезвости. Скорее, наоборот: безумие, чувства на грани, категоричность во всём, а главное, в желании владеть человеком целиком, без остатка, управляют нами, когда мы впервые и по-настоящему любим, диктуют наши решения, совершают за нас поступки.

— Ева! Я с тобой, Ева! Всё хорошо, не бойся, Ева, не бойся! Я здесь, теперь тебе ничто не угрожает, я буду рядом, всегда рядом!

Его губы на моих щеках, висках, ладони сжимают голову, удерживая в самой удобной позиции для поцелуя в губы.

Кристиан не из тех, кто играет в игры, не из тех. Эмоции и переживания отпустили на волю его чувства, те самые, которые он никогда и не пытался скрывать. Но это ведь почти невозможно, когда тебе только восемнадцать лет, и ты если живёшь, то на полную катушку, если любишь, то так, чтобы сердце настежь, чтобы целиком и без остатка, чтобы каждой клеткой принадлежать и каждой мыслью владеть.

Дамиен ударил его настолько сильно, что от звука этого удара моя душа замерла. Я знала, что мой сводный брат способен на безумства, знала всегда. Даже в детстве, когда мы так отчаянно воевали, и мои ответы никогда не заставляли себя ждать, я боялась его. Всегда ощущала во рту привкус фатальной черты, до которой я так часто дотрагивалась, но никогда не переступала, зная наверняка, что за этим последует.

«Дамиен может убить, если потребуется» — так сказала однажды она, его «серьёзное».

В тот страшный февральский вечер, леденящий своей обречённой неизбежностью, я видела, как Дамиен убивает: жестоко, одержимо, неумолимо.

— Думай, думай, думай! — внушаю себе.

И решение приходит, пусть не так быстро, но всё же:

— Мелания! Дамиен убивает твоего брата! — ору в трубку своего телефона.

— Где вы?

— В направлении Сюрейского моста, буквально в минуте от клуба! — уже почти рыдаю.

В такие моменты не важно, откуда придёт помощь, главное, чтобы вовремя. Личные счёты стираются в пыль, когда на кону жизнь таких важных для тебя людей.

Ребята появились быстро, но мне это короткое время показалось вечностью. Дамиена буквально отдирали от избитого Криса. И пока я боролась с собственной истерикой и шоком, Мелания вызвала врачей и взялась за меня:

— Говори полиции, что ничего не видела. Ничего не знаешь! Нашла избитого Криса и позвонила мне! Ясно?

— Ясно… — киваю.

И спустя время добавляю:

— Я не умею врать. Совсем!

— Да неужели! — бросает мне почти презрительный взгляд. — Значит, самое время научиться! Иначе не увидишь своего Дамиена много-много лет, пока он будет отрабатывать содеянное в колонии!

Мне показалось, она заплевала меня слюной, пока шипела свои наставления, но сознание чётко выделило главное: «своего» Дамиена.

— Окей! — соглашаюсь. — Скажу, что ничего не видела.

Но Мелания уже вытирает кровь с разбитых губ Дамиена.

— Как же ты так, Дам? Как же ты так, а? — причитает.

А Дамиен будто в трансе: похоже, осознание того, что он сделал с её братом и своим другом, наконец, придавило его.

Пришедший в себя в госпитале Кристиан сообщил полиции, что не знает парней, избивших его, не видел их лиц и почти ничего не помнит о случившемся. Кроме серьёзного сотрясения мозга, ссадин, синяков, ушибов и сломанных рёбер у него не оказалось угрожающих жизни повреждений.

Когда спустя сутки я пришла навестить его и попросить прощения, Крис смотрел на меня не так, как раньше.

— Зачем ты соврал, что не помнишь, кто тебя бил? — спрашиваю почти шёпотом.

— А что бы это изменило?

— А что ты хочешь изменить?

— Ему не место в тюрьме, — отрезает.

Кристиан внимательно смотрит в мои глаза:

— Дамиен сказал не приближаться к тебе, предупредил всех, что ты — ЕГО девочка, — заявляет ледяным тоном.

Затем отворачивается к окну:

— Я переступил черту. Нарушил негласные мужские законы.

— Вы же люди, а не звери, чтобы решать свои споры таким чудовищным способом, Кристиан!

— Мужчины всегда становятся зверьём, когда дело касается любимой женщины, Ева!

— Ты думаешь… — не могу закончить вопрос. Смелости не хватает.

— Не знаю! — отвечает, глядя в небо.

Спустя минуту снова поворачивается, чтобы, возможно, прочесть в моих глазах ответ на тот единственный вопрос, который его волнует:

— Я одного не могу понять: за что все вы так любите его? Что в нём есть такого, чего нет у меня, например? Чем он настолько особенный?

Я бы могла ответить ему, что, наверное, это он избил тебя, а не ты его. Это он чертит границы, а ты на них ориентируешься. Это он везде и всегда первый, он — победитель, а ты побеждённый. Он локомотив, а ты вагон. Он любыми путями добивается своего, а ты соглашаешься.

— Я не знаю, Кристиан. Это очень сложно, очень. Но то, что он сделал с тобой …

— Это и есть причина?

— Нет, нет! Что ты! Нет, совсем наоборот! Дамиен упал в моих глазах! Не представляешь, как сильно! Я не ожидала, что он может быть настолько жестоким! Я боялась… боялась, что он убьёт тебя! — не могу сдержать эмоций.

— Как видишь, я жив и даже не имею серьёзных повреждений. Дамиен знал, куда и как бить, Ева. Но твой брат может убить, поверь, и для этого ему потребуется гораздо меньше времени, чем то, которое у него было. Не переживай о нём, он всегда контролирует себя и ситуацию, даже если со стороны всё выглядит иначе.

Кристиан берёт мою руку в свою:

— Я знаю, что ты боишься его. Знаю.

— Боюсь… — признаюсь шёпотом.

— Не нужно, Ева. Он … он никогда не причинит тебе вреда.

— Как можно быть уверенным в настолько диком и непредсказуемом человеке?

— Я же говорю, Дам всё держит под контролем, — улыбается. — А у тебя есть то, чего ещё никогда и ни у кого не было.

— Что?

Кристиан сжимает мою руку и смотрит прямо в глаза:

— Я никогда не видел, чтобы он смотрел так на девушку, насколько красивой бы она ни была. Никогда ещё с таким рвением он не защищал своего. Поверь, я знаю: мы в одной компании с тринадцати лет, задолго до того момента, как в его жизни появилась моя сестра, и я впервые вижу его таким. А в том, что случилось, я виноват сам: не нужно было целовать тебя у него на глазах!

— Я никогда не видел, чтобы он смотрел так на девушку, насколько красивой бы она ни была. Никогда ещё с таким рвением он не защищал своего. Поверь, я знаю: мы в одной компании с тринадцати лет, задолго до того момента, как в его жизни появилась моя сестра, и я впервые вижу его таким. А в том, что случилось, я виноват сам: не нужно было целовать тебя у него на глазах!

И спустя мгновение добавляет:

— Просто испугался за тебя и… не сдержался. В другой раз буду умнее! — улыбается.

Мы расстаёмся друзьями, хотя один из нас желает большего. Кристиан кажется мне необыкновенным, особенным человеком, его честность и порядочность подкупают — не каждый способен искренне защищать чувства друга, накануне избившего тебя так сильно, как это сделал Дамиен.

В моём мобильном 7 пропущенных вызовов от Дамиена, восемь текстовых сообщений и пять голосовых. Но я их не слушаю и не читаю.

Вечером слышу, как он тихонько зовёт меня из-за запертой в комнату двери, просит «просто поговорить», но я не отвечаю. И он уходит, не пытаясь её выломать или спрыгнуть со своего балкона на мой.

Утром выхожу из дома пораньше, а после занятий, где его и вовсе не было, еду ночевать к Либби. Дни проходят один за другим, Дамиен больше не звонит и не пишет, как и не появляется в школе. Мелании тоже нет, и это удерживает меня от любых телодвижений.

А сердце болит. Глупое-преглупое сердце буквально воет от тоски по человеку, едва не убившему другого человека. По мужчине, предавшему меня, променявшему то большое и ни на что не похожее, что родилось между нами на… я даже не знаю, на что. Мои глаза видели, как он целовал свою бывшую, обнимал её, и пережить это очень трудно. Больно. Обидно.

«Я никогда не видел, чтобы он смотрел так на женщину, насколько красивой бы она ни была. Никогда ещё с таким рвением он не защищал своего».

«Я впервые вижу его таким…».

Слова Кристиана каждую секунду в моих ушах, мыслях. Любовь превращает нас в наивных глупцов, не просто готовых поверить в сладкую ложь, а иногда и жаждущих её.

На пятые сутки моя истерзанная душа готова была верить во что угодно. Дамиен как будто знал об этом. И именно в тот день они появились в школе оба.

Глава 38. Важное

Увидев Дамиена в классе по английскому, я забыла, как дышать, моё сердце буквально выпрыгнуло и поскакало к нему по школьному паркету.

Сердце, но не я!

Гордая, оскорблённая предательством Ева заняла свободное место в другом конце кабинета.

Думаю, мы оба старались не смотреть друг на друга, но иногда нарушали собственные правила, случайно и настолько остро сталкиваясь взглядами, что они сразу же отскакивали друг от друга, как теннисные мячики.

За те несколько коротких мгновений, что я смотрела на Дамиена, мне показалось, он похудел и даже осунулся. Словно часть его волшебного лоска слетела, оставив неидеальную поверхность на всеобщее обозрение. Выводы, которые напрашивались из замеченных перемен, наполняли моё измученное сердце надеждой — он тоже страдает! Наверное.

Во время ланча Дамиен не сел рядом со мной, занял своё старое место. И Кристиан, и Мелания, и Рон, как ни в чём не бывало, сидели там же, перебрасываясь только им одним понятными шуточками, смеясь беззаботным смехом, словно ничего не изменилось, ровным счётом ничего не произошло: не было ни меня, ни наших с Дамиеном… эм… отношений, ни драки, ни моего с Крисом разговора.

Когда Мелания, собираясь уходить к подругам, поцеловала родинку на щеке своего бывшего, очевидное, наконец, пробилось в моё упирающееся сознание.

Выдержка дала сбой. Выдержка затрещала по швам, наполнив глаза жгучими слезами. Окно, школьный двор и ребята, метающие мяч в баскетбольное кольцо, расплылись акварелью.

— Ты что? Плачешь? — замечает внимательная Либби. — Да брось! Я же тебе говорила, Дамиен — несерьёзный парень. Вернее, его серьёзности хватает только на Мымру. Но знаешь, насколько классным бы он не был, я бы не прощала ему измены так, как это делает она!

Мисс «очевидность» оказывается последней каплей в моей доверху наполненной чаше огорчений: вскакиваю с места, закинув поднос с остатками почти нетронутой еды в бак, и срываюсь в туалет — единственное место, где можно уединиться.

Но в коридоре, на полпути к цели, некто хватает меня за руку. Думаю, я знала, кто это, ещё до того, как обернулась.

— Нам нужно поговорить, ведь нужно же! Давай поговорим, Ева! — выдыхает в непозволительной близости.

Странный шёпот. Такой, какой бывает, когда голоса нет. Когда простужены связки. Или когда единственное, что удерживает тебя от рыданий — отсутствие голоса.

Он тянет руки, чтобы обнять, а меня шарахает в сторону. Невидимая, непреодолимая сила не позволяет его рукам даже прикоснуться.

— Я не хочу тебя видеть… — выдавливаю.

— Знаю. Может быть, захочешь снова, когда поговорим?

Его руки опущены в прямом смысле, но выглядит он так, будто и в переносном тоже. Я не смотрю на него, не хочу видеть выражение его лица, но уже одно то, что он здесь, опровергает версию игр. И это каким-то чудесным образом медленно наполняет моё существо вибрациями стекающихся обратно, растерянных за последнюю неделю сил.

Я начинаю дышать. Жить.

— Сегодня после школы в нашем кафе?

Молчу. Собственное дикое, сумасшедшее желание чувствовать его или хотя бы просто видеть никак не вяжется с благоразумием и памятью, свирепо машущей перед глазами «отпечатком».

Что же ты сделал, Дамиен? Что же ты натворил…

— Только один раз поговорим, Ева… — совершает ещё попытку, проглотив нечто большое и болезненное.

И его срывающийся голос, действительно потерявшее вес тело, заставляют меня ответить:

— Ладно… Сегодня в нашем кафе.

Это ненормально, но я, кажется, на расстоянии слышу его сердце. Оно не бьётся, оно выбивается. Из сил.

— Я заберу тебя?

— Нет, я сама.

— Хорошо, — отвечает и тут же словно с усилием отрывает себя от места, на котором стоит, и уходит, ни разу не обернувшись.

А я сползаю по стенке, потому что туалет мне больше не нужен. Мне нужны силы, очень-очень много нечеловеческих сил. Потому что перестать чувствовать его невозможно, как и умирать от желания видеть, слышать, дышать одним с ним воздухом.

Pink Floyd — Wish You Were Here

В кафе Дамиен сидит у окна и смотрит на мелькающие разноцветные авто. А я — на него. Долго, не отрываясь от стены и не решаясь подойти.

Он действительно похудел, причём так, словно вообще не ел с того дня, как мы в последний раз виделись. А было это в то самое утро, той чёртовой субботы, то есть уже больше недели назад. Дамиен выглядит безмерно уставшим, замученным, и под глазами у него залегли тёмные круги: похоже, в последнюю неделю мы почти не спали оба.

И я бы простояла вот так, облокотившись на кирпичную стену кафе, ещё вечность, если бы Дамиен случайно меня не заметил. Наши глаза встретились и начали говорить ещё до того, как он подошёл и снова безуспешно попытался обнять. До того, как мы сказали друг другу «Привет». До того, как наши мысли и признания нашли подходящие слова.

Я не знаю, куда девать руки, и прячу их под столом. Дамиен кладёт свои на деревянную столешницу ладонями вниз и смотрит на меня, не отрываясь, но официант отвлекает, предлагая сделать заказ.

Когда уходит, я уже заняла себя салфеткой. Поднимаю глаза, жду, когда же, наконец, начнётся этот изнуряющий разговор, и обнаруживаю, что Дамиен смотрит на мои руки. Не просто смотрит — одержимо. Как не совсем здоровый человек.

Внезапно его кисть начинает двигаться к моей. И я бы свою отдёрнула, спрятала, если бы не гипнотизирующая медлительность и почти чувственность его пальцев, неуверенно, но неумолимо ползущих по стёртому, покрытому царапинами лаку столешницы. Они в миллиметре от моих, тянутся, чтобы коснуться, но в последний момент замирают.

— Знаешь, что тяжелее всего?

— Что?

— Не иметь права прикоснуться.

В этот момент наши взгляды отрываются от рук, символизирующих души, чтобы соединиться, и я вижу то, чего никогда ещё в Дамиене не видела — океан отчаяния и сожалений. Его глаза красные от недосыпа и усталости, но в них… боль! В них, чёрт возьми, столько боли!

Мне тяжело это видеть, не хватает сил, растраченных на свою собственную схватку, и я растворяю реальность солёной водой, размазываю акварелью, пока Дамиен, не подозревая сам, добивает мою выдержку:

— Так сильно хотеть обнять, что, кажется, без этого не выживешь, и понимать, что не можешь!

Один раз моргнуть — и по щеке живо бежит горячее, зато видно теперь лучше. Глаза каре-зелёные видно, сморщенный лоб, сжатые почти в паралитическом приступе, те самые, до изнеможения сексуальные губы.

Я помню, как они целовали меня — так же чувственно, как и выглядят. Они не лгут, не обманывают, дают то, что обещали.

— Ева, я скажу тебе сегодня нечто очень важное, — предупреждает.

Глава 39. Те самые слова

Я киваю, потому что спазм в горле не позволяет говорить, но и Дамиену его слова даются нелегко.

— Ева, — выдыхает, и его ладонь накрывает, наконец, мою руку.

Я чувствую её тепло. Оно такое знакомое… почти родное. Ни один мой атом не желает её скинуть, и я не посмею убрать.

— Я люблю тебя, Ева!

— Я тоже тебя люблю… — вырывается.

Я не собиралась говорить этого, не собиралась. Как и рыдать обильными горячими слезами, так же неотрывно глядя в его глаза, как и он в мои.

Через мгновение после моего незапланированного признания его руки уже на моих щеках, губы на моих губах.

Я тоже никогда ещё не видела Дамиена таким. Он не плакал, нет, слёз не было, но его трясло от эмоций и, как оказалось, от страха:

— Ева! Моя Ева! Давай переживём это? Давай вместе справимся?

Наши лбы вдавлены друг в друга до боли, иногда Дамиен отрывается и целует меня, куда придётся, попадая то в нос, то в глаза.

— Я не знаю, что тут происходит… — он прижимает мою ладонь к своей груди, и я чувствую знакомое сумасшествие, — но, кажется, я схожу с ума …

Хочу задать ему тысячи вопросов, но вместо этого уже почти истерически рыдаю, неспособная остановить бесконечный поток рвущих душу эмоций.

Дамиен слизывает слёзы с моих щёк, собирает губами, целует, трётся щекой и как будто спешит взять от этой неожиданной близости так много, как успеет. Я чувствую его страх, он в воздухе, обрывках движений в тембре голоса и в каждом слове:

— Ева… Скажи хоть что-нибудь… Пожалуйста, скажи! — шепчет.

И после этих «что-нибудь» и «пожалуйста» мне кажется, что он вот-вот разрыдается сам. Дамиен с силой закрывает глаза, стараясь пережить шквал своих эмоций, но решается открыть мне только самую главную из них:

— Я боюсь… Впервые в жизни так смертельно сильно боюсь!

— Чего?

— Что не смогу подняться… Я всё-таки упал, Ева, и теперь мне страшно осознавать, что ты никогда больше не придёшь в мою постель, что я не смогу тебя обнять, что ты не посмотришь в мои глаза без этой чёртовой ненависти… Я ненавижу эту ненависть, Ева!

