9 часов над Атлантикой

Виктория Мальцева

Пролог

Самые сильные эмоции — отрицательные. Порой они встряхивают нас так, что даже у безнадёжно покосившейся крыши появляется шанс встать на место. И, очевидно, именно по этой причине Вселенная предусмотрела для нас, смертных, неудачные дни. Напасть эта приключается абсолютно со всеми, и совершенно безо всякой привязки к родословной, внешним данным или же умственным способностям.

Неудачные дни хороши тем, что их можно пережить. Просто или сложно — это уже вопрос третий, главное — пережить. Они неизбежно наступают, но и неумолимо заканчиваются, как и все прочие более приятные и безопасные для нашей психики дни.

Однако, что может произойти в неудачный день, если он продлится намного дольше запрограммированных мирозданием 24 часов?

Как такое возможно?

Возможно вполне, например, если Вы вылетаете рано утром из Европы и направляетесь в крайнюю западную точку Северной Америки. Вы сможете понаблюдать за восходом солнца в иллюминаторе Вашего воздушного судна, а затем это самое солнце будет висеть в нём и не садиться, и не садиться, и не садиться, и не садиться, и не садиться… невзирая на Вашу жажду блаженной тьмы. Но наступит она нескоро, и день этот покажется Вам бесконечным…

А если он ещё и неудачный, то произойти может всё, что угодно. Даже самое невероятное.

Глава первая. След в сети

Feng Suave — Feng Suave EP

Семь минут до приезда такси — полно времени, чтобы расслабиться. Хотя сегодня за двадцать часов в перелётах и пересадках замучаюсь расслабляться.

Вынимаю из глубокого кармана юбки телефон, смахиваю и, не задумываясь, запускаю приложение Youtube. Этому видео уже одна только я добавила больше тысячи просмотров, так до конца и не выяснив, чем именно оно меня примагнитило — музыкой, словами песни или кадрами. Главное — оно ВСЕГДА поднимает мне настроение.

До приезда такси ещё пять минут, и что же я делаю? Машинально, не задумываясь, прокручиваю страницу вниз и принимаюсь читать послания незнакомцев.

Wasteland Gypsy: Её звали Фрэнсис Уайт. Это был 1988 год. Нам было по 13 лет. И я любил её. До сих пор люблю.

Erik: Она умерла?

Black Bird: Найди её.

Earthkeeper: Да, найди её и признайся, что любишь!

Help Me Get 1000 Subscribers: Ребята, подпишитесь на мой акк!

Belle_the_elephant: «Я люблю вас, ребята! Своими песнями вы дотрагиваетесь до моего сердца!»

Nataly: «Боже, почему это так прекрасно?»

Poly: «Как зовут парня, который снимается в клипе?»

Bruno: «Эта композиция очень отличается от всего, что они создали раньше! Она делает меня счастливым на каком-то молекулярном уровне! Спасибо!»

Luigi: Этот клип снят не в Амальфи, это Неаполь.

Bruno: Они из Бельгии, идиот.

Luigi: В чём твоя проблема, придурок? Это не Амальфи!

Bruno: Да мне на…ть на твои заморочки. Сам придурок. Эти ребята из Бельгии.

Alazka: «Вы оба придурки».

Alazka: Глядя на этот клип, я мечтаю о парне, которого никогда не встречу. Он, как несбыточная мечта, живёт только в этих кадрах и в моей голове…

WTF LEO: А я мечтаю о девушке.

Как тут оставлять комментарий? Зарегистрироваться?

Окей. Регистрируюсь.

Клик.

Электронная почта.

Клик.

Пароль: буквы и цифры, хотя бы одна заглавная.

Клик.

Ваш пароль умеренно надёжен. Сойдёт.

Клик.

Готово.

К зеркальному входу отеля бесшумно подъезжает жёлтое такси — наверняка моё, просто приехало раньше. У меня ещё три минуты.

Поиск, видео, лента комментариев, придурки, вот оно:

WTF LEO: А я мечтаю о девушке.

LEA: Не мечтай. Просто найди меня.

Отключаю телефон, быстро засовываю его в карман юбки, вытягиваю ручку чемодана и, пока бегу от диванов в холле к выходу, наблюдаю такую картину: вычурно ухоженная дама в шляпе, леопардовом брючном костюме и чёрном шарфу садится на заднее сиденье, пока водитель запихивает её чемодан в багажник. Машина трогается не сразу — я вполне могла бы её догнать, но вместо этого смотрю на часы — у меня ещё минута. Наверняка, просто кто-то ещё в отеле вызвал такси. Моя машина вот-вот подъедет.

Десять минут спустя я уже нервным шагом подхожу к стойке ресепшн. Очень милая и очень сонная девушка из последних сил мне улыбается, но я уже отчётливо ощущаю во рту привкус грядущих неприятностей.

— Любезная, — говорю ей, — я оставляла заявку на вызов такси к пяти тридцати утра. Уже сорок минут, а машины всё нет!

— Сейчас посмотрим, — обнадёживает девушка и пропадает в мониторе своего компьютера. Надолго.

— Я нервничаю, у меня вылет через два часа, — немного подвираю, потому что время ещё есть — всегда подстраховываюсь. Утром по пустынным дорогам из центра Барселоны до аэропорта можно домчать за двадцать минут — в теории у меня ещё полно времени.

— Не беспокойтесь, сейчас разберёмся, — заверяет меня девушка. — Будьте добры, Ваше имя и номер комнаты?

Я жду, пока она разберётся вечность.

— Да, действительно, Вы заказывали такси на пять тридцать на сегодняшнее утро, и машина прибыла ровно в это время. Странно, но Ваш заказ обработан и закрыт, всё это чётко видно в системе… наверное, какая-нибудь ошибка.

Конечно, ошибка. Это уже очевидно.

— Скажите, — говорю ей, — а кроме меня сегодня кто-нибудь ещё заказывал такси?

— Нет, других заказов на это время не было, — поднимает на меня глаза. — Одна гостья пыталась вызвать срочное, но, кажется, ей так и не удалось — Вы же знаете, какое сейчас творится сумасшествие.

— То есть, вызвать мне машину прямо сейчас Вы не сможете?

— Я могу попытаться, но… знаете, на Вашем месте я бы не рисковала и поехала на метро, — поднимает брови с сочувствием. — На вызов такси у нас может уйти больше часа, и не факт, что получится. Ближайшая станция на площади Каталонии — это не так и далеко, и она уже открыта — поезда ходят. Хотите, я дам Вам карту?

— Нет, спасибо. У меня Google maps.

Нет смысла скрежетать зубами. Сволочь в леопардовом костюме уехала на моей машине, а я потеряю ползарплаты, или даже больше, если опоздаю на свой первый рейс — лететь-то мне далеко. Поэтому мой чемодан уже нервно подпрыгивает по булыжной мостовой узенькой улочки — в этом районе обычным автомобилям проезд запрещён, ездят только бесшумные электрические Toyota местной фирмы такси.

Но девушка на ресепшн была права — станция метро недалеко. Минут пятнадцать максимум, и я на месте.

Глава вторая. Это не Вы ключи обронили?

Madonna & Maluma — Medellín

— Ну и ладно, — говорю себе, — так даже веселее — будет, что вспомнить унылыми вечерами после работы. Такие казусы чётче врезаются в память, нежели гид туры по церквям и музеям. А вот что полностью из неё выпадает, так это шопинг.

Шопингом как раз таки до отказа набит мой увесистый чемодан — не могла отказать себе в европейских шмотках и сувенирах. Я всегда говорю, что хороший поход по магазинам способен излечить женщину от любой хандры. Главное, не увлекаться, как я в этот раз, хотя ну в чём мне себя винить? Во-первых, от такого разнообразия тормоза сорвёт у кого угодно, а во-вторых, когда ещё мне удастся вырваться в Европейский тур?

Печаль моя заключается в том, что глиняную вазу, вручную оклеенную цветной мозаикой, как и с десяток банок и флаконов косметических средств пришлось оставить в отеле, но все до единой новые блузки и брендовые джинсы всё же удалось впихнуть в чемодан. Весят они немало, надо сказать — правая рука уже отваливается, но есть ещё левая — запрягаю её. Именно по этой причине, проходя мимо заманчивых витрин бутиков и магазинов в Эшампле, я радуюсь тому, что в такую рань они ещё не открыты. Нет, на самолёт бы я не опоздала, но точно куда-нибудь бы забрела.

Плохо, что и кафе тоже не работают, однако мне известно одно уникальное место, где можно передохнуть и покурить — укромный внутренний дворик Университета Барселоны. Всего пару поворотов за угол, и ты в окружении благоухающих цветочков всех оттенков, плетущихся лиан и пальм, в тишине, нарушаемой исключительно журчанием ручейка, впадающего в искусственный пруд. Днём, когда все улицы этой части города перегружены туристами, транспортом и суетой, здесь можно найти прохладу и уединение.

С облегчением опускаюсь на деревянную лавочку, вынимаю из ультрамариновой сумочки, купленной «на память» в Венеции, пачку сигарет и только собираюсь закурить, как ко мне подходит молодой мужчина, черноволосый и ужасно смуглый, и предлагает помочь с огнём. Я решительно мотаю головой «нет», главным образом не потому, что у меня имеется своя зажигалка, а потому что не испытываю доверия к этому тёмному во всех смыслах человеку. Он не настаивает, отходит на три шага в сторону и закуривает сам. Не урод, без признаков маржинальной жизни, он вызывает во мне, тем не менее, неприязнь. Я отворачиваюсь, подпаливаю край своей сигареты и блаженно втягиваю дым.

Всё в Европе меня завораживает, и всё в Европе сильно отличается от североамериканского города, в котором я родилась. Как выглядят наши университеты и колледжи? Чаще не жалеющие земного пространства коробки, реже буйство фантазии в стиле Hi Tech, как например Университет Искусств и Дизайна Эмили Карр. А вот средневековыми зданиями европейских учебных заведений можно любоваться часами. Не только затаив дыхание созерцать, но и изучать изображения мифических героев на фресках и лепнине, украшающей карнизы и фронтоны.

— Извините, Вы не могли бы мне помочь? — обращаются ко мне с сильным акцентом, но всё-таки на английском.

— Помочь в чём? — машинально спрашиваю.

Я не очень-то вежлива, но у меня есть причина — тревожность неизвестного происхождения. Хотя, почему же неизвестного? Мой самолёт уже очень скоро оторвёт шасси от благословенной испанской земли, а моя безрассудность спокойно травится никотином.

Просящим о помощи оказывается яркий, на диво приятной наружности парень примерно семнадцати лет. Я могу видеть его лицо, но не глаза, он смотрит и указывает рукой под мою скамейку. Мне приходится согнуться едва ли не вдвое, чтобы увидеть под ней связку ключей.

— Это ваши? — спрашиваю его.

— Да, — кивает. — Вы не могли бы помочь?

Учитывая, что находятся эти ключи прямо под моей задницей, лезть за ними самому этому красавцу было не с руки. Без лишних мыслей я наклоняюсь и поднимаю связку с мокрого после утреннего полива оранжереи песка. Пока делаю это, успеваю скорее даже ощутить, нежели заметить, мелькнувшую тень чего-то, что не является мной, или парнем, потерявшим ключи.

— Вот, пожалуйста, — протягиваю.

Но никого перед собой не обнаруживаю. Да я вообще на этой небольшой площадке теперь совершенно одна. И без своей ультрамариновой сумки.

Моё тело мгновенно срывается с места и устремляется к единственному из этого двора-колодца выходу. Бегаю я быстро, поэтому, как только влетаю в тёмный тоннель арку, из которого можно не только войти в разные корпуса Университета, но и выйти на широкую шумную улицу, замечаю две фигуры пересекающих кованые ворота грабителей. Не только это, но и то, что повернули оба направо.

Я, конечно, размякшая от комфортной и безопасной жизни канадка, ребята, но по моей не по возрасту и не по разуму ментоловой юбке-пачке и собранным в беззаботный хвост волосам вы никогда не заподозрите человека, знакомого с прелестями маржинальной жизни гораздо глубже, нежели понаслышке. Уже почти задыхаясь от нечеловечески быстрого бега и буквально ощущая, как пот выступает по всему моему телу, я настигаю того, в чьих руках зажата моя сумка, несколько кварталов спустя. Сбиваю его с ног с первой попытки — ударом в затылок и неким подобием подсечки, насколько, вообще, возможно было её исполнить при таком расположении наших тел. Он падает, пролетев ещё как минимум пару метров по грязному асфальту, затем швыряет мою сумку в сторону и резко переворачивается на спину. Очевидно, я должна была бы броситься за ней, но, во-первых, вследствие той же инерции моё тело движется на него, а во-вторых, первое правило выживания на улицах — никогда не оставляй противника без внимания. Запнувшись о ноги грабителя, я теряю равновесие и падаю прямо поверх него. Мои руки на автомате выпрямляются, чтобы смягчить приземление, но мозг продолжает держать схватку с неприятелем под контролем — тут каждая миллисекунда имеет значение. Дальше удар в пах, и я почти уже вдавливаю большие пальцы в его глазницы, но как-то вовремя успеваю сообразить, что это всего лишь ограбление и долбанная сумка, глядя на которую вспоминать я стану вовсе не Венецию.

Сразу вслед за этой гуманной мыслью мой затылок обжигает острой болью, и над сознанием опускается чёрный занавес.

Глава третья. Никогда не бойся просить о помощи

Lana Del Rey — Doin’ Time

Синее-синее, глубокое, яркое, ясное, насыщенное цветом и солнцем небо. А на его фоне тонкие ветки с редкой, скорее фисташковой, нежели зелёной зеленью. Иногда они дрожат на ветру, иногда плавно раскачиваются вместе со своими ветвями от его порывов. Невысокий свод ярко оранжевого здания, три узких вертикально вытянутых окна, три таких же крошечных, обрамлённых коваными перилами балкона, глиняные горшки с цветами на них — откуда-то издалека, очень лениво, но всё-таки неумолимо меня настигает память: я в центре города Барселона, Испания.

Реальность сурова: до моего вылета домой, в Канаду, остались считанные часы, меня ограбили, лишив не только денег и паспорта, но и, похоже, сознания. Я приподнимаюсь, с трудом концентрируясь на цветочных горшках в окне стоящего напротив дома, и сижу какое-то время, облокотившись спиной о стену. Голова раскалывается, причём источник боли находится где-то в районе затылка. Осторожно трогаю его рукой и не обнаруживаю осколков собственного черепа — только кровь, и на том успокаиваюсь. Жива, и Слава Богу. Остальное — сущие пустяки.

Ещё минут десять уходит у меня на то, чтобы подняться на ноги и привыкнуть к головокружению. Пытаюсь сообразить, что делать дальше, куда идти, и вспоминаю о брошенном в оранжерее Университета чемодане. Понимаю, что мне нужно со всех ног туда бежать, пока у моей коллекции блузок и джинсов не нашёлся новый хозяин, но вдруг замечаю в самом конце улицы под пушистым кустом неизвестного мне растения синее пятно. Глупо на что-то надеяться, говорю себе, но не перестаю двигаться в его направлении. И чем ближе подносят меня к этому месту собственные ноги, тем чётче очертания моих надежд — это действительно моя сумка! Чёрт её дери… А мне сегодня везёт!

Денег, конечно, в ней нет, как и кредиток, но паспорт! Паспорт на месте. Я где-то слышала, что паспорта тоже воруют для всяческих преступных целей, странно, что мой не взяли. В век, когда каждое лицо строго запротоколировано в международной системе данных, очевидно, путешествовать по чужому паспорту не так безопасно. Ну, или просто у моих карманников полёт деяний не тот.

Никакой трагедии нет, времени впритык, но оно ещё есть. Паспорт на месте, сигареты тоже — три штуки. Зажигалка есть и несколько монет в необъятном кармане моей юбки. Посчитать деньги трясущимися от слабости руками и раскалывающейся от боли головой удаётся не с первой попытки, но всё-таки удаётся — семь евро. На билет метро до аэропорта хватит и ещё останется. С паспортом, семью евро, пачкой сигарет и зажигалкой в кармане я чувствую твёрдую почву под ногами, пока шустро соображаю, где же находится Университет.

Мой ментоловый пластиковый чемодан, обклеенный сувенирными наклейками из пяти Европейских стран, спокойно дожидается меня у скамейки. В него утрамбовано шмоток и косметики минимум на пять тысяч долларов, а эти олухи устроили блокбастер из-за пятидесяти евро мелкими купюрами! Карты тоже взяли, только проку от них, если и пятнадцати минут много, чтобы их заблокировать?

До нужной станции метро я добираюсь без приключений. Всунув два евро в автомат, получаю свой билет и, наконец, спокойно выдыхаю — я на верном пути. Перед этим, правда, моя рациональность едва не загрызла до смерти мой альтруизм, который не далее как сегодня утром сподвиг меня оставить свой проездной на десять поездок на тумбочке номера в гостинице — я же собиралась ехать на такси. На нём у меня были неиспользованными четыре поездки, и я подумала, что, не забрав его, сделаю кому-нибудь доброе дело — да хотя бы горничной. Если бы не эти благие намерения, сейчас у меня было бы не пять евро, а семь, и этих денег хватило бы на сигареты.

Но всё у меня хорошо. Просто замечательно. Главное, никого не убить в процессе растягивания трёх драгоценных сигарет на сутки.

Мы с чемоданом проходим турникет и попадаем на длиннющую лестницу. Эскалаторов на этой станции нет, и я, нахмурившись, смотрю на бесконечность ступенек. Проблема в том, что чемодан-то у меня неподъёмный. Его и везти-то нелегко, но нести… по лестнице… удерживая за готовую вот-вот оторваться ручку…

Внезапно до моего сознания доходит один из серии громких женских окликов. Я поворачиваю голову в сторону голоса и вижу машущую рукой и глядящую прямо на меня девушку. Поймав, наконец, моё внимание, она начинает ещё энергичнее махать рукой, призывно кивая в сторону открытого перед ней лифта. Ещё одна девушка с лёгкой сумочкой через плечо удерживает эту дверь открытой. Для меня, похоже. Я, конечно, проникаюсь такой заботой местного населения и срываюсь с места.

Лифт оказывается крошечным: девушки, я с чемоданом и влетевший в последнюю секунду мужчина вынуждены вытянуться в струны, в интимной близости друг от друга. Я могу с уверенностью сказать, что даже в часы пик в нашем скайтрейне никогда не бывает такого интима. Девушки дружелюбно улыбаются, усердно заглядывая мне в глаза своими настолько тёмно-карими, что почти чёрными, и что-то лепечут на испанском, судя по интонации, задают мне вопросы. Я пожимаю плечами, мол «моя твоя не понимать», но их это не останавливает, и они продолжают настойчиво мне что-то рассказывать. Однако меня настораживает даже не это, а то чувство тревоги, которое я уже испытала сегодня в оранжерее Университета, только теперь оно настолько сильное, что у меня аж в ушах звенит. Я никак не могу сообразить, откуда может исходить опасность — от черноглазых нимф, более похожих на индусок, нежели на испанок, или от корчащего рожи мужика.

— Careful! (Осторожно!) — произносит он.

И как только мой взгляд переключается на него, одними только губами произносит:

— Watch your belongings! (Следите за своим вещами!).

И я мгновенно вцепляюсь обеими ладонями в многострадальную сумку, в которой паспорт. Она маленькая, поэтому почти целиком помещается в моих руках, и мужик с многозначительным одобрением кивает.

Как только лифт опускается на станцию, и девушки выходят, он шёпотом добавляет:

— Gypsy girls… (Цыганки).

Об этой нации мне известно только то, что она обладает сильной культурой и традициями, обитает преимущественно в Восточной Европе, в частности в Румынии — стране Дракулы. Но самое главное, их женщины обладают даром гипноза.

— А Вы не выходите? — спрашиваю у мужика.

— Нет. Мне нужно обратно — я работаю здесь гидом в доме Мило. Просто увидел, как они, — кивает в сторону шепчущихся и поглядывающих на нас девушек, — нашли свою жертву. Хотел помочь.

Девушки так и стоят у лифта, подозрительно долго не двигаясь в сторону перронов и ещё более подозрительно перешёптываясь и поглядывая на меня. Они больше не улыбаются.

Мой взгляд лихорадочно мечется между ними и мужиком: я повидала многое в своей жизни, и с высоты полученного опыта не боюсь мужской силы так, как боюсь женского коварства.

— А мне тоже нужно наверх, — говорю ему. — Забыла кое-то сделать.

Он кивает и нажимает на кнопку, двери закрываются, а я стою, продолжая обеими руками сжимать сумку с паспортом.

— Удачи, — желает мне мужчина, выходя из лифта уже наверху.

— Спасибо за помощь! — соображаю всё-таки крикнуть ему вдогонку, и он, улыбнувшись, кивает в ответ.

И едва я успеваю выйти, как вижу перед собой те же черноглазые лица, волосы, собранные в конский хвост и огромные серьги- кольца в ушах одной из них — они поднялись по лестнице быстрее, чем мы с мужиком доехали на лифте. Я ищу в толпе его фигуру и вижу, как он проходит турникет и уверенным шагом торопится в свою жизнь.

Понимаю, что они снова хотят зажать меня в лифте, но не представляю, каким образом теперь, когда все мои локаторы настроены на опасность, они собираются отжать у меня сумку. Вспоминаю про гипноз, и решаю прогулять чемодан по лестнице. «Черти его не подхватят», как любила говаривать моя покойная бабушка.

К концу четвёртого лестничного пролёта мои руки готовы отпасть вместе с ручкой чемодана, но черноглазые девы решили, похоже, найти более покладистую жертву.

Отыскав на перроне объёмную женскую фигуру в форме, я обретаю, наконец, душевный покой. Работник подземной станции скорых поездов — ещё одной альтернативы метро и автобусам в Барселоне — ежесекундно атакуется растерявшимися туристами.

— Аэропорт? — спрашиваю у неё, дождавшись своей очереди.

Дородная молодая испанка со знанием дела машет в нужную сторону рукой, и по выражению её лица я понимаю, что все мы здесь безгранично тупы. Кроме неё, конечно же.

Втянув в подошедший вагон чемодан, уточнив у соседей, действительно ли этот поезд едет в аэропорт, я в итоге спокойно выдыхаю — времени впритык, но достаточно, чтобы не опоздать на свой рейс и по-быстрому покурить. Сигарет у меня всего три, но моя нервная система совершенно точно заслужила поощрение.

Это же надо! Месяц! Месяц колесить по Европе, городам и курортам, ресторанам и Колизеям, возвращаясь иной раз далеко за полночь, и ни разу, ни единого, не попасть даже в напряжённую ситуацию, не говоря уже о сразу двух попытках ограбления в течение получаса! И получить такую встряску в день отъезда! Словно бы впечатлений и счастливых моментов слишком много, чтобы позволить им улететь не подпорченными.

Именно эти мысли бороздят мою уставшую за это суматошное утро голову, пока я курю, сидя на чемодане в относительно чистом углу под стеной аэропорта.

Я наблюдатель, вообще. Люблю разглядывать людей, одежду, выражения их лиц и гадать, что связывает эти лица с теми, кому они улыбаются ртом, а иногда ещё и глазами. Ну а если я ещё и курю в этот момент, то в таком созерцании могу достигнуть даже дзена.

Но не в этот проклятый с самого утра день. Истошный ор ребёнка сотрясает мою минутную идиллию, заставляя нервы нездорово вибрировать. Меня даже не столько раздражает сам орущий мальчишка, сколько его спокойная, как удав, мамаша. Что это? Уникальная психологическая устойчивость или глубокое наплевательство на комфорт других?

Мои бронхи глубоко и нервно затягивают дым, пока мать и её дьявольски голосистый сын в сопровождении ещё двух таких же замотанных в тёмную ткань мамаш с выводками неторопливо проплывают мимо меня. Вот у кого перманентный дзен, думаю. Мне остаётся только завидовать и практиковаться.

Прямо передо мной останавливается такси, вслед за ним ещё одно. Из первого выходит мужчина — практически икона стиля. На нём бежево-кремовый джемпер, повязанный на плечах, узкие штаны на три тона темнее, скроенные, как джинсы, и плотно облегающие его длинные ноги. Его глаз не видно из-за странных очков, не затемнённых, а словно покрытых полупрозрачной зеркальной плёнкой, однако даже так ясно, что парню с внешностью повезло. Бог не поскупился, отвешивая ему полезных в жизни бонусов, но мои глаза намертво приклеены к его груди — в век увлечения красотой подтянутые мужские тела не редкость, но этого мужчину от остальных отличает «порода».

Господи, думаю, и ведь спит же кто-то с такими!

Он щедро расплачивается с водителем, судя по тому, с каким энтузиазмом тот благодарит и желает «лёгкого полёта», одновременно выуживая из багажника чемодан.

Не позднее чем через десять секунд хроника событий самого длинного в моей жизни дня любезно мне демонстрирует, кто именно «спит с такими». Выскользнувшая из второго такси стюардесса австрийских авиалиний (судя по ярко-алому цвету её узкого платья и кругленькой шапочке поверх затянутых в узел волос), широко улыбаясь, окликает мужчину. Однако, что именно она хочет, не ясно не только мне, но, похоже, и ему:

— Извините? — отвечает он ей по-английски, вытягивая ручку своего чемодана.

И она тут же переходит с немецкого на международный:

— Простите, не могли бы Вы мне помочь?

— Конечно, — отвечает он.

— Очень тяжёлый чемодан, никак не погружу его на тележку, — расплывается в белозубой улыбке. И где они только берут настолько яркие помады? Эксклюзивная серия, специально для стюардесс?

Мужик выпрямляет спину, глядя с некоторым подозрением на её, мягко говоря, небольшой чемодан, затем снимает со своего плеча чёрную дорожную сумку и аккуратно устраивает её поверх своего чемодана, предварительно проверив надёжность конструкции.

Не канадец, думаю. И не американец. Британец, скорее всего, раз уж его язык — английский. Мужчина из моих краёв брякнул бы ту сумку на асфальт, не беспокоясь ни о пыли, ни о подсохших плевках, ни о жирных пятнах сомнительного происхождения.

Далее происходит нечто не совсем для меня ясное: мужик делает ровно один неуклюжий шаг в сторону стюардессы, подцепляет её чемодан (мне чётко не видно из-за его спины, но по лёгкости его движений и выражению её лица — похоже, что одним пальцем) и водружает его на тележку. Игривости в ней теперь почти больше нет, и мне до безумия интересно, по какой причине.

— Стоя или лёжа? — спрашивает её голосом Господа, уставшего от грехов смертных.

— Лучше лёжа, — не теряется она.

Он спокойно укладывает её чемодан, как было запрошено. Некоторое очень короткое время они смотрят друг на друга в упор, и его тон вдруг сменяется на елейный:

— Могу я ещё чем-то Вам помочь?

— Нет, благодарю Вас… Летите в Вену?

— Да. А Вы?

— Я буду сопровождать Вас на борту и с радостью удовлетворять любое желание.

— Серьёзно? Прямо любое?

Она на пару мгновений задерживает ответ, затем глухо, низко, но достаточно громко, чтобы услышал не только он, но и я, отвечает:

— Любое.

И ещё значительную пазу спустя добавляет:

— Любое желание пассажира Австрийских авиалиний.

Мужчина кивает ей и когда разворачивается, я вижу усталую полуулыбку на его лице. Он забрасывает на плечо свою сумку, подхватывает чемодан, и вместе они направляются к стеклянным дверям, не так давно поглотившим орущего арабского мальчика и его непробиваемую маму.

— Я тоже в Вену, ребята… — бормочу им вслед, торопливо докуривая сигарету.

Глава четвёртая. Мужик в очереди

Я живу в Ванкувере — крупнейшем мегаполисе самой западной провинции Канады. Помимо красот природных ландшафтов наш край славится ещё и некоторой красотой коммуникации.

Не бойтесь наступать людям на ноги: они извинятся.

Не беспокойтесь по поводу парковочных мест: Вам уступят и… извинятся.

Грубость, резкость, хамство на дорогах… ЧТО ЭТО?

Заблудились? Нужна помощь? Попросить не успеете, Вам уже помогают.

Итак: я из Канады, самой «извинятельной» страны в мире. И да, это правда, у нас это делают даже автобусы.

И вот в этом беспределе извинений, доброжелательности и услужливости есть одно прекрасное исключение — я.

— Вы не знаете, как работает эта фигня? — спрашиваю у своего соседа азиата, счастливого обладателя распечатанных посадочного талона и наклейки со штрихкодом для багажа.

— Hello! — учтиво растягивает рот. — Sorry, I don't speak English!

— Жаль.

Обращаюсь к тётке арийской наружности:

— Вы не подскажете, как работает этот… аппарат?

— Оу, — улыбка со значением «ничем помочь не могу».

Долбанный аэропорт. Долбанный агрегат!!!

И тут мои глаза самопроизвольно округляются, поскольку идентифицируют бейсболку с красным кленовым листом. Хищно оскалившись, триумфально несусь к объекту, не стесняясь проехаться чемоданом по чужим ногам:

— Извините! У Вас получилось распечатать талон со штрихкодом для багажа?

— Да, конечно! — в широте канадской улыбки можно устраивать заплывы на длинную дистанцию. Особенно, если её изображает высоченный представитель мужского племени лет эдак двадцати пяти.

— Фух… — выдыхаю. — А Вы мне не поможете? Я тоже из Канады!

— Да никаких вопросов, девушка! Давайте паспорт. Вы домой?

— Ага. Вы откуда?

— Торонто, а Вы?

— Ванкувер.

— Оу! Прекрасная дождливая Британская Колумбия! Красиво у вас, но я люблю солнце! — подмигивает. — Итак, укладываем страницы номером и серией на сканер, выбираем в меню «посадочный талон» и «багажный стикер», вот так…

— Да я вот это всё уже делала, но он почему-то выдал только посадочный, а вот багажный…

Требуемый документ из злосчастного отверстия не выползает, экран ехидно в сотый уже раз выдаёт:

Ваш запрос обработан и успешно завершён.

— Странно, — озадачивается мой помощник, переворачивает бейсболку задом наперёд и, уже не оглядываясь на меня, повторяет процедуру. Я же, ясно утвердившись в тупости не самой себя, а техники, веду глазами по залу аэропорта в поисках альтернатив.

«Если Вы столкнулись с проблемой, обратитесь к служащим аэропорта» — гласит надпись на колонне.

— Эй, Дилан! Долго ещё? Посадка заканчивается через сорок минут, а мы ещё не прошли таможенный досмотр! — призывает женский голос из толпы.

— Простите! — брови у Дилана домиком. — Я должен идти. Ещё раз простите!

Обречённо смотрю ему вслед, потому что через сорок минут — это мой рейс. А я ещё не то что не сдала багаж, а даже не распечатала долбанный талон. Раздражение обуревает всем моим существом и выливается в грозное шествие сквозь толпы отлетающих в поисках помощника. Странный мужик в синем служебном костюме с аббревиатурой аэропорта подпирает колонну зала:

— Машина не распечатывает талон, — говорю ему.

Мужик долго разглядывает моё лицо, мой чемодан, затем, с каменным лицом выпрямляет руку, указывая на АДСКУЮ очередь к стойке регистрации. Вначале я долго офигеваю, потом говорю ему:

— Моя посадка заканчивается через сорок минут, а тут очередь часа на два — три!

Монстр в костюме изображает каждой своей лицевой мышцей презрение и резко выбрасывает руку с торчащим указательным пальцем, объясняющим неразумной мне направление.

Из шока выводит английский:

— У Вас проблемы с автоматической печатью посадочных?

Передо мной фигуристая темнокожая тётка с зачётной причёской и ярко-красной помадой на губах в тон алого шарфика на шее.

— Не совсем. Посадочный распечатался, а вот багажный не вышел из машины. Аппарат говорит: «операция…»

— Вам придётся пройти регистрацию багажа у стойки. Займите очередь, не теряйте время, — мне снова указывают на очередь, попирающую все возможные законы разумности.

— Но я опоздаю на рейс, мой вылет уже через…

— Мы делаем всё возможное, мэм. Система дала сбой в отношении нескольких рейсов сразу. Ближайшие вылеты мы вызываем и проводим на ускоренную регистрацию. Пока займите очередь.

— Но мне ещё досмотр таможенный…

— Вас вызовут. Не беспокойтесь.

Пока чемодан уныло волочится вслед за моими каблуками, я перебираю в уме все ругательства, какие могу вспомнить. Самые грязные. Верить данным обещаниям я жизнью не приучена, на себя мне рассчитывать как-то надёжнее и однозначно привычнее. Поэтому…

Ищу жертву. Самой подходящей будет одинокая мужская фигура фертильной возрастной категории. Таких много, выбор — на любой вкус, я даже теряюсь. Но муки выбора терзают не долго: глаза легко и быстро находят ЕГО. Я практически сразу узнаю «помощника» стюардессы, да это он, то ли флиртовал, то ли укладывал её крошечный чемодан на тележку. Невзирая на недавно приобретённое крайне нужное в этом бардаке и суматохе знакомство, он стоит, как и все, в очереди, причём за то время, пока я докуривала сигарету и воевала с аппаратом по выдаче посадочных, за ним вырос хвост, которому не видно конца. Он сосредоточен на явно дорогой модели планшета — в отражении стёкол его очков энергично мелькают пролистываемые страницы… не знаю чего.

Паркую свой чемодан прямо перед его носом, мужик сразу напрягается:

— Извините?! — возражает.

ОЧКИ. Странно зеркалящие голубым перламутром стёкла в чёрно-красной оправе. Дорого, стильно, эксклюзивно, и ни фига не видно его глаз.

И ухом не веду, изображаю уверенность, но он упёртый:

— Конец очереди там, — кивает в бесконечность млечного пути.

И, конечно, даже никаких «извините» вам.

— А я стояла! — не теряюсь. — На пару минут отошла, хотела попробовать в старом автомате, вон в том углу, они же отличаются? Вы не в курсе? У Вас тоже не распечатываются стикеры для багажа?

— Тоже, — сухо. — Я Вас не помню в очереди.

— Я занимала вот за этим человеком, — тычу в сикха с бирюзовым домом на голове, стараясь выжать из себя улыбку, более-менее похожую на ту, которой потчевала его стюардесса австрийских авиалиний. — Остальных, наверное, уже вызвали. Они же вызывают… и моя очередь потерялась.

Обнаружив в моих речах очевидную долю правды, мужик на мгновение задумывается, меряет меня своими перламутровыми стёклами, словно решая судьбу, затем, наконец, выдаёт:

— Вас здесь не было.

— Послушайте, Вы здорово мне поможете, если позволите здесь встать.

Моей фирменной канадской улыбкой можно опоясать весь мир при желании, и она всегда работает, ВСЕГДА. Но не на этот раз:

— Нет.

И смотрит прямиком в глаза. Вот скажите, как можно отказывать женщине, глядя ей прямо в душу? КАК?

The Cinematic Orchestra — The Workers of Art

Яркий полуденный свет, свободно льющийся в бесконечные окна аэропорта Эль Прат, бликами отражается в стёклах его очков, не давая разглядеть глаза. Я даже не вижу, какого они цвета.

— Если я встану в конец очереди, мне ни за что не успеть на свой рейс, — объясняю. — Вы понимаете? И не моя вина, что аэропорт работает через задницу! — напираю.

И уже совсем не могу улыбаться. Вот совсем.

— Вы не единственная попали в такую ситуацию. Все ждут, и никто не лезет без очереди.

Служащая аэропорта — всё та же чернокожая девица с необъятной, но довольно сочной задницей (чёрт, ну вот почему они у них такие всегда ладные?!), наряженная в довольно стильно скроенный серый костюм и красный галстук, шествует вдоль млечного пути, опрашивая пострадавших. Новые технологии, блин…

Пользуясь случаем, отвлекаюсь от проекта «улететь любой ценой»:

— Девушка, а скоро вызовут рейс на Вену? У меня посадка заканчивается через тридцать минут! Я нервничаю, Вы понимаете?

— У нас есть более ранние рейсы. Вылетят все, не беспокойтесь, мы вызовем.

— Да, но…

И тут я снова слышу этот голос, и он вполне мог бы быть приятным, вообще-то, если бы не дотошная мелочность его владельца:

— Извините, Вы не могли бы мне помочь? — ему оказывается, тоже нужна помощь.

— Да, конечно, сэр. Я Вас слушаю.

— Нужно объяснить вот этой девушке, — кивает на меня, — что конец очереди в конце очереди, а не там, где ей удобно.

Мудрые индусы говорят: хочешь узнать, чем наполнен сосуд — тронь его и посмотри, что польётся. И вот зачем я его тронула?

Разворачиваюсь всем корпусом и смотрю на… на свою стратегическую ошибку. Хорошо, что нас разделяет его чемодан. Блондины не в моем вкусе, говорю себе, игнорируя тот факт, что мужик ни в каком месте не блондин, скорее, шатен. И едва открываю рот, чтобы сообщить стражу аэропортного порядка в сером костюме с красным шарфом и крутой задницей свою версию, как вдруг «объект» немного разворачивается и устремляет свой многозначительный взор на стоящую позади него ту самую арабскую семью из одних баб с выводком потомства, самый младший член которого, он же самый буйный, опять орёт во всю глотку.

И мне становится… всё понятно.

— Окей, — говорю и отъезжаю с чемоданом ровно на два метра от незаконного места в очереди. Настроения искать другую кандидатуру уже нет вообще никакого.

Мужик возвращает своё внимание планшету. Я стою, словно пустое место, как невидимка, и мне так паршиво… Сволочь ты, думаю. И внезапно испытываю острую потребность сказать ему это в лицо. Бросив чемодан, прыгаю на шаг обратно:

— Что? Такой принципиальный, да?

Для него мой выпад оказывается неожиданностью. Как, впрочем, и для всех остальных пассажиров, окружающих нас в этой очереди — почти все они, включая арабскую мамашу и её, наконец, заткнувшегося ребёнка, пялятся на меня. Но я не из тех, кого волнует суд общественности:

— Будь у меня ноги подлиннее и красное служебное платье, где была бы твоя грёбаная принципиальность? Или давай-ка лучше назовём её… «выборочная добродетель»?

Он меряет меня взглядом. Унизительно так, вызывающе, почти с пренебрежением. И вдруг совершенно невозмутимым, а потому практически издевательским тоном говорит:

— Ты собралась со мной драться?

И только в этот момент я осознаю, что мои руки сжаты в кулаки. Сразу разжимаю их и машинально тру мокрые от нервов ладони о бесполезный фатин моей ментоловой юбки. Разворачиваюсь, чтобы забрать чемодан, судьба которого уже практически предрешена, но напоследок не могу отказать себе в удовольствии:

— Похотливый козёл…

Не знаю, слышал ли он, но даже если и слышал, доберману настолько плевать на блоху, что ответом не удостоил.

Я понимаю, что с багажом на рейс не успею точно. Из-за сбоя в системе очереди образовались не только на регистрации, но и на таможенном досмотре — а это уйма времени со всеми раздеваниями и разуваниями. Похоже, чемодан придётся незаметно бросить у какой-нибудь стенки или в туалете, если найду его, конечно. Его потом обнюхают служебные собаки и вместе с сапёрами куда-нибудь утилизируют.

И вот в этот самый момент, когда я мысленно уже распрощалась со всеми любовно и даже страстно приобретёнными блузками, статуэтками, мозаичными тарелками, миниатюрами Пизанской башни, Эйфелевой и Коллизея, как минимум пятью парами сногсшибательных босоножек, одни из которых фиолетовые с эфемерной бабочкой на единственном ремешке, перед моими глазами предстаёт знакомое лицо. Нет, фортуна определённо меня любит, раз уж в такой патовой ситуации повезло повстречать не просто одноклассницу, а облачённую в костюм стюардессы!

— Клэр! — ору едва ли не на весь аэропорт.

Вообще-то, с Клэр мы не то, что не дружили, а совсем, прямо скажем, не ладили, будучи по разные стороны баррикад, но, тем не менее, в одном классе. Она как-то вырвала мне клок волос, а я хорошенько подбила ей глаз. В общем, наши с ней планеты никогда не находились в одной Солнечной системе. Клэр, к счастью, не делает вид, что не узнала меня:

— Харпер? Прости, не помню имя…ты, кажется, встречалась с Тьяго?

— Угу, — подтверждаю, — с Тьяго. Лея.

— Да-да, точно, Лея! Как твои дела, Лея? Как Тьяго? Вы всё ещё вместе, ребята, или разбежались?

— Всё отлично у меня, спасибо. Ты как?

— Да вот, летаю!

Элегантным взмахом руки Клэр обращает моё внимание на свой наряд — она бортпроводница Канадских авиалиний, что чётко обозначено на её бэйджике и красном шарфике. Собственно, это я уже давно заметила, и именно по этой причине проорала её имя на пол Барселоны.

— Оу, это круто! — сияю улыбкой. — А что, Канадские авиалинии летают в Барселону?

— О, нет! Я здесь по личным вопросам. Но сегодня у меня рабочий рейс из Вены в Торонто.

— Да ты что?!

— Да, представь. Мне очень повезло получить эту работу, ты же знаешь, какие у них серьёзные требования… А как дела у Тьяго?

— Он умер.

Её лицо вытягивается:

— Ой, прости… Мне жаль, я не знала. Как же так? Как это случилось?

— Слушай, — прерываю её, потому что у меня уже не то что минуты, а каждая секунда на счету. — У меня тут возникла проблема с распечаткой багажного стикера, а посадка на мой рейс заканчивается уже через… двадцать девять минут. Ты, как работник системы, не могла бы помочь? — и я киваю на свой чемодан.

— Ого! — округляет глаза Клэр. — Ты что, пол Барселоны скупила?

— Пол Европы. Так ты поможешь или нет?

Клэр в такой знакомой мне манере, что аж все зубы сразу сводит, изображает всем своим существом прискорбие:

— Боюсь, что нет, Лея. Это не в моих силах и не в моей компетенции. Но я всегда буду рада помочь тебе на борту самолёта Канадских авиалиний!

— Ясно, — говорю и почти мгновенно теряю к ней интерес.

— Мне нужно бежать, иначе не успею на посадку, — напоминает мне Клэр. — Ещё увидимся! И, нарочито модельно виляя задницей, мой последний оплот надежды уплывает в ту же сторону, куда так отчаянно нужно спешить и мне.

Я рассеянно обвожу взглядом ненавистный аэропорт — контору, обернувшуюся для меня таким разочарованием. Он смотрит на меня. Не через стёкла своих очков, а поверх них. Глаза у него… не просто красивые, а… красивые. И это как плевок Вселенной, а за ней её же удар под дых. И в этот момент мне истошно хочется, чтобы у безупречного внешне, но такого гнилого внутри мужика случился бы эпилептический припадок, чтобы он не умер, конечно, но чтобы повалялся на этом грязном полу, стуча зубами и уж, конечно, опоздал бы на свой самолёт вместе со своим чемоданом.

Я подхватываю свой обречённый чемодан, добираюсь до ближайшей стены и упираюсь в неё лбом. В прямом смысле прижимаю его к холодной краске. Просто, весь этот день с самого его начала — это уже слишком для меня. Даже для моей выдержки и закалки слишком.

Чтобы открыть чемодан, приходится залезть на него сверху. Молнию заклинило, потому что натяжение на корпус слишком велико, и я запрыгиваю на крышку прямо в обуви, затем упираюсь в неё рукой и коленями, второй рукой тяну за бегунок молнии — к счастью, всё получается.

И что же я вынимаю из Европы, втиснутой в этот китайский бокс, предназначенный для перевозки в Канаду? Сиреневые босоножки на шпильке. Прозрачная бабочка из капрона прилеплена к единственному хлястику на стопе примерно между мизинцем и тем пальцем, который рядом, второй и последний хлястик, опять же единственный, оборачивается вокруг щиколотки. Изящество — причина, по которой они запали мне в душу. Это как автограф из Европы на память. Спросите у меня сейчас, как попасть в Ватикан, и я сориентируюсь не сразу, но с закрытыми глазами приведу к витрине на одной из тёмных и узких улочек Венеции, за толстым стеклом которой увидела их.

Нет смысла пытаться закрыть чемодан — вряд ли мне это удастся — только время потеряю, к тому же он больше не мой, и его судьба мне не интересна. Поднимаю повыше голову, распрямляю плечи и спину, кто бы в неё не смотрел — мне плевать, и с босоножками в руке, а вовсе не с фиаско по всем фронтам, гордо беру курс на посадочный терминал.

Глава пятая. Идиотская

FOALS — Neptune

Очередь на таможенный досмотр… вызывает у меня мелкий, но стойкий психоз. Первые десять метров я продираюсь сквозь массу спин, голов, рук и ручной клади, помогая себе непробиваемой уверенностью и словами:

— Извините, мой самолёт улетает через двадцать минут! Разрешите пройти, у меня заканчивается посадка!

В конце концов, как в принципе и ожидалось, я упираюсь в груди (именно «груди», а не «грудь») ещё одного поборника справедливости. Коренастый мужик лет пятидесяти, не меньше, иначе бы просто не посмел, преграждает мне путь, выпятив вперёд живот и ухватившись рукой за синюю ленту ограждения. Он что-то говорит, естественно на испанском.

— Извините, — говорю ему, — Вы не могли бы по-английски?

Он совершает один очень неприятный взмах подбородком, и по его оскалу я понимаю, это что-то вроде «Ишь ты, до чего обнаглела!».

Я ищу глазами более-менее приветливое лицо:

— Кто-нибудь может ему перевести?

Но никто, похоже, не заинтересован в оказании услуг переводчика, и я объясняю испанскому мачо, как могу:

— Слушай, парень, — хотя до парня ему, как мне до балерины, — будь человеком, пропусти! Я опаздываю на посадку.

В его коричневых глазах-пуговицах бездна безразличия. Он что-то отвечает мне по-испански, что тут же переводит чей-то женский голос:

— Он говорит, тут все опаздывают на рейс.

Хорошо, думаю, значит, понимать ты понимаешь, а говоришь принципиально на своём. Ну ладно:

— Друг… у тебя же наверняка внутренний рейс, а у меня пересадка, и если опоздаю на следующую, зависну посреди Европы без денег, друзей… не пропаду, конечно, но, может, попытаешься войти в положение? Я в Канаду лечу, домой — это далеко.

И опять это движение подбородком, и рука, вжимающаяся в ленту с ещё пущим рвением.

У меня есть варианты. Можно попробовать переть напролом, но рано или поздно дело закончится тем, что я двину этому мужику. А это нехорошо. Можно поискать помощи глазами, и я уже даже сканирую контингент окружающих меня людей в последней попытке найти своего рыцаря, но… увы, нет больше доверия моей неотразимости, поэтому подключаю логику. И врубаю в телефоне переводчик.

— Ayudame! Помогите! — ору во всю глотку.

Женщина в форме, до этого стоявшая в добрых двадцати метрах от меня — служитель аэропортного порядка — уже через секунду подбегает ко мне.

— Извините, вы говорите по-английски? — вопрошаю её.

— Да, — отвечает.

— У меня заканчивается посадка. Я задержалась на регистрации багажа, там сбой автомата печати стикеров…

— Я знаю. Какой у Вас рейс?

Сую ей в руки посадочный.

— Посадочный распечатали? — спрашивает удивлённо.

— Да, багажный не получилось.

— Странно, — удивляется.

Взглянув на время моего вылета, кивает, и говорит:

— Пройдёмте со мной.

И вот так, с личным сопровождением, я добираюсь до самого досмотра. Прохожу его быстро — на мне только моя юбка, футболка, балетки и многострадальная сумка цвета ультрамарин. Ну и в руках сиреневые босоножки, конечно.

Дальше бегу со скоростью света мимо всех призывно светящихся дьюти-фри, ресторанов, автоматов, дважды запутавшись в указателях и даже не задержавшись у заманчивой двери в туалет. Когда прибегаю к своим воротам, к стойке уже выстроилась длиннющая очередь, а в руках бортпроводницы табличка:

«Рейс задерживается»

— Fuck!

