Кэролайн О’Донохью

Все наши скрытые таланты

© О. Перфильев, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

МОИМ БЛИЗКИМ, ЗА ТО, ЧТО ОНИ ТАКИЕ ИНТЕРЕСНЫЕ

И ХАРРИ ХАРРИСУ, ЗА ТО, ЧТО ПЕРВЫМ ПРОБУДИЛ ХОЗЯЙКУ

1

Историю о том, как я начала гадать на картах Таро из «Душегубки», можно рассказать так, чтобы в ней подробно говорилось бы о том, как меня четыре раза оставляли после уроков, как три раза посылали записки родителям, поставили две плохих оценки за поведение, и как один раз я оказалась запертой в кладовой.

Я поведаю вам краткую версию.

Мисс Харрис наказала меня за то, что я швырнула ботинок в мистера Бернарда. И поделом ему – он назвал меня глупой, потому что я не выучила итальянские глаголы. На это я ответила, что все равно итальянский смешной язык для изучения и что нам было бы лучше изучать испанский, потому что на нем говорят больше людей во всем мире. Мистер Бернард сказал, что если я действительно думаю, будто смогу выучить испанский быстрее, чем итальянский, то глубоко ошибаюсь. И повернулся обратно к доске.

И я швырнула в него ботинок.

Ботинок даже не попал в него. Я особенно подчеркиваю этот факт. Он просто ударился о доску рядом с учителем. Но всем почему-то до этого нет дела, кроме меня. Будь у меня лучшая подруга – или хотя бы какая-нибудь подруга – возможно, она вступилась бы за меня. Сказала бы, что я просто пошутила и что я ни за что бы не подумала на самом деле ударять учителя. Объяснила бы, что со мной так бывает: раздражение и гнев накапливаются, накапливаются, а потом в самый неожиданный момент выплескиваются без всякого контроля с моей стороны.

Но такой подруги у меня нет, и я даже не уверена, что я заслужила подобных подруг.

Наказание мое начинается во вторник утром. Я захожу в кабинет мисс Харрис, и она отводит меня в подвал.

За четыре года моего пребывания в школе Святой Бернадетты канализационные трубы замерзали и лопались дважды, не говоря уже о ежегодном затоплении. В результате две крошечных классных комнаты покрылись зеленой плесенью, и воздух в них постоянно был влажный и затхлый. Учителя старались, насколько это возможно, не назначать там уроков, так что эти комнаты по большей части использовались для наказаний, экзаменов и хранения всякого хлама, который никто не удосужился выбросить.

И жемчужина подвала – длинная кладовка по прозвищу «Душегубка», при виде которой невольно вспоминалась комната пыток Транчбуль из «Матильды».

Остановившись у кладовки, мисс Харрис театрально взмахивает рукой и произносит:

– Та-дам!

– Вы хотите, чтобы я прибралась в Душегубке, – удивляюсь я. – Это негуманно.

– Более негуманно, чем бросаться в кого-то обувью, Мэйв? Не забудь отделить общие отходы от пластика, бумаги и всего, что можно переработать.

– Я не попала в него, – протестую я. – И нельзя заставлять меня здесь убираться. По крайней мере одной. Вдруг здесь дохлая крыса.

Мисс Харрис вручает мне рулон пакетов для мусора.

– Ну что ж, тогда она попадет в категорию «общие отходы».

И оставляет меня там. Одну. В жутковатом подвале.

Я не знаю, с чего начать. Я выхватываю одну вещь за другой, бормоча себе под нос, что вечно в этой школе вот так. Школа Святой Бернадетты отличается от нормальных школ. Долгое время это здание было большим викторианским особняком, пока где-то в 1960-х годах его не унаследовала сестра Ассумпта. Ну как «сестра», мы просто так ее называем, на самом деле она была послушницей, вроде Джули Эндрюс в «Звуках музыки», ушла из монастыря и основала школу для «благовоспитанных девочек». Возможно, это было неплохой идеей, когда «благовоспитанных девочек» во всем городе было не более дюжины. Но теперь нас более четырехсот, вынужденных каким-то образом размещаться в этом все более ветшающем здании с продуваемыми пристройками и превращенными в кабинеты старыми спальнями на чердаке. Причем обучение здесь стоит просто неприлично дорого. И мне лучше не жаловаться на школу при родителях. Остальные четыре ребенка в нашей семье здесь не учились. Они были достаточно сообразительными, чтобы обойтись обычными бесплатными школами.

Стоимость обучения в Святой Бернадетте за семестр – около двух тысяч евро. Если эти деньги на что-то идут, то явно не на здравоохранение и безопасность. Я даже не могу сразу зайти в Душегубку из-за сваленных в кучу сломанных старых парт и стульев, перегораживающих вход. Всякий раз, как я вытаскиваю из кучи очередной предмет мебели, мне в нос ударяет очередная порция гнили и пыли. Сначала я стараюсь переносить каждый предмет по отдельности и складывать их в углу классной комнаты, но когда ножка стула отрывается и больно ударяет меня по ноге, я решаю, что с меня хватит аккуратности. Сбрасываю школьный джемпер и начинаю швырять обломки через всю комнату, словно метательница копья на Олимпийских играх. Через какое-то время мне это даже начинает нравиться.

Разобравшись с мебелью, я с удивлением осознаю, сколько же в Душегубке места. Мне всегда казалось, что это просто большой шкаф, но, похоже, когда-то ее использовали как кладовку для хранения съестных припасов. Здесь без труда могли бы разместиться три-четыре девочки. Полезная информация, кстати. Место для укрытия никогда лишним не бывает. Правда, здесь не хватает лампочки или какого-то другого источника света. Дверь настолько тяжелая, что мне приходится подпереть ее старым стулом, и даже тогда я работаю почти в полной темноте.

Оказывается, мебель была лишь началом. За ней скрывались кучи бумаг, журналов и старых учебников. Я нахожу экзаменационные билеты 1991 года, комиксы «Банти» 1980-х годов и пару выпусков журнала под названием «Джеки». Некоторое время я их перелистываю, пробегая глазами статьи про проблемы и странные иллюстрированные истории из десяти картинок, которые кажутся ужасно старомодными. Все они называются как-то вроде «Большой улов Милли!» или «Свидание с Судьбой!».

Я читаю «Свидание с Судьбой!». Оказывается, это кличка лошади.

Но по-настоящему интересное открытие ожидает меня у задней стены. Пара картонных коробок, покрытых толстым слоем белой пыли. Взяв верхнюю, я открываю ее и нахожу три плеера Sony Walkman, пачку сигарет Superkings, полупустую бутылку засохшего персикового шнапса и колоду карт.

Контрабанда. Скорее, все это когда-то было конфисковано и оставлено здесь на хранение.

Еще я нахожу заколку для волос с маленьким серебристым ангелочком, кажущуюся такой невинной и святой рядом с этим куревом и «бухлом». Я примериваю ее, но потом вспоминаю, что на ней могут быть яйца вшей, и выбрасываю в мусорную корзину. В одном из плееров обнаруживается кассета. Я присоединяю к нему наушники и нажимаю кнопку «Играть». Странно, но он до сих пор работает. Кассета начинает крутиться. Не может быть!

В голове начинает ритмично звучать неплохая медленная бас-партия. Дум-дум-ди-дум-де-дум. На этом фоне почти шепчет женский голос, вкрадчивый, похожий на детский. Она поет о знакомом ей мужчине, зубы которого белы как снег, что кажется довольно глупой строчкой. А какого цвета она ожидала от зубов?

Я продолжаю слушать, прикрепляя плеер к юбке. Большинство песен мне не знакомы, но все они выдержаны в духе гранжа с «грязным» звучанием. Песни, от которых буквально видишь плохо подведенные глаза. Не помню, когда я в последний раз слушала то, что не могла бы точно назвать. И я даже не уверена, хочется ли мне узнавать, что это. Кажется, что не знать – это даже отчасти круто. Я переслушиваю кассету снова и снова. Всего в ней одиннадцать песен, и все поют либо мужчины с очень высоким голосом, либо женщины с очень низким. Я открываю плеер и разглядываю кассету, которая оказывается домашним сборником. Единственное украшение – белая полоска с надписью «ВЕСНА-1990».

Я пытаюсь поднять другую тяжелую коробку, но отсыревший картон рвется на дне, и ее содержимое высыпается на меня, едва не сбивая с ног. Наверное, что-то ударяет по двери, потому что стул, которым я ее подпирала, неожиданно падает, и дверь Душегубки захлопывается.

Я оказываюсь в полнейшей темноте, шарю в поисках дверной ручки и понимаю, что ее нет. Наверное, это все-таки была не кладовая. Просто очень большой шкаф.

В ушах у меня продолжает играть музыка. Теперь она кажется не такой уж веселой и бодрой. Скорее, жутковатой. Моррисси поет про ворота кладбища. Пока я колочу в дверь, ленту заедает, и певец словно икает на слове «ворота».

– ЭЙ, ЕСТЬ КТО ТАМ? – кричу я. – ЭЙ! Я тут ЗАСТРЯЛА. Я ЗАСТРЯЛА В ДУШЕГУБКЕ!

«… ворОтА кладбища, ворОтА кладбища, ворОтА кладбища, вратА…»

Кладовка, которая несколько минут назад казалась такой просторной, теперь кажется размером со спичечный коробок, который собираются поджечь. Раньше я даже не подозревала, что могу страдать от клаустрофобии, но чем больше на меня наваливается стена, тем больше я думаю о воздухе в помещении, который уже ощущается таким густым и затхлым, способным задушить меня живьем.

Я не заплачу, я не заплачу, я не заплачу.

Я так и не заплакала. Но со мной происходит кое-что похуже. К голове приливает кровь, и, несмотря на полную темноту, в глазах у меня расплываются лиловые пятна, и я чувствую, что вот-вот упаду в обморок. Я вытягиваю руку, чтобы ухватиться за что-то и удержаться на ногах, и мои пальцы нащупывают что-то прохладное, тяжелое и прямоугольное. Нечто, похожее на ощупь на бумагу.

Батарейка плеера начинает садиться. «… ворОтА кладбища, ворОтА кладбища, ворОООтАААА клаааа…»

И ничего. Молчание. Тишина, за исключением того, что я зову о помощи и колочу в дверь.

Дверь распахивается. Передо мной стоит мисс Харрис. Я едва не падаю на нее.

– Мэйв, – произносит она озабоченно.

Несмотря на панику, я с удовлетворением отмечаю встревоженность в ее взгляде. Вот тебе, гадина.

– Что случилось? Ты в порядке?

– Дверь захлопнулась, – выдавливаю я из себя. – Захлопнулась, и я не могла открыть, и…

– Присядь, – приказывает она.

Из своей сумки она выуживает бутылку воды, отвинчивает крышку и передает бутылку мне.

– Пей маленькими глотками. Дыши спокойнее. Не паникуй.

– Все нормально, – говорю я наконец. – Я просто испугалась. А что, уже обед?

На ее лице отображается настоящее волнение.

– Мэйв, уже четыре часа!

– Что?

– Ты хочешь сказать, что не обедала? Что все время сидела здесь?

– Ну да! Вы же сказали мне тут прибираться!

Она качает головой, словно я волшебный горшочек с кашей, который постоянно выплевывает кашу, пока не скажешь волшебное слово, чтобы он прекратил.

– А знаешь, – говорит она, заходя в кладовку (у меня на мгновение проскальзывает мысль – чтобы захлопнуть за ней дверь), – просто поразительно, чего можно достичь, если как следует постараться. Я и понятия не имела, что здесь столько места. Ты просто волшебница. Молодец.

– Спасибо, – слабо отвечаю я. – Я так и думала, что мое призвание – быть уборщицей.

– Ну хорошо, приведи себя в порядок в туалете и иди домой, – говорит она, и я понимаю, что представляю собой еще то зрелище.

Покрыта с ног до головы пылью, колготки порвались, форменная блузка вся в паутине.

– С тобой все точно хорошо?

– Ага, – отвечаю я, на этот раз слегка раздраженно.

– Увидимся завтра утром. Тогда и решим, что сделать с этой мебелью.

Она направляется к двери, придерживая рукой ремешок сумки на плече. Потом оборачивается, в последний раз осматривает меня и склоняет голову набок.

– Не знала, что ты увлекаешься картами Таро.

Я не имею ни малейшего представления, о чем она говорит. Потому перевожу взгляд вниз. В своих руках я сжимаю колоду карт.

2

Я разглядываю карты в автобусе по дороге домой. Не могу понять, какая в них система. На некоторых написаны названия, вроде «Солнце», «Отшельник» или «Шут», но у других есть числа и масти. Но не черви, трефы, пики и бубны, а жезлы в виде длинных коричневых дубинок; кубки, больше похожие на бокалы для вина; мечи – просто мечи, и пентакли, представляющие собой диски со звездочкой на них.

На большинстве карт нарисованы люди; краски яркие – красные, золотые и пурпурные. Каждый персонаж очень усердно занимается своим делом. Вот мужчина вырезает тарелку, и видно, что он ну очень старается. Никто еще в жизни так не старался, как этот парень. На карте изображена восьмерка пентаклей. Интересно, что это должно означать? Сегодня вы будете вырезать тарелку?

Конечно, я и раньше видела карты Таро. Иногда их показывают в фильмах. Гадалка вытягивает карты из колоды и произносит что-то невразумительное, а ты, зритель, сразу же понимаешь, что перед тобой мошенница. Иногда она говорит что-то конкретное, чтобы собеседник напрягся и слушал внимательно: «А что думает по этому поводу ваш муж Стив?» Или что-то в этом роде.

Я быстро перебираю карты, замечая, что каждая отмечена по системе, схожей с обычными картами. В каждой масти есть туз, двойка, тройка, четверка, пятерка и так далее до десятки. Есть и «придворные» карты: пажи, рыцари, королевы и короли. Моей бывшей лучшей подруге Лили они бы понравились. Мы как-то придумали игру под названием «леди-рыцари», которая заключалась в основном в том, что мы воображали, будто скачем на лошадях в ее саду за домом, побеждаем драконов и спасаем принцев. Может, она до сих пор мысленно играет в «леди-рыцарей», но мы с ней больше не разговариваем.

Пока я думаю о Лили, мое внимание привлекает еще одна карта. Она кажется немного другой, отличающейся от остальных. Когда я до нее дотрагиваюсь, у меня начинает сосать под ложечкой. Взгляд на мгновение затуманивается, как будто я только что проснулась. Это что, лицо женщины? Я вглядываюсь в картинку, но доносящийся из задней части автобуса шум заставляет меня обернуться. Шумит группа мальчишек из школы Святого Антония. И почему мальчишки всегда такие невероятно шумные в автобусе? Они что-то передают друг другу и громко смеются. Но не обычным, добродушным смехом, а ехидным. Злым. Я замечаю, что в руках у них тоже карты.

А вот это уже странно. Неужели мальчишки из школы Святого Антония именно в этот день тоже нашли карты Таро?

Неожиданно один из них, Рори О’Каллахан, вскакивает с места и идет по проходу, хотя я знаю, что до его остановки – а заодно и моей – еще ехать и ехать.

– Привет, Мэйв! – говорит он, задерживаясь возле меня. – Не против, если?…

– Ладно, давай, – отвечаю я.

Сегодняшний день становится все более и более странным. Не успела я подумать о Лили, как рядом со мной уселся ее старший брат. Мы с Рори были знакомы с самых ранних лет, но никогда не дружили. Он кажется каким-то отстраненным, симпатичным, но далеким, словно комета, пролетевшая по небосводу моего детства.

Он садится, и я вижу, что лицо его полностью побагровело. Глаза блестят. Я не спрашиваю, что случилось. Другие мальчишки часто дразнят Рори. Его крупные и мягкие черты лица, его склонность к уединению всегда делали его чужаком в таких местах, вроде школы Святого Антония, где любой, кто не играет в футбол или в хоккей на траве, считается все равно что покойником. К тому же О’Каллаханы протестанты почти в исключительно католическом городе, что тоже не придает им популярности. При этом они вовсе не религиозны, как и все вокруг. Просто их протестантизм придает им немного британского шарма. Такие качества, как вежливость, спокойствие. А для мальчишек это словно красная тряпка для быка.

– Рори! – кричит один из них. – Эй! Рори! Рориана! Рориана Гранде! Вернись!

Рори часто моргает крупными карими глазами, которые действительно немного смахивают на глаза Арианы Гранде, и поворачивается ко мне.

– Ну, как поживаешь?

– Нормально, – отвечаю я, перетасовывая карты.

Мне нравится ощущать прохладный картон пальцами. Очень приятно, особенно если ты из тех, кто не знает, что делать с руками.

Заметив карты, Рори бледнеет.

– Блин! И у тебя тоже они.

Я удивляюсь и поворачиваю карты лицом вверх, показывая ему картинки.

– Карты Таро?

В этот момент к нам сзади подбегает один из мальчишек.

– Эй, Рориана Гранде, а твоя подружка видела вот это?

Парень, имени которого я не знаю, сует мне под нос какие-то карты, и я сразу понимаю, в чем тут «прикол». Это мерзкие порнографические карты из тех, которыми тайком обмениваются старшеклассники. Обнаженные девицы с огромными грудями и такими тесными стрингами, что кажется, будто они вот-вот прорежут их пополам. И на каждом лице фотокопия школьной фотографии Рори. Рори делает вид, что смотрит в окно, понимая, что его обидчики только и добиваются того, чтобы он выхватил карты или как-нибудь отреагировал.

Пожалуй, это самая неловкая ситуация, которая когда-либо происходила в килбегском автобусе.

– Погоди-ка, – произношу я задумчивым тоном, как будто размышляя над чьим-то сочинением, и смотрю на парня. – Значит, ты скопировал, вырезал и вставил фотографию Рори на целых пятьдесят две карты?

Он хохочет и машет рукой в сторону своих дружков, как бы говоря: «Вот потеха, правда?»

– Ого, значит, ты и вправду настолько озабочен им, – громко говорю я.

Парень тут же окидывает меня недовольным взглядом и возвращается на заднее сиденье. Мы с Рори сидим молча. Уголком глаза я отмечаю, что его ногти покрашены розовым. Не таким уж ярким, вызывающим цветом фуксии, а нежно-розовым, цвета балетных туфель. Настолько близким к его естественному цвету кожи, что поначалу его даже не отличишь.

Выйдя на остановке, мы расходимся в разные стороны, едва обменявшись «пока».

Мой дом находится минутах в двадцати от автобусной остановки, но дорога к нему приятная, и в такие дни, как этот, мне даже нравится гулять. Я иду вдоль реки. Слева от меня плещутся серо-голубые воды Бега, справа протянулись каменные стены старого города. Сто лет назад Килбег был оживленным центром, потому что тут располагались верфи и торговый порт, один из самых важных во всей Ирландии. С тех пор тут осталось много старых рыночных площадей и загонов для скота. Есть даже питьевой фонтанчик, правда, уже несколько десятилетий не работающий, рядом с которым люди привязывали своих лошадей. В начальной школе я писала сочинение про бунты, которые происходили здесь во время Великого голода, когда землевладельцы вывозили зерно из страны, даже несмотря на то, что ирландцы голодали. И получила грамоту. Мою первую и, возможно, последнюю.

Снаружи наш дом кажется большим, но не тогда, когда подумаешь о том, что одно время в нем нас жило семеро. Да, семеро. Мама, отец, моя старшая сестра Эбби, два брата, Силлиан и Патрик, Джоан и я. Меня часто спрашивают, каково это – иметь столько братьев и сестер, но они не знают, что между мной и Эбби пятнадцать лет разницы, между мною и Силлианом – тринадцать, между мною и Патриком – десять, а между мной и Джо – семь. Это все равно, что иметь много родителей.

– Привет! – доносится голос Джо из кухни.

Она что-то печет. Сейчас это ее увлечение. Пару месяцев назад она рассталась со своей подругой и теперь живет с нами, пока не закончит магистратуру. Мне не хочется, чтобы они обратно сходились, хотя мама считает, что все к этому и идет. Дома так скучно, когда здесь только я, мама и отец.

– О, ты рано вернулась, – отзываюсь я, скидывая сумку в прихожей и проходя на кухню. – Что готовишь?

– Я сидела в библиотеке, но потом снаружи начали протестовать какие-то сумасшедшие христиане, так что я вернулась домой.

Она слизывает кусочек масла с пальцев.

– «Блонди» с фисташками и миндалем.

– О боже. И против чего они протестовали? И почему в твоей выпечке всегда столько соли?

– И вовсе нет, – говорит она, дробя орехи бутылкой из-под вина.

Она всегда сетует на недостаток настоящих кухонных инструментов в доме, но маме, у которой на руках, помимо карьеры, было пять детей, никогда не было до этого дела.

– Это вкусное печенье, а вовсе не соленое. И они протестовали против выставки Кейт О’Брайен. Будто бы налогоплательщики не должны оплачивать искусство, повествующее про ЛГБТ-людей. Как будто осталось какое-то другое хорошее искусство.

Смахнув орехи в ладонь, она пересыпает их в кружку.

– Ну, как твое наказание?

– Э… нормально.

– Ты извинилась перед мистером Бернардом, как я тебе советовала?

– Нет.

– Мэйв!

– Я не ударяла его!

– Дело не в этом. Ты должна извиниться, по крайней мере, за то, что все время ведешь себя так вызывающе и специально портишь ему уроки.

Ненавижу такие обвинения. «Ведешь себя вызывающе». Почему, когда ты хочешь просто посмеяться, люди всегда так охотно обвиняют тебя и называют «социопаткой»? Если девочка тихоня, они говорят: «Смотрите, какая спокойная. Вот это характер». Если она перфекционистка, то ее называют трудолюбивой. В этом они ни капли не сомневаются. Джо настолько психовала насчет школы, что перед выпускными экзаменами даже заработала себе псориаз, но все только восхищались ее целеустремленностью.

– И вообще, не понимаю, почему тебе так трудно даются языки, – продолжает она, посыпая орехами свою смесь для «блонди». – Ты же достаточно общительная и разговорчивая. Нужно просто запомнить правильные глаголы в нужных формах. Все же просто.

Просто? Вот так просто взять и запомнить?

Разве она не понимает, что это невозможно?

Ну да, кто-то запоминает. Все ученицы, с которыми я общаюсь, на последнем тесте по словарному запасу набрали по меньшей мере восемнадцать-девятнадцать баллов из двадцати, в то время как я едва одолела отметку в десять.

Перед тем как записать меня в школу Святой Бернадетты, мама отвела меня к специалисту, чтобы тот проверил, нет ли у меня дислексии. По-моему, все на это только и надеялись.

– Я знаю, у нее есть свои скрытые таланты, – говорила мама специалисту, пытаясь убедить в этом не столько его, сколько себя. – Она заговорила раньше всех из моих детей. Уже в одиннадцать месяцев. Полными предложениями.

Всем хотелось найти причины моего «отставания». Особенно мальчишкам, помешанным на науках. Каждый день они придумывали новую теорию, объясняющую, почему я так плохо учусь. «Может, все дело в слухе? – предположил однажды Силлиан, приехав домой на выходные. – Может, она не слышит, что говорит учитель».

Единственное, почему он так сказал – это то, что он прекрасно понимал, что я слышу его из соседней комнаты.

У меня нет дислексии, я не слепая и не глухая. К сожалению для всех, я просто тупая.

Я облизываю палец и провожу им по поверхности стола, собирая фисташковые крошки и отправляя их в рот.

– Мэйв, фу! Прекрати! Не хватало еще, чтобы ты плевала в «блонди».

– А чего такого? Для кого они?

– Ни для кого. Боже, неужели должна быть причина, чтобы не плевать в «блонди»?

– Для Сарры, да? – подкалываю я ее. – Ты встречаешься с Саррой.

– Заткнись, – огрызается она, смахивая крошки в ладонь, высыпая их в миску и перемешивая тесто деревянной ложкой.

– Ага, встречаешься! – торжественно восклицаю я. – Ну что ж, я бы на твоем месте не надеялась, что она их оценит. Возможно, скажет, что обожает их, а потом изменит им с какими-нибудь «брауниз».

Джоан бросает ложку. Лицо ее багровеет. О боже, опять я ее довела. Иногда я забываю, что хотя мы все давным-давно знаем про измену, и для нас это никакая не новость, Джоан до сих продолжает остро переживать каждый день. И для нее это вовсе не шутка.

– Да ладно тебе, – говорю я.

Возможно, если я ее рассмешу, то мы обе посмеемся и оставим все воспоминания о Сарре позади, отбросив их, как бросают наудачу соль через плечо.

– «Брауниз» ужасны. Возможно, самое переоцененное печенье в мире. И самое распутное.

Джоан ничего не говорит. Просто перекладывает ложкой тесто на противень.

– Любишь «брауниз» – значит, ты, скорее всего, мудак, – пытаюсь я снова, наблюдая за тем, как она ставит противень в духовку.

– Ради всего святого, Мэйв, ты когда-нибудь заткнешься? – вдруг вопит она так яростно, что теряет контроль над собой и обжигает руку о край духовки.

Вскрикнув, она инстинктивно хватается за локоть, отпускает противень, и тесто разлетается по всему полу. Я хватаю бумажное полотенце и начинаю собирать с пола липкие желтоватые комки.

– Хватит! – кричит она, отталкивая меня. – Просто уходи. Уходи! Убирайся отсюда! Иди к себе в комнату.

– Я хочу помочь тебе, корова, – процеживаю я, уже ощущая предательскую влагу на глазах.

Боже, не плачь. Только не плачь. Нет ничего хуже, чем быть младшим ребенком в семье и плакать.

– И не приказывай мне, что делать. Ты мне не мать, так что отвянь.

Теперь всхлипывает Джоан. Иногда мне кажется, что она столько времени была младшим ребенком в семье, что стала даже чувствительнее меня. В конце концов ее лишили этого статуса, а я всячески пытаюсь забыть о нем.

Дверь в кухню распахивается, и на пороге появляется мама, держащая в руках собаку на поводке и уже окидывающая нас усталым взглядом. Собака врывается внутрь и набрасывается на тесто, пытаясь как можно больше заполнить им свою пасть, пока мама не начала истошно вопить про синдром раздраженного кишечника.

– ДЕРЖИТЕ ТУТУ! – кричит мама. – Мэйв, ОТТАЩИ ТУТУ! ТУТУ, ФУ, ПРЕКРАТИ! ПЛОХО, ТУТУ! Джоан, там есть сливочное масло? Я не собираюсь очищать дерьмо из-за протухших молочных продуктов! Вы вообще представляете, как оно воняет?

Мы запираем Туту снаружи, а потом прибираемся на кухне, пока Джоан в слезах объясняет, какая я сволочь.

– Поверить не могу, – огрызаюсь я. – Уже двадцать с лишним лет, а такая ябеда.

Потом я добавляю еще несколько обидных замечаний в ее адрес и в адрес Сарры, о чем тут же жалею, но так и не извиняюсь. Мы с Туту как изгнанники отправляемся в мою комнату.

