Виктория Мальцева

Бонус Дамиена

Бонус к дилогии «Опиум»

1

Lyla Foy — Left To Wonder (Turtle Rework)

PLGRMS — Fools And Their Gold

Eva: «Я хочу чувствовать тебя в себе».

Eva: «Ощущать, понимаешь?»

Меня бросает в жар. Поднимаю глаза, находясь в экстатической отрешённости, и наталкиваюсь на пронзительный карий взгляд своего друга. Он тут же переключается на недопитое белое вино и задаёт вопрос Жасмин, сути которого я не слышу, потому что на моём экране высвечивается:

Eva: «Нет, ты не можешь этого понять. Тебе не дано быть женщиной, увы. Эти ощущения невозможно объяснить, не передать их словами, но я всё же попытаюсь. Знаешь, говорят, женщина — это сосуд, и, наверное, подразумевают нашу миссию вынашивания и рождения детей. Но мы ведь созданы пустыми внутри, и только мужчина способен заполнить эту пустоту. Мы принимаем вас, мужчин, в себя, но любимого мы жаждем. Наша пустота постоянно напоминает о себе, и ноет, и тоскует, заставляет думать о том, кого любим, чаще, чем следовало бы».

Мы в Барселоне: я, Алекс и директор будущей картины Жасмин — составляем план и график предстоящих съёмок. Сейчас обед, и паэлья с морепродуктами в недорогом ресторане на набережной до этого момента была эпицентром моего внимания. Паэлья так себе, но вид на лазурное море и порт сногсшибательный. Уже начался ноябрь и до́ма, в Ванкувере, сейчас дождь и холод, а тут, в Каталонии, настолько тепло и солнечно, что днём мы с Алексом, бывает, даже раздеваемся до футболок.

— Хорошо, что нашли подходящую арку, — комментирует Алекс наши сегодняшние результаты работы, — я уж думал, её и в помине нет. А она, оказывается, сохранилась, и цветы до сих пор целы! — смеётся.

— Отличная сцена будет в фильме, впечатляющая: красивая мужская спина, играющие мышцы, цветы и пасмурное небо… Но я уже предвижу адские муки на кастинге! — причитает Жасмин. — Слушай, а ты и впрямь умел вытворять на перекладине то, что описывает твоя жена?

Алекс смотрит поверх очков и с многозначительным видом сообщает:

— Я и сейчас могу!

— Да ладно! — смеясь, подначивает его Жасмин. — Не верю!

— Рано ты меня списала в старики, директор! Вот я одного понять не могу, что вас, женщин, в этом так впечатляет? Ни от Леры не ожидал, ни от тебя, Жасмин! Мужчина просто занимается физическими упражнениями… всё равно, что зубы чистить по утрам!

— Ха! Просто?! Ещё как не просто! Это же помимо эстетического удовольствия ещё и демонстрация силы! Такое зрелище давит на наши первобытные инстинкты — мы ищем здорового самца! — игриво смеётся.

Алекс поднимает брови и переводит разговор в другое русло:

— Сцену с аркой можно снять там же, а вот отель выглядит теперь слишком убого. Нужно искать другое место, но ни дорогим, ни вычурным оно быть не должно.

— Уютным, красивым, недалеко от моря. Плюс терраса, но и её мы можем отснять отдельно, — машинально добавляю, но мысли мои далеко…

Жасмин соглашается, что-то помечая в своём планшете, а мой смартфон оповещает меня о ещё одном сообщении:

Eva: «Ты сейчас далеко, и моя пустота уже замучила меня. Я живу воспоминаниями: момент, когда ты впервые проникаешь в меня, заполняешь собой — это пик наслаждения. Он круче, чем оргазм, серьёзно! Это растянутое мгновение максимальной эйфории, распад тоски и одиночества, предвкушение долгих минут жизни по-настоящему вдвоём. Когда не только души вместе, но и тело одно…».

Чёрт, это бомба. Мы достаточно давно женаты, а в последние годы ещё и завязли в детских хлопотах, но в такие моменты, как этот, я понимаю, насколько живы и все ещё яростны наши чувства. На мне плотные тёмные джинсы, но даже это не помогает: он неудачно лёг в бок и, мать вашу, феерично выпирает, нарушив пристойные пропорции моего тела.

Eva: «Я думаю о тебе, и моя пустота стонет от одиночества. Ты так ей нужен!»

Eva: «Когда приедешь, я хочу, чтобы ты оставался во мне всю ночь».

Мне стыдно от того, как пошло я выгляжу, поэтому снимаю пиджак и бросаю себе на колени.

— Что, жарко? — интересуется Жасмин.

Вульгарный тон, которым задан этот вопрос, вызывает у меня приступ тошноты: решила, наверное, что я смотрю порнушку за обедом.

— Угу, — выдавливаю, стараясь привести в порядок мысли, но память цепко держит: «момент, когда ты впервые проникаешь в меня, заполняешь собой…»

Черт возьми, я прочитал это только раз! Но как же долбануло и намертво въелось в память!

Ева, Ева, Ева…

— Сегодня и впрямь жаркий день! — замечает Жасмин, оценивая меня плотоядным взглядом.

Она не скрывала свой интерес и раньше, но в эту минуту откровенно демонстрирует готовность помочь моей маленькой проблеме.

— Жена прислала сообщение, — говорю, — пишет, что соскучилась.

Лицо Жасмин трагически меняется: фейерверки вожделения опадают пеплом разочарования. Она вскакивает, как ошпаренная, заявив, что официанта давно нет, и нервными шагами срывается в направлении дамской комнаты.

Алекс резким движением поднимает свой бокал, я непроизвольно бросаю на него взгляд и вижу едва заметную улыбку:

— Повезло тебе. Мне Лера никогда не пишет подобного, — признаётся.

— Твоя Лера интеллигентная женщина, которая с уважением относится к рабочему времени. Ей хватает ума не обрушивать на тебя вот такую неловкость, — тычу пальцем в складки пиджака.

Алекс с трудом давит смешок:

— Моя Лера — пуританка. Я обожаю свою жену, но много чего отдал бы за такие вот послания от неё, — подмигивает.

— Да ладно! — тру виски́. — Откуда тебе знать, что она мне пишет?

— Видел бы ты свою физиономию в тот момент, когда читал… — смеётся. — Я будто на мгновение очутился в вашей спальне!

— Ну и что в этом хорошего?

— Ну, конкретно в этом — ничего. А вот вашим интимным отношениям такая переписка делает очень много добра.

— Вот спасибо!

— Да не за что. Молодец, что отшил Жасмин, кстати. Другие женщины — совсем не то, что нужно твоей Еве. В тебе весь её мир.

— Я знаю! — вспыхиваю.

Конечно, знаю. И всегда об этом помню.

— Когда мы впервые работали вместе, я однажды спросил у тебя, как именно ты справляешься с их напором…

— Да, было такое! — усмехается, снимая свои очки, чтобы протереть их стёкла, но я вижу в этом жесте смущение. — Я ответил, что просто не вижу их.

— Да, именно это ты и ответил, а я не поверил, потому что твоё заявление противоречило мужской природе.

Алекс иронично поднимает брови, водружая свои стильные очки в тёмно-синей оправе на место:

— Почему вспомнил о нём сейчас?

— Хотел сказать, что тебе не нужно беспокоиться о Еве, для этого есть я, во-первых, а во-вторых, я тоже достиг просветления — больше не вижу их.

— Неужели? И давно это случилось? — интересуется, проводя большим пальцем по своей нижней губе, в чём я нахожу признак недоверия.

— Когда впервые увидел её сломленной. Уничтоженной мной.

Мы долго изучаем глаза друг друга, и в той серьёзности, с какой Алекс в меня всматривается, я вижу, что он понял.

— Езжай домой сегодня, — внезапно предлагает мой босс и лучший друг, проживший на этой Земле немного больше меня.

— Работа — есть работа… — пытаюсь возразить.

— Мы закончим и сами, найдём, что требуется, не переживай. Завтра прилетит Лера, и с ней вместе мы выберем необходимое ещё быстрее. А ты езжай к жене.

Всего на сутки раньше, чем запланировано. Есть ли в этом смысл? Конечно, есть. И этот особенный смысл заставляет меня пришибленно улыбаться.

Теперь у меня есть то, о чём всегда мечтал — семья: я счастливый отец и любимый муж. Но получив, наконец, желаемое, я вдруг понял высказывания Алекса о главенствующей роли женщины в жизни мужчины. Он часто говорит о том, что все его смыслы заключены в Валерии, а достижения и дети — лишь производные. И они не играют никакой роли в счастье, если женщина не та.

Моя — та.

2

Beyond the Waves — Eternal

Beving: 432 (Suzanne Ciani Rework)

Я безмерно скучаю по своей семье, особенно по девочкам, и только сейчас во всей полноте осознаю, что в моей жизни с Мел семьи никогда не было. Мы были людьми, заключившими брак, отдавшими дань традициям и религиозному культу. Улыбались репортёрам, друзьям и приятелям, иногда даже друг другу. Позировали фотографам и операторам, ставили «сцены» нашей «образцово счастливой» семейной жизни, чтобы тысячи жён выносили мозг своим мужьям из-за недостатка удовольствий и гламура в их буднях. Мы дурачили публику, расходясь по своим углам всякий раз, как погаснет свет камер. Иногда играли в этой драматической пьесе наедине, притворяясь, что муж и жена: жили в одном доме, спали в одной постели, умудрялись даже душ принимать вместе и иметь полноценную интимную жизнь, но никогда не выходили из своих углов. Или, может быть, только я не выходил. Так и стоял, уткнувшись в него лицом, развернувшись спиной к миру. Спрятав от него душу.

А теперь она живёт, рвётся домой, навстречу близким, самым родным и самым важным для меня людям — жене и детям. Я с упоением наблюдаю за тем, что происходит в моей груди, за переливами радости и щемящей нежности, тянущей тоски и глубинной потребности быть рядом с теми, кого люблю, и кто любит меня. Я нужен, и мне нужны все они: моя Ева и дети. Я привязан, прикован, припаян мыслями и даже клетками, жаждущими близости, объятий, поцелуев на ночь.

Посередине ночи долго жду свой багаж в аэропорту Ванкувера, а его всё нет. Помнится, когда путешествовал один, мне хватало небольшой сумки, но женившись на Мел, вынужден был таскать не меньше трёх чемоданов, забитых шмотками, в направлении «из дома» и около пяти-семи в режиме «возвращаемся домой». Теперь же, будучи четырежды отцом, я сам спешу к близким, занимая целых четыре багажных места — подарки. А подарок для Евы везу в непосредственной близости от своего сердца — в кармане рубашки. Я нашёл его, всё-таки нашёл — того самого продавца на Понте Веккьо во Флоренции. Ездил только за этим. И он узнал меня, этот ювелир по имени Марио. Невероятно, но он меня вспомнил, а ведь столько лет прошло:

— Очень красивая девушка! Очень! Опиум! — восхищается, глядя на меня своими состарившимися глазами. — Ты ведь всё-таки женился на ней?