Даже не заметила, как выскочило. И громко, наверное, получилось, потому что люди в очереди — мои будущие соседи по самолёту — дружно оборачиваются в поисках источника этого самого «Fuck». Девушку в воздушной ментоловой юбке из такой же ткани, какую используют для фаты новобрачной, им сложно заподозрить в преступлении, поэтому они сразу теряют ко мне интерес. Все, кроме одного лица в странных, отсвечивающих голубым очках.

Он только подходит к очереди с вопросом:

— Вы последняя?

— Я, — киваю в недоумении.

Как он тут оказался, почему подошёл с другой стороны?

И сразу вслед за ним к нашему собранию подгребает коллектив арабских мамаш с детьми и сикх в бирюзовой шапке.

Как они… все здесь?! Я стискиваю зубы и прикрываю на мгновение глаза, потому что от понимания меня бросает в жар — их провели вначале на регистрацию, а затем и на досмотр каким-то иным, экстренным путём. И если бы я послушала толстушку и осталась, а не рванула сюда, мой чемодан уже грузили бы на самолёт…

Стараюсь не скрипеть слишком громко зубами, но, очевидно, на моём лице чересчур красноречиво написаны все мои мысли, потому что вид у сноба в очках ну очень триумфальный. Он не улыбается и ничего не говорит, но от его немого стёба мне кажется, я оглохну. И у меня шевелятся на голове волосы, и грудь ходит ходуном.

— Что уставился? — говорю ему, и даже выходит вполне спокойно.

— Вы стоите передо мной, куда ещё мне смотреть?

— Можем поменяться местами, идите вперёд. Это поможет?

Он смотрит в упор и, сволочь, не может сдержать улыбки:

— Вы просто сами отвернитесь, и это, я думаю, решит Вашу проблему.

— Мою проблему?

— Конечно.

И он включает свой айпад или что у него там, в очках загорается заставка — чьё-то фото, в голубом отражении точно не разобрать.

Я отворачиваюсь. И чувствую его взгляд в мою спину. Да я прямо ощущаю его на своих лопатках, потом макушке, потом на своей заднице и ногах.

Резко разворачиваюсь — он смотрит в планшет. Но в отражении очков ничего не мелькает.

Вспыхиваю и шумно дышу носом. Он поднимает голову:

— Что?

— Хватит пялиться на мою задницу!

— Извините, но, боюсь, я не так заинтересован, как Вам хочется.

Снова прозрачная улыбочка — такая, которой по факту нет, но ты всё равно, блин, понимаешь, что она есть!

— А как? — спрашиваю.

И вот теперь он улыбается по-настоящему:

— Как в человеке, стоящем передо мной в очереди. Я после Вас. И Вы мой ориентир в этом отрезке времени.

— Ориентир?

Я морщусь. Он становится серьёзным. И ничего не отвечает. И мне приходится отвернуться, потому что ставить людей на место у меня выходит куда как лучше, чем понимать.

В этот момент, толпа начинает двигаться — посадку всё-таки открыли. Я иду за ней и стараюсь не прислушиваться к ощущениям в районе своей поясницы, сосредоточившись на разглядывании других людей. И вдруг слышу:

— Легко запомнить и выделить в толпе человека, окрестившего тебя «козлом».

И вот теперь я… Краснею? Серьёзно? Когда это случалось со мной в последний раз? В средней школе? До того, как умерла мама?

Внезапно мои глаза замечают в толпе кое-что поинтереснее — леопардовый костюм. И чёрная шляпа на месте и шарф в тон ей — всё как у «прекрасной сволочи», угнавшей моё такси.

Я не знаю, была ли настолько темпераментной всегда, или это жизнь так пошатнула мою нервную систему, но, я думаю, мой сноб не успел и глазом моргнуть, как меня перед его носом не стало — моё негодование переместило точку приложения:

— Ах ты, сука… — выдыхаю…

— Не поняла? — и по тембру её голоса мой аналитический мозг мгновенно даёт заключение: она «та ещё сука».

Мои руки упёрты в бока, ненависть достигла точки кипения и нашла, наконец, справедливый объект для своего стравливания:

— Как, — спрашиваю, подняв брови, — доехала хорошо? А главное, вовремя успела?

— Извините, но я всё ещё Вас не понимаю. Может, объясните, что Вам от меня нужно?

— Узнать, как самочувствие у того, кто украл моё такси. Всё ли в порядке? Успела ли, куда торопилась? Все ли дела переделала?

Она сжимает губы. Вишнёвая помада намазана на них сильно от души и через край. На пальцах кольца, одно из них — обручальное. Костлявая грудь обтянута стареющей поджаренной то ли в солярии, то ли на испанских пляжах коже. В ушах серьги, судя по блеску — бриллианты, причём на караты муж не скупился.

— Судя по количеству пакетов из дьюти-фри, висящих на твоих руках, дел переделано немало, — сообщаю свои наблюдения.

Скривившись, она, наконец, подаёт голос:

— Ну, во-первых, водитель спросил, нужно ли мне в аэропорт, и я всего лишь ответила.

— Серьёзно? То есть, даже совесть чиста?

— А во-вторых, девушке, спокойно играющей в телефоне, когда водитель ждёт её у входа, такси, очевидно, было не так уж нужно.

— Вообще-то, я писала сообщение.

— Видимо, очень важное.

— Именно так, судьбоносное. Но всё это, во-первых, не твоё дело, а во-вторых, не даёт тебе права садиться в такси, заказанное не тобой. Благодаря такой «справедливой» и «находчивой» тебе, мне пришлось с чемоданом, который весил столько же, наверное, сколько твоя неиспользованная совесть, тащиться пешком через пол Барселоны до метро…

— Всего пару кварталов, — вставляет, со знанием дела.

— … по пути меня не только ограбили, полностью лишив денег, но ещё и пробили голову! Но предел всему в том, что мне пришлось бросить чёртов чемодан, поскольку я приехала слишком поздно и никак не успевала с честью и достоинством, — тут мой голос самопроизвольно повышает не известно для кого тональность, — выстоять нечеловеческую очередь на регистрацию багажа!

— Видимо, удар по голове был действительно сильным. Последствия уже ощущаются… Вам бы к доктору.

— Ну ты и с-с-сука… — утверждаюсь в оценке, а перед глазами красные пятна, слишком яркие, чтобы я могла сквозь них видеть.

— Сеньора! — меня кто-то грубо похлопывают по плечу.

Но мне в этот библейский момент не до мирской суеты:

— Чемодан и кошелёк, по сути — сущий пустяк, проживу без тряпок, тарелок и денег, — сообщаю ей уже без лишних эмоций. — Но я, знаешь ли, очень мстительная.

Мы с ней смотрим друг на друга, как две хорошо пожившие на Земле гадюки, опытные и с настоявшимся ядом.

— И? — подначивает она меня.

А я назло ей понижаю градус своих эмоций до нулевой отметки:

— На твоём месте, дорогуша, я больше никогда бы не расслаблялась. Потому что из-под твоего носа могут увести кое-что гораздо ценнее такси…

Она поднимает бровь «Неужели?».

— Твоё имя написано на посадочном, который ты держишь на всеобщем обозрении поверх паспорта гражданки США.

Вот теперь, кажется, она начинает воспринимать меня всерьёз. Издёвки в глазах больше нет. А я моложе её лет на тридцать.

— Чем занимается твой муж? Надеюсь, он серьёзный человек? — спрашиваю, делая ставки на свою наблюдательность.

— Я вдова.

— А обручальное кольцо в память о нём? — успеваю выдать, как вдруг меня снова довольно резко дёргают за плечо, разворачивая лицом к себе.

— Ваши документы, сеньора!

— С какой стати? — вопрошаю у коренастого мужика в форме. — Документы у меня уже проверили на Вашей идиотской таможне!

— Следите за языком! — грубо одёргивает меня его компаньонка в такой же форме. — И предъявите документы.

— Можете посмотреть, но только из моих рук. И быстро, у меня заканчивается посадка на рейс.

— Боюсь, Вы не сможете вылететь этим рейсом. Пройдёмте.

— Куда?

— На повторный досмотр.

— Меня уже очень тщательно досмотрели, поверьте. Тщательнее всех, можете не сомневаться, — я чувствую, как мои руки снова сжимаются в кулаки.

— Вы неадекватно себя ведёте и угрожаете безопасности пассажиров!

Нет, я знала, что «День Дерьма» ещё не окончен, но, может, хватит уже? Помощь приходит неожиданно и откуда не ждали:

— Дорогая, вот ты где? Что происходит? Я только на минуту отлучился в туалет, а ты уже с кем-то скандалишь! Ну что ты за человек, одна беда с тобой! Простите, а в чём собственно дело?

Стражи порядка заметно расслабляются, а у меня в буквальном смысле отвисает челюсть при виде моего … «супруга»?

— Ваша жена ведёт себя агрессивно и провоцирует конфликт. Мы обязаны снять её с рейса.

— Да, — кивает своими зеркальными очками. — Она бывает не в себе. Очень склочная женщина, но на деле безобидная поверьте, я живу с ней… уже столько лет.

Клянусь, в их глазах сочувствие, они ещё больше расслабляются, у меня ступор, а у моего «мужа-сказочника» бурлящий источник вдохновения:

— Знали бы вы, ребята, как я с ней намучился! Решил, вернусь из поездки — сразу же сдам тёще и разведусь. У нас действительно уже почти закончилась посадка, если позволите …

— Дело в том, что правила безопасности… — перебивают его они.

— …дайте мне пару секунд, и я всё вам объясню, только жену усажу «от греха», пока куда-нибудь ещё не влезла, — прерывает он их в ответ.

Тут он легонько подхватывает меня под локоть:

— Дорогая, присядь-ка пока вон в то кресло. Ещё немного, и мы вылетаем. Только постарайся хотя бы пару минут вести себя прилично… — по-родственному треплет моё плечо.

Я, как в трансе, делаю, что он говорит. И вдруг он шёпотом, но всё так же сквозь зубы добавляет:

— На посадку. Быстро!

«Муж» возвращается к стражам порядка, а я срываюсь к стойке. Пока девушка в очередной раз сканирует мой паспорт, «объяснения» в самом разгаре:

— Господа, прошу вас извинить мою супругу. На самом деле она переживает серьёзную потерю в семье — умерла её бабушка…да, а они были очень близки. Мы как раз летим на похороны, ещё две пересадки впереди и девять часов над океаном, и… жене сейчас тяжело справляться с эмоциями. Да. Она остро реагирует на некоторые вещи, но абсолютно безопасна для общества. Я гарантирую. Ещё раз извините…

Что они ему на это отвечают, я не знаю, потому что уже несусь по гофрированной трубе в самолёт.

Глава шестая. Голодная

— Девушка, можно мне в туалет? — спрашиваю у стоящей в проходе стюардессы. Обалдеть, это же моя старая «знакомая». Теперь можно выяснить её имя — присматриваюсь к бейджику… Магдалена? Бог мой…

— Да, конечно, после взлёта. Пока займите, пожалуйста, своё место, — улыбается мне пластиковой улыбочкой.

— Милая фрау Магдалена, — улыбаюсь ей по-настоящему, по-канадски, — боюсь, до окончания взлёта не дотерплю! Я быстро! Даже глазом моргнуть не успеете!

— Будьте любезны пройти на своё место! — тот же пластик в улыбке, но теперь уже с раздражением и нажимом.

Мой лимит конфликтов на сегодня уже исчерпан, поэтому беру себя в руки и разворачиваюсь.

— Господи, ну и денёк… Хоть бы живой долететь! — выдыхаю, опускаясь в кресло.

— Попробуйте помолиться, — предлагает мне знакомый голос.

Он проходит мимо меня, удерживая перед собой сумку и опираясь ладонью на спинки кресел. Я и прежде заметила, что этому парню вроде как тяжело ходить. Это не всегда видно, но бывает, он довольно ощутимо припадает на одну ногу. Я жду, что обернётся, всё-таки язык взглядов более информативен и привычен, особенно для незнакомых людей, но мой «спаситель» не утруждает себя.

Его место на три ряда впереди меня и посередине, мне же повезло — я одна и у окна. Мы прошли посадку последними, и самолёт оказывается полупустым.

Я жду его взгляда, чтобы определиться с решением. Случалась ли с Вами дилемма, когда не знаешь, то ли благодарить человека, то ли дать ему в глаз? Ну, это как если бы Вы тонули, и Вас спасли, но при этом вырвали обе руки?

Он поднимает свою сумку, заталкивая её в багажный отсек над своим сидением, и бросает один коротенький взгляд в мою сторону. Очень коротенький, я даже не уверена, на меня ли он смотрел. И вот когда его руки закрывают багажную крышку, он снова смотрит и улыбается — ей, стюардессе Австрийских авиалиний.

— Мы об этом позаботимся, спасибо! — сияет она в ответ, закрывая отсек рядом. Ноги у неё хоть и длинные, но чтобы дотянуться до крышки руками, ей приходится встать на носки, вытянувшись в струну, и едва ли не подпрыгнуть.

— Мне ничего не стоит помочь, — отвечает он, захлопывая крышки одной рукой. Ещё бы, с его-то ростом.

Магдалена, кажется, сейчас выпрыгнет от радости из своего красного платья.

— Благодарю, Лео!

— Я тоже благодарю! — спешу подмазаться, но меня никто не слышит.

И вот тут до меня доходит… Лео? Ах, Лео… И я внезапно в миноре. Почему? Хороший вопрос.

Мой терапевт считает, что у меня сложная, но интересная личность. Пережив в отрочестве… эм, потрясение, я не нашла для себя комфортной модели поведения, поэтому во мне неким неизвестным науке образом уживаются разные, иногда противоположные и несовместимые в одном человеке повадки. Я впадаю в крайние состояния подавленности и активности, не завожу друзей, устраиваю шумные вечеринки, чередую минор с мажором, но при этом располагаю абсолютно здоровой психикой, не имея ничего общего с биполярными расстройствами. Просто тип личности такой — противоречивый.

— Извините, но это придётся положить в багажный отсек, — Магдалена вытягивает из-под кресла пожилой афроамериканки металлический костыль.

— Детка, я без него до туалета не дойду! — сопротивляется та.

— В любое время попросите меня, и я достану его для Вас. А во время взлёта любая ручная кладь должна быть в багажном отсеке. Металлические предметы тем более.

Магдалена сражается со слишком длинным костылём, запихивая его в отсек, но крышка не закрывается. Лео наблюдает за этими муками недолго — встаёт и укладывает металлическую палку по диагонали, перед этим перебросив свою сумку в соседний отсек, чтобы освободить для костыля больше места.

— О, с соседом, я гляжу, мне в этом путешествии несказанно повезло! — крупная темнокожая женщина трогает Лео за локоть. — У тебя такие руки!

— Какие? — брови Лео от удивления выползают из-под его ультрамариновых очков.

— Сильные. Крепкие. У моего мужа были такие же. Он очень много работал, иногда одновременно на трёх работах, почти никогда не отдыхал. Всё для нас, для семьи. Ты знаешь, я прожила с ним полвека, мы родили пятерых детей. Наши дети подарили нам внуков, а внуки правнуков, и вдруг однажды за моим Бобби пришла полиция. Я была уверена — это ошибка. Но Бобби… он разбил моё сердце — заявил, что ошибки нет. «Я так устал вас ждать, ребята!» — сказал он. Он был им рад. Улыбался. Я прожила 50 лет с мужчиной, не зная его настоящего имени. С человеком, который всё это время находился в федеральном розыске. Он сбежал из тюрьмы, придумал себе новое имя, женился на мне. Бобби честно жил — мне ли не знать — его уважали и соседи, и церковь, и родня. И тут вдруг такое… Ты знаешь, я не отказалась от него. Попросила всех в нашей церкви и всех тех, кто знал Бобби написать обращение к судье. У меня было больше ста писем! И Бобби амнистировали. Правда, пока шёл суд, ему пришлось отсидеть почти два года. Только представь, двадцатилетние молодчики, торговавшие дурью, и он в восемьдесят три. Но это что! В молодости за ограбления банков ему дали двадцать пять.

— За что?

— За ограбления банков! — выпаливает то ли с возмущением, то ли с гордостью. — Я до сих пор до конца поверить не могу! Мой спокойный и заботливый Бобби грабил банки! — ударяет кулаком по спинке сиденья. — Вообще-то, его настоящее имя Фрэнсис.

— А Вас как зовут?

— Кэролин.

— «Кэролин» означает «надёжная». Бобби-мужу повезло в главном.

Она энергично кивает головой «ещё как повезло».

Старуха весьма колоритна. На ней длинный вязаный балдахин с кисточками поверх элегантного и явно дорогого костюма — всё чёрное. В ушах золото, на пальцах тоже. На голове шоколадный парик-дом. Она уходит в себя так же внезапно, как и вышла — запрокидывает голову на подголовник и закрывает глаза. И сидит вот так, как неживая, пока стюардессы объясняют технику эвакуации, пока взлетаем, пока Магдалена тащит по нашему ряду свою тележку с завтраком.

Наш завтрак — микроскопический пакетик с печеньем и такой же стаканчик кофе. А я к этому времени уже просто умираю от голода, жажды, и желания покурить. Из всего этого удаётся только поесть — пятью крошечными печеньями, и попить — тремя глотками невкусного кофе.

Полуголодная, а потому опять злая, наблюдаю, как Магдалена, откатив тележку в противоположный конец самолёта и до того, как протащить её обратно для сбора мусора, выплывает из своего укрытия со свёртком в руках и, сияя, как новогодняя ёлка, виляет бёдрами по проходу. Готова поспорить на миллион, что знаю, кому она тащит свёрток, жаль не предлагает никто.

— Что это? — спрашивает он.

Она мнётся, морщит носик и сознаётся:

— Бутерброоод…

— Верно-верно, детка, — поддакивает Кэролин, не открывая глаз. — В этом самолёте людей кормят, словно мух. А мужика нужно хорошо кормить. Лучше мясом. — Тут она отрывает голову от подголовника и, очевидно, смотрит на неё. — Видный парень, девочка, понимаю тебя. Худоват, правда, немного — видать, некому позаботиться о нём… Эх, мне бы твои годы!

Ну… если начистоту, то и на мой вкус снобу недостаёт парочки килограммов. Буквально вот совсем чуть-чуть. Такое изящество для парня его телосложения навевает мысли о… всякие мысли. Но больным он точно не выглядит.

— Спасибо, — просто благодарит он и забирает у Магдалены свёрток.

Та рада стараться, что годы «те», ну, словом, подходящие:

— Настоящего мужчину накормить всегда приятно!

Жду, пока Магдалена оторвётся от сноба и пройдёт мимо меня, и выдаю запрос:

— Девушка, а можно и мне добавки? А то, знаете ли, после всех этих досмотров в аэропорту моя нервная система в таком стрессе, что желудок кушать хочет, как десять добротных настоящих мужиков. Понимаете?

Возвращается она через двадцать минут и приносит тот же самый микроскопический пакетик с печеньем и стаканчик кофе.

— Вы издеваетесь? Этим даже младенца не накормить, — бурчу, ни на что, собственно, уже не надеясь.

— Извините, фрау, но в перелётах длительностью до двух часов комплексный обед не предусмотрен. Только завтрак.

— Во-первых, после такого «завтрака» прожить можно только во сне, и то, если ещё уснёшь, а во-вторых, а как же гигантский бутерброд для вон того вот «настоящего мужчины»?

— Бутербродов больше нет.

— Это как так-то? Почему для него есть, для меня нет?

— Потому что это был мой обед на сегодня. К сожалению, я запаслась только одним.

— Вау… — говорю. — Первый раз в жизни встречаю такую заботливую официантку… тьфу, бортпроводницу. Это как же Вы теперь без обеда-то?

Но мой вопрос она уже даже не слушает — убегает. Оскорбилась. Честно сказать, я не нарочно её обидела, у меня так выходит иногда… само по себе, без намерений и злого умысла. И вот именно в этот момент переосмысления я чувствую на себе осуждающий взгляд, укорительно щёлкающий меня по лбу. Поднимаю глаза, и точно — он смотрит на меня, серьёзно, хмуро, конкретно так вывернувшись в своём седле. Сиденье, то есть.

И вот я не втягиваю шею, она сама натурально так втягивается. Что странно, потому что все последние… «надцать» лет я искренне полагала, что функция генерации стыда и смущения в моей биосистеме безвозвратно атрофировалась. Были времена, были дни и месяцы, когда стыд оказался вдруг ненужным, мешающим жизни сбоем системы выживания.

Тем временем бабуля минут пять развлекает соседей своими попытками встать. Габариты у неё, однако… уж кому-кому, а этой даме преклонного возраста не на меню надо жаловаться, а искать контакты толковых диетологов.

— Вам нужна помощь? — сдаётся Лео.

— Ох… Лео… В твои бы объятья да при других обстоятельствах! А эти убьют весь флёр между нами.

Он хохочет, но всё равно поднимается, помогает. Встав, наконец, на ноги, она усаживает его на место и ловит пролетающую мимо Магдалену:

— Детка, помоги-ка достать мой костыль, мне приспичило.

Магдалена тянется-тянется, и прямо изо всех сил старается НЕ дотянуться.

— Лео, простите, Вы не могли бы…

Но Лео уже всё понял и уже давно на ногах. Он ещё не перешёл к активной стадии «помощи» только потому, что стюардесса загородила ему доступ к багажной полке. Он демонстративно ждёт, пока она сдвинется с места, а она, сияя, предвкушает его внушительную фигуру позади своей. Я наблюдаю за всей этой сценой с интересом и странным таким чувством … да нет, не может этого быть. Я? Ревновать стюардессу к снобу? Да на что он мне?

— Лео, Вы не могли бы мне помочь? — ещё медовее приглашает его она и тянется своей ручкой в бесконечность багажного сундучка.

— Конечно. Позвольте мне.

— Никак не могу достать…

Мне кажется, или она совсем тупая?

— Деточка, отойди-ка в сторону, Лео справится с этим и сам! — теряет терпение бабуля, и впервые за этот полёт начинает мне нравиться.

Магдалена на мгновение изменяет своей выправке и теряет даже пластиковую улыбочку, но её разочарование очень скоро сменяется очарованием, потому что Лео поднимает руки. И, кажется, обе перестают дышать — Магдалена и бабуля:

— Ох, где же вы, мои девятнадцать лет…

Still Corners — Beginning To Blue

Нет смысла это отрицать, Лео хорош собой. Тот редкий случай, когда мужик — липкая лента, а женщины на его пути бестолковые мухи. Ладно б он был только высоким и широкоплечим, так нет же, ещё и безупречный типичный англосакский профиль. Всегда думала о том, кому же такие достаются? Наверняка, только стройным и бесконечно миловидным актрисам, с никогда не сходящей улыбкой и здоровым румянцем на щеках после ежедневных прогулок верхом или виндсерфинга. Нет, стюардесса Австрийских авиалиний на роль принцессы не подойдёт, разве что временно. Кратковременно.

Некто с женоподобным, но при этом мужским голосом, просит воды, и Магдалена, пряча раздражение, уносится работать. Кэрол, с трудом вынырнув из хрустального мира любования, благодарит своего благодетеля:

— Спасибо тебе, Лео. Спасибо, дорогой. Хороший ты парень, Лео, — напевает она, поглаживая его по руке чуть ниже плеча. — Но на эту, — кивает в сторону ушедшей стюардессы, — не смотри. Тебе не такая девочка нужна.

— Какая же? — посмеивается в ответ он, но делает это мягко, даже ласково.

— Особенная.

— И в чём же она должна быть особенной?

— В главном — в женской силе. Жизнь в ней должна бить ключом! — и для пущей убедительности Кэрол сжимает свой увесистый темнокожий кулак и машет им перед носом у Лео. — Ну вот, к примеру, как та чудная в балетной юбке, что в аэропорту старой кошёлке натолкала. Видал, как у неё глаза горели? Аж искры кругом! Ох, а как бы такая искрила в твоей спальне…

Ошарашенный, он только поднимает брови, а я аж голодной слюной подавилась: кого это она имеет в виду?

— Такая выберет для твоей жизни только самые яркие краски! — уже разошлась бабуля.

Лео склоняет голову на бок, затем разворачивает её так, что мне теперь виден его профиль — будто уверен, что я за ним наблюдаю, и делает это нарочно.

— Вы полагаете, моей жизни нужны краски?

— Я прилично пожила, дружок. Пятьдесят лет с Бобби рука об руку. Я говорила тебе, что не отказалась от него. А знаешь почему? Потому что мы искрили. Потому что я ни за что не променяла бы эти 50 лет ни на какие другие, если б даже мне предложили выйти хоть за самого принца! Я бы выбрала своего беглого Бобби. А сколько пустых пар за всю мою жизнь прошло мимо меня? Нет, были и счастливые — но это реже, чаще несчастные — пустоцветы. Так вот счастливые всегда дополняют друг друга. Они не похожи, но они два разных черепка одного кувшина. Когда притираются — искры летят, страсть кипит, но скучно им никогда не бывает. А где скука, дружок, там и конец всему.

Мне только видно по макушке, как Лео, замерев, смотрит на старуху в упор:

— С чего вы взяли, что я одинок?

— Давно живу, говорю же. Вижу, как и чем ты бабочек от себя отгоняешь — ловко придумал, но меня не обманешь: глаза у тебя, как у волка без стаи. Неприкаянные они, тоска в них, нет у тебя тепла женского, ласки нет. Нет у тебя женщины.

Лео стоит не двигаясь, кажется, даже не дышит. И он от этих её слов словно меньше стал, скукожился. Ну и ересь, думаю, бабка несёт. Впервые мужика видит, а втирает какую-то чушь ему. Бедный, угораздило же с такой на соседние кресла попасть. Иди уже в туалет, бабуля!

— Радость тебе нужна. Радость, которую мужчине только женщина может дать! Правильная женщина, — никак не унимается.

Он не отвечает ей, и она, снова погладив его по плечу, ретируется, наконец, в уборную. Лео продолжает стоять. Дольше, чем нужно. Затем разворачивается лицом к багажному коробу, медленно опускает его крышку и, уложив на неё свои предплечья, упирается в них лбом.

Его искоса посланный в мою сторону взгляд оказывается неожиданностью, застигает меня врасплох. Я, конечно, сразу переключаюсь на небесный пейзаж в окне, но вряд ли мои попытки скрыть свою в нём заинтересованность удачны, потому что он продолжает на меня смотреть, и я это чувствую.

— Спасибо, что помог в аэропорту, — говорю ему негромко, продолжая пялиться на облака.

Это уже второе моё «спасибо», но между нами как минимум три ряда и глухой отдалённый шум двигателей, поэтому, похоже, снобу не удалось расслышать мою признательность. Господи, думаю, неужели мне придётся повторить это в третий раз? И как только я отрываюсь от окна, чтобы громко, чётко и ясно провозгласить уже это «благодарю» и закрыть вопрос, он, глядя в мои глаза, напоминает:

— Ты уже благодарила.

Лео отворачивается, чтобы занять своё место, но не сразу. Этот задержавшийся зрительный контакт — всего на долю секунды дольше, чем мог бы быть взгляд чужого, постороннего человека — умудряется глубоко и безжалостно разбередить мою душу. Потому что там, в той бездне спрятанных за голубыми стёклами глаз, я умудряюсь даже не прочесть, а почувствовать всё то, о чём говорила Кэрол.

Глава седьмая. Издержки воспитания

Tawiah — TEARdrop

Никогда не знаешь, что в действительности случайность, а что твой подсознательный план.

После посадки у меня заедает ремень безопасности. Пока люди вскакивают со своих мест, вынимают рюкзаки и сумки из багажных отсеков, я сражаюсь с металлической пряжкой — то ли это её заклинило, то ли моя судьба соизволила проснуться. Почему судьба? Да потому что, когда мне удаётся отстегнуться и, зажав в руке босоножки, вылезти, наконец, в проход, мой нос утыкается не в какую-нибудь любую спину, а в одну вполне определённую. Я сразу притормаживаю, чтобы пропустить кого-нибудь вперёд, загородиться живым барьером, но за мной никого больше нет — все уже вышли. Меня задержал ремень, а Лео — Кэрол со своим костылём, которая в данный момент просто немыслимо медленно ползёт к выходу.

Почему я ощущаю его тепло? Он близко, но не настолько, чтобы жар его мужского тела горячил мои щёки. Я хмурюсь и делаю шаг назад. Жду, пока Кэрол, а за ней и Лео, пройдут достаточно, чтобы мне не нужно было дышать ему в спину. А главное, смотреть на неё, его шею, затылок и… Господи, прости меня грешную, задницу тоже, да.

И как только между нами образуется метра два пространства, он не оборачивается, нет, только немного поворачивает голову в сторону, чтобы боковым зрением определить, есть кто-нибудь позади него или нет.

И я задаю себе вопрос: почему я делаю то, что делаю? Что со мной не так? Откуда вдруг это ребячество? Чего я боюсь? От чего так рьяно пытаюсь защититься, что в ход уже пошёл полнейший инфантилизм?

Магдалена прощается с Кэрол натянутой улыбкой, для Лео же на её лице целое полярное сияние и карточка в руках:

— Позвони мне, — робко просит она, сладко взмахнув ресницами.

Он кивает в ответ:

— Ещё раз спасибо за бутерброд.

Всё то время, пока мы шагаем по звёздному покрытию рукава, я не могу оторвать глаз от его руки, сжимающей номер её телефона.

Господи, говорю себе, это совершенно посторонние мне люди, случайные попутчики, какое мне дело до возможного продолжения их общения? Но моё воображение очень живое. За время созерцания карточки, зажатой в руке Лео, от начала телетрапа и до его конца, оно успело отснять целый эротический фильм. И в процессе просмотра этого кино меня терзает ничем не обоснованное и с трудом объяснимое чувство, пакостно ползающее где-то под рёбрами.

Снова досмотр, снова вынь телефон из сумки, сигареты и зажигалку из кармана. Пять евро, завалявшиеся в другом кармане, предательски звенят при прохождении рамки. Я сдаю их и всё равно звеню. Мне велят разуться, но и это не помогает. Длинная тощая девица с лицом нациста указывает мне чёрной резиновой палкой на кабинку индивидуального досмотра и довольно грубо бросает что-то на немецком.

— Я не понимаю, — говорю. Хотя отлично всё поняла.

И с ещё большим раздражением девица разъясняет по-английски:

— Туда!

Мне очень хочется ей что-нибудь сказать, но я вижу прищуренные глаза Лео, натягивающего ремень на свои джинсы, и в прямом смысле зажимаю язык зубами.

Девка облапывает меня с особой тщательностью, не обходя вниманием даже интимные места, и если бы не церберская рожа, я бы точно заподозрила её в лесбийской ориентации. Страстно хочется прокомментировать её унижающие мои честь и достоинство действия, но разве же можно этому мужику быть таким медлительным? Я уже сняла и снова надела юбку, дала ощупать лифчик, а он всё ещё засовывает свои ноги в ботинки! Не могу при нём.

К тому моменту, когда австрийский досмотр оставляет меня в покое, так и не определив, кстати, что во мне звенело (может, спираль?) Лео уже нет, но и желания общаться с досмотрщиками тоже. Мои мысли занимают пять евро и надежды, что на них удастся купить что-нибудь съедобное. В родном канадском самолёте, конечно, должны хорошо покормить, но когда это будет? Рейс только через четыре часа.

Денег мне хватает на пачку печенья. Причём выбираю я по цене и по объёму, не читая названий. В коробке оказываются обычные солёные крекеры, а на воду денег уже нет. Но проблемы разумно решать по мере их поступления, поэтому, отыскав свои ворота и убедившись, что на электронном табло написано «Торонто», время посадки и номер рейса совпадают с моими, я усаживаюсь на пластиковые сиденья у самой стеклянной стены любоваться на посадочную полосу. Вдалеке, уже за ней, раскинулись сочные зелёные поля и разбредающиеся за горизонт цепочки белых ветряков. День ясный, солнечный, и в сочетании с лазурной синевой неба, картина очень даже умиротворяющая. Мне нравится это место. Тут тихо, спокойно, почти никого нет и довольно прохладно.

Я жую печенье и пытаюсь подсоединиться к сети вайфай аэропорта, как вдруг рядом кто-то так грузно усаживается, что меня даже слегка шатнуло. Ну, не совсем рядом — между нами ещё одно сидение и коробка печенья, но места вокруг более чем достаточно, чтобы вот так «прижиматься». Поднимаю глаза и даже не удивляюсь.

Он не смотрит на меня, целиком и полностью сосредоточен на своём планшете. Изредка, но регулярно отрывается и на пару секунд заглядывает в телефон, будто проверяет что-то.

К нему подкатывает девушка с небольшим красным чемоданом — ручная кладь. Ну вот, опять, думаю.

— Простите, Вы не присмотрите за моим багажом? — просит его.

— Нет.

— Я всего на пару минут отойду!

— Я Вас не знаю, — качает головой. — Мало ли, что у Вас там, — кивает в сторону крошечного красного чемоданчика.

— Я уже прошла досмотр безопасности.

Ноль эмоций. Пялится, не шелохнувшись: ну памятник послушному гражданину, не иначе.

— Если б что у меня и было из запрещённого, это давно бы нашли! — взывает к его разумности.

Никакого эффекта.

— Там конфеты, шоколад, мармелад и пару пачек печенья, — со вздохом. — Мой парень где-то застрял в дьюти фри, а мне капец как в туалет приспичило!

Нормальный мужик сейчас бы улыбнулся. Поднял бы брови, изображая удивление, стал бы шуточки отпускать, пусть и не смешные. Да без разницы, какие! Главное, не сидел бы истуканом. Какой-то эмоциональный чурбан, ей Богу. «Да он и в постели, небось, свая» — успеваю подумать.

— Девушка, я Вас не знаю. Присматривать за чужим багажом запрещено правилами аэропорта, пассажиры самостоятельно несут ответственность за своё имущество.

— Я могу посмотреть, если хотите, — предлагаю ей.

Он смотрит на меня, как на дуру.

— Да-да, — говорю. — Никаких проблем, оставляйте чемодан, я пригляжу.

— О, спасибо Вам огромное! Я быстренько.

Приложение YouTube маячит уведомлением о новых сообщениях.

Пользовать WTF LEO прокомментировал Ваш комментарий.

Моё сердце замирает впервые за очень долгое время. Я не помню, когда в последний раз испытывала это… распирание грудной клетки. Напряжение до звона в ушах, предвкушение, страх снова разочароваться и бессмертная надежда, что на этот раз…

WTF LEO: Найду. Ты только мне помоги. Немного.

Я верю в судьбу.

LEA: @HARLEA.

Мои глаза не видят, память не помнит, руки не могут пошевелиться, а уши слышат только гул собственного кровотока. Я жду.

@WTF_LEO подписался на вас.

@WTF_LEO хочет отправлять вам сообщения.

Разрешить.

@WTF_LEO нравится Ваша история.

WTF_LEO 22 тыс. подписчиков. Это закрытый аккаунт. Подпишитесь на этот аккаунт, чтобы смотреть публикуемые здесь фото и видео.

22 тысячи подписчиков и закрытый акк? Серьёзно?

На аватаре красивая мужская спина в красной футболке и фрагмент затылка. Волосы тёмные и давно не стрижены, концы вьются. Он смотрит в сторону, и всё, что можно разглядеть — только подбородок… очень молодого человека.

Мои пальцы отчаянно пытаются растянуть проклятый кружочек, чтобы получше рассмотреть лицо — но он, зараза, не увеличивается. Детали тоже плохо видны — фото, похоже, сделано на берегу моря или океана, точно не разглядеть.

Подписаться

@WTF_LEO нравится ваше фото.

Интересно, на что именно он сейчас смотрит. Это камень. Просто рисунок спрессованных в этом булыжнике пород напомнил мне перламутр. Пришлось попыхтеть, но всё же удалось поймать момент, когда волна только-только отошла, обнажив его на кирпичном песке пляжа. Я даже помню, где это было — в местечке под названием Сестри Леванте.

@WTF_LEO нравится ваше фото

@WTF_LEO прокомментировал Ваше фото

@WTF_LEO: Что это?

@HARLEA: Шампунь. Бутылка с шампунем, вид изнутри. Там даже марку видно, если приглядеться.

@WTF_LEO нравится ваше фото.

Но выяснить, что же на этот раз он лайкнул не успеваю — слышу хруст. Поднимаю голову и вижу, как мой сосед-спаситель-сноб жрёт печенье из моей коробки. Господи, думаю, это ж надо, такой состоятельный мужик… а не мог придумать оригинальнее повод для подката. Красноречиво пялюсь на него в ожидании, но он молча хрустит моим печеньем и не думает отрываться от своих занятий — интернет страницы в его очках мелькают, как шальные. Если и был в его планах повод для общения, то он, похоже, уже напрочь о нём забыл, чего не скажешь о крекерах. Долги, конечно, нужно отдавать, но… я не люблю делиться едой. Нет, мне не жалко пары печений для мужика, если он голоден, а особенно учитывая его плечо в несладкий для меня момент, но… повторяю, я не люблю делиться едой. И денег у меня больше нет, а впереди ещё четыре часа мытарств.

Ладно, думаю. Если бы не сноб, проблемы у меня были бы куда как серьёзнее, нежели пустой желудок. Но в столь редкий момент моего альтруизма мужик снова тянет руку к коробке, выуживает из неё сразу два крекера и оба закидывает в рот.

— Гм-гм! — не выдерживаю я такой расточительности.

Он отрывается от своего планшета и вопросительно смотрит на меня. Вот это наглость, думаю. Нет, всё понятно, нас в некотором роде уже объединяет «инцидент», и даже не один, но ёлки-палки! Мог бы попросить!

Не дождавшись пояснений к моему «Гм-гм», он молча возвращается к своим занятиям. Одной рукой — той, которая не в печенье и, кстати, левая — набирает текст, второй снова окунается в мою коробку. Даже к себе её поближе придвинул, гад. Теперь мне ясно, как день, что сноб и не думал искать поводы для бесед, он тупо хотел пожрать, что и делает, не стесняясь.

И этот человек обвинил меня в наглости?

Я так громко соплю, что слышно, наверное, на посадочной полосе. Да что там! В самой Вене наверняка слышно. Но только не на соседнем сиденье. Он злит меня. Он сам и самое тошнотворное из всех сегодняшних событий — то, которое лежит в заднем кармане его штанов — кусок картона с номером телефона стюардессы Австрийских авиалиний.

Проглоту плевать на мои чувства. Я набираю полную горсть печенья — за ним не угонишься. Такая прорва! Стараюсь жевать ускоренном темпе — четыре часа прожить без еды — это не шутки вам. Но он всё равно проворнее, наглее и прожорливее.

Мне ужасно, ну вот просто до боли в дёснах хочется что-нибудь ему сказать по этому поводу, поэтому я держу рот заполненным. Стараюсь загрести побольше из уже полупустой пачки и запихать в рот, но в него не влезает так много и так легко, как у сноба. Я уже на нервной почве даже глотаю непрожёванное, как вдруг слышу:

— Последнее.

Не отрываясь от своего планшета, он протягивает мне половинку крекера, вторую половинку забрасывает себе в рот.

Дежа вю. Где-то я уже это видела. Или слышала. Или читала. Героиня той байки нашла свою пачку печенья в своей сумке, после того, как съела чужую. Вначале кровь приливает к мозгу, за ним к щекам.

Но моя венецианская сумочка способна вместить только айфон и кредитку, красная коробка даже в прессованном виде в неё бы не влезла. Выдыхаю.

Но, зная, как непрост этот сноб, выдыхаю не до конца. Мозг продолжает работать. Из возможных вариантов, он предлагает только один — кресло справа от меня. Я поворачиваю голову и вижу… пачку печенья. Облокотилась, сволочь, бочком о спинку сиденья. Нарочно спряталась от моего бокового зрения?

Нет, ну вот неужели нас так много на Земле, что мы повторяемся?!

Сижу прямо, смотрю на разгоняющийся за стеклом самолёт, ещё немного и оторвёт колёсики от взлётно-посадочной полосы. У этих ветряков лопасти-иголки, а у меня жар. Нет, сегодня точно особенный день. Для человека, очень много лет не краснеющего, сделать это дважды за день — событие.

Если жизнь чему меня и научила, так это не ронять лицо. Открываю картон, разрываю внутренний пластик и ставлю коробку слева от себя, рядом с пустой, на наш импровизированный столик — мы ждём свой самолёт почти с комфортом. Я даже успеваю на пару секунд напрячь мозги, силясь придумать, что бы сказать такого умного, но видя, как сноб изо всех сил старается не заржать вслух, решаю, что ситуация обойдётся без реплики.

Избыток эмоциональной энергии в моём организме делает стационарность невозможной — мне нужно подвигаться, чтобы стравить излишки. И я нахожу повод — пустую коробку из-под печенья. Хватаю её и отправляюсь на поиски мусорки. Нахожу ближайшую почти сразу — в центральном проходе терминала. Привычка заглядывать в контейнеры с мусором, наверное, умрёт теперь только вместе со мной. Хотя я уже годы как стандартный член общества с приличной зарплатой, квартирой и местом для парковки. Если финансовая траектория моей жизни будет оставаться прежней, вскоре обзаведусь и местом в марине где-нибудь в Китсилано. Так вот, пока рука забрасывает коробку из-под печенья в контейнер, мой зоркий глаз успевает заметить в куче мусора одну определённую картонку. Видела я её какие-то миллисекунды, но уже не в первый раз. Двумя пальцами приподнимаю свою коробку, и точно — под ней лежит она — Магдалена из Австрийских авиалиний.

Глава восьмая. @WTF_LEO

@WTF_LEO нравится ваше фото.

Лео… да, ещё один Лев. То ни одного, то сразу два, как впрочем, всё и всегда в моей жизни. А что если… Какова вероятность?.. Да ну, нет. Не может этого быть. Да и милый, даже сладкий затылок парня в красной футболке совсем не похож на сноба — слишком молод.

@WTF_LEO: Интересный у тебя взгляд на мир.

@HARLEA: Хватит шариться по моим фоткам, покажи свои.

Ваш запрос принят, теперь Вы можете видеть фото и видео WTF LEO.

Открываю профиль. Фотографий много, глаза разбегаются. Не кустарные дилетантские фотки, вроде моих, а серьёзные снимки улётных пейзажей со всего мира. Не на каждом, но на многих — крошечная фигура путешественника. Он всегда в кадре со спины, почти всегда в красной куртке или футболке и бейсболке, иногда с рюкзаком. Вот он в прыжке со скалы, за плечами снаряжение, лица снова не видно, только кусочек профиля — щека и висок, ровная бровь, но фото сделано слишком издалека, и на голове шлем — понять, как он выглядит, сложно. Ясно только, что парень спортивный, подтянутый.

Банф, Гранд Каньон, Сахара, Сингапур, Нил, Эльбрус, Пекин, Токио, Нью-Йорк, пирамиды ацтеков…

@HARLEA: В сравнении с твоим «миром» мой больше похож на подглядывание в замочную скважину.

Вот он, раздетый по пояс, стоит под небольшим водопадом, подставляет лицо воде, и она стекает вместе с довольно длинными волосами на шею, обнимает его тело. Стройный, юный, сильный. Размах плеч — влажные сны любой девушки фертильного возраста, а там, кто его знает, может и не фертильного тоже.

Я пялюсь на фото, как под гипнозом. Даже рот открыла.

@WTF_LEO: Интересные у тебя фотки, одно в них плохо…

@HARLEA: Что?

@WTF_LEO: Тебя на них нет.

@HARLEA: Пфф… да меня полно на них! Там, где я стою в полный рост и крупным планом, меня меньше, чем на этих фотках!

@WTF_LEO: Окей. Тогда давай, помоги мне. Где именно тебя искать? Под раковиной дохлого краба? В бутылке с шампунем или на корешке книжки по садоводству? Под ростком петрушки? Или в банке из-под разлитой краски?

Ну а на что я надеялась? Что этот окажется сказочным исключением из всего рода мужеского и увидит меня в том, в чём я нашла красоту и волшебство? Нет, ему тупо нужна моя фотка. Нужно заценить фэйс прежде, чем тратить время на трёп. Время нынче — самый ценный ресурс.

@HARLEA: Петрушка — мой сокамерник. Мы коротаем вместе каждая свой век. На петрушку иногда садятся мухи, ко мне (но реже, чем к ней) залетают самцы. В конце мы всегда остаёмся в компании друг друга. Летом я регулярно навещаю её на балконе, зимой иногда приглашаю к себе — на кухню. Но объективно, в этом нет необходимости. Зимы у нас не суровые.

Он не отвечает.

@HARLEA: И вообще, петрушка — отличный собеседник. Во-первых, всегда готова выслушать. Во-вторых, никогда не перебивает и не переключает внимание на себя. В-третьих, не даёт непрошенных советов. Вообще никаких не даёт.

@HARLEA: Пришли мне что-нибудь, характеризующее тебя в самом интимном смысле из возможных. Нечто такое, что дало бы мне пищу для размышления и возможность узнать о тебе самое важное. Цитата, стихи, строчки из песни или сама песня. Фотка даже.

@WTF_LEO: А ты скинешь фотку?

@HARLEA: И что, если я страшная? Не будешь меня искать?

@WTF_LEO: Буду. В любом случае буду, мы ведь уже всё решили — ты моя. Дело за малым — найти тебя. Что, согласись, совершенно пока невозможно.

@HARLEA: И как тебе в этом поможет моё фото?

@WTF_LEO: Подам тебя в розыск. Найму детектива.

@HARLEA: Может, просто спросишь мой адрес?

@WTF_LEO: Так не интересно.

@HARLEA: Ну ладно. Убедил. Пойду щёлкну себя, а ты пока думай над презентацией.

@WTF_LEO: Просто выбери из тех, что уже есть. Я не против, даже если фото будет трёхдневной давности.

@HARLEA: Да тут такое дело… Представляешь, я только что выяснила, что у меня нет ни одного снимка с собой.

@WTF_LEO: Не верю. Такое возможно?

@HARLEA: Сама в шоке. Оказывается, я себя не фотографирую.

Его ответ долго не приходит. И мои мысли внезапно начинают развиваться в том направлении, в каком они наверняка развиваются у него: с ней что-то не так. Со мной, безусловно, много чего не так, но только не в плане внешности. Я не красавица, но и не Квазимодо. Нормальная такая у меня «вопросная» красота, на любителя. А что? Таких полпланеты. И вон, тоже находят друг друга, влюбляются. Её губы-ниточки целуют его залысины и оба счастливы.

@WTF_LEO: Я тоже не снимал себя больше года.

Ах вот оно что. Забавно.

@HARLEA: Замечательно, значит, ты уже целый год на моей волне. Что ж ты так долго тянул с моими поисками?

@WTF_LEO: Готовился морально. Чувствовал, легко не будет.

@HARLEA: Ха-ха. Ну так что там, ты уже придумал, чем себя представить?

@WTF_LEO: Давно.

@HARLEA: Вот как. Шустрый ты.

@WTF_LEO: Относительно. Как там моё фото? Ты всё время отвлекаешься.

@HARLEA: Ищу подходящий ракурс. В отличие от тебя у меня более серьёзный подход к самопрезентации.

@WTF_LEO: Поверь, я тоже серьёзен. Даже более чем когда-либо. А если я урод? Ты сбежишь?

@HARLEA: Ты не урод. Забыл? Я видела твою галерею. Не очень информативно, но вполне ясно — ты молод и точно не снежный человек.

@WTF_LEO: Не верь картинкам. Всё обман, оптическая иллюзия. Мир слишком быстротечен, а мы в нём временны и уязвимы.

@HARLEA: Тысячи купились на твоё шоу иллюзиониста. Столько поклонников, я даже засомневалась, есть ли у меня шанс.

@WTF_LEO: Всё тлен. Вопрос в том, есть ли шанс у меня.

Идея! Я хочу снять себя раздетой по пояс и со спины — ровно как на его фото под водопадом. Понимаю, что самостоятельно я такое не проверну и ищу помощника. Взгляд, естественно, сразу цепляется за сноба в очках. Я на секунду представляю себе, как раздеваюсь перед ним… пусть и по пояс, в лифчике и только со спины, но… но мне категорически не нравится тот жар, который в данную секунду разливается в моём животе и стекает в ноги. Он будто почувствовал — перестал жевать и уставился прямо перед собой — на взлётную полосу.