На моем телефоне штук пятьдесят сообщений в WhatsApp, но все они от групп, в которых я состою. Нив Уолш и Мишель Брин несколько раз поинтересовались, что мисс Харрис заставила меня делать в качестве наказания.

«Чистила Душегубку» – пишу я в ответ.

Куча эмодзи.

«Вот сука», – пишет кто-то.

«Нашла много всякого», – печатаю я и отсылаю фотографию плеера Walkman с зажеванной кассетой.

Все они выражают удивление, но быстро переходят на какую-то другую тему. Нас в этой группе по меньшей мере четырнадцать, поэтому всем трудно сосредоточиться на чем-то одном. Не в первый раз за день я мечтаю о том, чтобы у меня была лучшая подруга, с которой можно было бы поболтать.

Когда-то у меня была такая подруга. Но с Лили давно покончено. Уже почти полтора года как.

Потом я вспоминаю про карты. Ярко-красного и лилового цвета, серьезные выражения лиц и странные символы. Я вынимаю их из сумки и принимаюсь перебирать их, раскладывая по порядку номеров.

1. ШУТ

Парень с собакой и флейтой. Выглядит даже немного круто, чем-то смахивает на длинноволосого принца Вэлианта.

2. МАГ

Мужчина за столом, смешивающий какие-то зелья.

3. ЖРИЦА

Женщина с луной над головой. Напоминает мисс Харрис, красивую и строгую.

Я вглядываюсь в каждую карту, надеясь, что во мне проснутся какие-нибудь способности к ясновидению, если я буду поддерживать пристальный зрительный контакт с изображенными на картах людьми. Ничего не происходит. Наконец, устав от собственного невежества, я открываю ноутбук и печатаю: «Как самостоятельно научиться Таро».

И не замечаю, как пролетает остаток вечера.

3

«Привет всем и добро пожаловать на мой канал. Я – Райя Сильвер из школы Сильверскин-Мэджик, и сегодня мы обучимся стандартному раскладу из трех карт».

Женщина в видеоролике на YouTube сидит, скрестив ноги, в плетеном кресле, на фоне невероятно эффектной эзотерической лавки в Новом Орлеане, которая также является ее семейным домом. У Райи два ребенка, собака, кошка и третий глаз.

За два часа она меня полностью очаровала.

Я узнала многое. Узнала, что карты с «номерами и лицами», вроде «Смерти», «Мага» или «Жрицы» – это как бы основные персонажи Таро, и они называются «старшими арканами». Остальные – это масти, как в обычных игральных картах, и они называются «младшими арканами». Кубки символизируют эмоции. Мечи – разум. Жезлы олицетворяют страсти. Пентакли – деньги.

«Мечи, кубки, жезлы, пентакли, – написано в электронном учебнике Райи. – Голова, сердце, чресла, ступни».

«Для начала разогрейтесь, как следует перетасовав колоду», – учит она, и карты легко слетают с ее пальцев, трепеща в воздухе словно шелковые ленты. Я пытаюсь подражать ее движениям, карты падают и рассыпаются по всей кровати. Я все еще стараюсь отточить свою технику тасования.

«Если же вы читаете карты для кого-то другого, пусть их перетасует этот человек. Карты – это живые создания со своим дыханием. Им нужно пропитаться энергией того, для кого вы делаете расклад. Затем попросите клиента разделить колоду на три части левой рукой и снова сложить их. Разверните карты веером, чтобы у него был большой выбор».

Я делаю, как она говорит.

«Теперь возьмите эти три карты. Они представляют собой прошедшее, настоящее и будущее».

Я тщательно выбираю три карты и переворачиваю их.

«Луна», «Колесница» и «Башня». «Луна» – это просто луна, большая и яркая, переливающаяся перламутром. «Колесница» – мужчина, стоящий на колеснице, запряженной двумя совершенно безумными на вид конями. Из всех карт тревожит меня лишь «Башня». Выглядит она ужасно. Средневекового вида башня, разломанная пополам, языки пламени лижут камни. С нее падают два человека, и понятно, что гибели им не избежать. От нее у меня идут мурашки по спине. Но я доверяю Райе. Она говорит, что по-настоящему плохих карт не бывает, что во всем есть своя хорошая сторона, и я ей верю.

Поставив видео на паузу, я включаю Kindle, чтобы прочитать описания карт Райи Сильвер. Все ее интерпретации дружелюбны, длиной с обычное текстовое сообщение, написанные обычным языком, а не какой-нибудь магической заумью. Вот почему она мне так понравилась. Она похожа на подругу.

ЛУНА: Луна управляет нашими месячными, так что тут есть отчего побеситься. Эта карта олицетворяет нашу подсознательную энергию, возможно нечто, что вы подавляете. Помните, что любое зло рано или поздно всплывет на поверхность!

КОЛЕСНИЦА: Эй! Полегче! Ваша колесница свернет с пути или вы мчитесь настолько быстро, что всем остальным это напоминает хаос. Спросите себя, контролируете ли вы ситуацию, в которой оказались, или нет.

БАШНЯ: Да, я понимаю, выглядит пугающе. По-настоящему плохо. Но иногда старые здания необходимо снести, чтобы построить на их месте что-то новое.

Я снимаю видео с паузы, и Райя объясняет, как связать все три карты вместе. «Используйте свою интуицию, – произносит она с придыханием. – Пусть карты говорят друг с другом».

Я пристально смотрю на них и пытаюсь понять свои ощущения. Да, угрюмость и задумчивость «Луны» определенно напоминает мне мое настроение в последнее время. Весь прошедший год в школе был наполнен «энергией одиночества». Точнее, если честно, последние два года. Все как будто рассредоточились по своим нишам, а я осталась в стороне, без лучшей подруги, без определенной группы, да и успеваемость хромает. Но далее следует «Колесница», на которой парень пытается сохранить крутую позу, тогда как два его коня едва ли не взбунтовались. Ну да, тоже похоже на меня.

«Сообщите правду о себе, – говорит Райя спокойным, расслабленным голосом, но ее шоколадно-карие глаза пристально глядят на камеру. – Выскажите ее громко».

– В настоящий момент я не очень несчастна, – говорю я вслух и, к моему удивлению, ощущаю, как по щеке из глаза стекает горячая слезинка.

Я быстро смахиваю ее.

И я пытаюсь делать вид, что все в порядке, но это не так.

«Взгляните на свои страхи, – продолжает Райя Сильвер, как будто услышав меня. – Скажите, чего вы боитесь».

– Если я не найду своего места, то, возможно, произойдет что-то очень, очень плохое, – говорю я, но не успеваю как следует погоревать об этом, как меня зовет ужинать отец.

Спустившись, я вижу за столом его одного. Джо куда-то ушла – наверное, домой к Сарре – а мама проверяет экзаменационные работы в прежней комнате Эбби и ужинает тоже там.

– Слышал, что ты устроила Джоан веселую жизнь, – неодобрительно начинает отец, пододвигая мне тарелку с лазаньей.

– Ну, если это она так выразилась…

– Будь повежливей со своей сестрой. Ей и так сейчас нелегко.

– Я вежливая, – говорю я. – Я умею быть вежливой.

– Ты не просто вежливая, Мэйв. Ты хорошая. В тебе много доброты. Просто нужно показать это.

– А в чем разница?

Он треплет по загривку Туту, вставшего на задние лапы в ожидании подачки.

– Вежливые люди улыбнутся, выслушают тебя и скажут: «О нет, как ужасно!» в ответ на грустную историю. Хорошие люди что-то сделают.

Папа тоже был самым младшим ребенком в семье, поэтому он чаще остальных симпатизирует мне. Но он-то был гением в семье идиотов, тогда как я идиотка в семье гениев. А это не одно и то же.

Мы немного беседуем, и он спрашивает, стала ли я лучше учиться, и я вру, что да, стала.

– Как поживает Лили? – спрашивает он, отодвигая от себя тарелку. – Вы до сих пор общаетесь?

– Мы больше не подруги, папа, – быстро отвечаю я и достаю карты из кармана.

– А это еще что такое?

– Карты Таро. Хочешь, сделаю расклад для тебя?

– Не знаю. Расскажешь про всякие неприятности, ожидающие меня в будущем?

– Карты Таро не предсказывают будущее, – говорю я, подражая спокойной, менторской интонации Райи Сильвер. – Они только помогают проанализировать ваше настоящее.

– О господи. Ты что, попала в секту? Я слышал по радио, что в последнее время все больше молодежи попадают в секты, но не думал, что они заманят и тебя.

– Нет. Просто интересуюсь картами. Это часть истории, понимаешь. Ими пользовались в Италии в пятнадцатом веке.

– Значит, увлекаешься теперь историей и Италией? Пожалуй, такой культ мне нравится.

– Вот, – протягиваю я ему колоду. – Перетасуй их. Пропитай их своим соком.

– Моим чем?

– Энергией! Вдохни в них свою энергию! Карты сделаны из бумаги, папа. А бумагу делают из деревьев. Они разумны.

– Э-мм, ну ладно, – говорит он, явно сбитый с толку. – И когда ты раздобыла эти карты?

– Сегодня.

Я заставляю его перетасовать карты и разделить их на три части. Затем раскладываю их веером, как это делала Райя.

– Выбери три.

Он выбирает три карты. Десятка жезлов, двойка кубков, «Шут». Я изучаю их.

– Похоже, ты действительно посвящаешь всего себя работе, – говорю я, указывая на мужчину с вязанкой жезлов на спине. – И в процессе ты, возможно, забываешь о маме. Карты предлагают вам поехать куда-нибудь вместе на выходные или отправиться на какое-нибудь приключение – ну, как бы снова влюбиться друг в друга.

Лицо отца темнеет.

– Да ладно! Не могут они такого говорить!

– Могут!

– Это тебя мать подначила?

– Нет! – восклицаю я возбужденно. – А что? Я права?

– Боо-оо-оже! – Он взъерошивает свои жидкие волосы песочного цвета. – Ну, тогда, я думаю, мы улетаем в Лиссабон.

– Лиссабон?

– Твоя мать в последнее время только и твердит о том, чтобы слетать в Лиссабон. Сейчас как раз дешевые рейсы. И да, я работал как сумасшедший.

– Летите! – говорю я торжественно, радуясь тому, что оказалась права. – В Лиссабон!

– А кто будет следить за тем, чтобы ты каждое утро отправлялась в школу?

– Мне шестнадцать! Я и сама могу позаботиться о себе. К тому же здесь будет Джоан.

Он относит тарелки в раковину и споласкивает их.

– О боже, – повторяет он, все еще в изумлении. – Наверное, надо проверить сайт «Райанэйр».

Я снова перетасовываю карты, довольная своим успехом.

Прежде чем выйти, он поворачивается и говорит:

– Все же интересно, как ты запомнила значения этих карт за один вечер, а таблицу умножения запомнить не можешь.

– Пап! Я знаю таблицу умножения! Мне шестнадцать, а не восемь.

– Сколько будет шестнадцать на восемь?

– Миллион три.

– Неправильно. Сто двадцать восемь.

– Вот, посмотри, – говорю я, вытаскивая из колоды карту. – Это «Смерть». Я бы на твоем месте поспешила заказать билеты.

Он уходит, и я остаюсь наедине со своими картами из Душегубки. Размышляя о том, что пусть он и пошутил с этой математикой, но все же действительно немного странно, что я так хорошо выучила значения карт за один вечер. Но это не похоже на обучение чему-то другому. Они не вылетают у меня из головы в ту же секунду, как я сбиваюсь с мысли, как это бывает со школьными предметами. Они застревают в памяти, как стихи песен. Как поэзия. Как чувства, которые я давно испытывала, но которые наконец-то научилась выражать.

4

На следующий день мисс Харрис заставляет меня почти весь обеденный перерыв заканчивать уборку Душегубки. Я особенно и не возражаю. Папа мне дал новые батарейки для плеера, поэтому я даже наслаждаюсь работой под «готическую» музыку 1990-х, и мне самой хочется видеть Душегубку чистой и аккуратно прибранной. Карты лежат в переднем кармашке моей школьной сумки, и я борюсь с соблазном поиграть с ними.

За пять минут до звонка мисс Харрис объявляет об успешном окончании работы и говорит, чтобы я поела что-нибудь в общем зале. После вчерашнего инцидента с дверью она явно боится, как бы со мной снова что-то не случилось по ее вине.

Большинство учениц отправились покупать еду в городе, но некоторые остались в школе, не желая разгуливать по февральскому холоду. Лили О’Каллахан сидит в классе в стороне от всех с книгой, почти заслонив глаза темно-русой челкой. На ее висках видны красные пятна – угревая сыпь в тех местах, где жирные волосы касаются кожи. Как часто она сейчас моет голову? Сама по себе Лили не неряха; просто ей не нравится ее тело. Ей не хочется замечать его. Если бы можно было быть мозгом в бутылке, читать книги и рисовать, она была бы гораздо счастливее.

Когда я прохожу мимо, она поднимает голову и напряженно улыбается мне, поправляя слуховой аппарат. Я вижу группу знакомых мне девочек и быстро направляюсь к ним, прошмыгивая мимо Лили, не сказав ни слова.

Почему я так поступаю? Почему так ужасно веду себя с ней, несмотря на то, что мы так долго были вместе?

Я сажусь рядом с ними. У Мишель новая косметика того американского бренда, который явно приходится по душе всем шоу-трансвеститам, и все разговоры у нее только о ней. Цвета в точности такие же, как и в наборе, который можно приобрести за один евро в Urban Decay, о чем я тут же и заявляю, совершая ошибку. Все смеются, а Мишель сердится.

– Извини, – говорю я, посмотрев на ее покрасневшие уши.

Мишель рыжая, так что любая перемена в настроении заметна мгновенно. Некоторое время я сижу молча и просто слушаю их беседу. Но мне быстро это надоедает. Я начинаю ерзать, засовываю руки в карман школьного блейзера и нахожу там карты Таро. Что? Я была уверена, что оставила их в школьной сумке.

На моем лице, похоже, отображается удивление, потому что девочки замолкают и смотрят на меня.

– Ты чего? – спрашивает Мишель. – Смотришь так, как будто кто-то из нас испортил воздух.

– Ничего, – отвечаю я, стараясь придать своему лицу обычное выражение. – Хотите, я погадаю вам на картах Таро?

– На чем?

Я показываю ей и остальным карты.

– Да ты на самом деле не умеешь на них гадать, правда? – спрашивает Мишель.

– Немного умею, – отвечаю я. – Практиковалась прошлым вечером.

Мишель тасует карты и выбирает три. Королева жезлов, тройка кубков и туз пентаклей.

Как и вечером с папой, все сходится просто идеально. Как будто догадаться, о чем говорят карты, проще простого. Я тут же сочиняю для Мишель целую историю о том, как ее творческая страсть к косметике и любовь к подругам являются двойными движущими силами ее жизни и как они приведут ее к успеху.

Мишель заметно впечатлена.

– Ого, Мэйв. А ведь я только вчера вечером завела YouTube-канал, где буду говорить о косметике.

Все громко вздыхают, и я уже ощущаю, что тема карт Таро обещает быть очень популярной.

– Да ты что!

– Да! Посмотрите! Сейчас покажу!

Она достает телефон и открывает YouTube. И действительно: вот он, канал, с нулем подписчиков и серым кружком вместо фотографии, называется SweetShellFaces. Мишель сгорает от смущения, показывая нам его, и всячески пытается подчеркнуть странность карточного предсказания.

– Не волнуйся. Карты говорят, это хорошая идея.

– Правда?

– Точно. Посмотри на них!

Я объясняю, что королева жезлов говорит о творческом даре женщины, тройка кубков – о дружбе, а туз пентаклей о финансовом успехе.

С этого момента на всех переменах я только и делаю, что раскладываю Таро. Все считают, что это какая-то магия, что я экстрасенс, но как бы мне ни хотелось и самой верить в свой скрытый дар, я понимаю, что это не так. Просто нужно знать значения карт, и нужно хорошо знать этих девочек. Когда Беки Линч вытягивает тройку мечей, я понимаю, что боль этой карты относится к разводу ее родителей. Когда в раскладе для Нив всплывает карта «Смерть», все вскрикивают, но я знаю, что карта указывает на то, что недавно Нив пришлось расстаться с любимой лошадью, потому что ее семья переехала из дальнего захолустья в центр города.

– Джипси же не умрет, правда? – спрашивает она в слезах.

Все в классе приближаются к нам, заинтересованные разворачивающейся на их глазах драмой.

– Нет, – говорю я после долгой паузы, потому что общее настроение театральности передалось и мне. – Просто ты должна смириться с тем, что Джипси осталась в твоей прошлой жизни, а теперь начнется что-то новое.

За пару дней о том, что я гадаю на Таро, узнают все наши одногодки в школе. Однажды, когда я направляюсь в туалет, передо мной возникает Фиона Баттерсфилд и просит сделать расклад ей.

– Привет! – говорит она. – Это ты та самая гадалка?

– Э-ээ… Фиона… – бормочу я в замешательстве.

Фиона Баттерсфилд меня немного пугает. У нас только один общий урок, но она своего рода знаменитость среди наших сверстниц. Она одна из тех учениц, что посещает театральный кружок по субботам, и при этом ей удается делать это с достоинством. Причем она занимается там давно. Некоторые бывшие старшеклассницы уже поступили в колледж, но она до сих пор общается с ними и даже участвует в их пьесах.

– Тебя тоже зовут Фиона? – спрашивает она удивленно.

– Нет, это тебя зовут Фиона. Меня зовут Мейв.

– Я знаю, как меня зовут.

– Тебе что-то нужно или?…

– Я слышала, ты раскладываешь Таро.

– Э-мм… – снова запинаюсь я, размышляя, могу я или нет читать расклады тех, кого не знаю. – Ты хочешь, чтобы я тебе тоже погадала?

Она кивает.

– Да, на карьеру.

– Понятно. Ну ладно, можешь как-нибудь подойти на обеденной перемене.

– Нет, – говорит она, скрещивая руки так, как будто я предложила ей стащить с себя трусы. – Ты не должна раскладывать карты на публике. Разве не знаешь? Чтение карт – это частное занятие.

– Похоже, ты и сама больше меня знаешь.

– Моя тита читала карты в Маниле, – говорит она и, заметив удивление в моем взгляде, поясняет: – Моя тетя.

– А, ну да. А почему бы тебе не попросить ее?

– Потому что она посоветует заняться мне чем-то скучным. Вроде стать юристом или врачом.

– Понятно.

Звенит звонок, а мне по-прежнему хочется в туалет. Я забегаю в одну из кабинок и сажусь. Фиона ждет снаружи.

– Так что, договорились?

– Да! – кричу я громко, понимая, что она слышит все, что я делаю. – В Душегубке, на большой перемене.

– Я тебе позолочу руку!

На мгновение мне кажется, что я неправильно ее расслышала.

– Что?!

– Я тебе заплачу.

Во время обеда мы с Фионой спускаемся в Душегубку. У меня до сих пор ключ, который мне дала мисс Харрис, и мы садимся, скрестив ноги на полу. В темноте, в свете фонариков на телефонах, наши лица выглядят призрачными, похожими на лица каких-нибудь вампиров или вурдалаков.

Перетасовывая карты, я невольно с любопытством разглядываю ее. Раньше я даже представить себе не могла, что мы будем вот так сидеть вместе. Она неплохая девочка, но какая-то отстраненная. Не могу сказать, что осуждаю ее. Ее мать филиппинка, а сама она, как одна из небольшого количества «небелых» учениц, привлекает какое-то наверняка не очень приятное внимание к себе. В прошлом году, когда мы вернулись с летних каникул, одна ученица попросила Фиону подержать свою руку рядом с ее рукой, чтобы сравнить загар. Ее блестящие черные волосы часто хвалят, но почти всегда имея в виду, что это что-то неестественное. Как бы подразумевая: «Ну, это, наверное, потому, что ты ешь много рыбы».

Я передаю колоду Фионе, предлагая ей перетасовать и разделить карты. Она выбирает три из них. Пару секунд я ничего не говорю.

– Ты как… У тебя сейчас все нормально? – наконец спрашиваю я осторожно.

– В каком смысле?

– Карты говорят, что тебе, похоже, сейчас немного… печально.

– Я спрашивала тебя о своей карьере.

– Да, но…

Я взмахиваю рукой над картами. Пятерка кубков. Грусть, тревога, потеря. Тройка мечей. Сердечная рана. Девятка мечей. Беспокойство.

Губы ее дергаются. Насколько я помню, Фиона Баттерсфилд всегда выглядела бодрой и уверенной в себе. И как бы слишком возвышенной, чтобы снисходить до заурядных личностей.

– Похоже, тебя сейчас сильно беспокоит нечто, не связанное с твоей… э-мм, карьерой.

Она долго смотрит на карты, и у меня возникает чувство, что сейчас она передумает и уйдет.

– В общем, наверное, это по поводу одного парня, – наконец произносит она. – Старше меня.

– О, – говорю я, стараясь казаться уверенной. Типа как: «Ну да, конечно, у меня тоже полно знакомых парней старше меня».

– Ему двадцать.

– Ого.

– Мы познакомились в театре, – говорит она с некоторой торжественностью, которая меня почему-то немного раздражает.

Слово «театр» она произносит четко и по слогам: «те-а-тр».

– Он хочет, чтобы мы…

– Занялись сексом? – предполагаю я.

– Да, – отвечает она с облегчением.

– И вы…

– Я не знаю! – неожиданно взрывается она, нервно проводя рукой по волосам. – Но знаешь, мы же встречаемся уже три месяца. Вроде как бы и нормально.

– Ага, – тяну я, а про себя думаю: «Вот это уже не моя сфера».

Я же еще любительница-гадалка, а не профессиональный психотерапевт. Но я пытаюсь держаться на высоте.

– Ну, карты определенно кое-что хотят тебе сказать.

– Что именно?

Я беру девятку мечей.

– Это изображение женщины, плачущей в кровати при мысли о мужчине, который заставляет ее выяснять отношения.

Она смеется. Не поддельным легким смешком, а по-настоящему.

– Да ладно тебе. Не в самом же деле карта означает именно это.

– Просто скажи, что ты еще не готова.

Она надувает губы и снова глядит на карту.

– Честно говоря, я вряд ли когда-нибудь буду готова. Мне кажется, он меня не настолько уж и привлекает. Но он в театральной группе, и все они там старше…

Я на мгновение задумываюсь.

– Ну, ты можешь всегда сказать, что отношения отвлекают тебя от… от твоего призвания.

Она кивает, размышляя.

– Да, неплохая идея.

– Или ты можешь просто порвать с ним.

Она улыбается, глядя на пол.

– И это тоже неплохая идея.

В это мгновение раздается стук в дверь. Снаружи стоят две девочки-первогодки.

– Мы слышали, вы тут гадаете, – произносит более храбрая.

Не успеваю я ответить, как меня опережает Фиона:

– Два евро за десять минут.

И оборачивается с шаловливой улыбкой.

– Я позабочусь о заказах, если ты будешь обслуживать меня бесплатно. Идет?

– Идет, – неуверенно отвечаю я.

– Каждой звезде нужна своя гадалка.

Она пытается говорить это беззаботным тоном, но под внешней бравадой я различаю нечто, что могу уловить, только потому что сама такая. Фиона одинока. Каждой звезде нужна своя гадалка, а каждой девочке нужна подруга, с которой можно было бы поговорить по душам.

И так начинаются «Консультации Таро в Душегубке».

Тем же вечером я раскладываю карты на полу своей спальни. Я решаю проверить свои знания и удостовериться в том, что запомнила значения всех карт. Если мне предстоит устроить из этого бизнес, то я не должна попадать в неловкие ситуации, независимо от того, какие карты выпадут. Я указываю на них по очереди и произношу вслух значение, как будто выкрикивая магические заклинания.

– Туз кубков, любовь и гармония! Двойка кубков, романтические отношения! Тройка кубков, дружба!

Почему мне это дается настолько легко?

Когда я перебрала каждую карту по меньшей мере раза три, происходит нечто странное. В колоде оказывается еще одна карта, прилипшая к карте «Мира», последней из старших арканов. В отличие от остальных карт на ней нет ни номера, ни указания масти. На ней изображена женщина с длинными черными волосами и с ножом во рту. Она облачена в длинное белое платье. По-моему, я где-то видела ее раньше. Я заметила ее краешком глаза в тот день, когда рядом со мной в автобусе сел Рори, но с тех пор она мне больше не попадалась.

Ее зубы обнажены в игривой, но злобной ухмылке. Рядом с ней стоит какая-то поджарая собака вроде гончей или борзой, опасливо прижимающаяся к ноге женщины. Под картинкой написано всего одно слово:

Д О М О Х О З Я Й К А

Я сверяюсь с электронным руководством в поисках «Домохозяйки», но ничего не нахожу. Я ищу в Google – тоже никаких результатов.

Чем дольше я всматриваюсь в нее, тем сильнее меня охватывает беспокойство. Да, это далеко не самая жуткая карта в колоде – на десятке мечей, например, изображен мужчина, из спины которого торчат десять мечей – но Домохозяйка определенно выбивается из их числа.

Живот у меня сжимается, под ложечкой сосет. Меня охватывает чувство непонятной вины – как будто бы ты обидела кого-то, но не знаешь как именно. Кончики пальцев горят и словно заполняются электричеством. Я вдруг начинаю остро ощущать свою кожу. Каждый оборванный заусенец, сухие уголки губ. Словно я состязаюсь с этой картой, веду с ней борьбу, заранее обреченная на поражение.

В конце концов, это всего лишь картинка. Конечно, у нее преимущество в «гляделках».

– Мэйв! – зовет меня Джоан снизу у лестницы.

– Чего?

– Ты идешь ужинать или нет?

– Иду!

Я встаю, собираю все разложенные карты и укладываю их аккуратно в колоду.

Кроме одной. «Домохозяйки», которая, должно быть, какой-то причудливый джокер, не имеющий значения для реальных раскладов.

Я открываю ящик стола и аккуратно вкладываю ее между страниц старых французских разговорников, присланных Эбби.

Потом спускаюсь на кухню, ем пад-тай и не спорю с Джо остаток вечера.

5

Через несколько дней я настолько вымотана чтением раскладов для всех желающих, что каждую свободную минуту лежу на полу в Душегубке, пока Фиона подсчитывает наш заработок.

– Шестнадцать евро! – восторженно восклицает она. – И это только за вчера и сегодня.

Обычно мне нравится идея получить больше денег, тем более что родители, выдавая карманные деньги детям, не делали никаких поправок на инфляцию с тех пор, как тинейджером была еще Эбби. Но сейчас я слишком устала, чтобы радоваться, и просто лежу, закрыв глаза.

– Круто.

– Нужно инвестировать в бизнес, – говорит Фиона. – В городе есть лавка, где можно купить всякие магические штучки.

– Магические штучки?