— Конечно.

— А почему просишь такое же кольцо? Потеряли?

— Да.

Потеряли гораздо больше, чем кольцо, Марио. Намного больше. И вернуть это невозможно: время, здоровье, мою дочь Лав. Но кольцо можно выплавить, повторить.

— Через три недели сделаю. Приедешь за ним? Или прислать?

— Приеду, но через две. Добавь за срочность.

— Не надо добавлять: раз сам приедешь, будет готов твой заказ через две недели.

И вот я везу его, спрятав около сердца, но до сих пор так и не решил, имею ли право отдавать. Не станет ли этот диск из золота и красных камней напоминанием? Конечно, станет. Поэтому, пожалуй, пусть оно будет, пусть существует, но только для меня, для моей памяти, чтобы всегда помнил о НЕЙ, о моей Лав.

До дома в Западном Ванкувере добираюсь к пяти утра. Впервые в жизни кусты рододендронов, собственноручно выбритая три недели назад лужайка и страшная ёлка, которую посадил, перепутав саженцы в Canadian Tire, кажутся мне родными. Вхожу тихо, чтобы никого не разбудить, и первое, что со мной случается — бесконечная улыбка: я чувствую запахи своего дома. Да, тут пахнет моим домом: Евой, детьми и хвоей — потому что мои отпрыски, похоже, заставили Еву в начале ноября купить Рождественскую ёлку в горшке. При виде увешанного гирляндами холла, столовой и лестницы, у которой красуется высоченная, но ещё не украшенная ель (видно, вчера только купили), я улыбаюсь. Сгрузив чемоданы с подарками у стены, опускаюсь на мгновение на пол, чтобы в тишине и темноте перевести дух, насладиться красотой и уютом развешанных по стенам крошечных жёлтых огоньков и осознать, насколько счастливый я человек.

Поднимаюсь наверх, заглядываю в спальни к детям — все четверо ещё спят. Дрыхнут мои маленькие гномы.

Однако, открывая дверь в супружескую спальню, я не могу унять не только пришибленную от радости и предвкушения улыбку, но и ускоренное сердцебиение.

Ева тоже спит, и тоже как беззаботный гном. Я невесомо касаюсь губами её лба, но она не просыпается — продолжает мирно сопеть, смешно подвернув под щекой руку. В этом мгновении я ещё отчётливее осознаю всю силу своей любви к ней и собственную роль в её судьбе — наконец она перестала кричать по ночам. Годы ушли у меня на то, чтобы залечить её раны, но я знаю, что исцелить их полностью мне никогда не удастся. Я буду до самой своей смерти нести этот крест — чувство вины.

Протягиваю руку к её смартфону, выключаю будильник, заведённый на шесть тридцать — разбужу детей сам и сам же развезу их по школам. Пусть Ева поспит ещё немного, дети наверняка измучили её за эти недели, особенно мальчишки.

Дочь бужу первой — именно так поступает Ева, нужно ведь ещё косы заплести. Моя вторая девочка, Альба, не просто ребёнок для меня — она напоминание. Альбе достались мои глаза — каре-зелёные, и Ева как-то сказала, что у Лав были такие же. Я не спрашивал, откуда ей это известно — некоторые вещи мы просто знаем.

— Папа! Ты приехал! — в глазах дочери, хоть и сонных, мгновенно загорается искрящаяся радость. — А мы ёлку купили! Настоящую! В горшке! Она не умрёт долго-долго, а в январе ты посадишь её на заднем дворе! А Дариуса выгнали из школы, но потом приняли обратно! А Джордан плюнул в учительницу, и мама запретила ему мультики на неделю! А мы по тебе очень скучали! Особенно мама! Мама сильно-сильно скучала, даже плакала!

Господи…

— А что ты мне привёз?

— Много всего, но подарки мы посмотрим после завтрака, окей?

А ещё лучше — после школы, но это вряд ли реалистичный сценарий.

— Ура-а-а! А ты купил мне рюкзак с единорогом? А костюм?

— Рюкзак купил, а костюм тебе уже мама купила, — подмигиваю.

Альба надувает губы:

— Он голубой и полосатый…

— А ты какой хотела?

— Розовый, конечно!

— Почему же вы не купили розовый?

— А не было!

— Так и там, где я был, розовых тоже не было! — вру. Костюм спрячем на Рождество под ёлкой — будет подарок от эльфов.

— А русалочий хвост купил?

Господи, это что-то новенькое… Очередная девчачья заморочка, о которой Ева ещё не успела мне сказать. С мальчишками проще — Лего много не бывает.

— Про русалочий хвост я не в курсе, но зато привёз тебе три очень красивых платья из Италии, несколько кукол из Испании с запахом ванили… это когда кукла пахнет, как пирожное… ещё конфеты, новый купальник… два! Книжки…

— Пап, я хочу русалочий хвост и розовый костюм единорога.

Господи, как же тяжело… Напрягаю свои почти уже сорокалетние извилины и нахожусь:

— Напиши письмо Санте. Да, точно, у Санты однозначно найдётся и розовый цвет, и хвост.

— С чешуйками?

— Ты в письме это уточни, а он поищет.

— А я пишу плохо и с ошибками, — сейчас заплачет.

— Это ничего, сегодня после школы сядем вместе и напишем. Я помогу.

— Правда? — трёт красные глаза кулачками.

— Правда!

— Пойдём мальчишек разбудим?

— Пойдём! — подскакивает, мгновенно повеселев.

Да, побудка моих сыновей Джордана и Элайи — тот ещё цирк. Во-первых, нужно умудриться целым и невредимым добраться до их кроватей — кругом снаряды: впивающиеся в ступни Лего кубики, железные модельки автомобилей, магнитный конструктор, но серьёзнее всего покалечиться можно, наступив на металлические волчки — самое последнее увлечение. Чтобы заставить их всё это убрать перед сном, нужно приложить титанические усилия, кино отснять проще, ей Богу. Еву они вообще слушать не хотят, меня боятся, но роль домашнего блюстителя порядка мне не по вкусу.

Альба тормошит Джордана за плечо, он вскидывается на постели сонный — сидит, глаза закрыты, кудрявые волосы спутались и почти полностью скрывают лицо. Из всех детей именно Джордан больше похож на Еву — только ему достались её шоколадно-карие глаза, вьющиеся каштановые волосы и неуправляемый характер. Элайя послушнее, покладистее, к нему тянутся дети, особенно девочки, но он никогда не строит сумасшедших фигур из Лего, не рисует по-настоящему талантливо внутреннее устройство танка — всё это Джордан.

Я убираю с лица сына волосы, целую его в лоб — хоть он трудный ребёнок, но не менее любимый. Элайя уже свесил ноги с постели и радостно смотрит своими зелёными глазами в мои:

— Паааа-паааа!!! — бросается мне на шею. — А мы ёлку купили!!!..

Джордан продолжает спать сидя, и Альба пытается стянуть с него спящего верх пижамы.

— Альба, не нужно ему помогать, пусть проснётся сперва.

— Он же не успеет свои подарки посмотреть!

— Да?

— Да!

— Ну, тогда давай скажем ему об этом!

И Альба орёт Джордану прямо в ухо:

— Джо-о-ордан! Пода-а-арки!

— Пода-а-а-арки!!! — вопит Элайя, напрочь меня оглушив, и уже через секунду срывается в холл.

— Элайя! — теперь уже я воплю ему вдогонку, но это бесполезно — цепная реакция запущена: Элайя, Альба вслед за ним, Джоран с уже открытыми, но ещё полуспящими глазами — впереди всех.

Спускаюсь вниз и наблюдаю за актом вандализма над моими чемоданами — орать бесполезно, одна молния уже сломана.

— Так! — хлопаю в ладоши, зная, что этот звук всегда заставляет детей сосредоточиться, потому что является свидетельством приближения моего терпения к точке закипания.

Не три, а уже четыре пары глаз устремлены на меня (потому что Дариус тоже проснулся и поспешил присоединиться к беспорядкам), и я как можно более солидно оповещаю:

— Подарки после завтрака, и только тем, кто будет вести себя тихо! Мама ещё спит!

— Она приняла успокоительное вчера вечером, — сообщает Дариус.

В моё сердце мгновенно вонзается осколок тревоги:

— Что случилось? — вглядываюсь в глаза своего самого взрослого и серьёзного ребёнка.

— Ничего особенного: эти двое снова подрались, и Джордан наступил Элайя на ухо, оно распухло, мама плакала и мазала его кремом от ушибов.

Фууух… Я боялся более серьёзных проблем.

— Ладно, — говорю, — садитесь за стол, Дариус, доставай тарелки и хлопья, кто будет чай, а кто сок?

Во время завтрака в столовой царила бы почти гробовая тишина, если бы не хлюпающе-чавкающие звуки.

— А ты знаешь, пап, какой у Луны радиус? — пытается завалить меня на лопатки Элайя.

Напрягаю мозг, и он так громко поскрипывает, что я боюсь, дети могут услышать. Какой он там? Четыре тысячи? Или шесть? Господи, как давно это было — школа.

— А! Не знаешь! Не знаешь — не мужик!

— Шесть! — рискую.

— А вот и нет! Она тысяча семьсот тридцать семь! — ликует.

— Шесть — это радиус Земли, пап! — подсказывает Дариус, а я пыхчу, как паровоз.

— А какое животное самое большое в мире? — не унимается всё тот же один из моих троих сыновей.

Но это уже легко, спасибо, Господи, за шанс реабилитироваться:

— Кит!

— А что такое…

Твою ж мать… этот допрос когда-нибудь закончится?

— Сингулярность?

— Вселенная в момент Большого взрыва!

Элайя поджимает губы, Дариус гордо усмехается — не так и безнадёжен его отец. Да, в их возрасте я тоже любил канал Discovery, и на этой оптимистичной ноте я задаю свой главный вопрос:

— Кто в моё отсутствие не слушался маму?

У Элайя, кажется, пропала шея, Джордан прикидывается страшно занятым, проходя лабиринт на обратной стороне коробки из-под хлопьев.

— Хе-хе, — посмеивается Дариус.

— Они оба! — доносит Альба, тыча пальцами в своих единоутробных братьев.

Тяжело вздыхаю:

— А я о чём Вас просил, молодые люди?

Оба сидят, насупившись, и уже изучают дно своих тарелок. Да, в гневе я грозен и беспощаден, особенно, если дело касается их матери.