— Вы не могли бы мне помочь? — прошу.

Он поворачивает лицо ко мне, и клянусь, такого выражения я сегодня ещё не видела — растерянность и страх.

— Я не Вам, я девушке, — говорю ему.

Девица во втором ряду, за чемоданом которой я присматривала, прерывает обжимания со своим парнем и соображает, наконец, что я обращаюсь к ней.

— Да-да, девушка, милая, вы не могли бы мне помочь сделать фотографию? Нужен портрет.

— Конечно, с удовольствием, — сразу подскакивает.

— Только нам придётся пройти в туалет, Вы не против?

— О, нет! — смеётся. — Понимаю. Фото для любимого?

— Вроде того.

Я знала, я знала, что он будет смотреть нам вслед! И делать это поверх своих очков. Вот же козёл. Похотливый.

— Ты из Торонто? — спрашиваю у неё в туалете, снимая блузку.

— Да, а ты?

— Ванкувер.

— Оу, круто. Люблю Ван, мы с Денни даже думали переехать к вам.

— Чего так?

— Ну, во-первых, Торонто достал пробками, ветром и собачим холодом. Я жила в Ване два года, пока училась, мне понравилось — мокро, но тепло, — подмигивает.

— Это на любителя.

— Да. Но всё зелёное круглый год, и море рядом — это вторая причина. Тошнит уже от этой серости и снега… Повернись лицом!

— Нет, я так хочу.

— Спину?

— Да, только спину.

— Вау! Ну ты придумала, круть. Но это же не для твоего мальчика? Хочешь подразнить? Онлайн флирт?

— С большими надеждами на реал.

— Идея зачётная. Только обними себя руками, да вот так. И голову на бок поверни, чтобы ему был виден профиль.

— Обойдётся без профиля. Пока.

— Он свою фотку прислал?

— Со спины.

— Ясно. И раздетый по пояс?

— Угу.

— Ладно. Давай я тебя щёлкну с профилем и без — потом сама выберешь.

— Идёт.

* * *

Профиль оказывается дилеммой. Не хотелось показывать своё лицо, но вот вполоборота я всё же выгляжу эффектнее. Ладно, думаю, пусть знает мою доброту — публикую. И жду. Сколько? Минут пять-семь? Этого времени достаточно же человеку, чтобы написать «Да ты бомба, детка!». Ну так и где же его комментарий?

Минут через пятнадцать, когда я уже прошла седьмой круг ада под названием «Сомнения в собственной привлекательности», он всё-таки разродился:

@WTF_LEO: Серёжка в твоём ухе — очень нежная.

Серёжка нежная? А я?

@HARLEA: Что насчёт меня? Будут какие-нибудь… э, мысли?

Пока жду его ответ, пытаюсь понять, где он там вообще серёжку разглядел — она реально крошечная, просто капелька. Я так давно их ношу, что уже и сама о них не помню. И чтобы увидеть её на фотке, изображение нужно максимально увеличить… Боже, это вот настолько тщательно он меня разглядывает? Будто под лупой.

@WTF_LEO: Я попал. Теперь ты станешь мне сниться…

Это заставляет мои губы растянуться до ушей. Даже голова кружится немного. Сноб-сосед это с нескрываемым осуждением замечает. Да пошёл ты, думаю, заниматься своими делами.

@HARLEA: А ты хочешь, чтобы я тебе приснилась?

@WTF_LEO: Да. Наяву.

@HARLEA: Обещаю над этим подумать. О своём решении сообщу. Ну давай, презентуйся.

@WTF_LEO: Существует фундаментальная причина того, почему мы часто с ожиданием и тоской смотрим в небо — та же, по которой наши глаза завороженно вглядываются в бескрайнюю рябь океана. В нашей ДНК заложено нечто вроде древней мудрости, закодированной и спрятанной, но знающей точку своего происхождения точно так же, как лосось знает свой ручей. На интеллектуальном уровне мы можем не захотеть в него возвращаться, но гены знают и жаждут точки своего рождения — своего дома. Если моря являются нашим непосредственным источником, то предпоследним, безусловно, были небеса. Захватывающая истина состоит в том — и это то, что ваша ДНК всегда знала — каждый атом вашего тела — железо, кальций, фосфор, углерод, азот, кислород и так далее — изначально возникли в давно умерших звёздах. Вот почему, когда вы стоите на улице под безлунным деревенским небом, всё внутри вас слышит этот зов, ощущает его космическое притяжение. Мы частицы звёзд. Продолжайте смотреть.[1]

Я перечитываю это дважды. В первые пять минут. Потом ещё раз десять.

@HARLEA: Я могу быть серьёзной, если хочешь.

@WTF_LEO: Просто будь собой.

Снова лезу в его галерею. И теперь это не любопытство, а нечто другое. То же чувство, с которым я рассматривала женщину, вытаскивающую стрелу из плеча мужа, на картине в каком-то из Европейских музеев. Кажется, в Валенсии. Проматываю пустыни и горы, ищу те фотки, на которых есть он. У этой несколько тысяч лайков. Ещё один прыжок с высоты, на этот раз небоскрёб в мегаполисе. В публикации указан Сидней.

Лайк.

@HARLEA: Страшно прыгать с высоты?

@WTF_LEO: Нет.

@HARLEA: Такой бесстрашный?

@WTF_LEO: У меня есть страхи, как и у всех.

@HARLEA: Что тебя пугает больше всего?

@WTF_LEO: Пустота. И тишина. Не снаружи, внутри. Особенно по вечерам, когда уже сумерки, но свет ещё не включён. И это твой дом, и чайник в нём уже остыл.

@HARLEA: Чайник?

@WTF_LEO: Я включаю его, хотя чай не люблю. Из-за его шума тишину внутри не так слышно.

Что же с тобой случилось, Лео? Что произошло?

@HARLEA: Попробуй телевизор.

@WTF_LEO: Пробовал. Чайник лучше.

@HARLEA: Музыка ещё есть.

@WTF_LEO: Даже музыка надоедает. А чайник нет.

@HARLEA: И давно ты так? С чайником.

@WTF_LEO: Достаточно.

@HARLEA: Ясно. А в процентном соотношении? Эра чайника и эра до чайника?

@WTF_LEO: Сложно сказать, границы размыты. Но мне не нравится это русло нашей беседы.

@HARLEA: Ладно, поворачивай.

@WTF_LEO: Ты любишь смотреть в окно? Что вообще ты любишь?

@HARLEA: Ну… себя. Да, себя очень люблю. Балую всячески. Берегу. Я, вообще, самое ценное, что у меня есть. Но честно вот, очень хочется разделить эту любовь ещё с кем-то.

@WTF_LEO: Со мной?

@HARLEA: Конечно. Но ты так долго меня ищешь, что я уже залюбила себя до смерти.

@WTF_LEO: Что будет, когда найду?

@HARLEA: Ты сперва найди, там посмотрим.

@WTF_LEO: Я хочу до смерти.

@HARLEA: Я могу, но не всё от меня зависит.

@WTF_LEO: Понимаю. Что зависит от меня?

@HARLEA: Почти всё. Ты же мужчина.

@WTF_LEO: К мужчинам особые требования?

@HARLEA: Только ожидания.

@WTF_LEO: Какие?

@HARLEA: Ну, если ёмко и не вдаваясь в подробности, то в руках мужчины есть некая сила, магия. Если вы используете её по назначению (да хотя бы просто используете) мы, женщины, становимся невесомыми, как пёрышко. И нам это нравится. Но фокус в том, что вам это нравится ещё больше, чем нам, и вы называете это состояние «женственностью» и «нежностью». Проблема одна: вы не всегда готовы использовать свою магию.

Он молчит. Не то чтобы очень долго, но я успеваю пожалеть о написанном.

@WTF_LEO: Проблема в том, что и от нас зависит не всё. Магия не всегда включается, вернее, не для всех.

@HARLEA: Принято. Есть критерии?

@WTF_LEO: Наука бьётся. Пока только версии, чёткого алгоритма до сих пор не найдено. Но я точно могу сказать одно: твоё фото — дубина, вмазавшая по рубильнику моей магии. Аж трещины пошли. Я до сих пор ощущаю вибрации и некоторые спецэффекты.

@HARLEA: Да ну?

@WTF_LEO: Серьёзно. Абсолютно честно.

@HARLEA: От одной фотки?!

@WTF_LEO: У меня щедрое воображение. Но… моя магия совершенно одурела, и всё время трещит мне на ухо: «Если бы нимфа снискала возможность и прислала ещё фото…» В общем, обещает цепную реакцию с периодом полураспада — двести лет.

@HARLEA: Мало.

@WTF_LEO: Сколько ты хочешь?

@HARLEA: Вечность.

@WTF_LEO: Вечность не запускается фотками.

@HARLEA: А чем же?

@WTF_LEO: Прикосновениями. Во все века только ими.

Боже. Как дышать? Кто-нибудь, напомните мне, как дышать?

@WTF_LEO: Место у тебя за ухом, вернее, под ним — шея, наверное, сейчас я прикасаюсь к нему. Оно холодное, как стекло экрана моего планшета… А чёрт, это и есть планшет. Я начинаю его ненавидеть. Хотя… это всё, что у меня есть. Прикоснись за меня? И расскажи, какое оно? Это место у тебя за ухом…

И я его щупаю. С чувством. Словно впервые прикасаюсь сама к себе.

@HARLEA: Оно тёплое, мягкое и пульсирует — тут какой-то сосуд, я в них не разбираюсь. Пахнет апрелем и Барселоной, круассанами на сливочном масле, жареной карамелью и свежемолотым кофе. Сигаретами, возможно, немного. Аргановым маслом ещё.

Тишина. Пять минут. Десять.

@HARLEA: Лео?

@WTF_LEO: Это было прикосновение не пальцами.

@HARLEA: А чем?

@WTF_LEO: Губами.

Кажется, у меня больше не бьётся сердце.

@WTF_LEO: Я сейчас даже не перо — семя одуванчика под потолком. И не нужен ни чайник, ни окно.

@HARLEA: Часто смотришь в окно?

@WTF_LEO: За последние несколько часов ни разу.

Мои глаза жадно поедают его фотки. Даже если бы не личное знакомство, я бы обязательно подписалась на его профиль — след его жизни впечатляет. На фото впервые не спина, но шлем и горные очки на пол лица снова не дают его увидеть. Вокруг горы, это снимок восхождения. Более двухсот комментариев, и самый верхний из показанных, отмечен сердечком автором публикации:

@Karla: Лео, ты лучший! Ты лучше всех, любимый…

Дата — больше двух лет назад.

Проскальзываю в личные сообщения.

@HARLEA: Покажи больше себя.

@WTF_LEO: Я не то, о чём мечтает любая девушка.

@HARLEA: Ты на тёмной стороне силы?

@WTF_LEO: Не думаю.

@HARLEA: Тогда что?

@WTF_LEO: Я Дарт Вейдер, но не на тёмной стороне силы.

@HARLEA: Тогда ты Эннокен.

@WTF_LEO: Нет, Эннокен остался в прошлом.

@HARLEA: Это прошлое на фото в твоём аккаунте?

@WTF_LEO: Да.

@HARLEA: Что произошло год назад?

@WTF_LEO: Судьба. Неизбежное. Точка. Оплеуха Вселенной. Повод задуматься.

@HARLEA: Задуматься о чём?

@WTF_LEO: Обо всём.

@HARLEA: И ты задумался?

@WTF_LEO: Пришлось. Выбора не было. Такой урок, который нельзя прогулять.

@HARLEA: Ну и что ты из него вынес?

@WTF_LEO: Что важнее твоего человека ничего нет. Дороже твоего человека ничего нет. Если ты один — то тебя всё равно, что нет. Что для отдельно взятого человека другой человек больше чем горы, пустыни, океаны и все страны мира вместе взятые. Что в глазах этого человека может быть больше высоты, чем в Эльбрусе, больше глубины, чем в Марианне, больше жизни, чем в Байкале. Но самое главное, он хочет оставаться рядом несмотря ни на что. Не чувствует себя обязанным, не жертвует, а просто ему это нужно. Он принимает тебя таким, какой ты есть, потому что в этом его жизнь. И он верит, что её нет там, где проще, лучше.

Я ждала тебя всю жизнь, Лео. Я всё ещё жду.

@HARLEA: Покажи больше себя.

@WTF_LEO сделал публикацию впервые за долгое время.

Насколько долгое? С момента предыдущей больше года прошло. На фото он обнажён и снят крупным планом — только плечи, шея и профиль повёрнутой набок головы. Лицо закрыто ладонью и растопыренными пальцами. Он словно закрывается от того, кто делает снимок, и улыбается. Мышцы руки и плеча напряжены и выглядят мужественно. На бицепсе с внутренней стороны руки, прямо рядом с подмышкой, набито тату — созвездие Ориона, и легко читается надпись «Бетельгейзе». Волосы на его голове пострижены короче, чем на аватаре, но чёлка длинная и небрежно раскидана на подушке. Я не могу оторвать глаз от шеи и ключиц — смотрю на них, не отрываясь, как под гипнозом. Мне дико, необъяснимо, даже неистово сильно хочется поцеловать это место. Припасть к нему губами.

Но Инстаграм возвращает мой звездолёт на землю, отрезвляет скоростью сменяющегося счётчика:

5, 43, 112… людям нравится это фото

@ [огонь]

@ С возвращением, парень! [класс]

@ Как ты, друг?

@ Лео!!!.. [губки] [губки] [губки] [сердце]

@ Лео?

Ого, думаю, какая отдача, не то, что у меня полтора лайка на фотку, и то, одна целая из них — моя. Я вообще-то не по сердечкам, но в данном особом случае решаю сделать исключение.

Ошибка. Пользователь удалил эту публикацию.

Как? Уже? Но почемууу?

Он удалил, но изображение всё ещё на моём экране. И я делаю скриншот. Ровно секунду спустя лента обновляется, и публикации Лео больше нет. Её нет в сети, но в фотках моего телефона она есть. И я едва ли не с трясущимися руками бегу в свою галерею, чтобы в этом убедиться. Всё на месте — шея, ключицы, плечи. И моё гулко бьющееся сердце.

Я публикую его снимок в своей ленте. Ничего не обрезаю, чтобы его адрес был виден. И только теперь, когда он красуется в моей ленте, я замечаю комментарий, засчитанный системой, как самый важный @Karla: Лео? — этому адресу он отвечает (или отвечал) чаще остальных. Хмурюсь.

@WTF_LEO: Зачем ты это сделала???!!!

@HARLEA: Чтобы ты кое-что понял, парень.

@WTF_LEO: Что?

@HARLEA: Что у каждого события есть последствия. У каждого слова смысл. У каждого обещания есть тот, кто ждёт его выполнения. А у надежды — уже когда-то простреленное сердце. Хорошо подумай, Лео, действительно ли ты хочешь меня найти.

Он молчит.

Он молчит.

Он молчит.

@HARLEA: Лео?

Молчание.

Даже если он затолкал меня в чёрный список, я же об этом не узнаю? Или узнаю? Его лента мне всё ещё видна. Все его публикации для меня доступны. Мои сообщения ему отправляются, и никаких уведомлений о недоставке не приходит.

Он слышит меня. И молчит.

Глава девятая. Мокрая

Странные хлюпающие звуки заставляют оторвать глаза от телефона — «орущий» арабский мальчик. Точнее, «оравший» — сейчас его рупор занят колой. Щёки наполнены газировкой, которую он не глотает, поскольку, очевидно, больше уже не может, подтёки на щеках и рубашке, в руках почти полная бутылка — видимо, не первая. Он останавливается напротив меня и смотрит в глаза. Я ему явно не нравлюсь. Чувствует, что это взаимно.

Мальчишка некоторое время мнётся, затем начинает понемногу выпускать колу изо рта. Она или же его слюна, или же и то и другое вместе взятое, пузырятся и стекают на пол. Присматриваюсь и вижу такие лужи не только напротив себя, а по всему ряду. Этот говнюк давно уже тут гадит. Парню на вид года четыре, но судя по тяжести идиотизма в поведении, не более двух: в руках его бутылка с колой, а в глазах скука.

Оборачиваюсь — мамаша кудахчет с остальными курицами, рада стараться, что дитё при деле, и плевать, чем именно развлекается.

— Мальчик! Перестань это делать! — беру на себя роль воспитателя.

Ноль эмоций.

— Слышишь, пацан? Я тебе говорю! Перестать это делать!

Некоторое время он смотрит на меня в упор своими чёрными пуговицами, обрамлёнными длиннющими ресницами, не моргая. Будто гипнотизирует. Затем припадает к бутылке и набирает полный рот.

Пока я изо всех сил стараюсь держать себя в руках, ребёнок подходит к стеклу прямо напротив меня и с характерным звуком опорожняет на него свой рот. Теперь кола с пузырями стекает по стеклу в самый низ на бортик, за него, под него, расползается в лужу.

Моё терпение лопается.

— Ну, ты нарвался, маленький говнюк!

Хватаю его за руку и тащу к мамаше:

— Извините, но пока вы тут треплетесь, ваш ребёнок изгадил пол зала!

Они реагируют на меня. Очень шумно и очень недружелюбно. Причём, собираясь лететь в Торонто, не произносят ни единого слова на английском. Типа не знают.

Я возвращаюсь на место, стараясь не смотреть на пол и на стекло — противно. Ищу, куда бы пересесть, но зал уже прилично заполнен, а там, где ещё не занято, везде размазана кола.

Пытаюсь отвлечься, проверяю телефон — ничего. И на зелёные холмы с ветряками уже не полюбуешься — на стекле сопли.

Не проходит и пяти минут, как пацан снова рядом. И на этот раз смотрит мне в глаза как-то по-взрослому. Я пятой точкой чувствую подвох и говорю ему по-хорошему:

— Лучше иди отсюда.

Никакой реакции.

— Если ещё раз плюнешь на пол, я сдам тебя дяде-полицейскому!

В этот момент в мою голову закрадываются сомнения в том, что пацан вообще меня понимает. Любой ребёнок отреагировал бы на слово «полицейский», а этот просто продолжает на меня пялиться.

И тут я чётко вижу, как в его глазах загорается и тревожно мигает огнями малолетний дьявол. Дальше немая сцена: он снова набирает полный рот колы, а я побольше воздуха в грудь, чтобы не взорваться, наблюдая, как её излишки стекают по его детской шее за шиворот.

— Только попробуй это сделать! — и вот теперь я угрожаю. Даже если он не знает языка, уже по одному моему тону это совершенно ясно.

— Гаданфар! — раздаётся на весь зал ожидания. И вот голову на отсечение даю, оно не было строгим или хотя бы упреждающим. Скорее ласково-нежным.

Под аккомпанемент зова матери Гаданфар смело и довольно резво совершает три шага в моём направлении (не прыгает, не скачет, а гордо шествует) и уже через четверть секунды всё содержимое его рта с феерическим свистом вылетает в мой фэйс.

Пожалуй, это апогей сегодняшнего дня, его кульминация. Мой личный катарсис, запланированный небесным сценаристом.

Подлетает мамаша:

— Ой, извините-простите, он не нарочно! Дети! Такие шалуны!

Я даже не пытаюсь размышлять, почему теперь она не только говорит по-английски, но и делает это без акцента, не соскальзываю в рассуждения о нациях и народностях, в вопросы культуры и воспитания и их корреляцию с уровнем жизни, закономерности и связи исторических событий. Я смиренно размышляю о том, что у меня ничего кроме того что на мне и сиреневых босоножек с бабочкой нет. Мне не во что переодеться.

Изучая в туалете нанесённый урон, я прихожу к выводу, что у мальчишки не рот, а резервуар. Пускание пузырей из колы, очевидно, его регулярное занятие, раз уж он умудрился уместить в свой детский рот такое количество жидкости. Кола везде — на моих волосах, футболке, под ней, под лифчиком и даже стекает по животу под юбку. С юбкой ситуация самая обнадёживающая — она сшита из нескольких слоёв фатина, так что хоть верхние и промокли, до нижних диверсия не добралась. Ну, хоть трусы сухие.

Первым делом я стягиваю с себя лифчик, полощу его под краном и уже хочу высушить феном, как вдруг выясняется, что он не работает — сломан. Я поднимаю глаза на потолок и со всей серьёзностью благодарю:

— Спасибо за воду в кране! Пожалуйста, прости мне все мои грехи и дай улететь домой. Я очень тебя прошу!

Лифчик удаётся немного просушить, покрутив им в воздухе — тут удача, он у меня тонкий, тоже из фатина. Вначале надеваю лифчик-пропеллер и только потом стягиваю с себя футболку — как чувствовала.

В отражении зеркала замечаю фигуру, не женскую. В туалетном освещении бликов на его очках почему-то нет, и мне отчётливо видно, как за доли секунды очень «мужской» взгляд успевает пробежаться по моей спине, переключиться на втиснутую в бюстгальтер грудь, живот, пусть и в отражении зеркала.

— Это туалетная комната только для дам! — рявкаю.

Он резко разворачивается полубоком и упирает взгляд в стену.

— Извините. Я не знаю, насколько это уместно… у меня есть футболка. Не новая, но чистая. Вот, возьмите, — протягивает пакет, стараясь не смотреть в мою сторону.

Я не двигаюсь.

— Она чистая, — повторяет.

— Спасибо, обойдусь, — прижимаю свою мокрую тряпочку к груди.

— Как хотите, — он, разумеется, не упрашивает. Сразу разворачивается и исчезает в проходе.

Руки застыли, забыв о движениях, призванных спасти блузку. Таращусь на себя в зеркало, и ничего не понимаю. Нет, жест доброй воли, проявленный снобом, впечатляет, конечно. Дело в другом. В моей голове завёлся червь, и случилось это ещё в том аэропорту, когда я впервые заприметила в толпе высокую холёную фигуру, и только теперь мозг сгенерировал точное, чёткое определение: «красивый мужик». Возникает желание прополоскать рот, что я и делаю: долго, с чувством, с особой тщательностью.

Потом снова смотрю на своё лицо и теперь уже начинаю жрать себя заживо. Причём пока ещё не за что-то конкретное, а за робкое понимание собственной, как всегда, поспешной глупости. Конкретное появляется позже, когда к коже мерзко прилипает холодная мокрая ткань блузки. Главное ведь в том, каков результат. А он каков?

Мне требуется время, чтобы выйти из укрытия. Люди провожают мою фигуру взглядами, особенно мужчины. Я стоически шагаю между рядами сидений и даже стараюсь улыбаться. Не всем, правда.

Как только приближаюсь к своему месту, мой мужик… ну, не мой, а просто единственный из всей толпы наименее чужой, машинально поднимает взгляд, и по выражению его лица, я понимаю, что снова где-то накосячила. Он больше не смотрит — вернулся к чтению — но мне никак не отделаться от печати неловкости в его взгляде.

Усаживаюсь в своё кресло. Снова смотрю на него — он привычным жестом проверяет экран телефона — там, как и прежде, ничего нет. Я вспоминаю о своём Лео и тоже проверяю свой — тоже ничего нет.

Разглядываю прямо перед собой подтёки колы на стекле, и только когда маленький монстр самодовольно и подчёркнуто неторопливо в очередной раз совершает свой обход, мне приходит в голову опустить глаза на собственную грудь.

И что же я вижу?

Нет, вопрос не в этом, а в том, почему же мои грёбаные глаза не увидели этого раньше? В туалете, когда минут десять минимум горестно пялились на отражение в зеркале? Что было в тот момент в моей голове, если я не заметила ЭТО? Или кто там был?

Инстинктивно обнимаю себя руками. Ну и, конечно, краснею: густо, жарко, неумолимо и до звона в ушах — весь чёртов аэропорт теперь в курсе, какого я цвета. И сосед в том числе.

Его футболка аккуратно запаяна в зиплок и лежит на нашем импровизированном столе рядом с коробкой печенья.

— Спасибо, — сообщаю, смахивая её.

В туалете я сперва вынимаю из сумки подводку и старательно рисую ею глаза. И даже не пытаюсь подвергать это анализу. Только восстановив красоту, решаюсь вытянуть футболку из пакета — от неё божественно пахнет… сексом. Мужчиной, я хотела сказать. Точнее, мужской туалетной водой — просто немыслимый, утончённый и бесспорно дорогущий запах. Ткань обнимает мои плечи, грудь, живот и спину так ласково, что от удовольствия я на мгновение даже прикрываю глаза. И плевать, что моя фигура в прямом смысле в ней утонула. Обычная белая мужская футболка с круглой горловиной безбожно мне велика, но глядя на собственное отражение в зеркале, я нахожу его… безупречным. Я в самом стильном подвенечном платье из возможных.

Так нравлюсь себе, что просто не в силах не улыбаться, возвращаясь обратно. Причём, очевидно, делаю это настолько заразительно, что Лео, подняв на меня глаза, расплывается тоже. Конечно, он тут же спешит скрыться в своём планшете, но удовольствие не спрячешь, если оно такое головокружительное, как я.

— Я подсушу свою футболку в самолёте и верну Вашу, — спешу его заверить. — Могу даже простирнуть. У них в бизнес-классе гель для рук очень пахучий.

— В этом нет необходимости. Можете оставить футболку себе.

Боже, какое великодушие… Я смотрю на него и теперь делаю это как-то иначе, чем прежде. Другими глазами, что ли. Конечно, он чувствует мой взгляд, бросает свой планшет и смотрит в ответ. На мгновение мне кажется, что мир заглох и чуточку стал ярче. А в небесной канцелярии включили музыку, что-то из романтики 90-х.

— У Вас… кровь! — вдруг выдаёт с некоторым волнением и поднятыми бровями.

— Где кровь?

— Вот здесь, — указывает на мою шею, — на затылке. Вы что, поскользнулись в том туалете и упали?

— Сами Вы поскользнулись в том туалете и упали! Это боевое ранение.

— О Боже! Неужели я всё-таки что-то пропустил? — восклицает.

Клянусь, он старается не улыбаться.

— Утром меня ограбили. Я, естественно, попыталась вернуть своё. Они, что вполне логично, не хотели отдавать. Это вот последствия. Мне не видно, иначе бы я отмыла.

— Вы рану-то хотя бы обработали?

— Чем?

— Антисептиком.

— Ослу понятно, что антисептиком. Я к тому, где Вы тут видите аптечку? Или хотя бы чемодан с моими вещами?

На этот раз ему не хочется веселиться. Он разворачивается ко мне спиной и роется в своей сумке. Через минуту в его руках бактерицидные салфетки, огромный пластырь вроде бандажа и флакон с неизвестным мне средством.

— Идёмте, — предлагает, — я обработаю.

— Вы шутите? Что ещё Вы возите с собой в той сумке?

— Только самое необходимое.

Он ведёт меня в мужской туалет, и мой рассудок не оказывает этому предводительству ни малейшего сопротивления. Есть во всём этом нечто… запретно-бунтарское. Оказывается, даже в туалете можно ощутить сладко-терпкий вкус эйфории.

Рядом с этой махиной я чувствую себя мухой — даже до плеча ему не достаю. И нет, это не были мои страдающие гормоны в самолёте, от него действительно веет жаром. И тем же самым парфюмом, как от его футболки, и таким исключительно мужским шлейфом, что я теряю всякую бдительность — он убирает мои волосы с шеи, и от прикосновения его пальцев к позвонкам всё моё тело пронизывает жаром. Странное дело, внутри так горячо, а кожу засыпало мурашками.

— Вам холодно? — сразу спрашивает. И лучше б он молчал, потому что вместе со словами меня обдало его дыханием… и чуть не опрокинуло.

— Да.

— У меня есть свитер. Если Вы не слишком зациклены на гигиене, то… можете взять.

— А Вы?

— Мне жарко.

Хоспади… Жарко ему! А я сейчас всё равно что в сауне, хоть и вспучило мне всю кожу, будто я голая посреди января в Монреале! Рудиментарный рефлекс, что б его!

— Много украли? — спрашивает.

Я отрицательно мотаю головой — говорить не хочется. Но неловкость молчания всё же заставляет ответить:

— Пятьдесят евро и карточки.

— Заблокировали?

— Конечно, — киваю. — Сразу же.

— Не двигайте головой. Ссадина довольно глубокая. Как приедете домой, сразу езжайте в больницу — тут, скорее всего, нужны швы.

Ага, как же, думаю. Сейчас почему-то очень хочется напомнить ему про мой чемодан, который на самом деле гораздо ценнее пяти тысяч, потому что в нём остались воспоминания, но его пальцы на моей шее, они такие… нежные… и осторожные, что я уже натуральный канадский гусь. Мои глаза закрываются сами. Целую вечность ко мне никто не прикасался вот так, как это делает он. Незнакомый мужик из очереди. Бесчувственный сноб, но однозначно не похотливый козёл.

— Извини за козла, — говорю ему. — Вырвалось.

— Принято, — сворачивает свой медпункт и уходит. Я смотрю ему вслед в таком отуплённом состоянии, что даже забываю сказать «спасибо», и уже в дверном проёме замечаю, как он едва ощутимо припадает на одну ногу. Некоторое время стою, не шевелясь. И не дыша. Зависла в нирване. Тепло так… и главное, не снаружи, а внутри.

Резко срываюсь и бегу за ним, нагоняю уже у крайних рядов зала ожидания, как раз в том месте, где обосновалось семейство малолетнего беспредельщика. Курицы пялятся на меня ошалевшими глазами, и не сразу, но до меня доходит — я только что вышла из мужского туалета и сделала это сразу после Лео. Нас не было около тридцати минут, а это два раза по пятнадцать… У меня частично мокрые волосы, потому что фельдшер оттирал с них салфетками кровь, и алые щёки. О густоте романтического тумана в моих глазах можно только догадываться. Осознав всё это, я улыбаюсь самым сытым своим удовлетворением, на какое способна, и показываю им большой палец. Боже, что тут начинается! Две из них хватают младших детей на руки, одна закрывает лицо концом чёрного платка, и кудахчут, кудахчут, кудахчут так, словно вот-вот хором снесут яйцо динозавра.

— Вот, возьмите, — Лео протягивает свой свитер, как только мы занимаем свои места.

И, не глядя, добавляет:

— Хотя бы просто накиньте на плечи.

— Мы даже не знакомы, — то ли вспоминаю сама, то ли напоминаю ему.

Он на мгновение отрывается от своего планшета, смотрит на меня и протягивает руку.

— Стой, — говорю. — Дай угадаю… Лео?

Он поджимает губы, стараясь не улыбаться слишком широко.

— Лео, — кивает.

И только я открываю рот, чтобы назвать своё имя, он ласково жмёт мою руку:

— Дай угадаю… Лея?

Откуда ему известно?

На несколько долгих и тягучих, как густой горный мёд, мгновений мы застываем, глядя друг другу в глаза, смакуя понимание, что вот уже несколько часов живём в одном мире. И, похоже, с каждой секундой он становится ярче.

Глава десятая. Артемида

Кометы — polnalyubvi

The Trip — Still Corners

Я чувствую себя принцессой. Да, той самой. И у меня даже есть трон и мантия. И королевские сиреневые босоножки.

Почему-то австрийский пейзаж за панорамным окном вдруг потерял актуальность. Его волосы подстрижены модно, аккуратно, стильно. Короткая чёлка зачёсана назад и немного на бок: прядка к прядке, послушно сплетаясь полукольцами: у него вьются волосы. Идеальный англосакский череп, прямой лоб, тонкий нос и губы… из категории «хочу, и срочно».

Если смотреть глазами не постороннего, а заинтересованного человека, и главное, позволять себе вглядываться достаточно интимно, то можно заметить шрам — он за ухом под волосами и сползает на шею только краем. Он не выглядит давним — слишком нежная на нём кожа.

Запах от его футболки — божественный и благородный — источник моего непроходящего кайфа. Это точно не кондиционер для белья, а нечто совершенно другое. И я изо всех отгоняю от себя мысль «Интересно, каким может быть секс с мужиком, от которого вот так вот пахнет?», но она, зараза неугомонная, не сдаётся. Поэтому я же ей и отвечаю, чтоб только отвязалась:

— Так же точно, как и с любым другим: ничего особенного.

— Что? — доносится с соседнего кресла.

— Ничего.

— Вы что-то мне сказали?

— Нет, не Вам! — и, оглянувшись по неожиданно опустевшим креслам вокруг, добавляю, — Вам показалось.

Он долго смотрит в упор сквозь свои махинаторские очки: то ли изображает недоумение, то ли старается понять, дура я или… всё-таки дура.

А я… Мысль летит с ужасающей вестью, мои зубы чуть прикусывают губу: я что, флиртую с ним? Господи… Я? Я! Я флиртую… Впервые за столько лет. А главное, женская часть моей сущности все ещё помнит и умеет это делать.

Бетельгейзе…

Сеть знает о ней не просто много, а сенсационно много: «Бетельгейзе — альфа в созвездии Орион, красный сверхгигант в 1000 раз больше Солнца. «Звезда смерти» находится на последней стадии своей жизни и готова взорваться в любой момент. Последствия взрыва для Земли непредсказуемы».

До посадки час. Народ устал и притих. Пацан-беспредельщик спит на коленях у матери, та валандает туда-сюда коляску с младшим. Кэролин тоже нарисовалась и дремлет в дальнем конце зала, не выпуская из рук костыль. Солнце в зените, ни облачка. Я знаю, он тоже меня разглядывает, и делает это украдкой, как и я. Его глаза всегда возвращаются к моей шее, и клянусь, я почти могу ощущать его прикосновения.

И вот в этот идиллически изящный момент, уникальный, можно сказать, в моей жизни, желудок решает затребовать еды. Не чей-нибудь, а мой. И так громогласно, чтоб его, что даже мужик во втором ряду оторвался от газеты. Я мгновенно напрягаю пресс, чтобы его заткнуть, но где там, зараза только громче крякнул.

Лео как ветром сдуло. Романтическая я натура, блин. Убью всё в зачатке.

Боже! Ну вот почему так всегда-то, а?

Опускаю лицо в руки и глубоко-глубоко вздыхаю.

If you came this way — Max Richter.

Бетельгейзе…

Открываю Инстаграм, сообщений нет. Меняю свой ник @HARLEA на @Betelgeuse.

У него в ленте опубликованы в основном фотки, видео попадаются редко, но есть. Это подводная съёмка: лазурная глубина с миллиардом взвешенных в ней пузырьков и загребающие воду натренированные руки. Лео в маске, его бёдра робко обёрнуты в бирюзовые шорты. Вот он опускается ниже, и кадр крупным планом захватывает грудь. Даже в воде у каждой мышцы есть свои чёткие очертания, в каждой линии — изящество, божественное представление о безупречной мужской красоте. Он отталкивается ногами от молочного песка на дне и всплывает наверх. В этом месте видео замедляется, словно нарочно удерживая в кадре талию, живот и бёдра его вытянувшегося к свету и кислороду тела. Это не просто красиво, это эстетически совершенно. Это видео не для глаз, нет. Оно для тех клавиш, спрятанных глубоко, которые рождают музыку чувственности.

Если бы сейчас он был рядом, я бы просто сказала ему «Лео…», и в одном этом слове он услышал бы столько, сколько не уместить в целой книге. Очень хочется оставить комментарий к этому видео, добавить свой восторг к десяткам других, но меня что-то удерживает. Нечто необъяснимое, идущее из самых ядер моих клеток знание — он этого не хочет. Того, чем восхищаются сейчас мои глаза, скорее всего, больше нет. Вопрос в том, а что есть? Что осталось для меня?

И я пишу ему свою версию.

@Betelgeuse: …дыхание жизни.

Перед моим носом бумажный пакет. Поднимаю глаза: Лео надкусывает багет с начинкой, завёрнутый точно в такую же коричневую бумагу.

— Надеюсь, ты не вегетарианка.

— Частично вегетарианка: я не ем слабых. Только тех, кто сильнее меня.

— Так я и думал.

Моим обедом оказывается такой же багет, как у Лео, с мясом, сыром и салатными листьями.

— Боже! Какое роскошество! Как ты откопал такую вкуснятину в царстве хамона и плесневого сыра?

— Знаю места! — подмигивает.

— Часто путешествуешь?

— Приходится.

— Работа или для удовольствия?

— Чаще работа. Но бывает по-всякому.

Он снова проваливается в свой планшет, а меня тянет к виртуальному Лео.

Подводный ролик подписан, и надпись гласит: «Nor Earth, Nor Boundless Sea»

Я несколько раз повторяю фразу про себя, силясь понять зашифрованный в ней смысл, и в какой-то момент неосознанно делаю это вслух. Лео, не отрывая взгляда от планшета, вдруг спрашивает:

— Любишь стихи?

— Не знаю. Ещё не определилась.

— Ты повторяешь только две фразы, но их больше.

— Что? — спрашиваю. — Откуда тебе это известно?

— Это Шекспир, один из его сонетов. Since brass, nor stone, nor earth, nor boundless sea But sad mortality o’er-sways their power, How with this rage shall beauty hold a plea, Whose action is no stronger than a flower?

Лезу в сеть, и точно. Это Шекспир, один из его сонетов. Номер 65.

Уж если медь, гранит, земля и море

Не устоят, когда придет им срок,

Как может уцелеть, со смертью споря,

Краса твоя — беспомощный цветок?

Как сохранить дыханье розы алой,

Когда осада тяжкая времен

Незыблемые сокрушает скалы

И рушит бронзу статуй и колонн?

О горькое раздумье!.. Где, какое

Для красоты убежище найти?

Как, маятник остановив рукою,

Цвет времени от времени спасти?..

Стихи о неизбежности увядания. Всё тлен. Обман. Иллюзия. Кажется, так он говорил.

Мне даже приходится тряхнуть головой, чтобы сбросить с себя этот морок. Зачем окружать себя такой печалью? Пока можешь жить, живи и не думай о всякой там неизбежности. Иначе, какой в человеческой жизни смысл? В ожидании её неизбежного конца?

@Betelgeuse: Лео?

@Betelgeuse: Лео, вылезай на свет Божий, надо поговорить.

Но он не отвечает.

Карла оставляет комментарии под каждой его публикацией. ОставляЛА, когда он их публиковал.

Карла… Хм. Надо, думаю, глянуть, что за птица, хотя такие манёвры вообще не в моих правилах. Просто настолько нечем уже заняться, что можно и посмотреть, кто там регулярно позволяет себе столь интимное «любимый».

Открываю её профиль — он доступен для всех желающих. Страна Испания, почти все надписи продублированы на двух языках — испанском и английском.

Нет, ну так нечестно. Это просто сокрушительный удар по моей психике! На первой же фотке безупречное загорелое тело богини в полупрозрачном чёрном купальнике. Она стоит, изогнувшись, как хрупкая лань, и её длинные тёмные волосы почти касаются её ягодиц.

Я тут же машинально трогаю концы своих — чёрт, а почему я регулярно стригусь?

Фотографий десятки — одна краше другой. Видео тоже есть — в основном соревнования по художественной гимнастике. Так она гимнастка? И, похоже, олимпийская гимнастка, и даже с призовыми местами. О, нет…

@WTF_LEO: Горжусь тобой.

Дата: два года назад.

У меня даже на мгновение опускаются плечи, но я упёрто поднимаю их на место. Мотаю ленту в поисках публикаций, прокомментированных Лео. И, наконец, нахожу его след под постом трёхлетней давности. Карла смотрит в камеру взглядом мифической плеяды, в её зрачках звёзды-блики яркого солнечного света, потому что фото сделано на белоснежном тропическом берегу. На ней снова купальник, на этот раз, сшитый из белых кружев, ничего неприличного, но выглядит она открыто и сексуально.

В его комментарии есть только одно слово «Артемида».

Да здравствует Google.

Мифология так рассказывает о легендарном охотнике Орионе. Это был стройный, красивый и ловкий человек. Со своими двумя собаками (Большой Пес и Малый Пес) ходил он охотиться по лесам и горам на диких зверей, но сердце у него было добрым. Когда однажды Большой Пес погнался за зайцем, тот бросился к Ориону, сжался в комочек у его ног, и Орион защитил его.

Ориона постигла тяжелая участь. Однажды в жаркий летний день он отправился в густые леса Киферона. Лучи Гелиоса жгли, словно угли, и даже в лесу стояла невыносимая жара. Орион искал ручей, чтобы прохладиться, и после долгих поисков добрался до вечнозеленой и цветущей долины Гаргафия в Беотии — владения богини охоты Артемиды. Прозрачный, как слеза, ручей журчал в долине, поросшей густой зеленой травой и цветами, а кипарисы, чинары и березы, густо покрытые зеленой листвой, давали хорошую тень. Приятная прохлада и аромат чудесных цветов легким ветерком разносились по всей долине.

Освеженный, Орион спустился по течению ручья и, упоенный прохладой, достиг чудесной пещеры, полностью укрытой зеленью. Только в маленький просвет среди густой зелени виднелось прозрачное, как хрусталь, озеро. В этой пещере богиня Артемида отдыхала в прохладе после охоты в Киферонских горах. Ни один смертный не знал о существовании этой пещеры, и никто не мог приблизиться к ней и увидеть богиню, когда она скрывалась от жары в кристально прозрачной воде озера.

Незаметно Орион подошел к пещере именно в тот момент, когда прекрасная богиня Артемида оставила перед входом лук и стрелы и вошла в нее. Ее спутницы — прелестные нимфы — сняли с нее одежды и сандалии, убрали волосы и начали брызгать на нее прозрачной водой. В этот миг у входа показался Орион. Нимфы вскрикнули от неожиданности, но загородили богиню, чтобы ее не коснулся взгляд смертного. Покраснев от стыда и гнева, богиня Артемида превратила Ориона в красивого оленя с огромными раскидистыми рогами и длинными тонкими ногами, но сохранила ему человеческий разум. Испуганный Орион бросился бежать. Он понимал постигшее его несчастье. Из глаз капали крупные слезы, но он не мог говорить и выразить свои страдания.

Так бежал Орион по лесу, но две его любимые собаки — Большой Пес и Малый Пес — погнались за ним. Хотел Орион их остановить и сказать им, что он их хозяин, но не мог. Еще более крупные слезы потекли из его глаз, и быстрее помчался он по лесистым горам. Но и собаки летели за ним вслед, словно стрелы, и настигли его. С яростью набросились они на него и разорвали в клочья. Так погиб Орион, потому что был единственным из смертных, который, хотя и невольно, узрел дивную красоту богини Артемиды.

После его смерти боги оставили его на небе в виде созвездия вместе с любимыми собаками Большим Псом и Малым Псом.

Arisa — L'amore è un'altra cosa

Я снова смотрю на её фото — фото Артемиды. И как ни прискорбно это осознавать, красота её действительно божественна. Вдруг замечаю под фото точки, означающие, что за первой фотографией спрятана ещё одна. Нужно только пальцем смахнуть влево, одно такое маленькое знакомое движение, но рука зависает в нерешительности. Словно чувствует — ничего хорошего её там не ждёт.

Они лежат на песке. Я узнаю его сразу, хотя на переднем плане и большей части фотографии она. Он лежит на боку, спрятав лицо в изгибе её шеи, приникнув к ней, прижавшись всем телом к её безупречной фигуре. Всё её внимание на объективе камеры, его — на ней. Она профессионально позирует, он же словно случайно попал в кадр. И хотя публикация не его, снова видно всё, кроме его лица. Почему?

Я рассматриваю это фото долго — какой-то мазохизм, но оторваться не могу. Ну вот что так ноет в груди-то, а? Словно кто вкручивает в неё здоровый такой винт. Всё в этом снимке болезненно для меня, но больше всего то, с каким рвением его тело ищет… её близости? Тепла? Он тянется к её душе.

Народ уже выстроился в очередь на посадку, Лео упаковывает планшет в чехол и сумку, собирает блокнотные листки, комкает их в один бумажный шар. На них полно надписей, цифр. Господи, думаю, когда это он успел столько бумаги напортить?

Мне спешить некуда — только пальцем босоножки подцепить.

@Betelgeuse: Я вижу, что ты онлайн. И я вижу, что Карла «любимый, ты самый лучший» тоже онлайн. Просто дай знать, стоит ли мне ждать или уже нет. Заранее благодарю.

Молчание.

15 минут спустя уже у самой стойки предпосадочного контроля всё то же — молчание.

@Betelgeuse: Лео, ты обещал.

Тишина.

Ну и пошёл ты к чёрту. Вместе со своей Карлой. Удаляю из своей Галереи его фото.

В самолёте стюардессы просят отключить телефоны на время взлёта. Я проверяю в последний раз: пусто. Пусто и, чёрт возьми, обидно.

Отписываюсь от его профиля в Инстаграм.

Глава одиннадцатая. Сообразительная

Medellin (Dubtronic Takes A Trip Remix)

У Лео место в бизнес-классе. Теперь он от меня слишком далеко, даже чтобы наблюдать. Кэролин, оказавшаяся на этот раз в одном со мной ряду (ну и день!), просила пересадить её поближе к нему, на что стюардесса учтиво ответила, что это, к сожалению, невозможно. Кэрол, поджав губы, вручила костыль стюардессе, и с большим трудом втиснула зад в своё кресло на острове посередине самолёта, заставив другую бабку с краю драматически заохать.

Кто самый сообразительный в самолёте? Конечно же, Лея. Ещё на пути в Европу я внимательно изучила пассажиров трансконтинентального аэробуса. Среди них были как новички, вроде меня, охотившиеся за местом у окошка, так и опытные путешественники. Последние брали места для своих семей «через одно», что означало, что другие люди на них не сядут. Всё просто — в Европу обычно летают семьями, а семьи предпочитают брать места «рядом». Смышлёные путешественники, таким образом, получали на семью из четырёх человек от шести и больше мест, что позволяло им меняться и горизонтально спать на четырёх креслах «островной части» самолёта.

Но я одна. И моя стратегия будет другой. Зачем брать бизнес-класс и переплачивать за него вдвое, чтобы получить всего лишь больше пространства для ноутбука и одиночное место, когда можно заполучить три кресла в ряду за те же деньги? Я купила два билета и заняла крайние места в тройке возле иллюминаторов. Среднее конечно же никто не выкупил — план сработал. Впереди долгие девять часов перелёта на другой конец земного шара, в течение которых я наконец-то спокойно высплюсь в горизонтальном, а не вертикальном положении. Мне ведь ещё от Торонто до Ванкувера пять часов лететь, не считая времени на пересадку.

Так кто гений? Лея гений.

Сразу после взлёта я иду в туалет. Причём тот, который географически относится к бизнес-классу. Он лучше: чуть просторнее, и в нём полно всяких баночек и бутылочек, которые я не изучила в прошлый раз. Туалет, конечно же, уже кем-то занят — не одна я умная среди двухсот пассажиров на этом самолёте. Кстати, он забит почти под завязку, мне действительно повезло, что моё среднее место у перегородки никому не приглянулось. Даже странно.

Из этой точки, у двери туалета, Лео видно очень хорошо. Перед ним уже раскрыт ноутбук, подключён к сети. А впереди него сидит холёная бизнес блондинка. Улыбаться она умеет куда как профессиональнее, нежели Магдалена из Австрийскийх авиалиний. К ней подходит стюардесса и вручает два бокала с белым вином. Ничего себе, думаю, сервис — только ведь взлетели. Нас и кормить-то начнут не раньше чем через полчаса. Интересно, почему стюардесса не делает ей замечание? Разве можно вот так сидеть поперёк своего кресла, ногами наружу? А вообще, ей тоже сегодня повезло: их с Лео места-столы вроде как смотрят друг на друга, так что её чарам будет чем заняться в следующие девять часов.

Один бокал она протягивает Лео:

— Предлагаю выпить за лёгкий и приятный полёт! Чин-чин!

Я стягиваю с себя свитер и подхожу к ним.

— Ребята, пока на этом корыте есть я, вино вам не поможет! Попробуйте помолиться! Это надёжнее, но гарантий тоже нет.