– Ну да. Тита говорит, что продавщица этой лавки выгоняет покупателей, если ей не понравится их аура.

Лавка называется «Прорицание», и я направляюсь в нее после школы. Внутри тесно и душно, весь воздух пропитан густым ароматом благовоний. Все поверхности занимают хрустальные шары, ловцы снов и бутылки с самодельными духами. Дожидаясь, когда продавщица закончит продавать кому-то камень-деодорант, я начинаю потихоньку разглядывать предметы и осторожно прикасаться к ним, одновременно стараясь проявлять уважение и понимая, что большинство из них – полная чепуха.

– Добрый день! – приветливо обращается ко мне продавщица.

Это женщина лет пятидесяти с лишним, в красных хлопковых шароварах. С ее плеч свисает целая груда янтарных ожерелий. Светлые волосы уложены хвостом, а красная атласная резинка придает ей неуместно детский вид.

– Вам помочь?

– Мне нужны амулеты, – говорю я, вынимая заработанные сегодня шестнадцать евро. – Сколько их можно купить на это?

– Зависит от того, что вам нужно. Зачем они вам?

– В каком смысле?

– Для разных задач требуются разные амулеты, лапушка.

Я беру в руки блестящий серо-лиловый камень размером с картофелину.

– Сколько стоит вот этот?

– Тридцать пять евро.

– Ого, – говорю я, опуская его на место.

Он падает на прилавок с глухим стуком.

– Аметисты – мощные защитные камни. К тому же они должны иметь определенную цену, чтобы мы могли использовать их этично, – говорит она.

Слава богу, мое невежество ее, похоже, не слишком оскорбило.

– Извините, – говорю я. – Я недавно только начала читать Таро и подумала, что было бы неплохо окружить себя какими-нибудь камнями, чтобы помочь моим… э-ммм, клиентам… расслабиться.

– Поздравляю, – улыбается она. – Чтение Таро отнимает много сил. Чем старше становишься, тем больше тебя переполняет энергия других людей. После сорока всякий раз после консультации я просыпалась и едва могла повернуть голову, так меня сковывало. Плохое «джуджу» других людей, понимаешь ли. Это занятие для молодых женщин.

– О… – произношу я, разочарованная мыслью о том, что приходится поглощать энергию других. – Что, так прямо все и происходит, на самом деле… не в воображении?

– По-разному.

– А от чего это зависит?

– От «сенситивности». От эмпатии. От типа людей, которых ты консультируешь. Они обнажают перед тобой свои сердца, открывают все, что накапливалось долгие годы, и передают все это тебе. И оно прилипает к тебе. Вот почему я жгу здесь дикий шалфей, – усмехается она. – Дело не столько в том, чтобы очистить клиентов. Скорее, чтобы защитить себя от клиентов.

– Наверное, я понимаю, что вы хотите сказать, – говорю я.

Мне кажется, она мне нравится. Я протягиваю руку.

– Меня зовут Мэйв Чэмберс.

Она протягивает свою руку и, по какой-то причине, не называет своего имени, а просто улыбается при звуках моего.

– О, в твоем имени три звука «э», – говорит она с легким любопытством.

– И что это значит?

– Имена обладают силой. Три звука «э» означают, что когда ты влюбляешься, то влюбляешься по-настоящему. У моей сестры Хэвен было примерно так же.

Хэвен. Конечно, как же еще. У владелицы такой лавки обязательно должна быть сестра по имени Хэвен – «Небеса».

Через двадцать минут я иду на автобус, нагрузив карманы розовым кварцем, кальцитом с оранжевыми кончиками и тигровыми глазами. Также она вручает мне бесплатно несколько ароматических палочек.

– Не забывай регулярно очищать помещение, в котором раскладываешь карты, – говорит она поучительным тоном. – И заботься о себе! Следи за тем, чтобы к тебе не прилипала вся грязь других людей!

– Спасибо, – неуверенно отвечаю я.

– Go raibh maith agat[1].

В автобусе на 17:15 тихо. Слишком поздно для школьников, слишком рано для часа пик. Я надеваю маленькие пластиковые наушники и включаю Walkman с кассетой «Весна 1990». Музыка меня каким-то странным образом утешает, словно белый шум, на который я могу переключиться в своем мозгу. На одном из сидений я вижу сидящего в одиночестве Рори О’Каллахана, и мне кажется, что после того случая было бы невежливо не сесть рядом с ним. Мы одновременно произносим «привет», а затем замолкаем. Он до сих пор смущен той историей, а я не напоминаю ее.

Я смотрю на его ногти. Они до сих пор покрашены в розовый цвет балетных туфель.

– Круто, – говорю я, опуская руку в карман и нащупывая бумажный пакет. – У меня есть камень такого же цвета.

Я показываю ему розовый кварц. Он зажимает его между ладоней, как будто его только что достали из огня.

– Эй! Осторожно! Эти штуки не из дешевых.

– Ты тратишь на это деньги? – спрашивает он, явно удивляясь. – Тут нет веревки или зажима. Его даже нельзя носить.

– Это розовый кварц. Он для… – тут я понимаю, что не помню, для чего он именно. – Для кое-чего важного.

– Так ты этим увлекаешься? Кристаллы, благовония, все такое?

Я вынимаю ароматическую палочку из кармана и размахиваю ею как посохом.

– Ага, можно сказать и так.

– Ого, – он проводит рукой по своей длинной кудрявой челке, которая почти всегда закрывает его глаза, и отводит волосы назад.

– Мэйв, от тебя я меньше всего ожидал, что ты будешь увлекаться всякими нью-эйджевскими штуками.

Его глаза светло-карие, того редкого оттенка, который в равной степени переливается зеленым и золотым. В нем есть своя особенная привлекательность, которая раньше, когда мы были маленькими, делала его похожим на какого-нибудь жутковатого ребенка-призрака викторианской эпохи, но теперь на него любопытно смотреть.

– От меня? Почему меньше всего? – спрашиваю я недоверчиво. – Почему не от… Владимира Путина?

– Ну, понимаешь, от Путина и так всякое такого ожидают, так что если он принесет девственницу в жертву на алтаре, чтобы выиграть выборы, то вряд ли кто-то удивится, – шутит он. – Путин уж точно больше колдун, чем ты.

– Ну ладно, Путин больше колдун, чем я, – соглашаюсь я, пытаясь вспомнить каких-нибудь знаменитостей, которых никак нельзя было бы заподозрить в колдовстве. – А как насчет… Рока? А нет, не считается. Рок точно больше колдун, чем я.

– Ну да, – улыбается Рори. – То есть у него даже имя такое, как будто его нашли в земле. Типа колдун уровня земной богини.

Мы еще некоторое время продолжаем шутить, вспоминая знаменитостей не из колдунов и колдуний. Наконец, когда мне уже больше никто не приходит на ум, а у Рори заканчиваются причины, по которым они должны сильнее меня увлекаться магией, я наконец рассказываю ему про карты из Душегубки.

– А, эти. Которые у тебя были несколько дней назад, да?

– Да, – отвечаю я, стараясь избегать упоминания о других картах, которые мы видели в тот день.

– Ну ладно, можешь показать.

Он вынимает три карты. Паж кубков, Повешенный и туз жезлов.

– Ну, – начинаю я загибать пальцы. – Это паж кубков, видишь? Он олицетворяет собой сны и подсознательные вещи, готовые всплыть на поверхность.

Я показываю на пажа, держащего кубок с рыбой внутри.

– Об этом говорит рыба.

– И что, теперь мне нужно пойти на рыбалку?

– Нет, просто тебе нужно поработать над… идеями, которые еще не оформились до конца. А вот Повешенный – видишь, он висит на ноге?

Я поднимаю карту. Рори кивает, рассматривая человека, привязанного за лодыжку к ветке дерева.

– Он находится в подвешенном состоянии. Не может определиться и сделать выбор. Или просто оказался в непонятном положении, из которого не знает, как выйти.

Выражение лица Рори вдруг меняется. Обычно и без того бледное, оно становится сероватого оттенка.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну… не знаю. А ты как думаешь?

Рори ничего не отвечает.

– Понимаешь, раскладывать карты – это как двустороннее движение. Ты рассказываешь что-то мне, и мы вместе пытаемся их объяснить.

– А последняя карта что означает? – спрашивает он серьезным тоном.

– А не хочешь сначала поговорить о Повешенном?

– Нет. Что означает последняя карта?

– Туз жезлов? Это как чистый потенциал, чистый огонь. Ты должен найти энергию на то, чтобы делать что хочешь. Что бы паж и Повешенный ни готовили тебе, туз жезлов поможет тебе это осуществить.

Молчание. Рори напускает на себя скучающий вид.

– Да глупости все это, – произносит он наконец.

– Нет, не глупости.

– Глупости. Откуда мне знать, может, ты все выдумываешь на ходу?

– Потому что я не выдумываю. И вообще, что ты так рассердился? Не такой уж и плохой расклад. Повешенный – это не плохая карта, Рори. Он же не в буквальном смысле повешен.

– Как скажешь.

Он переводит взгляд в окно. Когда автобус доезжает до Килбега, мы выходим, едва бормочем «пока» и расходимся. На полпути до дома я вспоминаю, что у него остался мой розовый кварц.

6

Я надеялась, что моя способность запоминать карты Таро каким-то образом скажется на моей общей успеваемости, и мне станет легче учиться. Но не стало. Впрочем, теперь, когда я почти весь день занимаюсь раскладами Таро, школа вдруг превратилась в более приемлемое место. Все просто с ума сошли на картах. Все утро и весь обед я теперь провожу в Душегубке, и мы с Фионой постоянно обмениваемся записками, договариваясь об очередной встрече.

Я раскладываю свои новые камни на полках в Душегубке, и хотя я почти уверена в том, что женщина из «Прорицания» была слишком осторожна со всеми этими «энергиями», после каждого сеанса я поджигаю палочку. Может, даже немного перебарщиваю с этим, потому что к трем часам дня все учителя жалуются на какой-то странный запах во всем здании, но никто из школьниц не ябедничает на «Консультацию по картам Таро в Душегубке». Даже те, которые не интересуются картами, кажется, довольны тем, что у нас, как у одногодок, есть своя тайна. Нечто, что отделяет нас от других.

Фиона очень строго следит за расписанием консультаций и никогда никому не разрешает пропускать очередь или обмениваться своим временем. И всегда в конце каждого дня десять минут выделяет на себя. Я ей почти ничего не говорю. Мы вытаскиваем карты из колоды, но она по большей части лежит на полу и рассказывает, как собирается обучаться актерскому мастерству в Тринити, но что каждый год туда набирают всего семнадцать человек, и она просто обязана попасть туда.

Несмотря на все это, мне нравится Фиона. Экзамены она всегда сдает на отлично, но никогда не хвастается этим, да и к учителям не подлизывается. И не озабочена сплетнями, как все остальные. Большинство девочек, приходящие на консультации, задают одни и те же вопросы: что думает о них лучшая подруга и что говорит о них их лучшая подруга. Мойра Финч и Грейс Адлетт трижды приходили каждая, просто чтобы выяснить, почему другая с ней больше не разговаривает.

У некоторых девочек выходят очень хорошие расклады, но они все равно выходят из Душегубки в слезах, с потрясенным видом. Конечно, они делают это напоказ. Всем хочется получить предсказание о том, что их ждет какое-то невероятное потрясение и что их жизнь резко изменится.

Фиона снова лежит на полу, потирая кусок кальцита с оранжевыми пятнами.

– Мой старший брат врач. Он живет в Бостоне, – вздыхает она. – А мама считает, что актерство – это для эгоманьяков.

– У меня оба брата инженеры, – сочувствую ей я. – А сестра Эбби работает на ЕС в Бельгии. Никто не верит, что я сдам итальянский.

– Да, паршиво. Кому вообще нужен итальянский?

– Ну я так и говорю, – отвечаю я, радуясь, что она на моей стороне. – Лучше бы всем нам учить испанский.

– А ты знаешь, что в Лос-Анджелесе в большинстве районов говорят на испанском? И в тагальском языке много испанских слов.

– Правда? Вот видишь, я права.

Я думаю, что мы теперь подруги. Наверное. Хотя трудно сказать.

Но когда картами начинают интересоваться и в классах, становится труднее. Девочки, которых я не смогла обслужить во время обеденной перемены, между уроками начинают толпиться у моей парты. Мистер Бернард почти всегда минут на пять-десять опаздывает, и все этим пользуются. Окружают меня и начинают умолять разложить им карты.

– Лучше делать это с глазу на глаз, – говорю я девочкам, которым не хватает денег на консультации или которые слишком боятся заходить в Душегубку. – Понимаете, это частное дело.

– Мне все равно! – шутливо восклицает Ребекка Хайнс. – Пускай все смотрят!

– Но мне надо… ну это… сохранять свою энергию.

И это правда. Я начинаю понимать, что мне хотела сказать женщина из «Прорицания». Я скучаю по своим прежним обеденным переменам, когда приходилось выслушивать, как Мишель рассказывает про контурную паластику носа. К концу каждого дня я начинаю ощущать тяжесть. Два дня подряд я засыпаю в своей кровати прямо в школьной форме, пока мама не зовет меня на ужин.

Но я по-прежнему даю консультации. Мне трудно ответить отказом. Мне не хочется, чтобы обо мне думали, как будто я зазнаюсь только потому что раздобыла колоду. Мне хочется, чтобы меня считали приятной, хорошей, веселой. С моими-то оценками только и остается, что надеяться быть веселой и приятной, чтобы я хоть чем-то интересовала других.

Поэтому, вынимая карты в классной комнате, я начинаю немного преувеличивать. Играть на публику.

– Любовники! – восклицаю я, как будто у меня во рту свежая клубника. – А вот это действительно интересная карта.

– Она означает любовь? – возбужденно спрашивает Ребекка Хайнс.

Столпившиеся вокруг девочки хихикают и подталкивают друг друга. Единственная, кого, похоже, вовсе не интересует гадание, это Лили. Я гляжу на нее поверх голов и плеч и вижу, что ее рука тянется к слуховому аппарату.

Она что, отключает его?

– Да, любовь, – отвечаю я Ребекке, хотя это и не совсем верно.

«Любовники» обычно означают скорее поиск гармонии между двумя противоположными силами, чем романтическое увлечение. Но кто хочет это слышать?

– Ты найдешь свою родственную душу, – говорю я.

– Когда? Где? Как?

Я протягиваю ей колоду.

– Спроси карты. Спроси их. Спроси, кто твоя родственная душа.

С другого конца класса на меня смотрит Фиона. Те, кто легкомысленно относятся к Таро, раздражают ее больше, чем меня. Она закатывает глаза и берет в руки телефон. На мой телефон приходит сообщение в WhatsApp. Я быстро бросаю взгляд на экран, наполовину скрытый в моем кармане.

«Как можно настолько грубо играть?»

Я ухмыляюсь и решаю довести дело до конца.

– Ребекка, ты должна спросить карты с открытым сердцем. Спроси их, кто твоя родственная душа.

– Кто моя родственная душа? – спрашивает карты бедная глупенькая Ребекка Хайнс.

– ГРОМЧЕ!

– КТО МОЯ РОДСТВЕННАЯ ДУША?

– Магические силы тебя не слышат, Ребекка!

– КТО, БЛИН, МОЯ РОДСТВЕННАЯ ДУША? – кричит она и вытаскивает карту из колоды.

«Дьявол».

– Сатана! – кричу я, напуская на себя испуганный вид. – Твоя родственная душа – Сатана!

В это мгновение в класс входит мистер Бернард, и все толпившиеся вокруг меня девочки с визгом разбегаются.

– Что? Чем вы тут занимаетесь? Что здесь происходит, Мэйв?

Я быстро прячу карты.

– Ничего, сэр, – отвечаю я скромно.

– Andiamo! Andiamo[2]! – приказывает он жестом всех вернуться на свои места.

7

Несколько дней я не вижу рори, но в четверг снова сажусь рядом с ним в автобусе.

– Привет, – говорит он. – У меня осталась твоя вещица.

Он оттягивает воротник рубашки и вытаскивает длинный коричневый шнурок, который прикрепил к моему кварцу.

– Спасибо, – говорю я, когда он опускает камень мне в ладонь.

Меня немного смущает, что он до сих пор хранит тепло его тела.

– Тебе нравятся всякие украшения, не так ли?

Вопрос довольно невинный, но то, как я его задаю, кажется странным и неловким.

– Ага, – отвечает он вполне беззаботно. – Нравятся…

Он вытягивает руки и показывает свои свежепокрашенные ногти. Теперь они аквамаринового цвета.

– Всякие наряды, – заканчивает он со скромной улыбкой.

– Не осуждаю тебя, – говорю я, рассматривая его сине-зеленые ногти. – Ну, то есть мне самой не очень нравятся косметика, украшения и все такое, но мне кажется, это потому что… ну, единственная причина, потому что от тебя это как бы ожидают, раз ты девочка, понимаешь? Как будто, когда я это надеваю, то я как бы и должна это носить. А от этого все впечатления портятся.

Он кивает, глядя на меня так, как если бы я заговорила на языке, который он не слышал с детства.

– Извини, несу какую-то чепуху. Возможно, это даже не имеет смысла.

– Нет, имеет, – говорит он совершенно уверенным тоном. – Имеет. Наверное, никто из нас не хочет делать то, что от нас ожидают.

Мы немного молчим, размышляя друг о друге в совершенно новом свете.

– Слушай, – говорю я, до сих пор ощущая зажатый в руке теплый розовый камень. – Почему бы тебе не оставить его себе?

– Что? Нет, он твой.

– Не совсем. Как я сказала, мне не нравится носить украшения.

Я надеваю шнурок ему на шею, и камень свисает снаружи на его джемпере. Он быстро засовывает его за пазуху.

– Спасибо, Мэйв.

Мы еще немного молчим, пока автобус едет, а когда выходим, Рори задерживается.

– Собираешься сразу домой? – спрашивает он.

– Нет. А что?

– Да так… что-то мне не очень хочется прямо сейчас домой.

– Ну ладно, – отвечаю я, чувствуя, как в животе образуется комок. – А куда ты хочешь пойти?

Мы идем вдоль берега Бега, пиная камешки и ветки, почти не разговаривая. Похоже, ничего конкретного у него на уме нет. Мне уже приходилось так гулять с другими парнями. Ничего особенного. Они постоянно пытаются найти какое-нибудь местечко поукромнее, чтобы дотронуться до тебя, а я им разрешаю. Такое уже бывало дважды. Конечно, это никакой не секс. Просто так я чувствую, что не отстаю от других.

Интересно, а был ли секс у Рори? Вообще-то ему уже семнадцать. Думая об этом, я краснею и поплотнее закрываю шарфом нижнюю половину лица.

Мы идем по длинному подземному переходу, где кто-то оставил бутылки и сигареты. Это уже много лет место, где тусуются тинейджеры. Граффити на стенах служат напоминанием о трагедиях каждого поколения: Курт Кобейн, Эми Уайнхаус, Мак Миллер. Мы сидим и немного разглядываем их, говоря о том, что поп-звезды и рок-идолы всего лишь люди, которые умирают.

– О боже, так по-готски, – смеется Рори, обхватывая руками колени.

– А знаешь, что еще больше по-готски? – спрашиваю я, роясь в сумке. – Самодельный сборник на кассете.

– Ничего себе! – восклицает он, как будто я вынимаю из сумки отрубленную руку.

– «Весна 1990», – читает он. – Работает?

– Еще как.

Я включаю кассету. Мы берем каждый по наушнику, и я изумляюсь тому, как много песен знает Рори.

– The Cure, – говорит он, когда начинается песня «The Lovecats». – О, и Pixies!

– Не знала, что ты так разбираешься в музыке.

– Ха, Мэйв. Я же играю на гитаре в группе. Ты знаешь это.

– Откуда мне знать?

– Я думал, Лили тебе…

Я прерываю его. Не хочу говорить о его сестре.

– Не знала, понятно? Скажи лучше названия песен.

Он говорит мне названия. Я записываю их в телефон.

Сидя на холодной земле, я начинаю замерзать и встаю.

– Надо идти домой, – говорю я.

– Да, мне тоже.

Наступает молчание. Меня сбивает с толку этот проведенный с ним сюрреалистичный вечер. Мы никогда так долго не были вместе, даже несмотря на то что я ночевала у них в доме с шести лет. Чувство близкого знакомства перерастает в какую-то странную нервозность. Как будто я могу сказать что угодно, а он будет лишь улыбаться и улыбаться или скажет в ответ что-то смешное.

Мне что, нравится Рори?

Почему-то этот вопрос мне кажется очень трудным. Обычно, когда мне кто-то нравится, я в этом точно уверена. Это внутреннее чутье. А не эта странная смесь адреналина и дружбы.

– Ну ладно, увидимся, – наконец говорю я.

Я подаюсь вперед, чтобы обнять его, и наши тела неуклюже сталкиваются.

– Да, ладно. Наверное, завтра.

А затем происходит что-то невероятное.

Он склоняет голову набок и странно улыбается. Такая улыбка в сторону, которой в обычной дружбе не существует. Улыбка, от которой начинают гореть мои ноги, а в горле першит.

– Мэйв, – произносит он тихо, едва слышно.

Теперь он находится совсем рядом со мной. Я вижу его ресницы в том месте, где они выходят из кожи.

– Иди-ка поближе.

Он что, собирается поцеловать меня?

Меня что, поцелует Рори О’Каллахан?

А почему бы и нет?

Я закрываю глаза и жду.

А затем ничего. Никакого прикосновения. Просто голос.

– Меня зовут Ро, – говорит он.

Я открываю глаза и моргаю.

– А?

– Хотел, чтобы ты узнала мое имя, – просто говорит он, и вся магия близости предыдущего мгновения тут же полностью исчезает или, что хуже, все это было просто придумано. – Ты можешь называть меня так.

– Ро. Ро, – повторяю я. – Хочешь, чтобы тебя звали Ро?

Он кивает.

– Да, это мое имя. Я его выбрал.

– О. Окей, Ро, – пробую произносить я имя. – Мне нравится, – честно говорю я. – Какое-то немного таинственное.

Ро поворачивается и в последний раз печально улыбается.

– Все колдуньи в сказках знают настоящие имена всего, правда?

И оставляет меня в недоумении на берегу реки.

8

– Да, вроде симпатичный у тебя бойфренд, – говорит Фиона. – Я даже ревную.

Фиона лежит на спине в Душегубке. До первого занятия пять минут. Я почти не вижу девочек, с которыми она общалась в первый день. Фиона знает многих, но особых подруг у нее нет. В первую неделю «фазы Таро» сюда каждое утро приходили по пять-шесть девочек, но теперь почти все уже хотя бы по разу побывали на «консультации», и стало немного легче. Тем не менее Фиона по-прежнему приходит сюда каждое утро.

– Он не мой бойфренд, – возражаю я. – Мы даже не поцеловались.

– Мне понравилась эта штука с именем. А он просил тебя использовать разные местоимения?

– Нет.

– А текстовые сообщения с тех пор посылал?

– Думаю, он даже не знает моего номера.

– Х-мммм. Как насчет карт? Может, разложим?

– Конечно, – говорю я, тасуя карты.

За пределами класса я всегда тасую колоду. Это успокаивает. Это помогает очистить разум, когда ночью я начинаю слышать голоса девочек из моего класса, и каждая из них толкует о своих проблемах, словно клоуны, пытающиеся набиться в переполненный автомобиль.

– Карты, карты, карты, что Мэйв делать с ее парнем?

Лежа на полу, Фиона протягивает руку над головой и выбирает одну карту наугад.

– Ага, вот она, – размахивает она картой. – Перевернутый мужчина.

– Это Повешенный! – восклицаю я, хватая ее. – Эту карту вынимал Рори в автобусе.

– Ого.

– И очень странно отреагировал. Не захотел ни о чем говорить. Я просто сказала, что Повешенный – это про то, когда находишься между двумя состояниями.

– Или полами, – задумчиво говорит Фиона. – Может, он «эн-би», то есть «небинарный»? Ро – это как бы гендерно-нейтральное имя.

– Может быть. Хотя не совсем понимаю, что это.

– Мне кажется, для разных людей это означает разное. У меня есть знакомый актер «эн-би».

– Я тебя поняла, Фиона. У тебя есть знакомые настоящие актеры.

– Не придуривайся.

Она хватает старый учебник и хлопает им меня по голове. Звенит звонок.

– Надо идти в класс, – говорит она, но никто из нас не шевелится.

– Какой у тебя урок сейчас? – спрашиваю я.

– Английский. А у тебя?

– Биология.

Мы на мгновение замолкаем, и у каждой из нас в голове вертится один и тот же вопрос.

– Ага, – говорю я, и мы лежим на полу, подложив под головы мой джемпер в качестве подушки.

В Душегубке достаточно уютно, если только привыкнуть к запаху.

– Прогуляем.

Во второй половине оказывается, что нам некому преподавать историю. В Святой Бернадетте так бывает. Иногда учителя просто не появляются из-за какого-то конфликта в расписании или из-за срочных обстоятельств. Для первогодок назначают замену, но с четвертыми, пятыми и шестыми годами обычно не заморачиваются. После звонка проходит двадцать минут, а мы до сих пор одни, без учителя и без замены.

– Мэйв, – говорит Мишель. – Погадай мне на Таро.

– Я уже раскладывала тебе, Мич. Три раза.

Сказать по правде, меня это уже немного раздражает. Мне нравится, когда на меня обращают внимание, но я ненавижу, когда меня воспринимают как показывающую фокусы обезьянку. Со мной так всегда. Если мне кажется, что над моей выходкой посмеются, я обязательно это сделаю. Поэтому я и швырнула ботинок в мистера Бернарда. Таро вовсе не изменило мою репутацию, а просто укрепило ее.

– Погадай мне, – просит Нив. – В последний раз ты гадала мне в среду.

– Твой расклад не мог так уж сильно измениться за два дня, Нив. Все равно я оставила карты в Душегубке.

– А вот и врешь, Мэйв. Не оставляла ты их в Душегубке. Они здесь. – Мишель достает их из моего блейзера, висящего на спинке стула.

Что?

– Это ты их туда положила? – недовольно спрашиваю я. – Ты что, роешься в моих вещах?

– О боже, нет. Чего ты так бесишься? – огрызается она. – Нам просто скучно.

– Я не могу все время подряд раскладывать одним и тем же людям, – ворчу я и считаю, что на этом дело закончено.

– Ты еще не раскладывала Лили, – говорит Мишель.

– Она и не спрашивала.

Лили сидит на своем обычном месте, в первом ряду слева. Она уткнулась в одну из тех странных книг, от которых я отговаривала ее на первом курсе. Все это время Таро, казалось, совершенно ее не интересовало. Мне кажется, что отчасти потому, что эта тема ее пугает, а отчасти потому, что она не хочет больше разговаривать со мной.

– Лили не хочет, чтобы ей раскладывали Таро.