— Тогда что ты делал там, в клубе?

Мне даже не нужно заканчивать свою главную претензию, он знает, о чём речь:

— Я допустил ошибку. Но для тебя важно другое: между нами ничего не было!

— Я видела другое…

— Ты просто поверь. Иногда нужно закрыть глаза и почувствовать…

Он запинается, не может найти подходящее слово, или же в его словаре их просто нет.

— Сердцем? — подсказываю.

— Да! — он открывает глаза, и лицо его светлеет. — Да! Это именно то, подходящее, правильное слово! Сердцем!

— Ты целовал её, Дамиен! — взрываюсь практически криком.

Его ладони сильнее сжимают мои руки.

— Нет!

— Да!

— Нет! Это ОНА целовала меня, а не я её! — проговаривает медленно, буквально по слогам. — И мы оба легко попались. Мы оба: и ты, и я!

— Попались?

Я смотрю на него во все глаза, а он фигурально раскрывает мне их ещё шире:

— Мелания — самый талантливый манипулятор из всех, кого я знаю. Она в этом гениальна. И то, что почти разорвало нас, было самым простейшим из всех её трюков. Знаешь, почему я встречался с ней?

— Почему?

— Потому что мне никогда и ни с кем не было так интересно, как с ней. Её игры с людьми затягивают, это как реалити-шоу, в котором участвуют все, кого ты знаешь. Но я думал, был наивно уверен, что сам надёжно защищён, неуязвим. И знаешь, что?

— Что?

— Так и было, пока не появилась ты. Ты сделала меня уязвимым. Ты — моё слабое место, Ева. И все, кто это понял, могут ударить меня так, что не встану!

«Боюсь упасть и не подняться».

Я понимаю, о чём он. Каждое его слово складывается в мой сложный пазл отдельным маленьким фрагментом:

— Ты не целовал её?

— Нет.

— Где ты был последние пять дней?

— Я был у неё, Ева. Я жил с ней.

Господи, наверное, меня больше нет. Кто-то бросил моё несчастное тело в контейнер с ядерной бомбой, и она детонировала, распылив меня на триллиарды ничтожных частиц.

Пытаюсь вырвать свои ладони из его рук, но он держит их мёртвой хваткой:

— Первое: я не спал с ней. Мы даже не целовались. Второе: я понял, что на самом деле происходит в эти дни вообще, и глобально во мне, в частности. И осознал главное — то, как сильно ты нужна мне, Ева. Вернее, я знал это и раньше, но только сейчас понял, насколько всё серьёзно!

А я в бешенстве и буквально бьюсь в припадке, имея только одно желание — вырвать чёртовы свои ладони:

— Рассказывай этот бред каким-нибудь другим дурам, чёртов ублюдок! — ору на всё кафе.

— Мистер, отпустите девушку, иначе я буду вынужден позвонить в полицию! — жалобно просит официант-индус.

— Не могу! — рявкает Дамиен, даже не взглянув. — Если отпущу, она уйдёт навсегда! Понимаешь?

— Тогда убирайтесь оба! — уже не просит, а требует индус.

— Я вызываю полицию! — орёт кто-то из-за стойки.

Дамиен срывается с места и, не выпуская мою руку, нервно тащит на улицу.

— Отпусти меня! — шиплю, глядя в широкую спину перед своим носом.

Страшно осознавать то, насколько женщина безнадёжно слабее мужчины физически.

Adna — Beautiful Hell

Оказавшись на тротуаре, Дамиен резко разворачивается, обхватывает меня обеими руками, не позволяя даже пошевелиться, целует в волосы и, задыхаясь, признаётся:

— Я ни разу не поцеловал её, Ева! Я ни разу не прикоснулся к ней! Знаешь, почему? Потому что не мог! Не мог, чёрт возьми! До тошноты не мог! Ева!

Он обнимает ещё крепче, стискивает так, что мне тяжело дышать:

— Я не тронул её… она меня — да, а я её — нет…

В каждом человеке есть скрытые силы, иногда они могут быть настолько мощными, что способны на невозможное.

И я вырываюсь.

Никогда ещё в моём сердце не было столько боли, никогда меня так не терзала злость и ненависть к этому человеку. Всё, что имело место до этого — смешные игрушки, надуманные эмоции. Игры, в которые играют люди.

Конечно, он поймал меня, конечно, снова сжал в свои тиски, и мы стояли так вечность. Дамиен больше не произнёс ни слова, просто ждал, пока переживу, пока успокоюсь.

Спустя время осознаю, что вся промокла: в Ванкувере как обычно вялый, редкий, но всё-таки дождь.

— Поехали домой, мне холодно, — прошу.

Уже подъезжая к нашей улице и глядя на привычно мокрые тротуары и голые стволы деревьев, потяжелевшие от воды лапы елей, не я, мой рот сам по себе и на удивление равнодушно задаёт тот самый вопрос:

— Зачем ты сказал мне?

Дамиен отвечает не сразу, паркует машину перед дверью в гараж, глушит двигатель:

— Есть причина, — признаётся.

— Какая?

— Посмотри на меня! — просит.

Тяжело решиться. Это как барьер, который можно перепрыгнуть, а можно пойти другим путём. И я не знаю, какими будут у этого другого пути глаза, какого оттенка волосы, насколько чувственный голос и мягкие ладони. Дело не в цвете и запахе, дело во всём. Я просто хочу его. Именно его, и никого другого. Хочу с разбегу вскочить на этот барьер, потоптаться на вершине и спрыгнуть на другую сторону.

Разворачиваюсь и смело смотрю в зелёные глаза. Любимые.

— Чтобы ты знала, что это была последняя женщина в моей жизни. Последняя, к которой когда либо прикасался я, последняя, кто прикоснулся ко мне. С этого момента и навсегда в ней останешься только ты. Если захочешь. Если так решишь.

Глаза в глаза. Душа в душу. Искренность в ожидание. Чувство в другое чувство. Доверие в любовь.

Я никогда не уточняла, как именно Мелания прикасалась к нему — от догадок тошно и обидно, больно. Но знаю, чем именно это было.

Открываю дверь первой и выхожу, потому что в лёгких удушье. Жить буду, но… но пока нужно просто дышать. Дождь усиливается, но Дамиен будто не замечает, решительно подходит и не обнимает, нет — загребает обеими руками, не давит, но словно стремится впечатать в себя. И его локти не просто подняты, они ненормально задраны.

Глава 40. Страх

Дамиен

Страх. Страх быть непонятым, страх стать отвергнутым.

Я не знаю, что со мной происходит. Насколько тяжело осознать, ещё тяжелее объяснить.

Мы стоим, обнявшись, и усиливающийся дождь не способен ни одного из нас вразумить. Она в моих руках, я в её, и чувство, что если хоть что-то нарушить в этом балансе — всё потеряешь и не вернёшь.

У меня накопились вопросы. Много простых вопросов, ни на один из которых нет ответа.

Почему меня сейчас так трясёт?

Зачем так нужно видеть её глаза, и уже даже не время от времени, как было вначале, а всегда?

Почему те другие, синие, настолько мне безразличны, даже если готовы вечно искать в моих расположения, насколько необходимы эти, карие, дерзкие, такие жадные и такие щедрые?

Её тело не лучше всех других тел, тогда откуда это дикое, сумасшедшее влечение? И речь даже не о сексе, которого между нами ещё и не было, а об обычных так мало значивших в моей жизни прикосновениях. Я хочу трогать её руки, шею, волосы, губы. Хочу видеть их, чувствовать, знать и считать своими.

До сих пор мне не было известно, что такое ревность. Я думал, что ревновал, но ошибался. То была не ревность, то была обычная жадность и эгоизм. Теперь понял: боль, разворачивающая грудную клетку, саднящая, даже не приступообразная, а накрывающая одной смертоносной волной — это ревность. Мозг, внезапно теряющий способность мыслить, рассуждать и принимать решения, подсказывать адекватные поступки от того, что весь переполнен чудовищным безразличием ко всему прочему, кроме одного единственного человека, отвергающего тебя и принимающего другого — ревность.

И вот однажды тебе является идея, что всё, абсолютно всё ничтожно, если рядом не будет ЕЁ. Есть большие достижения и маленькие, есть провалы и успехи, но они тебе больше не интересны, если этим вечером, завтрашним и любым из тех, которые последуют далее, её тело не будет обёрнуто в твоё, и ты не сможешь дрейфовать во сне, убеждённый в одной простой, но такой важной для тебя мысли — она рядом.

Мои глаза закрыты. Мои! Глаза Дамиена Блэйда, не способного не то что быть сентиментальным, но даже до конца понимать смысл этого слова. И вот я сентиментален. Я уязвим как никогда до этого. Наверное, даже младенцем был более независим и самодостаточен, но теперь…

Теперь мне плевать на всё, что имело значение раньше, потому что важно только одно: запах, затягиваемый моими ноздрями с силой, чтобы его атомы достигли всякой альвеолы моих лёгких. Каждой. Чтобы связались навеки, навсегда остались со мной.

— Я люблю тебя…

Не сказал, не планировал: само вырвалось. Раздавило бетонную плотину фальши, напускной чёрствости, фэйковой независимости.

— Я твой! Только твой, и всегда буду, если только ты захочешь…

И это выдал. И даже голосом не владел, потому что бесполезно. Ни дрожь эту чёртову уже не унять и не скрыть, ни отчаяние, ни кипящие эмоции.

Оказывается, они у меня есть — эмоции. Оказывается, они могут быть неуправляемыми настолько, что я, Дамиен Блэйд, дрожу, как безродная дворняга.

Нет, это не дождь, это страх.

Страх быть непонятым, страх стать отвергнутым.

У меня мокрые волосы, вода стекает ледяными струями за шиворот, просачивается сквозь ткань футболки. Сегодня на мне даже куртки нет: не подумал. Да я вообще ни о чём не думал, кроме одного: вернуть! Любой ценой, всё отдать, всё сделать, только бы вернуть.

Поднимаю её на руки, потому что схожу с ума. Мне всё равно, что подумает она, соседи, есть ли дома кто-нибудь из родителей. Сегодня мир для меня — серая мокрая масса, я живу эмоциями, дышу ими, мыслю.

— Ты весь мокрый!

Её ладони трут мои щёки, пальцы гладят слипшиеся волосы, толкая меня в пропасть безумия. Я целую. Целую так, как не целовал ещё никогда в жизни: мною не движет похоть, я не пытаюсь соблазнить, не имею цели впечатлить. Я живу губами и ладонями, кончиками пальцев. Каждой клеткой своей живу, потому что в моих простынях есть не только моё тепло.

Хочу большего: хочу любви. Много! Хочу ласкать языком и губами каждый миллиметр её кожи, хочу быть в ней и зачать ребёнка. Так сильно хочу, что ощущаю физическую боль этого желания в паху и животе, в груди, в голове, в каждой клетке.

Но не притронусь, не прикоснусь, дам время простить. Дам ей время, потому что теперь уже знаю сам, насколько сильна эта боль — предательство. Если б она сотворила нечто подобное, я бы простить не смог. А если такое было, знать не хочу — умру.

Страшно и непривычно быть настолько слабым, таким уязвимым, но теперь это — новый я: Дамиен, которого раньше не было, Дамиен, который сорвался в любовь.

— Я люблю тебя! — шепчу в её губы.

— Люблю тебя! — повторяю громче, потому что она молчит.

— Ева, я люблю тебя!

— Как безумец…

— Как ошалевший психопат…

— Я схожу с ума, ты не видишь?

Она открывает, наконец, глаза, и я выдыхаю, потому что этот горький шоколад — мой наркотик. Уже давно не кайф, а жизненно необходимая доза Опиума. Я просто загибаюсь без них, загибаюсь!

— Вижу…

— Тогда скажи в ответ!

Боже, я попросил. Я! Каменный, гранитный Дамиен. Дамиен, не умеющий чувствовать, не желающий, непоколебимый. Я попросил, и стану умолять, если потребуется…

Но она молчит.

— Ева… не молчи!

Теперь умоляю. И не могу дышать, чёрт возьми, спазм в лёгких или что там за хрень? Только усиливающийся пульс в висках, ушах, паху. Перед глазами картинки: волосы, кожа, ресницы, губы, нос и главное — мой горький шоколад. Мой Опиум.

Adna — Night

Мы смотрим друг другу в глаза, и я знаю, что мои умоляют произнести те самые слова в ответ. Но она молчит.

— Я вижу! В глазах твоих всё вижу. Почему ты молчишь?

— Помнишь костёр?

— Какой из?

— Из которого торчали пластмассовые ноги моей куклы…

— Помню.

— Не хочу гореть так же.

В мой горький шоколад, мой Опиум попала влага. Её становится больше, и вот первая капля сползает по щеке. Я закрываю глаза и подбираю её языком, целую мокрые ресницы, веки. Целую губы, так сильно любимые губы:

— Думаешь, если не скажешь, гореть не будешь?

Молчит. Плачет.

— Мы оба уже горим. Полыхаем. Плавимся и плавим всё вокруг. Людей плавим.

Выдыхает жар и влагу в мои губы, и я знаю, если сейчас поцелую, она ответит.

— А в том костре была не твоя кукла, Ева. Я думал, ты знаешь.

— Почему ты не взял их?

— Я не помню. Не помню.

— Почему?! — всхлипывает.

Хочет вывернуть меня наизнанку. А я сейчас в той стадии зависимости, что вывернусь и сам:

— Потому что никогда не смог бы причинить тебе настоящую боль. Потому что любил. Уже тогда любил, просто не знал, что это. Не понимал, как и ты, Ева, ты тоже не понимала. И тоже любила. Как могла, как умела… но любила.

— Любила, ты прав… И сейчас люблю!

Глава 41. Опиум

Ева

Сколько парней меня целовали, но никто не сумел заставить по-настоящему «почувствовать» поцелуй. Это не губы, это стихия, в которой забываешь дышать. Моё сердце взбеленилось, колотится так, что я давно оставила попытки его образумить. Бесполезно. Ладони по обеим сторонам моей головы такие тёплые, мягкие, и я хочу, чтобы они оставались там вечно.

Он просил сказать, и я сказала. Призналась в том, в чём, возможно, тяжелее всего признаваться самому себе.

— Я не хотел тебя удерживать, принуждать, — оправдывается, выдыхая горячий влажный воздух в изгиб моей шеи. — С самого начала определил для себя, что соглашусь с любым твоим решением, но ты…

— Что я?

— Ты сказала, что любишь!

Да, так и было. Я это сказала. Глупо не сдержалась. Просто выскользнула из собственных рамок.

— И что это изменило?

— Всё, Ева! Абсолютно всё! Если мы любим друг друга, если так сильно нужны один другому, то всё остальное… и все остальные не имеют никакого значения. НИ-КА-КО-ГО, Ева! Нет смысла в обидах и ненависти, которая принесёт тебе боли не меньше, чем мне. Я знаю, что не предавал тебя, и для меня это важно. Я не сделал тебе больно нарочно, ты — мне, и у нас нет ни единого повода оставаться не с теми людьми. ОНА не нужна мне так же, как и тебе не нужен ОН, Ева!

На холодном воздухе его слова, смешанные с жарким дыханием, кажутся обжигающими. Мы лежим на деревянном полу террасы, укутанные в три одеяла, прижимаясь друг к другу и глядя на чистое звёздное небо. Звёзды — роскошь в Ванкувере. Особенно зимой.

— Дамиен, почему люди так жестоки? — спрашиваю.

— Жестокость в нашей природе. Говорят, мы запрограммированы уничтожить сами себя. Человек иррационален, как и его поступки.

— Неужели нельзя ничего изменить?

— Даже если возможно, начать в любом случае придётся с себя.

— Почему ты так жесток, Дамиен?

— Почему ты так жестока, Ева?

— Разве я жестока?

— Конечно. Ты совершала жестокие поступки в детстве, и продолжаешь сейчас, но они уже не так очевидны для тебя.

Это его заявление ставит меня в тупик, я лихорадочно пытаюсь вспомнить, в какой именно эпизод с момента нашей встречи в аэропорту проявила жестокость в его адрес, но никак не могу.

— Ты жестока не ко мне, — словно читает мои мысли.

— К кому же?

— К Мелании.

— Я всего лишь отвечала на её выходки, Дамиен! — возмущаюсь. — И потом, ни один из моих ответов не назовёшь жестоким! По крайней мере, в сравнении с тем, что делает она! Запереть человека в туалете, облить его, сам знаешь чем, уничтожить творческую работу…

— Ты забрала у неё самое ценное, то, что сейчас для неё важнее всего. То, что заставляет её звонить мне по ночам и молчать в трубку.

У меня едва не выкатываются глаза от всей вероломности данного заявления:

— То есть, это я виновата в её страданиях? Это я лишила её самой ценной ценности на планете Земля, то есть тебя! — стебусь, усмехаясь и едва сдерживая взрыв, который не обещает ничего хорошего.

— Я всего лишь привёл тебе пример, когда мы можем быть жестоки, даже не отдавая себе в этом отчёта. И знаешь почему?

— Почему же?

— Потому что не умеем чувствовать чужую боль, ни один человек не способен осознать во всей полноте, насколько плохо другому. Ты можешь сочувствовать, сожалеть, даже поучаствовать в сборе денег, но никогда не оценишь всей мощи отчаяния, через которое вынужден пройти тот, кому не повезло. Мел просто не повезло.

— Значит, не повезло?

— Именно.