На её вытянутом лице рисуется крайне неудобная картина «понимания», она заставляет её улыбнуться ещё шире и ещё ненатуральнее.

— Лея, — протягиваю ей руку.

— Джоанна, — жмёт в ответ.

— Как приятно, Джоанна! Лео повезло с соседкой, а мне ещё больше! — поворачиваюсь к нему. — Представляешь, у меня замечательные места, так подфартило! Я одна на три сиденья, всю дорогу буду спать. Но ты, если что, буди — поменяемся, и вот твой свитер, мне дали пледик. Кстати, футболка моя почти высохла, но можно я пока останусь в твоей? Она такая удобная и тааак приятно пахнет…

Джоанна, кажется, откусила кусок вымазанного в помаду стекла. Даже меня, дитя улиц, жизнь научила пить аккуратнее. Вот недотёпа.

— Конечно, — со всей серьёзностью отвечает мне мистер «Популярность». — Я же сказал, можешь не снимать её.

В какой момент моя рука оказалась на его плечах? Господи, я как всегда перегнула, как же неудобно. Осторожно её забираю — неловко получилось, и Лео явно не по себе, он, похоже, не такой любитель «прикосновений», как его виртуальный тёзка. Хотя о последнем лучше и не вспоминать. Теперь, когда у него есть реальная и неотразимая Карла, ему не до игр в сети. Забавно, как наша с ним виртуальная беседа спровоцировала их воссоединение. Ведь та его фотка, первая за последний год, была не для неё, а для меня.

— Ладно, я в туалет. Не скучайте, ребята!

Уже уходя, слышу её вопрос:

— Это твоя жена? Симпатичная. А почему вы не вместе?

— Ну, ты же слышала, она любит лёжа на трёх сиденьях, а мне нужно работать.

Ничего себе, думаю. Второй раз за день он определяет меня в супруги. Я так и привыкнуть могу.

— Как же неосторожно оставлять такого мужчину без присмотра… — пропевает Джоанна.

Господи, от её тона меня вывернет раньше, чем я попаду в этот чёртов туалет. Наконец, его дверца открывается.

Перед зеркалом двигаю губами, хлопаю веками — стрелки на месте. Ну чем не звезда? На любителя, конечно, но звезда. Бетельгейзе.

А тем временем на моём законно выкупленном месте меня ждёт сюрприз — у окна сидит одна из стаи наседок. И не просто сидит, а кормит грудью ребёнка.

— Не поняла?! — вопрошаю.

Она делает вид, что не слышит, одной рукой поправляя платок на щёчке ребёнка, чтобы её титьку не было видно, другой листая ленту в соцсети.

— Ещё раз повторяю: я не поняла, что ты здесь делаешь?

Ноль эмоций.

— Это моё место!

Никакой реакции. И я хватаю её за плечо, плевать мне, кого она кормит, пусть делает это на своём месте.

Боже, как же она орёт, нет это не курица, это индюшка!

В мгновение подбегает стюардесса:

— В чём дело?

— Это я у вас хочу спросить, в чём дело? Почему эта женщина сидит на моём месте, да ещё и орёт?

— Вы уверены, что это ваше место?

— Конечно, вот мои билеты. У меня выкуплено два места.

— Вы не можете выкупить два места.

— Как же не могу, если выкупила? Вот и чек Вам, пожалуйста. Два крайних, вот это — показываю на место у прохода, и вон то вот у окна.

Я бухгалтер. У каждой сделки должно быть документальное подтверждение — это железно.

— Она чуть не выкрутила мне руку! — наглеет мамаша.

— Всего лишь деликатно попросила убраться с моего места!

— Так, прошу успокоиться, дамы! Давайте относиться с уважением друг к другу и остальным пассажирам нашего рейса! Мисс Харпер, у Вас действительно выкуплено два места. Но одно из них свободное. Мисс…

— Амира Наббани, — подсказывает курица, упаковав грудь в свой балахон.

— Мисс Амира, пересядьте, пожалуйста, в среднее кресло, если Вас не затруднит.

— Но мой ребёнок хочет смотреть в окно!

— Боюсь, это место принадлежит Мисс Харпер, и Вы можете поменяться только с её позволения.

— Я сама хочу смотреть в своё окно! — заявляю из вредности.

Амира резко встаёт, гневно дёрнув ребёнка так, что тот заорал — ну вот точно назло мне. И мы так летим дальше — я у окна, она посередине, и крайнее место свободное. Ребёнок то орёт, то воет так, что уши закладывает.

Такого фиаско я не ожидала. Нет, у меня был предусмотрен план Б на такой случай:

— Пересядь в крайнее кресло, — говорю ей.

— Нет.

— У меня в этом ряду два места! — хоть ноги подниму, думаю.

— Нет.

Ребёнок орёт, но она и не думает его успокаивать. И вообще, чего он так орёт? Может, она его там щиплет втихаря?

Кэролин с другой бабкой трясущимися руками вставляют в уши принесённые стюардессами затычки, мимо по второму ряду проносится Клэр с кувшином воды и стаканами.

— Клэр! — ору ей вслед. Но она не слышит, или делает вид, что не слышит.

Я уговариваю себя, что это не самый худший день в моей жизни, и это чистая правда. И я почти уже готова смиренно принять судьбу и плюнуть на потраченные на этот перелёт полторы тысячи долларов, как вдруг кого же я вижу? Тысяча чертей! Якорь вам в глотку! Мачту вам в зад! Да разразит весь этот долбанный самолёт гром!

Я оторопело, онемело наблюдаю, как орущий мальчик-свинтус забирается в кресло, за которое данная авиакомпания сняла с моей карты круглую сумму канадских долларов, заработанных упорным бухгалтерским трудом. Это сколько же деклараций мне нужно заполнить, чтобы заработать эти деньги? Семь! Семь грёбаных деклараций!

— Гаданфар! — нараспев приветствует его моя замотанная в тряпки соседка. — Молодец, что пришёл, Лев!

Кто, мать вашу? ЛЕВ?!

И пока она пристёгивает его ремень безопасности, он набирает в рот колы…

И всё, моё терпение лопается:

— Ну хватит! — вскакиваю с места. — А ну-ка валите-ка отсюда по своим местам! Это мой ряд, мои места, и я буду здесь спать!

У меня перед глазами снова красные круги, руки расстёгивают ремень безопасности и вышвыривают пацана, пока тот не наблевал в кресло своей колой. Арабка орёт, пацан орёт, малой тоже орёт. Через полсекунды материализуется мамаша пацана и тоже орёт. А так как я успеваю заметить, что она лежала на четырёх свободных креслах (кого-то ещё они выжили), то и я тоже, не стесняясь, ору подбежавшей Кэрол:

— Я купила у твоей авиакомпании два места! ДВА! МЕСТА! Предоставь мне мои два ОПЛАЧЕННЫХ места! И ещё я требую возмещение мне морального вреда за срач в салоне, — тычу пальцем на пятно колы на полу прохода, — и за этот чёртов ор этой мелкой саранчи! У меня голова от них лопается! Убери их! Или я засужу эти чёртовы авиалинии за доведение меня до нервного срыва!

Бортпроводниц вокруг меня уже много, даже стюард один есть. Все с осуждением мотают головами и твердят про места для матерей с детьми именно в моём ряду, потому что у перегородки имеются крючки для подвешивания люльки. Я ору им в ответ, что не спала полночи, ждала, пока откроется онлайн регистрация, чтобы купить именно эти места и лететь свои девять часов с комфортом. Они призывают меня понять, что комфорт мамаш в приоритете. Я ору им в ответ, что именно их Гаданфары, для которых закон не писан, и у которых нет ни ума, ни норм цивилизованного поведения, потом насилуют наших девочек, и какого чёрта, вообще, правительство даёт им паспорта и пособия, если они ни хрена не работают, а только дома сидят на своих коврах! «Канаде нужны люди, особенно дети» — басит мужик из толпы.

— Тишина! — вдруг раздаётся знакомый низкий голос. — Я Вам предлагаю своё место в бизнес-классе.

Лео, она не дура, она не променяет два сиденья на твой чёртов стол.

— Спасибо, спасибо! Не знаю, как Вас благодарить, мистер… у меня ребёнок, между рядами так тесно — неудобно кормить, спасибо ещё раз…

— В бизнес-классе места больше, — согласно кивает он. — Я Вас проведу.

Она определённо испытала оргазм от слов «бизнес-класс», видать ей муж такой билет ни разу не покупал. Ну и ну, думаю. Вот это номер.

Толпа рассасывается. Клэр, такая же алая, как и её шарф, тут же бросается на меня:

— Ты совсем сдурела? Думаешь, что говоришь? Хочешь иск за национализм?

— Молодец, девка! — кивает Кэрол. — Всё верно сказала.

Неужели я так орала, что она услышала всё даже через свои затычки?

Лео появляется через пару минут со своей сумкой. Я молча наблюдаю, как он ищет место для неё на багажной полке у нас над головами. Интересно то, что полка по идее тоже целиком моя — три сиденья же, но места на ней для его сумки нет.

— Лео, дорогой, посмотри на нашей! Там возле моего костыля был ещё закуток.

Он открывает полку над головой у второй бабки и с трудом, но втискивает свою сумку туда.

— Спасибо, — благодарит.

Она кивает в ответ:

— Береги девочку.

Какую ещё девочку? О чём это она?

Глава двенадцатая. Сонная

Lauren Daigle — Rescue

— Куда мне можно сесть?

Лео избегает даже смотреть в мою сторону. Понимаю, у него есть много чего мне сказать, но он не имеет на это права. Кто я ему? Просто попутчик, человек, имеющий собственную голову на плечах, свою судьбу.

— Садись, куда хочешь.

— Я сяду так, как тебе удобно. Ты хотела спать? Займи место у окна, обопрись спиной на иллюминатор, ноги сможешь положить на второе сиденье.

Тон у него тяжёлый. Неужели переживает из-за своего места в бизнес-классе?

— Слушай, — говорю, а самой как-то так паршиво. — Зря ты это сделал. Давай, я схожу, предложу ей любые два места, а ты иди обратно, тебе же работать нужно.

Его взгляд пронзителен. Даже очки не помеха это понять.

— У тебя инстинкт самосохранения есть вообще? Или совсем атрофировался?

— Ещё как есть. Не просто есть, а отработал целых два года на полную катушку. Я жива — и это доказательство его беспрецедентной эффективности.

Я не отвожу взгляда, он тоже. И теперь в нашем обмене даже больше энергии, чем прежде.

— Скоро будут кормить. Дождись и ложись спать — тебе действительно нужен отдых. Ты устала, — он всё ещё не приветлив, но жёсткости больше нет.

Я выдыхаю, понимая, что всё уже случилось — он будет лететь рядом со мной. Поздно пытаться сгладить эту ситуацию для него. Успокоившись, понимаю, что у меня дико болит голова. Опускаю лицо в ладони и сижу неподвижно в надежде, что это поможет.

— Болит голова? — почти сразу получаю вопрос.

— Да просто психанула, скоро пройдёт.

— Не пройдёт. Я думаю, у тебя сотрясение, поэтому ты так легко выходишь из себя.

Слышу, он отстёгивается. Через мгновение хлопок — открывает багажную полку. И ещё очень короткое время спустя уже трогает меня за плечо:

— Лея, вот возьми выпей.

В его руке баночка с капсулами.

— Что это?

— Обезболивающее, вроде Адвила, но чуть более эффективное. Тебе будет достаточно пока одной, но если боль будет сильной — дай знать, дозу можно повысить. Вода есть?

— Нет. Наверное, я пропустила, когда разносили.

— Вот, возьми мою, я ещё не открывал бутылку. И обязательно по приезду покажись врачу!

От его таблетки мне капитально легчает, даже настроение поднимается.

На обед приносят жёлтое пюре из неизвестного овоща с курицей, пирожное и салат. Я беру яблочный сок, Лео воду. Всё очень вкусно, но для габаритов Лео маловато. Однако он молчит, добавки не просит. Минут через десять к нам подбегает Клэр:

— Извините, — обращается она к нему. — Вы же из бизнес-класса? Вот меню, хотите сделать заказ?

— Я поменялся, теперь моё место здесь, и нас уже покормили. Предложите меню женщине с ребёнком на моём месте.

— Она уже заказала. Очень довольная, — Клэр улыбается, и я отчётливо вижу, что в этой улыбке закодирована тысяча извинений.

— Мне тоже ничего не нужно. Обед был сытным, — он улыбается ей в ответ, всем своим видом уверяя, что «всё в порядке», его удобства никак и ничем не стеснены, он всем доволен.

— Вы можете в любой момент позвать меня или кого-то ещё из нашей команды, и мы всегда будем рады помочь, — она очень настойчива в своих извинениях.

— А можно я закажу?

— Конечно, — Клэр протягивает мне меню даже с облегчением.

— Нам две порции суши, пожалуйста, и… а это бесплатно? Ну, стоимость входит в его билет?

— Да. Любой заказ без дополнительной оплаты от авиакомпании.

— Тогда нам две порции суши, два пирожных, один стейк ему и два бокала белого вина. Так нормально? Его билет потянет?

— Наша авиакомпания будет рада выполнить любой ваш заказ в качестве извинений за инцидент.

— Спасибо, — благодарит её Лео, глядя на меня. И вот мне сквозь стёкла его очков точно не видно, но кажется, смотрит он с прищуром.

— И от меня привет, то есть, спасибо, Клэр. Мы с Клэр одноклассницы, — зачем-то сообщаю ему.

У Лео взлетают брови.

— Да, это правда, — кивает Клэр, не переставая примирительно улыбаться. — Всегда приятно встретить друзей в рейсе. Я вернусь через десять минут. Меню оставляю — подумайте, может, вам захочется чего-то ещё, — суёт его в руки Лео, и он берёт, не упирается.

— Вот мне интересно, что говорит тебе мама по поводу твоих манер? — спрашивает у меня, как только Клэр исчезает в проходе.

— Мама? Она умерла, когда мне было десять. А в день моего шестнадцатилетия исчез и отец вместе с сестрой. Я прожила почти два года на улице. И у меня нет передних зубов. Вот это, — показываю ему четыре верхних резца, — вставные. Правда, как настоящие?

Сейчас мой терапевт точно спросила бы, зачем я выдаю настолько личную (читай, обесценивающую мою привлекательность) информацию тому, кто почти меня не знает, но при этом для меня притягателен? Вернее, она предложила бы поразмыслить над причинами этих провокационных откровений. И я бы, почти не задумываясь, ответила, что да, Лео мне нравится. Я боюсь того, что чувствую, и жажду этого одновременно. Если откинуть всё второстепенное, это и есть то единственное, о чём думает и чего ждёт одинокая женщина моего возраста. И да, я провоцирую его. И немного приоткрываю дверь в мой дворец. Закрыв глаза, жду — войдёт или нет.

Он мог бы сказать «Да, красивые зубы» и отвернуться.

Он мог бы сощурить глаза, рассчитывая на лёгкий и быстрый улов, закинув удочку «У тебя не только зачётные зубы, детка, но и ножки тоже!».

Он мог бы.

Но он молчит. Он молчит и выжидающе смотрит на меня, а я всё ещё сижу с закрытыми глазами, и немо кричу ему: «Господи, Лео! Ты молчишь, и как же мне нравится твоё молчание! Как нравится мне сейчас твой взгляд… Смотри-смотри на меня! И никогда не отворачивайся».

M83 — Jeux d'enfants

Я большой человек, у которого выбили почву из-под ног, и сделали это, когда он был ещё слишком маленьким. Я девочка, брошенная на растерзание миру. Я река, в которую можно легко войти и выйти. И я жду того, кто найдёт в ней скрытые течения. Мой терапевт утверждает, что я — уникальный экземпляр.

А Лео смотрит, не отрываясь. Для него я больше не девушка из толпы — у меня есть история, а у истории — графические изображения. Краски будут потом.

Еду нам приносят на огромных белых фарфоровых тарелках, а не в контейнерах из фольги.

— Ого! — восклицаю. — А розовая вода для омовения рук будет?

— Ты знаешь, а ведь когда-то была! — смеётся Клэр. — Но времена нелёгкие, конкуренция заставляет сокращать издержки.

— Слушай, а в туалете та розовая жидкость в прозрачном флаконе для чего? Ничего ж не написано!

— Это ополаскиватель для рта.

— Розовый?!

— Ну фирменный цвет Канадских авиалиний какой?

— Красный.

— Ну вот.

— Слушай, Клэр, выпей с нами вина? — приглашаю её. — У меня важный тост! Чтобы больше ничего не случилось!

— Поддерживаю, — неожиданно подаёт голос Лео. — Я готов выпить бутылку за то, чтобы ты спокойно проспала остаток полёта. Мне ещё рано умирать, — скалится.

— Тост бесспорно актуальный, — Клэр не может сдержать улыбку, — но я на работе, ребята. Спасибо, конечно.

— Клэр! — кричу ей вдогонку.

— Да?

— У тебя клёвая задница, но тебе здесь не место — знай это! — она прикрывает глаза рукой и убегает ещё быстрее. — А у тебя красивые руки — тоже знай, — говорю Лео.

В его глазах непонимание. И я объясняю:

— Мы не говорим, что думаем. Часто запрещаем себе чувствовать и редко признаёмся в любви тем, кто дорог, скрываем ненависть, огорчение, боль. Мы делаем положенное, забывая о мечтах. Мы служим долгу, жертвуя слишком многим, и делаем это в надежде избежать сложностей, неприятностей, обид, неопределённости. Но жизнь всё равно щёлкает по носу. Безжалостно, и когда меньше всего ждёшь, размазывает его по твоей же физиономии. И знаешь, что самое ужасное?

— Что?

— Травма не смертельна. Ты обязан! Именно обязан жить дальше. Улыбаться людям, убеждая себя, что они не видят и не обсуждают твой поломанный нос за твоей же спиной, работать, никогда не опаздывать, съедать за день минимум пять овощей и фруктов, трижды в неделю посещать фитнес, раз в месяц родителей, иногда встречать друзей, на которых порой смотришь и думаешь: а друзья ли они? Или так, временные попутчики?

Я вздыхаю и зависаю в паузе. Лео не спешит её прерывать. Он вообще, как мне кажется, решил мне не мешать.

— Короче, я задалась целью прожить один месяц своей жизни с точностью наоборот: одеваться, как вздумается. Быть честной с людьми и с собой в первую очередь. Говорить правду, не скрывать ни эмоций, ни чувств. Делать, что хочется (особенно если хочется очень сильно): искупаться в фонтане в жару, питаться только мороженым и пить столько кофе, сколько влезет, потратить состояние на кольцо с бриллиантом, — растопыриваю пальцы прямо перед его носом, предъявляя приобретение, — потому что, будем честными, вряд ли когда-нибудь я получу его так, как хотелось бы, а если это даже и произойдёт, оно никогда не будет таким, какое мне хотелось бы. Кстати, из-за этого кольца мой банк заблокировал карту посреди отпуска, заподозрив в мошенничестве.

Лео вскидывает в удивлении брови.

— Да-да-да! — соглашаюсь с его реакцией. — Видишь? Стоит тебе хоть немного выбиться из стада роботов, как ты тут же получаешь от системы по башке! Это ещё что! Автоматический платёж за ипотеку, скорее всего, тоже не прошёл, так что по приезду домой мне ещё, возможно, придётся бомжевать. И искать работу.

— Что со старой?

— Я же сказала: месяц говорю только правду. И этой правды накопилось слишком много, особенно для моего босса. Ты не представляешь, какое это было удовольствие! Облегчение! Освобождение!

Наклоняюсь к нему чуть ближе и добавляю шёпотом:

— Мне показалось, в тот момент мои ноги оторвались от Земли. Если бы у меня сохранилась перинатальная память, то уверена, испытанная тогда радость вполне сравнима с радостью от собственного появления на свет!

Lauren Daigle — Rescata

Опьянение вскоре проходит, наваливается усталость, меня клонит в сон. Лео только что вернулся из туалета с зубной щёткой и пастой в руках — вот, какая серьёзная гигиена полости рта у человека.

Я закрываю глаза и представляю себе, как он чистит зубы. Но вместо зубной пасты, размазанной вокруг его рта, я отчётливо вижу белое полотенце, обёрнутое вокруг крепких бёдер. Его верхний край расположен так низко и так ненадёжно, что я вижу… волосы его нижней части живота. Ещё не «те» волосы, но мне и этого «перца» вполне достаточно.

— Ты покраснела, — замечает.

— Жарко мне… что-то.

— Хочешь, добавим оборотов вентиляции? Поток воздуха можно направить на лицо — сразу станет легче.

— Спасибо, мне уже лучше. Не беспокойся! ты очень любезен, беспредельно учтив и ВСЕГДА готов помочь, но я тут… здесь в полном порядке. В полнейшем, да. Было жарко, уже не очень. Я выживу, можешь не сомневаться.

— Хорошо, — неуверенно соглашается.

И я снова закрываю глаза, но полотенце больше не возвращается. Я пробую поставить всю фигуру целиком к зеркалу, но воображение отказывается работать с таким набором данных. Вместо этого Лео улыбается и жуёт завтрак, сидя за высоким столом на милой кухоньке в жёлто-белых тонах. На нём надет тёмно-синий джемпер, и в глубине его выреза я залипаю на нежность кожи у основания шеи и ниже на груди, где тоже есть совсем немного волос. У меня что, пунктик с этими волосами? Я подхожу, целую это место и пробую языком. Волосы жёсткие, кожа нежная…

— Тебе опять жарко?

— Чёрт, — говорю. — Ты разбудил меня! А мне снился такой хороший сон!

— Эротический?

— Да с чего ты взял? И что ты себе позволяешь, вообще?

— Прости, никак не хотел задеть твоё… твою… Ты снова покраснела. Вернее, побагровела.

Ладно, я не только целовала его шею, было ещё кое-что. Моя голова! И в ней я что хочу, то и делаю!

— Я, пожалуй, лягу, как ты придумал. Посплю пару часов, потом уступлю козырное место тебе, идёт? — предлагаю.

— Обязательно, — кивает в ответ.

Ну и я пытаюсь примоститься на двух сиденьях: опираюсь головой о стенку самолёта, подложив под неё две фирменные крошечные подушки Канадских авиалиний и скрученный в жгут плед.

— Возьми и мои, — протягивает Лео свои подушку и плед.

— А ты потом как?

— Мне не нужно, я спать в любом случае не буду.

— Почему?

— Слишком много работы, — сообщает, не отрываясь от ноутбука.

Слишком много работы… Чему же ты вот так, почти без остатка, себя отдаёшь?

— Чем ты занимаешься?

— Инвестициями.

— Инвестициями во что?

— В очень многие вещи.

— Например?

— Например, информационные технологии, лаборатории, школы для детей и колледжи для взрослых в Африке.

— Ты инвестируешь в школы в Африке? Серьёзно? И какова рентабельность?

— Она грандиозна — удовлетворение собой.

— Ты меценат?

— Я инвестор. Я инвестирую в будущее человечества.

— Почему школы в Африке?

— Потому что гуманитарная помощь — не выход.

— А что выход?

— Те, кто впереди, должны дать тем, кто позади, инструменты, а не объедки со своего стола. Я верю, что у человечества есть будущее, и оно заключено в значимости и процветании каждого. В основе любого утопического общества лежит принудительное равенство, и именно поэтому оно утопично. Равенство должно органически вытекать из единства, а единство из благополучия.

— Что привело тебя к этим идеям?

— Жизнь. Иначе не скажешь. Это была просто жизнь. Я впервые приехал в Африку полгода назад и сделал это как сытый образованный белый мужчина, пытающийся отвлечься от личных неурядиц путешествием в те уголки мира, где он ещё не был. То, что я увидел, не заставило меня забыть о своих проблемах, а позволило смотреть на них иначе.

— Как? Как смотреть?

— Мы не всесильны. Каждый из нас выжимает из себя максимум того, что может, что заложено в нём природой. И это наш долг — сделать всё, что в наших силах. К сожалению, не всегда мы побеждаем, чаще терпим поражение. Но если смотреть глобально, понимаешь, что в мире есть много мест, где ты ещё пригодишься, и много таких, где именно ты жизненно необходим.

Я смотрю на него во все глаза, даже сон пропал.

— Я никогда не бывал на сафари. И вот решил, что время пришло. Наш маршрут пролегал через дикие места и поселения, мы ехали на машине, упакованные провиантом, бутилированной водой и ароматизированной туалетной бумагой. Когда проезжали деревни, часто за машиной бежали дети с протянутыми руками. Они не просили денег, не просили даже еды, только воду. Они хотели пить, Лея. Маленькие человеческие создания, с тонкими руками просили у богатых белых мужчин, приехавших к ним развлекаться, воды. Как много людей, озабоченных датой выхода новой модели айфона, знает об этом? Как много людей хочет об этом знать? В сети полно информации об этом и многом другом, журналисты снимают документальные фильмы, показывая проблемы человечества в деталях, но люди, включают свои экраны, чтобы смотреть фэнтезийные сериалы. Мы не едины. Никто не знает доподлинно, сколько у нас времени, но известно всем — оно ограничено. Мы давно уже достигли той стадии научного и технического прогресса, которая подразумевает полное преодоление бедности и решение экологических проблем. Мы уже 60 лет как должны быть сосредоточены на изучении Вселенной и не отвлекаться. Желание выжить — единственное, что может нас объединить.

— Я посплю.

— Спи.

Глава тринадцатая. Глаза

RHODES — This Shouldn't Work

Просыпаюсь от боли и чувства онемения в радиусе двадцати сантиметров вокруг копчика. В полумраке даже не сразу соображаю, где нахожусь. Это самолёт, иллюминаторы затемнены фиолетовым газом, кое-где в салоне включён точечный свет, мерцают вмонтированные в кресла экраны телевизоров и слышен только ровный, глухой гул двигателей, изредка негромкие голоса людей.

У меня затекла шея, онемела правая рука и страшно хочется в туалет. Но я боюсь пошевелиться, потому что мои вытянутые ноги лежат на коленях у… Лео.

Хоспаади, думаю, хоть бы они были чистыми! Лихорадочно вспоминаю, где успели побывать мои ноги после последнего душа. Много где. Они много ходили, быстро бегали, тащили чемодан, два часа летели, пять ждали пересадки. А сейчас они на коленях исключительно стильного, безупречного мужика и… обняты его руками.

Он спит. Сидя. Его голова немного запрокинута, очков нет, а руки — самое главное руки — обнимают мои ступни. И это ощущение — тепло его ладоней и ласковость обёрнутых вокруг моих щиколоток пальцев — ярче всех остальных ощущений, ценнее настолько, что я не смею рушить его хрупкость. Его лицо даже во сне не выглядит умиротворённым. Иногда он хмурится, и его пальцы плотнее прижимаются к моим ногам, словно пытаются удержать. Не отпустить.

Уже много лет я хожу по земле, но только сейчас вижу то, что можно назвать совершенством — контур расслабленного сном лица против яркости солнечного света, бьющего в иллюминатор трансатлантического лайнера. Света, яркость которого многократно увеличена отражающей поверхностью ослепительно белой ваты облаков. Я могу пересчитать каждый вьющийся волос его сексапильной челки, но вместо этого просто любуюсь. Любуюсь, стараясь запомнить каждую деталь того, что вижу, и ясно осознавая конечность этого мгновения в пространстве и времени моей душераздирающе одинокой жизни.

Во сне его лицо выглядит более молодым. Сколько же тебе на самом деле лет, Лео? Он хмурится.

Стюардесса тащит по проходу тележку с кофе и напитками. Лео просыпается, поднимает голову, не спеша проводит рукой по лицу, на мгновение сжимает пальцами переносицу. И почти сразу надевает свои очки.

— Вам что? — спрашивает его стюардесса.

— Мне воды. Для девушки яблочный сок.

— Но она спит.

— Сейчас она спит, а когда проснётся, захочет пить.

— Позовёте меня.

— Вы можете не оказаться на месте или быть заняты. Просто оставьте для неё сок сейчас.

Стюардесса наполняет соком стакан и вручает ему. Он устанавливает его в подстаканник на своём столике и просит её:

— Будьте добры также чистую салфетку.

Из салфетки сооружает колпак и накрывает им пластиковый стаканчик с соком.

Я притворяюсь, что сплю, а хочется плакать. И я бы поплакала, если б умела, если б знала, как. А так приходится скулить внутри.

Лео больше не прикасается к моим ногам, хотя они продолжают лежать на его тёплых бёдрах, в его руках уже знакомый мне блокнот, и в этом блокноте он что-то усердно пишет, консультируясь, время от времени, в своём планшете, и ещё реже включает телефон. Ждёт звонка, думаю. Только это отличает телефон он планшета. Но кто ему сюда дозвонится? Или это у него уже привычка?

Вскоре около него собирается толпа из стюарда и стюардессы — у бабки с краю опять проблемы. В прошлый раз она не могла разобраться с телевизором, до него ей требовался плед потеплее, пару раз она на кого-то жаловалась. А вот теперь, похоже, очередь дошла до нас.

— Я прошу прощения, — обращается к Лео молодой блондин Брэндон, включая свет у него над головой. — Вы не могли бы нам показать, что Вы пишете?

— Зачем? — с искренним возмущением вопрошает Лео.

— Прежде всего, я ещё раз прошу у Вас прощения и спокойствия. Дело в том, что дама в кресле напротив уже несколько раз жаловалась на Вас. Она утверждает, что Вы иностранный шпион и переписываетесь на зашифрованном языке с террористами.

— Что? — теперь в голосе Лео ещё больше искреннего возмущения.

— Мы подумали, что лучше разобраться с этим на месте, чем заставлять пожилую даму нервничать. Можно посмотреть Ваш блокнот?

— Пожалуйста, — Лео вдруг становится совершенно спокойным и протягивает стюарду блокнот.

Тот внимательно изучает, переворачивает листы.

— Похоже на математику.

— Логарифмические и дифференциальные уравнения, если точнее, — кивает Лео, с трудом пряча улыбку. — Ничего, собственно, сверхсекретного, максимум моя коммерческая тайна, которую я по закону имею право защищать, но не вижу в этом сейчас принципиальной необходимости.

Стюард, изначально зная, на что шёл, всё равно густо краснеет. Только Моник — судя по бейджику — рядом с ним не до конца понимает весь трагизм и комичность ситуации:

— Вы математик? — спрашивает.

— Программист.

— Я ещё раз приношу извинения… — спешит перебить её стюард, но Лео устал слушать как раз именно его.

— Всё в порядке.

Стюардесса принимает на себя роль медиатора:

— Беспокоиться не о чем, Пайпер, — обращается к бабке. — Ваш сосед математик, это математика, мэм. Вам принести ещё воды? Подушку? Печенье?

— Свежих мозгов? — подсказываю ей, и Лео вздрагивает.

— Ты уже не спишь?

— Телешоу — страшная вещь. Людей с маринованными мозгами становится всё больше, — говорю, подбирая под себя ноги.

Стюардесса хмурится, бабка смотрит на меня с непониманием и недоверием. Но мне на обеих наплевать:

— Ты, иностранный шпион, чего не разбудил меня, чтобы ноги убрала?

Billie Eilish — No Time To Die

— Они мне не мешали.

— Ладно. Пора меняться сценами, — говорю ему. — Сейчас только шоу досмотрю, — нажимаю кнопку, понижая затемнение в иллюминаторе. — Как же красиво! Каждый раз не могу оторвать глаз от этого дива, — снова жму на неё, чтобы запустить фиолетовый газ в пространство между стёклами.

Лео пристально наблюдает за моими действиями.

— Мне кажется, в моей жизни ещё никогда не было так много солнца. И оно здесь какое-то сюрреалистичное, ты не находишь? — говорю, как только яркий солнечный свет заполняет всё пространство вокруг нас.

— Я думаю, нам крупно повезло, что поблизости нет кричащих младенцев.

— Это точно, — соглашаюсь, глядя на него и желая большего, нежели только отражение иллюминаторов в стёклах очков. — Слушай, ты не мог бы на пару секунд снять свои эти… очки? — наглею.

— Зачем?

Вначале я не отвечаю — смотрю на его голубоватые стёкла, стараясь увидеть сквозь них. Затем сознаюсь:

— Хочу знать, какого цвета у тебя глаза.

Пару секунд он обдумывает мои слова, затем медленно их снимает. Тишина. Тишина в саду зелёного чая.

— Зелёные, — сообщает с улыбкой.

— Зелёные… — соглашаюсь с ним.

— У тебя рот открыт, — ставит меня в известность. — И голова сейчас опрокинется назад. Ты выглядишь, как Алиса, провалившаяся в кроличью нору.

— Я и есть Алиса, провалившаяся… в нору. А в ней неожиданно сад. И чайные листья… или гвоздика?

— Зависит от света.

— Зелёный чай — мой любимый, — сознаюсь, немного придя в себя. — Кажется, я только что влюбилась.

Лео не может сдержать смешок и опускает глаза — этот парень ещё способен смущаться. Хотя, я кого угодно могу смутить. Но у меня месяц только правды, и я себе в ней не отказываю:

— Почему у меня ощущение, что я давным-давно тебя знаю? Не несколько часов, а лет, может быть, сто? — говорю ему, пересаживаясь на место у прохода, уступая ему своё.

— Серьёзно? А я как раз хотел спросить, не встречались ли мы раньше?

— Что у тебя? Близорукость? Дальнозоркость? — спрашиваю.

— Ничего. Я вижу нормально. По крайней мере, пока.

Оторопеваю:

— А очки зачем?

— Я много часов провожу за экраном — до пятнадцати в сутки. Глаза воспаляются и болят, слизистая сохнет.

— И очки помогают?

— У них специальные стёкла… — начинает. — Они защищают от избытка синего цвета, который вредит глазам.

— Не защищают, — с сожалением качаю головой — вокруг его радужки рассыпаны микроскопические кровавые ручьи и реки. — Это плацебо, — резюмирую.

— Может, и так. Но мне легче, а это главное, разве нет? — косится с улыбкой.

— Одержим и отдал себя делу целиком? Без права на семью и переписку?

Он кивает:

— Это. Но больше отсутствие чего-либо ещё, чему хотелось бы себя отдавать.

И вот теперь он отворачивается. А я мысленно прошу «Не надевай очки, только очки не надевай!» И он их не надевает.

— А ты бы хотел?

Он не отвечает, и я уточняю почти шёпотом, который в этом гуле моторов и гомоне пассажиров едва можно расслышать:

— Чтобы они были? Те, кто станет пить твоё время? Как листья зелёного чая пьют воду и солнечный свет?

Oleg Byonic — Submissive

Он словно вздрагивает и рывком поднимается.

— Пропусти, — требует.

Сжав зубы, я делаю то, о чём он просит. Лео открывает багажный отсек, вынимает сумку.

— Ты не могла бы пересесть?

Как только я это делаю, он бросает сумку на моё сидение, раскрывает молнию. Прямо сверху на вещах лежат две книги, я вижу их мельком, но успеваю выхватить на корешках слова «Астрофизика» и «Психотерапия», под ними что-то из одежды, ещё планшет, ноутбук, провода, зарядные устройства и… пакет с лекарствами. Их не то, чтобы много… но в общем, достаточно, чтобы в моих внутренностях что-то надорвалось. На мгновение я не могу дышать, хмурюсь и морщу нос, как от боли.

— Ты в порядке? — спрашивает меня.

— Нет. Сердце болит.

— Давно?

И я непроизвольно ищу глазами монитор со статистикой — 2 часа 37 минут в небе.

— 2 часа 37 минут.

— Попробуй снова вздремнуть. Отдых всегда помогает. А лучше поймай стюардессу и попроси принести чего-нибудь покрепче. Виски, к примеру. Виски — вещь… на первой стадии.

— А на второй?

— А на второй уже редко что помогает. Но тебе до неё ещё далеко.

В его руке зажат небольшой флакон из белого пластика.

— А это что? — спрашиваю.

— Это капли для глаз — снимают напряжение. Тебе не подойдёт.

— А вдруг?

Он пожимает плечами и протягивает флакон мне:

— Как скажешь.

Но я не беру:

— Давай вначале ты, а я после.

Кивнув, он затягивает на сумке молнию и уходит.

— Лео! — кричу.

Не оборачивается.

— Лео! — ещё громче.

Но он теперь довольно далеко, а шум в самолёте такой обманчивый, вроде бы и не ощущаешь его, и только крикнув, обнаруживаешь, что голос твой словно растворяется в движении.

Догоняю его у туалета. Кабинка занята и Лео стоит, облокотившись плечом об угол. Смотрю на него, и ощущаю боль. В ноге. Ему больно стоять.

— Лео!

И вот теперь только он меня слышит.

— Что? — спрашивает удивлённо.

— Давай помогу.

Он поднимает брови, сжимая губы, чтобы скрыть улыбку:

— Э… ты серьёзно?

— Капли давай!

У меня нет настроения для лёгкого флирта, у меня болит нога, причём так, что терпеть сложно. Нелегко терпеть.

— Как ты там собрался выворачиваться в антисанитарии?

— Ну… очевидно, так же как и всегда, — пожимает плечами, и улыбается теперь только глазами.

— В отличие от «всегда» в данном отрезке твоего особенно счастливого времени у тебя под рукой есть я. Я закапаю. Я умею, не сомневайся.

— Сомневаться в тебе — всё равно, что рыть себе могилу, — заявляет, прищурившись.

— Где хочешь?

Он совершает короткое движение головой, будто растягивает мышцы:

— Почему в твоих вопросах всегда тройное дно?

— Я даю людям выбор. Как в «Эффекте бабочки». У них всегда есть шанс изменить ход событий. Например, вместо годовой декларации заказать поход в горы. Ты вот, кстати, бывал на озере Морейн?

— Какой уважающий себя канадец не побывал на самом знаменитом канадском озере?

— Ну, вот представь, я тоже там отметилась. С клиентом. Просто однажды у него спросила: вместе или в одиночку? Я имела в виду доходы его будем сводить с расходами в режиме «вопрос-ответ», или мне сделать всё на своё усмотрение. Он ответил: я не хочу ехать в одиночку. Но никто из близких не соглашается. Друзья заняты, у жены свои интересы. Дети тоже сами по себе. Я ему говорю: «Что может быть слаще одиночества в самом сердце природы? Только ты и она — как в самый первый раз». Он задумался. Потом ответил «Ты». Мне понравился этот ответ. И мы съездили.

Какое там самое глубокое в мире озеро? Байкал? Враньё. Самое глубокое в мире озеро — Лео. И в нём вода цвета зелёного чая. И чем дольше в него вглядываешься, тем шире раздвигаются его берега. Тем выше полёт орланов над его водами. Тем мощнее сила притяжения.

— Я спрашиваю, глаза хочешь закапывать в туалете или можем вернуться на место? Положишь голову мне на колени, и я аккуратно всё сделаю.

Он выходит из транса не сразу. Ему требуется на это время.

— Лея…

— Да?

— Ты… умеешь… вводить в… гипноз?

— А тебе это нужно?

— Очень.

— Умею.

— Сможешь повторить?

— Не уверена. Я не умею этим управлять. Всякий раз всё случается само по себе.

Он кивает.

— Давай на коленях.

Я не двигаюсь с места и на его вопросительно застывший взгляд отвечаю:

— Руки перед процедурой помою и приду.

— Верно, — соглашается, улыбаясь.

Глава четырнадцатая. Гипнотическая

M83 — Hell Riders

Лео снова садится у окна, я с краю. Он не спешит занимать горизонтальное положение, возможно, сомневается, возможно, не может преодолеть барьер «абсолютно чужие». А может, как и я, чувствует? Чувствует приближение «непреодолимого» и не спешит открывать ему двери?

Я убираю все подлокотники и просто жду. И он опускается. Тяжёлый. Приятно тяжёлый и очень тёплый.

Вначале он не смотрит на меня, немного нахмурен и сосредоточен на иллюминаторе. А когда решается взглянуть в глаза — это плен. Магия, из которой не просто вырваться. Не знаю, дышит ли он, но я каким-то чудом обхожусь без кислорода.

От яркого света его зрачки сжимаются в точки. Сейчас он так близко, что я могу рассмотреть каждое волокно радужек, вкрапления серой и жёлтой краски в глубоком ярком изумруде. Цвет его глаз изумрудный с такого расстояния, а издалека — зелёный чай. Интересный эффект. Гипнотический.

— Слушай, а можно поинтересоваться, сколько тебе лет? — стараюсь вернуть себя на бренную землю, вернее, в фюзеляж трансконтинентального аэробуса.

— Двадцать… семь.

— Врёшь. На вид старше.

— Намного?

— Лет на пять точно.

Лео расслабляется и посмеивается, прикрывая глаза, словно от удовольствия:

— Ты угадала: мне тридцать два.

— Спасибо за честность, — киваю. — В обмен вручаю тебе свою: не вздумай со мной флиртовать — я ещё не достигла «возраста согласия».

— Серьёзно?! — вскидывает свои тёмные брови.

— У тебя красивые брови, — говорю. — Ты знал?

Он тут же прижимает к правой пальцы:

— Не то чтобы не знал… скорее, не задумывался.

— Ну вот, теперь будешь знать: они ровные, не широкие и не узкие, в меру густые и не срастаются над переносицей. Хорошие такие мужские брови. Надёжные.

— Брови могут быть надёжными?

— Брови могут «транслировать» надёжность. Разве ты не знал? Каждая черта в облике человека несёт информационный код. Вот, например, твои глаза: я думала, они зелёные, а оказалось, нет!

— Нет?!

— Нет! Они непонятные! Как если бы они так и не определились, какими им быть: зелёными или синими, и поэтому они изумрудные.

— Так… и какой из этого напрашивается вывод?

— Очень прямой: ты человек, который всю жизнь себя ищет.

Он смотрит. В глаза. Не отрываясь. А я добавляю:

— Но суть в том, что отыскать себя можно только в другом человеке.

Тихо. У нас тихо. Потому что я не слышу ни гула двигателей в крыльях нашего авиалайнера, ни даже отдалённого гомона утомлённых дальним перелётом пассажиров. Есть только глаза, застывшие в одном бесконечно глубоком взгляде. Настолько долгом, что кажется, будто время остановилось.

— Я думал, ты старше, — внезапно говорит.

— Плохо выгляжу?

Лео едва заметно качает головой, отрицая моё предположение:

— Ты выглядишь так, что дух захватывает… — он произносит каждое слово негромко, но чётко, обозначая их паузами. — А когда говоришь, осторожно дотрагиваешься до самых тонких струн души. И она начинает звучать.

Silent Island — Let the dove fly home

У меня нет слов, нет мыслей. Есть только ощущения. Много ощущений. Они несутся, обгоняя друг друга, слипаясь в желания:

— Я хочу прикоснуться… Можно?

Он поднимает бровь:

— В каком смысле?

— Физически. Не мыслями, а пальцами. Ты позволишь?

Тяну руку к пульсирующей артерии на его шее, не дожидаясь ответа, но дотронуться не решаюсь — мои пальцы замирают в миллиметре от его кожи. Я ощущаю… нет, не тепло, это жар — обжигающая энергия. Настолько мощная, что мои веки опускаются сами. Но я распахиваю их снова, потому что наши лица так близко… я чувствую его дыхание на своей щеке и совершаю глубокий, осознанный, растянутый во времени вдох, заполняя лёгкие его воздухом до отказа. Забираю его в свою грудь… и возвращаю обратно одним стремительным выдохом.

Он закрывает глаза, вдыхая меня так же чувственно, как и я его, и так же точно выдыхает:

— Боюсь, закон будет на твоей стороне…

— На моей?

Это я мурлыкнула?

— Да, когда ты решишь засудить меня за растление…

Я ловлю момент и дотрагиваюсь до его шеи в том месте под ухом, где бьётся пульс, прижимаю к коже пальцы, и он вздрагивает так, словно к нему никто не прикасался вечность. И замирает. Успел вдохнуть, а выдохнуть не может. Я тоже не дышу, мы смотрим друг на друга и боимся не только пошевелиться, но и произнести хоть звук.

Моё лицо слишком близко… невыносимо близко. Так душераздирающе близко, что я ощущаю губами его тепло. Заношу руку над его лицом, другой мягко придерживаю за подбородок:

— Постарайся не моргать, просто смотри на меня. Хорошо?

— Ладно.

— По две или по одной?

— Две.

И я киваю, выдавливая лекарство из флакона в его глаза. Масляная жидкость растекается по его радужкам, и я снова проваливаюсь. Мне кажется, мы обладаем гипнозом оба. В невесомости из меня выделяется слишком много нежности, и я совсем не умею её прятать. Поэтому моя ладонь ложится на его волосы и совершает движение, которое Бог назвал бы лаской. И Лео закрывает глаза. Я понимаю, что мы теперь плывём в этом гипнотическом эфире оба, но всё же нахожу в себе силы заметить:

— Глаза лучше держать открытыми — так лекарство лучше распределится.

А он находит причину, чтобы плыть дальше:

— Не могу, щиплет, — и чуть поворачивает голову набок, показывая свою пульсирующую артерию, будто просит, чтобы ещё раз прикоснулась.

И вот тут меня пронзает мысль:

— Бетельгейзе… слышал о такой звезде?

Он отвечает не сразу, даже не через минуту, а гораздо позже. Возможно, его отвлекает моя поглаживающая его волосы рука? Я убираю её, и он почти мгновенно открывает глаза.

— Бетельгейзе — одна из самых старых видимых с Земли звёзд. Обречённая звезда, готовая в любой момент взорваться. Счастливые свидетели этого события смогут наблюдать вторую Луну, потому что сияние от взрыва будет равным её свечению. Это будет грандиозное зрелище.

— Которое нас уничтожит?

— Это вряд ли. Слишком она далеко от нас — 722 световых года, даже по космическим меркам это далеко. Вначале будет волна гамма излучения, но для нас оно, скорее всего, не будет опасным, поскольку мы, во-первых, защищены атмосферой, а, во-вторых, встречный Солнечный ветер его погасит. А вот ударная волна от взрыва доберётся до нас только 6 миллионов лет спустя. За это время мы что-нибудь придумаем.

— Да ты, я смотрю оптимист. Или всё это написано в книжке, которую ты везёшь в сумке для самых необходимых вещей?

— Нил Деграсс. Это и многое другое.

— А вторая книжка о чём?

— О человеческой психике.

Я не спрашиваю, зачем ему это нужно, самой не мешало бы почитать. Где б только найти столько терпения.

— Лео…

— Да?

— Какой твой любимый цвет?

— Красный.

Сколько людей проживает на планете Земля? Ну, допустим, не все из них являются благословенными пользователями интернета, но даже среди тех, что есть, какова вероятность… СОВПАДЕНИЯ?

— А татуировки у тебя есть?

— Была одна, но я её свёл.

— Где?

— А ты найди! — щурится.

Я смотрю на его подмышку, спрятанную под тканью рубашки, а он на меня.

— Прямо здесь искать?

— А почему нет?

— Боюсь, нас не так поймут.

— Неет, — собирает брови на переносице, — должны понять правильно.

И я бы может, и поискала бы, тем более, парень так решительно настроен, но внешний мир против — прямо у моего уха опять орёт ребёнок. Лео это тоже слышит:

— Тебе закапать? — кивает на флакончик, поднимаясь.

— Я передумала.

Ищу глазами интервента в наш с Лео магический мир — на этот раз это не Гаданфар, какой-то другой мальчик.

— Нет, я точно двинусь в этом самолёте, — сообщаю Лео своё настроение.

Мальчика ведёт за руку мама — наверное, в туалет. Поравнявшись с нами, она почему-то улыбается Лео и именно ему объясняет:

— Ушки болят! Извините нас, пожалуйста!

Он кивает, по-доброму глядя на ребёнка, уже красного и опухшего от ора. Бедное дитя, уши — это больно, думаю. Но Лео не только думает, но и предпринимает некоторые действия:

— Эй, парень, как тебя зовут? — спрашивает его.

Мальчик не отвечает, но и не орёт больше, только смотрит своими полными слёз глазами на высоченную фигуру уже поднявшегося со своего места Лео.

— Его зовут Гаданфар, — подсказывает мать.