– Конечно, хочет, – говорит Нив и поворачивается к Лили. – Эй! Лил! Ты хочешь, чтобы Мэйв погадала тебе на картах?

– Лил! – кричит Нив снова, и поскольку Лили как бы не совсем слышит нас, та встает со стула и пересекает класс.

– Привет, – говорит Лил. – В чем дело?

– Да мы просто хотели спросить, не хотела бы ты проконсультироваться с Таро.

– Что за желание такое?

– Потому что ты единственная на нашем курсе, кто еще не консультировался. Думали, тебе будет интересно.

Вообще-то Нив не все время такая стервозная. Обычно она даже неплохая. Но, как и во всех девочках, в ней заложен потенциал «большой стервы», который очень легко просыпается поблизости от таких доступных целей, как Лили.

Лили заправляет волосы за свое глухое ухо – обычно она так поступает, когда нервничает. Как будто она сразу вспоминает обо всех своих слабостях, и ее охватывает непреодолимое желание показать их, как собаки показывают свой розовый живот.

– Нет, не интересно, – говорит она.

Она до сих пор не посмотрела на меня. Она поворачивается в мою сторону, только если это неизбежно.

– Видишь? – спрашиваю я Нив. – Она не хочет. Так что перестань.

– Ты что, боишься? – дразнит ее Нив.

Да, фраза ужасно избитая, но она работает.

Губы Лили дергаются.

– Нет, – говорит она.

– Тогда выбери три карты. Любые три, – говорит Нив, хватая со стола карты из Душегубки.

Лили осторожно выбирает карты, держа их между кончиков указательного и большого пальцев, словно стараясь свести контакт с ними до минимума. И кладет их лицом вниз на стол.

– Перевернешь их, Мэйв? – спрашивает Лили с неожиданной твердостью в голосе. – Тебе же нравится отворачиваться от одних и поворачиваться к другим.

Слышны громкие вздохи удивления. Лили только что обвинила меня.

Теперь на нас как будто обращены все взоры в классе. Даже Фиона отложила телефон и сбросила с себя вид «я выше всего этого», который она напускает на себя во время занятий.

Невозможно понять, что можно ожидать от Лили. Я краснею, вспоминая о вчерашнем вечере, когда закрыла глаза и ожидала поцелуя от ее старшего брата. Неужели он рассказал ей? Они настолько близки? Год назад они не особо разговаривали по душам, но вдруг все изменилось. В конце концов, оба они странные.

Я переворачиваю первую карту Лили. Пятерка кубков, на которой изображена женщина, плачущая над лежащими у ее ног перевернутыми кубками.

Лили глядит прямо на меня.

– И что это значит?

Я вдруг испытываю страх перед ней. Где та скромная, ребячлевая Лили, которую я знала? Та, которая просила меня рассказать ей истории о привидениях, но плакала, когда они оказывались слишком страшными?

– Печаль, – отвечаю я, поморщившись.

В младшей школе мы с Лили вдвоем ходили на занятия для отстающих. Нам было по шесть лет, и мы складывали по буквам слова «К-О-Т» и «К-И-Т». Узнав, о том, что мы живем рядом, наши мамы подружились. Так началось замечательное время. Мы ночевали друг у друга, посещали семейные праздники, бегали по парку, пока наши мамы сидели и болтали в кафе часами. Дополнительные занятия закончились, а мы стали лучшими подругами.

До того, как пошли в среднюю школу, где вдруг стало очень важно, кто твои подруги.

Или, по меньшей мере, мне так казалось.

– Печаль, – скептически повторяет Лили. – Как-то уж слишком неопределенно.

– В каком смысле?

– Люди постоянно печалятся. Печалиться можно по самым разным поводам, – холодно говорит она. – А почему печалюсь я?

Потому что я тебя бросила.

Я слышу, как Нив и Мишель недовольно вздыхают – им уже стало скучно от того, как медленно все происходит. Помнят ли они, что мы когда-то были с Лили подругами?

– Ты печалишься, потому что… – я переворачиваю следующую карту.

Тройка мечей. Сердечная рана.

– Потому что тебя бросили.

Кто-то хихикает.

– О бооооже, – тянет Мишель. – Так у тебя был БОЙФРЕНД?

– Какое поразительное достижение, Лили, молодец, – говорит Нив покровительственным тоном.

Лили краснеет. На мгновение я почти не сомневаюсь в том, что она сейчас выскажет все, что знает про меня, и та сомнительная популярность, которую я обрела в последние недели, окончательно развеется. Даже если мы не общались за последний год, наши мамы до сих пор часто говорят друг с другом.

Никто и никогда не смотрел на меня с той ненавистью, с которой смотрит на меня Лили О’Каллахан прямо сейчас. Меня охватывает такое чувство, будто мои кости разъедает кислота.

– Переверни последнюю карту, Мэйв, – сухо говорит она.

Я переворачиваю. Поначалу буквы никак не складываются в осмысленное слово. Несколько секунд я мысленно проговариваю их, возвращаясь к тому времени, когда была шестилеткой и проговаривала каждую букву в слове «лодка».

ДОМОХОЗЯЙКА

Я открываю и закрываю рот в потрясении. Откуда тут взялась карта Домохозяйка, если я точно помню, что оставляла ее в ящике своего стола? Совершенно точно вынимала ее из колоды.

– Что это значит? – спрашивает Лили, тоже заметно обескураженная.

Гнев ее тут же пропал. Она всегда верила во всякие магические вещи. Особенно ее очаровывали и ужасали истории про волшебные крепости фей, оборотней, ведьм, банши. Она невольно стремилась ко всему таинственному, но пугалась своей веры. Скорее всего, она бы ни разу не попросила меня разложить ей карты Таро, даже если бы мы оставались подругами. Она слишком уважает все оккультное, чтобы так запросто обращаться с ним.

– Не знаю, – говорю я, и она точно чувствует, что дрожь в моем голосе реальная. – Это дополнительная карта.

– Скажи, что она означает, – говорит Лили, не сводя глаз с картинки, на которой изображена женщина с ножом в зубах и паршивой гончей у ног. – Она плохая, правда? Скажи, что она значит, Мэйв.

– Плохих карт не бывает! – вмешивается Фиона, которая, очевидно, наблюдала за нами все это время. – Разве ты не так все время говоришь, Мэйв? Плохих карт ведь нет?

– Ну да, – хрипло говорю я. – Плохих карт нет.

Лили выглядит так, будто вот-вот разрыдается.

– Скажи мне, Мэйв. Я же не ребенок, чтобы мне ничего не говорили.

– Я не знаю, что она означает, – повторяю я.

Лицо Лили багровеет, ноздри раздуваются. Чистый гнев охватывает ее и пересиливает тревогу. Она ненавидит меня за то, что я так с ней поступаю. За то, то выставила ее на посмешище, за то, что заставила бояться чего-то – того, чего, по моему мнению, она точно испугается.

– Как это похоже на тебя, – огрызается она, и на нас смотрят даже те девочки, которые до сих пор оставались в стороне.

– Ты истинная Мэйв, – цедит она сквозь зубы.

– Лили, – я пытаюсь говорить тихо, чтобы успокоить ее.

Но, помимо паники и чувства вины перед Лили, меня охватывает ужас от того, что я вижу карту, которую совершенно точно вынимала из колоды.

– Постой. Я действительно не знаю, что она означает, понятно?

Но Лили не намерена останавливаться. Гнев в ней нарастает медленно, но когда нарастает, то ее уже не остановить.

– Ты сделаешь все, что угодно, ради внимания, правда, Мэйв? Но потом, когда все смотрят на тебя, тебе нечем доказать свои слова.

Девочки вокруг нас громко охают, и я даже слышу «мяу!» со стороны двери.

– Не могу поверить, что мы когда-то дружили, – говорит Лили, по-прежнему не сводя глаз с Домохозяйки. – Ты плохая подруга, Мэйв.

Фиона морщится от такой грубости, в ее взгляде прослеживается жалость ко мне. За ее плечом я вижу, как между собой переглядываются Мишель и Нив. Они как бы говорят: «Если даже такая лузерша не хочет дружить с ней, то с какой стати с ней общаться нам?»

Нет, нельзя позволять Лили так обращаться со мной, не на глазах у всех. Нужно ей как-то ответить.

– Жаль, что мы вообще когда-то дружили, – огрызаюсь я. – И вообще, Лили, я хочу, чтобы ты исчезла.

Лили смотрит на меня так, как будто я прищемила ей пальцы дверцей автомобиля. Она делает шаг назад и со слезами на глазах прикусывает губу.

Звенит звонок, и все отправляются на последний в этот день урок. У меня сейчас граждановедение. У Лили география. После занятия я оглядываюсь по сторонам в поисках ее, покусывая ногти. Ведь еще можно все отменить, правда?

Как я могла заявить Лили, что жалею о том, что дружила с ней? Ведь я даже не смеялась – по-настоящему, до боли в животе – с той поры, как мы перестали быть подругами. Я скучаю по ней, и уже давно. Даже еще до того, как я порвала с ней окончательно в прошлом году, я начала отдаляться от нее после того, как мы перешли в среднюю школу. Мне казалось, это нормально. Нормально расти по отдельности, нормально сожалеть об отдалении. Это была здоровая грусть, грусть, которую испытываешь по поводу кукол Барби и игрушечных пони, когда становишься слишком взрослой, чтобы играть с ними. Но Лили – это не игрушка, которую можно закинуть в дальний угол ящика. Она человек. И очень замечательный.

После школы я не могу найти ее, как и не вижу Ро в автобусе.

Все выходные я беспокоюсь о ней и как бы невзначай спрашиваю маму, не общались ли они в последнее время с миссис О’Каллахан. Оказывается, что нет, не общались. Мама с папой отправляются в воскресенье вечером в Лиссабон, и мы с Джоан заказываем еду и поглощаем ее за просмотром реалити-шоу «Певец в маске».

Часов в десять свет вдруг выключается, и комната погружается во тьму. Я подпрыгиваю, поскуливая, как собака во время грозы.

– О боже, Мэйв. Успокойся. Это лишь пробки вылетели.

– Знаю. Извини. Просто испугалась.

Наш дом старый, и проводка в нем никуда не годится, так что подобное происходит часто. Джо встает на стул в прихожей и щелкает переключателем в электрическом щите. Свет тут же загорается, но телевизор не включается. Джо начинает было возиться с ним, но быстро понимает, что ничего не соображает, и сдается. Мы сидим перед ним, не зная, что и думать.

– Наверное, сломался, – говорит она неубедительно. – Отец целый день будет ворчать: «Стоило вас одних на две минуты оставить» и т. д, и т. п.

Я смотрю на наши отражения в темном блестящем экране. Две сестры, совершенно не похожие друг на друга. Джоан выглядит и двигается как профессиональная теннисистка. Она поджарая и мускулистая, с выступающими скулами и относительно «скандинавской» внешностью. Светлые волосы всегда собраны в хвостик. Вид у нее всегда здоровый, как у человека, питающегося морковными палочками. У меня же внешность, о которой мама говорит: «Прямо из Армады» – то есть у меня темные, похожие на проволоку волосы и «монобровь», которую приходится выщипывать каждое второе утро, если я не хочу привлекать к ней внимание. Мой брат Силлиан тоже так выглядит. «У Мэйв и Силлиана средиземноморское сложение», – говорит мама, что странно, потому что с любой стороны все родственники у нас только из Ирландии и ниоткуда больше.

– Все нормально? – спрашивает Джоан, тыкая меня палочкой для еды.

Ей вдруг захотелось поговорить после нескольких часов добродушного молчания.

– Ты за все выходные ни слова не сказала.

– Все нормально, – без выражения отвечаю я.

– Хочешь попрактиковаться на мне в своем Таро?

– Нет, спасибо. Я как бы уже завязала с ним.

– Завязала? Уже?

Может, я преувеличиваю. В конце концов, Лили шестнадцать лет, как и мне. Возможно, за последний год она заметно повзрослела. Может, она переросла свое слишком богатое воображение и свои страхи, но я не могу забыть, с какой яростью она упрекнула меня во время расклада. Высказала все, что думала, и заставила воспринимать ее как равную, а не как давнюю подругу детства. Как будто с тех пор, когда я разговаривала с ней в последний раз, в ней поднялся целый океан. Океан, который заставил нас еще дальше отплыть друг от друга.

Мне становится плохо всякий раз, как я гляжу на карты. Я пару раз перебрала их, чтобы вынуть карту Домохозяйки, но она исчезла. Может, ее взяла Лили? Неужели она в возбуждении положила ее к себе в карман?

В понедельник я извинюсь. И даже прекращу «Консультации Таро». Буду вежливо вести себя с Лили, и потом, возможно, мы подумаем о том, чтобы снова стать подругами. Теперь, когда мы подружились с Ро, мы можем тусоваться все втроем.

Но в понедельник Лили не приходит в школу. И во вторник тоже не показывается.

И только в среду появляется полиция.

9

Первой о полицейских сообщает Нив, которая видела, как они утром ждали у кабинета сестры Ассумпты.

«Горячий коп, – пишет она в группу WatsApp. – Это не учебная тревога. В здании настоящий секси-полицейский».

Как и следовало ожидать в католической школе для девочек только с одним мужчиной-учителем – если мистера Бернарда и в самом деле можно назвать мужчиной, – все буквально сходят с ума. Все тут же сразу начинают печатать: «ФОТКИ!»

Нив посылает фотографию двух полицейских в светоотражающих куртках. Одна из них – светловолосая женщина, коренастая, с коротким хвостиком на шее. Другой, очевидно, и есть тот самый «секси-полицейский»: очень высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти с темно-рыжими волосами.

«Нив, это, по-твоему, секси-полицейский? Нужно серьезно поговорить о твоих вкусах», – печатает Мишель.

«А зачем они вообще пришли в школу?» – печатаю я, но никто не отвечает. Мишель и Нив заняты разгорающимся спором по поводу того, кого считать привлекательным мужчиной.

«Подойдешь к нему, Нив?» – спрашивает кто-то еще.

«Не только, подкачу».

Несколько смеющихся эмодзи.

Я печатаю тот же вопрос Фионе. Без ответа. На этой неделе она занята с какой-то труппой, которую создали ее старшие приятели из театральной студии. Весь вчерашний вечер она публиковала ингстаграм-сториз в военных чулках в сеточку.

Я продолжаю печатать сообщения в группу, но не отсылаю. Я боюсь выразить то, что у меня на уме: что дело тут в Лили и том, что она отсутствует несколько дней.

Утренние уроки проходят один за другим. Сначала математика, потом география. Мы проходим оползни. «Смещение масс горных пород по склону». Слова на странице сливаются с моими внутренними предчувствиями, и меня охватывает чувство, как будто меня сейчас раздавит какая-то тяжелая бесконечная масса.

А потом начинается. За десять минут до конца урока раздается стук в дверь. Входит мисс Харрис в сопровождении «горячего копа» и «копа-блондинки».

– Здравствуйте, девочки, – говорит она как можно более бодрым тоном. – Это детектив полиции Сара Гриффин и инспектор Мэтью Уорд. Я знаю, что вы хотите побыстрее пойти на утреннюю перемену, но они зададут вам всего лишь пару вопросов. Про Лили.

Я физически ощущаю на себе взгляды двадцати одной пары глаз. Не думаю, что кто-то до этого по-настоящему обращал внимание на отсутствие Лили. Скорее всего, к вечеру пятницы большинство учениц и забыли про карту Домохозяйки. Но теперь, услышав имя Лили, начали догадываться, что к чему.

– Доброе утро всем, – говорит Гриффин. – К сожалению, ваша одноклассница Лили О’Каллахан отсутствует еще с воскресного вечера. Подробностей мы здесь сообщать не будем, но ее родные очень беспокоятся, и мы были бы благодарны, если кто-нибудь, кто хорошо знает ее или видел ее на прошлой неделе в школе, рассказал бы об этом. Даже самые незначительные сведения могут оказаться очень полезными для нас.

Отчетливо слышно, как все девочки одновременно задерживают дыхание. А потом напряженно выдыхают через зубы.

Глаза Гриффин бегают по классу. Видно, что она мысленно фиксирует происходящее. То, что позже запишет в свою записную книжку. Взгляд ее перескакивает от одной девочки к другой. Наверное, думает, кого вызвать, если никто не поднимет руку.

Тут заговаривает полицейский, понравившийся Нив.

– Только вы ни в коем случае не паникуйте, – говорит он добродушно. – В большинстве случаев девочки возраста и описания Лили обычно просто убегают из дома. Как правило, они возвращаются сами по себе. Но мы хотим убедиться, что с Лили все в порядке, так что если вдруг кому-то что-то известно про ее друга или подругу – или… организацию, в которой она могла состоять…

Детектив Гриффин вдруг очень строго смотрит на своего коллегу, как будто они не договаривались произносить при нас слово «организация».

Многие школьницы переглядываются. Некоторые толкают друг друга и смотрят на меня. Если я не скажу что-нибудь сейчас, то меня все равно быстро вычислят. Гриффин проследит за их взглядами и поймет, что в их центре всегда оказываюсь я. Я поднимаю руку.

Глаза мисс Харрис расширяются. Она работает здесь лишь пару лет. Не думаю, что ей известно о том, что раньше мы с Лили были подругами.

– Мэйв?

– Мне кажется, я могу что-то знать про Лили, – медленно говорю я.

Все трое взрослых моргают, смотря на меня, и переглядываются с выражением: «Не думали, что будет так легко».

– Мне кажется, это я виновата, – говорю я.

И меня выводят из класса, под взгляды остальных, обжигающие, как дыхание дракона. К счастью, я уже оказываюсь в коридоре, когда у меня из глаз начинают течь слезы.

Меня приводят в кабинет сестры Ассумпты – светлое просторное помещение, в котором принимают богатых родителей и бывших выпускниц, когда хотят получить пожертвование на ремонт крыши. Я никогда раньше не была в этом помещении, хотя, конечно, видела его лимонного цвета стены и супермягкий диван с обивкой – обычно, когда проходила мимо по дороге в гораздо менее шикарный кабинет мисс Харрис.

А теперь я нахожусь здесь и не знаю, что делать. Никаких же правил по этому случаю нет, правда? Стоять мне? Сесть? Если меня будут наказывать, то мой инстинкт подсказывает мне, что лучше стоять, но все смотрят на меня с такой озабоченностью, что колени у меня подкашиваются. Мои кости стали словно полупустые бутылки из-под шампуня, которые обычно бросают в душе.

– Итак, Мэйв, – говорит мисс Харрис, дотрагиваясь до моей руки и садясь на диван. – Присядь рядом со мной, возьми салфетку и просто подыши несколько секунд.

Я опускаюсь рядом с ней. Слезы до сих пор струятся по моим щекам. Боже милостивый. Что она обо мне подумает? Сквозь слезы я вижу, как она хмурится. Все это ее смущает. Наверное, у нее в кабинете есть список «чувствительных» девочек, и я очень сомневаюсь, что в нем присутствует мое имя.

Но я все равно беру бумажную салфетку и опустошаю в нее содержимое носа. Хватаю другую. И еще одну. Уголком глаза я вижу, как в кабинет, прихрамывая, входит сестра Ассумпта во всем своем великолепии.

Про сестру Ассумпту шутят, что ее держат в этом кабинете с отключенным телефоном, потому что это дешевле, чем отсылать ее в дом престарелых. Конечно, это не очень хорошая шутка, но ее сочинили задолго до того, как я поступила в школу Святой Бернадетты, и ее будут пересказывать, пока сестра Ассумпта не умрет. Что, похоже, она пока не планирует делать. Как представители любой человеческой цивилизации считают, что станут свидетелями Апокалипсиса, так и все девочки, каждый год поступающие в школу, убеждены, что они-то уж точно станут свидетелями ее кончины.

Сестра Ассумпта – крошечная женщина. Ей где-то между шестьюдесятью пятью и ста тремя годами, в зависимости от погоды. Зимой она кажется самым старым человеком на земле, облаченная в слои вязаных изделий и термоноски, которые прикрепляет к завязкам на руках.

В первый месяц нашего с Лили обучения здесь мы с ней во время обеденного перерыва как-то зашли в пустой класс. И пока мы там сидели, сестра Ассумпта неожиданно распахнула дверь с энергией, которую я с тех пор не видела ни у одной пожилой женщины, и указала на нас пальцем.

– Вы, обе. Пойдем со мной.

Мы были совсем новенькими и не понимали, вдруг мы нарушили какое-то школьное правило. И еще мы думали, что сестра Ассумпта обладает какой-то властью, что тоже было не так.

Мы проследовали за ней во двор, где под деревом был припаркован ее «Фольксваген-Жук» 1963 года небесно-голубого цвета.

– Она что, до сих пор водит? – прошептала Лили.

Я подавила смешок.

– А это вообще законно?

Когда она открыла дверцу, нам предоставилась возможность заглянуть внутрь, и мы быстро поняли, что этим чудесным маленьким «Жуком» давно не управляли. Окно было слегка опущено, а вся машина набита опавшими листьями, некоторые из которых были оранжевого цвета старой тыквы, а некоторые зеленые, как сигнал светофора. Машина определенно не покидала территорию школы много лет.

Сестра Ассумпта открыла багажник и показала на три старых полусгнивших картонных коробки.

– Занесите их внутрь, – сказала она кратко. – Поднимайте снизу, присев. Вы хорошие, сильные девочки. Вот так.

Мы проследовали за ней до школы и поставили коробки в помещении, которое позже стало кабинетом мисс Харрис, но тогда было просто большой кладовкой. Как только сестра отвернулась, я открыла коробку и вынула бархатную шкатулку для украшений. Всего таких шкатулок было штук двенадцать, может, больше. Я открыла ее и увидела целую кучу дешевой декоративной бижутерии. Пластиковые «жемчужины», стеклянные «бриллианты». Вещи, которые, возможно, по отдельности стоили немного, но вместе могли бы сойти за пару сотен евро.

Мы обсуждали этот случай месяцами. «Фольксваген-Жук», заполненный листьями, куча дешевых украшений, скрюченный палец. Ощущение, что мы были маленькой частью какого-то большого плана нашей директрисы, который, возможно, еще не закончился. Мы сочиняли об этом рассказы. Лили начинала с двух предложений, затем передавала бумажку мне, и я писала еще два предложения. Вскоре у нас получилась целая сага, эпический роман о бывшей монахине и бразильском графе. Каждый раз после этого, завидев сестру Ассумпту, мы начинали хихикать, но никому не говорили почему.

Когда же я увидела сестру Ассумпту сейчас, эту причудливую старушку, бывшую монахиню, с носками на руках и в темно-синей юбке до колен, то поняла, что дело серьезное.

Лили пропала. Целая жизнь воспоминаний, понятных только нам шуток и прозвищ – все это развеялось, как утренний туман, и винить следует только меня. Неужели мой расклад Таро в пятницу настолько рассердил ее, что она не захотела появляться в школе в понедельник? Неужели она и вправду сбежала из дома?

Я снова начинаю реветь. Оказывается, раз уж начала плакать, то перестать очень трудно. Сестра Ассумпта всматривается в меня сквозь свои огромные совиные очки, крайне изумляясь.

– Это личный кабинет, – говорит она, явно раздраженная. – Я не разрешала приводить сюда полицейских.

– Я знаю, сестра, – говорит мисс Харрис. – Но обстоятельства довольно специфичны, поэтому я подумала, что вы не станете возражать.

– Здесь плачет девочка, – говорит сестра А. – Почему здесь плачет девочка?

– Это связано с Лили О’Каллахан, сестра, – отвечает мисс Харрис, стараясь сохранять деловой вид. – С пропавшей девочкой.

– С кем?

– Послушайте, – произносит наконец детектив Гриффин. – Мы не можем принять показания от Мэйв без присутствия ее родителей или опекунов, и она очевидно расстроена. Что, если подвезти ее домой и поговорить с ее родителями и с ней там? Где ей будет комфортно?

– Это разве не сестренка Харриет Эванс? Младшая? – снова вступает сестра Ассумпта.

– Нет, сестра, – отвечает мисс Харрис, отчаявшись.

Она поворачивается к Гриффин.

– Думаю, это хорошая мысль.

Так мы и поступаем. Мы выходим во двор, направляясь к парковке за зданием. Сейчас все на утренней перемене, и девочки моего года коварно бродят вдоль стен или между покрытыми мхом и плесенью скамейками. Увидев меня в сопровождении двух полицейских, они встают на цыпочки и вытягивают шеи.

Во дворе воцаряется гробовая тишина. Все замирают. Не слышно даже звука скакалки, с которой играют девочки помладше.

А потом я слышу чей-то одинокий голос, раздающийся словно выстрел ружья в пустыне.

– Ведьма!

Гриффин настораживается.

– ВЕДЬМА!

Гриффин озирается по сторонам, стараясь определить источник звука. Но уже поздно. Голосов уже много.

– ВЕДЬМА! ВЕДЬМА! ВЕДЬМА! ВЕДЬМА! ВЕДЬМА!

И они не замолкают, пока мы не садимся в полицейскую машину и не отъезжаем от школы Святой Бернадетты.

10

Мы уже в миле от дома, когда я вспоминаю, что мама с папой в Португалии, и я не имею ни малейшего представления, есть ли у Джо сегодня занятия. Я отпираю входную дверь, и на меня набрасывается Туту. Обычно я не испытываю потребности извиняться за собаку. Но сейчас, в формальной обстановке, с двумя полицейскими в доме, кажется, что все только подтверждает мою очевидную вину. Прыгающая собака, грязные тарелки на кухне, кусок масла, оставшийся от завтрака и до сих пол лежащий на столе. Все, кажется, говорит о том, какая же я ничтожная, подлая мерзавка. Плохая домохозяйка и плохая подруга.

– Джо! – кричу я, подойдя к лестнице, надеясь на то, что она дома.

Никакого ответа. Я с извиняющимся видом улыбаюсь Гриффин и Уорду.

– Джоаннннн! – снова кричу я и поднимаюсь по лестнице.

– Что? – Она со скрипом открывает дверь своей спальни, облаченная в спортивные штаны, вытирая полотенцем мокрые волосы.

Слава богу, она дома!

– Там… ну… там полицейские.

– Пардон?

– Внизу. Мне нужно дать показания. Лили пропала.

– Лили О’Каллахан? – Джоан прикрывает рукой рот, глаза ее уже влажные. – И давно?

– С вечера воскресенья. Послушай, может, ты спустишься?

Джоан спускается, и я, дрожа, представляю всех друг другу. Детектив Гриффин излагает слегка измененную версию того, что уже рассказывала в классе. Теперь, когда на нее не уставились двадцать девочек-подростков, она кажется менее напряженной и даже рассказывает Джо кое-какие подробности.

– Родители Ли видели ее в последний раз вечером в воскресенье. Она отправилась спать часов в десять, но, как сказал ее брат, Лили часто засиживалась до часу или двух ночи, рисуя или читая.

Ее брат.