— Ну… не всё было так плохо, — неожиданно вступается за младших Дариус. — Вчера, так сказать, их сорвало, но до этого держались вполне сносно.

— А кого выгнали из школы?

Дариус смотрит в глаза, смело не отводит взгляда:

— Я расскажу тебе наедине, если можно, пап.

Уважение к старшему сыну и знание его всегда достойного поведения заставляют согласиться с его просьбой:

— Хорошо, сын. Надеюсь, ты не забыл о том, что мужчина?

— Нет. По этой причине всё и вышло. Ладно, фиг с ней с малышнёй, их ведь это тоже касается. Стив-немец предложил на спор лезть на крышу, я отказался, он сказал, что я не мужик. Ладно б просто сказал, а так стал на весь класс орать, девчонки смеялись. А ночью дождь лил, там скользко, как на катке, что если б упал? Что было бы с матерью?

У меня дети — индиго, все четверо. Я бы полез и в снег, и в дождь, и сам бы кого-нибудь подбил, но не Дариус, потому что у него разум прежде всего. И сейчас я не только горжусь им, но и благодарен за то, что он думает о матери, осознавая её уязвимость. И это не Мел, как ни прискорбно. Ева стала настоящей матерью для Дариуса, полноценно восполнив пробелы Мелании, и я благодарю Бога за то, что моей бывшей жене хватило ума позволить Дариусу жить с нами — она оказалась не настолько эгоистичной, чтобы лишать сына семьи в угоду своим принципам.

— И что дальше? Избил его?

— Пришлось. Иначе бы он не заткнулся.

Мой отец сейчас сказал бы «кулаками споры не решают».

— Ну ладно, избил так избил. В другой раз подумай, как ударить словом, и тут я не оскорбления имею в виду.

— Я не умею словом, пап.

Знаю, это проблема. Я вот умел и словом и кулаками, а разве это принесло мне счастье? Как умеет, так и стоит за себя мой ребёнок.

— Окей, Дариус. Я тебе доверяю, и знаю, что в каждой ситуации ты выбираешь оптимальный путь.

— Спасибо, что понял, — почти заметно улыбается.

Я улыбаюсь в ответ, потому что действительно им доволен, и получаю:

— Тебе надо будет к директору зайти по этому поводу… но не обязательно сегодня, ты же с дороги устал?

— Зайду. Обязательно зайду, но не сегодня. Не переживай на этот счёт — разберёмся, — подмигиваю.

Конечно, не сегодня: в это утро у меня есть дела поважнее — до чёртиков соскучившаяся жена.

С развозкой детей по школам управляюсь за полчаса, но вернувшись, обнаруживаю, что моя жена так и не просыпалась. Быстро принимаю душ и в полной готовности укладываюсь рядом с Евой, нарочно стараясь быть немного более шумным. Но она всё равно спит, только, вздохнув, один раз улыбается во сне. Вот даёт! Видать, хорошенько вчера напилась успокоительного!

3

Angus Julia Stone — Stay With Me — Live Spotify Sessions 2015

Tom Odell — Magnetised (Acoustic lyrics)

Jon Bryant — Light

Я смотрю на неё спящую, смотрю и не могу наглядеться, не способен оторвать своих глаз: немного спутанные волосы, фарфоровый лоб, идеальные брови, глаза, нос, скулы, чуть приоткрытые губы — картинка моего персонального счастья. Только моего.

Солнечное пятно медленно ползёт по подушке, захватывает подбородок, щёку и вот уже целиком ложится на любимое лицо. В ярком свете плотно сомкнутые веки кажутся ещё более хрупкими — я могу видеть десятки тончайших, почти микроскопических вен, несущих кровь от её сердца или обратно к нему. Они подрагивают, морщатся, стараясь лучше выполнить свою работу — спрятать глаза моей спящей Евы от света.

Не выдерживаю и склоняюсь, загораживая их от лучей, невесомо касаюсь губами. Это даже не поцелуй, нет, это квинтэссенция моей нежности, проявление давно поработившего чувства, границ которого я так в себе и не отыскал.

Может ли мужчина так любить? Может: Алекс так любит, и я так люблю. Нас двое и мы мужчины.

Ева не просыпается, несмотря на мои хоть и скромные, осторожные, но всё же интервенции. Моя ладонь давно обследовала её бёдра, убедившись в наличии белья — жена меня не ждала, была уверена, что приеду только через день, не ожидала «сюрприза».

К моей невыразимой досаде обстоятельства безжалостно лишили меня удовольствия обнимать во сне обнажённую жену: мы не спим без одежды с тех пор, как подросли дети — всегда есть шанс найти утром кого-нибудь в своей постели. Или всех троих. В наши обычные ночи Ева спит в моей футболке, но всегда без белья — маленькая дань утешения моему желанию, и я в любой момент могу пройтись ладонями по её бёдрам или заглянуть в более интересные места. Ну а потом, не отвлекаясь на раздевание, логически продолжить начатое. Это — самое любимое моё удовольствие, самое желанное и самое неистребимое.

Но сейчас Ева в белье. Вернее, не совсем уже в нём… но всё равно не просыпается. Я уже раз пять поцеловал её в губы и обнаглел до того, что стянул трусики полностью, но моя супруга всё также продолжает спать, смешно и по-детски подложив ладонь под щёку.

И я просто жду, жду и любуюсь, думая об очень многих вещах, главная из которых — я мог никогда не узнать, каково это, любить её. Задерживать дыхание, глядя на неё. Прислушиваться к учащённому сердцебиению в собственной груди и осознавать трепетность живущего в ней чувства.

— Я люблю тебя… — внезапно вырывается, пусть и шёпотом.

Евины глаза моментально распахиваются. Мгновения она смотрит на меня своим сонно-рассеянным взглядом, узнаёт, обвивает руки вокруг моей шеи, уткнувшись носом ключицу, и я уже начинаю думать, что она снова уснула, как вдруг слышу совершенно спокойный вопрос:

— Ты мне снишься, или я опять что-то перепутала?

— Снюсь…

— Какой сладкий сон… голый Дамиен, пахнущий гелем для душа, купленным только вчера…

Чёрт, прокололся.

— Во сне всё бывает!

— Да? Тогда поцелуй меня, как я люблю!

Как она любит… А как она любит?

Прижимаюсь губами к линии роста волос на её лбу и долго ласкаю это место, прикрыв глаза от собственного удовольствия. Ева дышит глубже, чаще, а я опускаюсь ниже, целуя каждый миллиметр её носа, и уже почти добираюсь до верхней губы, предвкушая первый за последние три недели поцелуй, а за ним долгий путь к её бёдрам, как вдруг Ева спохватывается и, вырвавшись, убегает.

— Ты куда? — вскидываюсь.

— Зубы чистить!

— А-а! Тебе не обязательно!

Но её уже нет — спряталась в ванной. Лежу в нетерпеливом ожидании, и Ева словно знает об этом — выглядывает каждые пять секунд, энергично орудуя во рту зубной щёткой. Она улыбается, и, несмотря на тривиальность происходящего, я счастлив видеть всё это, с иронией наблюдая за собственной нетерпеливостью. Я возбуждён и не только в сексуальном смысле: меня будоражит моя реальная жизнь, каждая проживаемая минута.

Я счастлив. Счастливее всех вместе взятых людей на планете, потому что вот прямо сейчас, каких-нибудь две минуты спустя, буду любить свою женщину. Ну, разве что, только Ева, уже стоящая с довольным видом прямо передо мной, может составить мне конкуренцию.

Её руки оттягивают мою бирюзовую футболку (ту самую, что я надевал незадолго до отъезда и готов поспорить, Ева её ещё не стирала) книзу, томно растягивая момент. Наконец, они скрещиваются и, ухватившись за край, поднимаются, открывая моему взору… всё.

Чёрт, мне сорок, а дыхание перехватывает так, будто четырнадцать, и женщина раздевается передо мной впервые. Мои руки тянутся сами собой, притягивают её живот к губам, и я целую жадно, исступленно — изголодался, истосковался, соскучился.

— Ты хочешь убить меня, женщина? — шепчу в её живот, целуя шрам — всегда начинаю с него. — Я три недели без интима!

Привычно резким и почти неосознанным жестом укладываю Еву на простыни, не отрываясь от её живота, скольжу языком по коже, поднимаюсь к татуировке, ласкаю это место, сходя с ума от кайфа, переключаюсь на грудь и слышу томный протяжный:

— Умм…

И от этого «Умм» ещё больше крови приливает к тому самому месту, где и без того уже скоро лопнет кожа. И добивает меня растапливающе протяжным:

— Дааамиееен…

Чёрт, я, кажется, сейчас вот-вот сойду с ума…

Открываю глаза, чтобы встретиться с лукавым тёмным взглядом, и вдруг решаю отыграться: отправляю свою руку к её бёдрам, скольжу ладонью между ними, и она раздвигает их шире, но не для того, чтобы облегчить мой путь — знает, что этот простой жест делает со мной. А у меня в голове, душе, сердце — вихри желания, любви, восхищения и преданности.

— Господи, Дамиен, видел бы ты себя сейчас! Сумасшедший!

— Да, я схожу по тебе с ума, причём давно — с восьми своих лет. И чем старше становлюсь, тем крепче помутнение моего рассудка.

— Твои зрачки огромны…эти чёрные дыры, затягивают меня!

Да, это так, я не просто возбуждён, я, чёрт возьми, озверел от желания, но и она не лучше — такая же одержимая, как и я. Мы оба одержимы друг другом.

Я не отрываю своего взгляда от её глаз, хочу видеть в них всё, что творю, на что способна моя ласкающая рука, пальцы, знающие её, как никто другой. Ева готова, причём с самого начала — похоже, она действительно изрядно соскучилась: моим пальцам не просто влажно, они скользят, заставляя меня дышать чаще и всматриваться в её чёрные в это мгновение глаза.

Ева отрывает от моего лица ладонь и кладёт мне на пресс, медленно опускает её ниже, прощупывая пальцами каждую мышцу. Задерживается у основания, и мы оба не дышим в ожидании, всё так же глядя друг другу в глаза. И в тот момент, когда нежные касания, невесомые, как крылья бабочки, ласкают моё самое чувствительное и неспокойное место, мои веки закрываются, отправляя сознание в безмолвное плавание по реке вожделения. Ласки становятся более ощутимыми, проворными, даже настойчивыми, и моя выдержка сдаётся, позволяя вырваться собственному странно грозному:

— Умм…

Сражённый, заваливаюсь на спину, предлагая себя в полное, ничем не ограниченное пользование — насколько моей изрядно проголодавшейся женщине хватит фантазии. Но она не наигралась со мной, и я нервно сглатываю, прикованный глазами к её распухшим от поцелуев губам, которые она вот-вот обернёт вокруг…

Боже… Боже, Боже, Боже, спасибо тебе за то, что дал нашим душам тела…

Моя грудная клетка бешено вздымается, пальцы сжимают мои любимые длинные, почти до пояса, каштановые пряди, и я боюсь сделать ей больно, но то, что делает она своим языком и губами, заставляет меня быть не Дамиеном, а просто ненасытным самцом. Я хочу быть с ней ласковым, напоминаю себе о нежности, но вместо этого снова немного оттягиваю её за волосы, чтобы ещё раз увидеть, как её губы потянутся ко мне.