Дамиен видит непонимание в моих глазах, и без тени иронии, даже не пытаясь смягчить свою правду улыбкой, сообщает:

— Я выбрал тебя, и это решение по одному Богу известным причинам — окончательное. Чтобы она ни сделала, сколько бы раз ни звонила и ни слала мне СМС, какое бы шикарное платье ни надела — я могу захотеть её тело, но никогда, понимаешь, никогда не буду испытывать даже тысячной доли тех эмоций, — тут он запинается, проглатывая застрявшее в горле возбуждение, — какие переживаю всякий раз, когда смотрю на тебя. Когда прикасаюсь. Когда целую…

И он целует. Весьма и весьма убедительно. А я не принимаю никаких решений и бездействую, спокойно наблюдая за тем, куда несёт меня моя лодка. И она, как ни странно, направляется в тихую комфортную заводь взаимопонимания.

Petit Biscuit — Sunset Lover

Спустя неделю, разворотив кухню и вываляв меня в муке, лёжа на полу и целуя всё, до чего удаётся дотянуться, Дамиен вдруг сообщает своё наблюдение:

— Ты настоящая!

— Как это?

— Как всю жизнь иметь дело только с куклами, а потом вдруг получить живого друга, обожающего те же игры, что и ты. Честного, смышлёного, не хитрого и не подлого, но с долей озорства, смелости, преданности. Такого, за которого всегда будешь готов сунуть свою голову в любую заборную щель, пойти за ним, куда бы он ни позвал, и всегда уверенно рассчитывать на компанию, куда бы ни шёл ты.

— Хм… как ты серьёзно подходишь к вопросу дружбы. Веришь, никогда не разбирала свой личный опыт вот так, как ты, на категории.

— Покажи язык! — мягко просит.

— Зачем?

— Увидишь!

Демонстрирую краешек, но Дамиен не удовлетворён:

— Не так!

— А как?

— Вытяни его вперёд вот так, — показывает, — и не прячь обратно, а держи…

Вываливаю свой длиннющий язычище и уже предвкушаю какую-нибудь глупость со времён начальной школы, как вдруг Дамиен закрывает глаза и оборачивает свои губы вокруг него…

И мне совсем не смешно, нет! Я и представить не могла, что это простое и не совсем гигиеничное действие способно вызвать ТАКУЮ волну… в самой, что ни на есть, нижней части моего предельно целомудренного живота.

Я УЖЕ почти в отрыве от реальности, но Дамиен неугомонен: останавливается на мгновение и возвращается снова, ласкает своим языком мой, поглаживает, оплетает, затягивает в себя, жарко выдыхает в мои губы. Мгновения или вечность — в этом фантастически остром соусе ощущений я не способна осознавать базовые вещи, и прихожу в себя от понимания, что мы снова запойно целуемся. До устали, до боли в лицевых мышцах, до нехватки кислорода, до зуда в тех самых местах, какими мы уже точно вот-вот вольёмся друг в друга, и движение к этой точке неумолимо и неизбежно.

Я отрываюсь первой, жадно хватая воздух, но всё ещё не в силах раскрыть глаза — мозг не в состоянии их контролировать. Запрокидываю голову, не давая ему снова впиться в меня, но его губы тут же находят другую цель — шею, подбородок, плечи.

— Неистово! — шепчу. — Вот это слово! То самое, которое единственное способно дать хотя бы отдалённое представление о том, как ты целуешься!

— Опиум! — внезапно выдыхает мне в ухо, не прекращая своих ласк.

— Опиум? — улыбаюсь, потому что от его дразнящих губ и покусываний мне щекотно и хочется свернуться ёжиком.

— Опиум! Опиум! — повторяет снова и снова. — Ты — мой опиум, а я — наркоман в глубокой стадии зависимости…

Спустя мгновение, облизав основание моей шеи, словно она мороженое, добавляет:

— Уже неизлечимой зависимости…

Успокоившись, нацеловавшись вдоволь, Дамиен совершает ещё одно признание:

— Помнишь, ты сказала, что женщины — моя слабость?

— Я не говорила!

— Ну допустим, не говорила. Дала понять!

— Допустим.

— Ты была права, но ошиблась с числом: только одна женщина — моя слабость. Только от одной мои мозги на хрен сносит! — улыбается. — Боюсь, наш первый раз будет быстрым. Не знаю, насколько долго смогу сдерживаться: ты такая…

Он смущается?

— Мне не с чем сравнивать, так что в любом случае… — сознаюсь.

— В каком смысле не с чем сравнивать?! — в его глазах недоумение, граничащее с шоком. Он даже приподнимается на локтях, чтобы иметь возможность получше вглядеться в мои глаза.

— В том самом! — улыбаюсь ещё шире.

Но Дамиен словно окаменел. У него явно пропал настрой.

Виснет неловкая пауза, и мне уже не хочется улыбаться.

— Тебе же девятнадцать, так? — уточняет.

— Так.

— И как ты умудрилась…

— Девятнадцать — не девяносто, Дамиен! — резко отталкиваю его и вскакиваю с постели.

Он лежит какое-то время, застыв в одной позе, пытаясь, очевидно, сообразить адекватный ответ, но как только моя рука ложится на дверную ручку, Дамиен в одно мгновение оказывается рядом, хватает за талию, и уже через секунду я возвращена на место. Его руки сжимают меня так крепко, что я не могу дышать:

— Пусти! Задушишь! — шиплю на него.

— Тогда не нервируй меня! — заявляет.

Мы молчим, но эта тишина ни для одного из нас не кажется дискомфортной. Наверное, потому что мы слишком плотно вжаты друг в друга.

Обдумав свои мысли, Дамиен аккуратно разворачивает меня лицом к себе и сообщает своё решение:

— Я не могу сегодня! Это не так просто… — зависает на мгновение и выдыхает, — быть с невинной девушкой! — скалится.

Спустя секунду уточняет с улыбкой:

— Девственницей!

— И что? Это как секс с гуманоидом? У нас физиология другая или анатомия?

Лучший ответ разъярённой мне — это поцелуй в губы, и Дамиен это уже давно понял. Он целует долго, с чувством, так же, как и всегда сладко, но всё же иначе. По особенному. Так, словно во мне вдруг обнаружилась хрупкость, о которой не знали раньше.

— Это большая ответственность — быть первым! — улыбается как пришибленный.

Я бы сказала, что у меня отвисла челюсть от этого заявления, но главный шок был ещё впереди:

— А для меня это будет важно вдвойне: потому что я хочу быть первым и последним!

Глава 42. Роковая запись, или Самый край обрыва

Дамиен

В то утро она пошутила. Шутка, которую не назовёшь неудачной. Шутка, которая открыла мои глаза на фундаментальную проблему.

Ева взбирается на меня верхом, в её глазах азарт, голод, тысячи откровенных намерений. Губы разминают одна другую, язык облизывает верхнюю в таком растянуто-ожидающем действе, что мой пах отзывается болью. Вряд ли она намеренно соблазняет меня, скорее, это неосознанный жест отчаянной девчонки, вдохновлённой витриной в лавке итальянского мороженщика.

— Ты смотришь на меня так, будто сейчас съешь! — признаюсь.

— Кажется, я чувствую себя так, словно вот-вот тебя съем! — соглашается.

— Приятного аппетита!

— Спасибо. Взаимно!

Спустя время добавляет:

— Надеюсь, происходящее не часть продуманной особо изощрённой игры, и ты не метишь добыть простынь после нашего первого секса, чтобы выиграть пари века?

Шутка больно резанула, и я ответил первое, что пришло в голову:

— Ты слишком много читаешь трэшевой литературы, Ева. Не будь такой подозрительной.

— Да? — странно проникает в меня взглядом, будто под кожу лезет.

— Да, — отвечаю, а сам чувствую, как леденеют руки, лежащие на её талии.

Холод от них расползается по телу и доходит до мозга: она не доверяет. Принимает правила игры, пока сам процесс ей интересен. Что будет, когда он иссякнет?

Меня распирает внезапно острое желание скинуть её с себя, но я не решаюсь. Боюсь! С ужасом взвешиваю последствия: Ева не Мелания, ей нельзя говорить, что вздумается — каждый взгляд, вздох, фраза под строжайшим контролем. Абсолютно всё подвергается критическому анализу и проверке на безопасность.

«Ева… — зову мысленно. — Моя Ева, ты моя только потому, что я уже весь и без остатка твой. Так не разрушай же меня!».

В школу мы едем молча, в тишине возникшей утром дистанции. И от этой тишины мне физически больно.

Выйдя из машины, я беру её за руку и замечаю усмешку. Меня бросает в жар, мозг лихорадочно пытается найти ошибку, но никак не может. Из-за чего она такая? Что я сделал не так? Война в детстве? Или вся эта история с Днём Рождения Мел? Так, её уже не исправить. А жить хочется! Жить так сильно хочется! Особенно теперь, когда понял, что это такое — жить.

В коридоре перед дверью в её класс по французскому не выдерживаю: обнимаю, прижимаю к себе покрепче, нахожу губы и целую. А она опять за своё:

— Конспирация? Алиби?

Мне больно и на языке вертится: «Да, Ева. Всё на благо проекта «Ева и её репутация!». Но вместо этого мой рот произносит:

— Просто хотелось поцеловать. Я ведь не увижу тебя час. Целый час…

И не сказал ещё, что едва нашёл силы оторвать свою ладонь от её ладони. Что да, она была совершенно права — я веду себя как сахарный влюблённый придурок, и, что странно, меня ещё не тошнит от самого себя — ценности и приоритеты кардинально поменялись. Развернулись на 180 градусов.

Я слышу голос Мел, и вскоре она появляется в коридоре, Крис рядом.

Мы с Евой разрываем свои объятия, причём одновременно, но она одевает меня взглядом в горький скафандр вины. И я чувствую, глубоко внутри понимаю, что да — виноват. Нельзя было убирать руки. Нельзя.

Урок программирования и дизайна — унылая мутохрень. Уже каждый уважающий себя дурак знает, как пользоваться Фотошопом. Идиотские задания выводят меня из себя, но ещё больше эти тупые дуры, которые записываются в те же классы, что и я, чтобы иметь возможность попросить о помощи.

Я сегодня зол и никому ничего не объясняю. Я сегодня целиком и полностью в себе. Даже Рон не пытается со мной заговорить — знает, что огребёт.

Урок уже почти подходит к концу, когда в класс уверенно входят пятеро полицейских:

— Спокойно ребята, все остаются на своих местах. Мы здесь для того, чтобы каждый из вас был под защитой и в безопасности.

Второй, в очках и с брюхом, ведёт пальцем по листу, прикреплённому к жёсткой папке:

— Дамиен Блэйд и Рон О'Рейли прошу подняться и выйти из класса.

Мы обмениваемся взглядами ещё до того, как встать, и я предупреждаю Рона в любом случае держать рот на замке. Он согласно кивает.

В коридоре нам заламывают руки, прижав лбами к стене, обыскивают, выворачивая карманы и складывая их содержимое в полиэтиленовые пакеты. Как водится, объясняют наши права.

В школе звенит звонок, народ мгновенно заполняет коридоры: вытянутые лица, злорадствующие, перепуганные, нахмуренные, но среди них нет того единственного, которое я жажду увидеть.

Уже садясь в одну из многочисленных полицейских машин, замечаю Криса, Меланию, Эйдана и Лукаса в таком же точно положении, как и мы с Роном. Каждого изолируют в отдельной тачке — поэтому их столько, а точнее — шесть.

Собственно, уже по пути в участок мне ясна общая картина происходящего. Но в таких случаях лучшая стратегия — всё отрицать, даже если следователь убедительно сулит бенефиты чистосердечного признания.

Но в процессе допроса выясняется, что у них есть запись с нашими голосами. И на ней мы обсуждаем угнанные машины.

Сутки в одиночной камере, после неё перекрёстный допрос: Где? Когда? Какие машины? Сколько их было?

И самый главный:

— С какой целью?

— Хотели развлечься.

— Вы понимаете, Блэйд, что нарушали закон? Систематически?

— Да, понимаю. Но вы ведь нашли все машины?

— Нет, не все.

— Мы вернули все, до единой. Оставляли в том же квартале, где брали, в радиусе не больше километра.

— Мы не знаем, какие из пропавших автомобилей были украдены вами. И вы никак не можете доказать, что все найденные — ваши.

— А мы и не должны это доказывать. Это ваша работа, разве не так? Докажите, что пропавшие и не возвращённые связаны с нами.

— Откуда у Вас на счету 47 000 долларов, Блэйд?

— Я закажу для вас выписку из банка. Когда вам удобно её получить?

— Вы не в том положении, чтобы дерзить, Блэйд. Даже если вы крали машины и возвращали их, закон был нарушен. Нанесён непоправимый моральный вред владельцам.

— Дальше я буду говорить только со своим адвокатом! — ставлю точку бесполезной дискуссии.

Мел в узком коридоре, с заведёнными за спину руками.

Ещё сутки в одиночной камере.

Отец, десятый раз протирающий трясущимися руками стёкла очков:

— О чём ты думал, Дамиен? О чём? Какой колледж тебя примет? Куда ты теперь поступишь? На ферму в Мишн? Или в Абботсфорд? Келовну?

Ещё сутки и ещё один разговор: я, Мел, мой отец, её отец.

Итог: пятнадцать тысяч штрафа, социальные работы и испытательный срок. Без криминальной записи в системе, потому что мэр — отцовский одноклассник, и потому что отец Мел — адвокат.

Медленный путь к кульминационной точке, режущий и слепящий глаза свет свободы, дерево во дворе полицейского участка, и Мел, прячущаяся от жары под его кроной и выдыхающая дым сигареты. Она отрывается от ствола, на котором до этого полулежала, обнимает мою талию так, будто у меня провалы в памяти, или последние месяцы мне приснились, и произносит то, что меня уничтожит:

— Что так долго? Почему они тебя не выпустили раньше? Ты понял? Понял, да? Это была запись с её телефона. С ЕЁ, Дамиен! Твоей ЕВЫ!

Глава 43. Limbo

Мне даже не нужен её яд. Мне не нужны её интонации и средства выразительности. Я понял, я всё понял.

Меня только что убили. Одним метким выстрелом в самый центр моего сердца.

— Поедешь ко мне? Останешься на ночь? — до боли знакомый голос Мел пробивается к моему бедному сознанию.

И мы едем. Я не слышу слов, не воспринимаю фраз, не отдаю дань всяким попыткам утешения. Кажется, мой мозг онемел.

(Billie Eilish — Lovely)

Обнаруживаю себя сидящим на кухне. Мел варит кофе, задавая вопросы, на которые нужно давать ответы:

— С сахаром?

— Без.

— С молоком?

— Без.

— Может чай?

— Мне всё равно, Мел! — взрываюсь раздражением. — Мне плевать! Просто сделай что-нибудь, без вопросов, окей? Буду в спальне.

Поднимаюсь наверх, нахожу её комнату, надеясь, что здесь, в привычной обстановке, мне станет легче. Что письменный стол, книжный шкаф, полки на стенах, так хорошо мне знакомые, вернут то чувство безмятежности и понятности каждого прошедшего и грядущего дня, в котором жил раньше. Я смотрю на постель, где столько раз был обласкан и ласкал сам, ищу утешения, лекарств, выдаваемых строго по рецепту и только в таких запущенных случаях, как мой.

Но мне не помогает ничто. Боль всё там же, всё также упорно саднит, пульсируя в висках отсутствием выхода.

Подхожу к окну и, впервые в жизни, наблюдаю вид, открывающийся из него: ухоженный сад фронт-ярда, моя машина, припаркованная на гостевом подъезде, серая мокрая лента дороги, большой соседский дом напротив, выкрашенный гороховой краской, долину залива, его тёмные воды, рассыпанные микроскопические строения Северного Ванкувера и Западного берега, а за ними — горы, покрытые тёмно-зелёными елями, настолько гигантскими, что даже отсюда, из Кокуитлама, хорошо различимыми.

Открытие: я никогда, за всё время ни разу не приближался к этому окну и не любовался VIP-видом. В этой комнате, в этом доме меня всегда интересовали и занимали совсем иные, куда более интересные вещи. И на них я уповаю теперь, зажимая руками развороченную в груди рану.

Мел подходит незаметно, обнимает сзади, ласково поглаживая ладонями, растопырив пальцы, сжимая ими мои мышцы, массируя, как кошка, демонстрируя свой интерес.

— Твой кофе готов, Дам, — сообщает.

Её голос так мягок, что в него хочется обернуться и забыться вечным сном. Но меня что-то удерживает. Нечто, не поддающееся логике и осмыслению. Я — окаменелость, на веки застывший отпечаток того, что ещё вчера казалось прекрасным.

Мел всегда понимала меня, всегда находила правильные слова для моих пертурбаций. Она не раз вправляла на место мои мозги, задавая мирное русло опасному горному потоку.

(Halsey — Sorry)

— Все ошибаются, Дамиен. Хуже всего, конечно, когда это происходит с теми людьми, кому доверял. Но ты переживёшь, ты — Дамиен Блэйд.

— Я Адам Дамиен Блэйд.

— Что?

— Моё первое имя — Адам.

Мне не нужно видеть её лицо, чтобы знать, что на нём. Но оно — наименьшая из всех моих забот в данный момент.

Жду, что она уберёт руки, но, несмотря на боль, сочащуюся из её ладоней, они на месте.

Мне больно, и я хочу, чтобы больно было всем вокруг. Хочу причинять боль. Очень много невыносимой боли:

— Я не люблю тебя, Мел. Никогда не любил. И ненавижу то, как ты произносишь моё имя.

Она замирает, но спустя мгновение прижимается плотнее, пряча лицо между моих лопаток. Я чувствую жар её дыхания — оно бывает таким, только когда она плачет. И сейчас её рыдания бесшумны, она плачет так, как плачут люди, агонизирующие в самой большой своей душевной боли.

Лучше ли мне? Нет, не лучше.

Мы всё так же стоим у окна, мои руки в карманах, её — обнимают мою грудь, сжимая. А по асфальту стелется ленивый дождь. Чёртов извечный Ванкуверский дождь.

Я слышу глубокий дрожащий вдох и вопрос:

— Как мне тебя называть?

Никак.

— Как она тебя называла?