– О’Каллаханы сказали, что на выходных не замечали каких-то особенных изменений в ее поведении, хотя, возможно, она и вела себя чуть тише обычного.

– Лили всегда была тихой, – говорит Джо. – Такой у нее характер.

– У нас тоже сложилось такое впечатление. В любом случае, ее мать поняла, что девочка отсутствует, только в восемь утра, в понедельник, когда Лили не ответила на многочисленные звонки. В конце концов миссис О’Каллахан открыла дверь в спальню и увидела, что Лили нет. С собой она ничего не взяла. Никакой одежды, никаких сумок. Даже, судя по всему, не сменила пижаму.

Мы с Джо молчим и обе представляем, как Лили бредет в пижаме по пригородной дороге. Я почему-то задаюсь вопросом, какая именно пижама была на Лили.

– Мы ищем кого-нибудь, кто сообщит нам какие-то сведения о Лили, – подводит итог Гриффин. – И Мэйв добровольно вызвалась нам помочь.

– Но Мэйв, Лили не появлялась здесь целую вечность. Вы же вроде не поладили в прошлом году, не так ли?

И снова Гриффин смотрит на меня подозрительным взглядом. Взглядом, который словно говорит: «Что ж, это уже интересно».

– Да, но мы снова разговаривали в пятницу. Я погадала ей на Таро. Я не хотела, и она тоже не хотела, но девочки в школе… уговорили нас.

– Прошу прошения, Таро? Это такие карты? – спрашивает Уорд.

– Да, – отвечаю я. – Я гадала всем девочкам на нашем году обучения. Я нашла колоду в школе и узнала значения карт. Ну так, ради развлечения, ничего особенного. По крайней мере, мне так казалось. В общем, я погадала Лили, а она расстроилась. Потом она не пришла в школу.

– Что ты ей сказала во время гадания? Что она умрет или что-то в таком духе?

– Нет, ничего такого. Я бы никогда такого не сказала. Понимаете, карты не предсказывают будущего, они показывают настоящее.

Не знаю, почему я повторяю детективу свою вступительную речь перед каждым сеансом. Как будто ей не все равно.

– И что карты сказали Лили?

– Сказали, что она очень одинока. И с разбитым сердцем?

– Одинока? Рассталась с бойфрендом? У нее был какой-то бывший бойфренд?

– Нет, – уверенно отвечаю я. – Лили не такая. Карты говорили о мне. Я…

Я снова запинаюсь. Джо спрашивает, не принести ли мне воды, и я мотаю головой. И снова начинаю предложение.

– Я когда-то была лучшей подругой Лили. А потом мы перестали – я перестала – дружить.

– Вы поссорились?

Я утыкаюсь лицом в ладони. Нет, мы даже не поссорились по-настоящему. Мне хотелось бы поссориться. Ссора предполагает, что обе стороны виноваты в равной степени.

Правда же заключается в том, что я просто вычеркнула Лили из своей жизни – просто взяла и вычеркнула. Я начала заводить отношения с некоторыми девочками, которые формально находились выше меня по социальному положению, и какое-то время думала, что Лили меня догонит. Мы с Мишель, Нив и Лили сидели вместе за обедом. Я знала, что девочкам не так нравится Лили, как мне, но думала, что их отношение изменится, когда они познакомятся поближе. Они поймут, что она интересная и очень самобытная, что с ней бывает весело.

Но план не сработал.

– Чего уставилась, Лили? – однажды спросила Нив, когда Лили увидела, как они с Мишель вдвоем делают селфи. – Ты всегда так смотришь на нас.

– Я думаю, как было бы круто, если бы вы сделали селфи, а потом бы они состарились и сморщились, а вы остались бы такими же. И всякий раз, как вы включали бы телефон, вы бы видели свои старые лица с выпавшими зубами. Как в «Портрете Дориана Грея». Только с телефонами.

Я рассмеялась. Я не читала «Портрет Дориана Грея», но Лили мне пересказывала сюжет. Мы даже разыгрывали его. Мы тогда еще продолжали «разыгрывать» всякие вещи, хотя уже точно были слишком взрослые для таких игр.

– Странная ты какая-то, – проворчала Нив.

Поначалу она сказала это по-доброму, как будто бы сомневаясь. Но потом постоянно это повторяла. Последней каплей стал случай, когда мы после занятий начали встречаться с мальчиками из школы Святого Антония на старом теннисном корте, и Лили лизнула Кита Дилани.

Нив позвонила мне вечером.

– Мэйв, нужно поговорить. О Лили.

– О том, что она лизнула его, – первой сказала я, уже зная, о чем пойдет речь. – Она просто играла, как мы иногда играем.

Мы изобрели «игру в лизание» за несколько лет до этого. Все началось, когда Ро сказал нам, что невозможно достать языком до своего собственного локтя, и мы провели два дня в попытках. Они переросли в игру, в попытки лизнуть разные предметы в трудных или рискованных местах – хотя бы вынуть язык на секунду. По субботам мы отправлялись в книжный магазин «Уотерстоунс» и делали вид, что разглядываем полки, а сами наблюдали друг за другом и затем медленно – очень медленно – высовывали языки и показывали им на книги, которые как будто читали. Потом выбегали из магазина, взявшись за руки и заливаясь смехом.

Наверное, это была одна из тех «фишек», которые понятны только тем, кто присутствует при них.

Поэтому, когда Лили несколько часов прождала, когда же на теннисной площадке начнется что-то интересное, она от скуки тихонько дотронулась языком до шеи Кита, как бы говоря: «Так когда же можно уже будет наконец повеселиться?»

Я неуклюже объяснила это Нив, и она некоторое время молчала, а после заявила:

– Послушай, Мэйв. Мы никогда не напрашивались ей в подруги, и мы не хотим с ней больше общаться.

И так получилось, что я стала избегать Лили в школе, отворачиваться при виде ее, отказываться встречаться с ней взглядом, когда она заговаривала со мной. Я говорила Джоанн передать, что меня нет дома, когда она звонила. Наконец Лили поняла намеки. «Лизание Кита Дилани» стало последним эпизодом нашей дружбы.

Я поворачиваюсь к Гриффин.

– Нет, мы не поссорились. Просто выросли.

– Ты можешь назвать примерную дату, Мэйв? Когда вы перестали дружить?

– Где-то… до рождественских праздников, наверное. Перед прошлым Рождеством. Примерно четырнадцать месяцев назад.

Уорд выглядит раздраженным. Он постоянно что-то пишет в блокноте.

– Итак, ты утверждаешь, Мэйв, что не имеешь никаких относящихся к делу сведений о Лили за прошлый год? А она… посещала какие-нибудь чаты в Интернете? Были ли у нее какие-то особые друзья?

Гриффин, нахмурившись, смотрит на него.

– Не уверена, что чаты до сих пор популярны, Уорд. И в любом случае, это не относится к делу. Расскажи еще о гадании на картах Таро, Мэйв. Произошло ли тогда еще что-нибудь?

Я кусаю губу.

– Да. Открылась одна карта. Которая, вообще-то, не принадлежит колоде.

– Ты можешь ее показать? Эти карты сейчас у тебя с собой?

Я вынимаю их из своей школьной сумки и кладу на пол перед собой. Переворачиваю их лицом вверх.

– Видите эти карты, у каждой есть свое место. Каждая принадлежит к какой-то масти или имеет какое-то осмысленное название. Но эта карта, она выпала только для Лили. На ней была изображена пугающая женщина и написано «Домохозяйка». Она была сама по себе.

– И что означает эта Домохозяйка?

– Не знаю. Поэтому Лили и расстроилась. Она верит во всякое такое. Больше многих. Больше меня. Когда я сказала, что не знаю, что это за карта, она испугалась. Мне тоже стало страшно, потому что мне казалось, что я убрала эту карту из колоды.

– А ты можешь показать сейчас эту карту?

– В этом-то и дело, – говорю я, прикусывая губу. – Я не знаю, куда она подевалась.

В моем голосе слышна дрожь, как будто я боюсь, что карта вот-вот зайдет в дверь.

– Значит, ты испугалась, и это испугало Лили, – говорит Гриффин. – Ее брат говорил, что ее впечатляли подобные вещи.

При слове «брат» мое сердце снова подпрыгивает. Ро. Меня настолько расстроили мысли о том, что Лили в опасности, что я полностью забыла о Ро и о том, каково ему сейчас приходится.

– Да. Я всегда была типа… лидером, наверное, – говорю я неубедительно. – Лили всегда чувствовала то же, что и я.

– Поэтому ты была как на иголках все выходные? – спрашивает Джо. – У тебя были дурные предчувствия о Лили?

Я киваю.

– И поэтому все девочки говорили «ведьма», – делает вывод Гриффин.

Снова киваю.

– И еще кое-что, – добавляю я и ощущаю, как трое взрослых буквально склоняются надо мной, внимая каждому моему слову, пока я их выдавливаю из себя, словно аркадный автомат билеты.

Я перевожу взгляд на Джо в надежде, что она защитит меня, когда я сообщу последние сведения – расскажу, какая я на самом деле жестокая и ужасная подруга.

– Мы с Лили как бы… поругались в пятницу. Она сказала кое-что плохое про меня, и затем я сказала кое-что плохое про нее.

– Что именно?

– Она сказала… она сказала, что не понимает, почему мы вообще дружили, а я сказала, что мне жаль, что мы вообще дружили.

В горле у меня образуется комок, словно в него затолкали липкую кашу.

– А потом я сказала, что хочу, чтобы она исчезла.

Гриффин, Уорд и Джо глядят друг на друга широко раскрытыми глазами.

– И она исчезла, – говорю я, пока мои глаза снова наполняются слезами. – Лили пропала, и все по моей вине.

Джо обвивает меня рукой.

– Мэй, – обращается она ко мне нежно. – Похоже, ты просто накручиваешь себя по поводу всякой зловещей жути. Все в порядке. Ты не виновата. Что бы ни произошло с Лили, это не потому, что ты себя вела с ней плохо или как-то странно. Ты тоже часто пугалась, как и она. Помню, однажды вы ночевали у нее и играли с доской Уиджа, а потом ты позвонила маме, чтобы тебя забрали домой.

При этих словах она улыбается Гриффин и Уорду, как бы говоря: «Девочки, что с них взять».

– Послушай свою сестру, Мэйв. Не нужно укорять себя. Ты поможешь Лили, если расскажешь все, что знаешь про свою лучшую подругу. Любая мелочь может быть полезной.

Мою лучшую подругу. В настоящем времени. Кто так обращается со своими лучшими подругами?

Я рассказываю, а они записывают. Задают бесконечные вопросы про Лили, но ничего конкретного. Все они звучат, как будто их позаимствовали из какой-нибудь «Большой книги проблем тинейджеров».

– Лили когда-нибудь становилась объектом буллинга? Другие девочки вели себя по отношению к ней плохо? – спрашивает Гриффин. – У нее были проблемы с собственным телом? Алкоголь или наркотики?

Алкоголь и наркотики: ну, это легко. Это уж вряд ли. Однажды мы решили выпить бутылку водки в саду возле батута. Чтобы посмотреть, что произойдет. Мы едва прикончили треть, как Лили стошнило, и она поклялась никогда больше не пить.

Проблемы с телом: возможно. Хотя маловероятно. Тем летом, когда нам было по двенадцать, Лили вымахала на пять дюймов. Превратилась из девочки с мартышечьим личиком в немного пучеглазого тинейджера, выше самой высокой нашей сверстницы в школе на добрых дюйм-два. Но ее, похоже, это нисколько не заботило. У нее был такой отстраненный вид, какой бывает у некоторых русских моделей – не обязательно красивых, но достаточно интересных, чтобы демонстрировать платья-мешки в таких позах, будто у них вывихнуты конечности.

Буллинг: это посложнее. Девочки в школе Святой Бернадетты могут быть «стервами», это однозначно, и даже дети в начальной школе бывали жестокими. В лучшие дни задавали всякие неприятные вопросы по поводу ее слухового аппарата, а в худшие просто обидно обзывались. Но по поводу Лили одно можно сказать наверняка – ей было совершенно все равно. Люди так часто говорят, но в ее случае это правда. Кто бы ни начинал нас обзывать за то, что мы посещаем занятия для отстающих, она просто закатывала глаза. «Не обращай внимания, Мэйв. Это просто шум».

Потому что для нее это так и было. Лили – эксперт чтения по губам, научившийся этому самостоятельно, с рождения, поэтому до каких-то пор никто и не догадывался о ее проблемах со слухом. Она научилась воспринимать нужные звуки и отсекать ненужные, что сказалось на ее характере. Если кто-то говорит то, что ей не хочется слышать, она просто решает не слушать.

Хотелось бы мне так. Хотелось бы не обращать внимания на людей вроде Мишель или Нив и не заботиться тем, что они думают обо мне.

– Мне кажется, достаточно, – говорит Джоан, как мне показалось, после нескольких часов допроса. – Мэйв нужно делать уроки и ужинать. Вы можете позвонить мне, если у вас возникнут еще вопросы.

Полицейские украдкой бросают взгляд на мой телефон, лежащий на столе.

– Связаться со мной, – повторяет моя сестра настойчиво.

Уорд захлопывает свой блокнот, и они встают, чтобы уйти.

– Ты замечательно все сделала, Мэйв, – говорит Уорд, улыбаясь мне. Теперь я понимаю, почему он показался Нив красавчиком. – Ты рассказала много всего полезного.

Пока Джоан провожает их до входной двери, я слышу, как Гриффин говорит вслух, но по большей части себе самой:

– Честно говоря, она рассказала столько, что я и не знаю, что еще спрашивать.

11

На следующее утро я пытаюсь убедить Джо разрешить мне остаться дома и не ходить в школу. Безуспешно.

– Мама разрешила бы мне остаться дома, – умоляю я.

В моих ушах до сих пор эхом отражается слово «ведьма», которое выкрикивали мои одноклассницы, раскатистое, как звон пинаемой по переулку консервной банки.

– Нет, – отвечает она решительно. – Я весь день буду отсутствовать и не хочу, чтобы ты сидела дома, смотрела «Семейку Кардашьян» и впадала в депрессию. Ты только будешь обвинять себя, а я не смогу тебя успокоить. Как насчет компромисса?

– Ладно, – недовольно отвечаю я, хотя понимаю, что она права.

К чести Джо, будет сказано, вчера она произвела неплохое впечатление как идеальная сестра. Я весь вечер проговорила про Лили, про «Консультации Таро» и про то, как распалась наша дружба, когда я решила завести подруг в лице Нив и Мишель.

Раньше я про это не говорила никому. Мама с папой спрашивали, почему вдруг Лили перестала приходить ко мне в гости, но я всегда отвечала неопределенно, намекая на то, что мы поссорились и виноваты в этом обе, а не только я. Мать Лили пыталась прояснить это несколько раз. Я слышала, как они разговаривали.

– Очень жаль, правда? – немногословно спрашивала миссис О’Каллахан.

– Они помирятся. Девочки в их возрасте часто ссорятся и снова мирятся, – отвечала мама.

На это миссис О’Каллахан ничего не говорила. Она слишком умна и вежлива, чтобы сказать: «Ну, уж Лили точно не виновата. Это должна быть твоя корова, из-за которой все проблемы», но я точно знала, что она так думает, каждый раз, как проходила мимо нее в коридоре или у ворот школы.

– Послушай, Мэйв, – говорит Джо, обхватывая меня за плечи. – Не нужно было отталкивать от себя Лили. Но ведь ты и так уже укоряешь себя за это, и давно. Когда Лили вернется, ты извинишься и очень вежливо попросишь снова общаться с тобой. До тех пор нельзя обвинять себя в ее исчезновении.

– Но ведь я погадала ей на картах, Джо. Я расстроила ее. Я сказала, что ей нужно исчезнуть. А потом она пропала.

– Но разве ты не гадала на картах двум десяткам других девочек? И не всегда расклады были радужными? Наверняка там тоже появлялись пугающие карты.

– Наверное, – говорю я и кладу голову ей на грудь.

– Дело в том, Мэйв, что Лили всегда поступала по-своему. Даже когда была совсем маленькой. Она всегда была из тех, кого видишь в толпе и думаешь: «Она точно поступит по-другому». И не всегда можно с уверенностью сказать, как именно – сбежит из дома или решит спасти голодающих всего мира.

Пока мы едем, я молчу, прокручивая в голове наш разговор. Джо права насчет Лили. По ее виду всегда можно было сказать, что она не похожа на других и настроена на что-то иное. Словно ходячее электромагнитное поле. А я была ее нескладной подругой, способной только на то, чтобы едва цепляться за самые нижние ступени популярности и потерять в процессе нечто по-настоящему классное. Почему я не уникальная и не особенная? Почему я не могу попытаться спасти голодающих всего мира?

Факт в том, что я бросила Лили, но она настолько хороша, что это она должна была бросить меня.

– Я пойду в школу с тобой, – заявляет Джо, когда мы подходим к воротам.

– Что?

– Хочу поговорить с мисс Харрис. Не хочу, чтобы полицейские вытаскивали тебя с занятий и пытались выудить из тебя еще какую-то информацию о Лили. Похоже, детектив Гриффин вовсе не собирается отвязаться от тебя.

Каждое утро мисс Харрис стоит у входной двери школы, пока не прозвенит звонок, но едва завидев нас, она пересекает парковку.

– Доброе утро, Мэйв. А вы, должно быть, Джоан, – говорит она оживленно, протягивая руку.

– Да, – нервно отвечает Джо, и я вспоминаю, что ей всего двадцать четыре. Это для меня она взрослая, но для кого-то вроде мисс Харрис она должна казаться почти таким же ребенком, как и я. – Родители Мэйв – э-мм, то есть наши родители – сейчас уехали в отпуск. Я хотела бы поговорить о Лили О’Каллахан и о роли Мэйв во всем этом.

Мисс Харрис кивает.

– Да, неплохая идея. Мэйв, я как раз собиралась поговорить с тобой перед занятиями. Пройдете со мной?

В кабинете мисс Харрис Джо держится великолепно. С очень строгим и уверенным видом она сообщает мисс Харрис, что я не имею ничего общего с исчезновением Лили, и что шестнадцатилетнюю девочку нельзя вовлекать ни во что серьезное. Потом она говорит всякие неловкие вещи, вроде того, что я «не такая стойкая, как кажусь» – предположение, которое расстраивает меня, потому что на него невозможно правильно отреагировать. Я же не могу сказать: «Нет, я стойкая!», потому что покажусь грубой и капризной, но и не могу сказать: «Да, ты права, я бесхребетная, продолжай…»

– Вполне согласна, – кивает мисс Харрис. – Мне кажется, что для блага Мэйв и всех девочек лучше свести к минимуму ее участие в этом. Я давно преподаю в школах для девочек и понимаю, насколько трудно будет потом отстраниться от подобной истории. Как только начинаются слухи и сплетни, они часто перерастают в манию. Проявляют все самое худшее в людях. Насколько я понимаю, ходят слухи, что Мэйв… «ведьма»?

Я покрываюсь краской.

– Да, – отвечаю я. – Ну, то есть нет, я не такая, но так они говорили вчера.

– И то, что ты гадала на картах Таро для других девочек на переменах?

– Ну… да. Но без вреда для них. Спросите любую. Это было такое развлечение.

Для них. Было развлечение для них.

– В любом случае я решила, что с этих пор объявлен официальный запрет на карты Таро, и в более широком смысле на все… «оккультное» и тому подобное. Так что никаких карт, никаких досок Уиджа, никаких благовоний. И шафрана.

С этими словами мисс Харрис достает коробку из-под обуви с разными вещами, которые я хранила в Душегубке. Все, что купила в «Прорицании», все, что тщательно расставила, чтобы превратить кладовку в свою собственную маленькую магическую лавку – все это превратилось в мусор, сваленный в коробку.

Никогда я еще не ощущала себя настолько ребенком.

– Карты у тебя с собой, Мэйв?

– Э-мм, да. В сумке.

– Можешь их вынуть?

Я расстегиваю сумку и вынимаю карты. Их холодная тяжесть до сих пор кажется успокаивающей и надежной, несмотря на все беды, которые они сотворили.

– Передай мне карты, Мэйв.

– Что? Зачем?

– Они запрещены в школе. И я беспокоюсь, что некоторые девочки будут просить тебя погадать за пределами школы.

– Нет, я не согласна, – протестую я.

– Ты не можешь отказаться, – говорит Харрис холодным тоном.

Как будто она знает, насколько легко меня уговорить на что угодно, если я решу, что в результате понравлюсь людям.

– Я не хочу оставлять тебе ни малейшей возможности.

Я вижу, что Джо готова вступиться за меня, но что мысленно она поддерживает мисс Харрис.

У меня такое чувство, будто меня предали.

– Пожалуйста, мисс, – умоляю я. – Они мои.

– Вообще-то они не твои. Ты нашла их в кладовке в подвале. Это собственность школы, и, честно говоря, Мэйв, я бы сделала тебе выговор за поведение за то, что ты воспользовалась кладовкой без разрешения. Ты специально не вернула мне ключ. Верни его, пожалуйста, сейчас.

Мы с мисс Харрис никогда не были в особенно хороших отношениях, но в глубине души я всегда думала, что нравлюсь ей. Или, по меньшей мере, она верит, что в принципе я хорошая. Но сейчас она говорит со мной не так, как если бы просто решила меня пожурить за незначительный проступок, а как если бы я была преступницей.

Я вынимаю ключ из пенала и передаю ей без слов. Мисс Харрис открывает нижний ящик своего стола, кладет карты в него и запирает ящик маленьким ключом.

– А теперь, насколько я помню, у тебя география, не так ли? Можешь идти на урок, если тебе больше нечего сказать.

Джо слегка улыбается мне, словно говоря: «Я сделала все, что могла» – и поднимается.

– Позже вернусь домой. Напиши сообщение, если тебя нужно будет забрать с автобусной остановки.

Я не хочу показывать мисс Харрис, что она победила, поэтому горделиво выхожу из кабинета, как будто мне больше нет никакого дела до нашего разговора, и перебрасываю сумку через плечо. И сразу по весу ощущаю отсутствие карт. Как будто моя связь с землей стала очень хрупкой. Как будто я могу улететь и исчезнуть подобно Лили.

Перед тем как выйти, я снова поворачиваюсь к мисс Харрис.

– Мисс, – обращаюсь я к ней, и вдруг меня охватывает робость. – А родители Лили спрашивали обо мне? Потому что, знаете, мне бы хотелось поговорить с ними, как я говорила с полицейскими.

– О да, – отвечает мисс Харрис. – Им было… что сказать. Я бы на твоем месте не беспокоилась, Мэйв. Они передали им всю необходимую информацию. Мне кажется, будет лучше, если ты пока не будешь тревожить О’Каллаханов.

Перед моим мысленным взором всплывает лицо Ро, и мой пульс учащается. Носит ли он до сих пор мой розовый кварц под своей одеждой? Я представляю, как камень соприкасается с его кожей, и чувствую, как кровь приливает к шее.

Бедный Ро. Бедные мистер и миссис О’Каллахан. Я представляю, какое было лицо у миссис О’Каллахан, когда она увидела пустую кровать Лили. Как стучит в дверь ванной, как ее замешательство перерастает в панику. В чистый животный страх, когда она понимает, что ее дочь пропала.

Уроки кажутся мне настоящим кошмаром. Я боялась, что после вчерашней «ведьмы» другие ученицы будут держаться от меня подальше, боясь, что они тоже пропадут посреди ночи. Но реальность гораздо хуже. Девочки не отступают от меня, но хотят говорить только о Лили, о колдовстве, о Таро. Передают друг другу слухи о проклятии. Слухи о том, что мисс Харрис нашла в Душегубке куклу вуду Лили О’Каллахан. И еще о том, что Лили вовсе не пропала, а умерла. Что она покончила с собой, после того как я издевалась над ней в пятницу.

Они собираются вокруг меня в обеденную перемену, пытаясь выудить из меня какие-то подробности. Как бы я ни расстраивалась, что мои карты конфисковали, мне кажется, теперь я понимаю, почему мисс Харрис так поступила.

– Мэйв, я так беспокоилась о тебе, – говорит Нив, хватая меня за потрепанный рукав школьного джемпера. – Говорят, ты издевалась над Лили, но я сказала, что все это чушь. Вы же были подругами, правда? Ну, то есть в начальной школе?

Почему Нив делает вид, что она совершенно непричастна к тому, что мы с Лили перестали дружить? Как она может так смотреть на меня, невинным взором, даже со слезами сочувствия на глазах, как будто она совсем тут ни при чем?

– Все так грустно, – продолжает она. – Я так волновалась о Лили, что даже не могла уснуть ночью.

Я вдруг не могу больше это терпеть. Не могу просто так сидеть и смотреть, как Нив притворяется, что плачет, потому что ее, видите ли, волнует судьба девочки, которую она презирала с самого первого дня.

– Нив, ты что, совсем рехнулась?

О боже, я теперь кричу. Почему я кричу?

– Тебе было совершенно наплевать на Лили. Вообще-то именно из-за тебя я делала вид, что мне тоже наплевать на нее, а ведь она была моей лучшей подругой. И теперь ты притворяешься, что ужасно беспокоишься из-за нее?

Нив моргает, глаза ее еще больше наполняются слезами, и слезы даже скатываются по ее красивому личику.

– Почему ты кричишь на меня? Я же на твоей стороне.

– Нет никаких сторон! Я ничего не делала.

Молчание. Все до одной мои одноклассницы пристально смотрят на меня.

– Верно, – произносит Нив успокаивающим тоном. – Ты ничего не делала, Мэйв.

В конце дня я замечаю, что кто-то нацарапал на моей сумке слово «ВЕДЬМА» несмываемыми чернилами. Я делаю вид, что не замечаю. Не хочу доставлять кому-то удовольствие, показывая, как мне это неприятно.

И только в автобусе по пути домой я понимаю, что если меня и хотели поначалу обозвать ведьмой, то потом передумали. Буква W в слове «WITCH» перечеркнута, и над ней уверенной рукой выведена буква «B». «BITCH» – «сука».

12

На следующее утро первый урок у меня – математика. Математика всегда была моим худшим предметом, и ситуация усугублялась тем, что это наше общее занятие с Лили.

Или было общим.

Как только я захожу в класс, воздух как бы наполняется электричеством. Все тут же замолкают. Обычно, если о ком-то говорят в его отсутствие, то, когда он входит в помещение, все быстро переключаются на другую тему и, например, начинают с фальшивой озабоченностью говорить о том, что делала их собака прошлым вечером. Но сейчас не так. Так молчат, когда хотят, чтобы это молчание заметили. Гробовая тишина, дающая понять, что о тебе говорили, и все хотят, чтобы ты знала об этом.

Я с трудом иду по классу, глядя прямо перед собой. Я не позволяю себе моргнуть из страха, что из глаз выскользнет предательская слеза и покатится по щеке. Показывая мой страх. Доказывая мою вину.

Просто сядь на свое место, Мэйв. Сядь на свое место.