Собственный дикий «Умм…», когда я уже на грани извержения, заставляет разум вернуться и нетерпеливо выдохнуть:

— Ну же, давай, Ева, залезай! Иначе имеешь шанс остаться без сладкого!

— Нет! — выпаливает розовощёкая. — Я хочу тебя наверх!

Да, я знаю, она любит моё первое движение именно в такой позе, говорит, что так ощущает его «правильнее и полнее всего». Моя выдержка на пределе, поэтому через мгновение руки уже удерживают её бёдра в положении, которое обеспечит мне «тот самый угол».

Я медлю, уперев свой стонущий в ожидании разрядки орган в её жаркую, мокрую, не то слово готовую «пустоту». Как сильно она ошибается, называя обитель моего персонального рая пустотой… Я люблю её душу, но именно тело сводит меня с ума.

…момент, когда ты впервые проникаешь в меня, заполняешь собой…

— Смотри на меня! — требую, потому что хочу её глаза. Хочу видеть её ощущения, красоту того, что она так безжалостно описывала в своём мне послании.

И я вижу, как вздрагивают её веки в момент моего первого мягкого толчка, как сильнее расширяются зрачки и без того полные губы делаются ещё полнее, как вздымается грудь, как дыхание становится более частым и глубоким, как вуаль эйфории физического удовольствия туманит её взгляд … и не выдерживаю.

Выскальзываю из неё и, зажмурив глаза, пытаюсь прибавить к числу 567 число 6231, но одно движение так отчаянно любимых мною нежных бёдер возвращает меня на место.

— Ева! Ты точно доиграешься! — пытаюсь внушить ей и только теперь вспоминаю, что первым делом намеревался пожурить за сообщения, так основательно выбившие меня из рабочего режима. И именно в эту секунду, когда моя талия в кольце её ног, а глаза вглядываются в её глаза, я вдруг понимаю, что никогда этого не сделаю. Евин мир хрупок, хоть за эти годы мне и удалось возвести за́мок доверия, но её комфорт и интимная отзывчивость для меня важнее работы, значимее этикета, ценнее всего.

И вместо претензий я двигаюсь в её темпе, наблюдая за тем, как растекается удовольствие по её телу, шепчу:

— Я люблю тебя, моя Ева! Ты сладкая, ты такая сладкая! Такая красивая…

И в подтверждение своих слов облизываю собственные пальцы, только что побывавшие в ней, давая этим, наконец, провалиться в её первый, наполненный долгим чувственным стоном оргазм. Но первый неожиданно становится последним, по крайней мере, в этом заходе, потому что я тоже соскучился, и в моих глазах уже темно, в паху разорвалась бомба, и моё «Евааааа…» звучит странным, слегка пришибленным и более громким эхом восторгов жены.

Мы продолжаем целоваться, как полоумные. Просто слишком долго не виделись и очень сильно соскучились. Нет, одним разом точно не обойтись: физически вроде бы всё окей, но душа как будто просит продолжения. Поэтому целуемся, не давая друг другу оторваться, отдалиться, прерваться и существовать не единым целым, а каждый сам по себе.

— Как ты себя чувствуешь? — шёпотом интересуюсь.

— Я знаю, ты спрашиваешь меня о физическом самочувствии, но мне хочется сказать тебе о том, что у меня на душе́! — улыбается в мои губы.

— Это намного важнее, — я прикрываю глаза, ожидая очередного испытания собственной эмоциональной выдержке.

— Я чувствую себя так, словно мои замёрзшие и насквозь промокшие ноги очутились в тепле и сухости. Словно озябла, а меня неожиданно укутали самым тёплым одеялом. И мне так хорошо!

У меня нет слов, которые сложились бы в более-менее вразумительный комментарий этого фундаментального признания полнейшего успеха моего мужского предназначения, но у меня есть мои поцелуи, и я не жалею их.

— Я хочу, чтобы ты будущей ночью был во мне! — заявляет, едва отдышавшись.

Оказывается, мы думаем об одном и том же, и это заставляет меня улыбаться:

— Хорошо! Ты сама напросилась! Думаю, спать я буду недолго…

— Будешь-будешь! Просто я хочу как в юности, помнишь? Мы — один организм!

— И один живот? Или… добавим третий пункт?

— Третий, — жмурится. — Я соскучилась… Так душераздирающе тоскливо было без тебя в этой постели, и по утрам в ванной, в столовой, а вечером на кухне и в детской. Дети говорят, что ты веселее читаешь сказки! Разными голосами, особенно страшными!

Обычные вещи вроде бы сообщают мне эти блестящие малиновые от моих поцелуев губы, но в сердце щемит.

— Ты никого там… в этой своей Испании, нет? Не трогал…?

В момент трезвею. Отодвигаю лицо, чтобы яснее навести уже местами мутнеющий фокус:

— Ева! Ты чего? Что за ерунду говоришь?

— Да так, на всякий случай спросила, — задорно улыбается. — Я и так знаю, что ни с кем.

— Откуда? — и я искренне удивлён.

— Ну… — улыбается, — ты торопился к финишу каждые пять секунд! Ясно же, что тоже скучал. А раз скучал, значит было для этого время! — прижимается лицом к моей груди, затем тянется и целует в ключицу. А я млею, прикрывая, задобренный, глаза.

Она всегда так — скажет какую-нибудь глупость и тут же реабилитируется, благо знает как.

— Ева, — говорю, — ты единственная. Только одна… И хорошо знаешь, что у меня здесь — прижимаю её руку к своей груди.

— Она другая, не такая, как моя.

4

Господи, сколько лет я ждал, что этот вопрос всплывёт вновь, и вот он задан. И я эгоистично рад сбросить с плеч груз, в надежде, что тысячи прожитых вместе дней мне помогут. Она ведь видела, давно знала, что татуировка не та, и много лет назад даже робко спросила почему, легко удовлетворившись моим коротким ответом. Наверное, боялась заглядывать глубже, говорить о том, что причиняло ей боль — однажды я её предал, забыл, вычеркнул. И ужас моего поступка в том, что сейчас, наверняка, я до сих пор жил бы с Мел… или какой-нибудь другой женщиной, не важно, но понятия не имел бы о том, ЧЕГО на самом деле лишаю себя, Еву. Ведь эта жизнь не просто отличается от той, где я был моложе и успешнее, она — СЧАСТЬЕ. Именно так: громко и только прописными буквами, потому что мне хочется петь, обнимать, целовать, и лететь со всех ног домой, сдвигая рейс на день раньше, теряя в деньгах, но приобретая бесценное время ВМЕСТЕ.

Я целую упрямые, непокорные и неподвижные от обиды губы. Мы вышвырнем эту занозу и боль от неё раз и навсегда.

— Я вывел ту. Но ты вернулась на своё законное место, хоть татуировщик и не смог в точности повторить рисунок — просто под рукой не было оригинала, не было тебя. Но это и символично: не важны обстоятельства, не имеют значения перемены, истина непреложна — в сердце живёт чувство несмотря ни на что.

— Когда ты её повторил?

Я вздыхаю, потому что мне жаль. Мне жаль, и я не могу говорить, ругая свою тупость, но знаю, что обязан сказать правду:

— Несколько дней спустя после того… после того, как я нашёл тебя в участке.

Ева выдерживает небольшую паузу, затем констатирует:

— Когда я была в психушке.

— Когда тебе было плохо.

Я не узнаю свой голос, он как поломанная осипшая флейта.

— Почему именно тогда?

— То, что с тобой случилось, вправило мой обиженный мозг на место.

— Обиженный?

— Я звал тебя, Ева. Столько раз звал. Мне было несладко. Херово мне было по полной программе, срывался, пил, закидывался наркотой. Да, было. Но никогда, никогда я не был так глубоко в боли, как ты. И я это понял в тот день, вернее, после увиденного, не смог жить так, как раньше жил, залепив глаза и заткнув уши. Я не был счастлив, Ева, никогда не был. Я создал иллюзию счастья, уговорил себя, уболтал, что делаю всё правильно, и это единственный выход, который у меня был.

— А потом?

— Потом было прозрение. Шарахнуло так, что в спальню к жене войти смог, а в постель лечь — уже нет. Глаза раскрылись, увидели, что живу совсем не так, как хотел, как мечтал. Ты не приняла этой лжи, Ева, и разрушила свой брак раньше. Меня же деньги и успех в карьере отвлекли от очевидного: я жил с нелюбимой женщиной, я заводил от неё детей и за уши притягивал радость в свою жизнь. Это как, не имея ели, наряжать под Рождество засохший орех. И как бы много я на него не навешал мишуры, он так и не стал праздником, понимаешь?

Она молчит.

— Я гонял в ту ночь по автобану, а после поехал в салон и вернул тебя на место, потому что лгать себе уже не было смысла. Я понял, что не смогу дальше жить без тебя. Особенно зная, где ты, что с тобой, и что вина на мне. Я тысячи раз могу вымаливать у тебя прощения, и знаю, ты давно простила, даже слишком быстро, незаслуженно, но сам себя никогда не прощу.

— Дамиен, — шепчет, и в её шёпоте я слышу дрожь, — я тоже была виновата… эти твои рестораны и надписи, я никогда не видела их, не заходила!

— Я мужчина и обязан был построить свой дом правильно. Должен был взять на себя ответственность, определить что истинно, а что ложно, скрутить тебя и дать нам обоим то, что было задумано с самого начала. И задумано не нами.

— Кем?

— Теми, кто вложил в наши сердца это чувство.

Вот как сказал, даже сам от себя не ожидал.

— Не у всех оно есть, Ева. Есть, но не такое, как наше. Такого ни у кого больше нет.

— У Леры с Алексом такое же!

— Такое. Но они свои преграды воздвигли сами, и нас им никогда не понять. Даже если очень попытаются и задействуют свой богатый внутренний мир, до конца им не осознать нашего котла. А мы варились в нём десять лет, Ева. И чудом выжили.

— Чудом под названием «шизофрения».

— Временное расстройство! — нервно поправляю. — Теперь ты, Ева, полностью здоровый и счастливый человек, любимая женщина и лучшая мать! И это всё было в моих руках с самого начала, потому что это я — мужчина, и на меня природой возложена ответственность за высоту стен нашего дома. Ты наполняешь его теплом и счастьем, уютом, радостью, а я берегу всё это от жестокости мира. Поэтому мы пара, тандем мужского и женского, но вся его сила в одном — в любви.