Ещё один Гаданфар? Обалдеть!

— Что означает это имя?

— Лев! Сильный и смелый! — откликается вдруг ребёнок.

— У меня есть кое-что для тебя, Лев! — Лео вновь тянется к багажной полке. Достав сумку, он некоторое время в ней роется и, наконец, выуживает нечто небольшое, но занятно упакованное в бумагу.

— На вот, держи, Гаданфар, — протягивает ребёнку. — Разворачивай, смелее.

Мальчишка не решается, стоит истуканом, но Лео словно и к этому готов:

— Давай мне, я помогу, — аккуратно тянет за бечевку, разматывает слои бумаги и вынимает деревяшку.

— Это тотем. Он олицетворяет силу. Знаешь почему?

— Почему? — отзывается ребёнок.

— Потому что это лев. Похож?

Лео располагает тотем так, чтобы мальчик увидел льва. Я, откровенно говоря, не вижу. Но Гаданфар со значением кивает, вижу, мол.

— Так вот, я отдаю его тебе, чтобы ты никогда не забывал о своей силе, Лев. И знаешь ещё что?

— Что? — пацан, похоже, уже позабыл о своих горестях.

— Мне он помог победить моего дракона. Хочешь, покажу?

— Да! — глаза Гаданфара загораются ещё больше.

Лео расстёгивает рукав своей рубашки и закатывает его выше локтя, демонстрируя шрамы, от которых у меня всё опускается внутри — в линиях на его руке зашита бездна боли.

— Эти следы на мне оставил мой дракон. Но я его победил. Побеждай и ты своих! Всегда.

В глазах его матери слёзы, и она вдруг зачем-то нам сообщает:

— У него нет отца. Спасибо! — забирает ребёнка и быстро отворачивается, прячет себя.

Лео садится на место, закатывая и второй рукав до локтя, и на этот раз даже не просится к проходу — шрамы у него только на одной руке.

— А ты знала, например, что древние были в курсе про любовь с первого взгляда и даже дали ей объяснение?

— Нет. Какое?

— Ну, они заметили, что при первом взгляде друг на друга люди чувствуют либо мгновенную симпатию, либо антипатию. Они объяснили это принадлежностью к тотему — одному роду душ. Так что, родственные души узнают друг друга по взгляду.

Глава пятнадцатая. Клуб десятитысячников

Harlea — Beautiful Mess

Скандал. И я в нём не участвую. Наблюдаю! Серьёзно, я думала, весь этот день будет «моим», но нет, есть и другие герои.

Мои колени давно уже на сиденье, ибо эпицентр событий находится в туалете, который за нами. Лео только раз взглянул и снова утонул в планшете, но даже для такого сноба, как он, происходящее выходит за рамки — он ржёт. Не громко, но всё-таки ржёт.

А событие в туалете феерическое — там трахаются. Кто, пока не известно, но судя по стонам соитие происходит традиционно гетеросексуальное.

— Сейчас же прекратите это и освободите туалетную комнату! — долбит кулаком в несчастную дверь Клэр, и в этот момент я искренне и всей душой ей сочувствую. Она машинально обводит пассажиров взглядом и, коротко встретившись с моим, прикрывает глаза в немом «спасибо», потому что я, похоже, единственный человек, который не то что не давится от смеха, а даже не улыбается.

Моник — другая стюардесса, та самая рыжая девушка, которая проводила инспекцию писанины Лео, настроена более агрессивно:

— Полиция! Вас уже ждёт полиция, так и знайте! В аэропорту Торонто вы за это ответите!

— Терять им больше нечего, — тихонько комментирует её Лео. — На месте этого парня теперь бы я оторвался по полной.

Я поворачиваю голову, смотрю на его очки, деловую рубашку, кучки иероглифов, которые он набирает на экране, и откровенно недоумеваю.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Желающих стать членами Клуба Десятитысячников гораздо больше, чем тех, кто ими уже является.

— Это что ещё за клуб такой?

— Клуб избранных — счастливчики, кто занимался любовь на высоте. Говорят, из-за разреженности воздуха мозг испытывает некоторую гипоксию, запускающую компенсаторные процессы в организме…

— Короче, в чём разница? — теряю терпение.

— Ощущения острее.

— Обалдеть! Вот это действительно звучит интригующе!

Осада туалета увенчалась, наконец, успехом — в проходе появляется девушка. Секс бомбой её не назовёшь — обычная девица с перевесом килограммов в десять, на голове две косички колоском и очки на носу. Самое интересное — это парень, вот тут глазам есть, где разгуляться! Высокий, плечистый, он довольно быстро пробирается по проходу в нашу сторону под аплодисменты и улюлюканье других пассажиров. Причём хлопают ему в основном мужчины и громче, чем освистывают.

— Ничего себе, бицепсы! — восклицаю ему вслед.

Но, надо признать, у парня и ноги отменные, и задница, да и вообще он целиком выглядит на все сто.

Развернувшись как положено, чувствую на себе взгляд соседа.

— У тебя, кстати, тоже ничего, — спешу заметить. — Но бабка была права, ты худоват, хотя с аппетитом явно проблем нет.

— Какая ещё бабка?

— Да Кэрол же! Слушай! А может у тебя глисты?

Он морщится.

— Нет, серьёзно, они как раз у таких чистоплюев, как ты, и заводятся.

— Чистоплюев?

— Ну а какой нормальный человек возит с собой антисептики на дальние расстояния?

— Тот, кто время от времени испытывает в них необходимость?

— А ты испытываешь?

Весь его фэйс изображает раздражение и отворачивается. Прям такой нежный — за ушком почеши, но шейку не трогай. И хвостик тоже не трожь. И к лапкам не прикасайся. Но ушко чеши, не забывай.

— Интересно, как вообще двое могут поместиться в такой крошечной капсуле? Знаешь, что? Я думаю, ничего они там не делали. Даже если смогли втиснуться внутрь, для самого процесса необходима амплитуда.

— Неправда. Вполне можно… при желании.

Я смотрю на него, он на меня, и тут до меня доходит.

— О Боже, — комментирую, — куда катится этот мир…

— Никуда он не катится. Секс всегда был и всегда будет. Как бы импотенты ни пытались вытиснуть его за рамки приличия, он всегда вылезает обратно. Знаешь почему?

— Почему?

— Да потому что технически потребность в сексе ничем не отличается от потребности в еде и воде. Вот скажи мне, почему половина самолёта чистит в том туалете зубы и справляет нужду в плане отходов, а жажда интима — это аморально?

— Потому что…

И я зависаю. А действительно, почему?

— Так ты закапаешь мне глаза или нет? — спрашиваю.

Он с недоумением отрывается от ноутбука.

— Ты же не хотела…

— Бывает, меняю мнение. Так закапаешь?

Его глаза как-то странно сощуриваются, он не улыбается, но что-то близкое проскальзывает по его лицу.

— Закапаю, но есть условие.

— Какое?

— Мы сделаем это в туалете. Заодно и проверим, достаточно ли в нём места для «амплитуды».

Теперь и мои глаза с понимаем сощуриваются, потому что я стараюсь не порхать слишком сильно ресницами. Встаю с места, выражая готовность, но Лео сидит, не двигаясь.

— Что? — пытаю его.

Он косится взглядом на подвешенные к пластиковому бортику сиреневые босоножки — я зацепила их каблуками за край кармана для газет. Понимаю, если мой зад окажется на 15 сантиметров выше, это значительно упростит наш эксперимент. Или усложнит…

Levante — Tikibombom

Снова опускаюсь в кресло, Лео снимает босоножки и протягивает мне. Я кладу их на пол, сгибаюсь в бублик, готовясь обуваться.

— Стой, — вдруг слышу.

Он без очков. Снял их, пока я раздумывала, как повернуться, чтобы получить доступ к собственным ногам, и теперь смотрит в глаза. Знает, что гипнотической зелени его глаз мотыльки, вроде меня, всегда сдаются без боя. Лео тянется вниз, подхватывает «бабочек» и ставит на свой столик.

— Давай, — говорит.

Я смотрю на свою ногу. Педикюр подтёрся на испанском песке, а на романтический флирт во время перелёта домой моя предусмотрительность не рассчитывала. Перевожу взгляд на его руки — он раскрыл их ладонями кверху и уложил на свои бёдра — ждёт, зовёт. Ладони, пальцы, пресс его живота, обтянутый рубашкой. Мужчина. И я чувствую её — приторную патоку в самой мощной чакре из всех человеческих, она уже не сочится, а вытекает из стремительно растущих трещин и расколов в моём панцире.

Нельзя смотреть в его глаза — я знаю, но смотрю. Смотрю и кладу ногу на его колени, к рукам не прикасаюсь. Прикасается он — кончиками пальцев к пятке, поднимает их выше по ступне, заставив пальцы на ней рефлекторно согнуться, легкие сжиматься чаще, глаза смотреть, не отрываясь. Его рука обнимает мою ступню, и от тепла его ладони, от деликатности прикосновений я практически оргазмирую, выдав себя позорным «Ох». Лео от этого «ох» сощуривается ещё сильнее, и ещё опаснее улыбается — понимает, что клиент созрел.

Чёрт возьми! Это была самая короткая и самая мощная прелюдия в моей жизни.

Как только он заканчивает с босоножками, мы вылезаем в проход, я впереди, он позади, и всё то время, пока идём, я знаю, он смотрит на мои пятки в сиреневых босоножках. Его взгляд — мои чулки, причём от ступней до самого подбородка. И в этих чулках меня так раскачивает, словно я приговорила три бутылки Джека Дэниелса в один присест.

У двери в туалет мне не до веселья, дыхание спирает, жар рвётся наружу, разливается пятнами на щеках и шее, груди, руках…

Hope Sandoval w. Massive Attack + Burial — FOUR WALLS

Я вхожу первой, Лео протискивается следом. Места мало, но достаточно даже для такой махины, как он, и меня. Пространство в этой ячейке — деликатес, и несколько часов знакомства сжимаются в миллиметры расстояния межу нами. Я ощущаю вес и жар его тела спиной, ногами, шеей, руками — он повсюду, его так много, что сердце перестаёт биться, теперь оно колотится, как муха о стекло…

Зеркало. Я кошусь в него, не поворачивая головы, и вижу то, что видеть мне не следует: его глаза закрыты. Вначале он стоял с открытыми, чуть склонившись над моей макушкой, будто принюхивался ко всему моему существу, но потом закрыл и поднял голову, даже на мгновение запрокинул её назад, приоткрыв губы и выдохнув такую эротику, что у меня подогнулись колени. Я бы многое отдала, чтобы в тот короткий миг заглянуть в его мысли.

— Развернись, — приказывает.

Я отвечаю не сразу, сперва сглатываю, усилием воли смываю девятый вал своего возбуждения:

— Зачем?

— В этом положении я не закапаю…

И я не уточняю, о каких каплях речь, поскольку с ним согласна на любые. Причём не только сейчас, но и за пределами этой капсулы тоже.

Разворачиваюсь, в глаза не смотрю, впервые в жизни не хватает решимости. У основания его шеи под кожей готов детонировать пульс. Устоять невозможно, это не соблазн — необходимость: рука тянется сама собой, и кончик пальца трогает его шею. Одно единственное невесомое касание, но его реакция стремительна и неожиданно интенсивна: кожа покрывается мурашками, губы едва приоткрываются, несвободно, а словно превозмогая все усилия их сжать. Я слышу выдох. Рывками. Тихий, почти незаметный. Старательно спрятанный, и именно потому настолько бьющий по мозгам. В этом выдохе секса больше, чем в ином полноценном акте.

Боже, мне жарко. Не могу оторвать взгляда ни от его реакции, ни от того, как бьётся его пульс. Вдруг чётко понимаю, что происходящее — не флирт. Это нечто гораздо большее, опасно глубокое и неумолимое.

Мои руки, не спеша, только пробуя, проверяя почву, тянут ткань рубашки, стараются высвободить её из его джинсов. Лео резко и явно непроизвольно отшатывается назад.

— Что ты делаешь? — спрашивает шёпотом.

— Ищу татуировку.

Да, моя первоначальная цель — его подмышка, но руки, забравшись под рубашку, ложатся на талию, пальцы ощупывают кожу на ней и выше — на рёбрах, добираются почти до подмышечных впадин. Я закрываю глаза.

Лео монолит — невзирая на кажущееся изящество, его сила проникает в меня сквозь поры на кончиках моих пальцев, но его энергия пишет в моём сознании правду — он поломан. Не только снаружи, самые большие его раны внутри. Вся левая сторона его тела в неровностях и выпуклостях — они на животе и рёбрах, длинными полосами уходят под джинсы. Я понимаю, что последствия встречи с «драконом» он разгребает до сих пор — поэтому бандажи и антисептики, поэтому флаконы обезболивающих. А теория о человеческой психике — это, очевидно, для того, что болит внутри.

С закрытыми глазами я нюхаю его, слушаю и стараюсь услышать, тянусь к нему лицом. Лео не прижимает свои губы к моим, нет. Он касается ими, не медленно, не быстро, не плотно, и не слишком невесомо, только даёт понять себя, почувствовать и сразу растворяется, оставив изящный привкус себя там, где его щетина коснулась моего подбородка.

Запах — третий закон привлекательности, набор информации, посылаемой рецепторами в мозг. Пока нам кажется, что мы слушаем голос, любуемся симметрией, оцениваем остроту ума, чувство юмора и душевные качества, наш мозг создаёт многомерный слепок — иммунную карту потенциального партнёра для спаривания. И если она оказывается подходящей для рождения здорового потомства, наши надпочечники получают сигнал «даёшь дофамин». И всё, колени подгибаются, мир становится ярче, под пупком бабочки, в голове туман. Всё, как у меня сейчас.

Чтобы не упасть, я упираюсь лопатками в пластик внутренней обивки железной птицы, ставшей сегодня не просто транспортным средством, а местом одного и из самых больших откровений.

— Ты пахнешь… волшебством, — сообщаю ему.

— Это местный гель для рук, — объясняет.

Мои глаза распахиваются и встречаются с его открытым взглядом. Он не так потерян, как я, вернее, вообще не потерян. Просто наблюдает, уже привычно сощурившись, и ждёт, что будет дальше.

— Ты даже целоваться не умеешь, — недовольно отрываю спину от пластика обивки. — И учиться уже поздно.

— Учиться никогда не поздно, — спорит он, довольно улыбаясь. Чёрт, у него что там? Ямочка на одной щеке, что ли?

— Смотря чему, — отвечаю, но уже не так уверенно.

Я снова просовываю руку под рубашку, на этот раз он реагирует спокойно — не вздрагивает, не отшатывается, ждёт. Я больше не трогаю его шрамы, моя цель — та часть его руки, на которой была татуировка, тут главное не ошибиться — правое плечо или левое. Раздевать я его не стану, да и мы оба понимаем — он не позволит, как и сам не пересечёт «границ», максимум занесёт над ними ногу… или руку, но вот, сможет ли скрыть реакцию, когда я накрою ладонью место, на котором он носил свою Бетельгейзе?

Главное, протиснуться туда — рукава у его рубашки не слишком просторные. Мои пальцы касаются его подмышки, и я облизываю губы, потому что… мой мозг сейчас взорвётся. И не только он. Сердце не бьётся, оно стало промышленным насосом. У меня шумит в ушах, в груди, в сознании — не надо было отдавать себя целибату так надолго.

Последний рывок, нервы в комок, силы в кучу — мои пальцы на его бицепсе — как раз в том месте.

«Хоть бы это была та подмышка» — с этой мыслью я поворачиваю голову к зеркалу. Мгновение он продолжает смотреть на меня, склонившись над головой, но почти сразу переводит взгляд на зеркало — вслед за мной. И наши глаза встречаются, за ними мысли, чтобы произвести взрыв, уничтожающий всё.

Его рука — как раз та, на которой мои пальцы, выпрямлена и упёрта ладонью в зеркало. Я не заметила, в какой момент он её поднял, облегчая мне мои поиски, но замечаю теперь. Замечаю, что на один из растопыренных звездой пальцев надето кольцо. Такое, какие надевают только в церкви.

Глава шестнадцатая. Немножко правды

Cyn — I’ll Still Have Me

Моя рука отдёргивается, как ошпаренная, но запутывается в ткани рубашки, и я отчаянно стараюсь её выдернуть.

Сделав это, заглядываю ему в глаза — неосознанно ищу ответ, утешение. В его взгляде тонны смыслов, миллиарды слов, невыразимая тяжесть и обречённость, сила духа, мощь обязательств и принципов, из которых построен его мир.

Это совсем другой человек, не тот, который жалкие десять минут назад приказывал взглядом положить ногу на его колени. Я не понимаю, что он делает, не догадываюсь, чего хочет, но чувствую каждой фиброй своей души, каждой клеткой поддавшегося на провокацию тела — он не мой. Он чей-то. Это в его взгляде сейчас. Это довлеет над всем остальным, что он мог бы и хотел мне сказать.

Минуту спустя я уже на своём месте в кресле. Лео ещё нет, и я не знаю, где он, потому что из туалета вроде бы выходили одновременно. Но он мог и вернуться — я не оборачивалась, когда во мне бушевал ураган.

Теперь, поостыв и угомонив ветер, я уже вовсю размышляю.

Может, не всё потеряно? Очень не хочется. Кольца ведь бывают не только обручальными.

Так… на какой руке нормальные люди их носят? Да на какой угодно. Наверняка найдутся и те, кто вешает их на пальцы ног.

Либо я невнимательная, либо он его только что надел. Ну, или не только что, но надел. Вопрос в том, зачем? Нежданно-негаданно мы так здорово спелись в последние часы. Если это намёк не рассчитывать на него в глобальном плане, то… ладно, не буду. Даже руками трогать не стану. Чужого мне не надо. Даже в самые суровые свои времена ничего не крала, а теперь-то зачем карму марать?

Я сама виновата — не уделила должного внимания его пальцам. И очень зря. Со всех сторон зря, потому что руки у него… вдохновляющие. Особенно для меня — девушки, который месяц живущей без мужской ласки.

Я вытягиваю шею в проход, как страус — даже для всех самых долгих дел в туалете времени прошло уже слишком много. Что с ним? Воображение у меня настолько красочное, что на короткое время я даже забываю о кольце — чем этот мужик со всеми странностями, какие можно себе представить, занят в туалете так долго?

Когда Лео появляется в проёме резиденции Клэр — помещения для стюардесс, Пайпер — бабка справа от меня — даже вздрагивает. Просто я повторяю вслух то, о чём уже успела забыть:

— Похотливый козёл!

Невзирая на то, что свои дела эти двое уже решили (раз уж прощаются в проходе), разговор их никак не подойдёт к концу. И всё это время Клэр источает запредельную сексуальность: трогает себя за волосы, якобы неосознанно поглаживает пальцами свои бёдра, поправляет блузку. И, конечно же, улыбается. Так, как она, сегодня ещё никто ему не улыбался. А он стоит, чуть изогнувшись, облокотившись поясницей о косяк, сложив на груди руки, кивает и улыбается ей в ответ, иногда отвечает. Они флиртуют или нет? Понять не могу. Клэр точно его «обрабатывает», но вот он не выглядит павлином… Ах да! Конечно же, он ведь женат. И максимум, что может себе позволить — лёгкое, невинное, ник чему не обязывающее общение.

На место он возвращается очень серьёзным. Я молча отодвигаю ноги, пропуская его к окну, он так же молча протискивается мимо и опускается на своё место. Рубашка заправлена, рукава раскатаны и застёгнуты на запястьях. Запечатан, закрыт. А я не могу оторвать глаз, впитываю каждое движение: как раскрывает столик, как аккуратно размещает на нём ноутбук и тянется к розетке. Даже в том, как он включает компьютер, есть уникальный, ни на что не похожий шарм — грация, уверенность, космическая харизма.

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы отвести глаза. Я давно уже придумала, чем заняться: терапевт приказала в отпуске прочитать собственный дневник и проанализировать «пробоины» детства с тем, чтобы впоследствии мы могли их проработать вместе. Оригинал остался в чемодане, но как человек высокоорганизованный и предусмотрительный я сфотографировала каждую страницу ещё до того, как покинуть дом. Чтение дневника, впитавшего все мои обиды, пустые и обоснованные, во время исполнения мечты всей моей жизни — месяца путешествий по Европе, показалось мне, мягко говоря, неумной идеей. Но вот теперь, когда все впечатления и краски позади, можно и засунуть себя в этот душ малоприятных воспоминаний.

Ведение дневника никак не вписывалось в структуру моей личности, но я всегда была ответственной в выполнении данных мне заданий, поэтому строго следила за тем, чтобы в нём появлялась хотя бы одна запись в год. Но жизнь сложилась таким странным образом, что в отдельные года, они появлялись чаще. Первая сделана в восемь лет в результате настойчивых рекомендаций Эрин — моей учительницы.

15 сентября 2001 г.

Здравствуй, Дневник.

Меня зовут Лея. Мама иногда называет меня Звёздочкой, потому что я хорошо учусь в школе. И по математике и по английскому.

Я буду рассказывать тебе важные вещи.

Сегодня Феликс описался во время ланча. Налил лужу прямо посреди класса, и мисс Вакенти отправила его домой. Прямо так и сказала ему: «Иди домой».

София пришла в шортах поверх леггинсов, и Меган сказала, что она крутая. Как могут шорты поверх лосин делать человека крутым? Потом они с Меган поссорились, и Миссис Вакенти отправила обеих в коридор думать о своих жизненных выборах.

Меган тоже восемь лет, и у нас одинаковые родители. Мы с ней близнецы, но не очень — Меган красивая и умная, а я нет. В классе она со мной не играет, только дома. Но дома я не хочу с ней играть. Это не правильно притворяться, что не знаешь свою собственную сестру, когда на самом деле живёшь с ней в одном доме.

Что ещё… мы живём в таунхаусе с тремя спальнями. Мне нравится наш дом, он не очень просторный и новый, но зато светлый и в нём всегда тепло.

Меган говорит, что я и Феликс отвратительны.

Лео не сморит в свой компьютер, его взгляд устремлён в облака. Судя по тому, как основательно он упёрся затылком в подголовник, и как расслаблены его руки, лежащие по обе стороны монитора, ушедшего «в сон», он находится в этой позе давно. Мне не видны его глаза, но очень хорошо плечи, и на них многотонный груз того, о чём он никогда не расскажет. Он из тех людей, кто всё носит в себе, и эта ноша отпечатывается во взгляде, неосознанной позе тела, когда они думают, что никто их не видит, мелких морщинах в уголках глаз. В ладонях и пальцах Лео сейчас можно увидеть усталость, и я понимаю, что общение с людьми вроде меня, Клэр, Кэрол и Магдалены для него не игра — это лекарство, способ отвлечься от всего, что гнетён наедине с собой.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — внезапно спрашивает, не отрываясь от иллюминатора.

Он чувствует мой взгляд, но больше не собирает себя в образ успешного бизнесмена, и я понимаю, что делает сейчас редкое для себя исключение — позволяет мне видеть, что он не в порядке. И ему нужен человек, живой, умеющий думать, а главное, понимать. Он ни в чём не признается, не поделится, но даст почувствовать, что ему плохо, и если повезёт, он получит от меня немного нектара — человеческого тепла. Почему он решил, что именно у меня его можно получить? Вопрос.

— Я бухгалтер.

— Насколько серьёзный?

— Максимально.

Теперь он разворачивается и оживает:

— Что, есть даже CPA (СиПиЭй)[2]?

Я киваю головой:

— Весной защитилась, теперь я лицензированный финансовый специалист и могу открыть собственную компанию.

— Впервые встречаю несовершеннолетнего CPA! — скалится.

— Тебе сегодня везёт.

— Это действительно серьёзные достижения, поздравляю тебя.

Боже, он даже улыбается от радости за меня.

— На самом деле я растянула учёбу почти на девять лет.

— Почему так долго?

— Работала. Училась по вечерам после работы и на выходных. Брала в семестр максимум по два-три предмета. И так девять лет.

Его лицо становится серьёзным.

— Эта поездка — месяц в Европе — моя награда самой себе за выдержку и упорство.

Он снова кивает.

— Я думаю, ты заслужила больше, чем это. Родители не смогли поддержать?

— Я уже говорила тебе, Лео, что моя мать умерла, когда мне было десять. До шестнадцати лет я жила с отцом и сестрой, но семьи у меня не было.

— Да, ты сказала. Но сделала это так, будто пошутила. Я не поверил.

— Зря. Это правда.

— И то, что жила на улице, тоже?

— Тоже, — я не могу на него смотреть, но чувствую, что его взгляд пристален.

— Как это случилось?

Hound of Heaven — Endless Forms

— Это был день рождения, — вздыхаю. — Мой и сестры. Мы близнецы, вообще-то. Но не очень похожие. Я вернулась из школы и ждала их — отца и сестру — остатки своей семьи, однако они не появились ни вечером, ни на следующий день. Квартира была оплачена только до конца месяца, но я прожила в ней ещё два — пока менеджер не прислала письмо с угрозами. Пришлось уйти.

Решаюсь взглянуть на него и вижу нахмуренное лицо, он дышит чаще, чем следует.

— Что дальше? Если тебе сложно об этом рассказывать — не говори.

— Это странно, но мне не сложно. Я никогда и ни с кем об этом не говорила, кроме… моего терапевта. И у меня нет объяснений, почему сейчас разоткровенничалась с тобой. Может, мне это нужно?

— Нужно, — согласно кивает.

— Тяжелее всего было в первый день — улица с непривычки, город — неожиданно чужой, недружелюбный, безразличный, и ты — самое одинокое одиночество, потерянное в океане людей, которым до тебя нет дела. Ты завидуешь каждому, кто проходит мимо, у кого есть тёплый дом и близкие, и плачешь. Плачешь на всю свою жизнь вперёд, из-за всего, чему ещё только предстоит случиться. Потом появляется голод и попытки его утолить. Но с этим я разобралась быстро — убирала стулья с террас за ужин. Еда один раз в день — это вполне переносимо. Потом, позже, я уже знала все точки на карте города, где волонтёры раздавали еду. Я боялась бомжей и наркоманов из-за их вида и запаха, но бояться нужно было не их.

Я застываю на мгновение. Нет, это не буду ему рассказывать.

— Ночёвка — это было самым сложным. Город всегда испытывал дефицит сухого места, особенно ночью, когда народу улиц тоже нужен сон. Любая ниша, любой подвал — всё занято. В самом начале мне удавалось время от времени ходить по подружкам с ночёвками — о моём бомжевании люди догадались нескоро — я мылась в школьных душевых, стирала в платных прачечных и думала, что ничем не отличаюсь от остальных школьников. Я знала, что наркотики — это конец, и он будет быстрым — слишком много гниющих рук и ног было перед моими глазами ежедневно, поэтому не притрагивалась. Однажды я наткнулась на пятно сухой земли под стрелой, указывающей на северо-восток в Стэнли парке. Это было далековато от центра и мест, где раздавали еду, но зато у меня теперь была квартира с видом на залив! — нервно смеюсь.

Лео… во мне ты не найдёшь нектара, я сама его ищу и уже очень давно. Поверь, это большая редкость — искренне счастливые люди, готовые им делиться.

Лео… не будь таким трагичным и серьёзным, стряхни не свою тяжесть со своих плеч, это не твоя ноша.

— У меня был туристический спальный мешок — какой-то крутейшей фирмы, невероятно тёплый и непромокаемый — нашла в мусоре. Я подкладывала под него картон и не замерзала даже зимой. Только от ветра, но он бывает у нас не часто. Самый лучший картон, кстати, от ящиков из-под картошки — самый плотный и долго не раскисает. И потом, однажды я нашла в мусорном контейнере палатку. Ей не хватало осей, но и эту проблему удалось решить — представь, на мусорке можно найти абсолютно всё, что изобрело человечество. Но я до сих пор не поняла одного: зачем некоторые люди бросают туда игрушки? Не те, которые для взрослых, а которые для детей?

— Ты сказала, бояться нужно было не их. Чего нужно было бояться, Лея?

Значит, он всё-таки хочет знать.

— Мне пришлось поменять свою квартиру с видом на залив на угол среди бомжующих наркоманов в даунтауне после одного происшествия. Мне было семнадцать, но я теперь знала, что люди, находящиеся на дне, живущие не так и не тем, чем и как должны жить люди, окажутся безопасностью и… неким извращённым подобием семьи. Они не будут заботиться о тебе, как заботятся в семьях, но они не дадут тебя в обиду. В одну замечательную апрельскую ночь, когда в городе вовсю цвела сакура, и луна светила достаточно ярко, чтобы влюблённые могли разглядеть черты друг друга, на меня в моей «квартире» набрела группа парней. Национальность не называю — это неполиткорректно и чревато последствиями, ибо на такие поступки способны ведь парни любой нации. Если бы я не сопротивлялась, возможно, они не так бы усердно били. Синяки и ссадины зажили, но вот зубы…

Лео накрывает глаза ладонью и сжимает виски́ так, что его пальцы становятся белыми. Но я не собираюсь его щадить — он задал свой вопрос сам.

— Ты знаешь, я никому не говорю о своих искусственных зубах. И у меня нет понимания, почему сказала об этом тебе. Обычно я, как и все, блюду свой товарный имидж. Но если бы в ту ночь я не лишилась зубов, не пришлось бы бросать школу, а отсутствие аттестата — это билет в один конец — на дно, потому что работу без него не найти. В семнадцать страх перед одноклассниками был сильнее страха перед неизвестностью. Но всё это не было самым страшным. Знаешь, что было?

— Что?

— Отсутствие взглядов людей, которые по определению «нормальны». Когда ты сидишь или лежишь на тротуаре, спишь под одеялом с мусорки или накрываешься им с головой и мечтаешь о лучшем, мимо проходят люди, и они никогда на тебя не смотрят. Они думают, что если не видят тебя, то ты как бы и не существуешь. Для них ты невидимка, та часть мира, которой лучше не быть.

— И это страшно?

— Это страшно, потому что лишает воли. Для тебя тоже всё становится бессмысленным. Этот смысл многие находят в метадоне — бесплатном билете в край грёз от государства. Зубы семнадцатилетним бездомным девочкам государство не чинит, как и не даёт кров, но обеспечивает наркотиком всех желающих.

— Лея…

— Что?

— Я впервые в жизни встречаю настолько сильного человека.

— Угу. Спасибо. Но в туалет за экспериментами теперь ты меня не позовёшь. А знаешь, чего хочет такая сильная девушка, как я?

— Чего?

— Быть слабой. Иметь парня — мужчину, который обнимет и будет готов защищать. Я не хочу, ненавижу быть сильной! Меня никто не обнимал вот уже вечность.

— Я не целовал женщину такую же вечность.

Он смотрит в глаза.

— А как же наше рандеву в туалете?

— Кто-то сказал, я не умею целоваться! Может, потому что это было впервые за долгое время?

Он говорит это, чуть улыбнувшись, и я откуда-то знаю, что не врёт. И в этот момент его искренности, задаю вопрос:

— Лео, а что для тебя самое страшное?

— Потерять ребёнка.

Глава семнадцатая. Странности

Khruangbin — Cómo Me Quieres[3]

Как бы сильна не была твоя боль, всегда найдётся тот, у кого она сильнее.

Теперь Лео не может на меня смотреть, и пытается нащупать стабильность под крышкой своего ноутбука.

— Прости меня, — я говорю это, потому что не знаю, что ещё могу ему сказать. В моей жизни не было таких потерь, как у него, но были другие. Он признался, потому что я фактически вынудила его своей откровенностью, и теперь он захлопнулся, как устрица — не раздерёшь. Но мы уже поняли — внутри есть жемчуг. Крупный, редкий.

— Всё окей, — отвечает, запуская на ноуте фэйсбук.

— А у тебя есть интернет?!

— Конечно, — похоже, он удивлён больше, чем я. — Девять часов без сети? No fucking way!

— Обалдеть. А почему у меня его нет? Это что? Вайфай для избранных? Для бизнес-класса?

— Да нет, для всех. В обычном меню есть эта опция, кажется, на последней странице.

— Ах в меню… — разочарованно соображаю. — Небось по цене билета до Луны.

Лео пожимает плечами и возвращается к своим делам. Всё-таки заносчивый сноб — решаю. До конца полёта ещё почти пять часов. Ну и ладно, почитаю дневник.

После записи в восемь лет сразу следует запись в десять.

1 сентября 2003 года

Мама умерла сегодня — в наш первый день в новой школе. Она перестала дышать ровно в восемь тридцать утра — время, когда нужно выезжать в школу. Я держала её за руку, и она меня тоже. Её глаза были очень грустными, но они были, хоть она и дышала с таким трудом, словно в её груди образовался булькающий джакузи. Были, а потом их не стало.

Отец отвёз нас с Меган на машине, потому что мы ещё не знали дорогу, и она, как всегда, сидела впереди, рядом с ним, а я, как всегда, сзади. Мы опоздали на первый урок, и все на нас пялились. Наверное, отец рассказал учительнице про маму, потому что когда он уехал, она попросила весь класс быть с нами поласковее. К Меган сразу подошли две девчонки — Клэр и Хадия. На третьем уроке ко мне подсел Тьяго из Бразилии. У него чёрные волосы и очень коричневые глаза. Он знает миллион баек про всех учителей в школе, и я думаю, он как минимум половину всего выдумал, потому что так не бывает — чтобы все были полными придурками. Когда я подумала про маму и снова стала грустной, заплакала даже, он сразу вспомнил случай, как его едва не выгнали из школы. Если верить его словам, накануне в воскресенье он нашёл какашку чёрного медведя у реки и в понедельник завернул её в тряпку для вытирания доски. Учительница размазала её по всей поверхности, потому что плохо видит и не всегда надевает очки. Все сразу поняли, что это сделал Тьяго, и хотя он и отпирался, его всё равно заставили отмывать доску, а с ней и весь класс. Хотели ещё заставить его помыть туалеты, но потом передумали, а он был согласен, но только на девчачий. Мне стало смешно. Это странно — смеяться, когда тебе так грустно. Смеяться и плакать одновременно. Тьяго сидел со мной и на четвёртом уроке. В конце дня он сказал, что у нас с ним совпадают все предметы, поэтому с утра, если я захочу, он тоже со мной сядет. Я ему сказала, что в прошлой школе у нас были одноместные парты, и он ответил, что моя прошлая школа — концлагерь. Я не знала, что это такое, и постеснялась спросить. Меган накануне предложила мне молчать как можно дольше, чтобы люди в новом классе не поняли, какая я тупая. А мама всегда говорила, что я очень умная — умнее всех в нашей семье. Папа думает, как Меган. И я также слышала, когда мама ещё могла ходить, как он ругал её за то, что у меня такие большие ноги — «как у мужика». Поэтому всё время, пока мы разговаривали с Тьяго, я так усердно старалась засунуть их подальше под стул, что они стали синими и потом в них воткнулись тысячи иголок. На перерыве я не могла встать, и Тьяго принёс мне стакан молока из столовой. Также он сказал, что у меня красивые босоножки. Это мама купила их для меня в тот день, когда в парикмахерской ей совсем сбрили волосы и надели парик. Она увидела их в витрине и сразу подумала, что бабочки на ремешках — это для меня. Я люблю бабочек.

— Клэр, извините, можно Вас на секундочку? — голос Лео вынимает меня из прошлого.

— Да, конечно, — вспыхивает улыбочкой Клэр.

— Я хотел бы оплатить доступ к сети для моей соседки.

— Минутку, сейчас сбегаю за кассовым аппаратом и кодом доступа.

— Что ты … не нужно! — восклицаю. — Нет, серьёзно! Это дико дорого, зачем же такие растраты… я спокойно доживу до Торонто без интернета — там поймаю что-нибудь забесплатно.

— Ну, я всё равно уже заказал — теперь неудобно отказываться. Не будем же мы бесцельно гонять Клэр туда-сюда?

— Не будем, — соглашаюсь.

Через пять минут в мой телефон возвращается жизнь, а вместе с ней и… уведомление.

WTF_LEO отправил Вам сообщение.

Tawiah | FREEdom Drop | TEARdrop

Принять. Время — около двух часов назад.

WTF_LEO: Тебе когда-нибудь приходило в голову, что с появлением интернета люди перестали до конца умирать? Фантомный след остаётся в соцсетях, блогах, форумах. Человека уже нет, а его мысли продолжают будоражить живые умы. Мне это не нравится. Есть в этом нечто… ненормальное, противоестественное.

Я перечитываю трижды. Мне кажется, или он думает о… смерти? Ну, не думает, может быть, а задумывается, но ни первое, ни второе не есть хорошо. О смерти задумываться нельзя — это закон человеческого существования. Она просто когда-нибудь случится, но это будет очень нескоро.

Betelgeuse: О!

Betelgeuse: Лео!

Betelgeuse: Какой сюрприз!

Betelgeuse: Ну надо же, не ждали, не гадали, и тут вдруг на тебе — послание от моей виртуальной половины души!

Ответ приходит минуту спустя. Ждал?

WTF_LEO: «Половины души»… мне нравится. J Ты слышишь меня. И слышишь гораздо больше, чем я говорю.

Betelgeuse: Где ж ты пропадала, половина?

WTF_LEO: Ты дала мне задание подумать, и я думал.

Betelgeuse: Неужели? Какой же ты основательный, Лео. Прямо мужчина-мужчина… И что же надумал?

WTF_LEO: Что хочу найти тебя.

Betelgeuse: Ну… как-то поздновато ты спохватился, парень. Знаешь, что меня больше всего расстраивает в мужчинах?

WTF_LEO: Что?

Betelgeuse: Нерешительность. Обидно было бы думать, что мой единственный полон сомнений. Хотелось бы, чтобы он узнал меня с первого взгляда.

WTF_LEO: Взгляда не было.

Betelgeuse: У тебя есть моя фотка. Разве не для этого ты её просил?

WTF_LEO: Лея, когда люди говорят о «взгляде», они имеют в виду реальный мир. «Глаза в глаза», не в мире пикселей, битов и байтов, а в реальном, где можно обмениваться мыслями. Чувствовать, прикасаться и ощущать. С первого взгляда — это только так. И у нас его ещё не было. Он будет. Когда я найду тебя.

Betelgeuse: Это звучит, как «я решил дать тебе шанс, детка».

WTF_LEO: И прошу дать мне такой же, Бетельгейзе.

Betelgeuse: Ты думал слишком долго, охотник.

WTF_LEO: Всего пару часов.

Betelgeuse: Хочешь, расскажу историю, в которой жалкие двадцать минут решили судьбу?

WTF_LEO: Давай.

Betelgeuse: В моём классе была одна очень умная и красивая девочка. Её всегда хотели только самые лучшие мальчики. Но она не желала лучшего, ей был нужен безупречный. И сама она тоже была безупречной — лучше всех училась, лучше всех занималась спортом, чаще всех участвовала в волонтёрстве и метила поступать на медицинский, чтобы стать нейрохирургом. Все в неё верили, вернее, в ней никто даже не сомневался, а у её родителей была куча денег, чтобы её поддержать. Её проект портфолио для поступления был грандиозным — она показывала его школе и делилась советами по оформлению. Каждое её участие в кормёжке бомжей было старательно запротоколировано фотоснимками, рекомендациями участников и безупречными характеристиками. Она полировала его и выхорашивала весь год и все последние часы до закрытия срока подачи заявок. И вот, за двадцать минут до окончания, она решила, что её проект достаточно хорош, чтобы затмить все остальные проекты. Она загрузила его в сеть и даже отправила в институт, но именно в тот момент её домашний интернет дал сбой, и проект дошёл адресату на пару минут позднее срока. Конечно, он был отклонён — правила есть правила, и они едины для всех. А следующий приём заявок открывался только через год. Весь этот год ей пришлось проработать в Макдональдсе за кассой. Представляешь? Целый год из-за жалких двадцати минут!

WTF_LEO: Такие вещи случаются, и их называют неудачей. Но всегда есть шанс попытаться снова. Она же поступила в следующем году? Стала нейрохирургом?

Betelgeuse: В год Макдональдса она влюбилась и родила ребёнка. Сейчас работает стюардессой Канадских авиалиний.

WTF_LEO: А может, её ребёнку очень нужна была жизнь? Именно тот ребёнок не мог ждать долгих двадцать лет, пока она выучится и сделает карьеру? Что если он тоже опаздывал? Боялся не успеть? Кто-то мог бы его не дождаться.

Betelgeuse: Слушай, пару часов назад — как раз в тот момент, когда ты ушёл «думать» — я познакомилась с одним парнем. Сейчас мы летим в одном направлении и сидим рядом — на соседних сидениях.

WTF_LEO: И?

Betelgeuse: Он мне нравится.

WTF_LEO: Чем?

Betelgeuse: Массивностью. Мужским началом. Решительностью. Непредсказуемостью. Бесстрашием. Готовностью на авантюры… ну, в умеренном количестве, и не потому, что не имеет царя в голове, а потому что без них жизнь — скука.

И тишина.

Betelgeuse: Он тоже Лео.

Betelgeuse: В какой-то момент я подумала, что если ты — это он?

Betelgeuse: Лео?

Пять минут, десять, двадцать.

Betelgeuse: Меня бесит это молчание.

Betelgeuse: Лео!

Tawiah | Recreate EP | Move With Me

WTF_LEO: Что если я — не он?

Betelgeuse: У тебя есть шанс побить его откровенностью.

WTF_LEO: Что ты хочешь знать?

Betelgeuse: Не будь таким резким. Всё по-честному: у меня идея и в связи с ней предложение.

WTF_LEO: Давай.

Betelgeuse: Договариваемся обменяться тремя правдами. Спрашивать можно о чём угодно.

WTF_LEO: Хорошо. Игра по правилам — залог её увлекательности.

Betelgeuse: Какой ты, Лео?

WTF_LEO: Какой? Думаю, как и все — мешок, наполненный всякой всячиной.

Betelgeuse: Я бы взглянула на старинные безделушки… ну, такие не часто нужные в повседневной жизни вещицы, в которые кто-то когда-то вложил уйму души. Есть такие?

WTF_LEO: Ну, я думаю, если дать тебе возможность покопаться, ты найдёшь всё, что захочешь.

Betelgeuse: А то, что не хочу найти? Как много его там?

WTF_LEO: Оно есть, как и у всех. Но пустот, которые можно и нужно заполнить — гораздо больше. Очень много их. Особенно в районе сердца.

Betelgeuse: Почему вы расстались?

WTF_LEO: С кем?

Betelgeuse: С ней.

WTF_LEO:?

Betelgeuse: Окей, поняла. Засчитываю ответ «с кем?». Переходим к твоему вопросу?

Толстый намёк на то, что я тоже буду жульничать. Мой собеседник не дурак — ловит на лету.

WTF_LEO: Я изменился.

Betelgeuse: Как?

WTF_LEO: Кардинально.

Betelgeuse: Физически? Эмоционально? Духовно? Идейно?

WTF_LEO: Физически. Эмоционально. Духовно. Идейно.

Betelgeuse: Она ушла от тебя?

WTF_LEO: Это второй вопрос?

Betelgeuse: Ладно, можешь считать вторым. Главное ответь.

WTF_LEO: Этот вопрос в известной степени ставит мужчину в тупик. Для женской логики на него нет достойного ответа.

Betelgeuse: Почему это?

WTF_LEO: Если это он ушёл — значит, козёл. Если она — значит, были причины.

И что интересно — не поспоришь.

Betelgeuse: Есть варианты.

WTF_LEO: Например?

Betelgeuse: Это твой вопрос?

WTF_LEO: Нет.

Betelgeuse: Тогда отвечай на мой. Нормально!

WTF_LEO: Она ушла от меня. Сказала, что любовь не вечна. Живёт три года и умирает — так написано в её любимой книжке. И хотя наша прожила дольше, всё равно умерла.

Betelgeuse: Что за книжка?

WTF_LEO: Это твой вопрос?

Betelgeuse: Нет. У тебя тысячи подписчиков, но ты никогда не показываешь своё лицо. Почему? Это мой вопрос.

WTF_LEO: Книжка «Одиночество в сети» — не беспокойся, этот я не засчитаю. Моя мать была моделью — второе поколение суперлиц на обложках. Говорят, я унаследовал это лицо.

Betelgeuse: Как её звали?

WTF_LEO: Если я назову её имя — ты легко найдёшь в сети не только тысячи снимков, но и десятки тысяч сплетен. И хотя она была довольно скандальной фигурой, правды в написанном процентов пять, не больше. И я хочу, чтобы ты узнала эту правду от меня. Моя мать родила меня в двадцать четыре, в двадцать восемь умерла от передозировки. Когда ей было четырнадцать, она нашла пуговицу, и с тех пор всегда таскала её в кармане — на счастье, потому что в тот же день на автобусной остановке ей предложил работу рекрутёр из малоизвестного агентства. Объективно, моей матери повезло и в смерти — не умри она от кайфа, умерла бы от СПИДа, причём в самое ближайшее время.

Betelgeuse: Ты ненавидишь её и своё лицо?

WTF_LEO: Я ненавижу своё лицо. Я любил и люблю свою мать. За четыре года своей жизни я видел её от силы раз десять, но это не мешало мне мечтать о ней и каждый день ждать Рождества и собственные Именины — потому что она всегда приезжала в эти дни. Куда бы ни занесла её безумная натура, дважды в год она вспоминала обо мне. Я ждал её даже после смерти. Не знаю, стоит ли в этом признаваться, но и до сих пор жду.

Betelgeuse: А твой отец?

WTF_LEO: В тот день, когда я родился, моему отцу исполнилось шестьдесят три. Он никогда не женился на моей матери и до самой её смерти предпочитал не верить в моё существование. Впервые в жизни я увидел его на её похоронах и тогда же насильственно лишился одного волоса на своей голове. Я обменял его на отца — с того момента он стал навещать меня на Рождество и в день рождения. В мои шестнадцать у нас впервые состоялся родительский разговор, из которого я вынес главное — женщины зло. И их всегда нужно опасаться, поскольку всё, что их интересует — это деньги. Они продают за них секс, а самые опасные ловят в свои силки мужчин беременностью. «Смотри, Лео, — предупредил он, — если выяснится, что от тебя беременна хотя бы одна — лишу наследства». Честно говоря, после этой беседы я подумал, что у меня должно быть как минимум с дюжину братьев и сестёр. Однако на вскрытие завещания явился только я — отец прокололся только раз — с моей матерью. Адвокат был в шоке, потому что мои слёзы стекали за шиворот. «Перед тобой все дороги открыты!» — сказал он тогда. Мне было девятнадцать, и я окончательно понял, что живу в мире совершенно один.

Betelgeuse: Кто тебя растил?

WTF_LEO: Няня. Её звали Бетельгейзе — оба её родителя были астрофизиками.

Betelgeuse: Обалдеть! Так это её имя у тебя на руке?

WTF_LEO: Её.

Betelgeuse: А родственники со стороны матери? Отца?

WTF_LEO: Моя мать ушла из дома в четырнадцать — вслед за первым приглашением работать в Нью-Йорке. Она была родом из Италии — это всё, что мне известно. В четыре расспросить подробности не хватило ума. Отец родом из Англии, но относился к родне примерно так же, как и к женщинам: в его завещании было только одно имя — моё.

Betelgeuse: А Бетельгейзе?

WTF_LEO: Она умерла, когда мне было семнадцать. Могу теперь я задать свои вопросы?

Betelgeuse: Хорошо, спрашивай.

WTF_LEO: Итак, ты задала двенадцать вопросов.

Betelgeuse: Нечестно! То были уточняющие вопросы!

WTF_LEO: Условия сделки не оговаривали допущений. И к тому же, двенадцать — хорошее число, оно управляет мировым порядком. 12 богов греческого пантеона и 12 подвигов Геракла; 12 колен Израилевых и 12 апостолов Христа; 12 имамов Мухаммеда и 12 колен в буддистском колесе перерождения. 12-летний цикл восточного гороскопа, 12 знаков зодиака, год, разделенный на 12 месяцев, и 12 секторов циферблата часов, по которому минутная стрелка движется в 12 раз быстрее часовой. Число 12 является едва ли не самым противоречивым — в нём сочетаются канонически несовместимые черты единицы и двойки: сила и мягкость, брутальность и женственность, нетерпимость и отзывчивость. Можно задать тебе мой первый вопрос?