Называла? Мел права, всё в прошлом, но как же, чёрт возьми, больно…

Боль! Боль, боль, боль…

Я знаю, она хочет как лучше, пытается исправить то, что так меня разворотило, но даже не представляет, что ранит ещё сильнее.

Ева… Что ты сделала со мной, Ева?

С нами?

Господи, как же мне это пережить… Как?

Руки не выдерживают заточения в карманах и уже зажимают лицо, пытаясь сдержать эмоции, запихнуть их обратно, хотя мне плевать, мне плевать, мне плевать…

Мел отдирает их от моего лица и, заглядывая в глаза, силится вдохнуть в пустоту жизнь:

— Я не желаю тебе, Дамиен, когда-нибудь узнать, как тяжело и унизительно стоять вот так, как сейчас я стою, ментально на коленях перед человеком, который не пожалел жестокости и выплеснул в лицо то, что было и так известно. Но я всё ещё здесь, и знаешь почему? Потому что это именно то, что делает с нами любовь — подчиняет, делает рабами, безвольными больными существами. И я всегда буду рядом с тобой, чтобы ни случилось, что бы ни произошло, как сильно бы ты не упал, Дамиен. Моё плечо всегда есть, всегда на месте, чтобы ТЫ мог опереться, Дамиен!

Любой мужчина мечтает услышать такие слова от женщины. Они как бальзам, обезболивающий душу.

Только моя проблема в том, что женщина — не та.

Глава 44. Beautiful hell

Её губы, целующие мои, безвкусны, тело бесцветно, ладони, ласкающие мою грудь, плечи, руки, не дарят тепла, она больше не пахнет сексом, женщиной, в которой я хотел бы раствориться. Я не хочу её, но отвечаю на ласки механически, сам спрашивая себя «Зачем?».

Я плаваю в желе, в густом геле безразличия. В нём хорошо, потому что не так больно. Знаю, что делает она, и знаю, что должен делать сам, но руки — ватные, губы — неумелые, будто забыли, как ласкать женщину. Мел расстёгивает мою ширинку, но у меня нет эрекции. Так хорошо знающие меня нежные руки делают то, что должны делать, но жизни нет. И я поднимаю её волосы, наматывая их на руку, и совершаю то, что всегда гнало кровь к тому месту, где она сейчас так нужна — вдыхаю запах на её затылке.

И получаю эпический росчерк в полнейшем поражении. Я инвалид, человек с ограниченными возможностями, с глубоким и необратимым поражением мозга, потому что запах женщины, когда-то бывшей моей, вызывает нечто среднее между приступом удушья и рвотным позывом.

— У тебя стресс, — Мел целует мои скулы. — Всё пройдёт, всё наладится, Дамиен! Мой Да-ми-ен…

Это конец, взрыв сознания, восстание чувств и эмоций: я с силой отталкиваю её и, застёгивая на ходу джинсы, рвусь вон:

— Прости, Мел!

(Florence + The Machine — Big God)

Рёв моего «мустанга» возвращает меня к жизни: я несусь по ночному хайвею вначале в никуда, затем осознаю себя на пути в Мишн. Нахожу отель и заваливаюсь спать, не снимая обуви.

Мне снится сон: мои ступни в реке, её мутные воды окрашены розовым, словно я стою в клубничном молоке, но чем глубже захожу, тем сильнее течение, тем насыщеннее цвет. Я плыву, легко раздвигая воду руками, плыву до тех пор, пока она не становится алой. Алой и спокойной, а в ней я нахожу то, что искал и хотел найти. Я обнимаю её всем телом, оборачиваюсь второй оболочкой, целую в шею, чувствуя, как млеет её тело, как удовольствие растекается по её венам, как чаще отбивает свои удары её сердце. Она поднимет руку, чтобы запустить свои пальцы в мои волосы, и на её запястье я вижу красный цветок. Мгновенно вспоминаю, что она со мной сделала, хочу оттолкнуть, но чем сильнее и отчаяннее это желание, тем плотнее мои объятия, тем сильнее сжимают её сладкое тело мои собственные руки.

Ева откидывает их сама и разворачивается, смотрит своим шоколадом, щекоча каждую мою клетку обиженным, почти ненавидящим взглядом. И она говорит мне кое-что:

— Это не я, Дамиен!

С этой фразой я просыпаюсь, вскидываюсь, повторяя её как полоумный: «Это не она, это не она, это не она!».

Мне плохо. Я медленно, но уверенно слетаю с катушек, не в силах справиться с предательством.

Хотя, предательство ли причина этой чёртовой упорной садистской боли в груди? Этой агонии?

Нет!

Это осознание, что больше к ней не подойду, не прикоснусь, не стану смотреть в её сторону. Мой нос больше никогда не втянет её запах, пальцы не повторят контур губ, бровей, не пройдутся по её шее и ниже к груди, на ладонях не рассыплются мягкие пряди её волос.

У меня забрали единственное, что когда-либо имело значение. Вырвали из груди, оставив зиять пульсирующую пустоту, сводящую с ума болью. Я не хочу боль, хочу её сладкие губы. Хочу приложиться языком к ложбинке между её грудей, и застрять там навечно. Хочу раздвинуть её ноги и сделать то, чего так и не сделал. Хочу быть безумным, неугомонным, отчаянным, хочу гореть и сгорать, но только избавиться от этой выматывающей пустоты.

Меня скручивает в позу эмбриона на грязном полу дешёвого отеля, я на коленях, моё лицо вжато в бёдра, руки накрывают голову, сдавливая её, как орех, стараясь выдавить все до единой мысли. Ведь боль, я знаю, она на самом деле не в груди, она в голове.

Что с ней сделать с этой головой? Оторвать? Позвонить Рону и попросить отцовскую пушку? Один выстрел — и мозги на хрен вынесет. Что ещё? Разогнаться и съехать с моста? Моя тачка не пробьёт тросы, но однозначно будет летать — другие люди погибнут.

Вечером нахожу бар и напиваюсь в хлам. Излишне волосатый, но добрый внутри Гастон помогает мне добраться до отеля.

(Sam Smith — Pray (Official Video) ft. Logic)

Я сплю, а во сне опять вижу реку, но на этот раз карие глаза не дают мне даже приблизиться, гонят, бьют, хлещут, оставляя обжигающие полосы всё там же, всё в той же дыре.

— Дай обнять! — требую у неё.

— Нет! — обжигает.

Пытаюсь догнать, но она быстрее.

— Скажи моё имя!

— Нет!

— Хотя бы раз скажи!

— Нет! — хлещет так, что меня подбрасывает.

И река становится полем, а в поле цветы. Её цветы.

— Иди туда, где твоя вера! — говорит бархатным голосом, ласкающим так, что моя рана пульсирует, сочится горько-сладким сиропом.

— Ева! — прошу её, но она непоколебима.

— Ева!

— Ева! — ору.

И с этим ором просыпаюсь. Но она так и не произнесла те звуки. Их всего несколько, но как много добра они могли бы сделать моей душе.

Холодная вода, струящаяся по моему телу, и живот, втянутый в рёбра. Я трое суток не ел. Трое.

Нужно брать себя в руки, нужно.

Надо выгребать. Как-нибудь.

Нахожу мобильник, прошу в лобби зарядное устройство, и отмороженно жду, пока появятся признаки жизни.

Меня потеряли, скорее всего. Не первый раз, но отца нужно предупредить.

Отца. У меня есть только отец. Мой отец.

Экран загорается и выматывает ожиданием полной загрузки.

Вечность спустя у меня 69 пропущенных вызовов:

5 — от отца.

37 — от Энни.

25 — от Мел.

И 2 от НЕЁ.

9 сообщений:

7 — от Энни.

2 — от Мел.

0 от НЕЁ.

Солнечный свет слепит мои отвыкшие от дней глаза, мимо пролетают здания городов, дома людей, сложные навесные мосты, тротуары улиц. Я еду домой.

Говорят, солнце — это хорошо, а дождь — плохо.

В Ванкувере все хотят солнца, ждут его, и ругают дожди. И я по привычке.

Но на самом деле, мне больше нравится вялый, обложной, надёжный в своей упорности дождь. Нет: я даже люблю его. У нас не бывает ливней, только ленивый, но такой привычный дризлинг, так приятно орошающий лицо, освежающий мысли, одевающий город в блестящую на вечнозелёных листьях и мостовых влажность.

Я вспоминаю детство и все свои «подвиги». Её поступки и мстительные ответы. Она бесила меня, нервировала, выматывала, но никогда не стучала. Ни разу. Ни одного.

Я открываю дверь родного дома, вхожу в холл, вижу озарённое радостью лицо Энни, стекающую с её пальцев на пол воду, нахмуренные брови отца, но не нахожу ЕЁ.

Поднимаюсь по лестнице, на мгновение замираю перед её полуоткрытой дверью: вижу спину в коротком белом топе, чёрные лямки бюстгальтера, собранные в беспорядочный пучок волосы, бёдра, обтянутые домашними шортами, розовые пятки. Она стоит на коленях перед кроватью, раскладывает на ней свои фото.

Замирает — чувствует мой взгляд.

Вздрагивает, встаёт, короткое время медлит и, наконец, оборачивается.

И наши глаза встречаются, чтобы решить всё прямо здесь, сегодня, сейчас.

Бесконечный поток непроизнесённых слов, диалог на уровне мыслей, чувств, и я сам не понимаю как, но вижу, знаю, что она не предавала меня.

Подхожу ближе, однако в глаза смотрю не потому, что ищу ответы на свои вопросы, а потому что не могу оторваться — попал в капкан, увяз как муха в сладко-горьком расплавленном шоколаде.

Обнимаю, и она выдыхает.

Прижимаюсь, трогаю, отпускаю, сжимаю ещё и, наконец, делаю вдох: полной грудью, расправляя каждую складку лёгких, каждую частичку души.

Зарываюсь лицом.

Целую.

Чувствую, дышу, живу.

— Дамиен…

И мои веки опускаются сами собой.

Ева

— Дамиен, это не я отправила запись!

— Я знаю.

— Откуда?

— Просто знаю.

— У всякого знания должны быть основания!

— Я слишком давно с тобой знаком. Достаточно, чтобы верить, что это не ты. Ты никогда не стучала.

И это правда: что бы он ни творил, я никогда не жаловалась, предпочитая точить ножи мести. Как и он. Мы воевали, но по-тихому, не вовлекая других. Это была только наша война, нас двоих и никого больше.

Внезапно чувствую, как его губы касаются моего виска. Не целуют, а просто легонько прижимаются. Затем медленно, не отрываясь, сползают ниже, к щеке.

Мои руки, ладони прижаты к его груди, и я чувствую, как бьётся его сердце — с такой силой, что глухие ускоренные удары, кажется, можно даже услышать.

— Я слышу твоё сердце, — признаюсь.

— Не знаю, что с ним делать, — шепчет в ответ. — Оно такое уже давно.

Глава 45. Как надо

В марте все жаждущие дальнейшего образования ученики получают ответы от колледжей и университетов на поданные заявки. Дамиена хотят везде, меня готов принять в свои объятия только Дуглас колледж, где я умудряюсь выиграть конкурс на курс «3D Modeling, Art and Animation». Вопреки моим ожиданиям Дамиен отказывается получать образование в самом престижном университете Британской Колумбии — UBC и делает свой выбор в пользу Дуглас колледжа, поступив на курс Бизнес-администрирования, потому что в сентябре его ждёт грандиозный план открытия крутого и идейного ресторана, имя которому мы придумали вместе «For you only» (Только для тебя).

— Ты сумасшедший! — комментирую самое глупое из всех его решений.

— Какая разница, где учиться? Всё дело в голове, а не в имени колледжа!

— Поэтому все самые умные головы попадают в UBC?

— Зато так мы сможем хотя бы часть лекций быть вместе! — скалится, заставляя меня хлопать ресницами. — Я же должен присматривать за тобой!

Дэвиду Дамиен врёт по телефону, что его документы приняли только в колледж, повергнув отца в уныние и, подозреваю, пару бокалов виски. Но у Дамиена в голове были заботы поважнее его будущего места учёбы.

Не стану лукавить, утверждая, что понятия не имела, зачем мы едем посередине весны в Уистлер — лучший в стране горнолыжный курорт. Но когда обнаружила вид, открывшийся из нашей спальни на заснеженные сопки гор, тёмно-зелёные хвойные леса, шерстью покрывающие их склоны, едва смогла сдержать по-детски искренний вопль восхищения.

В моей жизни не было слишком много добра, красивых, ярких вещей и событий. Все они, до единого, приходились на эпоху моего глубокого детства, когда был жив отец. Это яркие, как вспышки, воспоминания о семейном отпуске в азиатском сказочно красивом отеле с мраморным полом, статуями и вензелями, совместный поход за нежно-сиреневым велосипедом с перламутровыми кисточками, поездка в Диснейленд.

И вот теперь, вместо отца эти эмоции всепоглощающего счастья, радости, любви ко всему миру мне организовывал не кто-нибудь, а Дамиен. Мой Дамиен.

В номере, размером с квартиру, помимо кровати имелась также ванная комната с мини-бассейном — джакузи, приготовленными для нас ванильными свечами и… маковыми лепестками. Последняя деталь едва не вышибла из меня слезу, тем более что мне было хорошо известно, кто купил свечи и надрал с несчастных маков алых лепестков. Конечно, это была не горничная услужливого отеля, а мой Дамиен, первым делом после нашего приезда задавшийся целью найти ванную.

Он хотел идеальности во всём. Старался, из кожи вон лез, делал всё, что мог, что было доступно ему в ту пору, и делал это для меня.

Конечно, я влюблялась сильнее. Проваливалась в Дамиена и свои чувства к нему всё глубже и глубже, давно минув точку невозврата.

Откупорив бутылку с белым вином, Дамиен вручает мне два изящных бокала со словами:

— Мы всё будем делать, как надо!

— А откуда ты знаешь, как именно надо? — интересуюсь.

— Кино смотрю!

И меня заливает самая лукавая из его улыбок, та, которая с ямочками и прищуром.

Мой первый мужчина действительно знал, как надо. И у меня совсем не было страха, так же, как и абсолютно не возникло боли, когда он известил:

— Всё! Я в тебе. Полностью…

И я, конечно, тут же пощупала нас рукой в том самом месте, где мы впервые соединились, желая лично убедиться, что всё так и есть — моё тело больше не принадлежит к числу непорочных.

То, что, как теперь я знаю, называется прелюдией, длилось у нас несколько часов. Дамиен никуда не торопился, ну а мне — тем более спешить было некуда.

Он приучил меня к себе раньше, за все те ночи и недели, что мы провели в обнимку в одной постели, теперь же приучал к наготе: я знала, каков он на ощупь, на вид, какие движения может совершать и их интенсивность.

Настоящее сексуальное возбуждение, даже желание, нахлынуло одной жаркой волной в тот момент, когда мы отмокали в джакузи, потягивая вино, болтали ни о чём, и Дамиен, словно невзначай, бросил фразу:

— Сегодня я снова, наконец, увижу тебя там и оближу …

Его зелёно-карие глаза пронзительно смотрели в мои из-под полуприкрытых век, изучая реакцию на сказанное, но я чётко видела, что он действительно хочет и собирается делать то, о чём говорит.

— Ни в коем случае! — сообщаю свою позицию. — Обойдёмся без этого! — совершенно серьёзно.

— Посмотрим… — был мне ответ.

В моём первом сексе не просто не было боли, мне посчастливилось войти в тот микроскопический процент женщин, узнавших, что такое оргазм, в свой самый первый раз. И я наивно стала думать, что так бывает у всех, всегда, в любом сексе и с любым партнёром. Как же жестоко я ошибалась! И как поздно поняла, насколько же в реальности мне повезло, что у меня был мой Дамиен, мужчина, который всё и всегда делал «как надо».

Итак, оргазм! Всего их было три. Первый оказался незамеченным мастером, и случился в момент его неловкости: Дамиен увлёкся ласками. Но мой первый полёт вызвали не эти его манипуляции, по крайней мере, не то, что они сделали со мной, а то, что с ним: стоило его пальцу легко скользнуть в меня, как Дамиена накрыло, а меня вместе с ним — видом любимого до одури мужчины, со стоном вцепившегося зубами в подушку и сжимающего себя свободной рукой, чтобы остановить внезапно надвигающееся семяизвержение.

Второй случился в процессе выполнения обещания «облизать». Как там оказалось его лицо, я до сих пор не могу понять, зато очень хорошо помню, как твёрдо решала ни в коем случае этого не допускать.

Третий раз оказался самым ярким и самым длительным, потому что мы уже делали это полноценно, соединившись теми самыми своими местами. Дамиен двигался очень медленно, настолько плавно, что в моём теле расслабилось абсолютно всё, что могло расслабиться. Он не торопился и прислушивался к моему дыханию, которое, скорее всего, выдавало нарастающее чувство приближающейся вспышки. Оно было уже знакомым и по-настоящему желанным, поэтому набирающий темп Дамиен не пугал, а наоборот усиливал ощущения, разгоняя их до тех пор, пока не случилось то, чего он и добивался.

Дамиен всегда достигал поставленных целей. Он был даже, можно сказать, одержим успехом, причём совершенно не важно, чем именно собирался заняться. А наш первый секс оказался для него даже не целью: Дамиен возложил на себя миссию сделать всё «как надо», а надо было, в его понимании, любой ценой сотворить это событие необыкновенным. И он в этом преуспел.

Его ладонь нежно ложится у меня между ног:

— Теперь это только моё, ясно? — улыбается. — Я был здесь первым, и буду оставаться последним. Единственным!

— Окей, — тяну, — но только при том условии, что ваш дровосек не станет заглядывать в другие пещеры!

— Ладно! — смеётся. — Идёт! Мы согласны. С дровосеком!

Eyes Still Corners

Дамиен

Господи…

Что это? Что?