Ева трётся щекой, тычется носом, поджимает ноги, словно стремиться стать крошечной и спрятаться где-то в изгибе моей шеи или на груди. Она хочет стать частью меня.

Я очень хорошо осознаю вес ответственности, который теперь несу, понимаю, кем стал для неё, и не имею права ранить. Даже самая маленькая, крошечная обида способна нанести ей непоправимый урон. А предательство или даже двусмысленный неосторожный шаг просто убьёт её. Ева не просто уязвима, она стала хрупкой, как тонкий хрустальный шар — одно неловкое движение, и в твоих руках осколки.

— Я есть хочу, а ты? — вдруг спрашивает.

— И я, — вру, иначе она ещё долго будет лежать вот так, голодная.

5

Мы спускаемся на нашу кухню, не так давно соединённую со столовой, открывающей вид на самую большую воду в Ванкувере — залив. Ноябрь, но день сегодня выдался яркий, солнечный, красивый.

— Смотри, какое солнце сегодня яркое! — восхищается, освещая своей улыбкой наш дом ярче самого солнца. — Это потому что ты приехал!

И это утверждение, как, собственно, и просто факт наличия моей счастливой жены рядом, заставляет меня улыбнуться.

I started a joke — The Bee Gees

Я чищу мандарин, Ева наблюдает. Её сладкие губы сложены многозначительной трубочкой, в глазах нечто, похожее то ли на иронию, то ли на загадочность. Случаются моменты, как сейчас, например, когда я не могу прочесть выражения её лица. Она всегда для меня загадка, ребус повышенной сложности и это интригует.

Наконец Ева улыбается и, подложив ладонь под щёку, задаёт мне свою очередную задачку:

— Ты даже мандарин не как все нормальные люди чистишь!

— Почему это?

— Ну, простые смертные ковыряют кожуру ногтём, и только продуманный Дамиен делает крестообразный надрез, чтобы технично снять идентичные оранжевые лепестки.

— Так проще же! И быстрее, — объясняю.

— Да. Иногда я думаю: «Интересно, как устроен его мозг?».

— Обычно устроен! Нормально. Я не жалуюсь.

— Ну почему же сразу «жалуюсь»? Как раз наоборот: все мы — просто масса, и только Дамиен — особенный.

Вот как понять: стебётся или серьёзно рассуждает?

И вот она раскрывает карты:

— Помнишь, мы ездили всем классом на ферму перед Хэллоуином? Ну, типа fieldtrip, в октябре это было… Кажется, четвёртый класс … или пятый. Не важно.

Ева задумчиво отводит глаза, настраивая фокус на кадры памяти, стараясь выудить из неё побольше деталей. Догадываюсь, что эти внезапные воспоминания неспроста, но понятия не имею, к чему всё придёт. Это же ЕВА. Моя Ева…

— Ну так вот, я забыла ланч.

Моё сердце сжимается, как лимон в ожидании соковыжималки.

— Голодала, помню, выгребала из карманов крошки позапрошлогоднего печенья…

Смотрит в глаза, сощурившись. Изучает мою физиономию. Реакции мои исследует, а я — глыба, ни единой мышцей себя не выдам.

— Я думала, что это ты вышвырнул мой ланчбокс. Дома ещё.

Евин взгляд — это не просто взгляд. Иногда мне кажется, что она хватает меня им за горло.

— Так и было, — сознаюсь.

— Сволочь!

— Точно. С этим сложно не согласиться.

Ну а как иначе? Да, помню, да, стыдно. Сейчас сам бы руки себе оторвал.

— Помнишь, дети же не могли едой делиться. Это было запрещено из-за аллергий или ещё какой-то фигни. Так что, мне было тяжко… — сообщает, вглядываясь своими шоколадинами.

Чёрт, до чего же я люблю её глаза! Сам не понимаю, как и почему эти блестящие тёмно-коричневые радужки имеют на меня такое мощное воздействие. Я ощущаю сентиментальность… Щемящее в груди чувство, желание принадлежать и владеть безраздельно. Такое умеет творить со мной только Ева.

— Потом нашла в своём рюкзаке два мандарина.

Чёрт.

— Больших таких, сочных, с синими наклейками. Знаешь, — вынимает из моих рук очищенную дольку, бросает в рот и, жуя, продолжает, — никогда ещё мандарины не были настолько вкусными, как в тот дурацкий день.

И снова пронзительный шоколадный взгляд.

— Ну, Ева… когда человек голоден, всё кажется вкусным.

— Да-да, возможно, — соглашается. — Интересно только, откуда они взялись?

— Поклонник подбросил?

— В девять лет? Поклонник?

— Ну, а почему нет? Ты всегда была симпатичной!

— Симпатичной? Серьёзно? — щурится. — А почему дома у нас были такие же точно мандарины с синими наклейками?

— Потому что все покупали их в Костко!

— Ну да, ну да. А потом ещё каким-то чудом в кармане моей куртки нашлись сырные палочки. Точь в точь такие же, как те, что лежали дома в холодильнике в картонной коробке.

Моё лицо вытягивается против моей воли. Идиотская предательская улыбка сражается с выдержкой и явно одерживает победу. Представляю, как нелепо всё это выглядит со стороны.

Ева кивает головой, оторвав, наконец, от меня свои зондирующие глаза, словно чувствуя мою потребность вдохнуть спокойно. Не понимаю сам, почему меня так задевают её воспоминания. Именно сейчас.

— Заботился? — снова глаза в глаза — дала немного передохнуть и хватит. — Она такая… живая, трепетная, эта твоя забота.

Забота, пробивающая свои первые ростки сквозь беспросветную дурь и глупость.

— Я сразу поняла, что это ты.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт. Старею, потому что все силы души и организма брошены на борьбу с той влагой, которая просто уже рвётся вон. Не могу это выдержать, встаю и направляюсь к холодильнику, силясь то ли отвлечь себя, то ли спрятаться.

Выуживаю первое попавшееся — галлон апельсинового сока, наливаю его в высокий икеевский стакан:

— Ты будешь? — спрашиваю, уже почти справившись с позорной слабостью, стараюсь выглядеть непринуждённым.

— Буду, — неожиданно соглашается.

И пока я наполняю стакан и для неё, она добивает меня:

— Вот я и думаю… размышляю иногда: что же у него на уме, у этого загадочного Дамиена Блэйда? Чего он хочет? Каковы его цели и намерения? Каким станет следующий шаг?

— Кажется, я терзал тебя в детстве только затем, чтобы всю оставшуюся жизнь вымаливать прощение. Я ведь на коленях, Ева, уже столько лет.

— Я знаю.

Наверное, моё лицо в этот момент выражает Вселенскую трагедию.

6

Евины вопросы — огнемёт с прицелом, и она бомбит меня ими, не переставая. Не знаю, что на неё нашло, такое чувство, будто недолгая разлука заставила мою Еву вспоминать и размышлять, перерабатывать оставшееся неразобранным. Словно она наводит порядок в собственных чувствах, делает генеральную уборку:

Mikky Ekko — Disappear

— Дамиен, скажи, что было тогда?

— Когда?

— Когда ты жил с ней пять дней.

Тяжело вздыхаю: несмотря на то, что Ева даже не назвала имени, мы оба знаем, о ком речь. Разумеется, я мог бы сейчас разыграть мини-комедию «Понятия не имею, о чём ты говоришь», но мы уже давно выросли, и возраст требует «зрелых» поступков:

— Вот зачем ты это делаешь? — интересуюсь. — Слишком хорошо, чересчур комфортно? Драмы захотелось?

— Просто знать хочу. Это сидит во мне занозой, понимаешь?

Понимаю ли я? Грёбаный Хуан-Вейран будет кошмаром до конца моих дней.

Моя супруга бывает очень настойчива:

— Почему ты ушёл из дома?

— Потому что решил, что между нами, тобой и мной, всё — конец. Больше ничего не будет.

— Почему?

— Ты увидела те мои стороны, которые не должна была.

— Что значит, не должна была?

Снова вздыхаю:

— Ева, сейчас мне сорок, и с высоты этих лет я честно могу признать, что был мудаком. Знаешь, кто такой мудак? А это парень, который идёт на День Рождения к бывшей, зная заранее, что его там ждёт. Это человек, который ставит свои сиюминутные интересы выше чувств других людей. Это недомужчина, не взвешивающий последствия своих поступков. Я избил Криса у тебя на глазах, Ева. Я показал тебе своё истинное лицо, и, осознав это, прямо там, стоя на дороге, ужаснулся.

— Я думала, ты испугался за Криса.

Господи, как же она наивна.

— Нет, даже не это. Теперь ты понимаешь, кем, на самом деле, я был? Я стоял и думал только о том, что ты успела увидеть. Понял, что слишком много и ничего исправить уже не получится. Помню, как застыл, перебирая в своей воспалённой башке варианты, вернее, взвешивая шансы всё разрулить так, как мне нужно. А потом ты сказала, что любишь… а я не ожидал. Серьёзно! — не могу сдержать улыбку. — Даже не рассчитывал и не надеялся, просто поговорить хотел.

— Не могу поверить… Так ты отказался от меня? — спрашивает шёпотом, потому что, похоже, от обиды голос пропал.

Чёёёрт…

— Нет, конечно!

— О, Боже! А я-то думала, ты рванул за мной в коридор, чтобы… я не знаю…

Да, женщины нас сильно переоценивают и слишком щедро наделяют рыцарским нимбом.

— Так и было! — вру.

Мои руки притягивают её плотнее, но в эту секунду моё тепло её как будто обжигает. Как же иллюзорна жизнь, чёрт возьми! Ева на грани рыданий, но держится, отпихивая мои руки, хоть это и бесполезно: чем сильнее её напор, тем теснее мои объятия.

Я прижимаю губы к её уху и тоже шепчу:

— Неужели ты думаешь, я бы так легко тебя отпустил? Я может и мудак, но не дурак!

И это чистая правда.

— Ты отказался от меня позже, Дамиен. И сделал это дважды. А теперь, если бы из меня не вырвалось то идиотское «люблю», кто знает, что было бы?

— Оно никогда не было и не будет идиотским, — тихо замечаю.

— Так чем вы с ней занимались? — заглядывает в глаза.

— Секса не было, — сразу же выпаливаю правду в свою защиту.

— Смотря, что считать сексом.

— Ну, все подразумевают под этим одно и то же — половой акт.

— Ты сказал, она трогала тебя, а ты её нет.

Чёрт… Вот это память!

— Ну, целовала, наверное. Я теперь уже и не помню, — вру.

— Да? А я подумала о чём-то похожем на женские ласки мужскому органу…

Дьявол.