Чёртов математик.

Betelgeuse: Задавай.

WTF_LEO: Вопрос первый: ты умеешь готовить чизкейк?

Я выпадаю в осадок. Минут на пять. Неужели я вот настолько ему «интересна»? Чизкейк? Серьёзно?

Betelgeuse: В каком смысле чизкейк?

WTF_LEO: В самом прямом. Мне тут неожиданно захотелось, и я решил попробовать приготовить самостоятельно. Полез в интернет за рецептом, их там нашлось сотни. Ты не знаешь, в каком из них правда?

Betelgeuse: Правда, как водится, у каждого своя.

Мой пытливый ум не поддаётся на провокации. Что это за домострой?

Betelgeuse: Если тебя интересует, умею ли я готовить — ты не по адресу. От моей стряпни дохнут даже кактусы.

WTF_LEO: Ты кормишь кактусы?

Betelgeuse: Нет, не кормлю. Был у меня один — Цыпа, он умер после того, как я спалила в духовке курицу. Задохнулся.

WTF_LEO: Почему «Цыпа»?

Betelgeuse: Однажды мне было одиноко, и я приклеила ему нос из бумаги. Вышло похоже на цыплёнка.

WTF_LEO: Понял. Думаю, Цыпа умер не от дыма.

Betelgeuse: А от чего?

WTF_LEO: Не перенёс надругательства над имиджем. Сейчас подумаю над вторым вопросом.

Betelgeuse: Четвёртым.

WTF_LEO: Хорошо, четвёртым.

Мог бы и поспорить. Хотя бы ради приличия!

WTF_LEO: Итак, мой четвёртый вопрос: расскажи о своей матери.

Это больно. Делиться самым ценным, тем, что глубоко внутри и только для самого себя — это сложно. Это трудно. Но, условия игры должны быть соблюдены.

Betelgeuse: Мне было пять, когда бабушка (её тоже, кстати, звали Леей) умерла. Мы с мамой в те дни дежурили в хосписе, и когда бабушкино сердце перестало биться, мама выбежала на парковку — ей было тяжело дышать. Она подняла руки к небу и попросила «Господи, дай мне знак, что она у тебя, иначе я этого не переживу!». Это был самый первый раз, когда я поверила в чудеса — мы услышали «дзинь». Стали оглядываться вокруг — ничего. А потом мама посмотрела мне под ноги — прямо перед ними лежал четвертак. С тех пор мы всегда и везде искали четвертаки. Особенно много их находилось в День Канады. В остальные праздники тоже — Рождество или там День Британской Колумбии, к примеру, но больше всего именно в День Канады. Мы соорудили копилку из пластиковой бутылки из-под галлона молока. Гораздо позднее, много лет спустя, настанет время, когда эти четвертаки в буквальном смысле спасут меня от голода. В день маминой смерти, я не нашла ни одного четвертака. Искала повсюду! И в школе, и в даунтауне около всех забегаловок и пиццерий, я даже обшарила все известные мне фонтаны — ни одного. Я рыдала. Просто реку выплакала в те дни. Примерно через месяц, когда совсем уже хотелось взвыть от тоски, я отправилась к маме на кладбище. И что ты думаешь? Четвертак лежал прямо перед её могилой! И мне сразу полегчало — вся печаль стекла в землю. С тех пор я знаю — у неё всё хорошо.

WTF_LEO: Прости, нет слов. Сейчас у меня больше нет ни слов, ни вопросов.

Betelgeuse: Тебе больше ничего не хочется обо мне узнать?

WTF_LEO: Мне кажется, я знаю тебя вечность, Бетельгейзе.

Betelgeuse: Лео, когда у тебя день рождения?

WTF_LEO: 12 декабря.

Betelgeuse: Лео, мой день рождения тоже 12 декабря.

Глава семнадцатая. Кольцо

Massive Attack — Protection (Extended Mix with Tracey Thorn & Mad Professor)

Мой сосед владеет слепой печатью. Надо и мне научиться — выглядит это круто. Надо же, с такой скоростью шпарить по клавиатуре! Обычно он сосредоточен, энергично переключаясь между экранами на макбуке — бедолага, тоже внедрил в яблочко Windows для незаменимых приложений. Обычно, но не сейчас. Сейчас он так пристально смотрит в мои глаза, что аж мороз по коже.

Чёрт…

Неужели это он? Да нет. Так не бывает. Мир слишком велик для таких совпадений.

— Что? — спрашиваю.

— Ничего, — отвечает.

Лео возвращается к работе, почесав щёку под очками, и я приглядываюсь к его профилю… Вроде и похож, а вроде и нет… Тут, в самолёте, он как будто старше. Прилично взрослее. Но может, это встреча с драконом его так изменила? Как он там говорил? И душой, и телом?

Моё внимание привлекает прикосновение к локтю — кто-то прошёл мимо. Бог мой! Да это же туалетный герой любовник! Даже Кэрол вышла из своего летаргического сна и вытянула вслед ему шею. И Пайпер! Вот же развратницы.

— Хорооош! — выдаёт оценку Кэрол.

— Не знаю, о чём это Вы! — поджимает губы Пайпер. — Когда уже появится стюардесса? Что-то у меня в горле першит.

— Это песок, дорогуша.

— Какой ещё песок?

— Тот, который с тебя сыплется.

Тем временем главная парочка этого рейса, не стесняясь, организовала свидание у двери в туалет. Молодцы, думаю — сперва секс, теперь свидание. Парень, уперев руку в пластиковую стенку, старается укрыть её от обзора, но публику не проведёшь — она знает своих героев в лицо.

— Чёрт, они даже не знакомы! — восклицаю.

— С чего ты взяла? — оживает Лео.

— Я стояла за ним в очереди на посадку, он был совершенно один.

— Обращаешь внимание на свободных мужчин?

— А это плохо? Неуместно? Обличает во мне какие-нибудь не совместимые с жизнью пороки? И потом, знаешь ли, имею право! У меня нет на пальце «кольца»!

И чуть неосторожно не добавила «как у некоторых!»

— Кольцо ничего не значит, — невозмутимо заявляет.

— Да что Вы говорите! Неужели? А зачем же тогда человек разумный ввёл сие безобразие в жизнь счастливого и свободного полигамного homo sapiens?

— Поверь, ты знаешь и без моих разъяснений, зачем, — хитро прищуривается. — Но вот тебе пример: мой друг и компаньон носит своё обручальное кольцо, но не в те периоды, когда бывает в командировках, а это примерно 60 % нашего рабочего времени. Причём, что интересно, он снимает его и отдаёт жене «чтобы не потерять», и она хранит до самого его возвращения.

Я не успеваю выразить даже тени сомнения в стройности этой истории, как он добавляет:

— Просто этот парень… вообще, очень клёвый с очень многих точек зрения чувак, так вот, он потерял пять своих обручальных колец в деловых поездках. Его жена, в конце концов, замучилась их заказывать у ювелира.

Я задумываюсь на пару мгновений.

— Как он их терял?

— По-разному, но начиналось всегда всё одинаково — он их снимал.

— Зачем?

И вот я хочу вам сказать, что это нужно уметь вот так вот взглядом и феерически наглым выражением лица говорить другому человеку «Ты что, идиотка?».

— И? — спрашиваю. — Продолжение есть?

— Есть. У парня пять детей, счастливая жена, насыщенная жизнь. Я своё кольцо не снимаю, но я не женат.

— Не женат? Это странно. А зачем кольцо?

— Не могу снять.

— Да?

— Да.

— Я могу помочь!

— Давай.

Он не протягивает руку. Я смотрю на неё, на кольцо, потом в его глаза — ему весело.

— Давай, в смысле «давай» или ты придуриваешься?

— Почему придуриваюсь? Ты предложила помощь, а я не в силах отказаться от…

— Развлечения?

— …предложения. Снимай! — на этот раз протягивает свою пятерню.

Принимая её, я стараюсь не залипать на ощущениях, не растворяться в тепле ладони, не жмуриться от силы в его пальцах. Осторожно сжимаю кольцо и пытаюсь снять. Оно сидит так плотно, что не провернёшь.

— Тут мыло нужно. И вода.

— Ладно.

И мы смотрим друг на друга, стараясь не улыбаться. Надеюсь, мои собственные глаза не сощурены так же хитро и «ожидательно», как его.

А где у нас мыло и вода?

— Мы тут закрываемся уже во второй раз, — бурчу защёлкивающему дверь туалета Лео. — Даю двести процентов, на этот раз кто-нибудь точно настучит.

— Наверняка, — согласно кивает Лео.

В отражении зеркала его физиономия выглядит подозрительно довольной. Ну надо же, думаю, неужели не мог справиться с этим недоразумением без моей помощи? Ну не дурак ли?

Новость о его разводе действует на моё настроение как кнопка нитроспид на ускорение спорткара. Самая замечательная новость! Причём не только за сегодня, но и вообще за последний год.

От души выжимаю в руку пахучего геля, размазываю по его пальцу, вверх, вниз, вверх, вниз… Зеркало показывает кривую улыбку и нахмуренные брови.

— Это смазка, а не эротический массаж, — напоминаю ему. — Расслабься. Скоро преступим к процедуре. И давно ты в разводе?

— Почти год.

— Год носить кольцо и не быть женатым — это интересный клинический случай для моего терапевта. Она бы консультировала тебя бесплатно, а если поторговаться, то и доплатила бы за сеансы. А кто подал на развод? Ты или она?

— Она.

И тут я вспоминаю, как некто, не далее, как двадцать минут назад, уверял меня, что на данный вопрос нет достойного ответа. Сейчас он звучит вполне достойно, и плевать на неприглядность.

— Вау, Лео, какой ты честный. Но помни: месяц правды только у меня, тебе можно и врать.

— Окей. Буду иметь в виду, — щурится.

— Зачем разумной женщине разводиться с таким мужчиной, как ты?

— Каким — таким?

— Красавцем!

— Ну спасибо! — смеётся.

— Спасибо не мне, а месяцу правды. Сегодня, кстати, последний день, и завтра я бы сказала, что ты выглядишь вполне сносно. Ты обидел её?

— Угу.

— Сильно?

— Угу.

Обхватываю его палец всей ладонью и тяну — не работает. Пробую подковырнуть ногтями — ни с места.

— Вот же дерьмовое дерьмо! Крепко же тебя окольцевали! — вытираю пот со лба тыльной стороной ладони и упираюсь коленом в один из ящиков с прокладками прямо рядом с унитазом. — Надо замутить плечо приложения силы, — объясняю себя вскинутым бровям. — По науке что-то такое объясняли… чёрт, вечность назад… вот же упёртое, зараза, но от меня так легко не отделаться…

— Ауч! Полегче, доктор! Не оторви мне палец!

— Спокойно, пациент… в Вашем положении лучше без пальца, чем с такой дезинформацией.

— Чего? С какой ещё дези…? — кривится, похоже, от боли.

— Ты вводишь добропорядочных леди в заблуждение этим своим недоразумением на пальце! Неужели же не ясно? Я вот сейчас буквально в разгаре миссии по спасению твоей судьбы! Спасибо ещё потом скажешь.

— Это несомненно, ты только не выкручивай руку-то так! Оу! Ау!

— Потише, мужчина! Ещё не то подумают за дверью! Мне подмоченная репутация ни к чему. Слушай, ты когда женился-то? Лет двадцать назад?

— Ну примерно…

— Сидит зараза, как припаянное! Ты не снимал его, что ли, ни разу?

— Нет. А зачем?

— Мало ли, может у друга своего подглядел.

— Нет, это не про меня.

— Верный муж?

— Вроде того.

— Что вот прямо так уж и ни разу?

— Железно ни разу.

— Ну ты действительно принципиальный!

— А вот ты мужу изменяла?

— У меня его не было — это раз. И моя верность зависела бы от мужа — это два. Но если тебя интересует самый важный и любимый вопрос всех парней — то нет, у меня не много опыта, и я за ним не гоняюсь.

— Тебе просто некогда.

— И это правда.

— А если бы, скажем, жизнь подкинула возможность окунуться в новые ощущения с человеком, к которому тебя влечёт, но при этом ты уже была бы в вялотекущих давних отношениях. Твои действия?

— Отношения могут быть и вялотекущими, а любовь — она либо есть, либо её нет. Любимым я не изменяю, проблема одна — любимых нет.

— Ну вот этот новый человек — он как раз кандидат на любовь…

— Лео, — перебиваю его, — не мудри. Ни одна женщина в здравом уме не стала бы изменять любимому мужчине, с целью потенциально влюбиться в другого! Это бред.

— Нет, ты всё-таки выкрутишь мне палец…

В этот момент в дверь раздаётся стук. Я замираю, Лео зажимает рот рукой, чтобы не издавать звуков.

— Кто там? — спрашиваю.

— Сейчас же откройте дверь! — требуют с той стороны.

— Прямо сейчас?

— Сию секунду откройте!

— Боюсь, это невозможно. Я в самом разгаре большого физиологического процесса… не маленького… Зайдите минут через пятнадцать!

Лео горит.

— Что ты ржёшь?! — шиплю на него и сама стараюсь не потерять трезвость, ибо угар душит.

Он не может говорить, только мотает головой.

— Сейчас же прекратите! Пассажиры видели, что вас двое!

— Им показааалось! — ору, сквозь смех.

В этот момент, кольцо слетает с пальца моего пациента. Он удивлённо вскидывает брови и перестаёт смеяться:

— У тебя получилось…

— А ты сомневался?

— Конечно, нет! Я уже говорил: сомнения на твой счёт чреваты, — криво скалится.

В дверь снова стучат, на этот раз с некоторым психозом:

— У вас будут большие неприятности! Полиция Торонто…

— Что полиция Торонто? — Лео отпирает дверь и выходит первым.

— Вас ждёт как минимум штраф и социальные работы за хулиганство!

Лео приподнимает очки:

— У меня болят глаза. Моя соседка любезно согласилась помочь с каплями, — предъявляет ей белый флакончик. — С каких это пор помощь ближнему — хулиганство?

Стюардесса Моник впадает в состояние некоторого оцепенения. Её мозг распадается, будучи неспособным установить адекватные причинно-следственные связи и понять, на каком именно повороте её обошли — слишком серьёзен и представителен на вид уже знакомый ей пассажир.

— Да-да, я помню, Вы любите математику… — бормочет, совершенно уже растерявшись.

Именно в этот момент с противоположного конца самолёта подлетает Клэр:

— Моник, всё в порядке. Это просто недоразумение…

— Извините, — совсем тушуется Моник и включает заднюю.

— Задолбали эти парочки в туалетах, — сокрушается Клэр.

— Да ладно? Что так часто? — интересуюсь.

Клэр с прискорбием вздыхает:

— Гораздо чаще, чем ты думаешь. Грёбаный Высокомильный клуб! И представь, регулярно застревают в унитазе — это самое страшное — не вытащишь.

— Как это застревают?

— Ногами, Лея! Ладно, я пошла работать, — убегает.

А мимо нас снова пролетает с пледом Моник — неловко улыбается, мол, «ещё раз извините меня».

— А она симпатичная, — признаю вслух.

Лео согласно кивает. Потом прячет флакон с каплями в карман рубашки, а кольцо быстрым движением надевает обратно на палец.

Теперь оторопеваю я:

— Ты что сделал?!

— Прости, но я тут подумал: если оно будет не на пальце — я его точно потеряю. Пусть пока… так, — снова трёт глаза. — Как же пекут…

— Это совесть.

— Нет, конъюнктивит.

— Совесть.

Он отнимает руки от лица и, не надевая очки, смотрит своими изумрудными, воспалёнными, а потому дьявольски соблазнительными глазами в мои.

— Ты женат, — цежу сквозь зубы. Настроение не на нуле, а в адской минусовой степени. Он что? Тупо надо мной прикалывается?

— Нет, — качает головой. — Я не женат. Уже почти год, как.

Глава девятнадцатая. Чизкейк

Harry Styles — Falling

— Ты попал в автокатастрофу? — прямо спрашиваю, как только мы садимся на свои места.

— Да.

— Ребёнок погиб?

Кивает.

— И жена не смогла простить?

Снова кивает.

— Это очень больно, — констатирую. — Ты не менее сильный человек, чем я.

Но Лео не отвечает, раскрывает ноутбук и не смотрит в него — его взгляд в бескрайней облачной перине. Завораживающе красиво. Сказка, ставшая реальностью благодаря науке.

— Ты часто проверяешь свой телефон. Ждёшь звонка от неё?

— Да.

— Она не позвонит. Прости. Я думаю, она не позвонит.

В самолёте светло — некоторое время уже горит свет. До конца полёта три часа двадцать две минуты — мы давно пролетели Гренландию, и под нами сейчас должны быть воды Атлантики. Жаль, мне так хотелось ещё разок взглянуть на океан «свысока», но вместо него бесконечные облака.

Люди откладывают наушники и ставят «Аквамена» на паузу. Моник докатывает до нас тележку:

— Напитки?

— Зелёный чай, яблочный сок и кофе для меня, и зелёный чай для него, — киваю на Лео.

Он улыбается.

— Без сахара! — уточняю. — И мне всё тоже без сахара, а в кофе сливки. Спасибо.

— Деточка, ты не лопнешь? — интересуется мой сосед.

— Мне нравится ВИП-туалет. Долго ещё его вспоминать буду. Моник, а покушать есть что-нибудь?

— Крекеры.

— Ладно, — говорю со вздохом, — давайте крекеры.

— Может быть, пирожное из меню? — неожиданно предлагает Лео, ещё шире улыбнувшись.

— Э… ты знаешь, а не откажусь!

— Примерно через час мы будем развозить полдник — вегетарианский вариант и луизианская кухня, — предупреждает Моник.

— Это отлично. Мы обязательно попробуем луизианский пирожок. А пока два пирожных, будьте добры. Один чизкейк и… тебе чего, Лея?

— Мне тоже. Чизкейк, — щурюсь, ещё внимательнее вглядываясь в профиль.

— Отличный выбор! — лыбится Моник.

Пирожные с горячим чаем фантастически улучшают наше с Лео самочувствие, а вместе с ним и расположение духа.

— Жизнь — это долгий и сложный путь к понимаю того, как это прекрасно — просто жить! — заключает Лео, дожёвывая свой чизкейк и жмурясь от удовольствия. — Такие моменты — вспышки осознания — и есть счастье!

Наш человек, думаю — знает толк в еде, умеет кайфовать от процесса, а не набивает желудок на ходу, как делает большинство.

— У тебя не бывает такого чувства, когда душераздирающе сильно хочется вернуться в определённую точку своей жизни? Не в юность в целом или детство (мне вот, например, никогда не хотелось туда, где мне десять, восемнадцать или двадцать пять), а на несколько лет назад и в одну конкретное место? Ну или несколько таких мест и дней? Я именно сейчас, в это мгновение поняла, когда и где была по-настоящему счастлива.

— Бывает, — кивает, запивая своим чаем пирожное. — Конечно, бывает. — Твоё самое любимое воспоминание?

Halsey — Finally // beautiful stranger

Я задумываюсь. И размышляю тщательно — на три ложки чизкейка и стаканчик кофе. Надо было брать два.

— Снегопад под Рождество. Не помню, в каком году, но мне было семь… может, восемь лет. Или девять? А, не важно. В городе объявили «снежный день»: школу отменили, родители не поехали на работу, и мы вчетвером дурачились на соседнем бейсбольном поле — там горка была неподалёку. А к вечеру пропало электричество, и мы зажгли настоящие свечи на Рождественской ёлке. Перед этим долго рылись на чердаке — искали бабушкины подсвечники для ёлки, и вместе с ними нашли много интересного. Например, старинные игральные карты. У них были грязные и потрёпанные края, но лица дам, королей и валетов очаровывали и наводили ужас одновременно. Затем мы играли в покер на Рождественское печенье. Вначале мне везло, а потом нет, и мама сказала, что играть в карты под Рождество не самая достойная затея, и все вернули мне моё печенье, и мы стали читать книгу вслух — про Муми Троллей. С тех пор снег и метель за окном рождают в моей голове образы упитанных белых существ с ушками, ощущение тепла, уюта, покоя и… безмятежной любви. Кажется, жизнь никогда не закончится, и ничего плохого в ней никогда не произойдёт, потому что в принципе не может произойти — мир так устроен. В нём только добро, свет и бесконечная жизнь. Какое твоё?

Он не сразу слышит мой вопрос — несколько мгновений живёт в нарисованных воспоминаниями кадрах, и, судя по блеску в его глазах, они ему очень нравятся. Потом Лео вздыхает. Долго и глубоко. Снимает очки, трёт глаза — взвешивает: говорить или нет.

— Это была ночь. Зимняя. Но без снега. Ближе к десяти вечера у жены отошли воды, она испугалась, запаниковала, а я вместе с ней, но виду старался не подавать… прятал свою трусость, повторял, что всё будет хорошо — иначе просто не может быть. Мы не стали вызывать машину скорой помощи, поехали сами. Помню, как прилипали мои ладони к рулю, как глухо ныло в груди, как спидометр показывал скорость больше ста, и как я тормозил, говоря себе: «Ты мужик — ты справишься». Смешно и глупо, потому что в этом самом важном в жизни деле наша роль ничтожна — один акт. Только один. А девять месяцев, меняющих тело, мучающих тошнотой достались ей. И боль тоже. Ей было очень больно, и она кричала. Я просил их ей помочь, и они вводили ей свои препараты, но она кричала ещё сильнее. Это было… невыносимо: видеть её, слышать её, и не иметь никакой возможности хоть чем-нибудь помочь. Помню, как повторял про себя, что не хочу больше детей — не такой ценой. А потом, после бесконечных часов её мук, когда она так обессилела, что практически теряла сознание, а я остатки рассудка, вошёл врач, и в считанные минуты родилась наша дочь. Я подставил руки, чтобы забрать её у них, но мне ответили: «вначале мать» и положили ей на грудь. Она больше не кричала, — он поджимает губы, пряча переполняющие его «немужские» эмоции, — она улыбалась.

Лео замолкает на полминуты и, переведя дух, продолжает:

— Потом почти сразу дочь завернули в одеяльце и отдали мне. И это и есть оно — самое большое, что случилось со мной в жизни, самое любимое. Конечно, я знал, что младенцы рождаются маленькими, но не представлял, насколько — она помещалась целиком в двух моих ладонях!

Глаза Лео блестят… от возбуждения или… счастья, оставшегося в воспоминаниях?

— Это невероятно… маленький и такой лёгкий и одновременно важный человек в твоих руках — часть тебя и её — твоей женщины. И в тебе просыпается сила… новая, незнакомая. Кажется, ты способен весь мир раскрошить, если кто-нибудь их обидит. Это был момент, когда я больше всего ощущал себя нужным. Важным. Имеющим смысл.

Мимо нас с оханьем и небольшим стоном пробирается мать Гаданфара, держась за свой живот… Бог мой, да она в положении! Мои глаза лезут на лоб, а Лео как-то нахмуренно на меня смотрит.

— Что? — вспыхиваю. — Я ни в чём не виновата!

— А тебя ни в чём и не обвиняли.

Минут через двадцать к нам подбегает запыхавшаяся Клэр:

— Можно Вас? — обращается к Лео.

Я сразу поднимаюсь — задница уже онемела сидеть.

— Лея, останься и пристегнись — впереди турбулентность.

— А он?

— Он скоро вернётся. Пристегнись! — впервые за этот перелёт я вижу её такой строгой.

— Ладно, — с обидой поджимаю губы.

Зачем это ей мой Лео? Да ещё в подсобке? Он там уже с ней был… минут пятнадцать. Что опять?

Глава двадцатая. И такое может случиться

Madonna — Batuka

@WTF_LEO: Какие ты любишь цветы?

@WTF_LEO: Какую музыку слушаешь?

@WTF_LEO: Что ты ненавидишь больше всего на свете?

@WTF_LEO: Что формирует личность человека: гены или воспитание? Может быть, способная переселяться душа?

@WTF_LEO: Ты веришь в Бога? В Апокалипсис? Какая у тебя религия?

Вот же чёрт. Когда он успел накидать мне столько вопросов? Больше часа прошло с последнего. Хм.

@Betelgeuse: Цветы — белые лилии, музыку — только ту, которая умеет перебирать мои душевные клавиши, причём так, чтобы мне было приятно. Я ненавижу наркотики. Личность человека формирует… всё перечисленное. Не уверена насчёт души, которая умеет переселяться. Эта теория как-то не вяжется с моим опытом. В Бога скорее верю, чем нет, в Апокалипсис — не знаю.

Жду — не отвечает. Дописываю:

@Betelgeuse: Что ненавидишь ты?

Ответа нет ни через десять минут, ни через двадцать, ни через час.

Я осилила дневник, разбередила душу, запила горечь обид яблочным соком. А Лео всё нет. Ни в реальности, ни в виртуальности.

И у меня начинается чесотка: где он? Вначале я вылезаю из кресла, чтобы размяться. Потом жду очередь в туалет, проверяю стрелки, поправляю юбку.

Выхожу — Лео как не было, так и нет. Мне всё это не нравится. Чем можно заниматься так долго в святая святых стюардесс? Анекдоты он там им травит что ли? Или… или?

Короче, я решаю… да ничего я не решаю. Мои ноги несут меня сами. Протискиваюсь за шторки, которыми самолётные нимфы отгородились от пассажиров — никого. Вижу дверь в кабину пилота — посторонним вход воспрещён, а я не посторонний — я пассажир. Дёргаю — заперто. Изучаю тамбур внимательнее и нахожу ещё двери. Толкаю одну — уютная каморка, в ней две кушетки и маленький столик, внутри никого. Толкаю другую…

И мои глаза едва не выворачиваются наизнанку: Лео стоит на коленях между голых женских ног. Его рукава закатаны до локтей, рубашка выправлена из штанов, волосы взъерошены, как если бы он без конца пропускал их между пальцев. Куда дели собранного безупречного Лео?

Женщина перед ним полулежит-полусидит на двух сдвинутых вместе кушетках и надрывно воет.

— Успокойся! Ты навредишь ребёнку! Ты же уже рожала, должна это знать! Пожалуйста, расслабься! — уговаривает нависающая над этой сценой Клэр.

— Сколько? — спрашивает Лео.

— Две минуты.

Он кивает и упирается руками в край кушетки, опустив голову.

— Что две минуты? Что тут вообще происходит? — вопрошаю.

Все дружно поворачивают головы в мою сторону.

— Лея! Сейчас же закрой дверь и займи своё место в самолёте! — возмущённо приказывает мне Клэр.

Подбегает ко мне и начинает выталкивать, но не тут-то было — я своих позиций так легко не сдаю.

— А что он тут делает?! — восклицаю с не меньшим возмущением.

— По-мо-га-ет! Принимает роды, не видишь?

— Серьёзно? Акушер-гинеколог — о таком слыхала. Акушер-программист — нет. Акушер-математик — тоже нет. Акушер-инвестор…

Роженица начинает выть громче, Клэр выкрикивает:

— Лея замолчи!

И добавляет мне на ухо:

— Мы ей сказали, что он врач. Ситуация безвыходная! Моник хлопнулась в обморок, Стюарт слишком молод, остальные все заняты в салоне. Он единственный, кто может помочь!

— Я тоже могу помочь! — спешу её заверить.

— Это чем же? — напирает грудью Клэр, выталкивая к двери.

— По выходным я волонтёрствую в хосписе! — почти выкрикиваю. — У меня больше опыта, чем у вас двоих вместе взятых!

После слова «хоспис» из роженицы вырывается даже не крик, а истошный вопль. Такой едкий и токсичный звук, от которого всем присутствующим и даже мне становится не по себе.

— Лея! Прошу тебя: выйди! — уже истерически толкает меня Клэр.

— А чего это она так странно орёт у вас? — спрашиваю.

— Боится, — отзывается, наконец, «врач». — Клэр, ты мне нужна — следи за схватками. Пусть Лея останется.

Бывшая одноклассница слушается его так, словно он командир этого самолёта. Я подхожу ближе.

У роженицы на лбу испарина, к нему прилипли волосы, а золотые подвески её замысловатых серёжек к мокрой довольно пухлой шее. И я не сразу её узнаю, потому что на ней нет платка — это же мама Гаданфара! Она прижимает ладони к согнутым коленям и время от времени протяжно воет.

— Может, вам помочь… я не знаю, воды тёплой добыть? Одеяло? Что бывает нужно в таких случаях?

— У нас всё есть, и даже инструменты — Клэр кивает на раскрытый чемоданчик с зажимами. — Надень перчатки, там есть.

— Обалдеть! А вы подготовлены! — не могу сдержать удивления.

— Такие ситуации случаются на борту, стюардессы проходят инструктаж. Но в моей практике подобное впервые, — теперь Клэр говорит со мной вполне спокойно, хотя мама Гаданфара продолжает довольно жутко выть. Только теперь я замечаю, что она ещё и трясётся. Меня тоже начинает потряхивать.

— Лея, — Лео заглядывает мне в глаза. — Поговори с ней.

Я не сразу понимаю, чего он хочет.

— Она боится рожать в самолёте, а роды стремительные. Это либо произойдёт здесь, либо… произойдёт здесь. У неё истерика, Лея, — его взгляд так пронзителен, что до меня доходит.

— Хорошо, — говорю.

Сажусь рядом:

— Как тебя зовут? — громко спрашиваю у женщины.

Никакой реакции.

— Как твоё имя? — делаю это ещё громче.

Но вместо ответа получаю вопль. Смотрю на Лео, пожимаю плечами, мол, «я попыталась». Он кивает в ответ «хорошо». Но судя по тому, как его же зубы прикусывают его губы, ничего хорошего.

— Ты правда помогаешь в хосписе? — вдруг спрашивает меня.

— А что тебя удивляет?

— Единицы способны на такой шаг.

— Хоспис, Лео, это не только обитель боли (кстати, сейчас умирающие её практически не испытывают), но и кладезь историй. Люди перед смертью очень искренни и очень откровенны. Им не просто хочется поделиться, им важно оставить свой след в чьей-то памяти.

Он смотрит на меня странно внимательным взглядом, будто открывает заново. Снова присматривается.

— А вот ты знал, например, что в основе современного хосписного движения лежит великая история любви?

— Нет.

Наша роженица снова начинает выть, но на этот раз потише — похоже, в пол уха, но слушает — тоже интересно.

— И я никогда не слышала, — отзывается Клэр. — Расскажи!

— В общем, в начале прошлого века жила была себе девушка по имени Сисели Сондерс. Была она родом из семьи преуспевающего торговца недвижимостью, и хотя отец ультимативно желал дочери Оксфордского образования в области экономической науки, Сисели правдами и неправдами всё-таки выучилась на социального медработника, а позднее получила диплом врача. Влюбилась она впервые аж в тридцать лет в своего пациента, звали его Дэвид Тасма. У Дэвида был неоперабельный рак лёгких. Сисели не только ухаживала за ним, но и всячески старалась сделать его последние месяцы жизни наполненными смыслом. Они много беседовали о том, как можно этого добиться — так родилась философия современного хосписа — «Хоспис — не дом смерти. Это достойная жизнь до конца». Они даже составили проект и схему первого в мире современного хосписа, а Дэвид завещал свои 500 фунтов на его строительство. Он не очень верил в то, что Сисели когда-нибудь воплотит все эти планы в реальность и называл её фантазёркой. Также он в шутку попросил: «Сделаешь там окно. Чтобы я мог видеть, всё ли у тебя получается так, как мы задумали». И она всё сделала: годы спустя построила хоспис с окном «для Дэвида». А ещё совершила переворот в хосписной философии, связанный с дозированием морфия: не по требованию, а по часам. Именно благодаря ей боль была практически уничтожена. И это она придумала главный принцип хосписа: «Забота об умирающем невозможна без любви…»

И тут мой рассказ прерывает звонкий вопль.

— Минута тридцать, — докладывает Клэр.

— Уже скоро, — Лео поднимается, доходит до двери и сразу возвращается обратно. Когда опускается на колени, я замечаю, что на левом ему тяжело стоять, и он упирает его в скрученный валиком плед. — Я переживаю, что она зажмёт его, — говорит мне шёпотом.

— Что значит, зажмёт?

— Ей нужно будет тужиться в конце. Эта истерика может ей помешать, и если головка ребёнка останется в родовых путях слишком надолго, он задохнётся. Мы пытались её успокоить, вроде получалось, но чем ближе к родам, тем сильнее паника.

Я замечаю, что у Клэр немного трясутся руки. Руки — это важная часть тела. Руками мы познаём мир, ощупываем его углы. Руками ещё можно говорить, например, даже если не знаешь языка жестов. Я беру ладонь нашей страдалицы в свою и пытаюсь как можно ласковее погладить, но она тут же вырывает её обратно. Конечно! Я же в перчатках! Сдираю их и отшвыриваю в дальний угол кушетки.

— Ты что делаешь? — возмущается Клэр.

— А какой в этом презервативе может быть контакт? Никакого. В конце концов, не я же роды принимать буду, а доктор вон…

Лео умудряется даже улыбнуться в этих крайне стрессовых обстоятельствах — ну хоть кому-то от меня польза.

Снова пытаюсь взять роженицу за руку, но ей не до меня — вцепившись пальцами в собственные колени, она уже буквально орёт и трясётся ещё сильнее.

— Минута! — восклицает Клэр.

— Началось, — шумно выдыхает Лео. — У тебя всё отлично, Париса! Всё хорошо, всё идёт как надо. Не паникуй, иначе навредишь ребёнку. Ты же хочешь здорового сына, верно? — приговаривает. — Сейчас будет потуга, лови её, и на выдохе выталкивай ребёнка, слышишь меня?

— Нет, — мотает головой. — Он неправильно лежит! Доктор сказал, он неправильно лежит!

— Когда это было? — теперь и в глазах Лео тревога, он нахмурен сильнее, чем раньше.

— Неделю назааад…

— Толкай его сейчас, Париса! Давай! — кричит ей Клэр.

— Нет! Он неправильно лежит! Он сам не выйдет!

— Париса, ребёнок повернулся. Он лежит правильно — головкой вперёд. Выталкивай его!

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю его.

— Лея! Не мешай ему! — кричит теперь на меня уже Клэр.

Лео протягивает руку к промежности Парисы.

— Что ты делаешь? — восклицаю.

— То, что должен, и что могу — придерживаю её, чтобы не было разрывов, — спокойно разъясняет.

— Каких ещё разрывов? — спрашиваю в шоке. — Она может порваться?

— Может, — тихонько отвечает и кивает головой. — А шить, как ты понимаешь, тут будет некому.

Я боюсь даже смотреть туда, где он что-то придерживает. Через короткое время Париса снова вопит, и ей снова приказывают тужиться, и она вроде как пытается, но без толку.

Лео нервно вытирает предплечьем свободной руки пот со лба:

— Париса, соберись! Головка идёт, говорю тебе, я вижу её! На следующей толкай, иначе задушишь его!

Когда время приходит, Париса опять не тужится.

— Париса! — орёт на неё Лео.

— Париса! — орёт на неё Клэр.

Но у Парисы в глазах безумие.

— А что если подтолкнуть его со стороны живота? — предлагаю им.

— Ни в коем случае! — резко одёргивает меня Клэр. — Можно травмировать обоих. Нас учили руки никуда не совать, только придерживать и ловить!

— Но у нас сейчас нет большого выбора, — чуть слышно возражает ей Лео. — Потихоньку, осторожно можно ей помочь.

На следующей потуге они снова хором орут ей «тужься», и она снова не слушает. Лео кладёт ладонь свободной руки поверх живота прямо под её грудью и, растопырив пальцы, аккуратно пытается подтолкнуть.

— Ну как? Проходит? — с надеждой в голосе спрашивает Клэр.

Он отрицательно мотает головой и кусает губы.

Я теряю терпение. Я теряю терпение, потому что эта дама меня бесит своими тупыми страхами. Хватаю её за плечи и начинаю трясти:

— Соберись, дура ты такая! Ребёнок застрял! В глаза смотри! В глаза мои смотри!

От нечеловеческого тона и громкости моего голоса мне жутковато самой, но странное дело — эта ненормальная смотрит, наконец, в мои глаза. И главное, слушает.

— Ты… делаешь… это… в третий раз. Твоё тело всё помнит и знает, ты просто ему помоги. Ты переспелое авокадо. Очень сильно переспелое. И тебе нужно вытолкнуть из себя косточку. Толкай! Толкай! Толкай!

Её тело сгибается сильнее, она зажмуривает глаза и, скорчив такую страшную рожу, которая и Спилбергу не приснится, больше не орёт.

— Молодец! — тут же восклицает Лео. — Толкай его, толкай! Вот так. Есть! Головка родилась и провернулась, Париса! На следующей будут плечики!

Буквально через полминуты Парису снова скрючивает, и через мгновение Лео держит в руках нечто… синего цвета, в слизи и с верёвочкой. И я узнаю младенца.

— О Боже! Спасибо тебе! — Клэр рыдает, заворачивая его в полотенце вместе с руками Лео.

— Лея! — тут же кричит. — Помоги мне!

— Чем?

— Бери вот эту штучку и откачай из ротика и носика слизь, — инструктирует.

— Давай-ка лучше сама, а я подержу его, — предлагаю ей.

— Оставьте его в покое и положите на живот матери! — командует «доктор».

И тут ребёнок громко и пронзительно вскрикивает. От этого крика, мне кажется, у всей команды акушеров обрушивается гора с плеч. Ребёнок кричит ещё и ещё, пока Клэр укладывает его Парисе на грудь.

Лео, тем временем, продолжает торчать у Парисы между ног.

— Что он там делает? — спрашиваю Клэр шёпотом.

— Ждёт, пока родится послед. Его вместе с ребёнком мы отдадим бригаде медиков в аэропорту — так гласит инструкция.

— Господи… как всё сложно.

— Не сложно, а отлично! — довольно сообщает Лео. — Кровотечения нет. Плацента целая. У тебя всё хорошо, Париса. Ты справилась!

И через мгновение с глубоким выдохом поднимается:

— И мы тоже…

А я думаю: кровотечения у пациентки нет, но рубашка доктора в крови. Не сильно, но в таком виде в салон… ему не стоит.

Лео словно читает мои мысли. Снимает перчатки и направляется к умывальнику в туалет — у стюардесс тут, оказывается, есть собственный.

— Лея, — зовёт меня. — Ты не могла бы принести мой свитер? Он в сумке… в багажном отсеке.

— Я знаю, принесу, — обещаю ему.

Глава двадцать пятая. Connection

Velvet Moon — Catch the Wave

Пока бегу по поручению, думаю, ну что же ему теперь в свитере вариться? Пора возвращать предусмотрительному парню его футболку. Но в туалете занято, и я не теряюсь — решаю переодеться в своём кресле.

И пока раздеваюсь, смотрю по сторонам, чтобы не было любопытных: вокруг всё как обычно — Кэрол в трансе, Пайпер жуёт.

— Ты не видела стюардессу? — спрашивает меня. — Что за бездельницы? Где они вечно пропадают?

— Занимаются сексом, — говорю ей. — С этим парнем, — киваю на кресло у окна, — который любит математику — он принимает всех. Алгоритмически-феерическое соитие — уникальный опыт. ТАКОЕ! Случается только раз в жизни. Я сейчас иду на второй заход, надо переодеться.

Натянув свою футболку, встречаюсь взглядом с Пайпер и осознаю, что эта дама шуток вообще не понимает.

— Очередь большая, — предупреждаю. — Тебе занять?

Пайпер принимается исступлённо кашлять — поперхнулась, наверное. Не хочу быть виновницей её преждевременной смерти — подскакиваю и луплю её между лопаток:

— Ну же, ну! Ты что?

Кэрол, естественно, просыпается:

— Ты, деточка, беги-беги, я тут позабочусь! Занимай очередь на троих! — хохочет.

Ну вот! Приятно же иметь дело с нескучными людьми, так ведь?

Но я думаю, а вдруг он побрезгует нестиранной футболкой после меня? Ну кто я ему? Всякое же может быть… и люди бывают очень разными.

Достаю его сумку из багажника, Пайпер таращит на меня глаза.

— Что? Он сам попросил! Сказал тут ещё должно быть с десяток презервативов.

Пайпер нервно отворачивается, а я раскрываю сумку. Его свитер лежит прямо сверху — мягкая шерсть тончайшей вязки — кашемир, кажется. Он такой приятный, что я даже прижимаюсь к нему щекой. И пахнет вкусно. Вдруг замечаю портмоне. Я знаю, что не имею права это делать, но соблазн превосходит все мыслимые и немыслимые усилия сдержаться. Внутри сразу вижу то, что хотела увидеть. На фото темноволосая женщина с ребёнком на руках. Девочка совсем кроха ещё, натягивает на лицо шапочку с огромным розовым цветком, спрятав под ней глаза и носик. Фото сделано в спальне — на заднем плане спинка большой кровати. Супружеской.

— Слушай, — показываю Лео не только свитер, но и его же футболку, — не знаю, насколько это уместно…

— Самое время! — почти выдёргивает её из моих рук.

Лео торопливо расстёгивает рубашку, снимает её и запихивает в мусорный контейнер. Его тело красиво, хоть и в шрамах. Нет, не так: его тело прекрасно. Никого более совершенного я ещё не видела. Эти шрамы, их сразу же начинаешь ненавидеть и мечтать о магии. О таком волшебном средстве в твоей ладони, рассыпающем звёздную пыль, которое одним штрихом вылечило бы их, стёрло, вернуло его духовно и физически в точку «до» всех тех ужасов, которые с ним произошли.

Опомниться удаётся, только когда он вздрагивает от прикосновения и замирает в позе «сейчас буду надевать футболку».

— Прости, — говорю, прикусив от злости на себя губу. — Захотелось потрогать.

— Трогай, я не против. Никогда раньше не видела шрамов?

— Лео, я видела такое, что тебе и не приснится… но не на таком красивом теле. Это, — тычу пальцем в самую длинную и широкую полосу на его талии, — неправильно! Несправедливо! Нечестно! Горько и больно!

— Это давно в прошлом! — восклицает с улыбкой, собрав свои красивые брови «домиком». — Уже почти отболело и забылось.

— Да уж, и в память о той боли твоя сумка, которая всегда с тобой, набита обезболивающими и бандажами.

Лео не комментирует мои наблюдения, завершает процесс переодевания, натянув на себя мою-свою футболку:

— Спасибо, что присмотрела за ней, — улыбается. — Теперь она пахнет не средством для стирки, а женщиной. Очень красивой и очень молодой! — подмигивает, и в ту же секунду я забываю о его шрамах.

Лео умывается, Клэр занимается уборкой, Париса прикладывает новорожденного к груди.

— Как назовёшь? — спрашиваю.

— Не знаю. Муж никак не может выбрать.

— Я ему помогу. Нам однозначно нужно что-нибудь связанное с полётами и небесами… — хмурюсь, раздумывая.

Затем лезу в сеть в поисках идей.

— Вот! Нашла: Орайон — «свет небес» с древнегреческого. Но знаешь, мне нравится Матиас. Я бы точно назвала его Матиас.

— Что означает Матиас?

— Подарок Бога.

— Матиас — красивое имя. Так зовут моего мужа! — широко улыбаясь, одобряет Клэр.

— Пусть будет подарок Бога! — сияет мама Гаданфара и Матиаса.

— А твой муж? Он не будет против греческого имени? — спрашиваю. Ну, у них же строго там всё — полное повиновение супругу и всё такое.

— Я скажу ему, что ребёнка нарёк командир самолёта!

— Идёт, — подмигиваю ей.

— Слушай, — вдруг обращается ко мне новоявленная мама. — Как тебя зовут?

— Лея. Руку не протягиваю — держи ребёнка крепко.

— Меня зовут Париса.

— Я уже в курсе, — напоминаю.

— Париса — иранское имя. Моя мать родила меня на корабле, капитаном которого был иранец. Он и назвал меня.

— О! Так у вас это семейное! — восклицаю.

— Погоди, дослушай! — она всё-таки отнимает одну руку от ребёнка и кладёт её на моё предплечье. — Моя мама всю жизнь помнила того капитана, он был очень хорошим мужчиной. И очень красивым. Он дал ей кое-что на удачу, — тут она тянется к своей шее, долго копается в слоях одежды и в итоге стягивает с себя цепочку с довольно массивной круглой подвеской. Протягивает мне, — вот возьми.

Я рассматриваю вещицу, то ли медальон, то ли монету. Золото, потемневшее от времени. Приглядываюсь внимательнее и вижу завораживающее изображение звезды.

— Мы называем её Байт Аль Джаузза… — тихо отзывается Париса, плавно, с подчёркнутой женственностью покачивая головой.

— Байт Аль Джаузза… — пробую на языке и необъяснимо радуюсь, причём так, что даже покрываюсь мурашками.

— Тот капитан сказал моей матери: «Это для твоей дочери. Пусть, когда придёт время, она выйдет замуж по любви». И знаешь, что? В день, когда мне исполнилось пятнадцать, моя мать подарила мне его. В тот же год я встретила моего льва — Гаданфара, и на следующий год вышла за него. По любви. От этой любви у нас родилось трое детей — все сыновья. И я хочу отдать Байт Аль Джаузза тебе.

Лео замер и неотрывно на нас смотрит.

— Спасибо, конечно, — благодарю. — Но такую ценную семейную вещь отдавать мне — случайному попутчику…, наверное, не стоит.

— Не случайному. Ты спасла жизнь моему сыну. Аллах послал тебя в самый правильный час. И тебе Байт Аль Джаузза нужнее, я знаю. Выйдешь в этом году замуж. По любви.

Я зажимаю монету со звездой в руке и понимаю, что она действительно моя — словно давно меня искала, и вот, нашла.

— Она принесла счастье многим женщинам, — очень мягко заверяет меня Париса, забавно покачивая головой. — Сделает счастливой и тебя. Он будет крепко тебя любить, больше жизни. А от такой любви всегда рождаются здоровые дети.

В этот момент Лео закрывает глаза и тут же прячет лицо рукой. Что с ним?

— Лео? Тебе плохо?

— Идите уже, вам двоим нужен отдых! — вскидывается Клэр. — Дальше мы сами.

— Два часа не вставать! — строго напоминает Лео обеим.

— Да босс, мы поняли! Не тревожься! — заверяет его Клэр, с улыбкой выпихивая нас обоих за дверь.

И пока мы идём по маршруту, Лео таинственным тоном произносит:

— Байт Аль Джаузза…

— Красиво, — говорю.

— Ничего не напоминает?

— Нет.

— Это Бетельгейзе на арабском, Лея. Теперь она всегда с тобой.

Бетельгейзе, значит?

Глава двадцать вторая. Пекло

Cody Francis — Rare Love

@WTF_LEO: Месячные.

Вначале я долго не могу понять. Затем вспоминаю: ах да, я же спрашивала, что он ненавидит больше всего. Откладываю телефон в сторону и кошусь на Лео. Вряд ли то, во что он уделал свою дорогущую рубашку, считается месячными, но нелюбовь его мне вполне понятна.

Лео пристёгивается в кресле, и я замечаю, что у него дрожат руки.

— Лео?

— Да?

— Ты в порядке?

— В полном.

— У тебя руки трясутся.

— А, фигня, — отмахивается.

— Давай закажем вина? — предлагаю универсальное средство.

Лео зовёт проходящую мимо Моник:

— Девушка, можно нам вина?

— Да, конечно, — улыбается та. — Два бокала?

— Два, но не бокала. Будьте добры две бутылки белого вина из меню для бизнес-класса, — многозначительно ей улыбается, одновременно укладываясь полулёжа, насколько это возможно, в своём кресле, раскинув руки и запрокинув голову на его спинку. Смотрит в иллюминатор. — Это так странно… бесконечный день. Когда ни глянешь, видишь одну и ту же картину: солнце там же, света столько же. Будто время остановилось, — задумчиво произносит.

— Если бы тебе предложили полететь в опасную экспедицию на солнце, как в фильме «Пекло», ты согласился бы?