Но я не могу сесть на свое место. За моей партой в заднем ряду между Мишель и Нив сидит Ифи О’Коннор. Никто из них не смотрит на меня.

Я ничего не скажу. Не буду пререкаться с ними. Не буду умолять их быть подругами.

Я осматриваюсь в поисках другого места. Ладно, сяду на старое место Ифи. Но на старом месте Ифи уже кто-то сидит. Меня охватывает ужас, и пульс колотится так, что мне кажется, что мои глаза сейчас вылезут из орбит. Я продолжаю оглядываться. Должны же быть по меньшей мере два свободных места, если Лили отсутствует, а я стою. Но осталось только одно. Наверное, они вытащили парту со стулом в коридор, чтобы настоять на своем. Такой вот сволочной поступок, который возможен только в школе для девочек подобного типа. Мне остается только сесть на единственное свободное место.

На прошлой неделе за этой партой сидела Лили О’Каллахан. Пока я медленно плетусь по классу и сажусь за старую парту Лили в переднем ряду, я чувствую, как все глаза направлены на меня. Меня заливает жаром, как будто на меня направили ослепительный прожектор.

На старой деревянной поверхности, среди выцарапанных сердечек, костей и буквы «С» как в слове «Супермен» кто-то старательно вывел новое слово:

С – ПОДРУГА.

В следующие несколько дней я узнаю, что именно во всей истории мои одноклассницы обсуждают чаще всего. Не то, что Лили пропала. Не карты Таро. А тот факт, что Лили была моей лучшей подругой, что я бросила ее и затем начала изводить, при всех пожелала ей исчезнуть, и теперь – судя по имеющимся фактам – та либо покончила с собой, либо сбежала так далеко от города, что наверняка погибла.

Понятно, что никто напрямую мне об этом не говорит. Но я ловлю обрывки разговоров, проходя мимо девочек в коридоре.

«… ее лучшая подруга!»

«… я лично никогда не видела их вместе, но Бекка ходила с ними в начальную школу и…»

«Их матери! Они до сих пор дружат!»

«Вы слышали! Что она сказала? Своей подруге? СВОЕЙ ЛУЧШЕЙ ПОДРУГЕ?»

«… она всегда была еще той сукой, но как только начала привлекать к себе внимание этой всякой колдовской ерундой, совсем испортилась…»

«Ее ЛУЧШЕЙ подруге!!!»

Однажды после обеда я вижу, как вокруг моей сумки сгрудилась стайка первогодок, и я в ярости подбежала к ним.

– Вы чего делаете? – ору я, думая, что они хотят подсунуть мне что-нибудь вонючее вроде сгнившего яблока или рыбы.

– Н-н-ничего, – отвечает одна двенадцатилетняя девочка, заикаясь. – М-мы п-просто п-поспорили.

– Поспорили? О чем?

– Ч-что… п-прикоснемся к твоей с-сумке.

Так я поняла, что стала «популярностью» не только среди своего курса. Теперь обо мне знает вся школа. Я стала легендой. Мисс Харрис попросила меня быть особенно внимательной к младшим девочкам. Кто-то из них уже боится ходить в школу.

Но с младшими девочками я справлюсь. Меня беспокоят мои сверстницы и старшие. После пропажи Лили их родители буквально с ума сошли и запрещают им посещать город после уроков. У школьных ворот вдруг вырастает целая пробка машин – никто не хочет, чтобы их дочери ездили на автобусе. Когда я иду на собрание, меня толкает плечом и прижимает к стене старшеклассница.

– Мать у меня отобрала телефон, – говорит она. – Спасибо тебе, Чэмберс.

В пятницу возвращаются мои родители. Джо уже рассказала им о Лили, и я уже предвижу, что меня ожидает после школы. Сумки их наполнены различными сувенирами для меня: сережки в виде крохотных голубых изразцов, кремовые пирожные, слегка помятые при перелете.

– Мы не очень-то увлекаемся всеми этими… нью-эйджевскими штуками, – смущенно говорит папа. – Но я как-то зашел в одну из таких их лавок и увидел вот это.

Он вынимает длинную золотую нитку с черным кулоном и единственной красной бусиной.

– Продавщица сказала, что это защитный амулет. «Азабаче». Или гагат. Но мне больше нравится слово «азабаче». В Южной Америке такие дарят младенцам при рождении. Они защищают от сглаза.

– Спасибо, папа, – слабо улыбаюсь я.

Я представляю его разговор с продавщицей амулетов, и этого достаточно, чтобы наполнить мое сердце надеждой. Родители дома. Дела должны пойти лучше, ведь правда?

Отец надевает мне ожерелье на шею, и камень ложится на мою грудную кость. Я глажу пальцами гладкую поверхность черного камня размером с половину большого пальца и тут же вспоминаю о Ро.

В конце концов разговор переходит к О’Каллаханам. Мама уже посылала сообщение матери Лили из Португалии.

– Ты с ней говорила? – с надеждой спрашиваю я.

– Нет, – с глубокомысленным видом отвечает она. – В такие времена не звонят. Особенно если ты не родственник. Нужно дать людям время, но при этом они должны понять, что ты думаешь о них.

– Этой семье необходимо сочувствие, – говорит папа, качая головой.

– Этой семье необходима лазанья, – говорит мама, вставая, чтобы взять нашу самую большую сковороду.

Весь вечер я помогаю маме готовить лазанью. Натираю сыр, режу чеснок, хожу в магазин за листами теста. Утром она отвозит меня в школу на машине, и по дороге мы подъезжаем к дому О’Каллаханов. Вся недолгая поездка – всего три улицы, два поворота налево, и ты на месте – заставляет меня с тошнотой вспомнить о том, как часто я когда-то преодолевала этот маршрут. На роликовых коньках в стиле Барби, в кроссовках со светящейся подошвой, на солнечно-желтом велосипеде, который я так просила купить и который украли через два месяца.

Мы останавливаемся у их двойного дома, совершенно такого же, как и все дома на этой улице, за исключением того, что я провела в нем половину своего детства. Я держу две завернутые в фольгу лазаньи – одну мясную, одну вегетарианскую.

– Ручку и бумагу, – говорит мама.

Я отрываю листок из своей тетради на пружине и даю ей свою лучшую ручку. Она пишет что-то про то, что это нужно разогреть при температуре в 180 градусов, и добавляет, что она всегда «на связи», если что-то понадобится.

Подписывается она «С любовью, Нора Чэмберс», а затем оглядывается, долго смотрит на меня на заднем сиденье и добавляет «… и Мэйв».

13

Ведутся поиски Лили. Люди ходят вдоль берега реки и по пустошам с фонариками и собаками, которым дают понюхать предметы из ее одежды. Мама не разрешает мне пойти. Я слышу, как они с отцом спорят в своей спальне. Он считает, что так я почувствую себя полезной; она же считает, что это нанесет мне травму. То, что думаю я сама, не кажется им важным.

Отец ходит на поиски два вечера подряд и возвращается домой, когда я уже в кровати. Я слышу его шаги по скрипучей старой лестнице, а затем долгий усталый вздох, когда он входит в спальню.

На выходные приезжает мой брат Пэт, по дороге со свадьбы двух школьных друзей, и весь дом мгновенно отвлекается на его шутки. Я часто сижу в его комнате в кресле-мешке, показывая ему список песен на старой кассете.

– Ого, наконец-то, – говорит он, читая список и приподнимая бровь.

– Что?

– У тебя появляется вкус.

Он роется в своей коллекции винилов и достает большой квадратный альбом с рыжеволосой женщиной на обложке.

– Мэйв, пора тебе познакомиться с Дженни Льюис.

Я неожиданно погружаюсь в мир громких женщин с гитарами, о которых Пэт говорит так, как будто бы это были его бывшие подружки. Кортни, Пи-Джей, Кэрри и Дженни. Ким, Джони и почему-то Принс.

– Принс не был женщиной, – говорю я.

– Принс не был кем-то еще. Принс был просто Принс.

Каждый альбом и каждая песня, которые мне ставит Пэт, напоминают мне о Ро. Я хочу рассказать Пэту о нем, но не могу подобрать правильные слова.

Я ничего не говорю. Вместо этого с энтузиазмом вслушиваюсь в музыку, которую мне ставит Пэт, стараясь запомнить его слова, чтобы, возможно, повторить их Ро позже, в каком-то отдаленном будущем, когда Лили вернется, и когда мы тоже можем вернуться к нашим разговорам в автобусе. Пэт же, конечно, думает, что я внимаю ему, потому что у него великолепный вкус.

– Заходи, слушай в любое время, – говорит он, перебирая струны своей старой бас-гитары. – Просто ставь все на свое место, ладно?

Но потом Пэт уезжает, и снова наступает ужасная жизнь. Дни проходят в застывшей меланхолии, а нездоровый интерес ко мне в школе и не думает угасать. В очереди в туалет все стараются не заговаривать со мной. Просто поднимают брови и глядят сквозь меня.

Мой распорядок дня остался прежним: еду в школу на автобусе, посещаю уроки, возвращаюсь домой на автобусе. Но все как бы омрачено огромной тенью, все вокруг тусклое, как синеватый оттенок утиного яйца. Я постоянно натыкаюсь на плакаты о пропаже Лили, и каждый раз вздрагиваю, видя ее лицо на телефонном столбе. Ро я не вижу. Девочки в школе перестают задавать мне вопросы и вместо этого просто перестают разговаривать, едва завидев меня. Все это было бы совершенно непереносимо, если бы не Фиона.

Я начинаю обедать в классе для рисования на чердаке здания, где почти никто не бывает из-за холода. В среду Фиона тихо заходит в класс, садится и открывает контейнер с продуктами. Несколько минут мы сидим молча.

Наконец я не выдерживаю.

– Хорошо пахнет, – говорю я.

– Спасибо, – говорит она, немного краснея. – Мама взяла неделю выходных, поэтому сама готовит мне обеды.

– Здорово.

– Да… – отвечает она неуверенно. – Только вчера я принесла тушеную козлятину, и все об этом говорили, как будто бы я убила «Моего маленького пони».

В ее голосе заметна усталость. Я ее не виню.

– А что, здесь можно купить козлятину?

– Ну да. Мама покупает ее в ямайской лавке в городе.

– В городе есть ямайская лавка?

Фиона иронично улыбается.

– В городе полно лавок, о которых не знают белые.

Имя Фионы ирландское, фамилия английская, кожа смуглая, а терпение к той чуши, что несут другие, ограниченно. Я всегда завидовала тому, как прямо она ставит их на место, но от ее ответа мне становится неловко.

– Пахнет неплохо, – говорю я. – Хотелось бы, чтобы и мне готовила обед мама.

Она предлагает мне попробовать. На вкус великолепно.

У нас разное расписание, но мы начинаем обедать вместе в классе для рисования. Я раскатываю кусочки глины для лепки между пальцами, пока она раскрашивает шнурки розовыми, желтыми и синими фломастерами.

Я благодарна ей, что она не отвернулась от меня, как все остальные, хотя и не понимаю, какая ей от этого польза. Она симпатичная, талантливая и веселая.

А я? Я девочка, у которой были карты Таро и которая убила свою лучшую подругу.

– Завтра учительское собрание, – говорит она, продевая разноцветные шнурки в свои белые кеды. – Нас отпускают в час.

– О. Круто.

– Хочешь прогуляться в город? – спрашивает она как бы невзначай.

Вопрос походит на луч света, прорезающий серый туман. Фиона хочет быть настоящей подругой. «Послешкольной». «Городской». Я моргаю, глядя на нее недоверчиво.

Вообще-то я не полная идиотка. Не то чтобы меня раньше никогда не приглашали на вечеринку или прогуляться в город. Но меня всегда приглашали как часть какой-то группы. Я присутствовала на этих прогулках только потому, что кто-то говорил: «А давайте пригласим девочек из Бернадетты» или «Пригласите Мишель и ее подруг». Не помню, когда в последний раз кто-то хотел провести время именно со мной.

Ты помнишь, Мэйв. Это была Лили, и это было больше года назад.

Очевидно, я слишком медлю с ответом, поэтому Фиона повторяет предложение, добавляя с энтузиазмом:

– Понимаешь, через пару недель будет прослушивание для «Отелло», и я подумала, что смогла бы сыграть Дездемону, но мне надо с кем-то попрактиковаться. Чтобы кто-то говорил реплики Отелло. Ну ладно, если ты занята или что-то еще, я могу попросить кого-нибудь другого…

Я не могу сдержать улыбки.

– Какой-то уж слишком запутанный способ отделаться от меня.

– О боже, не будь такой занудой.

– Прекрасно. Давай прогуляемся. Погоди, а разве Отелло в конце не убил Дездемону?

– Конечно. Может, стоит попросить кого-то еще. С твоей-то репутацией…

Почти тут же Фиона хлопает себя по губам. Я удивленно смотрю на нее, раскрыв рот.

– Извини. Это не смешно. Иногда у меня такой дурацкий юмор.

Она ярко краснеет и щиплет переносицу.

– Я бываю такой дурой. Извини, Мэйв.

Мне тоже требуется время, чтобы прийти в себя.

– Значит, они до сих пор так говорят.

– Нет.

– Фиона.

– Ну ладно, говорят. Но это всего лишь стадо тупых коров. Им скучно, вот они и выдумывают.

Я отцепляю зубами заусенец у ногтя, не зная, что сказать. Фиона снова начинает извиняться, явно расстроенная.

– Мама всегда меня за это ругает. Никаких тормозов. Боже. Ладно, все нормально, можно забыть про прогулку.

– Успокойся, Фиона. Все нормально, – наконец-то говорю я, улыбаясь.

Теперь я, похоже, начинаю понимать, почему она хочет со мной подружиться. Я слишком восхищалась ее симпатичным видом и ее независимым поведением, чтобы подметить сходство между нами. А именно то, что мы обе можем ляпнуть чего-нибудь, не подумав.

– Пойдем завтра в город.

На следующий день я встречаю Фиону на парковке, и я так рада, что даже взяла сменную одежду. Она переоделась в серые джинсы и изумрудно-зеленый леотард, выглядящий как хвост русалки, и большую, не по размеру байкерскую куртку с широкими рукавами и глубокими карманами. Теперь ясно, почему на нее запал тот парень постарше. Она выглядит почти на двадцать.

На мне же полосатый джемпер из «Next» и леггинсы, с которых постоянно приходится отряхивать собачью шерсть. Мне неудобно стоять с ней даже в своей уличной одежде, а в своей форме я, наверное, и вовсе бы под землю провалилась.

Мы спускаемся по холму к центру города. По сторонам парами и тройками идут другие девочки. Впервые после того случая с Лили я ощущаю, как внутри меня переполняет радость розового оттенка.

– Давай как-нибудь подурачимся, – говорю я, хватаясь за фонарь и раскручиваясь. – Например, померим свадебные платья.

– Свадебные платья? – смеется она. – А кто нас пустит в магазин для новобрачных? Там же только по заявке.

– Можно найти место, где продают всякие дурацкие свадебные платья.

Глаза Фионы загораются.

– Давай.

– Пойдем в «Подвал».

Возможно, когда-то, давным-давно, «Подвал» и в самом деле представлял собой подвал. В настоящее время это четырехэтажное здание, в котором располагаются самые сомнительные магазины одежды в городе, продающие вечерние платья из полиэстера, туфли на восьмидюймовых прозрачных каблуках, неоновые куртки для рейв-вечеринок, костюмы для Хэллоуина, с названиями на грани нарушения авторских прав, вроде «Бэт-джентльмен» и «Чудесная женщина». Никто толком не знает, как им удается вносить арендную плату, но однажды я разглядывала магазин армейского секонд-хенда и увидела, как с потолка упала плитка.

– Обожаю этот магазин, – восхищенно говорит Фиона. – Однажды я уговорила маму отвести меня туда, и она за уши меня вытащила, увидев бонги.

– У них целый отдел безумных вечерних и свадебных платьев. Можно их померить. А порепетировать «Отелло» позже.

В «Подвале» я была только один раз, когда выходила замуж Эбби и кто-то ей сказал, что там продается настоящее Vera Wang. Оказалось, над ней просто прикололись.

Перед входом мы останавливаемся посмотреть на витрину, в которой стоит женский манекен в противогазе и в неоновой пачке, ведущий мужской манекен на поводке. На мужчине кожаные ремни.

– О боже, – пытается сдержать смех Фиона. – Это что, секс-шоп?

– Думаю, им просто нравится раздражать обывателей.

– Да уж, своего они добились, – говорит она, беря меня под руку и увлекая через дверь. – Она еще так выглядит, будто под кайфом.

Из-за прилавка в задней части магазина нас приветствует мужчина с зелеными волосами и огромными тоннелями в ушах. Мы находим старый театральный чемодан для реквизита с пожелтевшими кружевами и надписью «Разбитые мечты – скидка 50 %». Один угол прикрыт занавеской для душа – это импровизированная примерочная.

Фиона выбирает чудовище 1980-х годов из атласа с пышными рукавами и вырезом до бедра. Я облачаюсь в нечто вроде огромного безе со слоями тафты, от которой у меня чешутся ноги. Мы судорожно смеемся каждый раз, обнаруживая еще какую-нибудь ужасную особенность.

– Ты выглядишь так, как будто сейчас возьмешь в руки телефон-кирпич, – говорю я. – Невеста-бизнесвумен из восьмидесятых.

– А тебе нужна шляпка, – осматривает она меня. – Одна из тех дурацких шляпок, которые сдвигают на лоб. Сейчас спрошу.

Она проскальзывает мимо меня и бежит босиком к прилавку. Я слышу ее высокий возбужденный голос.

– Привет, извините, а у вас есть шляпки? О…

Это «О» звучит озабоченно и вызывающе. Я высовываю голову из-за занавески, не желая показываться при всех в своем дурацком платье. С зеленоволосым мужчиной разговаривают какие-то посетители. Они примерно одного возраста, но их одежда делает их старше на пару десятков лет. Скорее, не старше, а из другой эпохи. Темно-синие костюмы и мужественность 1960-х, отчего мне кажется, что они вот-вот скажут что-нибудь из «Безумцев», сериала, который я не смотрела, но дух которого я, как мне кажется, понимаю.

Двое бросают косые взгляды на Фиону. Один, который выглядит помоложе и с короткими светлыми волосами, говорит с зеленоволосым парнем.

– Сэр, да будет вам известно, что в разделе 18 Уголовного кодекса Ирландии говорится, что любой, кто публично нарушает рамки приличия или оскорбляет нравственность, может быть оштрафован на сумму до шестисот евро. Либо, по решению суда, его могут отправить в тюрьму на срок до шести месяцев. В ваших интересах последовать нашим советам.

Этот человек американец. Правда, я не настолько разбираюсь в американских акцентах, чтобы понять, откуда он точно. Такой явный акцент, который можно услышать только в американской рекламе, в отличие от американских фильмов. В такой рекламе, в конце которой говорят: «Побочные эффекты включают тошноту, депрессию и диарею…»

– Отвяньте, – бросает Зеленый Парень.

– Сэр, я вынужден подчеркнуть, что таков закон и что ваш магазин – как и его витрина – напрямую противоречит моральному наследию этой страны.

– Моральному наследию этой страны? – фыркает Зеленый Парень. – Да что вы знаете о морали в моей стране?

– При всем уважении, это до сих пор католическая страна.

– Вы че, прикалываетесь? Твою мать Христа за ногу, чувак. Вы откуда вылезли, из болота или откуда? Не знаю, какую Ирландию вы надеялись увидеть здесь, но мы уже давно покончили с этой библейской чушью. Про равные браки не слышали? Отмена восьмой статьи? Не, не слышали?

Зеленый Парень повышает голос, но американцы холодно настаивают на своем. Я ожидаю, что Фиона побежит обратно, но она стоит на месте в настороженной позе. Неожиданно мне становится страшно за нее. Я начинаю тихо натягивать джинсы под огромной юбкой, но тафта громко шуршит.

Один из мужчин постарше оборачивается на шум и как будто только сейчас замечает нас с Фионой.

– Сэр, вы действительно полагаете, что в ваш магазин можно заходить детям школьного возраста?

Он обращается к Фионе.

– Разве вы не должны быть в школе?

– Сегодня… э-мм… сокращенный день.

– И разве вам не кажется, что вы поэтому должны заниматься чем-то более продуктивным и… добропорядочным?

Он внимательно осматривает ее с головы до ног. Платье, казавшееся таким смешным несколько минут назад, сейчас кажется уликой какого-то ужасного преступления.

– В какую школу вы ходите?

– Святой Бернадетты.

– И это католическая школа, дорогуша?

– Э-мм… типа да.

– Что значит «типа да»?

– Типа, что наша директриса монахиня, но я не верю в Бога.

Сказав слово «Бог», Фиона как бы обретает смелость.

– И это крутой магазин. В нем нет ничего плохого. Морально или как-то еще.

Зеленый Парень слегка улыбается Фионе. Это еще больше подбадривает ее.

– И не называйте меня «дорогуша». Если только вы не собираетесь называть его «сэр».

Мужчина улыбается, и уголки его губ слегка приподымаются. Он снова переводит внимание на Зеленого Парня.

– Разумеется. Если вы не послушаете меня, то, боюсь, у нас не останется выбора.

– Выбора? – отзывается тот. – О чем вы говорите?

Они пару секунд молча переглядываются, и мне вдруг на ум приходят документальные фильмы про альфа-хищников.

– Ну что ж. Нам пора. Приятно провести время, девочки. Почему бы вам не взять памфлет у наших ребят?

Мне вручают синюю глянцевую брошюрку, после чего все эти странные люди уходят. На брошюре красуется надпись большими буквами «Дети Бригитты» на фоне фотографий тинейджеров, проходящих обряд крещения в живописных озерах.

– Блевотина, – говорю я, нарушая молчание между мной и Фионой, и передаю брошюру ей.

– Фу, гадость какая, – отвечает она все еще заметно дрожащим голосом. – И все же блондинчик был неплох.

– А мне они показались все на одно лицо.

– Ладно, пойдем порепетируем. А то от этого свадебного платья у меня все тело чешется.

– Ага, – соглашаюсь я, вдруг понимая, что вся эта затея с платьями мне уже нисколько не интересна.

14

Мы заходим в «Брайдиз», в грязноватое старое кафе, где чайник для двоих стоит лишь евро, а кусок яблочного пирога – два. Здесь только два вида посетителей: старики и творческие личности вроде нас. Мы сидим на заплесневелом зеленом диване. Я глотаю консервированные яблоки, читаю реплики Отелло, а Фиона репетирует слова Дездемоны. Честно говоря, ее роль не особенно интересна: в основном всякие метания и заверения в том, что она всегда была верна ему. Но я не отрицаю – Фиона хороша. Она меняет голос, заставляет его дрожать в некоторых местах и делает жестким в других. От ее голоса у меня даже начинается легкое головокружение.

– И все же я боюсь тебя, – говорит она, хватая меня за руку. – Когда вот так ворочаешь глазами. Чего бояться, я сама не знаю, раз…

Она снова щиплет переносицу.

– Подскажи мне.

– Раз нет…

– Раз нет за мной вины…

Опять щиплет за переносицу.

– Но я, – подсказываю я. – Да ладно, ты же знаешь.

– Но все же я люблю?

– Нет.

– Ну давай, скажи всю строчку.

– Ладно.

Я встаю, взмахиваю листами бумаги и произношу безумным театральным голосом, словно пьяный Иэн Маккеллен.

– Раз нет за мной вины, но все же я боюсь!

– Мэйв, – раздается у меня из-за спины голос.

Слишком знакомый голос. Я оборачиваюсь.

– Ро.

Мы глядим друг на друга беззвучно. Он тоже не в школьной форме. На нем красная куртка-бомбер, почти спортивная по виду, если бы не воротник с леопардовым принтом.

– Привет, – говорю наконец я. – Как дела?

Ро не отвечает. Просто моргает, глядя на меня. И даже шевелится он, только когда Фиона вскакивает пожать ему руку.

– Привет, ты Ро, верно? Я Фиона. Мне так жаль, что такое случилось с твоей сестрой. Наверное, у тебя сейчас тяжелый период в жизни.

Все, что она говорит, фактически верно и совершенно вежливо, но она так возбужденно тараторит, что только добавляет напряженности моменту.

Но ее слова срабатывают. Они выводят Ро из шока при виде меня. Он быстро пожимает руку Фионы, отпускает ее и поворачивается ко мне.

– Привет. Не очень, если честно. Не очень хорошо спал в последнее время, как ты, наверное, догадываешься. Мама по вечерам так громко плачет, что я начал делать домашнюю работу здесь. Но, похоже, ты тоже так делаешь. Все к тому шло.

– Ро, мне так жаль Лили. Но ты должен поверить, что те карты Таро, которые я ей…

– Боже, Мэйв, – он проводит рукой по своим темным локонам и с силой скручивает их на макушке. – Ты думаешь, это все из-за твоих дурацких карт? Ты бросила ее. Была единственной подругой. Ты знала, насколько она ранима, и оставила ее вот так. А теперь какой-нибудь псих…

Его голос дрожит. Под глазами круги, на бледной коже высыпали розовые пятна.

– А теперь какой-нибудь псих, возможно, держит мою сестру в своем фургоне или где-то еще и делает Бог знает что с ней. Знаешь, что пришлось мне выслушать о ней на прошлой неделе? В твоем доме когда-нибудь бывал незнакомец, рассказывающий родителям о секс-торговле людьми? Они перерыли все ее вещи, Мэйв. Ее альбомы. Фантастические рассказы. Пытались все обставить так, как будто она… как будто она ненормальная, просто потому что любит рисовать. Потому что любит выдумывать.

Я вдруг вспоминаю альбомы для набросков Лили. Огромные механические птицы. Стимпанковские поросята с шестеренками вместо пятачков. Самые причудливые картинки, какие только можно вообразить, а с тех пор прошел год. Я даже не представляю, что в них сейчас.

– Мне так жаль, Ро. Даже не знаю, что еще сказать. Очень жаль.

– Я всего лишь ее брат. Что вообще я мог поделать? Не обязательно же всем братьям быть близкими друзьями с сестрами. Не в этом веке. Я всегда думал, что мы успеем сблизиться потом, когда повзрослеем. Ведь так это бывает. Но теперь я никогда больше ее не увижу. Потому что ты… Потому что у тебя были знакомые получше, которых ты хотела в свои подруги.

– Ты увидишь ее, Ро. Обязательно увидишь, – протестую я, и мои глаза наполняются слезами.

Что на меня вообще сейчас нашло? Придуриваюсь, занимаюсь всякой ерундой. Разгуливаю по городу с Фионой Баттерсфилд, когда жизнь Лили в опасности?

– Но что еще хуже, – голос его снова становится твердым. – Что еще хуже – это то, что я думал, будто мы друзья, Мэйв. Сейчас бы мне очень пригодилась поддержка друга. Но я не слышал ни слова от тебя.