— Ну и извращённое же у тебя воображение!

— Думаешь?

— Ну вот же, факт налицо! Насочиняешь себе, потом сама же и обижаешься.

Ева со вздохом кладёт голову мне на плечо, а я мечтаю о волшебном ластике, способном стереть из моей истории плохие поступки. Да, она совершенно права в своих догадках — было именно то, о чём она подумала. Было в самом позорном и самом постыдном исполнении — у меня не было эрекции, а Мел упорно билась над ней, впервые столкнувшись с моей импотенцией. Да, я ничего не хотел. Впервые влюбился, впервые поссорился с любимой девушкой, мозгов не было, достоинства тоже, как и понимания таких простых, но важных вещей — судьба двоих в руках мужчины, в его стальной хватке и непоколебимости принятых решений. Допустил ошибку — исправляй — так просто. Но в свои девятнадцать я ещё не научился ответственности и впервые познал любовь — состояние души, в котором проблему не выбросишь, не зальёшь глазурью секса с другой, не пересидишь, не хватит ни одного дня, ни пяти. Внутренности выворачивает наизнанку, болит абсолютно всё, что может болеть, а ты лежишь плашмя и ничего, вот вообще ничего не хочешь кроме одного — обнять её. Хотя бы просто обнять.

Мел рыдала, потому что её старания не увенчались успехом, а мне было настолько плохо, что даже не стыдно. Я просто свалил к Рону и жил оставшиеся четыре дня у него, хоть и ненавидел его алкоголичку мать, неоднократно предлагавшую себя в качестве утешения. А я никогда не был ненасытным потребителем женских тел, мне всегда хватало одной, а когда узнал, что такое любить, понял, что я, наверное, моногамен. Поэтому сейчас, когда Ева пытается докопаться до сути, моя миссия — поберечь её и без того израненное сердце, ведь эта неприглядная правда никому не нужна и в первую очередь ей. Ведь повзрослевший я не просто храню верность своей женщине, теперь мне хорошо известна цена предательства. Мир и покой в моей семье, всегда счастливые глаза жены и детей — вот мои ориентиры, цели и достижения. Я не изменник, теперь это знаю. А юность — она полна шишек, царапин и порезов, и хорошо бы, если б они были только в ней. В сравнении с остальными событиями нашей жизни та моя оплошность в гостеприимной постели Мел уже не имеет никакого значения. Важно только одно:

— Ты единственная, Ева. Других больше нет, и никогда не будет. Просто почувствуй меня! Пожалуйста!

— Я чувствую, — шепчет.

Внезапно меняет тему, а в голосе боль:

— Ты сказал тогда, что я скатилась в неполноценность.

И самое дикое то, что я не помню, когда именно такое выдал.

— Не знаю, что было хуже: твои слова или холодность и отрешённость. Ты хладнокровно отказался от меня.

Боже! Теперь, кажется, понял:

— Ева… — пытаюсь начать, — Ева…

Я закрываю на мгновение глаза и прижимаю к ним пальцы. Мне сложно пережить этот момент, сердце опять захлёбывается отсутствием ритма, и хотя я хорошо понимаю, чем это опасно для меня, поблажек выдавать себе не намерен:

— Ева, — снова начинаю, — я ведь тогда собственной рукой вырвал себе сердце, и это было больнее, чем признание родителей.

— Разве? — не верит. — Ты выглядел так уверенно в своих хлопотах о благополучии жены и запланированного ребёнка.

— Выглядел. Этому навыку с годами учишься. Я дважды принял решение, и оба раза был уверен в его неоспоримой правильности. Твоя болезнь заставила усомниться, и одно это маленькое сомнение завалило всё строение. А наше уединение в родительском доме выявило и доказало истину: я жил во лжи и фальши, заменил истинные ценности муляжами. Играя роль примерного семьянина, потерял себя, свою личность. Ева… несмотря на весь ужас причины, по которой мы оказались один на один в четырёх стенах, я почувствовал привкус счастья во рту. В любой момент я мог вернуться к привычной жизни, быть тем, кем успел стать, но в первый же наш день вместе понял, что не сделаю этого. Какой дурак променяет счастье на карьеру? Я наблюдал за тем, как ты завариваешь для меня зелёный чай и млел. Ты заходила проверить, не дует ли из моего окна, и я слушал в темноте твоё дыхание. Моё счастье ходило перед глазами, только руку протяни и сможешь дотронуться. Я понял, что карьеры не будет. И хотя ты заболела, даже больная делала меня счастливым.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — внезапно спрашивает.

— А должен?

— Думаю, да. Я бы хотела доверия и взрослости в твоём ко мне отношении.

— Ева, я никогда ещё не был настолько близок к зрелости, как сейчас. Разве не видишь? Не чувствуешь её? В каждом слове, поступке, взгляде на мир.

— Чувствую. Очень хорошо чувствую. Но… ты вот только что напомнил мне о счастье смотреть на мир осознанно. На реальный мир, — уточняет, поправляя непослушную прядь волос, упрямо выбивающуюся из ещё влажной после душа копны. — Я бы хотела быть тебе опорой. Такой же точно, какой стал для меня ты!

— Неожиданно и приятно! — усмехаюсь и тянусь рукой к её спине, поглаживаю ладонью, млея от этого простого прикосновения.

Но Ева не откликается уже ставшей привычной мягкостью, не ластится, не стремится обнять. Я чувствую её, всегда чувствую, и сейчас уже практически уверен в том, что в ближайшие мгновения получу нечто неординарное. И как всегда не ошибаюсь:

— Что это? — вопрошает тоном строжайшей учительницы.

Я перевожу взгляд с её забавного в своей грозности лица на протянутую ко мне руку и вижу в ней предмет. Это очень важный предмет. Важный вообще и для меня в частности.

— Что это? — повторяет, но на этот раз её голос словно сломан — в нём нет мощи, нет экспрессии. В нём страх, и он быстро захватывает новые территории, перекинувшись подобно пожару на вдруг влажно заблестевшие глаза, на болезненно поджатые губы.

Я долго, протяжно и с шумом вздыхаю, стараясь немного оттянуть время, чтобы решить, говорить или нет.

Моя Ева попросила меня о взрослости. И, наверное, она права: пришло время делить с ней не только свои радости, но и проблемы.

Я вынимаю из её руки баночку с таблетками и как можно более оптимистично сдаюсь:

— У меня есть небольшие проблемы с сердцем, Ева.

И несмотря на то, что я обнимаю её, заглядываю в глаза, клоунски выгнув брови, улыбаюсь до ушей, ни одно из этих ухищрений не способно сдержать её слёз.

— Дамиен… — выдыхает с горечью.

— Любимая, это просто небольшие проблемки, ничего серьёзного… — начинаю.

— Ты не сказал мне! Не сказал про инфаркт!

— Микроинфаркт, — опрометчиво поправляю.

Ева прижимает ладони к лицу и начинает рыдать:

— Значит, всё-таки инфаркт…

7

И я понимаю, как глупо прокололся.

— Когда? Когда? — требует между всхлипами.

И я вдруг чувствую потребность сознаться, разделить с ней свою ношу, ведь Ева не просто женщина, с которой я сплю, воспитываю детей и строю планы. Ева — моя жена, мой тыл.

— Когда ты впервые рассказала о Лав. Это было в больнице. Шесть лет назад, любимая. Шесть лет уже прошло.

— Шесть… — неосознанно повторяет. — А лечишься до сих пор?

— Ну, тогда было не до… не до чего. А теперь стало… — я запинаюсь, чтобы не сболтнуть лишнего.

— Стало? Что? — шепчет, а в глазах ужас.

— Ничего не стало, Ева. Ничего серьёзного, пожалуйста, поверь и не плачь. Никакой опасности нет, только профилактика! Неужели ты думаешь, я настолько безответственный? У меня четверо детей и ты! Самое главное, ты! — обнимаю, загребая обеими руками, прижимая к груди!

— Любимая! Моя Е-е-ева!

Но её уже не остановить:

— Господи, господи! Какая же я дура! Зачем? Зачем только сказала тебе? А главное, как!

Ева на грани истерики, а я, продолжая успокаивать её своими поглаживаниями, рублю правду:

— Правильно сказала, правильно. И именно так: без подготовки и без снисхождения. Чтобы прочувствовал.

Ева плачет в свои ладони, с чувством покачивая головой, словно отрицает каждое моё слово.

— Всё ты верно сделала, Ева. Всё верно. И нет ни в чём твоей вины, это моё сердце не выдержало, оплакивая моего ребёнка и твою боль. Но как бы плохо мне ни было, я никогда не познаю всей глубины до конца…

Запинаюсь, потому что эмоции заморозили слова и мысли, остались только рваные клочки:

— Всей бесконечной боли, выпавшей на твои не такие и сильные плечи. Удар за ударом, и самый страшный — мой эгоизм и моё отсутствие. Я просил у тебя прощения, но не хочу, чтобы ты прощала.

Поцелуи. Десятки лихорадочных, торопливых, искренне жаждущих моей жизни бабочек облепляют мое лицо.

— Ева, любимая моя, я все держу под контролем, опасности нет! — стараюсь успокоить. — Это всего лишь профилактика…

Но она уже душит меня объятиями, всхлипывая где-то около уха:

— Без тебя нет Опиума… нет его. Ты и земля, и солнце, и воздух, и вода…

Мои веки опускаются сами. Это самое ценное, самое важное, самое искреннее признание в любви, какие я слышал в своей жизни.

— А без Опиума нет меня: ты мое вдохновение, вкус жизни, искры радости. В тебе моё счастье…

— Берги себя, пожалуйста, береги, — просит со слезами.

Затем, отдышавшись, рассказывает:

— Однажды в Costco я видела женщину, которая очень внимательно тебя разглядывала. И мне было больно. Она смотрела не только на тебя, но и на меня, и на детей. Но больше всех её, конечно же, интересовал ты. В её взгляде было немножко восхищения, но больше боли. В её глазах я увидела зависть. Да, она завидовала мне.

— Завидовала в чём? — спрашиваю.

— У меня есть семья — мужчина, дети, а у неё нет. Одиночество — это так страшно, Дамиен! Оно настолько опустошает! Так хочется тепла или хотя бы просто присутствия души, которой ты небезразличен. Но больше всего, конечно, хочется быть любимой, и чтобы твой мужчина заботился о тебе, оберегал, защищал, поддерживал…

Я не знаю, что на это ответить. Я познал одиночество, но оно никогда не показывало мне своё лицо так, как Еве.

— Ты знаешь, мне сегодня приснился сон про войну, — признаётся часто дыша.

— Войну?!