— А ты?

— Абсолютно точно да, — не раздумывая, отвечаю.

— Никакой ты, к чёрту, не бухгалтер!

— А кто?

— Да кто угодно, но только не это!

— В детстве я хорошо рисовала и мечтала учиться в художественной школе.

— Твоя мечта сбылась?

— Папа считал, что все художники нищеброды, а бухгалтер в любые времена накормлен.

— Сытно?

— Не жалуюсь. Ты не ответил по поводу путешествия к поверхности солнца.

— Расскажи, о чём фильм. Насколько опасно это путешествие?

— Если коротко, то Солнце вот-вот погаснет. Последняя надежда людей — корабль, напичканный водородными бомбами. Лететь придётся годы, но это путешествие в один конец.

— Моё решение зависело бы от одного исходного условия.

— Какого?

— Наличия семьи.

— Ты хочешь сказать, будь у тебя дети, ты никогда бы не решился на уникальный опыт, упустив один шанс на семь миллиардов?

— Ну, с математической точки зрения, сколько человек было в команде звездолета?

— Хорошо, один шанс на миллиард?

— Да, профукал бы. И не только при условии наличия детей, жены тоже. И даже не жены, а просто близкого человека. Мы в ответе за тех, кого приручили, разве не помнишь?

Мои глаза округляются:

— Обалдеть… Ты не полетел бы спасать мир?! У каждого человека имеется ворох близких, начиная с родителей и заканчивая…

— Родители — это не та степень близости, о которой я говорю.

— То есть, матерью можно пожертвовать?

— Я не несу за неё ответственность — это обязанности моего отца. У каждого человека своя роль и свои обязанности. Моя зона ответственности — это только моя семья, и не важно, сколько в ней человек. Если бы мне предложили полёт к поверхности Солнца, это был бы единственный случай, когда я пожалел бы, что не одиночка.

Моник приносит бутылку в белом чехле и два бокала — прямо как в ресторане.

— А где вторая? — озадаченно вопрошает Лео.

— В холодильнике. Я принесу позже, чтобы не согревалась.

— Нет-нет-нет, — качает головой Лео, вынимая из её рук бутылку и штопор. — Несите прямо сейчас, мы не будем прерываться. Верно, Лея?

— Угу, — киваю. — Иногда сделанная не вовремя пауза может испортить всё дело…

— Главное, чтобы она не была слишком длительной! — подмигивает Лео, угадав мой намёк.

— Почему из всех десятков людей на борту этого самолёта Клэр призвала на помощь именно тебя? — спрашиваю его, пока он разливает вино в бокалы.

— Мы спорили, когда мимо проплывала эта беременная дама, ну и я пошутил, что могу и роды принять, если жизнь заставит. Кто ж знал, что она и в самом деле надумает рожать? Чин-чин?

— Чин-чин… Пошутил?! Серьёзно? Уууум, вкусное вино!

— Мне тоже понравилось…

Ещё бы! Вино улётное, Лео даже прикрывает глаза, когда пьёт. И руки сразу перестали трястись.

— Так ты взял на себя ответственность за двоих людей, потому что не вовремя ляпнул шутку?

— Ну… Я не совсем белый лист в этом вопросе.

А ведь и правда — там, в том тамбуре для стюардесс, он не выглядел беспомощным. Лео видит на моём лице всю турбулентность моего сознания, и спешит вывести в безопасную зону:

— Было время, был повод, я прошёл подготовку по экстренному родовспоможению.

Мыслей нет, логика бьётся в конвульсиях, голову распирает нечто среднее между восторгом и недоверием:

— Даже такому нынче учат?

— Всему учат, если есть спрос и платёжеспособные студенты.

— А что на эти курсы привело тебя?

— Известие о беременности жены. Я предпочитаю держать такие вещи под контролем.

Он набирает в грудь воздуха, отворачивает лицо и проводит по нему всей ладонью, словно снимая усталость не только последних часов, но и лет:

— Когда жена была беременна, я пытался предусмотреть всё… Думал, наивно был уверен, что это возможно.

Пару мгновений, только несколько микроскопических единиц земного времени я вижу его спину, но эта глыба-человек быстро берёт себя в руки.

— Ты принял у своей жены роды?

— Нет, она благополучно добралась до больницы, но моя подготовка понадобилась другой женщине. Теперь уже двум! — улыбается.

— Так, ну вторую твою пациентку я видела, а где же ты нарвался на первую?

— В собственном офисе. Случай действительно представился несколько лет спустя — стремительные преждевременные роды. Пока машина скорой помощи добралась по пробкам в наш офис, мы уже справились сами.

— Расскажи в подробностях! Как это было в первый раз? Ты боялся?

— Скорее, пребывал в непроходящем шоке. Женщина… не знаю… точное наименование её должности, она убирала в офисе поздно по вечерам, поэтому я никогда её не видел раньше.

Он поднимает голову, смотрит в потолок, и с лицом, не выражающим ни единой эмоции, перечисляет события другой ночи:

— Человек-невидимка. Приходишь утром в офис — пятен от кофе на столе больше нет, нет бумаг, которые швырял мимо корзины, никогда не задумываясь, кто их соберёт и докинет куда нужно, нет крошек на клавиатуре, нет десятка картонных и пластиковых стаканов, нет пыли, нет грязи, нет человека. Она работала нелегально, как выяснилось. Менеджер устроил, пожалел. Девчонка ещё совсем, приехала по студенческой визе, парень её, так называемый отец — крайняя степень инфантилизма — недоумку недоставало характера и мозгов за себя нести ответственность, что говорить о беременной подружке. В общем, она таскала вёдра, тележку уборщика, двигала столы и шкафы на сносях. В тот вечер… короче, в тот вечер мне было возвращаться некуда и не к кому, поэтому в одиннадцать вечера я всё ещё подпирал пятками свой офисный стол. Услышал крик — у неё уже были потуги. Пришлось вспоминать быстро и чётко всё, что знал, пока охрана вызывала скорую. Родила она, Слава Богу, сама и без серьёзных осложнений, только крови было много — разорвал её ребёнок — худющая, кожа да кости и глаза по блюдцу… быстротечные роды.

Умолкает так надолго, словно с концами.

— Невероятно… — наконец, выдыхаю.

— Сам в шоке.

— Знаешь, у тебя поразительно интересная, насыщенная жизнь.

— Я так понял, твоя собственная не менее интересна.

— А дальше что?

— Дальше другая история. Она уже к теме не относится.

— Ты помог ей не только с родами, так ведь?

Молчит, смотрит в иллюминатор.

— Лео?

— Да.

— Что с ней случилось дальше?

— Вернулась в Корею.

— У тебя… были к ней чувства?

Он резко разворачивается и с едва приглушённым раздражением отрезает:

— У меня были чувства только к одной женщине — моей жене.

Я снова вижу затылок, но это лучше, чем гримаса, которая была до этого.

— Извини, — так же резко возвращаю раздражение. — Это было всего лишь участие с моей стороны. Или, по крайней мере, его попытка.

Он молчит. Только вижу, как сглатывает тяжело и болезненно. А я не могу оторвать глаз от его силуэта. Кажется, каждая клетка этого выдающегося тела, даже самые красивые, влекущие его части пропитаны очень большой, неиссякаемой болью. Он комкает её и комкает, запихивает обратно, а она то и дело норовит выскользнуть, и нет-нет да вырывается наружу. И он бунтует в такие моменты, злится.

— На кого ты злишься? — спрашиваю.

Не отвечает.

Autumn Dawn — Volcan Peaks

Небо бесконечно, солнце тоже. Его свет так ярок, что слепит не только глаза, но и дельные мысли. Не верится, что эта звезда способна когда-нибудь погаснуть. И в проекции этого неизбежного события, даже самые страшные потрясения наших маленьких жизней кажутся ничтожными. Все наши боли, страхи, ожидания — бессмысленны. Мы маленькие люди большой Земли, крохотные частицы необъятной Вселенной, невесомые кванты Высшего разума.

— Самый прекрасный звук?

— Плач только что появившегося на свет ребёнка. Твоего. Его смех, её смех, первое слово, песня, её голос, музыка.

Вот так, когда он смотрит сквозь стекло иллюминатора, сквозь атмосферу, Космос, вглубь себя, можно дотронуться до него. И я дотрагиваюсь, чувствую его, понимаю, что кроме боли там, глубоко внутри, есть свет, радость, счастье… любовь.

— Какого цвета у неё волосы?

— Чёрные.

— Глаза?

— Карие.

— Её любимый цвет?

— Белый.

— Твой?

— Красный.

— Белый и красный — цвета легенд. Одно из самых красивых сочетаний. Ты знал, например, что Бог создал красный третьим, чтобы поместить его между чёрным и белым. Красный разделяет добро и зло. Хранит белый от чёрного.

Я переключаю монитор в режим статистики. До окончания полёта ещё два часа. Фильмы все как на подбор — либо немыслимая тягомотина, либо сказки для взрослых. Никакого шанса занять мои неприкаянные мозги, а мне уже очень надо.

— Твой самый прекрасный звук? — слышу негромкий вопрос.

Я беру паузу на размышление.

— Я не знаю, как звучит плач только что родившегося ребёнка — моего. И никогда не узнаю. По крайней мере, не в этой жизни. А музыку я люблю. Есть одна песня… я слушала её миллиард раз на протяжении двух лет и ещё разок как раз сегодня утром, когда проворонила такси. Так вот, если я даю ей «отдохнуть» хотя бы недельку, когда включаю снова, всегда рыдаю сердцем в одном и том же месте.

— Интересно, — в его взгляде больше нет бури, в нём его обычное море Спокойствия.

— Не знаю почему. И не собираюсь даже искать объяснение. Но вот, если говорить о звуках, то там их целая… целый… короче много.

— Дай послушать.

Я на раз-два нахожу любимый трек в плеере, протягиваю один наушник ему, второй оставляю себе. Включаю, и мы слушаем. Лео застыл, глядя прямо перед собой, даже не на монитор, а куда-то пониже — в ткань кресла. Он сосредоточен, неподвижен, заинтересован — и мне это нравится. К моменту приближения моей критически-рыдательной точки его глаза уже закрыты, а в самый её разгар он сводит брови и дышит так глубоко, что моя картинка расплывается. Я тоже дышу глубоко, потому что никогда не плачу на людях, даже из-за этой песни.

А потом, в самом конце трека, когда мне, наконец, удаётся окончательно проморгаться, Лео уже вовсю смотрит на меня, и из его глаз льётся изумрудный Sprite. И мне вот точно так же сладко, вкусно, немного колюче и щипает за язык и горло… и не только, как если бы я целый день бегала или гоняла на своём велике на жаре, а потом нарыла бы среди крошек и фантиков в своём кармане доллар и купила бы в забегаловке возле дома бутылку. И плевать на всё, что мама втолковывала о вреде содовой, ведь это чувство — микс долгожданного удовлетворения жажды и баловство рецепторов на языке — высшее наслаждение. Всем кайфам кайф.

— Красиво, — говорит. — Действительно необычно. Красота, рождающая силу. Хочешь, послушать мою песню? — спрашивает, не отрывая глаз.

— Хочу.

Harry Styles — Fine Line

Лео находит в своём телефоне нужный трек, и запихивает в моё ухо наушник:

— Поднимайся, будем танцевать.

И я знаю, в этот момент у меня загораются не только глаза, но и воспламеняется вся поверхность тела. Надо ли говорить, что моё существо оказывается в проходе между рядами в один прыжок?

Лео деликатен — дозирует объятия осторожно — ни единого неуместного жеста. Это не мужчина — фармацевт.

— Ой! Я знаю эту песню! — восклицаю. — Это Гарри Стайлз! Трек из нового альбома!

— Да, — кивает, закрывая глаза. — Fine line[4].

Его расслабленность, ласковые руки и полнейшее отсутствие сексуального подтекста в движениях имеют необычайно умиротворяющее воздействие. Завораживающее. Я тоже закрываю глаза и кладу голову ему на плечо, он в ответ прижимает к себе плотнее. И я понимаю, что это не столько танец, сколько объятия — он обнимает меня. Именно так обнимает, как мне всегда было нужно. Не как случайного попутчика, а как человека близкого. Как Париса обнимает сейчас своего Матиаса.

Мы танцуем, но это не танец, это колыбель. Меня качают на волнах благости, меня приветствуют в новом мире, как человека, который важен и дорог. И мне хочется обнять его всем своим сердцем, и тех, кто со мной, и тех, кто против меня.

Глава двадцать третья. Расскажи!

— Расскажи, — прошу его.

— Что именно?

— Просто расскажи.

— Свет ночника в её комнате. Он был красноватый и, что самое странное, умиротворяющий. Я могу с полной уверенностью сказать, что во взрослой жизни ничто так на меня не действовало, как тот ночник. Иногда я возвращался поздно и никогда не включал свет на лестнице или даже в холле — брёл в темноте, пока его не увижу… и всякий раз это был момент близкий к эйфории. Когда Бусинка была маленькой, жена её приучила засыпать вместе, потом никак не могла отучить… И я всегда знал, что найду их там вместе — в тёплом мягком свете красного фонарика в детской.

— Мы делали ангелов на снегу, но подниматься не торопились, потому что по ночному небу необычно быстро неслись серо-жёлтые облака, и мы смотрели на них, любовались. А ещё помню верхушки громадных кедров — ветер был совсем небольшой, и они лениво так, плавно раскачивались из стороны в сторону, но делали это синхронно. Да, именно эта слаженность и слетающий снег завораживали. Мама сказала: «Запомни этот момент. Сохрани в памяти его красоту и безмятежность, запомни, что тебе всё ещё только шесть лет, но семь уже скоро. Запомни меня молодой, здоровой. Запомни этот день и вечер, когда мы вместе». Потом она взяла меня за руку, и я помню, какой тёплой была её ладонь и пальцы, а мои были холодными. Как всегда. А ещё старинные фонари у нашего дома — укрытые снегом и обвешанные сосульками, они никогда ещё не выглядели такими загадочными, как в тот вечер. Я думаю, она тогда уже знала, что больна.

Лео поднимается, достаёт сумку, вынимает из неё портмоне, открывает его, находит потайной карман и выуживает из него маленький, многократно сложенный, как конверт, кусочек оранжевой бумаги. Даёт мне.

— Что это?

— Посмотри.

Я долго верчу в руках полученную ценность. Именно ценность — всё в конвертике говорит об этом: и крошечный белый голубь из пластика, приклеенный к уголку, за которым скрывается главное — послание, и само это послание: «I love you mom. You are the best».

— Это письмо не для тебя, — замечаю.

— Это письмо тому, кто больше заслуживал, — подняв брови, он улыбается с таким теплом, что я понимаю: улыбка адресована не мне.

— Это грустно, — говорю.

— … но не менее ценно.

— Это твоя дочь? — спрашиваю.

Лео молча кивает, и улыбка мгновенно слетает с его лица. Оно приобретает выражение некоторой болезненности, подавленности.

Я открываю было рот, чтобы задать рвущийся наружу вопрос «Расскажи, как это случилось?», но Лео протягивает руку и аккуратно забирает свою «ценность». То, с какой бережностью он упаковывает «письмо не себе» в крохотный пакетик и прячет в чёрном кожаном кармане своего портмоне, заставляет меня захлопнуть свой рот обратно. Он не будет говорить о дочери, это ясно. И я не хочу знать, как она умерла. Не хочу слышать о чистилище родительской боли и отчаяния, о потере веры и самих себя, о том, почему двое любящих перестали быть ими. И глядя на уже ставший привычным профиль Лео, я прекрасно понимаю, что он никогда не стал бы рассказывать. Я для него — случайный попутчик. Может быть, даже очень подходящий энергетически и духовно, способный обнаружить прочную связь и вызывать физическое влечение, но мой удел «временность». Его «настоящее» спрятано глубоко внутри.

Rhye — Beautiful

— Давай поговорим о литературе? — предлагает мне, доливая вина.

— Давай.

— Что ты обычно читаешь? Твоя любимая книга?

— Муми-тролль.

— Знаю, — кивает. — Муми-папа, Муми-мама и сам Муми-тролль. Остальных не помню.

— Снифф и Снусмумрик ещё, — подсказываю. — Ты тоже читал в детстве про Муми-тролля?

— Тоже. Но не совсем в детстве.

— Неужели ты тот самый отец, который отбрасывает принесенную на дом работу, ленты в соцсетях и вечерние выпуски новостей для того, чтобы почитать ребёнку сказку на ночь?!

— Именно он, — улыбается.

— Невероятно. Кто бы мог подумать? Как непредсказуемы глубины человеческой личности…

— Правда?

— Да. Ты не похож на душевного парня.

— А на кого я похож?

— На Кая с осколком льда в сердце.

— Чёрт… а я надеялся на маленького принца.

— Нет, — качаю головой. — Без вариантов. Ты тот самый парень, рядом с которым трусы примерзают к телу. Прости, я поклялась: месяц только правды.

— Моя мать однажды сказала, что я должен стать чьей-то сбывшейся мечтой. При этом она не уточнила, чьей именно, но я как-то сразу понял, что все её наставления — это то, в чём провалился мой отец. Чин-чин?

— Чин-чин! Боже, это вино божественно! — не могу сдержать восторга.

— Да, я его распробовал с Джоанной — моей несостоявшейся соседкой, — снова подмигивает. — Так вот, моя мать уделяла много внимания деталям, и я могу сказать, что многие её слова и уроки были полезны, но о главном она всегда молчала.

— Что главное?

— Мой отец ей изменял. Хронически. Причём это не было связано с неукротимой природой или чем-то таким ещё обусловленным физиологией, он элементарно не считал себя обязанным хранить верность одной женщине. Именно это вбило клин между ними.

— Ты тоже его не любил?

— Любил, наверное. Номинально — как человека, причастного к моему рождению. Мы никогда не были отцом и сыном в лучшем понимании этого тандема. Я почти его не видел: он делал деньги, проводил время с друзьями, много путешествовал и где-то между поездками жил с другими женщинами. Мать переживала эти его «отъезды» тяжело. Слишком тяжело, чтобы достаточно хорошо скрывать — я ощущал её боль и обиду физически.

— Я бы ушла от него. После первого же раза. Говорят, если человек способен предать однажды, он повторит это снова. И снова. И снова.

— Врут. Подло врут. Я знаю случаи без повторений.

— Я твёрдо решила стать счастливой. Вот прямо постановила себе найти толкового мужика и завести семью: усыновить троих детей, собаку и кота.

— Почему усыновить?

— Мне сказали, я не могу иметь детей.

— Кто сказал?

— Врач.

— В чём причина?

— Давай лучше поговорим о чём-нибудь более интересном. Я вот всегда думаю, насколько способна быть хорошей женой? Ну там, рано вставать и готовить завтрак, за домом следить и всё такое. Мне это кажется такой занудной тягомотиной. Болотом таким…

— Я думаю, из тебя выйдет замечательная жена, — не без иронии сообщает мой сосед.

— Моя мама вставала в шесть утра чтобы приготовить нам завтрак. Она всерьёз готовила! Пекла панкейки, например, или пиццу, или жарила куриные наггетсы. Я никогда не задумывалась, что она делает это ради нас — встаёт раньше всех, недосыпает. Знаешь, когда поняла?

— Нет.

— Когда стала жить и работать одна. Я с таким трудом поднимаюсь на работу! Ощущаю себя неподъёмным грузом, и человечество ещё не изобрело такой кран, который мог бы справиться с моей проблемой.

— Просто ты классическая сова.

— Суть в том, что моя мать тоже была совой. Ну, по крайней мере, она никогда не ложилась раньше полуночи. И, тем не менее, у неё каким-то образом хватало сил быть лучшей женой и матерью. Давай серьёзно: как думаешь, получилась бы из меня со временем хорошая жена?

— Безусловно да. Ты станешь лучшей женой для своего мужа.

Я вдыхаю:

— Хотелось бы. Но верится с трудом. Я не представляю, как это — вставать, когда ещё темно, брести на кухню, готовить, потом домкратом вынимать детей из кровати, давать им еду, убирать за ними и при этом подгонять, чтобы не опоздали в школу. А ещё ведь нужно хорошо выглядеть! Мужу синяки под глазами и краснота от недосыпа и перенапряжения вряд ли понравятся. А главное готовить! Господи, как же я ненавижу готовить! Ты понимаешь, даже собаки не хотят жрать то, что я готовлю. Поверь, я делаю это не нарочно! Я стараюсь. Я очень стараюсь! Но редко что получается. Зато я гениальна в цифрах и алгоритмах: если когда-нибудь тебе потребуется оптимизировать налоги — обращайся. Лучше меня в этой сфере нет.

— Каждый человек в чём-нибудь уникален.

Лео улыбается. Похоже, что бы я ни говорила, он находит это забавным. Эта его улыбка, она немного свысока, но в ней много тепла. Достаточно, чтобы мне не хотелось на него злиться. Приподняв свои очки и почесав подушечкой большого пальца кожу под ними, Лео, всё так же улыбаясь, выдаёт лучшее, что мог бы выдать мужчина:

— Готовка давно уже не имеет значения. Мир не стоит на месте, всё меняется, в том числе и наши роли. Даже в парах. Ты удивишься, но никто из моих знакомых не ждёт от своих жён кулинарных шедевров — для этого есть рестораны. Да весь город ими забит! На любой вкус. Знаешь, чего ждёт современный мужчина от женщины?

— Ну давай, просвети. Очень интересно послушать информацию из первых рук.

— Не ёрничай! Сосредоточься. Первое и самое важное, что должно быть в женщине — это способность быть любовницей. Не округляй глаза. Спальня в доме — это как алтарь в церкви. Второе, женщина для мужчины — это, прежде всего, партнёр. Это тыл, который поможет восстановиться его войскам в случае поражения. Как правило, если мужчина достаточно умён, с первых слов, взглядов ему понятно, сможет ли женщина быть тылом или нет. Мы не так сильны, на самом деле, как хотим казаться. И поддержка для нас так же важна, чем секс. Вот они — твои два кита. Но если девушка превосходно готовит — это только бонус. Не более того.

— Очень многим бонусы помогают принять решение о покупке.

— Только глупцам. Разве тебе нужен глупец?

Лео снова наполняет наши бокалы, а мне уже очень хорошо. Очень-очень хорошо. Так хорошо, как никогда ещё не было. Мы приветствуем солнце — полностью убираем фиолетовый газ из нашего иллюминатора.

— Ты веришь в судьбу, Лео? Вот я, наверное, с этим вопросом ещё не определилась, но совершенно точно верю в грабли. Грабли — это такой стиль навигации собственной жизнью, когда индивидуум (преимущественно одинокий представитель женского пола) систематически совершает одни и те же ошибки и никогда на них не учится.

— В судьбу?

Лео делает глоток вина и прикрывает глаза.

— В этом что-то есть. Да, определённо, что-то есть. Иногда в жизни происходят вещи, которые никак не назовёшь случайными.

— Мне однажды сказали, что большинство людей способны по-настоящему любить только раз. С другими может быть интересно, иногда даже очень хорошо, к ним можно испытывать влечение — это чаще всего, но с ними никогда не будет единства. Единство — это когда вы близки даже в ссоре. В разлуке. В обиде — всё равно близки. Даже в ненависти. И, возможно, смерти тоже.

— Да, это так. По крайней мере, моя жизнь и мой жизненный опыт это доказывают.

— Лео, давай теперь рубрику «горькая правда»? Ну, это такая правда, когда самого себя жалко до слёз.

— Я не целовал женщину… очень давно, если не учитывать наше сегодняшнее рандеву.

— Ты повторяешься. Давай что-нибудь с самыми острыми шипами.

Лео снова доливает вина в наши бокалы. На этот раз не говорит чин-чин. Чуть наклоняется всем телом вперёд, уперев локти в колени, и смотрит на свои носки.

— Я совершил то, что не укладывается в головах нормальных людей. Нечто такое, чему не выписать прощения, потому что в известном человечеству списке проступков такой даже не значится. Но моя проблема в том, что оно мне нужно — это прощение. Как воздух. Шрамы на моём теле — это ничтожная фракция той боли, которую пришлось пережить ей. Нам обоим. Твоя очередь.

— Я всегда оказываюсь не «той самой». Я вечный second best. Я хочу, да я хочу, чтобы кто-то вот так же ждал моего звонка и прощения. Да! Пусть он меня обидит, но я буду для него той самой. Первой, а не второй.

И я не знаю, что это — вино, весь этот бесконечный день, стресс или впервые в жизни озвученная моя главная на жизнь обида, но мне вдруг становится до скулежа паршиво.

Лео, не меняя своей по-мужски страдальческой позы, поворачивает голову в мою сторону, и в его глазах непонимание. Его трагедия больнее — это читается в его глазах. Мои поражения на любовном поле брани — мелочи жизни.

— Иногда я спрашиваю себя: «Откуда в тебе вся эта дерзость, местами грубость, граничащая с хамством, стремление делать всё и всегда наперекор людям?» Мой психоаналитик считает, что это злость, и от неё необходимо избавляться, в первую очередь, ради самой себя. Но как ты от неё избавишься? Если она глобальна: на судьбу, события, людей, слепивших из искренней девчонки обозлённую на весь мир стерву? Иногда я возвращаюсь, опять становлюсь собой, чаще всего, когда снова чувствую, а чувствую, когда вспоминаю… как всё начиналось, как было. Страшно быть собой теперешней, противно, и хочется однажды уже вернуться навсегда!

— Ты не стерва, Лея… — только и успевает произнести.

Говорит что-то ещё, но я не слышу — срываюсь и бегу в туалет, со мной происходит ужасное, непривычное, давно забытое — слёзы.

Боже, нет, что это? Люди в кино так не плачут… Где мои огромные лирически красиво сползающие по щекам капли? Почему я издаю звуки, похожие на лай побитой собаки…

Туалет занят и я, как полоумная, начинаю долбить кулаком в дверь — никто и никогда ещё в моей жизни не видел моих слёз. Отец — ни разу. Те ублюдки, которые насиловали меня — ни одной капли. Тьяго — никогда.

Лео… Его массивная фигура рядом, и он обнимает меня, говорит, что плакать — это нормально и даже полезно, но дверь в туалет открывается, и я, как безумный дикий зверь, забиваюсь внутрь с одной только мыслью «Никто не видел моих слёз».

Но это неправда, Лео видел. Лео видел, и Лео видит сейчас, потому что я не знаю, какой силой нужно обладать, чтобы вытолкать моими руками эту глыбу из туалета.

Его руки такие сильные. На щеках щетина. Мне больно и мне… легче. Легче с каждым… он качает меня что ли? Похоже на то. Мы сидим прямо на унитазе, я у него на руках, и он меня качает, как ребёнка, как Париса качала своего Матиаса.

— Впервые я увидела их вместе на катке под Рождество… нам было по пятнадцать…, и я всё ещё была нормальным подростком. Человеком, имеющим ячейку в социуме. Он стоял на коленях в раздевалке и зашнуровывал её коньки. Она хохотала и гладила его по голове. У него были чудесные волосы — тёмные, густые волны. Все девчонки любили трепать его волосы и делали это, пока они официально не стали парой. Родители Тьяго иммигрировали из Бразилии, когда ему было семь лет, и у него навсегда остался едва заметный акцент. В этот акцент, в его волосы и улыбку была влюблена вся школа. Он не был одним из тех парней, за которыми тянется шлейф тестостерона, Тьяго был любимцем девочек и учителей. Он не снимал звёзд с учебного небосклона, но умел ладить с людьми, вернее, он очаровывал всех, всем нравился. Сколько уже я была в него влюблена? Пять лет? Да, пять. С самого первого моего дня в новой школе, когда он, единственный из всех, протянул мне руку и предложил дружбу. Она была тёплой… его рука. Они расстались, когда меня уже не было в школе — в двенадцатом классе. Она ушла, потому что Тьяго не был идеален. У Тьяго была зависимость. Он любил не только её, но и героин.

BLOW — Last Sunset, Last Goodbye

Лео теперь ещё и гладит меня по голове. И я не против.

— Не надо было пить столько вина… — умудряюсь выдавить между истеричными всхлипами.

— Это не вино, Лея. Боли нужен выход.

— Мы пересеклись, когда мне было двадцать два. Я как раз только — только выиграла суды — да, я же засудила государство, а ты как думал? Подала в суд на систему, и выиграла. У меня был только один вопрос: почему моя страна предусмотрела столько возможностей, грантов и других видов поддержки для тех, у кого она и так есть — семья, а я, человек улицы, не попадаю ни под одну программу, потому что работаю. А если не буду работать — вернусь на улицу. Как так? Я — тот, кого некому поддержать, учусь в кредит, а студенты с родителями получают гранты? Я подала на них в суд и выиграла…

— Ты молодец! — Лео посмеивается, но как-то горько.

— Да, в тот год я получила гранты сразу за несколько лет, выплатила часть кредита и переехала из социального мобильного домика в квартиру. Но самое первое, что я сделала — починила зубы. Хотя к тому моменту уже научилась мастерски прятать их отсутствие и даже говорить почти без дефектов. Никто не замечал… потом снова пришлось привыкать к зубам. Он сидел на набережной, и он был не в порядке. Я привела его домой, накормила. Мы поговорили, он сказал, что хочет бросить. Я сказала, что помогу. Мы прожили вместе два года. Тьяго ни разу не попытался бросить. И он выносил из дому всё, что можно было вынести ценного: героин — дорогое удовольствие для тех, кто ещё не готов гнить от метадона. Я устала…

Рыдания душат, всё, что было надёжно запечатано внутри, рвёт упаковку и выбрасывается наружу слезами, всхлипами.

— Я устала, Лео… устала от грязи и унижения, устала от бесконечного долбления в бетонную стену. Он приводил девушек… таких же, как сам. Не изменял, думаю, только потому, что был не в состоянии. Я сняла другую квартиру и ушла, платить за две мне было тяжело, но я платила, иначе ему пришлось бы бомжевать, а я этого не хотела. Не хотела ему своей доли. Когда поняла, что не тяну — один предмет в год — это не учёба, они часто меняют программу, и такими темпами я буду учиться всю жизнь — перестала оплачивать счета за его квартиру. Я сделала, как она — выбрала себя.

Я зажимаю глаза пальцами, ладонями, чтобы из них так не лилось.

— Лея… — он сглатывает тяжело, — ты не обязана была… В первую очередь ты в ответе за свою жизнь…

Но я слышу, слышу его неискренность. Он не сказал «мы» в ответе за свою жизнь. Он сказал «ты».

— Прошлой осенью в октябре… восемнадцатого октября в половине первого дня я вышла на обеденный перерыв. Мы как раз только переехали в новый офис в Газтауне, и я в не дождливые дни всегда выходила на побережье в Краб-парк чтобы съесть свой салат там. Уже возвращалась, когда увидела, как глубоко престарелый пенсионер в кепке и кремовом плаще тычет своей тростью в сидящего под стеной бомжа. Это была стена у подъезда к дому, то есть на некотором удалении от тротуара. Я хотела пройти мимо, потому что в планах было потратить оставшиеся десять минут перерыва на кофе в Тим Хортонсе, но что-то внутри такое тяжёлое… и непреодолимо сильное заставило меня подойти. Я сказала деду, чтобы не тыкал в человека своей палкой, что он такой же человек, как и все прочие. Дед фыркнул и ушёл, а бомж не двигался. Грязные волосы сосульками свисали над его склонённым лицом, руки в язвах лежали на коленях. Он выглядел так, словно спит. Но я зачем-то стала его будить. Толкала, пока не завалился набок, и тогда мне открылось его лицо…

Лео обнимает меня ещё крепче, и ещё сильнее раскачивает, но меня уже не сдержать.

— Он был мёртв, Лео. Он был мёртв уже не первый час и не первый день…

Julia Michaels — If You Need Me

Открывается дверь, кто-то что-то говорит, но я не слышу, потому что напряжение в голове слишком сильно, слишком силён резонанс в сознании от того, чему я позволила выйти наружу. Как только удаётся хоть немного сконцентрироваться, слышу:

— Пять тысяч долларов чеком за пять минут уединения! — голос Лео.

— Почему не десять? — Клэр.

— Хорошо, я понял. Десять. Пять минут и выйдем.

— Две минуты и свой чек Вы отправляете голодным детям в Африке, — дверь захлопывается.

Мы снова наедине. Я считаю секунды, Лео продолжает меня качать, крепко сжимая руками.

— Жизнь иногда снимает с нас кожу. Но самое худшее — при этом она ждёт нашей реакции: депрессию, уныние, уход в себя, а если не дожидается — бьет ещё. И ещё. А ты зубами цепляешься за рассудок и заставляешь себя жить вопреки. Поднимаешься и всё равно прёшь вперёд, хоть на одной ноге, хоть ползком.

— Я виновата… я предала его. И никакая терапия тут мне не поможет.

— Нет, он предал себя сам.

— Самое страшное, я даже не была «той самой». Я всегда знала, что он продолжал любить её. Думаю, умирая, он видел её, не меня.

— У меня есть знакомый, у него с женой некоторое время были серьезные проблемы в отношениях. Довольно продолжительное время. Так вот это навсегда осталось на её лице: за те два или три года, пока они не могли найти дорогу друг к другу, у уголков её губ появились заломы. Глубокие. И хотя сейчас у них всё хорошо, даже очень хорошо, эта печать грусти навсегда осталась ему напоминанием. Ничто не проходит бесследно.

— Зачем ты мне это говоришь?

— У тебя таких заломов нет — красивое, ровное молодое лицо. Значит, этот парень при всём том, что он творил, не смог достать настолько глубоко. Понимаешь о чём я?

— Нет.

— Возможно, твой парень — это не тот человек, который для тебя. А твой мужчина все ещё ждёт тебя. Где-то. А то, что случилось с твоим парнем — это опыт. Бесценный опыт, необходимый для того, чтобы не наделать роковых ошибок в будущем и не потерять человека, который действительно твой.

— Ну ты загнул. Вот чтоб так всё вывернуть — это надо уметь. Да. Пошли уже, а то моя истерика тебя обанкротит!

— Это вряд ли… — смеётся.

— Тогда можно вопрос?

— Давай.

— Она красивая?

— Очень.

— Красивее меня?

— Тебе интересно моё мнение?

— Конечно! Мужчина, способный отвалить десять кусков за пару минут приватности, по определению авторитетен!

— Как раз наоборот, — смеётся, — моё мнение бессмысленно, потому что в нём нет, и не будет, объективности!

— Но…

— Но я могу совершенно искренне сознаться в том, что ты красива.

Я замираю, его руки обнимают плотнее:

— Ты женщина, которая влечёт… Моё мнение.

— Почему она? Почему из тысяч ты выбрал её?

— Бывают же такие лица, от которых ты не в состоянии оторвать глаз? Вроде бы и ничего особенного: красота присутствует, но не более чем в сотнях тысяч других лиц, ежедневно кишащих вокруг тебя в мегаполисе. Но вот именно у неё губы такой формы, что самым первым на ум приходит слово «чувственность». Именно в её глазах ты видишь историю, где главная роль почему-то отведена тебе. И сыграть её очень хочется. А любовь, это просто момент… момент такой: твои губы растягиваются против твоей воли — просто внутри вдруг появилось слишком много тепла, а она… она улыбается в ответ.

Лео умолкает на время, но не перестаёт раскачивать нас. И от этих банальных движений мне становится так легко… спокойно.

— Можно прожить с человеком годы и так и не узнать его, — признаётся со вздохом. — А можно едва встретиться, и понять, что на самом деле вы знакомы уже вечность.

— Как это? — играю в наивность.

— Очень просто: когда нет ни неловкости, ни неудобства, ни необходимости кого-то или что-то изображать. Ты — это ты — исключительное состояние внутреннего комфорта. Когда не нужно ни обдумывать слова, ни придумывать фразы, когда разговор тянется сам собой одной бесконечной мятной нитью. И в этой пряже из слов и мыслей тебе так спокойно и уютно, что ты не хочешь ничего больше.

Глава двадцать четвёртая. Мечтать нужно правильно

Velvet Moon — Hush You

Лео снова садится у окна, поднимает все подлокотники, я молча наблюдаю. Он ложится, и я понимаю, почему этот парень не принимал моего предложения раньше — на креслах помещается только половина его туловища. Вторая прилично нависает над полом, и ему приходится упираться в него ногой, чтобы не упасть. Лео берёт меня за руку и мягко притягивает к себе. Я не сопротивляюсь, потому что всё во мне противится тому, чтобы противиться. Всё, что есть у меня «женского», восстаёт против осторожности, пренебрегает тем, что принято называть благоразумием. И вот мои лопатки касаются его груди, за ними поясница, плечи, руки…

— Расслабься, — тихо просит, — ты слишком напряжена.

— Это не просто…

— Помочь?

— Давай…

И он прижимает меня плотнее, локтем и предплечьем удерживая в положении, достаточно комфортном и стабильном, чтобы не свалиться. Но кульминация — в его ладони: он укладывает её на мои рёбра ровно над сердцем. Не пытается трогать грудь, не касается кожи, только укрывает сердце.

— Чувствуешь?

— Что?

— Энергию.

— Нет, — нервно качаю головой, — Только тепло твоей ладони.

— Это она и есть. И в ней — покой, уверенность, сила. Впитывай.

— Как батарея мобильника электричество?

— Ну… можно и так, — посмеивается, покачивая мою голову.

— А глаза закрыть можно?

— Нужно, — шёпотом.

— Боже, как же хорошо…

Его грудь не твёрдая, и словно не чужая. Она… уютная.

— Ты любишь музыку? — спрашиваю его.

— Я отношусь к ней спокойно.

— Как можно не обожать музыку? Музыка это… это лучшее, что создал человек! Музыка — это чувства, музыка — это мир, музыка — это история, музыка — это признание… в любви к жизни. Как же можно ею не восхищаться?

— И я восхищаюсь. Некоторыми отдельными звуками.

— Какими?

Он пожимает плечами.

— Ну, например?

— Например… — задумывается на мгновение. — Биение сердца. Босые ноги по паркету — звук приближающихся шагов… они же по морскому песку, и снова направляются к тебе, а ты лежишь, зажмурившись, потому что солнечный свет слепит, и слушаешь море. Снова сердце, но уже другое — сейчас оно меньше напёрстка, но через пару месяцев ты сможешь взять в руки…

Последние слова произнесены шёпотом, чтобы спрятать трещинки в голосе, но даже шёпот не способен скрыть возбуждение:

— …своего новорожденного ребёнка. Его первый крик, смех, слово. Голос и колыбельная. Снова шаги и снова босиком по скользким дубовым доскам: на кухню, в столовую, кабинет, по лестнице вверх, по ней же вниз, в детскую — они ищут тебя. Это и есть моя музыка… самое большое признание в любви к жизни.

Я поворачиваю голову набок, чтобы прижаться к его рёбрам ухом и услышать то, что красивее музыки. Действительно красиво… так ровно, уверенно, спокойно бьётся его сердце. Удар за ударом толкает кровь в артерии, принимает из вен. Я закрываю глаза — на этот раз непроизвольно — и слушаю дыхание. Это тоже музыка — обволакивающий умиротворением ритм.

— Твоя музыка прекрасна…

— Я знаю, как поднять наше настроение.

— Серьёзно? И как же?

— Давай вспомним какие-нибудь забавные случаи, которые поставили нас в неловкое положение, что-нибудь вопиюще позорящее…

— И это, по-твоему, смешно? Мне кажется, у меня сегодня день даже не года, а всей моей жизни по таким ситуациям. А ты что всерьёз тоже попадаешь впросак?

— Бывает… — слышу по голосу, улыбается. И обнимает ещё крепче.

— Верится с трудом. Но в таком случае кавалеров вперёд: я вся во внимании.

— Однажды я решил впечатлить свою девушку и свозить её в Рим. В то время я мог себе позволить только бюджетное путешествие, гостиницы были не по карману, и я снял квартиру. Моя девушка была из тех людей, которые замечают детали. И вот когда мы только заезжали в ту квартиру, она обратила внимание на то, что у входной двери снаружи нет ручки.

— Как это нет ручки?

— Ну вот так. Есть только замочная скважина и небольшая такая пимпочка, которая никак не связана с замком — просто чтобы было за что ухватиться.

— И вы захлопнули дверь… — догадываюсь.

— Не захлопнули, а я захлопнул, — признаётся и улыбается, чувствую, до ушей. — Причём, как только это сделал, спросил у неё, взяла ли она ключи. Она ответила «нет» …

— Упс…

— Да, именно. Это был провал века.

— Да ладно, ерунда какая.

— Вот она тоже так сказала, но это было одно из тех первых и неопытных путешествий, когда тебе кажется, что за два дня ты можешь посмотреть Рим.

— Так у вас было всего два дня?

— Да, и один из них мы практически полностью спустили на решение проблемы с дверью.

— Как вы выпутались?

— Спустились вниз, зашли в булочную рядом, позвонили хозяину квартиры, тот приехал часа через два и позвонил в службу, которая занимается такими вещами. Ещё через два часа явилась эта служба, коренастый итальянец посмотрел внимательно на замок, потом на нас, потом вытащил свою кредитку, провёл ею между дверью и дверным косяком, надавил на дверь, и упс — она открылась.

— И ты не знал, что дверь можно открыть кредиткой? Имея их, наверняка, полные карманы!

— Нет, не знал! Понятия не имел! — смеётся. — Но вот таким позорным способом узнал и запомнил на всю оставшуюся жизнь. Мне очень хотелось её впечатлить и впечатлил, — со вздохом.

— Я согласна с твоей девушкой — это полнейшая ерунда. Слушай, что случилось со мной. Мне было четырнадцать лет, я в первый раз в жизни по уши влюбилась — это важно. А, ну ты уже об этом знаешь. Было лето, и меня пригласили на вечеринку к одному парню, у которого я нечасто бывала, вернее никогда не бывала, и пошла туда только потому, что среди прочих приглашенных должен был быть ОН. И я готовилась три дня: купила платье, остригла волосы и даже немного поменяла их цвет. Опять же первые в жизни купила баснословно дорогой купальник, потому что предполагалось, что мы будем отдыхать у бассейна. В общем, там был небольшой трамплин, все с него прыгали — мальчишки — и я подумала, что если прыгну тоже, то обязательно привлеку его внимание.

После этих моих слов Лео начинает трясти. Его губы наверняка рвёт улыбкой.

— Да, — подтверждаю его догадки. — У меня слетел купальник. Не целиком, Слава Богу, только верх, но и этого хватило, чтобы вся вечеринка едва не умерла от смеха.

— Я думаю, — Лео делает паузу, чтобы слишком громко не смеяться, ты сразила многих… Меня бы очаровала без шанса на спасение, это точно.

Мы затихаем, прислушиваясь к гулу двигателей самолёта. Люди словно вымерли, уснули все что ли?

— Ты храпишь ночью? — спрашиваю его.

— А ты?

— Я не знаю. Я живу одна, никто не жаловался.

— Я тоже один. И тоже никто не жаловался.

— Если б ты храпел, наверное, мне бы и это понравилось. И боюсь думать о том, что ещё из твоих тривиальных физиологических недоразумений могло бы найти бурный отклик в моём бестолковом, одуревшем от твоего обаяния сознании. Лео, у тебя есть волосы на груди? А то я видела тебя раздетым только со спины.

— Да, есть немного.

— А там, ниже, ну, не там ниже, где у всех есть, а чуть выше, в районе пупка?

— Тоже есть. Немного. А почему ты спрашиваешь?

— Слушай, ты оборжёшься, и точно никогда меня не забудешь, потому что месяц правды — это месяц правды, особенно когда тебя опоили дорогущим вином в душном самолёте. Так вот, короче, я представляла себе, ну фантазировала, как мы занимаемся любовью.

— Мы? — его мышцы под моей спиной напрягаются.

— Да, мы — ты и я. И у тебя на груди и ниже пупка были волосы. Причём раньше растительность на мужском теле вызывала у меня исклю… исключительно отвращение. Прямо стойкое отторжение. У Тьяго совсем не было волос. Мы как-то с подругами спорили, и я сказала, что волосатый мужик — это всё равно, что чёрный медведь. А кому охота чувствовать себя медведицей?

Грудь под моей грудью начинает потряхивать от смеха. Но мне не смешно:

— И вот представляешь, я увидела в своём воображении волосы у тебя на груди, и именно это меня так завело… Если они правда у тебя есть, то это же неспроста! Ты подумай только: я угадала! И я тащилась…от них. Их и правда немного было.

Прокашлявшись, чтобы погасить, вероятно, приступ безобразного хохота, Лео находит логическое объяснение моему магическому ясновидению:

— Ну, я думаю, здесь ничего паранормального нет. В течение всей жизни мы встречаем множество физических обликов, складываем их в типажи, и впоследствии можем легко предположить некоторые вещи. Вот мужчинам, например, всегда интересно, какого цвета у женщины… ну, ты понимаешь. Помню, в студенчестве мы даже устраивали споры на деньги. А я всегда угадывал. Ну, почти всегда. Это легко: цвет волос, цвет глаз, цвет кожи — всегда есть закономерность.

— И часто доводилось гадать?

— Ну… не то чтобы слишком, я бы сказал, нормально. Для безумствующих гормонов и бестолкового возраста вполне в рамках нормы. А вообще, Лея, мечтать надо уметь.

— Серьёзно?

— Да. Поверь, мечты — это искусство! Далеко не каждый умеет это делать правильно.

— И как же правильно?

— Сейчас покажу: первое и самое главное — закрой глаза. Итак, сколько там нам лет? Семнадцать и двадцать семь? Прекрасный возраст для безумств и удовольствий. Всего за 69 € почувствуйте себя владельцем Феррари. Мы… ну допустим в Монако… или, слушай, какой город тебе понравился больше всего?

— В Европе? Флоренция — но это так, для души. А если на Феррари, то конечно, тебе виднее.

— Тогда давай Лазурный берег. Мы арендуем какой-нибудь кабриолет, конечно же, красного цвета или… какой твой любимый цвет?

— Пусть будет красный.

— Красный? Чудесно, просто превосходно. Итак, мы арендуем красный Феррари я, конечно же, за рулём, ты рядом, и газуем. Дай мне свою руку.

— А почему ты за рулём?

— У меня круче получается.

— Я тоже умею выжимать газ!

— Тут опасно — серпантины, обрывы, резкие повороты и всё такое — не капризничай, женщина! Просто доверься мужчине!

— А давай лучше на лошадях? У тебя белая, у меня чёрная, и мы скачем по берегу океана…

— На закате…

— Да, на закате. Недавно был дождь, только закончился. Цвет неба тяжёлый, графитовый, но над горизонтом полоса света. Этот свет мягко ложится на мокрый песок, зеркальные разливы волн… И мы взбиваем эту воду в пену, бьём её изящным галопом…

— Займите, пожалуйста, нормальное положение в креслах и пристегните ремни! — вещает весьма реальный голос Моник на бэкграунде.

Открываю глаза — она. Брови её нахмурены.

— Через полчаса посадка.

— Ого, так быстро… — замечаю, — день пролетел.

— Это уж точно, — с улыбкой соглашается Лео, поднимаясь вместе со мной. — Самый оригинальный день в этом году…

Глава двадцать пятая. Клуб десятитысячников — дубль два

Harlea — You Don't Get It

Zedd — Daisy (ft. Julia Michaels) + Illusion (ft. Echosmith)

Jessie Ware — Selfish Love

Лео выуживает из-за кресла бутылку из-под вина.

— Смотри-ка… надо отдать им, — говорит и трясёт её. — Слушай, а тут ещё осталось. Допьём?

— Так бокалов же нет — забрали, — напоминаю.

— А ты не умеешь с горла?

— Шутишь? Давай сюда. Я первая.

— Эй, мне оставь! Вот присосалась! — смеётся.

Вылакав последнее, мы окончательно теряем связь с реальностью. Ну, не знаю, как Лео, а я точно. Сейчас если встать на ноги, ровненько точно не пройдусь. Но мне тааак хорошо, что вот вообще на всё наплевать. И Лео, похоже, тоже.

— Ты веришь в передачу мыслей на расстоянии? — спрашивает меня.