– Мне в школе сказали не связываться с вами, – возражаю я. – И родители тоже. Запретили разговаривать с тобой. Сказали, что вам и без того тяжело. Я хотела позвонить тебе, Ро, честно. Просто с ума сошла от волнения.

– Как скажешь, Мэйв. Придется мне найти другое место для домашней работы, – говорит он. – Веришь или нет, но в этом году у меня выпускной экзамен. Приятно было познакомиться, Фиона.

И с этими словами он уходит.

Я сажусь, продолжая смотреть прямо перед собой.

– Мэйв, – осторожно начинает Фиона. – Он просто потерял голову. Он это не серьезно.

– Нет, серьезно, – говорю я. – Очень даже серьезно.

Я погружаю лицо в ладони и начинаю всхлипывать.

Фиона протягивает руку и гладит меня по спине. Она ничего не говорит, за что я ей благодарна. Едва я приказываю себе остановиться, как меня охватывает очередной приступ рыданий.

– Извини, – говорю я, судорожно вздыхая. – Извини. Можешь идти. Просто уйти.

– Я не оставлю тебя здесь. После такого.

– Я заслужила это.

– Возможно. Не следовало бы ему так упрекать тебя.

Я прикладываю к глазам грубые бумажные салфетки. Дешевая бумага царапает кожу.

– Что произошло между вами с Лили? – тихо спрашивает Фиона.

Я кусаю губу, подыскивая слова. Как объяснить, насколько я плохая подруга, первой настоящей подруге, которая у меня появилась за несколько лет?

– Мы были лучшими подругами. Росли вместе. Но между нами были такие отношения, когда нам было весело или интересно делать что-то, что казалось странным и неприятным другим людям. А на третьем году в школе я решила, что лучше популярность, чем дружба с Лили. И начала как бы… отталкивать ее от себя.

Фиона ничего не говорит, просто молча поднимает брови.

– Просто, понимаешь, я перестала приглашать ее, предлагать что-то сделать. Надеялась, что если буду как бы ненароком плохо вести себя по отношению к ней, то она поймет намек и найдет себе других подруг. Но она так и не нашла. Поэтому в прошлом году я…

Я замолкаю. Готова ли Фиона выслушать, насколько я ужасный человек?

– Послушай, – говорит Фиона, по-прежнему держа руку у меня на плечах. – Я не знаю, почему Лили пропала. Не знаю, вернется ли она. Но вернется она или нет, ты не должна винить себя до самой смерти за то, что делала в тринадцать лет. Да, это было глупо и подло. Но опять же: тебе было тринадцать. У меня в тринадцать были вши.

– Вши? В тринадцать? – восклицаю я в притворном удивлении, все еще всхлипывая.

И подавляю в себе порыв поправить ее. Возможно, я и начала отдаляться от Лили в тринадцать, но окончательный удар я нанесла год назад, в пятнадцать. В некоторых странах девушки в пятнадцать лет уже выходят замуж.

– Эй, я тебя не сужу, бросательница подруг, – толкает она меня. – Или ты собираешься бросить и меня?

– Нет, – отвечаю я, толкая ее в ответ. – Ты можешь остаться.

Чуть погодя мы покидаем «Брайдиз». Уже сгущаются февральские сумерки, темно-синие, как школьная форма, скомканная в наших сумках. Фиона держит меня под руку, словно защищая.

– Всего лишь полпятого, – говорит она. – Не хочешь прошвырнуться по «Подвалу» еще разок? Я заметила корзину с причудливыми сережками, которые неплохо было бы поразбирать.

– Конечно, – отвечаю я.

Мы разворачиваемся и бредем по булыжной мостовой к большому и неказистому торговому зданию.

Только на этот раз мы там не одни.

Возле магазина собралась толпа человек в сорок, не меньше. Все они кричат и держат плакаты.

– Они что, поют? – спрашивает Фиона, прислушиваясь.

– Декламируют, – отвечаю я с таким же выражением недоумения.

Каждый слог пролетает по воздуху, следуя четкому, отрепетированному ритму. Мы подбираемся поближе, не отпуская рук и даже усиливая хватку. Мы не говорим, а только прислушиваемся к толпе.

– НАША! МОРАЛЬ! НЕ! ДЛЯ ПРОДАЖИ! НАША! МОРАЛЬ! НЕ! ДЛЯ ПРОДАЖИ! НАША! МОРАЛЬ! НЕ! ДЛЯ ПРОДАЖИ!

– Какого хрена? Откуда они? Это что?…

– Да, – соглашаюсь я, прежде чем она поясняет. – Думаю, так и есть.

– Эти парни? Американцы? Они опять здесь?

Я встаю на цыпочки. Я гораздо выше Фионы, поэтому глядеть над головами мне легче. Американцев я не вижу. Но замечаю кое-что еще тревожное.

– Тут все нашего возраста.

– Ага, – кивает она. – И посмотри на плакаты.

Я вглядываюсь. На всех написано «Долой Подвал!». И слово «Подвал» перечеркнуто большим красным крестом. Все ясно.

Перед входом Зеленый Парень пытается унять толпу, а какая-то женщина постарше – очевидно, владелица помещения – о чем-то возбужденно говорит по телефону, беспокойно поглядывая на толпу.

Мы с Фионой подходим еще ближе. Ритмичная декламация не прекращается ни на секунду.

– НАША! МОРАЛЬ! НЕ! ДЛЯ ПРОДАЖИ!

В этом городе привыкаешь, что кто-то так или иначе протестует. Как и по всей Ирландии, я думаю. Несколько лет назад во время референдума по поводу абортов улицы были усеяны фотографиями рук, ног и голов младенцев. На всех столбах красовались плакаты с анатомией детей. Люди с громкоговорителями кричали о правах ребенка. Еще раньше проходил референдум о брачном равноправии. Джоан отвела меня на протест, где какой-то мужчина стоял на сцене и разглагольствовал о правах семьи и о важности брака перед Господом. Я крепко держала Джоану за руку, и мы обе кричали на него, пока не охрипли.

Но сейчас перед нами другое. Это не референдум. Это магазин.

Почему протестующие так молоды? Почему они протестуют против магазина одежды, в котором иногда продаются резиновые поводки с упряжками и сувенирные бонги? Насколько я помню, в городе всегда продавались подобные штуки. В таких магазинах одежды до сих пор можно купить ксерокопированные журналы и «грязные диски». В музыкальных магазинах продают зеленые футболки с надписью «ЛЕГАЛАЙЗ!» Город достаточно большой, чтобы позволить себе иметь несколько «альтернативных» сцен, но достаточно маленький, чтобы самые талантливые представители этих сцен рано или поздно уехали. Одно из моих ранних воспоминаний – сетование Пэта на то, что певец в его группе уехал делать карьеру в Дублине. Или в Лондоне. Это всегда бывает либо Дублин, либо Лондон.

А потом уехал и сам Пэт. И Силлиан. И Эбби. Теперь остались только мы с Джо, и я уверена, что здесь ей находиться недолго.

– Не подержите плакат?

К нам обращается невысокая девушка лет восемнадцати с кривыми зубами и пытается всучить мне плакат.

– Я быстро, только пописать схожу, – поясняет она.

– Терпи или давай прямо здесь, – я пихаю ей плакат обратно, она шатается и едва не падает.

Фиона протягивает руку, удерживая ее, и толкает меня под ребро.

– Извините, а почему вы протестуете против этого магазина?

– А вы что, не протестуете?

– Нет. Нам нравится этот магазин.

– А вы знаете, что в нем продают наркотики детям?

Мы с Фионой переглядываемся в крайнем изумлении.

– Что? – спрашиваем мы в унисон.

– Ну да. А все остальное – это только прикрытие.

– И кто вам это сказал?

– Это написали в Интернете. В Facebook. В группе «ДБ», – добавляет она поспешно, видя наши недоуменные лица. – Послушайте, так вы подержите или нет? А то мне уже невтерпеж.

– Нет.

Девушка недовольно смотрит на нас, потом сует плакат под мышку и ковыляет к «Макдоналдсу» на другой стороне улицы. Я следую за ней глазами и краем глаза замечаю алое пятно. По всему моему телу будто пробегают искры.

У «Макдоналдса» стоит Ро, глядя на толпу с открытым ртом. Наши взгляды встречаются. Я поднимаю руку, ладонью вперед, растопырив пальцы. Словно говоря одновременно: «Я тебя вижу» и «Я тут посторонняя». Он смотрит на меня секунду, затем отворачивается.

Пару секунд спустя из «Макдоналдса» выходит девушка с плакатом, с еще более сердитым видом. По всей видимости, ей не разрешили воспользоваться туалетом, если она что-то не купит. Она смотрит на Ро в красном бомбере с леопардовым принтом, на его школьную сумку со значками, на длинные и волнистые волосы. Все в ее взгляде выражает крайнее неодобрение.

«Оставь его в покое, – требую я мысленно, строго и уверенно. – Не говори ни слова ему».

Посмотрев еще мгновение, девушка плюет на землю перед ним и пересекает улицу, чтобы присоединиться к протестующим.

– Пойдем, – говорит Фиона. – Пока кто-нибудь не увидел нас рядом с этими психами.

– Точно, – говорю я.

Оглянувшись, я вижу, что Ро ушел.

15

Невозможно перестать думать о Лили. Но пока Фиона рядом, можно забыть о колдовстве, о Таро и о карте Домохозяйки. Я получаю ежедневную электронную рассылку от Райи Сильвер, но тут же стираю все письма.

– Почему бы тебе не купить другие карты? – спрашивает Фиона.

И в самом деле, почему? Не такие уж они и дорогие, и к тому же женщина из «Прорицания» с удовольствием поможет мне выбрать новую колоду. Но меня уже пугает эта сторона моей личности. Пугает слово «ВЕДЬМА», выведенное на рюкзаке. Пугает то, что первогодки, возможно, не без причины боятся подходить ко мне.

Дело не в том, что у меня слишком хорошо получалось запоминать карты или говорить людям то, что они хотели услышать. Когда я держала карты в руках, я ощущала, будто открыла в себе нечто, что лучше было бы оставить закрытым. Нечто беспокойное и странное, неудобное и не находящееся полностью под моим контролем.

«… она всегда была еще той сукой, но как только начала привлекать к себе внимание этой всякой колдовской ерундой, совсем испортилась…»

Наверное, в этом есть правда. Когда я держала карты, девочки моего возраста казались глупыми и маленькими. Их проблемы – скучными, их ссоры дурацкими. Они выматывали меня. Карты придавали мне некую искру, некую частичку силы, из-за которой я чувствовала себя непохожей на них, другой.

Но никогда я не ощущала себя настолько чужой в своей возрастной группе, как сейчас. Школьницы до сих пор увлеченно обсуждают исчезновение Лили. Плакаты с ее лицом висят повсюду. На них ее фотография с наших экзаменов на «Младший сертификат». Интересно, они вырезали меня, когда делали плакаты, или Лили сама давно успела это сделать?

Девочки начинают рассказывать всякие страшные истории про то, как их преследуют по дороге домой из школы разнообразные подозрительные мужчины самой разной внешности. Поначалу полицейские интересуются этими историями, но быстро оказывается, что это просто странное увлечение девочек – фантазии на тему похищения. Раньше никто не хотел походить на Лили, но теперь вдруг все как бы хотят. Мне кажется, это из-за своего рода «ореола избранности». Я понимаю, чем это вызвано, но все равно мне неприятно.

В субботу вечером Фиона присылает мне сообщение с предложением посетить вечеринку у нее дома.

«Что за вечеринка?» – спрашиваю я.

«Просто всякие угощения и музыка в компании моих двоюродных родственников».

Я не знаю, насколько это мероприятие формально, но решаю, что будет вежливо одеться во что-то симпатичное. Поэтому я выбираю голубое вязаное платье, которое надевала в прошлом году на крещение одних знакомых. Едва Фиона открывает дверь, как меня окутывают ароматы мяса, чеснока и лука.

– О, пришла! – говорит она восхищенно. – Ого, классное платье. Только нужно будет надеть фартук.

– Зачем?

– Еда мамы – в основном барбекю. Обязательно останутся пятна.

– А ты почему без фартука?

– Потому что я профессионал.

Я сбрасываю обувь, и Фиона проводит меня на кухню, где над горячими подносами кричат друг на друга несколько женщин, споря о том, куда подевалась какая-то специальная миска.

– Мам! – Фиона дергает за руку симпатичную женщину. – Это Мэйв. У нас есть что-нибудь, чтобы набросить на ее платье?

– Мэйв! – восклицает ее мама, кладя обе руки мне на плечи. – Мы столько слышали о тебе! А я Мари. Просто здорово, когда Фифи приводит домой кого-то не из театральной школы.

Фиона строит гримасу, и непонятно, чем она больше недовольна – тем, что ее называют «Фифи», или тем, как пренебрежительно отзываются о ее знакомых из театральной школы. Мама видит это и продолжает:

– Ни, но это правда. Они все такие напыщенные. Такие серьезные. Мэйв, я слышала, ты веселая.

– Стараюсь быть веселой, – отвечаю я.

– Ты поешь?

– Нет.

– Ну вот, снова-здорово. Я вышла замуж за ирландца, думая, что они музыкальные, а он тоже не поет. Ну, правда, теперь поет. Фифи, а где твой отец?

– Наверху.

– Скажи, чтоб спустился! Мэйв, ты познакомилась уже с кем-нибудь? Фиона, представь Мэйв своим титам.

Я знакомлюсь со всеми. У Фионы две «титы», Сильвия и Рита. У них еще есть два брата, которые до сих пор живут в Маниле и о которых они говорят так, как если бы те вышли на минутку во двор. При этом в кухню все время забегают стайки двоюродных братьев и сестер и прочих гостей, друзей семьи, хватая тарелки с мясом, а затем убегая обратно в гостиную играть в «Марио-Карт». Приходит отец Фионы, на удивление сдержанный по сравнению с общительной матерью, а затем присоединяется к другим мужьям, которые стоят по периметру кухни, попивая пиво.

Я заканчиваю вторую тарелку и четвертый заезд в «Марио-Карт», когда Фиона трогает меня за руку.

– Пойдем, – говорит она. – Иди за мной через кухню.

Мы проскальзываем через кухню, где уже установлен караоке-автомат, и две тети Фионы поют «Vogue». Фиона хлопает руками, притоптывает, подпевая, и незаметно хватает бутылку красного вина, пряча ее под скатертью. Мигает мне, и я поднимаюсь за ней по лестнице в ее спальню.

– Ну ты и проныра, – говорю я, впечатлившись.

– Скользкая, как кошачья какашка на линолеуме, – отвечает она с ухмылкой и разливает вино в два пластиковых стаканчика.

– Спасибо, Фифи.

– Заткнись.

– Твои родственники крутые.

– О боже, только не начинай. Скажешь это при матери, она достанет свой сакс.

– Саксофон?

– Пей уже.

Вино по вкусу походит на смесь грязи с ежевикой, горьковатое и вяжущее. Я кашляю.

– Ты не пьешь вино?

– Пью. Просто обычно… белое.

Это вранье. В самых редких случаях я обычно пью дешевую водку в бутылке из-под «Кока-колы». Я делаю еще один глоток, и на этот раз он проходит легче.

– М-мм. Землистый привкус.

Я гляжу поверх стаканчика и вижу, что Фиона слегка гримасничает, и понимаю, что она тоже не пьет вино. Я перехватываю ее взгляд, и мы обе хохочем, довольные тем, что устроили представление друг для друга.

Фиона открывает свой ноутбук.

– В общем, я поискала «Детей Бригитты», но информации немного. Одна лишь закрытая группа в FaceBook, о которой говорила та девушка. Ну, то есть кто вообще пользуется FaceBook в наши дни?

– Дэ-Бэ. «ДБ»! «Дети Бригитты». О, извини, только сейчас дошло.

– Спасибо, мисс Чэмберс, что удосужились проявить свои умственные способности.

– Заткнись. Я же все-таки догадалась. А ты подала запрос на вступление?

– Ты что, шутишь? Представляешь, если мои знакомые увидят. Это же фундаменталистская группа протестующих.

Я вдруг вспоминаю Джо и тот день, когда она вернулась из колледжа раньше обычного, потому что кто-то протестовал против какой-то ЛГБТ-выставки. Похоже, это одни и те же люди, и их цель – не просто какая-то лавка крутых товаров.

– Ну, можно создать фейковые профили и попросить принять нас.

Попивая вино, мы создаем фейковые профили на FaceBook. Фотографии мы крадем с заброшенных страниц в Tumblr и называем себя «Мэри-Эллен Джоунз» и «Эми Голд». Мы усердно заполняем их, чтобы они походили на профили обычных, настоящих девочек, и это становится своего рода игрой. Мы пытаемся «перенормалить» друг друга, вспоминая черты других знакомых и переводя их в шутку о девочках, которыми мы никогда не станем. Не обходится без некоторой жестокости, но я чувствую, что эти шутки снимают с нее напряжение, точно так же, как и с меня.

– А вот еще, – хихикает Фиона, печатая. – Напишу в статусе «Лучшие подруги – подруги навсегда».

– А как насчет той цитаты Мэрилин Монро, которую все всюду вставляют? Что-то вроде: «Если вы терпеть меня не можете в плохом настроении» или как там?

– «Если вы не терпите меня в плохом настроении, то не заслуживаете того, чтобы общаться со мной, когда я в хорошем». О да, идеально! Вставляю.

Неожиданно со стороны лестницы раздается яркий мелодичный звук.

Мама Фионы все-таки достала свой саксофон.

Я звоню своей маме, которая говорит, что заберет меня в одиннадцать. Перед этим я чищу зубы пальцами в туалете наверху, чтобы перебить запах алкоголя, и прощаюсь с семейством Фионы.

Мари крепко сжимает меня.

– Можешь остаться на ночь, если хочешь. Позвони матери, если она еще не выехала.

– Все нормально, – отвечаю я, улыбаясь. – Но я вернусь! Если примете.

– Приму всех, кто ест. Поэтому эти актрисочки не удостаиваются второго приглашения.

– Мам! – хмурится Фиона.

– Фифи, это правда.

К счастью, мама, похоже, не замечает, что я выпила полбутылки красного вина, или если замечает, то предпочитает не говорить об этом. По дороге она смотрит на меня слегка подозрительно, сведя брови, пока я возбужденно описываю родных Фионы, говоря, что нам следует проводить больше вечеринок дома. Мысленно я постоянно одергиваю себя, заставляю говорить медленно и не проглатывать слова, чтобы не показать своего опьянения. Мама молчит. Я даже слегка обижаюсь на нее.

– Знаешь, я думала, ты обрадуешься, что я пошла в гости в субботу. Под присмотром родителей.

Мама продолжает молчать. Мы сворачиваем к дому.

– Это такая замечательная семья, – продолжаю я. – И мама Фионы играет на саксофоне!

– Мэйв, – наконец обращается она ко мне, выключая зажигание. – Тут кое-какие новости.

Мое легкое опьянение мгновенно превращается в приступ тошноты.

– Хорошие новости? Плохие?

– Просто новости. Похоже, кто-то видел Лили тем утром, когда она пропала.

Мы сидим в машине, и мама пересказывает то, что ей поведала мама Лили. Примерно в пять утра в тот день, когда Лили пропала, молочник, совершавший свой обычный маршрут вдоль Бега, заметил очень высокую девушку с темно-русыми волосами в наброшенной на пижаму куртке. Она была не одна. Вместе с ней шла женщина с черными волосами. Молочник, привыкший натыкаться на различных странных персонажей в такую рань, помахал им в знак приветствия. Женщина отвернулась, скрывая лицо, но девочка посмотрела прямо на него. Судя по ее виду, она плакала.

– Молочник решил, что они, скорее всего, мать и дочь и что они, возможно, сбегают от домашнего насилия, – объясняет мама. – Поэтому он их запомнил. Они отложились у него в памяти, и он размышлял о них несколько дней. Он чувствовал себя виноватым за то, что не вмешался, не отвез в убежище или куда-то еще, поэтому и рассказал об этом случае, услышав описание Лили по радио.

– О боже, – говорю я, ощущая бурление в животе.

– Возникает вопрос, кто же была эта женщина. По словам молочника, Лили – или девочка, похожая на Лили – казалась расстроенной, но все же шла с женщиной вполне добровольно. И у нее с собой не было никакой сумки. Если это было запланированное бегство, то почему она не взяла с собой хотя бы зубную щетку?

Я предполагаю, что это риторический вопрос, но когда смотрю на маму, понимаю, что она ждет ответа. От меня.

– Боже, мама, откуда мне знать? Ты же знаешь, что мы уже давно не были настоящими подругами с Лили.

– Я знаю, дорогая, знаю. И хочу, чтобы тебя как меньше в это втягивали, но, к сожалению, ты единственная, кто очень хорошо знал Лили. Она очень замкнутый ребенок. Даже Рори, похоже, не знал, что происходит у нее в голове.

Я едва не спрашиваю: «Какой Рори?», забыв, что имя «Ро» известно лишь избранным.

– Не знаю, мам. Какого ответа ты от меня ждешь? Типа, что Лили бывает странной, но я не знаю, почему она следовала за незнакомкой по улице?

– Что насчет женщины? У тебя есть какие-то мысли, кем она могла быть? Лили с кем-то еще общалась, онлайн или еще как-нибудь?

– Мам, говорю же тебе, не знаю.

– Извини, просто… – она крепче сжимает руль, хотя двигатель уже выключен. – Просто когда мужчина вытаскивает девочку-подростка из кровати, то предполагается, что… сама знаешь что. Но когда ее забирает женщина…

Она смотрит сквозь ветровое стекло молча, часто моргая. Я думаю, неужели она вырастила пять детей и никогда не задумывалась ни о чем подобном. На мгновение я пытаюсь представить – каково это, быть ею. Думать, что ты знаешь все о том, что может представлять опасность для детей, но потом узнать что-то новое.

– Мам, – опускаю я руку на ее плечо. – Все будет в порядке, правда?

Она кивает и крепко обнимает меня.

– Пойдем в дом. От тебя разит вином.

Блин.

– И да, я не в восторге от этого. Но рада, что ты не бухаешь одна неизвестно где. Если хочешь выпить, то хотя бы постарайся, чтобы это было в доме, где есть по меньшей мере два родителя и по меньшей мере один саксофон.

Я плетусь по лестнице в кровать со стаканом холодной воды в руке, уверяя себя, что мне ни за что не заснуть. Но сразу же отрубаюсь, как только снимаю платье и кладу голову на подушку.

Вино погружает меня в тяжелое пьяное забытье, естественным образом переходящее в странные, нездоровые сны. Сны, в которых где-то на фоне постоянно присутствует черноволосая женщина, но всегда недоступная. Я никогда не могу посмотреть ей прямо в лицо. Вижу только урывками. Локон очень прямых черных волос, которые ни за что не завьются, даже если их намочить. Плотно сжатые губы, кожа без единой морщинки.

Я иду за ней по дороге, по которой шла с Ро – идущей вдоль реки Бег, спотыкаясь и крича, чтобы она обернулась. Мне хочется обратиться к ней, приказать что-то, но я не могу подобрать нужные слова. Кто она? Откуда она пришла? Я хватаюсь за эти вопросы, словно за острый край скалы, которая вот-вот обрушится. У нее явно есть какое-то занятие. Какое-то занятие в каком-то доме. Служанка? Повариха? Няня в яслях?

Наконец мы приближаемся к подземному переходу, в котором мы с Ро едва не поцеловались. Где он сказал, что ведьмы знают настоящие имена вещей. При этом воспоминании у меня в мозгу горящей кометой вспыхивает слово «Домохозяйка».

Женщина начинает оборачиваться, и я вижу изгиб слегка курносого носа и призрак улыбки. Мой рот начинает наполняться водой, грязной речной водой со вкусом грязи, металла и водорослей.

Я просыпаюсь от такой резкой боли в животе, что мне приходится неуклюже бежать в ванную, придерживая живот, чтобы внутренности не выплеснулись наружу.

Из меня извергается неоново-розовая рвота, кислая на вкус, и с каждым новым приступом я клянусь себе никогда больше не пить красного вина. Я сжимаю края унитаза, содрогаясь, пока из меня выходят куски почти непереваренного мяса. Мои густые вьющиеся волосы постоянно спадают, и к ним прилипают кусочки рвоты, словно брызги краски.

Полностью освободив желудок, я мою кончики волос под краном, чищу зубы и протираю лицо дорогой маминой жидкостью для умывания. Я уже почти в порядке, разве что голова пульсирует болью, отдающейся в черепе. Я все еще пытаюсь осмыслить сон, но это все равно, что переливать воду из одной ладони в другую. С каждым разом остается все меньше подробностей. Но чувство сохраняется. Женщина из карт забрала Лили. Она демон, призрак или ведьма, и она материализовалась благодаря моему раскладу, который я сделала Лили в пятницу, три недели назад. Именно ее видел молочник. Вот кто забрал Лили.

Туту воспользовался моим отсутствием и забрался на мою кровать. Он лежит, положив голову на лапы, участливо виляя хвостом. Я отодвигаю одеяло в сторону, и он погружается в него, своим собачьим чутьем понимая, что мне нужна помощь.

Я устраиваюсь в кровати поудобнее и выдвигаю ящик тумбочки, надеясь найти там «Нурофен-плюс». Мои пальцы нащупывают старые цветные карандаши, стикеры для заметок и вскрытые пакетики «Стрепсилс». Наконец я ощущаю нечто прямоугольное и массивное. Очень знакомых размеров и веса, но очень пугающее в данных обстоятельствах.

Карты из Душегубки вернулись.

16

На следующее утро, когда я спускаюсь вниз, на кухне сидят мама, папа и Джо с воскресной почтой. На столике стоит дымящийся кофейник. Джо читает приложение о культуре, папа свой еженедельник, мама журнал моды. Вся сцена такая уютная, и все они такие светлые, настроенные на одну волну. Как сказать им, что у меня каким-то образом снова оказалась колода карт, которую у меня конфисковали почти две недели назад? Как сказать, что Лили увел персонаж из этой же колоды карт?

И верю ли я в это сама? Можно ли в это вообще верить?

– Доброе утро, – строго говорит папа. – Надеюсь, с тобой не надо говорить о прошлой вечеринке. Судя по звукам, которые ты издавала в два часа ночи, ты усвоила урок.

– Да, извини. Честно, я выпила только стакана три. Не думаю, что красное вино для меня.

– Три стакана вина – это много, Мэйв. Это тебе не бутылка пива. Вино быстро ударяет в голову.

– Я понимаю, прости, – бормочу я снова и обращаюсь к маме. – Знаешь, те карты Таро, которые мисс Харрис…

Но продолжить я не успеваю, потому что, похоже, Джо тоже есть что сказать. Она неодобрительно смотрит на меня, морща нос в явном раздражении.

– Ты всех разбудила, – недовольно говорит она. – И вообще, откуда вы взяли вино? Вам что, его родители Фионы дали?