Не думал, что постель может стать церковью. Храмом. Алтарём сердечных жертвоприношений. И я — на коленях. Молюсь своему божеству: её выгнутое тело в моих руках — совершенство. Апогей эстетики, абсолют красоты. Она понятия не имеет, кем является, и что со мной делает, какой властью наделена.

Хочу, чтобы она открыла глаза и заглянула в мои, хочу, чтобы повторяла моё имя… до бесконечности.

Я люблю смотреть на тебя, когда ты спишь, Ева, и делаю это пугающе системно. Чувствую себя в безопасности, потому что в такие моменты ты по-настоящему только моя.

Я ревнивец, Ева. Оказывается, я ревнивец. Безумствующий, но способный себя контролировать, держать в руках. И если бы не страх потерять тебя, ты узнала бы обо мне ужасные вещи, потому что я бы их совершал.

Потому что с тобой я лучше, чем есть на самом деле. Намного лучше.

Я чувствую свою кровь, слышу её мирный ток по венам. Могу дышать лёгкими и могу дышать кожей. Теперь я умею закрывать глаза и качаться на волнах розового моря.

Я влюблён, я, чёрт возьми, влюблён. Без памяти, без путей к отступлению, и мои руки, обнимающие твою талию — самая реальная и самая разумная вещь на свете.

Мне не нужны красотки, игры и развлечения, я питаюсь твоими взглядами, дышу твоими вздохами, живу твоими улыбками.

Друзья, гонки, мечты, интересы, пристрастия — всё померкло, расплавилось под действием исходящего из груди жара.

Дерзкая, непокорная сводная сестрёнка, заноза в заднице, кость в моём горле, я и понятия не имел, ЧТО ты сотворишь со мной, КЕМ для меня станешь, КАК именно возьмёшь надо мной верх!

Можно я уберу волосы с твоего лица? Чтобы ещё раз к ним прикоснуться, тронуть скулы, брови, изгиб губ и всё равно никогда не насытиться. Мой слух силится уловить твоё беззвучное дыхание, поймать его ритм, чтобы дышать так же. Потому что пока ты спишь, я охраняю твой сон, и мне ТАК тебя не хватает!

Сегодня — наша первая ночь. Она первая не только для тебя, Ева, но и для меня тоже, потому что всё, что было до этого — теперь стало ошибкой, самым большим заблуждением.

Мне хочется рассмеяться самому себе в лицо: ты дурак, Дамиен, ты полный кретин! Потому что твоё «настоящее» всё это время было прямо у тебя под носом! Бродило по дому, ездило в школу на автобусе, бросалось колючими взглядами и медленно, но уверенно порабощало тебя. Навсегда. Навеки.

Потому что то, что имеет ТАКУЮ силу, не может не длиться вечно. Потому что то, что расцвело в моей груди алым цветком, не может пройти бесследно.

Я люблю тебя, Ева. Я люблю тебя.

Просто дай мне свою руку, вот так, я буду сжимать её, пока ты спишь, но и когда проснёшься, не выпущу. Никогда не выпущу.

Глава 46. Шутки

Ева

Вы когда-нибудь задумывались о том, насколько же мы, в действительности, зависим от солнца?

В апреле Ванкувер погружается в цветущее благоухание, весь город — один сплошной японский сад. И в этом саду также буйно расцветает, разливаясь ароматами, наше с Дамиеном чувство.

Мы ведём беспорядочную и беспринципную сексуальную жизнь. Беспорядочную, потому что в ней нет и не может быть никакого порядка, а беспринципную потому, что мы любим друг друга где придётся и при каждой возможности: дома, в кровати Дамиена, моей кровати, на кухонном столе, в ванной, в душе, во внутреннем дворе, в его машине, моей машине, в лифте, на крыше небоскрёба, на крыше его машины и даже на ветке цветущей черешни в парке Королевы Виктории. В тот раз мне довелось испытать один из самых своих ярких оргазмов: хоть это и была глубокая лунная ночь, факт возможности быть пойманными на месте преступления превратил меня в дикую, похотливую кошку. А дурманящие своим сладким ароматом розовые цветы, залитые холодным лунным светом, жаркие поцелуи Дамиена, его вначале нежные, затем неудержимо настойчивые движения, бархатный голос, шепчущий в изгибе моей шеи непристойности, останутся в памяти одним из самых ярких воспоминаний самого счастливого года моей жизни.

Он смотрит на меня таким взглядом, каким никто до него не смотрел. Вот Кристиан глядит с интересом, как на пиццу, перед тем как её съесть. А Дамиен не так, нет. Сложно выразить словами все те тени, что мелькают в его глазах, вспышки, блики эмоций. Но чаще его взгляд неподвижен, словно замер в ожидании ответа. И неизменно одно — глубина, которую не измерить, потому что нет в природе линейки со шкалой бесконечности. И вся эта бездонность, закованная в безвольность, сфокусирована на мне, я — центр его Вселенной, я — сила чёрной дыры, затягивающей его все сильнее и сильнее, обещая отправить в иные миры. Я — мощь, сопротивляться которой бесполезно. И всё это в одном только взгляде, в единственном даже самом маленьком миллисекундном столкновении его каре-зелёных глаз с моими. Я и подумать никогда не могла, что во мне может быть спрятана ТАКАЯ сила! Что именно мне суждено стать тем кислородом, который так необходим для его жизни. Я освещаю его путь, я дарю ему счастье!

В конце апреля мои критические дни не наступили в срок. Я не испугалась — ждала. Ждала день, ждала два, ждала неделю. Затем купила тест, но он не выявил никаких перемен, а месячных всё так и не было. Когда, спустя 21 день, они всё-таки заявились, я разрыдалась и поняла, в каком страхе прожила последние три недели.

В свои девятнадцать я не была женщиной, всё ещё оставаясь ребёнком.

Это был урок музыки, репетиция выпускного концерта. Ученики, выстроенные пятью линейками, пели хором «O, Canada, O, Canada!». Не знаю, что именно произошло в моей голове, что за катаклизм здравого смысла, но именно в тот момент мне захотелось выплеснуть свою панику и накопленную за 21 день нервозность на того, кто, как мне тогда казалось, был во всём виноват — несостоявшегося отца, ни сном, ни духом не ведающего о моих приключениях.

Мы с Дамиеном оказались в одном ряду, однако между нами усердно орал слова канадского гимна Рон. Мне показалось, что так сообщить «папочке» новость будет даже забавнее:

— Рон… — дёргаю его за футболку.

— Чего?

— Можешь передать Дамиену кое-что?

— А подождать до конца никак нельзя? — улыбается, а в глазах ирония.

Да, наши так называемые «отношения» стали предметом стёба в компании, главным образом, из-за перемен, произошедших в Дамиене. Он действительно изменился… Расплавился!

— Нет, не могу, это важно и срочно! — настаиваю.

Дело в том, что Дамиен опоздал на репетицию, и мы с ним не виделись с самого утра, с тех пор, как он отвёз меня в школу, а сам укатил в мэрию решать организационные вопросы в отношении своего будущего ресторана.

— Ладно, — сжаливается Рон, демонстративно закатывая глаза, — выкладывай!

— Скажи Дамиену, что я беременна.

Вся весёлость на лице друга моего парня испаряется, мгновенно уступив место шоку и вылезающим из орбит глазам:

— Что?

— Да. Я беременна — передай ему.

Рон долго смотрит, надеясь уловить в моём взгляде несерьёзность, но я умею играть роли, когда нужно.

Он поворачивает голову в сторону Дамиена, так же долго смотрит на друга, затем осторожно зовёт и сообщает новость. Мне плохо видно, но в целом картина ясна: ни единой эмоции, ни малейшего признака переживаний. Лицо моего бойфренда — непроницаемая маска. На меня даже не взглянул ни разу.

Мы спокойно выходим с урока музыки, Дамиен как ни в чём не бывало прощается с друзьями, как обычно забирает из шкафчика мой рюкзак.

Идём к парковке в полнейшем молчании.

Он заводит Мустанг и трогается с места, взглянув на меня только один раз, и в этом взгляде я успеваю уловить жёсткость. Я жду, что его прорвёт, наконец, но в машине тихо как в гробу. Просто смотрит на дорогу, просто ведёт машину.

И теперь уже дёргаться начинаю я — он поверил, и не знает как себя вести. Ребёнок для него — шок. Он его не хочет, так же как и я, разумеется: мы оба слишком молоды, чтобы закапывать себя в пелёнках. Но Дамиен не знает, чего хочу я, и для него самое тяжёлое — завести со мной речь об аборте.

Только в машине до меня доходит вся глупость моей выходки. Я разочарована его реакцией, и хотя она, в сущности, на пустом месте, я вижу его лицо с выражением восставшего мертвеца, чувствую ледяной холод между нами и испытываю самую настоящую, нешуточную боль. Наша так называемая «любовь» не выдержала проверки самой тривиальной вещью — ранней беременностью. Хотя в девятнадцать, какая же она ранняя? Моя мать родила меня в девятнадцать.

Мы входим в дом, Дамиен бросает наши рюкзаки на пол рядом с диваном и шествует прямиком к холодильнику: стресс нужно заесть, а ещё лучше запить.

Пока поднимаюсь по лестнице, сражаюсь со слезами, говорю им, что ещё не время, это не та жизненная ситуация, когда стоит пачкать моё лицо. Решаю переодеться и поехать в свою студию. Едва дверь моей комнаты захлопывается, как её открывают снова, и я сразу же жалею, что не заперлась.

— Ева…

Дамиен выглядит ещё более серьёзным, чем был. Но жёсткости во взгляде больше нет. Я не знаю, что именно он пережил, пока мы ехали в полнейшей тишине, но точно нечто судьбоносное. Осталось выяснить, что.

— Что ты там делал? Внизу? — я не знаю, зачем задаю этот вопрос. Наверное, чтобы напасть первой.

— Воды выпил, — его голос мягок, и я восхищена тем, как профессионально он держит себя в руках.

Дальше происходит то, чего я не ожидаю: Дамиен берёт меня за руку, подводит к кровати, садится сам и усаживает меня рядом. Не выпуская моей руки, сжимая её ещё сильнее, задаёт свой вопрос:

— Что ты сказала Рону на музыке и попросила передать мне?

— Что я беременна.

Его рука перемещается на мой живот, я чувствую её тепло, даже жар, но не только — в этой ладони есть энергия. Мощная сила, которую очень хочется назвать жизненной.

Я поднимаю глаза и вижу мягкость. Бесконечную, засасывающую в свою воронку нежность. Её так много, как никогда ещё не было.

— Это правда? — спрашивает.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не могу выдавить ни слова. Моей глупой башке становится очевидной вся масштабность последствий моей неудачной шутки.

— Нет… Я пошутила.

Его лицо меняется, мягкость и нежность исчезают, уступая место холодности.

Слёзы всё-таки хлынули. Вначале размыли серьёзное лицо Дамиена, затем потекли по щекам.

— У меня была задержка почти три недели, но сегодня всё случилось. До того, как я сказала про беременность, — докладываю, всхлипывая.

Дамиен кивает и переводит взгляд на свою руку, всё ещё прижатую к моему животу. И только теперь я замечаю, как именно она прижата — плотно, пальцы растопырены так, словно хотят защитить, спрятать. Моё сердце сжимается, когда до мозга доходит, какое именно решение он принял в машине.

— Тебе нужно было сказать мне о задержке, Ева. Ждали бы новостей вместе.

Я снова всхлипываю, а Дамиен обнимает меня, обеими руками прижимая к себе:

— Такими вещами не шутят, Ева.

— Как ты мог поверить, если всегда предохраняешься?

— Презервативы не дают полной защиты, в жизни возможно всякое. И я не поверил.

— Нет?

— Нет.

— Почему?

— Правду ты бы совсем иначе рассказала.

Моя глупость безгранична.

— Ты поэтому так разозлился? Что я шучу на такую тему?

— Именно поэтому.

Он прижимает меня ещё крепче:

— Но зная твою взбалмошную натуру, пока мы ехали в машине, я допустил с 5 % вероятностью, что это могло бы быть правдой. И знаешь, что случилось?

— Что?

— Где-то посреди дороги я вдруг увидел спальню, свой матрас и нашего сына, заползающего к нам утром. Он метил ровно в середину, чтобы лечь между нами, и ты возмущалась, что тебе не дают спать, — усмехается. — А я подумал, что нужно завести ещё детей, чтобы они лезли по утрам друг к дружке, а не к нам. Потому что ты любишь утренний секс! — добавляет улыбающийся и довольный собой.

— Почему сын? Это могла бы быть и девочка! — я уже почти успокоилась и рассуждаю о своей никогда не существовавшей беременности.

— Нет, я точно знаю, что первым у меня родится сын, — заключает.

И я вздыхаю.

— Мы должны рассказать родителям «о нас», — в тот вечер Дамиен впервые озвучил давно стоящий вопрос.

— Ещё рано.

— Нет, пора. Мы многое поняли в последние месяцы. Изменились оба. Выросли каждый по отдельности и вместе.

Шестое чувство — оно есть. Иначе, как и чем объяснить панический страх перед родителями? Боязнь того, что они узнают, и весь этот выстроенный замок счастья растает как сон? Они вмешаются или вклинят меж ещё слишком свежих кирпичей свои нравоучения, предупреждения, предосторожности, и наше строение развалится, не выдержав напора?

Одни и те же мысли почти ежедневно бороздят моё сознание, апеллируя тем, что вечно скрывать нашу с Дамиеном романтику не удастся в любом случае, так какая же разница, когда во всем сознаться? Раскрыться?

«Чем позже, тем лучше» — таинственно вещает мое шестое чувство. И я ему доверяю.

Глава 47. Откровения

Парк «Бёрнабийская гора» стал нашим излюбленным местом для бесед: лежишь себе на зелёной травке и смотришь на голубое весеннее небо, на простирающиеся вдали заливы или полотно раскинувшегося вдоль горизонта даунтауна Ванкувера, даже Львиный мост виден и, конечно же, снежные сопки горной гряды на севере. Но самое замечательное в эти счастливые мгновения — мы, всё глубже и лучше познающие друг друга:

— У тебя есть мечта?

— Да! А у тебя?

— Сложно сказать. Я так много всего хочу, что не уверена, можно ли эти желания назвать мечтами. Их слишком много! А ты?

— У меня есть одна вполне конкретная.

— Какая?

— Я хочу каждый день возвращаться в свой собственный большой и уютный дом и всегда находить в нём тебя! А позже — тебя и наших детей. Пятерых!

— Пятерых?! — поднимаюсь на локте.

— Ну, можно четыре, если пять слишком много для тебя, — хитро щурится. — Но не меньше четырёх!

— Если ты рассчитываешь на меня…

Толкаю его кулаком в бок, но договорить не успеваю: Дамиен резко опрокидывает меня на спину и, нависнув, с чувством прижимает мои бёдра к земле:

— Ты и только ты родишь моих детей, понятно? — шепчет в губы. — Всех четверых… или пятерых!

— Вот же ты самоуверенный! — смеюсь, стараясь его спихнуть.

Но Дамиену не до шуток — он упрям и непоколебим, потому что в нём давно уже созрело нечто важное. И он пытается об этом сказать:

— Впервые я это понял ещё с записью в твоём телефоне… когда хотел удавиться от боли. Разогнаться на максимальной скорости и вылететь с моста, так, чтобы ни единого шанса, Ева! Так больно мне было… А потом, когда остыл, просто понял, что это не ты, это не могла быть ты. Но знаешь, что главное?

— Что?

— У меня не было доказательств, никто не раскрывал мои глаза на происходящее, я просто понял, что это не ты! И что я… теперь уязвим. Что у меня появилось место, в которое можно бить. И убить, если правильно приложить силу.

Он говорит серьёзные вещи, но способна ли я понять его?

— И окончательно я всё понял в нашу самую первую ночь: «Нет никаких сомнений, это оно! То самое!»

— О чём ты?

— О человеке, с которым хочешь провести всю свою жизнь.

От чрезмерной серьёзности на его лице и в тоне, мне хочется смеяться:

— Дамиен, я никогда на это не пойду! — дразню его.

— Почему? — и в голосе ни нотки сомнения в собственных ожиданиях на мой счёт. — Я построю огромный дом у реки Фрайзера! Уже и участок присмотрел, — признаётся.

— Ты же будешь изменять! Это как пить дать! У тебя морда изменника!

— Всё в твоих руках, женщина! Если будешь держать меня сытым и не станешь страдать мигренями, мне нечего будет искать на стороне! Но при любом раскладе, ты будешь моей женой! И если изменишь мне, я убью обоих: и тебя, и недоумка! — скалится.

— Ладно, допустим, — соглашаюсь. — Но скажи, как я могу доверять человеку, полжизни ненавидевшему меня?

— А может, ты просто видишь только то, что хочешь видеть?

— Почему же? Взять хотя бы физкультуру в школе, ты же постоянно метил в меня мячом! И все ржали!

— Ева, я никогда в тебя не метил! Ну, может, и было пару раз, но максимум в ноги и вполсилы. Тебе прилетало не только от меня, так же как и от меня не только тебе — это была игра, а в ней равные условия для всех. Но только ты видела во всём подвох, если не заговор! И ты слепая ещё.

— Что?

— Любая другая на твоём месте поняла бы всё ещё в аэропорту, но ты упорно ничего не замечала: ни взгляды, ни поступки, ни слова. А я уже в аэропорту дышать не мог, глядя на тебя. Дома почти не жил, потому что твой взгляд выворачивал наизнанку, и я реально боялся ввалиться ночью в твою комнату и зацеловать тебя до беспамятства. Хотя бы целовать!

— Почему же ты не позвал на свидание, как собирался тогда, в кафе?

— Я думал, ты не терпишь меня. По крайней мере, именно это и было написано на твоём лице 24 часа в сутки!

— Тогда ты тоже слепой! — сообщаю.

Дамиен подвисает в недоумении, и я добавляю:

— У меня тоже всё началось в аэропорту. Вот! — легонько касаюсь его носа пальцем.