— Не знаю. Возможно.

— Давай проверим, работает или нет? — и всматривается в меня, сощурившись. Причём в пьяненьком состоянии у него это выходит как-то по-особенному… сексуально.

— Кто первый? — спрашиваю и пытаюсь напустить шарма, как он.

— Ты.

— Дамы вперёд? — нет, ну я не могу не улыбаться.

— Конечно, — подмигивает в ответ.

— Ну ладно.

Я закрываю глаза. Пузырей в моём мозгу очень много. Так много, что голова вот-вот оторвётся от спинки сиденья и полетит под потолок, утащив и меня за собой. Это всё вино дорогущее — вроде шампанского, но пилось легко, как сок. Кто бы мог подумать, что от сока можно так эффективно «отплыть»?

— Как проверять будем?

— Ты подумай о чём-нибудь… интересном. А я потом буду угадывать…

Jessie Ware — Wildest Moments

И вот это «угадывать» он произносит таким тоном и с таким видом, что мне сразу становится понятно: Лео уже тоже хорошо поддатый.

И я думаю: «Господи, хоть бы не уснуть… в такой важный момент», потому что на сегодня это было бы очень логичное завершение моего супер безумного дня. Только меня в состоянии опьянения клонит в сон, а вот нормальных людей, как мой сосед, например, явно тянет на подвиги.

Чего б такого загадать? О чём бы таком подумать? Ну вот чего бы мне хотелось сейчас больше всего?

Поцелуя.

Воображение у меня хорошее. И в нём парень с фотки в Инстаграм убирает от лица ладонь, поворачивается, и я узнаю в нём соседа. Только очень молодого. Он, конечно же, сразу прижимается к моим губам — а чего откладывать? Голый же уже. Допустим, и я тоже. Он опрокидывает меня вниз, подмяв под себя, зажав со всех сторон так, что не вырваться, и захватывает мои губы своими, впивается в них… глубоко, мастерски, так, что аж дух захватывает… его язык нахально толкается в мой, и я уступаю ему дорогу…

— Ууум, — выдыхаю. И распахиваю глаза, испугавшись собственного голоса.

Лео на пике сатисфакции. Его хитрющие глаза не просто сощурены, а расплющены удовольствием.

— Ну? Будешь угадывать или нет? — требую своей доли пирога.

И этот котяра, конечно же, тянет с ответом — проводит по лицу всей ладонью, пряча под ней то ли улыбку, то ли ухмылку, то ли свои бесстыжие глаза. Нет, он явно любит выдерживать паузы — задолбал уже.

— Ну? Терпение не мой конёк. Давай уже! Угадывай!

И снова он отзывается не сразу.

— Лея, — говорит, и мне кажется, у него не голос, а такой густой мёд, который вот-вот засахарится. — Боюсь, о таком не говорят… вслух.

Я не очень мстительная, но иногда бывает. От предвкушения у меня даже сонливость как рукой сняло. И наступила некоторая относительная трезвость.

— Слушай, — говорю, — мы допустили ошибку выжившего.

— Что?

— Туалет. Мы проверяли только элитный — для публики бизнес-класса. А как насчёт народного? Он меньше.

Лео нажимает кнопки на своём мониторе, ищет статистику.

— До посадки ещё пятнадцать минут.

— Нам хватит?

— Определённо.

Я думаю, именно так улыбался Бобби-Фрэнсис пятьдесят лет назад, когда выгребал из банков наличность. Именно так, как это делает сейчас Лео.

— Иди первым, я позже — чтобы не спалиться.

Он с пониманием щурится «умная девочка», кивает и поднимается. Я слежу: туалет свободен — Лео сразу скрывается за дверью, загорается лампочка «занято».

Надо выждать хотя бы пару минут, думаю. Иначе опять настучат — весь флёр сломают, а мне, на этот раз, как никогда нужна приватность. Я настроена решительно.

У моего телефона, лежащего на среднем сидении, загорается экран.

WTF_LEO: О чём ты мечтаешь?

Betelgeuse: Увидеть северное сияние.

WTF_LEO: Я покажу его тебе.

Betelgeuse: Обещаешь?

WTF_LEO: Обещаю. И я найду тебя. Только дождись.

Вначале я набираю «Лео, может, прекратим уже эту игру? Я знаю, что ты — это ты, а ты знаешь, что я — это я… тебе совсем там скучно в том туалете, да? Он тесный?». Потом думаю: если он хочет продолжать в неё играть, почему бы и нет? Может быть, эта игра станет вечным нашим секретом? И когда-нибудь в будущем спасёт наши заблудшие души? Приведёт друг к дружке?

Стираю и пишу:

Betelgeuse: О! Парень, ты буквально пытаешься запрыгнуть в последний вагон. Но поезд не просто тронулся, он набирает скорость. Сосед по сиденью угостил меня каким-то марсиански дорогим вином и приглашает проверить вместительность туалета в Боинге 747.

WTF_LEO: Они вместительны. Места хватит для двоих.

Betelgeuse: Серьёзно? Боже, куда катится этот мир… Я пьяна и почти согласна. Знаешь почему?

WTF_LEO: Почему?

Betelgeuse: Потому что мне кажется, что всё-таки он — это ты.

Пауза.

WTF_LEO: Это не я.

Вот же шутник. Нельзя ему больше давать вина. А может, не шутит? Пытается что-нибудь выведать? Проверить меня на вшивость? На прочность? Я начинаю злиться.

Betelgeuse: Докажи!

WTF_LEO: Небо или земля?

Опять он в своём репертуаре. Мозги сломаешь, пока ответишь на его вопросы.

Betelgeuse: Ох, Лео… Умник. Небо? Небо… это много пространства, газа и конденсата. Свобода, полёт, невесомость. Земля? Бренность. Дом, сад, семья, дети, которых у меня никогда не будет.

WTF_LEO: Я. На земле есть я.

На земле значит? Решаю его подразнить:

Betelgeuse: Ты иллюзия, влечение в единственном изображении, въевшемся в мой мозг. Я, кстати, уже удалила его отовсюду, кроме своей памяти — из неё пока не стирается, въелось, как выжженное клеймо… но и это, поверь, временно. И не такое стирали!

WTF_LEO: Не сможешь. Оно на сердце.

Betelgeuse: И оттуда выцарапаю, не впервой.

WTF_LEO: Я твоё будущее. Я трезвость.

Betelgeuse: Ты прав, на трезвую голову, всё это не будет казаться волшебством, скорее полным бредом. Может, поэтому люди спиваются? Моя первая любовь умерла на Хастингс-стрит от передозировки. Но жизнь не окончена, а значит, продолжается. Я в поиске. Нереальный Лео и реальный Лео… Кто из вас плод моего воображения? У тебя фантастический голос, ты знаешь? И я тащусь от твоего акцента.

WTF_LEO: У меня нет акцента.

Betelgeuse: Есть. Мы уже почти в Торонто. Если не поторопимся — плакал наш эксперимент.

WTF_LEO: Ты из Торонто?

Betelgeuse: Из Ванкувера. У меня сегодня ещё два часа пересадки, пять часов в самолёте до дома и чувство, что этот день никогда не закончится. А ты? Где твоя конечная точка?

Это последнее, что мне удаётся ему отправить, потому что в самолёте внезапно пропадает сеть — очевидно, её отключают перед посадкой. Решаю не терять времени.

Он открывает мне сразу, но я успеваю заметить движение — засовывает телефон в карман джинсов.

Народный туалет намного теснее. Мне приходится в прямом и буквальном смысле втиснуться в Лео, чтобы у него получилось закрыть и запереть за мной дверь.

Doja Cat — Go To Town

Ну, мы уже танцевали… в облипку… довольно интимно, поэтому я смело обнимаю его за талию.

— Ты в босоножках?

Ему не видно — слишком тесно, даже для этого.

— В них.

— Хорошо. Ну давай, попробуй развернуться.

— Это нереально, Лео, как видишь. Ты проиграл. Либо эти извращенцы были гуттаперчевые, либо тупо над нами прикалывались. Непристойно, пошло, отвратительно.

— Не будь занудой. Ты что, пуританка? Сейчас всё будет. Давай поменяемся местами и развернись… спиной ко мне.

— Это я занудная пуританка?

— А кто тут только что шумно кипел, как старый чайник со свистулькой? Непристойно, пошло, отвратительно! — он пытается имитировать мой женский голос своим грубым мужским, и у него, конечно, выходит это очень смешно. Настолько, что я не могу сдержать предательской улыбки.

— То есть ты серьёзно вот считаешь меня занудной пуританкой, а извращенцев-беспредельщиков нормальными людьми?

— Я не люблю вешать ярлыки. Может, у них так всё остро и на пике, что они просто не сдержались?

— Обалдеть. Не сдержаться можно по-всякому…

— Давай без подробностей!

Он ржёт. Бесстыже и от души. И он совершенно не похож на того Лео, который мерил высокомерным взглядом мою тушку в аэропорту. Поза «сзади» не оправдывает его надежд — не знаю, как насчёт амплитуды, но даже на каблуках я немного не дотягиваю своим стыковочным шлюзом до точки расположения его зонда.

— Ну допустим. Но я не зануда и ещё больше не пуританка!

— Докажи! — предлагает, не сильно, но разочарованно хлопнув ладонями по пластику стенки этой капсулы.

— Как?

— А слабо залезть на раковину? Лицом ко мне.

— И ноги раздвинуть?

Кивает. Чёрт. Натуральный чёрт. Исчадие ада в его зрачках. Кстати, сейчас не прикрытых очками.

— Легко, — заверяю его. — Но сперва сними с меня босоножки — мне они дороги — обидно будет, если каблуки обдеру.

— Ногу можешь поднять?

И я задираю, не боясь упасть — объективно падать тут некуда. Тем не менее, Лео бережно меня придерживает… за талию. И пока расстёгивает замок на щиколотке, проверяет степень моего опьянения.

— Давай совсем по-взрослому? Раз уж ты утверждаешь, что не зануда… и ещё больше не пуританка, давай поговорим о том, что принято прикрывать листиком.

— Например?

— Ну… может быть…, - на секунду задумывается или только делает вид, что задумывается. — Да что далеко ходить? Секс. Давай о нём.

Вот это поворот.

— Вообще о нём? Или в частности?

— Можно и в деталях. К примеру, расскажи откровенно и не краснея, что тебя заводит?

Мой мозг бьётся в конвульсиях. Как же легко меня загнали в угол. Что я люблю в сексе? Когда он сверху, и мне ничего не нужно делать, кроме как быть сосредоточенной на собственном удовольствии. Горячо? Не очень. Занудно? Ну…

— Мне нравится вдыхать запах мужчины, когда он кончает.

Ну как тебе, Умник? Интересно наблюдать за мельтешением мыслей в его глазах: шок, одобрение, похоть. Причём шок настолько силён, что не даёт никакой возможности надёжно спрятать всё остальное.

Я чуть отворачиваю голову, чтобы скрыть свою чересчур довольную физиономию, и добиваю его:

— Но есть условие: мужик должен кончать красиво. Не гримасничая. И только после меня.

Лео медленно и подчёркнуто аккуратно опускает мой второй босоножек на пол, его ладони ложатся мне под ягодицы — я аж рот открыла — горячо…

Но мозги не успевают закипеть — я взлетаю: Лео подхватывает меня и одним движением усаживает на умывальник. Господи? Когда это он бумаги тут туалетной столько перевёл? Перину мне замутил? Я не могла не заметить таких усилий… это он ещё до моего прихода подготовился, гад!

Он смотрит в глаза — зеленоглазый змий с прищуром — и я понимаю — тягаться с ним бесполезно, мне при любом раскладе крышка.

Держит за талию, не отрывая взгляда, и отводит свои бёдра назад:

— Столько хватит?

И я конечно оторопеваю. Сантиметров… тридцать? Вот столько да?

— Ты себе льстишь, — говорю. — Но ты выиграл, амплитуды тут точно хватит.

В дверь стучат, и я сразу спрыгиваю вниз. Причём метила правой ступнёй приземлиться вначале на обод унитаза, но что-то видно не срослось сегодня — мой ангел хранитель взял отгул.

У Лео вначале удушающий смех, потом протрезвевший испуг:

— Больно? — вопрошает, собрав брови домиком и чуть ли не плача. Не от горя, конечно.

— Нет. Но она… застряла.

— Подвигай ногой вправо-влево, должна выйти, — старается говорить, а не ржать.

— Я уже двигала — не выходит, — сообщаю.

И вот тут уже и меня накрывает приступом хохота. В связи с этим у Лео вообще срывает тормоза, он даже умудряется согнуться от смеха пополам. Может, если бы вина было меньше, мы с ним отнеслись бы к проблеме серьёзнее… но его было две бутылки. Хорошего итальянского вина.

Командир самолёта объявляет высоту, время, погоду и известие о посадке, в дверь снова стучат.

— Займите своё место в салоне! Самолёт идёт на посадку!

— Твою мать… — соображает Лео, всё ещё сражаясь с волнами смеха.

— Она давно не с нами, — напоминаю ему. — Так что давай, придумай что-нибудь поскорее — ты же математик или программист? Как у тебя с алгоритмическим мышлением? Блесни давай, пока нас не скинули с этого самолёта…

И он придумывает. Выливает флакон геля для рук с запахом волшебства в унитаз. При этом конечно, едва стоит на ногах и ржёт.

— Двигай теперь, говорит, — уже почти успокоившись. — Должно сработать.

И я двигаю. Бедром. Попой. Туловищем ещё. Но всё бесполезно — правая ступня намертво в унитазе. Хорошо, думаю, что босоножки сняла — точно каблук бы сломался.

В дверь снова стучат. Вернее, долбят.

— Да-да! Уже выхожу! Терпение, господа, я почти кончила… тьфу ты, закончила!

Лео плющит. Кажется, у него какой-нибудь психический коллапс. Ну, просто нормальные люди так не хохочут, задыхаясь.

— Лея! Сейчас же на место! Ты нарушаешь технику безопасности! — Клэр.

Как она меня вычислила? По пустующему креслу в самолёте? Или по голосу…, наверное, второе.

— Самолёт сбрасывает высоту! Через пять минут посадка! Мы в Торонто! Выходи сейчас же!

— Я застряла, Клэр! — протяжно жалуюсь и стараюсь не смеяться. Как можно? Когда конец моей жизни так близок!

Лео открывает замок ой мама, лучше б я не видела её лица… Взгляд одноклассницы вначале задерживается на Лео, потом на мне, потом добирается до унитаза. И её глаза едва не вылезают из орбит, рот в прямом смысле открывается.

— Клэээр, — жалобно тяну. — Я застряла… выручай.

Она снова смотрит на Лео:

— Да ну на хрен… Вы издеваетесь?

Он убирает от лица руку, которая до этого зажимала его рот.

— Мы тут это… глаза закапывали… Да, Лея?

— Точно! — говорю.

— А где капли? — вопрошает она не своим голосом.

В рубашке. А рубашка его где?

— Они в унитаз… случайно упали. Я как раз пыталась их достать и застряла…

Клэр произносит слово, которое никак нельзя вносить в протокол. Много таких слов. Лео, гад, не переставая ржать, куда-то сваливает, Клэр, склоняя меня по всем немецким падежам, хватает мою ногу за икру и начинает тянуть. Мне не то что бы больно, скорее смешно и стыдно одновременно. Такое бывает? Наверное, если перепить.

— Хвала Богам! — буквально ору. — Мой рыцарь вернулся!

В руках у него вместо булавы и копья три бутылки геля — остальные туалеты самолёта, видно, обобрал.

— Клэр! — строго приказывает ей — ну, насколько это возможно в нашей ситуации. — Занимай своё место. Сейчас! Здесь я сам разберусь.

Она мгновение колеблется, но он на неё снова так рявкает, уже без улыбки, что я аж едва не выпрыгиваю из унитаза:

— Сейчас! Клэр!

Его руки уже выдавливают флаконы в унитаз — моя нога буквально плавает в геле. Лео не тянет её, раскачивает из стороны в сторону, пытается вращать, и о чудо из чудес — она начинает понемногу двигаться. Пока не выскальзывает окончательно.

— Давай сюда её быстрее…

Лео, собственно, не просит, а приказывает для проформы, потому что моя нога мне не принадлежит — она целиком в его власти.

— Господи Боже, — он старается сдерживаться, но буквально давится смехом. Того и гляди задохнётся от веселья, одной рукой закрывая глаза, второй отмывая мою красную ногу под краном. — Я точно никогда не забуду этот перелёт…

— Только попробуй, — говорю ему и замечаю в отражении, что одна стрелка на моём веке немного подтёрлась. Надо будет сходить за сумкой и дорисовать… когда сядем. Если, конечно, меня ещё впустят в этот туалет.

— Нет, ну финальный аккорд тебе удался! — сознаётся сквозь смех. — Надо же, всё-таки обошла! Один ноль — в твою пользу!

А главное, даже не старалась.

— Мне просто сегодня феноменально везёт, — напоминаю. — Целиком мой день.

Пока бежим по проходу на свои места — Лео впереди с моими босоножками, я за ним — неуёмное веселье выкручивает мой мозг и душит гигантской, растущей из самой глубины души радостью. И эта радость, кажется, не имеет никакого отношения к… происходящему.

Глава двадцать шестая. Прощальный поцелуй

«Никогда не знаешь, по какому сценарию пойдёт твоя жизнь»

Я

Zedd — Daisy (ft. Julia Michaels) + Illusion (ft. Echosmith)

Velvet Moon — Hush You

Когда он улыбается, на его щеке появляется ямочка. Когда он улыбается действительно широко и от души, в его улыбке, кажется, можно спрятаться от дождя, снега, ветра. И от ветра с дождём и снегом тоже.

С трудом верится, но мы спускаемся по телетрапу на Канадскую землю, держась за руки. Лео тащит на плече свою сумку и мои сиреневые в целости и сохранности босоножки. И мы всё ещё время от времени перекатываем остатки смеха, передавая эстафету друг другу.

— Лео, ты не говорил, куда летишь, — вдруг вспоминаю.

— В смысле?

— Ну, из какого ты города?

— Из Ванкувера.

— О Боже… поверить не могу! Нет, этот день точно добьёт меня. Значит, мы попутчики ещё минимум на семь часов? — едва ли не подпрыгиваю до потолка от счастья.

— Это вряд ли. Из Торонто я лечу в Реджайну.

— Как в Реджайну?! Зачем?

Даже притормаживаю от неожиданности.

— Работать. На пару недель. Потом домой — давно не был, кстати, дома. Почти полгода.

Я не пытаюсь скрывать разочарование — зачем? Только не с ним.

— Выше нос! — легонько касается пальцем кончика. — Сейчас ещё выпьем нормального крепкого кофе в Хортонсе, пончиков поедим. Как тебе идея? Нужно же нам протрезветь. Во сколько у тебя посадка?

— Через два часа.

— У меня через час — времени вагон.

Крепкий кофе помогает вернуть ясность мысли — Лео был прав. И забытый за месяц вкус пончиков значительно улучшает настроение. Но минуте на двадцатой мы оба застываем в немом созерцании друг друга. Расставание — оно неизбежно, как ни крути.

Лео уже раз десять привычно быстрым движением проверил телефон. За время девятичасового перелёта у него были пропущенные звонки, но судя по выражению его лица, когда просматривал список, ни один из них не оказался тем, которого он так ждёт.

— Ты не рассказала главного.

— Чего же?

— Как тебе удалось вырваться с улицы?

— Приготовься к разочарованию. Это не совсем я. Мне помогли. Женщина — Мэри — журналист, она снимала сюжет о бомжах Хастингс стрит. Была у нас такая, не от мира сего — Рыжая Рая, дитя улиц. Ну вот, я сидела в своей палатке и даже не думала давать никаких интервью, как ты и сам наверняка догадываешься, как вдруг услышала, что именно она треплет. А трепала она, что не может жить в четырёх стенах. Что государство несколько раз обеспечивало её жильём, но она чувствовала себя затворницей и снова сбегала на улицу. Меня это взбесило! Да, такие, как она, неформалы — уличные романтики — безусловно среди нас были, но тех, кто оказался на улице не по своей воле — больше. Подавляющее большинство! А из её самодовольных речей выходило так, словно извечная армия бомжей Хастингс стрит — это наш выбор. Короче, я вышла и рассказала свою историю. В подробностях. В глазах Мэри были слёзы. Меня показали по всем каналам, но помогло мне не это. В тот же вечер, вечер поворотной точки в моей жизни, Мэри рассказала мне о вечерних курсах Продолженного обучения. Оказалось, что школу можно закончить, занимаясь по вечерам. На тех курсах было очень много иммигрантов, и я просто офигела от той помощи, которую им оказывало государство не только в материальном плане, но и в консультационном. Именно там я узнала, что абсолютно любой канадец, даже самый нищий, даже бомж, может выучиться и получить любую профессию в кредит от государства. Кредит на время учёбы беспроцентный, но как только ты заканчиваешь программу, тебе даётся ещё полгода на поиск работы и только потом включается процент. Это было решение, цель, свет в оконце. Я собралась и пошла к ней. Дошла, как ты знаешь, только сейчас.

— Я потрясён. Я восхищён и очарован! Тебе обязательно нужно с ней связаться.

— Поблагодарить?

— Не только. Сейчас — самое время для второго интервью, которое станет светом в оконце для тысяч, Лея. Ты уникум. Ты Человечище, Бетельгейзе!

— Думаешь?

— Уверен. Абсолютно точно уверен.

Ему уже пора, но перед тем, как улететь, Лео предлагает проводить меня до моего выхода на посадку.

Velvet Moon — Call The Reinforcements

Идём мы медленно, не торопясь, хотя время должно уже его поджимать, а когда приходим — продолжаем стоять друг напротив друга. Он не хочет уходить, я это чувствую. Но в глазах его — сожаления.

— Я знала! Знала же!

— Что именно?

— Что это будет… вот так. У хорошего всегда наступает конец!

— Но и у плохого тоже…

— У хорошего быстрее, — спорю и упираюсь лбом в его плечо, он обнимает, обеими руками прижимает к себе, уложив подбородок на мою макушку.

Похмелье улетучилось, но степень близости между нами, родившаяся за эти девять часов, никуда не делась.

Сказать или не сказать? Я же всё равно больше его не увижу. Никогда.

— Ты лучше всех…

— Прям так уж и лучше?

Его смех тихий, но душевный и какой-то настолько глубинный, окутывающий теплом, что в совокупности с предшествующей мыслью о «никогда», жутко слёзовыдавительный.

— Лучший, — повторяю. — Уровень «Бог».

Чёртовы минуты, как снежинки в апреле. Тают. Я знаю, что ему пора… но пальцы не разжимаются.

— Сколько тебе на самом деле лет, скажи напоследок, а?

— Угадай! — смеётся.

— Тридцать пять? Шесть?.. Семь?!

— Сорок три, Лея, — выдыхает с грустинкой.

— О… Матерь Божья…

— Да, для тебя я старик, Бетельгейзе.

— Нет! Нет! Нет!

Будто это «нет» мне поможет. А Лео обнимает крепче.

— Я замарала твою футболку своими слезами. Прости.

— Хорошо, что не…

— И ими тоже, возможно.

— Не переживай, это к удаче. Стану надевать её на самые перспективные сделки.

— И вспоминать меня?

— Обязательно, — ухмыляется. — Всенепременно!

— Какова вероятность того, что двое снова случайно пересекутся на этой планете?

— Учитывая, что мы живём в одном городе — весьма и весьма велика.

— Лео… — нет, я должна, обязана спросить. — Ты будешь… ждать её звонка?

Он не отвечает, но в его молчании все мои горькие ответы.

— Тебя тоже ждут, — говорит.

— Нет, никто меня не ждёт.

— Ждёт. Я знаю.

Он отпускает меня, и в этот момент мне физически больно. Делает шаг назад и улыбается.

— У тебя всё будет хорошо! Иное ты просто не допустишь! — подмигивает.

Вид у него… вполне жизнерадостный, а потому убедительный.

— Думаешь? — щурюсь, как он это делал в самолёте.

— Уверен.

— Прощай?

— Увидимся!

Он разворачивается и уходит, ощутимо прихрамывая.

— Лео! — окликаю его, и этот оклик похож на крик умирающей звезды.

Он оборачивается, так широко улыбаясь, что мне ещё больнее, чем было.

— Я хочу знать, как целуются сорокалетние!

Его брови, само собой, взлетают и складываются домиком — ну вот, я уже могу предсказывать его мимику. Мы знакомы вечность? Мы должны разделить эту вечность на двоих?

Он бросает сумку на пол, где стоит, и моё сердце останавливается.

Шаг, ещё шаг, и ещё. Он снова рядом. Вместе со своим фирменным мужским жаром и запахом дорогущего парфюма для крутых инвесторов.

Лео некоторое время смотрит в мои глаза и уже не улыбается. Затем обнимает, обхватив горячими ладонями поясницу и лопатки, и уверенно приближает своё лицо к моему. Я ощущаю тепло его дыхания и закрываю глаза. Оплетаю руками затылок, волосы у него… такие мягкие… и есть за что ухватиться.

Его губы долю секунды прижимаются с нежностью, но почти сразу захватывают мои той разновидностью поцелуев, от которых сгорают заживо. И я бы сгорела, если бы не была достаточно умна, чтобы понимать — он целует сейчас не меня. Невозможно вот так целовать незнакомую женщину: отчаянно, ничего не пряча, открывая всего себя.

У меня кружится голова, дрожат руки и подгибаются колени. Мир так шаток, хрупок и туманен, что Лео приходится придерживать мою спину ещё долго после того, как его губы окончательно и навсегда отрываются от моего ошалевшего от восторга рта.

— Запомни, Бетельгейзе: лучше всех целуются сорокалетние! — он снова щурится так, как может, наверное, только Бог Греческого Олимпа, и улыбается ямочкой на одной щеке.

— Лео… — почти с отчаянием восклицаю, как только жар его ладоней испаряется в воспоминания, — если она не позвонит, или если… я не знаю… я никогда в жизни… всегда ненавидела, презирала даже навязчивость…и всех этих девиц, которые настолько самоуверенны, что легко предлагают себя мужчине… но просто, если наступит такой момент, вспомни о том, что где-то на этом Земном шаре есть я, и я… чёрт, нужно просто сказать это, просто сказать…

Его губы начинают растягиваться в улыбке ещё шире, хоть он и явно против неё.

— Я… ты необыкновенный, Лео! Просто знай это, просто знай. Всё, пока!

Разворачиваюсь так быстро, как это вообще физически возможно, и ухожу прочь.

Красивый, умный, добрый… чужой мужик.

Глава двадцать седьмая. Вдохновляющая

«Какую роль играет в нашей жизни случайность? Боюсь, что самую главную»

Я

The War On Drugs — Thinking Of A Place [Official Audio]

Sam Smith — Fire on Fire

На моём экране крупным планом показывают фарфоровое лицо, коралловую помаду и кудряшки цвета айвори — Пайпер.

— А где ОН?

— Улетел.

— Ну, ты хотя бы дала ему свой номер?

— Нет.

Приличные девушки не навязывают парням свои контакты.

— Ну и дура! — практически выплёвывает мне в лицо старуха. Я аж в себя прихожу, отрезвлённая душем из её слюны.

Пайпер разворачивается спиной и нервно ковыляет прочь, придерживаясь за тележку.

Я опускаю лицо в руки. Опять провал. И снова у меня почётное второе место. Первое у его любимой женщины, а я тот самый рак, который на безрыбье рыба. Всхлипываю — чего уж там, где первый раз, там и второй. Так горько мне, что сил нет.

Спустя время кто-то кладёт руку на моё плечо:

— Лея! Куда он летит дальше, Лея?

— В Реджайну. Должен пройти посадку уже, — стараюсь проморгать слёзы, и как только мне это удаётся, вижу пред собой: Клэр, Кэрол и Пайпер.

Три мушкетёра, блин. На их лицах — скорбь и печаль всего еврейского народа.

— Ну что же ты! — разочарованно поджимает губы Кэрол. — Упустила своё счастье!

— Дура! — опять выплёвывает Пайпер.

— Да идите вы! — говорю им, но выходит как-то жалко и неубедительно.

— Чего не полетела с ним? — спрашивает меня Клэр.

— Не приглашал.

— Ну так надо было самой пригласиться! — восклицает Кэрол. — Ну что за молодежь пошла? Бестолковые!

— Дура! — выражает солидарность Пайпер.

Это у неё слово паразит что ли?

— Хорош плеваться! — рявкаю на неё. На этот раз уже явно убедительнее, раз она на шаг отползла.

— Ну правда, могла купить срочный билет и полететь с ним дальше — наверняка свободные есть в Реджайну, — высказывает свои соображения Клэр.

И я со вздохом начинаю объяснять дамам ситуацию:

— В Барселоне меня ограбили…

— Точно! У неё же денег нет! Скидываемся, девочки, на билет, — постановляет Кэрол.

— Я в деле! — спешит меня заверить Пайпер. — Но ты дура!

— Спасибо, конечно. Но сама ты дура! Я не буду ему навязываться! Если б хотел, позвал бы сам. Дал бы свой номер телефона… Просто я ему… не нужна.

И тут я вспоминаю: он знает, как со мной связаться. Может, потому и не попросил мой номер?

— Слушай, я могу… кое-что сообразить. Если самолёт полностью не заполнен, то в последние минуты до окончания посадки оставшиеся билеты можно купить за копейки — главное, успеть добежать до своих ворот. Давай, решайся. Сегодня как раз моя подруга у стойки — посмотрим, что у них осталось. Пошли.

Глупо. Глупо будет, если она так никогда ему и не позвонит. И ещё глупее, если я позволю своему шансу на счастье (а вдруг последнему?) ускользнуть вот так… бездарно. Я же нравлюсь ему, это очевидно. А то, как сильно нравится он мне, ещё очевиднее.

И мы — я и Клэр, обе на каблуках, то ли бежим, то ли быстро ковыляем к ближайшей стойке с работницей аэропорта.

— Сэдди, привет!

— Привет, Клэр, как ты?

— На нервах.

— Ты? — она явно удивлена.

— Послушай, у моей подруги, — Клэр кивает на меня, — вопрос жизни и смерти. Если её парень сейчас улетит без неё, велика вероятность, что они больше никогда не встретятся. Тот случай, когда решается судьба сразу двоих.

Сэдди, подперев ладонью щёку, мечтательно тянет:

— Как в кино!

— Как в кино, — соглашается Клэр и, взглянув на меня, приободряет улыбкой «всё будет хорошо. Сейчас обязательно что-нибудь придумаем».

— Господи… чего только не увидишь на этой работе! — многозначительно двигает бровями Сэдди, а я выжимаю из себя всё обаяние, на какое способна, потому что сейчас действительно решается моя судьба. Вопрос жизни и смерти.

— Сэдди, детка… её парень уже в самолёте, посадку наверняка уже закрывают, ты не могла бы поторопиться и позвонить девочкам, чтобы подождали мою подружку? Она за минутку долетит.

— На крыльях любви? — хохочет Сэдди.

— На них, — согласно киваю, и тру ладони о юбку, видевшую в своей жизни больше, чем иные походные штаны.

— Рейс в Реджайну в 12:40, Сэдди.

— О, девочки, вы действительно сильно опаздываете. Но спокойно! Сэдди всё сделает в лучшем виде. Есть свободные, бронирую, выкупаю…

— Вот, возьми мою карту, — Клэр протягивает ей свою кредитку.

— Не-е-ет, — морщит нос Сэдди, — тридцать баксов — смешная цена за инвестиции в карму. Мне же воздастся от Провидения за участие в вашем проекте? Шучу, девочки! Меньше серьёзности! Сэдди, спасительница влюблённых! Нет, я обожаю эту работу…

Принтер печатает мой билет.

— Вот, здесь номер выхода на посадку — это совсем близко, беги прямо, потом направо. Я пока позвоню девчонкам, чтобы подождали тебя.

— Спасибо, — благодарю с трясущимися руками.

— Благодарю, Сэдди — хранительница любовных приключений! — поправляет Сэдди, подмигивает и улыбается, уже приветствуя кого-то по телефону.

— Аэропорт Торонто — моя стихия. Тут я почти всесильна, — смеётся Клэр. — А ты, кстати, решила вопрос с багажом?

— Долгая история.

— Хорошо, расскажешь в другой раз — сегодня тебе и в самом деле нужно бежать. Удачи тебе, Лея. Я много летаю, много вижу. Часто встречаю мужчин, разных, и конечно, мои женские глаза и интуиция не могут не отмечать лучших, особенных, но этот… он как… он как…

— Глоток горного воздуха?

— Да!

— Снег, отражающий солнечный свет?

— Море в мелкой ряби, а на ней — солнечные блики… и лето вокруг, а тебе вдруг становится ясно — вот она жизнь, никуда не спеши! Вот он миг, впитывай, дыши, хватай и держи крепко! Не упусти его, — подмигивает. — Беги, а то опоздаешь!

И я бегу после первого в моей жизни настоящего из самой глубины души СПАСИБО.

— Лея! — вдруг слышу уже далеко позади.

Оборачиваюсь и вижу с детства знакомое хитрющее выражение лица:

— Ты мне всегда нравилась! Если бы не ты, мы бы все сдохли от скуки в старшей школе!

— Ты даже не смогла вспомнить моё имя! — напоминаю и по ухмылке Клэр вдруг осознаю, что всё она помнила. Так же чётко, ярко и без злобы, как и я.

— Счастли́во! — машет рукой.

— Звони, если будешь в Ване!

Она кивает и, виляя задницей, направляется к выходу. И только я начинаю бежать, снова до меня доносится её старательное:

— Лея!

Мне уже с трудом её слышно, да и нужно уже бежать, не теряя ни минуты…

— Лея! Забыла спросить, а почему ты называла его Лео?

А почему я называла его Лео? Он сказал, что так его зовут… или подтвердил.

— Он Кай.

Я на мгновение оторопеваю. Но разве имя может что-то изменить?

— Кай?

— Да, — кивает. — Ты журналов и газет совсем не читаешь? Ничего в твоей жизни, смотрю, не поменялось, Лея. Он изобрёл что-то важное… что-то в ИТ важное для искусственного интеллекта, кажется. Google сейчас c этим работает. Ужасно умный человек. И известный.

— Спасибо! — ору в ответ. — «Кай» мне нравится даже больше!

Клэр пожимает плечами, мол «тебе решать», и улыбается ещё шире, прежде чем окончательно исчезнуть из вида.

И я срываюсь с места…

Кай? Кай и Лея… Звучит? Или Лео и Лея было лучше?

Глава Последняя. Только для тебя

Billie Eilish — I Love You

Я несусь со всех ног. Думаю, ни один человек так не спешил ещё на свой рейс.

Тыдзынь.

Сообщение Инстаграм.

Кто это может быть?

Лео… Виртуальный Лео.

Мои ноги замедляются. Тело самовольно отказывается от программ и установок, прерывает связь с мозгом, повинуясь сторонней силе. Я останавливаюсь, как вкопанная, у стекла, смотрю на отъезжающий от рукава самолёт с надписью China. Дождь? Снаружи дождь?

В моих руках телефон.

Пользователь WTF LEO добавил публикацию.

Это фото. На этот раз только глаза, и они… мне кажется, я ощущаю физически, как расширяются мои зрачки, потеют ладони, гремит и набухает в груди, стекает в живот и ноги, просачивается в кончики пальцев, распускается в каждой клетке неизмеримое. Самое прекрасное и фундаментальное. Они… умные, его глаза. И карие. Цвета жжёного сахара.

Подпись: WTF LEO: Смотри. Только для тебя.

Боже… Я провожу большим пальцем по фотографии и закрываю глаза. Мои ноги перебирают бетонный пол дворца полётов на дальние расстояния, руки прижимают умный и полезный девайс к груди. Потом я снова смотрю в его глаза и не могу удержаться на ногах, сползаю по стене на пол. И там, на холодном полу, на родной Канадской земле, отдаюсь головокружению без остатка.

Мамочка, мамочка, мамочка… что это опять льётся из моих глаз? Почему оно такое горячее? Зачем стекает со щёк на шею и метит за шиворот? Это либо слишком много вина, либо безбожно красивый сон, либо… магия.

Я лечу. Лечу в тоннеле, построенном самыми древними строителями жизни, перемещаюсь в лабиринтах судьбы. Здесь не нужно думать, только смотреть, слушать, чувствовать. Не искать нужные ответы, а просто принимать их. Слышать их каждой частицей своей звёздной пыли.

WTF LEO: Видишь?

Betelgeuse: Да.

WTF LEO: Узнала меня?

Betelgeuse: С первого взгляда.

WTF LEO: Я приеду за тобой. Очень скоро. Только дождись.

Betelgeuse: Какого цвета твоя машина?

WTF LEO: Красного.

Betelgeuse: Я буду ждать красный.

WTF LEO: Пообещай мне.

Betelgeuse: Что?

WTF LEO: Обнять, когда встретимся. В любом случае обнять.

Betelgeuse: Обещаю.

Halsey — Sorry (slowed down)

— Извините, у меня рейс в Ванкувер через час. Вы не подскажете ворота?

— Вы пропустили переход в другой терминал. Боюсь, Вам придётся вернуться. Хотите, я провожу?

— Нет, не нужно, спасибо. У меня целый час…

Целая вечность, чтобы найти дорогу домой.

И едва мои ноги добредают до посадочных ворот, мне приходит обычное SMS:

Kerrfoot: Забыл сказать тебе кое-что.

Lea Harper: Кто это?

Kerrfoot: Угадай с трёх раз. Подсказка первая — «девять часов над Атлантикой».

Lea Harper: Лео? То есть, Кай?

Kerrfoot: Кай. Давай так, ты не спрашиваешь, откуда у меня твой номер, я не спрашиваю, как ты узнала моё имя.

Lea Harper: Можешь не говорить, откуда у тебя мой номер. Скажи, зачем соврал?

Kerrfoot: Я не врал. Вернее, врал, но не тебе. Тебе-то я, как раз собирался правду сказать, но ты первая нарекла меня «Лео»! Не хотелось разочаровывать столь наблюдательную леди J. Нет ничего страшнее женского разочарования! Теперь к делу.

Lea Harper: Погоди с делами, я ещё не всё выяснила. Почему «Лео»? Даже если врал не мне, почему именно «Лео»?

Kerrfoot: Первым на ум пришло.

Lea Harper: Странно.

Kerrfoot: Что странно?

Lea Harper: Либо моя жизнь полна совпадений, либо я слишком громко транслирую во Вселенную свои желания.

Kerrfoot: Я склоняюсь к последнему.

Он присылает мне фото.

Дорогой Лео! Я пишу тебе в отчаянии и с некоторой надеждой одновременно. Пусть Боги Счастья примут этот сундук с сокровищами в качестве жертвоприношения на свой Алтарь Одиночества и всячески помогут тебе найти меня.

Адьё!

Твоя Лея

Lea Harper: Откуда она у тебя?

Это мой почерк, моё послание на кусочке картонки от пачки сигарет. Я оставила его в чемодане, брошенном в Барселонском аэропорту.

Kerrfoot: Не забудь забрать свой «сундук» с багажной карусели в Ване. И помни: ты мне должна. Я люблю задачи на смекалку, но эта, ещё и поставленная на таймер, почти взорвала мой мозг! И у меня вопрос: как ты его застегнула?!

Lea Harper: Это исключительно женская магия. Постой… Обалдеть… Обалдеть! Ты подобрал мой чемодан?

Kerrfoot: Вопрос всё ещё открыт: как ты застегнула свой чёртов чемодан?

Lea Harper: Это полный… Это… Нет, ты серьёзно? Боже, какое счастье! Какая, мать её, удача! А ты? Как ты его умудрился закрыть?

Kerrfoot: Старая добрая мужская сила.

Lea Harper: Обалдеть, чувак! Нет, ну ты реально… Чем же мне возвращать долг?

Kerrfoot: Дай подумать… Есть идея. Поймай момент, когда будешь счастлива, сфоткай себя в неглиже и пришли.

Lea Harper: Идёт! Но есть условие.

Kerrfoot: Давай.

Lea Harper: Пришли мне звезду, когда ОНА позвонит.

Kerrfoot: Почему звезду?

Lea Harper: Кое-кто мне недавно напомнил, что все мы сделаны из звёздной пыли.

Kerrfoot: Понял. Сделаю.

Lea Harper: Удачи тебе.

Kerrfoot: И тебе удачи. И помни: лучше всех целуются сорокалетние!

Lea Harper: В таком случае, мне придётся прожить ещё как минимум пятнадцать лет!

Kerrfoot: Береги себя. Береги его.

Lea Harper: И ты береги. Я знаю, мы ещё встретимся. И это произойдёт так же неожиданно и нелепо, как в первый раз!

Kerrfoot: Даже не сомневайся в этом, Бетельгейзе!

Он не обманул — мой ментоловый чемодан одиноко болтается на карусели. Одиноко, потому что из самолёта я вышла самой последней. Ноги отекли так, что не налезают и балетки — двадцать часов лететь — это слишком даже для такого живучего организма, как мой. Но самое странное — это грусть. Казалось бы, радуйся! Пытка окончена! Ты дома! Но нет же, я еле плетусь, пока тащу за собой чемодан и обувь.

Sam smith — Fire on fire (slowed)

Эскалатор, огромный холл Ванкуверского аэропорта.

Это ощущение… оно появляется почти сразу. Тот редкий в сознании момент, когда все звуки мира вдруг становятся отдалённым эхом, а внутри тебя тишина. И ты понимаешь: душа притаилась не просто так. Она замерла в ожидании.

Я узнаю эти глаза мгновенно. И удивляюсь собственному воображению, дорисовавшему остальные черты почти безошибочно. То ли это природа вылепила этого парня по моим слепкам, то ли мои вкусы и ожидания были однажды заточены под него, но я искала его и нашла. Откуда мне это известно? Если отбросить всё разумное и рассудительное, а просто слушать, то каждый мой ген сейчас отчаянно вопит об одном: «Это ОН!».

Прямо передо мной, у стеклянной стены холла аэропорта — единственного выхода на парковку — человек, которого я ждала. Человек, который ждёт меня.

Его лицо… я просто стою, приоткрыв рот, и не могу пошевелиться. Кажется, это состояние величают шоком. Он и впрямь, должно быть, как две капли воды похож на свою мать. Женщину, не выдержавшую схватки с миром. А Лео в инвалидном кресле.

Я улыбаюсь, потому что сложно не улыбаться. И даже не пытаюсь сдерживаться — всё равно бесполезно. Но это первая наша встреча, поэтому во мне очнулась скромность, и я стою, глядя на него немного исподлобья, но то, что беснуется сейчас в моей груди, не скроешь и уже не назовёшь улыбкой — это откровенное предвкушение… счастья.

Он раскрывает свои руки так широко, как будто хочет обнять ими весь мир.

Я отпускаю ручку чемодана, роняю сиреневые босоножки.

Делаю шаг.

Ещё один.

Мои ноги не касаются земли, пока я лечу к нему. Мне не нужна опора, мне не нужны воспоминания, мне не нужны мечты, иллюзии и чужие истории.

Потому что в это мгновение у меня начинается своя.

У него крепкие руки, сильные. Удары его сердца мощные. Настолько, словно хотят пробить мою грудную клетку. А может, уже пробили — оно бьётся во мне.

Я боюсь открывать глаза.

Я боюсь открывать глаза и поэтому только глубоко вдыхаю. Он пахнет… утром.

— Ты такой…молодой. Сколько тебе? — шёпотом.

— Двадцать три. А тебе? — тоже шёпотом.

— Двадцать шесть.

Он немного поворачивает голову, и я зажмуриваюсь сильнее — его губы едва ощутимо касаются кожи на моей шее. За ухом.

Мурааашки…

Он ничего не говорит, и не нужно — вместо слов его губы, они прижимаются с чувством — знакомятся. Пока только так. А остальное — сладкое и самое сладкое целиком в будущем, целиком впереди, и меня опрокидывает цунами, сбивает с ног.

Его пальцы вжимаются в мою спину… и ягодицы. Весь мой вес на его коленях, и я спохватываюсь — может быть, ему больно? Тяжело? Порываюсь встать, но он не отпускает — прижимает сильнее к себе. И я сдаюсь — мужчина… Всё равно мужчина.

— Это странно, видеть человека впервые и обнимать его вот так, как своего, — шёпотом признаюсь ему на ухо.

— Странно не это…

Боже, Господи Боже, какой же у него голос!

— А что? — даже не спрашиваю, а едва слышно выдыхаю.

— Это ощущение… чувство последнего пристанища.

Да, именно так. Именно это и именно этими словами — последнее пристанище. Понимание, что всё самое сложное позади, и ты сделал главное — нашёл давно потерянную часть себя. Где-то когда-то случился большой взрыв, красный гигант разнесло на миллиарды световых лет, разбив на одинокие частицы — души будущих людей. И с тех пор мы друг друга ищем, и если делаем это сердцем — почти всегда находим.

Моя душа больше не одинока: что бы ни случилось, я не одна — нас двое, и мы преодолеем всё, если захотим.

— Давно ждёшь? — спрашиваю.

— Не больше часа. Сам только прилетел.

— Откуда?

— Лос-Анджелес.

— Oh, boy… Всё рассчитал?

— Да, — кивает и… едва ощутимо нюхает меня.

Мне приходится немного оторваться от него, чтобы заглянуть в глаза — карамельные. Медовые.

— У тебя просто фантастический голос… Я говорила про месяц правды?

— Не помню.

— Кажется, тебе не говорила. Сегодня истекает месяц моего эксперимента — до полуночи я говорю только правду. У тебя ещё осталось…

— Пять часов. Мне хватит. И у меня уже есть первый вопрос: ты любишь странноватый секс?

— Я обожаю секс. Любой.

— Я чувствовал… — улыбается так широко, что это передаётся и моим щекам тоже. — Мы подходим друг другу.

— А ты сомневался?

— Скорее, не мог поверить, что ты, наконец, нашлась, — снова улыбается, и цвет его глаз странным образом становится закатным небом.

Господи, как же он мне нравится, как нравится… с ума можно сойти… что это? Что? Я не помню ничего подобного, даже сотых долей эмоций с Тьяго. Ничего похожего…

— Поцелуешь?

— Вопрос второй: а как ты любишь целова…

Конец.

Примечания

1

Нил Деграсс Тайсон «Астрофизика для тех, кому некогда». Перевод фрагмента — Мальцева В.

2

CPA (Си-Пи-Эй) — лицензия финансового специалиста в Канаде (признаётся и в США). Предполагает довольно сложное и дорогостоящее обучение в течение 6 лет.

3

Лучше концертная версия в YouTube Khruangbin @ Villain | Pitchfork Live

4

Отсутствие проблем. Момент, когда всё внезапно приходит в норму. Всё хорошо.

Content

9 часов над Атлантикой
Виктория Мальцева

Пролог

Глава первая. След в сети

Глава вторая. Это не Вы ключи обронили?

Глава третья. Никогда не бойся просить о помощи

Глава четвёртая. Мужик в очереди

Глава пятая. Идиотская

Глава шестая. Голодная

Глава седьмая. Издержки воспитания

Глава восьмая. @WTF_LEO

Глава девятая. Мокрая

Глава десятая. Артемида

Глава одиннадцатая. Сообразительная

Глава двенадцатая. Сонная

Глава тринадцатая. Глаза

Глава четырнадцатая. Гипнотическая

Глава пятнадцатая. Клуб десятитысячников

Глава шестнадцатая. Немножко правды

Глава семнадцатая. Странности

Глава семнадцатая. Кольцо

Глава девятнадцатая. Чизкейк

Глава двадцатая. И такое может случиться

Глава двадцать пятая. Connection

Глава двадцать вторая. Пекло

Глава двадцать третья. Расскажи!

Глава двадцать четвёртая. Мечтать нужно правильно

Глава двадцать пятая. Клуб десятитысячников — дубль два

Глава двадцать шестая. Прощальный поцелуй

Глава двадцать седьмая. Вдохновляющая

Глава Последняя. Только для тебя

Примечания