— Да, в моём сне началась война. Страшная! Такая война, которая бывает по всему миру. Все страны в неё вовлечены: и Канада, и Австралия, и Европа. И даже США, а там родители. И я так сильно плачу, так безудержно, так мне больно и так страшно! Но тяжелее всего от мысли, что сейчас и отец, и мать ещё живы, но они так далеко, что не дотянуться, а в сердце ноет понимание, что они неизбежно погибнут. И я не в силах это изменить. Поэтому плачу. И вешаюсь на твою руку с вопросом: «Что теперь будет-то?». А ты серьёзный и собранный, даже решительный, просто обнимаешь меня, и всё проходит, война заканчивается, представляешь?

Сложно такое представить.

— Поэтому береги себя, ты ведь единственный, кто нас защитит…

— Я буду, обещаю тебе, что буду, — заверяю, стараясь звучать как можно более уверенно, а главное спокойно.

— Пойди сейчас поспи, ты ведь сутки в перелётах! Давай скорее! Ещё и сексом этим дурацким занимались, а нужно было уложить тебя отдыхать! Господи, какая же я глупая!

— Вовсе не глупая, — смеюсь с облегчением. — Сейчас пойду лягу, эта смена часовых поясов то ещё развлечение… но! Секс — это святое, не вздумай покушаться на моё главное в жизни удовольствие — любить тебя!

— Да ну тебя! — смеётся сквозь слёзы.

8

Eliza Shaddad x Turtle — Driftwood (Travis Cover)

Я тону в тёмной ледяной воде, жестокие волны терзают моё тело своей силой, а душу… не страхом, нет — сожалениями. И эта пытка кажется бесконечной. Спустя время, похожее на вечность, затихает ветер, вода делается спокойнее, меняется её цвет с чёрного на лазурный, и очень скоро я обнаруживаю себя уже не в океане, а в реке, и воды у неё розовые, тёплые, ласковые. Я расслабляюсь и дрейфую, пока внезапно не осознаю, что вода вокруг и не вода вовсе, а облако — нежное, пушистое облако. Розовый и зелёный.

Это глаза, они смотрят на меня и ждут. Мы оба знаем чего.

— Кажется, именно тебя я ждал всю свою жизнь?

Взгляд её зелёных глаз пронзителен, но мягок.

— Прости, что называл тебя сыном… — совершаю первую попытку.

И вот теперь проявляется детское лицо, губы, так похожие на Евины, кротко улыбаются, но это не просто улыбка, это благословение, и я ощущаю его так полно, как только могу.

— Прости за то, что не уберёг тебя, не защитил твою жизнь! — произношу, наконец, то, что вот уже годы камнем тянет мою душу ко дну.

Она улыбается ещё шире и теплее, и от её улыбки мне делается так свободно и так легко, словно она исцеляет меня самым древним способом — прощением.

— Лав… Лав! Лав! Я люблю тебя, моя Лав!

В её улыбке я растворяюсь и ощущаю, как тяжесть вины отпускает меня, оставляет свободным и открытым жизни, радости, счастью.

Я так и не смог пережить «знание». Ева теперь цветёт, и меня утешает надежда, что не последнюю роль в этом цветении сыграли мои усилия. Но главное условие её душевного спокойствия заключается в том, что она отпустила нашу Лав. Думаю, уверен даже, все дело в титанической работе её души: боль, которую она сумела вынести, очистила её и дала внутреннее позволение жить и быть счастливой.

Не могу сказать, что я несчастлив — это не так, и моё счастье каждую ночь в прямом смысле с силой сжимают мои руки. Но в груди пробоина, заделать которую не удастся до самой моей смерти. Это была не просто гибель ребёнка, это мой крест, моя фатальная ошибка. Я ведь чувствовал, даже где-то на подсознательном уровне знал, что происходит. Но так самозабвенно хотел угодить обществу и собственным амбициям, что заглушил сердце и забыл о главном — о своём долге. Была мысль: «Я ведь в том состоянии не озаботился контрацепцией, а что, если беременность?».

Разумный вопрос, не так ли?

Разумный, но если твоя душа протухла, всегда найдётся утешительный для совести ответ: «Она теперь взрослая женщина, наверняка принимает таблетки. Или уколы. А если вдруг беременность — она сама мне позвонит.»

И она звонила. Только трубку взял не я, но этот вариант развития событий не был выгоден моей сморщенной совести.

И я сам себе задаю вопрос: а любил ли я её, если оказался на такое способен? Ответ: любил. Просто мудаки тоже способны на чувства, но от этого не перестают быть мудаками.

Теперь уже ничего не сделаешь. А я пытаюсь: люблю Еву, люблю детей, и этой любовью, иногда переходящей границы, надеюсь вымолить у Лав прощения.

И вот сегодня она мне снилась. Вопрос в том, откуда об этом известно моей жене?

Открываю глаза, разбуженный шорохами. Вижу сгорбленную Евину фигуру, она держит в руках мою рубашку и сосредоточенно что-то рассматривает на полу. Мне не видно, что там, но когда она, наконец, поднимает так заинтересовавший её предмет, я вижу на раскрытой ладони кольцо. То самое кольцо.

— Я хотела рубашку твою постирать… сегодня же суббота, ты знаешь — день стирки, а оно выпало! — смотрит виновато.

Немая сцена.

Слёз нет, истерики тоже. А ведь в тот раз я только спросил, где оно. У меня такое чувство, что в эту секунду я делаю своей первый за последние девять лет вдох.

— Я для себя его… чтобы помнить, — оправдываюсь, все ещё боясь того, как сильно эта находка может её ранить.

Какое-то время Ева держит кольцо на ладони, рассматривает, затем протягивает мне:

— Надень, — подставляет руку.

Lyla Foy — Left To Wonder

И я подчиняюсь: встаю с постели и, будучи совершенно голым, как истинный Адам в Эдеме, во второй раз натягиваю на безымянный палец любимой женщины кольцо с алым рубиновым маком. Но сегодня оно лишь второе, первое — обручальное. Мои глаза оторопело вглядываются в эту картину — два золотых ободка на одном изящном женском пальчике, принадлежащем моей Еве. И мне каким-то непостижимым образом становится легче.

— Не похоже, чтобы ты заказал его для себя — размер-то мой! — сообщает с улыбкой своё наблюдение. — На твой палец оно не налезет!

Я мученически растягиваю рот в ответной улыбке, чтобы не дать эмоциям прорваться наружу, но Ева замечает мои потуги и признаётся:

— Мне больше не больно: ты сделал всё, чтобы не болело!

Ева ласково проводит ладонью по моей щеке:

— Не терзай себя! Она — ангел. Многие дети становятся ангелами, а знаешь, почему? Миру они очень нужны — людей становится всё больше и больше, и ангелов не хватает. А у нас теперь есть свой, самый лучший, потому что он наш, родной. Она присматривает за нами, ты разве не чувствуешь?

Я прижимаю Евину голову к своей груди и держу крепко, чтобы она не могла отстраниться и увидеть влагу в моих глазах. Я должен хотя бы выглядеть сильным.

— Помнишь, как ты потащил меня по врачам? А ведь у меня ничего не болело. Это Лав, это она тебе подсказала. Думаю, у вас с ней связь, глаза ведь одного цвета, а в них — душа. Но ты всё равно её отпусти, она не улетит, не бойся — всегда будет с нами! Зато тебе станет легче. Я её отпустила…

Я не в состоянии выдавить ни слова — в горле спазм.

— Ты подарил мне моих любимых детей. Ты отказался от всего, о чём мечтал, что было тебе дорого, с одной только целью — помочь мне.

— Ева! ТЫ — самое дорогое, что у меня есть, когда-либо было и будет! Поймёшь ты это, наконец? — почти кричу, уже не скрывая своих эмоций, чёртовых своих слёз.

— Я не её имела в виду, — поправляется, — а семью и успех. Эти две вещи с юности были для тебя важнее всего.

— Сердце поменяло приоритеты: понял, что самое главное — мой человек. И любовь. Спасибо, что вовремя опомнилось, не допустило сценария «слишком поздно», хоть я и опоздал.

Ева молчит, потому что соглашается: да, я опоздал с совестью, долгом и любовью. Но спасение моё заключается в Евиной любви — её так много, что ей даже не пришлось искать в себе силы простить, для неё это было не задачей, а средством выживания — либо отпустит мои грехи и позволит себя любить, либо погибнет.

И вот я безбожно пользуюсь её не то силой, не то слабостью, но парадокс в том, что в этом неизбежном прощении оказалась спрятана благость и счастье для нас обоих. И не только это, ещё — жизнь троих наших детей, дом наш, наполненный теплом и светом, уютом нашей любви.

— Ты опоздал, но давно всё исправил! Ты вылечил меня… и не один раз. Заставил подняться, поставил на ноги и долгих три года придерживал, чтобы не упала. А в конце дал мне самое действующее лекарство — наших детей. И я знаю, какую цену ты заплатил за моё лечение. Редко у кого есть, чем платить, а у тебя было. Когда ты сказал, что всё исправишь, я не поверила, а ты сделал меня матерью, и заставляешь чувствовать себя женщиной — красивой, желанной, любимой. Ты делаешь это каждый день, каждую минуту, когда мы вместе, но и когда тебя нет рядом, ты оставляешь столько тепла и любви, что мне хватает до следующего твоего появления. Ты совершил невозможное, ты смог, а знаешь, почему? Потому что настоящая любовь, она справится со всем! Даже с невозможным! Ты — Мужчина, мой мужчина. Ошибающийся, но умеющий исправлять, причём ошибки нас обоих! Я люблю тебя, а ты?

А я…

— А я живу тобой и твоими улыбками, радостью твоей живу. Закрываю глаза и вижу тебя, открываю и ищу ими тебя. Я дышу рядом с тобой, и делаю это полной грудью. Похоже это на любовь?

— Наверное… — улыбается, и точно такую же улыбку я видел только что во сне. — Дамиен… Мой Дааа-мии-еен!

— Люблю тебя, моя Ева-а-а! Мой Опиум…

Мы долго стоим в обнимку, и внезапно я вспоминаю:

— Ты детей забрала из школы?

— Нет, ждала, пока ты напомнишь!

Я легонько щипаю её за задницу, чтобы не дерзила:

— А почему так тихо?

— Они во дворе, там снег выпал.

— Снег?! Солнце же было с утра!

— Было да сплыло, пока ты спал, набежали тучи и обрушились Рождественским снегопадом почти за полтора месяца до Рождества. Дети в шоке и шоколаде, — улыбается, поглаживая мою голую ягодицу.

Я рвусь к окну, чтобы взглянуть на небывалое — снег в ноябре. Распахиваю шторы, и точно: воздух перестал быть просто воздухом, теперь он — вуаль из больших пушистых хлопьев, настолько обильных, что за те пару часов, пока я был в отключке, моя лужайка перед домом стала совершенно белой, как и уродливая ёлка из Home Depot, как и высоченные благородные ели соседей, как крыши домов, как лента дороги, ведущей на трассу до Уистлера. Я приоткрываю окно, чтобы впустить зиму в нашу спальню и высунуть свою голову в поисках детей.