Дамиен смотрит некоторое время в мои глаза:

— Мы оба — идиоты! — констатирует.

— Похоже на то, — соглашаюсь.

Мы обсуждаем всё: от мелочей до очень важных вещей. Иногда то, что видели вокруг, могло вызвать серьёзные дебаты и ещё более серьёзные вопросы друг другу:

— Ты когда-нибудь пробовал наркотики?

— Ну, если не считать травку, то — нет. И не собираюсь. Жизнь слишком важная штука, чтобы тупо слить её на кайф. И потом, сама жизнь — это самый крутой кайф! Секс, например. Минет! Любимая девушка на твоей груди, — улыбается. — Классные тачки! Яхта с парусником, а ты у руля! Большой и уютный дом с бассейном, а во дворе твои дети и две собаки, а ты стоишь после продуктивного рабочего дня и вяло покуриваешь сигару или ту же травку, чтобы расслабиться.

Я бы если б даже не хотела улыбаться, не смогла бы себя остановить: нарисованные Дамиеном картины удовольствий, которые возможны в самой что ни на есть обычной жизни, вызывают у меня приступ эйфории и состояние полёта в розовых облаках безмятежности.

— А ты пробовала, конечно же?

— Да, я пробовала.

— И как?

— Честно говоря, никак. Не оценила всей масштабности эффекта, и, сопоставляя его с рисками, пришла примерно к тому же выводу, что и ты. Хоть и не пробовала секс и минет! — шучу.

Мы смеёмся.

— Ну, секс ты уже пробовала и альтернативу минета тоже. Так что можешь теперь смело сравнивать!

— Секс круче. И минет в твоём исполнении тоже. Но секс — круче всего!

И мы целуемся. Долго. Протяжно. Не торопясь, потому что впереди у нас вся жизнь, и в этот момент мы оба стремимся во всей прекрасной полноте насладиться одним из самых неповторимых удовольствий — поцелуем с любимым.

— Что именно ты пробовала? — снова поднимает тему Дамиен уже после того, как страсти улеглись.

— Всё.

— Ого! — он удивлён.

— Я пробую всё, что предлагает мне жизнь, и никогда не руководствуюсь чужим мнением. Жизнь слишком важная штука, чтобы доверить свой выбор не своим доводам!

— Достаточно опасная позиция.

— Зато честная. И теперь, когда я знаю, что это, понимаю, что мне оно не нужно.

— А что тебе нужно? — напрашивается.

— Ты нужен. Ты и только ты. И всё то, что ты сможешь мне предложить. И что не сможешь тоже! — улыбаюсь.

Мы смотрим друг другу в глаза, и это один из тех моментов, когда волна эмоций переворачивает тебя настолько яростно, что кажется, будто необъятный мир вполне «объятен», стоит лишь прижаться покрепче к любимым губам:

— Я люблю тебя! — в его тоне уверенность, надежда на всё лучшее, что у нас может быть, и преданность.

— И я люблю тебя! — отвечает моя искренняя нежность.

Глава 48. Ревность

Дамиен лежит на моей подушке и смотрит в глаза. Я вижу каждую микроскопическую деталь в рисунке зелёных радужек, так умело выдающих себя за карие. Его губы улыбаются одной из тех невесомых улыбок, которые рождаются сами по себе, не спрашивая разрешения, когда видишь нечто дорогое сердцу, близкое, родное.

Я хочу их потрогать и трогаю, мягко, неспешно обвожу контур большим пальцем: мои губы! Мои зелёные радужки! Мой Дамиен! Только мой и ничей больше!

— Поцелуй! — просит шёпотом.

Лихорадочно сглатываю, потому что накатившая нежность вкупе с отчаянной радостью обладания чем-то настолько уникальным, как ответно влюблённый взгляд, грозят задушить меня счастьем.

Моё лицо медленно приближается к его лицу, губы нетерпеливо приоткрываются, и я отчётливо слышу и вижу, как нервно сглатывает Дамиен.

Он целует меня, не я его. Он ласкает мои губы и язык своими с таким напором, словно делает это в последний раз в жизни. Мне нравится не отвечать ему, нравится позволять любить себя так сильно, как любит он, нравится поддразнивать фальшивым отсутствием интереса, и чем усерднее я играю эту роль — тем неудержимее его ласки, тем безрассуднее поцелуи.

Но он знает. Он всё знает и поэтому хрипло, словно удушаемый собственными кипящими порывами, говорит мне именно то, что я хочу услышать:

— Ты будешь всегда моей, я больше никогда тебя не отпущу! Никуда и ни с кем! Ты моя! Слышишь? Ты только моя, а я только твой!

— Мне никогда ещё не было так хорошо. Никогда! — признаюсь.

— Можешь не верить, но мне тоже!

— Почему не верить?

— Я знаю, что у тебя на уме…

Дамиен видит меня насквозь, и иногда даже может читать мысли. Приподнимаюсь, чтобы показать ему свои поднятые в изумлении брови, он отвечает:

— Ревность!

И это самый подходящий момент, чтобы задать так давно мучающий меня вопрос.

— Дамиен, я же у тебя не первая, так ведь?

Молчит. Спустя время:

— Не первая… — а в голосе подозрительность.

— Расскажи о своих «любовях»!

— Не было их…

— Ну, ты же спал с девушками!

— Было такое…

Щипаю его руку. Больно.

Он смеётся:

— Ева, если парень в девятнадцать девственник, он либо недоумок, либо конкретно с рожей не повезло! Ты бы первая спросила: «Что с тобой не так, Дамиен?» Разве нет?

Разве да. Он прав, конечно, но все эти… бывшие отношения!

— Я люблю только тебя! — целует кожу за ухом, само ухо, крадётся по щеке к губам.

— Расскажи про свой первый секс! — требую.

— Прекращай!

— Я хочу знать! Как её звали? — разворачиваюсь к нему лицом.

— Не скажу! — хитро щурится.

— Имя! Я требую имя этой сучки!

Дамиен меняется в лице:

— Это было совсем не так, как ты думаешь.

— А как я думаю?

— Фантазируешь себе разврат какой-нибудь, наверняка! — улыбается.

Целую его ямочку на левой щеке:

— Расскажи тогда, как это было, чтобы я не фантазировала!

Он усмехается:

— Да уж, мне не отвертеться, я уже понял!

Долго целует мой лоб, словно настраивается:

— Это была Молли, помнишь её?

— Чёрт! — взрываюсь. — Так я и знала! — ударяю его кулаком в бедро.

— А! Больно! — возмущается, смеясь.

— Ты же врёшь, так ведь? — заражаюсь его смехом.

— Вру, конечно. Мою первую девушку ты не знала. Мы пересеклись однажды на вечеринке уже после того, как ты уехала. Просто дружили, общались. Ездили на озёра в компании многих других. Она была старше меня, но не намного — на год всего. Я не выделял её, и не знаю, были ли у неё ко мне какие-нибудь чувства.

— Всё? — спрашиваю. — Конец истории?

— Нет, не конец. Однажды я увидел её сидящей на полу в школе. Около локеров. Она была жутко бледной, выглядела ужасно подавленной. Я отвёл её в кафетерий, хотя это было не в моих привычках о ком-то заботиться, ну ты помнишь…

Снова улыбается.

— И она повеселела, ей как будто стало легче. Помню, я что-то купил ей из еды, потому что она выглядела тощей, но она пила только воду. Потом сказала, что от еды её тошнит.

— Беременная что ли?

— Подожди! Не перебивай, ладно? И сейчас вот давай без стёба, это важно для меня, окей?

— Хорошо.

Я чувствую его напряжение. И ревную. Уже жутко ревную.

— В тот день она ничего мне не сказала, но позже я стал искать её глазами по школе. Знаешь, что-то внутри болело, тянуло, беспокоилось. Мне казалось, я должен действовать, как если бы от моего шага зависела чья-то жизнь. Нафантазировал себе едва ли не рыцарскую миссию. Глупо так… я жил в сказке, а жизнь — слишком тривиальная штука. И совсем не романтичная.

Moonshine Oscar and The Wolf

Он умолкает на некоторое время, затем совсем другим тоном, мрачным, подавленным, продолжает:

— Она не ходила в школу, я стал искать её в других местах: на гонках, вечеринках, на общих вылазках в клубы — её нигде не было. Пришлось выяснить адрес у подружек и пойти прямиком к ней домой. Я чувствовал, что должен, с ней происходит что-то нехорошее.

Вздыхает.

— Чувствовал не зря: у неё оказалась саркома яичника. В четырнадцать лет. Меня угораздило сблизиться с ней как раз в тот момент, когда её готовили к лечению в госпитале, но она сказала, что это будет бесполезной тратой времени, потому что опухоль разошлась по всему её телу.

Я молчу, потому что у меня шок.

— А дальше?

— А дальше мы общались. Чаще, чем до этого. Говорили обо всём: о жизни, о гонках, о несправедливости, о школе, о боли и болезнях, о мальчиках и девочках.

Спустя довольно длительную паузу добавляет:

— Однажды она сказала, что больше всего жалеет о том, что никогда не узнает, как это — быть с мужчиной. Само собой, я воспринял это как призыв к действию. Она была достаточно привлекательной, даже красивой, если рассуждать именно с этой точки зрения, чего я раньше не делал. В общем, всё случилось спустя неделю — ситуация была одной из тех, когда слишком долго раздумывать равносильно провалу.

Теперь мы долго молчим. Вероятно, он ждёт моей реакции на своё признание, а может и не ждёт вовсе: я давно уже чувствую, что общение между нами как с самим собой — в любой момент можно замолчать, не нарушив при этом комфорта. И можно говорить то, что на душе, о том, что болит, или так и не выболело до конца.

Дамиен… Мне бесконечно жаль его в эту минуту, но думаю я о том, как многого в нём не видела, когда мы были детьми. Какой ранимой и отзывчивой душой он обладал, на самом деле. Характером, который проявляет себя не в мелочах, а в те моменты, когда не до игр и глупостей.

— Тебе понравилось? — наверное, это важный вопрос.

— Не думаю, что можно вести об этом речь. Секс — не гамбургер, его нельзя просто сделать и пойти дальше. У меня была непростая задача, очень сложная: я обязан был сделать всё так, чтобы у неё сохранилось правильное воспоминание об этом. Пусть и недолгое.

— Получилось?

— Точно ответить на этот вопрос, наверное, смогла бы только она. Но, я думаю, что да.

Не будь эта тема так болезненна для него, он, скорее всего, сейчас улыбался бы своим обыкновенным прищуром.

— Что заставляет тебя так думать?

Он тянет с ответом.

— Дамиен!

— Глаза её, наверное. И просьбы это повторить. И мы повторили в тот день, когда ей исполнилось пятнадцать. И вот тогда мне действительно НЕ понравилось.

— Почему?

— Потому что это уже была умирающая девочка. Её худобу я даже описать не смогу — слов таких нет.

— Дамиен… — у меня ком в горле. — Я представляю, каково тебе было!

— Да… Сейчас я и сам не понимаю, как смог это сделать. Особенно теперь, когда знаю, КАК всё должно быть.

Он прижимает меня крепче к себе. Обхватывает обеими руками, укладывая подбородок на мою макушку.

— Я тебя никому и ничему не отдам… Никогда! Слышишь?

— Угу, — киваю головой, проглатывая слёзы.

Я не ревную.

— Ты из-за неё так долго ни с кем не встречался? — выдаю внезапную догадку.

— Нет, не из-за неё. И я встречался. Просто не относился к этому серьёзно.

— Почему?

Дамиен молчит. Проходит время, достаточное, чтобы забыть вопрос, и вдруг я чувствую нежное касание его пальцев на сгибе моей руки: он ведёт долгую линию к плечу и шёпотом сообщает у самого моего уха:

— Я всегда ждал тебя…

Без тени иронии, без намёка на насмешку.

Глава 49. Опиум всегда с тобой

Мы пометили один другого. Да, дошло и до этого. Смешно вспоминать, больно думать.

Наш взаимный росчерк на телах друг друга принял образ красного цветка, и уж не знаю, случайно ли, нет, но им оказался мак.

Сей определённо детский, но одновременно взрослый акт не был спланированным мероприятием: всё вышло спонтанно, как собственно, и происходит большая часть людских безумств.

Июль, жара, лето и День Рождения Рона. Разумеется, именины таких персонажей не отмечаются за столом в окружении дражайших сердцу родственников и близких друзей, не жарятся сосиски на заднем дворе, не надуваются шары и не развешиваются транспаранты.

Дамиен и друзья подарили Рону ночь на яхте. Самая оторванная вечеринка, где больше сотни обкуренных, пьяных героев, вчерашних школьников, ныне юридически взрослых и свободных от надзора людей отмечали девятнадцатилетие своего друга (или не друга, а так пару раз в одной компании пересекались, или: «А! Это тот чувак, который с Блэйдом!») и пробовали на вкус свободу.

В тот вечер святым не был никто: даже те, кто до этого момента никогда не пробовал спиртного, без раздумий бросились в котёл общей истерии. И мы с Дамиеном тоже: танцевали, шутили, пили, обнимались, снова пили, танцевали, шутили и целовались, пока не наступило утро.

А дома, лёжа в постели, уставшие, вымотанные, частично протрезвевшие, но, всё же, не до конца, почти синхронно врезались в идею:

— У тебя есть фантазии? — спрашивает.

— Эротические? — смеюсь, целуя его подбородок.

— Даааа… — тянет, зарываясь носом в моей груди.

— Если я скажу «нет», ты повесишь на меня ярлык «скучно», а если скажу «да»… не знаю, чем это может закончиться! — мурлычу.

— Ты знаешь, чем… сладкая моя, ты всегда знаешь…

Дамиен размяк, отпустил себя, отправил парусник своих желаний в свободное плавание, запретив сценаристу любые препятствия.

Его поцелуи — ткань, одевающая моё нагое тело. Но любимое его место, самое загадочное из всех — точка посередине моей груди. Она доступна ему почти всегда, не важно, в белье я или нет.

— Ты расскажешь мне свои фантазии? — шепчет всё в то же поработившее его место. — Расскажешь, когда захочешь, чтобы я их исполнил, — поднимается выше, чтобы видеть мои глаза.

Только теперь я замечаю, вернее, чувствую его большой палец, поглаживающий цветок на моём запястье.

— Если бы здесь был такой же, — нежно проводит линию между моих грудей, — ты бы исполнила мои!

Я смеюсь в голос, но он ждёт. Улыбается и ждёт.

Татуировка? Легко!

— Только если ты выбьешь себе такой же рисунок! И на том же месте! — провоцирую.

Его глаза сужаются, и мой, хоть и не совсем трезвый мозг читает мелькающие в них мысли: «не мужественно», «не подходящее место», «в раздевалке /на пляже либо оборжут, либо припишут голубизну».

Возможно, если бы в венах Дамиена в тот день не было столь впечатляющей концентрации спирта, он бы прислушался к голосу разума. Но, как известно, всякое событие имеет свою точку во временной ленте, чтобы произойти, и в те дни в наших жизненных путях наступил именно такой момент:

— Идёт, — заявляет совершенно серьёзно. — Поехали?

— Поехали! — соглашаюсь, не веря в происходящее.

Rosie Carney — Awake Me

И всё то время, пока такси везёт нас в место, где случаются такие важные для влюблённых события, Дамиен щурится воспалёнными после пьяной ночи глазами, но подставляет своё лицо полуденному солнцу. И его рука все тридцать семь минут пути сжимает мою.

В полумраке тату-салона проблески разума вынуждают пойти на хитрость:

— Ты первый, Дамиен!

Его взгляд — тёплая спокойная заводь на краю бушующего океана.

— Хорошо, Ева.

И он, ни секунды не сомневаясь, стягивает свою футболку, помещает её на спинку кресла и укладывается сверху сам.

Да, он как-то говорил, что не терпит, когда к нему прикасаются предметы, имевшие контакт с другими людьми. И я тогда спросила его, распространяется ли это правило на девушек, на что получила взгляд из серии «режуще-колющие предметы» и ответ «На тебя — да».

Теперь он подставляет грудь под лампу и иглы, чтобы сделать что? Татуировку? Нет. Это не просто рисунок на теле.

— Куда? — интересуется мастер.

Дамиен проводит линию в том самом месте.

— Парень, здесь надо брить.

— Брей.

И я не верю своим глазам, сомневаюсь в реальности происходящего, но дешёвая бритва снимает волосы с груди самого брутального мужчины, каких я встречала в своей жизни. Я жду, упорно жду, когда же наступит тот момент, который просто обязан случиться: Дамиен встанет и скажет, что «пошутили и хватит».

Но он не встаёт. Больше того: на вопрос «Что набивать?», разворачивает моё запястье:

— Это.

Татуировщик, разрисованный ужасами человеческого воображения, долго смотрит на мой кроткий алый мак, противоречие страсти и невинности, затем на меня. От его взгляда, воткнувшегося в мои наивные глаза, мне делается жарко.

— Хотел бы и я опьянеть настолько… — признаётся.

Несмотря на туман в сознании, смысл сказанного доходит мгновенно, и мы с Дамиеном тут же находим друг друга. И в его зелёно-карих радужках можно прочесть поэму, оду легендарному чувству человечества — Любви.

Если во мне и оставались какие-нибудь ошмётки сомнений, пыль и труха, в тот день их сдуло бесследно. И навсегда.

Глава 50. Счастье

В начале августа Дамиен, как и собирался, уехал в своё грандиозное, тщательно спланированное и буквально по минутам расписанное путешествие по Италии. Так вышло, что он прихватил и меня.

Италия открылась для нас обоих совершенно иным миром, сказкой, способной воплотиться на нашей бренной земле. То, что увидели мои глаза, не было похоже ни на Ванкувер, ни на Брисбен, последним же ограничивалось мое субъективное восприятие Австралии целиком. Весь мой австралийский континент умещался в пути от дома Агаты до школы и обратно, набережной, тёплых пляжах, кинотеатре, молле и парочке закусочных. Диаметр моего Ванкуверского кругозора был куда шире, главным образом, благодаря Дамиену. Но ни Австралия, ни Канада не могли сравниться с Европой!

Колыбель Римской цивилизации давила и сокрушала своей красотой, историей, античностью, устало и безмятежно глядящей на нас каждым своим вензелем, статуей, фрагментом лепнины или обычным номером дома, выгравированным или тщательно нарисованным на залитой глазурью плитке. И на каждой свой уникальный рисунок, отсыл к прошлому и роду занятий семьи.

Мы путешествовали, открывали мир вместе и любили друг друга. Романтика и Италия — очень подходящая пара.

Рим, Флоренция, Пиза, Венеция и Верона, города — наскальные деревушки в знаменитой пятёрке Чинкветерре, Портофино, Портовенере, Специя и Милан поглотили нас на целый месяц.

Самым важным пунктом нашего плана было посещение фестиваля мороженого, ежегодно проходящего в крупнейших городах Италии. Дамиен задался целью попасть на его флорентийскую версию, где, согласно найденной им в сети информации, умели готовить самое вкусное мороженое в мире.

Что ж, это оказалось абсолютной правдой — то было не мороженое, то была пища Богов! И к одному из них Дамиен, как и задумывал, записался на обучающий курс.

Мы сняли милую квартиру на востоке Флоренции, в тихом античном доме, украшенном каменными головами героев римской мифологии. На крошечной кухоньке по утрам варили в итальянской турке кофе, справляясь через раз, и с высоты пятого этажа, сидя на не менее крошечном балкончике, пили его из малюсеньких чашек, любуясь флорентийским пейзажем — красными крышами домов, их старинными отделанными в готическом стиле стенами, виднеющимся вдали куполом собора Дуомо.

Хозяйкой квартиры, снятой по объявлению в газете, оказалась вовсе не итальянка, а добрая и приветливая полька по имени Маричика, прожившая в Италии уже больше 25 лет. По утрам она приносила нам свежие сливки для кофе и сдобные булочки собственного приготовления. Маричика, уверенно говорящая по-английски, рассказывала об уголках Флоренции, неизвестных туристам, в которые нам непременно стоило заглянуть. А ещё она призналась мне однажды, застав одну дома, что «более красивой и ладной пары», чем мы с Дамиеном, в её «гнёздышке ещё не было».

— Парня этого не упускай! — завила она мне, сощурив свои добрые морщинистые глаза. — Таких мало Земля ро́дит!

Пока редкостный мужчина изучал секреты изготовления знаменитого флорентийского мороженого, моя камера снимала узкие улочки города, славящегося архитектурой эпохи возрождения, чудесные булочные и кафе, набережную реки Арно со всеми её знаменитыми мостами.

Остаток дня мы бродили по старинным улицам, всякий раз ужиная в новом ресторане согласно составленному ещё дома списку. Дамиен имел чёткий план, и мы старались его придерживаться, но чаще терялись в объятиях друг друга, задерживаясь у какого-нибудь крошечного фонтана, спрятанного во внутреннем дворе-колодце жилых домов, снаружи похожих на музеи.

Домой добирались с отваливающимися от усталости и боли пятками, однако, это не мешало нам заниматься тем, чем обычно занимаются все девятнадцатилетние влюблённые пары: утро начиналось тем же, чем заканчивался вечер — любовью.

The Weeknd — Call Out My Name

Я ору «Господи, Дамиен!» во всю глотку, когда врезаюсь в свой пузырь блаженства. И едва его содержимое успевает с меня стечь, рядом разрываются новые, и я снова ору «Господи, Дамиен!».

Виновник всего этого безобразия улыбается, хотя я знаю, он пытается сдержаться, но страшно подумать, насколько по-идиотски я выгляжу в такие моменты.

Иногда просит:

— Не зови его! Иначе он зачастит за нами подглядывать!

Но каждый раз, как бы я не старалась, из меня снова вылетает моё «Господи!», и Дамиен снова смеётся:

— Ты точно извращенка! Тебя заводят зрители?

Кто бы мог подумать, что я… Я! Окажусь способна на такие мозговыворачивающие, бурные, серийные оргазмы?

Дамиен медленно касается губами моих самых интимных участков, и я слышу протяжное:

— Уммм…

Сыграть такое невозможно. Нереально.

— Уммм, — проводит языком. — Это самое нежное, что я встречал в природе… Что ты делаешь с волосами? — внезапный вопрос.

— Депилирую! — не могу сдержать смешок. — А что, ОНА разве этого не делала?

— Кто? — выныривает, сокрушая мою ревность своим пришибленным видом.

С каждой секундой его взгляд трезвеет, пока нахмуренные брови не расползаются в раздражении. Дамиен подтягивается ближе к моему лицу:

— Знаешь, я слышал, что в постели нет места для бывших!

Я фыркаю.

— Согласен, у нас не совсем справедливая ситуация. Но и ты согласись: ей здесь не место. Она нам не нужна, ни тебе, ни, тем более, мне. И знаешь, что ещё?

— Что?

— Мелания была моей девушкой, и у нас было серьёзно, но с тобой мы создадим нечто гораздо большее! Намного красивее и прочнее, то, что строят раз и навсегда. То, что нельзя разрушить ни легко, ни сложно. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что у нас есть фундамент. Стены и крышу люди строят сами, но фундамент — это то, что им недоступно, что просто даётся кем-то свыше, — многозначительно устремляет свой указательный палец к потолку. — Понимаешь?

— Понимаю.

Дамиен целует мой нос, за ним верхнюю губу, потом нижнюю, и заканчивает свой крестовый поход долгим, неспешным, глубинным поцелуем в губы. Отрывается, чтобы сообщить мне то, что я, вероятно, и хотела услышать, опускаясь до ревностного выпада:

— С Мел у нас никогда не было фундамента. Никогда! — шепчет в моё ухо с такой экспрессией, словно сообщает самый секретный секрет на свете.

Глава 51. Шестое чувство

Ну и, конечно же, что может быть прекраснее лазурного Лигурийского моря?

Это песок с вкраплениями кварца, и в ярком дневном свете он выглядит похожим на ночное небо с рассыпанными звёздами. Я жадно загребаю его руками и, раскрыв пальцы, наблюдаю за тем, как сверкают мириады маленьких солнц в исчезающих песчинках.

— Я купаюсь в звёздаааах!.. — нараспев сообщаю Дамиену.

И я действительно это делаю: развалившись на песке, насыпая его на себя, переворачиваясь, разглаживая руками сотворённое безобразие, разравнивая своё собственное звёздное небо и совершая безумства снова и снова.

Дамиен смеётся, глядя на меня, и в этом смехе я слышу отголоски нашего счастливого будущего, которое обязательно будет общим — именно это написано в его зелёных глазах. А ещё я вижу в них отражение каждого своего глупого жеста, каждой выходки, но в этих отражениях любви в разы больше, чем разумного осуждения. Именно это и делает с нами любовь, украшая даже тем, что, в сущности, должно уродовать.

Песочные звёзды очень скоро проигрывают распластавшемуся на них мужскому телу: я забираюсь на Дамиена сверху, тем сильнее стараясь в него вжаться, чем проворнее его руки шарят по моим бёдрам.

Мы соприкасаемся животами и чувствуем друг друга так полно, что можем с точностью повторить ритм биения наших сердец, синхронизируем вдохи и выдохи, находя единый темп.

— Мы — один организм, чувствуешь?! — Дамиен улыбается по-детски широкой улыбкой.

— Мы — один живот! — соглашаюсь.

Это Дамиен мыслит моими мыслями, живёт моими эмоциями или я его? Определить невозможно, и в эту секунду такой пустяк мало кого заботит.

Я трусь щекой о его ключицу, шею, ползу выше, чтобы встретиться с губами, и шершавый песок, облепивший наши тела, мне не мешает. Дамиен резко переворачивается, и я, как обычно, не успеваю понять, как оказываюсь под ним. Чувствую его вес на себе, но это — самая приятная тяжесть на свете. Его пальцы медленно заползают под лямки моего бикини, я слышу глухой стон, который Дамиен старается скрыть в изгибе моей шеи. Он одновременно целует и жадно шарит по моему телу, словно никак не может решить, что же ему важнее, чего именно хочется в эту секунду:

— Давай, стащим с тебя этот чёртов купальник?

— Прямо здесь? — спрашиваю.

— Даааа…

— Стаскивай, если не жадный, — предлагаю.

Дамиен отрывается и заглядывает в мои глаза своими, ошалевшими от самых, что ни на есть, приземлённых желаний:

— Я не знаю, жадный ли я. Смотря, о чём речь, и с кем делиться…

— С другими парнями на этом пляже. Думаю, не тебе одному захочется посмотреть на меня без этих узеньких тряпочек!

Его взгляд в моём взгляде, а я тону в хитрой зелени, искусно претворяющейся спокойной шоколадной заводью.

— Я им выколю глаза, — сообщает, кровожадно прищурившись. — Всем до единого!

И моя грудь фиксирует вторжение, захватнические действия, избежать которых было невозможно с самого начала. И мне до безумия нравятся его ласкающие пальцы, жадные, неспокойные, мнущие, сжимающие, ненасытные. И шершавые от песка…

Нам никто не нужен — ни компании, ни друзья. Нам мешает всё и вся, и полное уединение — самая ценная вещь на свете. И пока Дамиен играет в человечков, бегающих по моему животу и норовящих заглянуть под лиф купальника, я размышляю о том, как двоим, в принципе, может быть скучно? Как люди, некогда имевшие то, что в данный момент переживаем мы с Дамиеном, заканчивают свои истории разводами, дележом имущества и детей? Как можно от ничем не излечимой потребности друг в друге деградировать в ту ненависть, жадность и желание раздавить, с которыми бывшие супруги являются в суд на бракоразводный процесс?

Я решаю стать адвокатом.

Последний наш день в Италии мы проводим на каменистом пляже городка Леричи. Это воскресенье, и всякое свободное место на деревянном помосте, накрывающем острые валуны, постепенно занимают местные жители. Почти рядом с нами располагается большая семья — невысокий кругленький папа, красивая когда-то мама с чёрными блестящими волосами и пятеро их смуглых детей. Они шумят, иногда спорят и даже дерутся, едят мороженое и фрукты, но чаще всего отсиживаются в воде до синевы на губах, вынуждая итальянку, время от времени, покрикивать, выгоняя их на берег.

Дамиен лежит, положив голову мне на живот, и наблюдает за шумным семейством. Мои пальцы копаются в его волосах, пропуская вьющиеся короткие пряди, совершая в вечном порядке дерзкий беспорядок. Неожиданно я нахожу на коже его головы странную деформацию — шрам. Он большой, но расположен почти на макушке — в таком месте, где под более длинными волосами его не видно.

Трогаю пальцами это место, мягко проводя по нему подушечками, и Дамиен прикрывает глаза, наслаждаясь. Он думает, я ласкаю его.

При падении с той злосчастной лестницы он неудачно ударился головой о стенной косяк, укреплённый металлическим уголком. Именно этот удар и стал моей личной трагедией, из-за него Дамиен потерял сознание, получив сотрясение мозга, из-за него было так много крови, потому что кожа на голове оказалась рассечённой на пять сантиметров.

Мне стыдно и больно. Я хотела бы вернуться туда, в детство, и никогда не совершать того, что совершила.

Дамиен разглядывает детей слишком внимательно, настолько пристально всматриваясь в их лица, следя за движениями, мимикой, репликами, что мне становится не по себе.

— Ты согласишься стать моей женой?

Наверное, я чувствовала этот вопрос, предвидела. И то, как он задан — отдельная история: Дамиен не смотрит в мои глаза, не улыбается, не проявляет никаких положительных эмоций. Он всё так же следит за шумной группой детей.

— Что? — переспрашиваю, стараясь выиграть время.

— Когда я попрошу тебя стать моей женой, — он медленно поворачивает голову, отрывая взгляд от девочки в красном платье, давно ставшем ей слишком коротким, — ты согласишься или ответишь «нет»?

Я молчу, упорно жду его взгляда — хочу знать, что именно происходит в данный момент в его голове. Но Дамиен смотрит на собственные ноги и тихо ждёт ответ.

— Мне девятнадцать, Дамиен. Как я могу решить это сейчас? И почему ты спрашиваешь, вообще?

Он, наконец, смотрит на меня, всё так же не повернув до конца головы, но мне это уже совершенно не важно: в зелени его умных глаз так много боли, страха и отчаяния, что я цепенею. Странное чувство — холод, давящий изнутри, медленно расползается по моему телу, проявляясь гусиной кожей на руках, спине, бёдрах.

— Я… не знаю. Не знаю сам, что это, Ева. Иногда у меня возникает чувство… предчувствие, что ничего не будет. У нас не будет. Как будто должно произойти нечто непоправимое… или возникнет непреодолимое препятствие, но… но у нас не будет общего дома, детей, будущего. Ничего из того, о чём…

Он умолкает, а я не могу дышать: мне больно, физически больно.

— Ничего из того, что обычно бывает у людей, которые с самого начала хотят быть вместе.

Набираю воздух в лёгкие:

— Дамиен, это будет зависеть только от нас двоих. Только ты и я, и никто больше. Это лишь в нашей власти: если решим — будем вместе, а если нет… Наверное, именно по этой причине в девятнадцать никто и не говорит о настолько далёком будущем. Слишком много всего ещё произойдёт, слишком велики шансы, что наши желания изменятся. Мы будем встречать новых людей…

— Я чётко знаю, чего хочу! — обрывает. — Ещё никогда и ни в чём не был так уверен, как в этом!

Его взгляд вновь замкнут на моём, но теперь в нём решимость, граничащая с агрессией:

— Поэтому я и спросил тебя, — голос становится мягче, как и взгляд. — Чего захочешь ты?

— Дамиен, сейчас я хочу только тебя. А что будет завтра, я не знаю. Тем более не знаю, что ждёт нас годы спустя.

«Хочу только тебя» имеет правильное, нужное воздействие — его брови распрямляются, разглаживается кожа на лбу, взгляд делается расслабленнее, спустя ещё несколько мгновений на губах даже появляется нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Просто поцелуй меня… — тихо просит.

И мы целуемся: медленно, нежно, почти целомудренно, но как никогда чувственно. Впервые настолько осмысленно, вкладывая в каждое движение максимум ожиданий и надежд.

Спустя вечность Дамиен отрывается и сообщает важное упущение:

— Нам уже почти по двадцать, Ева.

Дамиен не сомневался ни в своих желаниях, ни в способах их воплощения. Он не сомневался ни в чём. Его манера планировать наше будущее, внезапно проявляющая себя отдельными высказываниями, иногда пугала.

Я просто наблюдала за тем, как он совершает некоторые ежедневные свои ритуалы, рассуждая попутно, например, о том, какой тип душевой кабинки ему по душе́, и что ванна все равно нужна, возможно, даже и джакузи, и его он обязательно установит, только осталось решить где. Ну и, разумеется, купить или построить то место, где будут воплощены все его планы по обустройству нашего семейного гнезда.

Если бы, скажем, нам было хотя бы по двадцать пять-семь, и он рассуждал бы о том, какого цвета плитку поклеить в ванной нашей будущей супружеской спальни, это было бы, наверное, вполне нормальным. Но реальность такова, что нам обоим только осенью исполнится по двадцать, мы даже не успели стать студентами! Общий дом, быт, а особенно слово «дети» меня пугали.

Я не сразу поняла, что он не шутит. В нём было больше серьёзности, чем когда-либо.

— Они нужны мне целыми и невредимыми! — заявляет, прикрывая от солнца мою грудь своей футболкой на пляже. — И не только для личного пользования, — подмигивает и, прижавшись губами к моему уху, шёпотом добавляет: — Ты же будешь кормить ими наших детей?

Порой мне было страшно думать о том, что творится в его голове. Иногда я пыталась притормозить его в рвении продемонстрировать всю серьёзность своих намерений:

— Не думаю, что кто-нибудь ещё кроме нас обсуждает и планирует подобные вопросы!

— Я просто хочу, чтобы у тебя не было никаких сомнений на мой счёт!

После таких заявлений у меня пропадали все слова: Дамиен обезоруживал, толкал в розовые воды мечтательного дрейфа. И в нём я не замечаю сама, как становлюсь тем, кем он хотел бы меня видеть — его заботой. Я заботилась о нём, не отдавая себе в том отчёта, когда искала в пёстрых и таких разнообразных маленьких магазинчиках Флоренции или Рима любимый зелёный чай для Дамиена, когда складывала в его рюкзак две бутылки минеральной воды и порезанный лимон в канадском зиплоке, чтобы он не умирал от жажды на своих уроках по изготовлению самого вкусного в мире мороженого, как это случилось в самый первый его день на курсах.

Он улыбался, тихо и счастливо принимая мою заботу, и заботился сам. И его забота была терпкой сладостью, бархатом, ложащимся на кожу в ледяной комнате. Потому что жесты, совершаемые неожиданно, когда их меньше всего ждёшь или же вообще не ждёшь — самые ценные. Потому что парень, совершающий их, всегда казался неспособным на проявление даже сотой доли тех эмоций, в которых ты тонешь теперь.

Кто бы мог подумать, что руки, некогда нарисовавшие на моём животе семь коричневых какашек, будут так томно ласкать моё тело, мыть его, укутывать в холодные ночи тёплым одеялом или просто накрывать собой? Кто мог ожидать, что губы и язык, столько раз произносившие самые гадостные гадости в мой адрес смогут так целовать? Напоминать утром, чтобы не забыла взять карту и телефон, просить, чтобы каждые полчаса присылала сообщение с докладом, где нахожусь, и всё ли со мной в порядке? Шептать в моё ухо самые сладкие сладости, пока мы сидим на бортике смотровой площадки и любуемся ночным Дуомо и тёмной лентой Арно?