— Они на внутреннем дворе, на террасе у залива, — подсказывает моя Ева, обнимая меня за талию.

Мы замираем на долгие мгновения, я прижимаю Еву плотнее к себе, уткнувшись губами в макушку, втягивая носом запах шампуня и моего дома.

— Слышишь, как тихо? — спрашивает.

— Да… Очень тихо, — соглашаюсь.

Мы стоим в обнимку и заворожено смотрим на тёмную ленивую громадину горы Гроус, едва различимую, а оттого ещё более сказочную.

— Интересно, почему, когда идёт снег, всегда такая тишина?

— Мир замирает на пороге следующего цикла жизни. Вон, видишь — новый чистый белый лист нам расстелили, рисуй, что хочешь! — улыбаюсь.

Ева разворачивается, прижимаясь лицом к моей груди, и в это же мгновение я ощущаю нежность её поцелуя прямо в центр нас — опиум, красный мак, цветущий на моей груди.

— Мне нравится, когда так тихо… — шепчет.

— Теперь так будет всегда: я всеми своими силами буду беречь эту тишину для тебя, мой Опиум…

Closure

Экран погас, но из его темноты продолжают доноситься голоса:

— Ну? Ты закончил читать?

— Закончил, — с недовольством.

— И?! Что скажешь?

Долгий, протяжный вздох:

— Скажу: как, вообще, весь этот бред мог родиться в голове моей прекрасной жены?

— Почему сразу бред? — обиженно.

— Там было ещё про прекрасную жену…

— Почему, блин, бред?!

— А что это, если не бред? Инцест? Ты шутишь? Вот между тобой и мной инцест?

— Ну, я просто подумала, что ещё могло бы их разделить… и ничего лучше не придумала!

— Нет, ну это, конечно, очень хорошо, что ты так серьёзно веришь в нас, и инцест — единственное препятствие, но инцест?!

— Ну а что такого? Братья и сёстры разве не люди?

— Люди. Но инцест… это слишком.

— Такое иногда случается между людьми. И нередко. Больная, уязвимая любовь. Почему бы не написать об этом книгу?

Тишина.

Внезапные причмокивания, затем радостно-елейный голос:

— Значит, совсем не понравилась моя книга?

— Ну почему же, понравилась. Немного… Но ты всё тут переврала. Всё неправильно написала.

— Почему это?

— Начнём с того, что я никогда бы тебя не бросил!

— Ну, это доподлинно не известно…

— Мне это известно доподлинно! Я бы тебя никогда не бросил! И я бы никогда не женился на своей бывшей! Да это глупость вообще, в одну и ту же реку дважды не входят, слышала? Кроме того, она немного ненормальная, и зачем, скажи на милость, мне была бы ненормальная жена?

— А она строила тебе глазки на встрече выпускников…

— Серьёзно? Я не заметил.

— Заметил.

— Нет, не заметил.

— Заметил-заметил. Но вида не подал.

— Ну, так это и главное! Цени главное, Ева, сколько раз повторять?

— Пока не запомню, наверное.

— А весь этот ужас с потерей ребёнка? Ты совсем с ума сошла такое придумывать? Зачем так жестоко? С нами!

— Не с нами, а с ними. А как иначе было довести её до помешательства?

— А зачем вообще было до этого её доводить?

— Чтобы у него была возможность реабилитироваться!

— А гуманнее нельзя было это сделать?

— Реальная жизнь не всегда гуманна, Дамиен. Если нам повезло, это не означает, что также везёт и всем остальным людям. Крис вот опять же… Разбился же из-за своей несчастной любви.

Тишина.

— И я бы никогда не вывел свой мак! — внезапный почти вскрик.

— Ну, мы и этого наверняка не знаем. Не смотри на меня так! Ты сам сказал, что инцест — это слишком!

— И продолжаю так считать, но в обстоятельствах, придуманных твоим не в меру провокационным воображением, я бы не хлопнул той дверью!

— Уверен?

— Абсолютно. Кухню помял бы точно — тут ты угадала, но не ушёл бы.

— Что бы ты сделал?

— Сгрёб бы тебя в охапку, снял квартиру, а дальше решили бы вместе.

— Инцест?

— Я сказал: решили бы.

— То есть, если единогласно, то уже не инцест, а любовь?

Пауза.

— Зачем ты меня провоцируешь?

— И не думала вовсе! Просто пытаюсь докопаться до сути. И мне, кстати, нравится, когда ты целуешь меня в шею.

— Я помню, — довольно. — Потому и делаю сейчас именно это, чтобы ты не злилась.

— Ты назвал мою книгу дерьмом!

— Даже слова такого не знаю.

— Дал понять!

— Мне нравится, как ты пишешь, радуют твои мысли, но… ты превратила меня в мудака!

— Не тебя, а героя.

— Да? Почему же тогда первая часть твоей книги — это наша история?

— Потому что так легче, наши приключения в школе — это отдельный сюжет.

— И я бы никогда не пошёл на День Рождения к бывшей без тебя, а тем более не поехал бы к ней после ссоры с тобой!

— Ну, Дамиен! Что ты такой непонятливый-то, а? Идеальные герои никогда так не покоряют сердца читателей, как неидеальные! Ты что? Не знаешь, что девочки любят плохишей?

— Да быть того не может! Ты считаешь меня идеальным?

— Конечно. У меня лучший муж из всех возможных: самый заботливый, ласковый, трудолюбивый и понимающий! Вон, даже книгу мою заставил себя прочесть!

— Меня подкупило имя автора…

Длительные звуки поцелуев. Хихиканье. Довольный мужской голос:

— Ты у врача-то была, наконец?

— Угу.

— Что, угу?

— Угу, это значит — да.

Пауза.

— Беременна, — со вздохом. — Что ты улыбаешься?

— Я радуюсь, — ещё более довольный мужской голос. — Не отпихивай! Сейчас мне нужно обниматься…

— Шестой раз, Дамиен! Шестой раз ты меня оплодотворил!!! — с возмущением.

— Да, — мурлычет мужской голос. — И буду ещё и ещё, до тех пор, пока ты не научишься не забывать про свои таблетки. Как там говорит твоя подружка? Каждая случайная беременность — подсознательный план? Значит, на сегодня твой план — родить от меня шестерых!

— Нет, проще тебя убить.

— Если верить твоей книге, без меня ты не выживешь! Ни в материальном, ни в духовном плане. Кстати, спасибо, что сделала меня таким крутым режиссёром!

— Не тебя, а героя, но — пожалуйста! Чёрт с ней, с книгой. Почему бы тебе не сотворить со своим… эм… детородным гигантом ту же манипуляцию, что и Алекс в своё время?

— Никогда! Ни-ко-гда и ни за что!

— Но почему?!

— Потому что я намерен «оплодотворять» тебя, как ты сама выразилась, ровно столько раз, сколько мне улыбнётся удача!

— Чего ты скалишься, Дамиен, я не понимаю? Это — шестой! ШЕСТОЙ! Если ещё не двойня опять… — почти отчаяние в голосе.

— Ну и прекрасно! Чем же число шесть хуже, чем пять, к примеру, или два? Только лучше же! И потом, ещё один младенец точно отвлечёт тебя от писательства! — с иронией.

— Что?! Это моя единственная отдушина, может быть! Увлечение моё! И да, можешь смеяться, но я мечтаю стать писателем!

— Быть моей любимой женой и лучшей на земле мамой у тебя получается круче! А эти твои книги отнимают тебя у нас, и особенно у меня! Вот сегодня, например, вместо того, чтобы заняться как обычно вечерней любовью, ты делала что? Правильно! Отвечала на комментарии своих читателей!

— Конечно! Им, в отличие от тебя, нравится то, что я делаю. Меня хвалят!

— Я тоже тебя хвалю! Вон, вчера какой вкусный пирог испекла, а говорила, не умеешь!

— Просто у тебя вкуснее…

— Неправда.

Снова протяжные чмокающие звуки, похожие на поедание мороженого маленькими детьми.

— Ты сладкая… самая сладкая… вкууусная…

— Шестой…

— Ну и классно же, чё! Беспокоиться больше не о чем: девять месяцев совершенно безопасного секса нам гарантированы!

— Интересный угол зрения.

— Практичный. Хочешь массаж?

— Эротический?

— Ну разумеется!

— Ну, давай. Дети вроде спят… и я желаю сегодня феерическую вертикаль.

— А в твоём положении это не опасно?

— Первый раз что ли?

— Ладно-ладно! — с энтузиазмом.

Всё те же причмокивающие звуки, шумное дыхание и не только. Внезапно всё это резко прерывается:

— Твоя книга напомнила мне об одном важном деле.

— Каком? — запыхавшийся женский голос.

— Ты же всегда хотела жить у тёплого моря!

— И? — с трудно скрываемым воодушевлением.

— И… надо переезжать в тёплые края!

— В Италию?! — почти ликующий женский голос.

— Я тоже думал об этом направлении, но Алекс сказал, что если мы поселимся рядом, они иногда смогут присматривать за детьми, чтобы мы с тобой имели возможность побыть наедине! Глупо упускать такую возможность!

— Слушай, это предложение действительно только до первого раза, пока наше потомство не вынесет им весь мозг!

— Они сами предложили, за язык-то никто не тянул! А раз так — пусть отдуваются!

— И то правда!

— Ты уже рассказала матери нашу новость?

— Нет, конечно! Ты первый должен был узнать!

— Это верно.

Снова чмокающие звуки. Затем внезапно:

— Поменяй их имена.

— Зачем?

— Чтобы весь этот ужас никак не был связан с нами!

— Не буду. Имена ничего не значат. Значение имеют только люди и их поступки!

— Ладно, — со вздохом. — Жена — писатель! — с иронией.

Шумное дыхание, чмокающие звуки. Мужской голос наигранно страстно:

— …момент, когда ты впервые проникаешь в меня, заполняешь собой…

Женское хихиканье, перерождающееся в нежный стон.

Много чмокающих звуков, шумного дыхания, скрип кровати…

— Я забыл! Ты же хотела вертикаль!

После непродолжительной паузы шум воды в душе, стоны и протяжное женское:

— Да-а-а-миен…

— Опиум, мой Опиум…

Lady Gaga — Is That Alright?

В этой книге, как Вы наверняка заметили, есть много таких мест, где можно было бы поставить точку. Где бы её поставили Вы? Где Ваша концовка? Прошу вернуться с Вашим мнением в комментарии!

Content

Виктория Мальцева
Бонус Дамиена

1

2

3

4

5

6

7

8