Он подарил мне кольцо. Это было не просто кольцо, в тот день Дамиен в свойственной только ему одному манере сглаживать эмоциональные углы фактически сделал мне предложение, надев рубиновое сокровище на мой безымянный палец. Всё это выглядело как случайность, как неожиданная находка, но я уже знала, что у Дамиена случайностей не бывает.

Глава 52. No way to say goodbye

В сентябре мы становимся студентами. Занятия поглощают обоих, а у Дамиена помимо института ещё и ресторанные планы. То, что мне казалось только разговорами и мечтами, в его руках постепенно превращается в настоящий вполне реальный проект. В начале октября ему удаётся найти подходящее помещение и заключить договор лизинга. Бизнес план, дизайн-проект и размещение будущего ресторана нравятся Роялбанку, и Дамиен получает кредитную линию на 80 тысяч долларов. Благодаря этим деньгам к ноябрю мечта перевоплощается в одно из самых модных и уютных мест Ванкувера.

Мы почти никогда не видимся днём — даже в воскресенья Дамиен занят, но вечера и ночи все наши. И в эти ночи мы сходим с ума друг от друга.

В начале ноября Дамиен внезапно заявляет, что ничему умному его не учат, и «чему, в принципе, Дуглас Колледж способен научить, если бизнес УЖЕ приносит прибыль больше запланированной»?

— Ну, может быть, они научат тебя тому, что позволит увеличить эту прибыль ещё больше? — делаю предположение.

Но вижу, что решение уже принято:

— Я перевожусь в UBC на режиссёрский.

— Режиссёрский? — моя челюсть на столешнице.

— Да, я всегда хотел снимать кино.

Вот так заявление.

— А зачем тогда ресторан?!

— Как зачем? Мне же нужно чем-то семью кормить!

В ноябре нам исполняется по двадцать, и в столь юном возрасте мы обнаруживаем себя живущими настоящей жизнью самостоятельной пары.

— Мы как будто уже женаты, и у нас, похоже, это выходит лучше, чем у многих, — сообщает Дамиен свои наблюдения в одно раннее буднее утро, уплетая приготовленную моими руками яичницу с беконом.

Да, я и сама уже давно это заметила: мы, вынужденно помещённые в условия почти полной самостоятельности, справляемся лучше многих взрослых опытных пар.

Между нами совсем нет ссор. Обязанности по хозяйству распределились сами собой — Дамиен готовит ужины, я — завтраки, уборкой занимаемся вместе по субботам в первой половине дня. Во второй — едем за продуктами, резво закидывая в корзину свои обычные покупки, потому что уже давно изучили вкусы друг друга. Дамиен стирает бельё, я натягиваю его на матрас, потому что он ненавидит эту процедуру так же сильно, как и запихивание подушек в наволочки, а одеяла в пододеяльник. Дамиен всегда загружает посудомоечную машину, поскольку мне неприятно иметь дело с грязной посудой, а я раскладываю её в шкафчики, потому что ему никак не запомнить, где что лежит.

К Рождеству мы вместе украшаем дом, развешивая гирлянды по балконам и крыше, кустам и единственной во дворе ели.

В начале декабря мать звонит справиться, как мы, и ставит в известность, что на праздники они с Дэвидом вернутся домой, и мы решаем, наконец, открыть им всю серьёзность нашего с Дамиеном «примирения». Она просит нас приехать в аэропорт и встретить их двадцать третьего декабря, поэтому половину двадцать второго мы проводим в магазинах, закупая весь необходимый праздничный ассортимент.

День Х начался как день Х: мне приснился сон — алое море, и я тону в нём, захлёбываясь водой с металлическим привкусом, но, что хуже, в море обитают змеи, и чем глубже я опускаюсь на дно, тем их больше, и тем меньше мои шансы спастись. Я отчаянно пытаюсь отбиваться, но внутреннее глубинное «знание» неизбежности поражения медленно поглощает мою душу, делая руки слабыми, ноги бессильными. Наконец, глаза видят, как к груди приближается одна из ядовитых тварей, а руки беспомощны, они не слушаются моих приказов, безвольно плавая в спокойной кровавой воде. Я жду укус, и он происходит: жуткая боль прямо посередине груди, в том месте, где красуется татуировка алого мака. Я чувствую, как яд распространяется по моему телу — фатально, неумолимо, как проникает в сердце, как сковывает удушающим спазмом, как боль разрывает меня на части, делая дальнейшее существование невозможным. Неразумным.

Просыпаюсь с криком и мокрым от пота лбом, тру грудь в месте приснившегося укуса, продолжая чувствовать боль, хотя сон давно сменился реальностью.

Дамиен держит меня обеими руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, почти кричит:

— Это просто сон, я рядом, я всегда буду рядом! Ничего не бойся, что бы ни случилось — я всегда с тобой!

И чуть позже:

— Я люблю тебя! Я так тебя люблю…

В то утро мы в последний раз занимаемся любовью.

Дамиену тоже что-то снилось — я вижу это в потерянности выражения его лица, в странности более долгих, чем обычно, взглядов, в неосознанности его рук, сжимающих мои, в постоянном желании почти неотрывного физического контакта.

— Мы ведь в любом случае будем вместе? Что бы ни произошло? Как бы они не отнеслись? — то ли спрашивает, то ли утверждает за завтраком.

Я впервые вижу его настолько неуверенным и напуганным. Это не Дамиен, он совершенно не похож на обычного себя, всегда чётко знающего, чего ждать от жизни и почему.

— Мы будем вместе! — отвечаю то, что он хочет услышать, и стараюсь звучать максимально уверенно.

Мы с ним словно поменялись местами. Я даю ему точку, на которую можно опереться, вопрос лишь в том, на что опереться самой.

После еды и утреннего кофе напряжение рассеивается, и Дамиен, улыбаясь своей хитрой улыбкой, журит меня, что слишком долго собираюсь, ведь у нас на сегодня запланировано столько дел. Я отвечаю, что вместо ожидания и упрёков разумнее выгнать машину и прогреть её, если он не хочет, чтобы наши задницы примёрзли, как обычно, к его кожаным сидениям. Дамиен целует мой нос и со словами «Да, мой генерал!» уходит в гараж.

Потратив первую половину дня на долгий шопинг, приезжаем домой и, разгрузив пакеты и коробки, распихав в холодильник и кухонные шкафчики привезённое, заваливаемся на диван в столовой, чтобы передохнуть и, наконец, спокойно обняться, что к этому моменту обоим уже нужно как воздух.

Дамиен снизу, я сверху, его руки на моей спине, ягодицах, бёдрах, под свитером и на груди, губы — на моих губах.

— Я люблю тебя! — шепчет между поцелуями.

— Я тебя тоже! — отвечаю.

— Знаешь, я думаю, они уже давно всё поняли, — неожиданно сообщает.

— Почему?

— Мы ездили вдвоём в Италию — после этого только идиот не догадается!

Или тот, кого достаточно убедительно дурачат. Я помню конец июля, когда Дамиен предупредил отца перед самой поездкой о том, что мы уезжаем, мать позвонила мне шесть минут спустя, и после её вопросов «В Италию? Вдвоём?», вернее, вследствие того тона, каким они были заданы, я поняла, что либо ложь, либо Италии мне не видать как собственных ушей. И заверила мать, что мы собрались в Европу всей нашей компанией, ну, почти всей — кроме Мелании. Мать расстроилась, но поверила.

Поверила, потому что даже в самых ужасных ужасах, способных зародиться в её голове, версии, в которой я претендую на место прекрасной Мелании, не могло существовать в принципе.

— Пойдём наверх! — просит, и я чувствую животом, что он не шутит.

— Нет, нам нужно приготовить хотя бы часть еды на завтра! — дразню его, надеясь, что он схватит меня на руки и нахально утащит в спальню, как делал уже сотню, наверное, раз.

— А мы потом спустимся обратно… — обещает, прижимая свои ладони плотнее к моим ягодицам.

Мы целуемся и, поглощённые друг другом, не замечаем, как открывается входная дверь, впуская наш конец.

— ЕВА! — этот внезапный вопль, квинтэссенцию ярости и раздражения мне не забыть до самой смерти.

Вскакиваю, как ошпаренная, словно вор, пойманный на месте преступления. Дамиен поднимается вслед за мной, но подчёркнуто медленно, словно ничего плохого, ничего запрещённого или неприемлемого не делал. Каждым движением он пытается доказать своё право на то, чему не быть.

— А… почему так рано? — бормочу, пытаясь на ходу сообразить стратегию защиты. — Ты же сказала, встретить нужно двадцать третьего…

— Нет, я говорила двадцать второго! — практически орёт мать.

Дэвид выглядит растерянным и впервые не пытается меня защитить.

Я не понимаю, что происходит. Да, они узнали о «нас» не так, как мы планировали, но какого чёрта так реагировать?

Чувствую себя бесконечно униженной, словно мне тринадцать, и меня поймали на сексе или курении травки. «Мы взрослые люди, в конце концов, и имеем право делать, что хотим» — тысячи раз повторяю самой себе. Да и хотим-то, в сущности, вполне нормальной адекватной вещи — просто любить друг друга.

— Живо в свою комнату! — приказывает мать, сверля почти ненавидящим взглядом.

Её трясущиеся руки укладывают коробки с рождественскими подарками на барную стойку, но те падают на пол, и именно в этот момент, наблюдая её борьбу с собственными неуклюжими пальцами, я вспоминаю свой сон, и осознаю, что это конец.

— Мама! — это почти крик отчаяния.

— Поднимись в свою комнату, я сказала! — повторяет сквозь стиснутые зубы мать.

— Энни… — это жёсткий голос Дамиена, хватающего мою руку.

Я признательна ему за эту смелость, решимость и желание встать на мою, нашу защиту, но сейчас, ей Богу, лучше бы никого не провоцировать.

Увидев этот его жест, мать шумно выдыхает, силясь придать себе спокойствия, и уже ровным голосом вежливо меня просит:

— Ева, нам нужно очень серьёзно поговорить. Поднимись, пожалуйста, в свою комнату!

— Почему бы нам не решить всё здесь и всем вместе, если это так важно? — почти невозмутимо предлагает Дамиен.

— У тебя сейчас тоже будет разговор. С отцом! — я впервые слышу, чтобы мать говорила с пасынком в таком резком тоне.

— Да, Ева. Поднимись, пожалуйста, — просит Дэвид, протирая очки краем своей голубой рубашки.

Дамиен отпускает мою руку, и я вижу в его глазах желание поцеловать меня и прижать к себе, защитить, уберечь от этого разговора, но он только наклоняется к моему уху, чтобы напомнить:

— Как бы они к этому не отнеслись, мы всё равно будем вместе! Всегда! Поняла?

— Поняла, — шепчу в ответ, а у самой ком в горле, потому что уже знаю, что не будем.

Мы поднимаемся, я оборачиваюсь и вижу Дамиена, смотрящего вслед, наши глаза встречаются, и он улыбается, как бы говоря «Ничего не бойся!». Дэвид стоит у бара, уже наливая себе спиртное.

Не успевает дверь моей комнаты захлопнуться, как мать дрожащим голосом задаёт главный свой вопрос:

— Как давно вы… что между вами?

— Ты всё прекрасно видела своими глазами, — отвечаю, стараясь сохранять спокойствие.

— Как долго, Ева?

— Ровно год.

Лицо матери меняется: из испуганно-возбужденного на моих глазах оно перерождается в серую безжизненную маску. Кажется, еще немного и она потеряет сознание.

Она закрывает глаза, будто собирается с силами, и задаёт вопрос, который я меньше всего ожидаю:

— Секс…

Мои глаза буквально выкатываются:

— Мама!!!

— Я хочу знать, был ли у вас секс!

— Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы! Ты не можешь вмешиваться! Мы уже взрослые, и это касается только нас двоих!

Слёзы душат: «Да как она смеет?»

— Боюсь, что нет, дочь. Я бы никогда не стала даже касаться этой темы, потому что ты знаешь, я верю, что каждый человек имеет право проживать жизнь сообразно своим взглядам на неё. И ваши с Дамиеном отношения были бы только вашим правом и выбором, если бы… если бы…

— Что «если бы», мам?

Внезапный грохот внизу не даёт ей ответить. Глухие и громкие удары, звон бьющегося стекла, скрежет металла, резкие оклики Дэвида.

Какие-то мгновения мы смотрим друг на друга, застыв то ли от страха, то ли от шока. Там, внизу, находятся сильные и, судя по звукам, свирепствующие мужчины, а мы — всего лишь слабые женщины.

Но решение обеими принимается одновременно: мы бросаемся к двери, сталкиваемся, ударившись друг о друга, но ужас происходящего внизу не даёт нам даже заметить боли. Я слетаю по лестнице первой и не могу узнать того, что до этого хранилось в моей памяти как кухня и столовая.

Я знала Дамиена всяким: ненавидящим, злым, нервным, бешеным, чрезмерно весёлым, возбуждённым, нетрезвым, взрывным, но ТАКИМ, как в этот момент — никогда.

Мне не видно его лица, но я и боюсь его видеть, потому что то, что он творит, не укладывается даже в моей взбалмошной и допускающей всё, абсолютно всё, что можно допустить, голове — в его руках барный стул, и он крушит всё вокруг. Всё, до чего достают стальные ножки невинного предмета домашней утвари в руках в прямом смысле сошедшего с ума человека.

Я не сразу осознаю себя истошно вопящей его имя. Как и он не сразу обретает возможность его услышать. Когда это происходит, Дамиен замирает, с грохотом выронив стул из внезапно ослабевших рук.

Он стоит к нам спиной в вязкой тишине, пугающей больше, чем то, что он творил до этого, и мы — я, мать и Дэвид, долго пытаемся справиться с шоком от увиденного. Дэвид поднимает мою любимую уцелевшую чашку, привезённую из Брисбена, подарок Агаты, осколки другой, менее удачливой посуды душераздирающе хрустят под его ногами, и в этот момент Дамиен, наконец, оборачивается.

Его лицо — моя мука, боль, истошно вопящая нечеловеческим голосом, рвущая меня изнутри, выворачивающая наизнанку, истязающая моё сердце. Я уже знаю, что всё кончено, и скоро узнаю, почему.

В глазах Дамиена слёзы, они блестят самым страшным в моей жизни блеском. Они блестят отчаянием. Безысходностью.

Моё естественное желание — прижать его голову к своей груди, унять его боль, какой бы она ни была, и я бросаюсь к нему, но он протягивает руку, останавливая. Я не верю в происходящее, не способна принять жест, отвергающий меня.

Дамиен медленно пятится к двери, подальше от меня, но глаза неотрывно смотрят в мои. Я вижу, как по его щеке скатывается первая слеза, первая не только сегодня, а самая первая увиденная мною его слеза, и в ней — всё, что у нас было, счастье и боль обоих.

Его губы добела сжаты в одном мученическом спазме, и от их вида, я чувствую, что рыдаю сама. Наконец, они разжимаются и с трудом произносят то, что я разбираю как «Я всё равно люблю тебя!».

Затем он переводит взгляд на родителей и чётко произносит:

— Я ненавижу вас обоих! ОБОИХ!

После этого разворачивается и уходит, хлопнув дверью так, что узкое витражное стекло трескается и со звоном вылетает.

Мы не увидимся годы.

Годы пройдут, прежде чем наши глаза встретятся вновь.

Я поворачиваюсь и смотрю на чудовищ: мать рыдает, закрыв лицо руками, Дэвид наливает себе очередную порцию тёмной жидкости из своего бара.

— Дэвид… — шепчу, — что здесь произошло? Что ты сказал ему, Дэвид? Что? — мой голос — вопль отчаяния.

Он поднимает на меня глаза и отвечает с таким же точно отчаянием:

— Что вы никогда не были сводными, Ева. Вы родные.

— Что?

— Я — твой отец, Энни — мать Дамиену, а вы двое — близнецы.

Конец первой книги.

Примечания

1

Британская Колумбия.

Content

Опиум. За мгновения до…
Виктория Мальцева

Пролог

Глава 1. Аэропорт

Глава 2. Происки Провидения

Глава 3. Семья

Глава 4. Организационные моменты

Глава 5. Первый день в школе

Глава 6. Пакт о нападении

Глава 7. Герой или дурак?

Глава 8. О слабостях

Глава 9. Азы соблазнения

Глава 10. Кому горяченького?

Глава 11. Гонки

Глава 12. Костры

Глава 13. Дамиен. Вкус, цвет и запах

Глава 14. Приём гостей

Глава 15. Военные действия

Глава 16. А дальше всё интереснее

Глава 17. Яблочный сок

Глава 18. Природные афродизиаки

Глава 19. Это был просто очередной дождь

Глава 20. Ева заболела

Глава 21. Игры, в которые играют люди

Глава 22. Женские тактики ведения военных действий. Горячие точки

Глава 23. Слепота

Глава 24. Когда ходишь по краю, нужна защита

Глава 25. Ангел хранитель, или Невидимая защита

Глава 26. Расставание

Глава 27. Мы больше не вместе

Глава 28. Правда или действие?

Глава 29. Возвращая долги

Глава 30. Поцелуи

Глава 31. Конфеты и букеты

Глава 32. Перемены

Глава 33. Умерщвляющий взгляд

Глава 34. Совпадения и первая боль

Глава 35. Celebrities

Глава 36. Вкус измены

Глава 37. Случайная жертва

Глава 38. Важное

Глава 39. Те самые слова

Глава 40. Страх

Глава 41. Опиум

Глава 42. Роковая запись, или Самый край обрыва

Глава 43. Limbo

Глава 44. Beautiful hell

Глава 45. Как надо

Глава 46. Шутки

Глава 47. Откровения

Глава 48. Ревность

Глава 49. Опиум всегда с тобой

Глава 50. Счастье

Глава 51. Шестое чувство

Глава 52. No way to say goodbye

Примечания