– Нет, – виновато отвечаю я. – Фиона стянула его со стола.

– Ну здорово. Значит, ты в первый раз пришла в дом новой знакомой и стянула выпивку у ее родителей. Прекрасное первое впечатление.

– Нет, я же сказала, что ее взяла Фиона.

– Ну замечательно, какое она сокровище.

– А тебе-то какое дело, Джо?

– Девочки, прекратите, – говорит мама. – Джо, это и вправду не твое дело. А ты, Мэйв, знай, что если бы не все эти обстоятельства с Лили, то сейчас бы тебе сильно влетело. Пока что считай, что это твое первое и последнее предупреждение. Всем все понятно? Всем?

– Как скажешь, – театрально заявляет Джо и снова утыкается в статью про культуру.

Почему так получается? Почему, когда родителей нет дома, Джо бывает лучшим человеком в мире, но когда они возвращаются, то ведет себя как последняя склочница?

– И я больше ничего не хочу слышать о Таро, понятно?

– Но, мам, я хотела сказать, что карты…

– Мэйв. Ничего. Это дом, свободный от Таро, усвоила? Какое-то время это было забавно, но ты явно отнеслась к ним слишком серьезно.

Я прижимаю руки к голове. Пульсирующая боль вернулась.

– Понятно, – тихо говорю я.

Остаток дня я провожу в своей спальне, пытаясь не думать о картах. Я боюсь вынимать их из ящика, ожидая, что в любую секунду в комнату могут войти мама, папа или Джо, и тогда карты снова отберут.

Мое отношение к картам изменилось. Что-то физическое, молекулярное произошло между нами. Нами. Как будто колода Таро – это человек. Как будто нас удерживает вместе некое электромагнитное поле. Только я не могу сказать, металл я или магнит. Когда я иду в ванную или спускаюсь сделать чай, то меня как будто удерживает невидимая эластичная нить, прикрепленная к пальцам рук и ног. Раньше мне казалось, что я хозяйка этих карт, единственный человек, способный толковать их истинное значение. Теперь же мне кажется, что это они мои хозяева.

Ближе к вечеру я вывожу Туту на прогулку вдоль Бега, положив карты в карман пальто. Не знаю, чего я точно хочу, но почему-то мне хочется сейчас побыть именно здесь. Здесь в последний раз видели Лили, и здесь я видела Домохозяйку в своем сне.

Приближаясь к старому подземному переходу, в сгущающихся сумерках я вижу алое пятно и копну блестящих темных волос под фонарем. Это он. Я не удивляюсь, застав его здесь. Наверное, вчера ему тоже рассказали про молочника. Может, ему даже приснился тот же сон. Может, он проснулся от такого чувства, будто его легкие наполнились речной водой.

– Привет, – робко говорю я.

Он поднимает голову. Пусть я и не удивляюсь ему, но он явно поражен, увидев меня.

– Я пойду, – говорю я. – Извини, я просто услышала, что… ну, ты знаешь. Поэтому захотела прийти.

Мы смотрим друг на друга некоторое время. Осторожно, словно два диких зверя, ожидающих, что другой нападет первым. В вечернем холодном свете его глаза выглядят темнее, без изумрудного блеска, присущего им днем. Мы так долго не отводим глаз, что я думаю, что он видит в моих. Интересно, вглядывается ли он в их серо-голубой оттенок, пытаясь определить перемену? Слишком ли многого я ожидаю от того, кто так ненавидит меня?

Я поворачиваюсь, чтобы пойти обратно, подзывая Туту почти одним дыханием.

– Нет, Мэйв, не уходи, – говорит Ро. – Я как бы даже рад увидеть тебя здесь.

Мое сердце громыхает, как опрокинутые старинные часы.

– Правда?

– Да. Мне жаль, что я так набросился на тебя в пятницу. Просто мне не по себе было. Ты этого не заслужила.

– Заслужила. Все, что ты сказал, правда, – говорю я, засовывая поглубже руки в карманы пальто. – Не нужно мне было бросать Лили. И нужно было поговорить с тобой. Но поверь, я не заговаривала с тобой, потому что мне так сказали в школе, да и родители не советовали. Типа, в такие времена нужно оставить людей в покое и все такое.

Ро хмурится.

– Я тоже слышал такое. Знаешь, мне кажется, люди просто оправдываются. На самом деле им комфортнее не звонить и не писать сообщений. Я постоянно слышу, что в такое время родным лучше общаться между собой, но на самом деле я гораздо меньше могу сказать моей тете Джессике, чем тебе. Честно говоря, лучше бы вместо нее у нас в свободной комнате остановилась ты.

– Спасибо, – говорю я неуверенно, хотя я польщена.

Меня охватывает приятная теплота, когда я представляю себя в доме О’Каллаханов. Не как подругу Лили, а как подругу Ро. Неожиданно перед моим мысленным взором предстает картина, как я сижу на кровати для гостей, и его тело проскальзывает рядом с моим.

Я смотрю на землю, уверенная в том, что он догадывается о моих мыслях, что я превратила его невинное замечание в фантазию об общей кровати. Я тереблю пальцами подкладку карманов, дергая за нитку.

– Извини, – говорит он. – Я, э-ээ… Не хотел ставить тебя в неловкое положение.

– Нет, все нормально, – я прикладываю холодные, потрескавшиеся руки к лицу и понимаю, что мои щеки горят. – Ты знаком с Туту?

– Нет, – отвечает он, наклоняясь, чтобы почесать собаку за ухом. – Это что, лабрадудель?

– Или кокапу, точно не помню.

Конечно, я помню. Туту – кокапу. Но мне кажется опасным сейчас противоречить Ро, даже в вопросе породы моей собаки. Я как будто обезвреживаю бомбу, и простое прикосновение к неправильному проводку может забросить нас высоко в небо.

– Он больше походит на твоих родных, чем ты.

– Ага, – смеюсь я. – Еще один очаровательный викинг-блондин, правда, Туту? Может, завести себе нелепого старого кота, чтобы хотя бы какой-то друг был в доме.

– Все так плохо?

– Ну, не буду же я жаловаться тебе на проблемы в семье.

– Ха! Ты права. Как будто я «Мистер Семейные проблемы», – на лице Ро отображается подобие улыбки. – Но если серьезно, расскажи. Я хотя бы подумаю о чем-нибудь, что не связано с Лил.

– Ну ладно. Помнишь мою сестру Джоан?

– Конечно. Она еще активно участвовала в той манифестации в поддержку равных браков.

Я совершенно забыла, что Ро тоже был там. Помню только, как я стояла с Джо и кричала на идиота, разглагольствовавшего про «семейные ценности», но забыла, что Ро всегда присутствовал на фоне моих воспоминаний о Лили. Он всегда был ее нескладным, задумчивым братом. Тихим и бледным. За глаза мы его звали Колином в честь затворника из «Таинственного сада».

– Ах да. Я забыла, что ты там был.

– Тот день для меня много значил.

Я ничего не говорю. Кажется, он собирается сказать что-то еще, и я хочу дать ему шанс.

– В любом случае… – продолжает он. – Значит, у тебя проблемы с Джо.

– Ага. Она всегда пытается быть моим родителем. Указывает мне, что делать.

– По-твоему, почему?

– Не знаю. Наверное, ей неловко до сих пор жить дома с родителями, хотя ей уже двадцать с лишним. Может, она чувствует себя… неадекватной, раз не нашла себе подходящего места в жизни. Поэтому пытается найти себе какой-то странный смысл в том, чтобы чрезмерно заботиться обо мне. Ну, или что-то в таком роде.

– Ну, насчет «что-то в таком роде» ты преувеличиваешь. Все так и есть, как ты говоришь.

– Ага, – пожимаю я плечами.

– Ты довольно проницательная, понимаешь людей. Теперь понятно, что твой бизнес с Таро так хорошо шел.

– Пока не закончился, – заключаю я.

– Да. Пока не закончился.

Я сжимаю карты в кармане, думая, не пора ли рассказать ему о них. И о Домохозяйке, о сне, о той, кто забрал Лили.

– Я хочу кое-что сказать тебе, – начинает он как раз в тот момент, когда я готова вынуть карты. – У меня есть… одна теория по поводу того, что случилось с Лил.

Я сильно кусаю губу изнутри и еще сильнее сжимаю колоду.

– Окей, скажи.

– А можем мы разговаривать и гулять? Мне как-то не очень… стоять на одном месте. Лучше, когда двигаюсь.

– Ладно.

И вот мы идем, он говорит, а Туту бегает, обнюхивая землю вокруг нас. Я часто поглядываю на него, на его синеватую кожу. Наши головы почти вровень. Девочки в моем классе постоянно обсуждают рост. Какими бы невероятно обычными, скучными или глупыми ни были мальчики из школы Святого Антония, им все прощают, если они высокие. От этого они автоматически становятся привлекательными. Может, именно поэтому Ро никогда не упоминали в разговорах на тему «У кого самый горячий брат» за обедом. Он не высокий, не спортсмен и потому дисквалифицирован.

Но неужели я одна нахожу его таким обворожительным? Когда это случилось, и где я была, когда это случилось?

– Значит, про пятницу. Ты же видела тот странный протест у «Подвала», правда?

– Да. Мы с Фионой как раз шли туда, когда там появились «Дети Бригитты». Мы примеряли платья, когда в магазин вошли странные люди и стали жаловаться насчет витрин. А пару часов спустя они собрали целую толпу. Это было необычно.

– Да, и ты заметила, что все они очень, очень молодые?

– Ага. Безумие какое-то. Примерно нашего возраста. Мы с Фионой попытались разузнать про них, но почти ничего не получилось.

– Да? По какой-то причине «Детям Бригиттам» удается не засвечиваться в газетах и новостях, но в последнее время поступает все больше сообщений о всплеске религиозности среди молодежи. Что молодые люди вступают в «организации».

Слова Ро попадают на благодатную почву. Я едва не замираю на месте. Организации. Где я это уже слышала?

– Похоже, как будто… как будто журналисты либо хотят что-то откопать, но не могут, либо хотят что-то сказать, но им не дают.

– Как про саентологов? Про тех типов, которые прославились тем, что их адвокаты преследуют не в меру любопытных людей?

– Я тоже про это подумал. Похоже, им неплохо удается привлекать легко поддающихся убеждению тинейджеров. Может, им удалось и каким-то образом… увлечь Лили.

– О, – неловко вздыхаю я, поражаясь такому рассуждению.

Да. Все кажется логичным. Гораздо более логичным, чем предположение о какой-то похищающей детей ведьме, которую вызвали с помощью карт Таро.

Я вдруг ощущаю себя очень глупой и юной.

– А что думают твои родители? И полицейские?

– Они не обращают внимания на мои слова, – пожимает он плечами. – Продолжают что-то там бубнить про «минимизацию травмы», как если бы можно было просто так взять и перестать думать об этом.

– Наверное, тебе сейчас дома по-настоящему одиноко, – говорю я, и порыв взять его за руку настолько силен, что мне приходится ущипнуть себя. – Твои родители тоже сошли с ума и решили проявлять строгость, как все остальные?

– Напротив. Странно, но они почти перестали меня замечать. Притом что до этого они были достаточно строгими. Каждый вечер семейный ужин, никаких шатаний по городу после школы. Сначала домашняя работа, потом телевизор. Все такое. А теперь до них как бы дошло, что ничего из этого… не имело значения.

Ро останавливается, наклоняется, подбирает с земли камешек и разглаживает его большим и указательным пальцами. Камешек такой маленький, что почти в точности похож на подвеску, которую отец привез мне из Португалии.

– Мне кажется, они до сих пор в шоке. Как будто забыли, что у них есть еще один ребенок. Прошлым вечером я ушел из дома в десять и вернулся только после часа ночи. Думаю, они даже не заметили. Мама просто сидела в кресле и смотрела перед собой.

Повернувшись к реке, он швыряет камешек, и тот прыгает по водной глади. Второй раз, третий, затем тонет.

– И куда ты ходил?

– Просто гулял. Дошел до «Армии спасения» спросить, не знают ли они чего-нибудь про «ДБ». Выяснилось, что нет. Потом я немного прогулялся. Слушал музыку.

– Если думаешь, что к этому действительно причастны «ДБ», то тебе нужно вступить в их группу на Facebook. Похоже, ими управляют как раз оттуда. Мы с Фионой пытались вступить, но, насколько я знаю, они не ответили. Думаю они… очень разборчивые.

Я показываю ему группу на своем телефоне. Он вынимает свой, находит группу и нажимает кнопку «Вступить».

– Хочу посетить одно из их собраний. Изображу уязвимого тинейджера с творческим уклоном. Пусть решат, что мне нужна помощь или что-то еще. Может, так подберусь ближе к Лили. Честно, я бы не удивился, если она сейчас в каком-нибудь «лагере Иисуса» собирает бобы, одетая в мешок.

– Точно, – отвечаю я. – Найди лицо Девы Марии в морковке. Прямо так живо представляю.

Мы смеемся, отчего мне становится немного легче на душе. Приятно представить какую-нибудь иную участь для Лили. Думать об этом, как о происшествии, которое когда-нибудь покажется смешным, и над которым мы еще посмеемся все вместе.

Так мы проводим вечер. Ходим вдоль реки до окраины, разговаривая о нас, о том, как мы познакомились, брат подруги и подруга сестры. Вспоминаем общие моменты из детства. Из того времени, когда мы едва задумывались о существовании друг друга и словно жили на разных планетах, орбиты которых пересекались лишь изредка.

Я получаю два сообщения, от отца и от мамы. Оба очень беспокоятся, как будто они только сейчас заметили, что не видели меня несколько часов. В ответах я пишу, что выгуливаю собаку с Фионой.

«НЕ ЗАДЕРЖИВАЙСЯ ДОПОЗДНА», – снова приходит сообщение от мамы.

– Я помню один из ее дней рождений, – говорит Ро. – Лили тогда проходила через стадию увлечения Энид Блайтон и вычитала в одной ее книге про одну дурацкую игру. Прятки наоборот, в которые играли английские дети.

– Как это очаровательно по-протестантски с ее стороны, – подкалываю его я.

– Только ты не начинай, – закатывает глаза Ро. – Мне и без того этого хватает в католической школе.

Нахмурившись, он добавляет:

– Как же называлась та игра?

– «Сардины»?

– Точно!

– Да, помню.

– Мы спрятались под кроватью моих родителей.

Я вдруг тоже вспоминаю тот случай. Мы лежали под чугунным каркасом, конечности у меня онемели, а голову я повернула так, чтобы видеть его. Его. Коротышку с темными волосами и торчащими зубами. Он приложил указательный палец к сжатым губам. «Ciúnas[3], – прошептал он. – Ciúnas».

– Ты сказал мне молчать по-ирландски, – говорю я. – Ciúnas. Как будто мой учитель. Я так тебя возненавидела за это.

– О боже, ребенком я был таким засранцем, – говорит он, закатывая глаза при воспоминании. – Извини.

– Не извиняйся. Было здорово думать, что кто-то круче.

– Знаешь, иногда я забываю, что ты считаешь себя нескладной, но ты всегда готова мне напомнить.

Звонит мама и спрашивает, где я нахожусь. Я отвечаю, что до сих пор гуляю с собакой, а она спрашивает: «До сих пор?» таким подозрительным тоном, что мы тут же поворачиваем.

Нам приходится снова пройти через подземный переход – через настолько темное место, что я даже не вижу вытянутых перед собой рук. Переход узкий – примерно половина ширины платяного шкафа. Туту проносится через него, предпочитая понюхать землю у берега на той стороне. Мы с Ро плетемся за ним. Здесь так узко, что нам неудобно идти бок о бок, поэтому я немного отстаю. Я стараюсь держаться рядом с ним, но моя нога наступает на бутылку из-под пива, которая с грохотом откатывается.

Я теряю равновесие и падаю вперед, размахивая перед собой руками, и в темноте ударяю Ро по спине.

– Эй! – говорит он, подхватывая меня и обнимая за плечо, чтобы удержать.

А потом не убирает руку.

Мгновение мы стоим в полной темноте. Мой левый бок прижат к холодной каменной стене. Правый бок прижат к его теплому туловищу. Я даже слегка чувствую его ребра, медленно передвигающиеся в такт его дыхания.

Я не шевелюсь. Ни о чем не думаю.

Вранье.

Думаю.

Я думаю: «Если он собирается поцеловать меня, то это как раз тот самый момент». Для этого ему всего лишь нужно слегка повернуть голову и переместить туловище на пару дюймов, и мы окажемся нос к носу, губы к губам. Такое движение можно и вовсе не счесть за движение, но оно изменит все.

Я чувствую, как его туловище поворачивается. Теперь мы стоим лицом к лицу. Я до сих пор ничего не вижу, но ощущаю его дыхание на моей нижней губе. Он кладет руки мне на плечи.

Вся моя кожа буквально умоляет, чтобы ее трогали. Умоляет так, как не умоляла ни разу в жизни. Заявляет об этом, словно под присягой в суде. «Мисс Чэмберс, мне кажется, что вы осознаете, что все предоставленные свидетельства говорят о том, что этот парень хочет прикоснуться к вам и что вы должны со своей стороны прыгнуть на него, обхватить ногами его таз и целовать до тех пор, пока он не упадет».

Наверное, по дороге едет машина, включив дальние фары, потому что весь туннель внезапно заливает белым электрическим светом.

Свет мгновенно все меняет. Он приводит Ро в чувство. Ро делает полшага назад, снимает руки с моих плеч и опускает их сначала к моим локтям, а после и вовсе отводит.

– Ха, – усмехается он наконец, – Мы будто опять играем в «Сардины».

И так во второй раз за нашу новую дружбу Ро О’Каллахан оставляет меня в туннеле без поцелуя.

17

Этой ночью мне опять снится домохозяйка. Раздается холодный щелчок, и я как будто просыпаюсь. Изо рта у меня выходят клубы пара, повисая в воздухе.

Я иду за Домохозяйкой вдоль Бега, но всегда отстаю от нее на шаг. Я цепляюсь за ее платье, за ее мокрые волосы, точеные пальцы, но не могу ухватиться. Когда мы доходим до подземного перехода, она оборачивается и смотрит мне в лицо. А затем прибывает вода. Мутная речная вода наполняет мои живот и легкие, забивает мне рот грязью со вкусом меди.

Иногда меня охватывает чувство, что Лили где-то поблизости и каким-то образом наблюдает за мной. Я не могу точно сказать, где точно она находится, или объяснить, как она это делает, просто таково общее ощущение, логичное и понятное только в мире сна с Домохозяйкой. Лили там, но ее не видно.

В понедельник утром я встречаю Ро в автобусе.

– Привет, – говорит он, пододвигаясь, чтобы я села рядом. – С тобой все нормально?

– Нормально, – отрывисто отвечаю я, оглядывая форму в поисках возможных пятен. – А что?

– Ты так выглядишь, как будто не спала. И поверь мне, я знаю, как это выглядит.

– Спала, – говорю я и на мгновение задумываюсь, не рассказать ли ему о снах, о Домохозяйке и о чувстве, что Лили где-то рядом.

Но это слишком. Слишком странно. Слишком глупо. Его теория о «ДБ» вполне логична, даже если и не находит отклика в моей голове.

– Просто беспокоилась о ней, – говорю я, что правда. – И… не знаю… У меня такое чувство, что она где-то рядом.

Ро кивает с облегчением от того, что нашел себе товарища по меланхолии.

– Что делаешь сегодня вечером? – спрашивает он.

– Ничего.

– В городе будет собрание «ДБ». Они приняли мой запрос в Facebook. Хочешь пойти?

– Э-мм… конечно. Если ты думаешь, что это безопасно.

– Что? Ты что, боишься, что тебе промоют мозги, Чэмберс?

О боже. Он обратился ко мне по фамилии. Господи, сохрани меня от музыкантов, называющих меня по фамилии.

– Нет, – отвечаю я голосом на октаву выше того тона, которого мне хотелось бы. – Давай сходим.

– Собрание в восемь. Встретимся у реки в семь? Можно пойти вместе.

– Ладно.

Ну здорово. Река. Место кошмаров и постоянных сексуальных отказов.

Сегодня вся школа только и обсуждает, что историю про Лили с женщиной. Мне кажется, из-за этого все происшествие в глазах многих теряет свою привлекательность. Убежать с незнакомым мужчиной, даже быть похищенным им – одно дело. В этом есть некое очарование опасности. Убежать с незнакомой женщиной – это уже другое дело.

– Х-м, – говорит одна девочка. – Возможно, она была лесбиянкой.

– Тоже мне открытие, – говорит другая. – Все знают, что Лили О’Каллахан была лесбиянкой.

– А брата ты ее видела?

– Конечно. Это точно передается по…

Я выхожу из класса. Похоже, никто этого не замечает.

За обедом я рассказываю Фионе о неудавшемся поцелуе в подземном переходе. Она сердится, что меня немного утешает.

– Нельзя же так поступать, – раздраженно говорит она. – Нельзя же просто… Что он, скажи еще раз, сделал?

– Ну, типа… ничего. Поддержал меня, чтобы я не упала, а потом его лицо было, не знаю… очень близко от моего.

– Хм. В первый раз казалось сексуальнее. Еще раз опиши, как все было.

Я повторяю. Темнота. Наши тела соприкасаются. Легкое тепло его дыханья на моей нижней губе. То, как он сказал: «Мы будто опять играем в “Сардины”».

– Ох, умереть и не встать.

– Как по-твоему, почему он такой… не знаю, как бы дразнит?

– Проблематичный?

– Ты понимаешь, что я хочу сказать. Похоже, я действительно нравлюсь ему. И он хочет, чтобы я проводила с ним время. И все же…

– Мэйв. У него сестра пропала. Ты представляешь, что сейчас творится у него в голове?

Мне не нужно представлять. Меня мучают кошмары и чувство вины, граничащее с отчаянием. И еще я ощущаю космическое влечение карт Таро. Я до сих пор не могу выкинуть из головы мысль о том, что карты каким-то образом причастны к исчезновению Лили.

Но Ро умный. Я постоянно напоминаю себе об этом. Гораздо умнее меня – и, возможно, в его предположении о «ДБ» есть толк.

И, честно говоря, если бы он сейчас предложил мне провести вечер на собрании любителей личинок, я бы согласилась, не задумываясь.

Я возвращаюсь домой в половине четвертого и планирую сделать уроки, выгулять собаку, поужинать и выйти. Но план не срабатывает. Всю вторую половину дня сижу в своей комнате, разглядывая в зеркальце свои брови, выщипывая пару волос, а затем ощущая чувство вины за то, что меня вообще заботит моя внешность.

Это не свидание, Мэйв.

На улице так холодно, что выбирать одежду особенно не приходится. Почти невозможно выглядеть сексуальной и зрелой, если на тебе надеты три свитера. Встречаясь с ним, я кажусь себе дошкольницей в голубом пальто с капюшоном и шерстяной шапке.

– Привет, – говорит он. – У тебя весь нос красный.

– О, что?

Я начинаю трогать нос, как будто это что-то изменит, и он улыбается.

– Ты выглядишь, как медвежонок Паддингтон.

Ой.

– Э-мм… Спасибо?

– Ты не забыла взять с собой мармеладные сэндвичи?

Это не болтовня во время флирта. Он на самом деле боится, вот и старается приободриться в этот морозный вечер шутками про Паддингтона.

Мы сначала не уверены, ехать ли нам на автобусе, но через три минуты ожидания, пока мы прыгали с ноги на ногу, чтобы согреться, мы сдаемся. Мы плетемся в город пешком в сумерках. Под ногами у нас хрустит замерзшая трава. Чем ближе к цели, тем заметнее волнуется Ро. Дурацкие шутки заканчиваются. Наконец он вздыхает.

– Мэйв.

– Что?

– Расскажи о ней.

– О ком? – притворяюсь я тупой.

Он даже не удостаивает мой вопрос ответа.

Я тоже вздыхаю и пинаю камешек перед собой.

– А что ты хочешь узнать?

– Не знаю. В последние годы мы так мало общались. Понимаешь, родители всегда были так помешаны на разных занятиях и на расписании, что даже в раннем детстве мы как бы жили в разных временных зонах. Она либо посещала уроки виолончели, либо сидела в своей комнате, либо играла с тобой.

Он снова вздыхает, отчего я едва ли не чувствую, что мне нужно извиниться перед ним за Лили. За то, что мы замыкались только на себе. Мне никогда не приходило в голову, что Ро иногда хотел провести время с нами.

– Я не осуждаю ее, – продолжает он. – Я и сам целых шесть лет прятался в своей комнате с гитарой. И никогда не интересовался ее миром. Но… теперь я жалею об этом, Мэйв. Она моя единственная сестра. Мы даже не ссорились. Никто в нашем доме не ссорится и не спорит, даже родители. Все просто… просто проскальзывают мимо друг друга.

Это-то меня и привлекало всегда в О’Каллаханах. То, что можно спокойно смотреть мультики в одной комнате, пока взрослые смотрят новости в другой. В прохладных, чистых, тихих комнатах. То, что игрушки Лили и Ро никогда не бывали сломанными и не передавались от одного ребенка другому. А когда становилось уж слишком спокойно, то мы с Лил всегда могли отправиться ко мне домой. Мне никогда не приходило в голову, что у Ро не было такого варианта. Что у него, как я теперь догадываюсь, никогда не было друзей.

Конечно же, это все не мое дело. Поэтому я просто рассказываю о Лили.

– Ты знаешь, что она была левшой?

– Да ладно тебе, Чэмберс! Я сказал, что мы не были особенно близки, но я же не говорил, что мы были совсем чужие.

– Ну, то есть я имею в виду, что она была левшой, но сама научилась писать правой рукой?

– Что?

– Да-да. Когда же именно… в одиннадцать лет?

Я на мгновение замолкаю, пытаясь вспомнить.

– Она сказала, что хочет разработать второй почерк, на всякий случай.

– И что же это может быть за случай?

– Не знаю. Может… планировала в будущем заняться подделкой документов. Может, она как бы знала, что рано или поздно она окажется в бегах.

– Думаешь, она сбежала?

– Я думаю, что она покинула дом сознательно. И ты это знаешь. С той… женщиной.

С Домохозяйкой. Скажи это. Ведьмы знают настоящие имена.

– Да. С той женщиной.

Он замедляет шаг, вынимает из кармана телефон и ориентируется по голубой стрелочке на экране.

– Уже почти на месте?

– Вроде бы да. В приглашении было написано «Елисейский квартал», но я не знаю, где это, как, похоже, не знает и «Гугл».

Мы стоим на узкой улице на краю города. Каждое здание вокруг нас похоже на безликий жилой комплекс. Вдалеке мигает желтым светом паб, но ничего из этого даже отдаленно не походит на место для собраний.

Я дрожу и топаю ногами.

– Надеюсь, внутри тепло.

– Да. Говорят, позже может пойти снег.

– Здесь никогда снег толком не идет.

В это мгновение мимо нас торопливо проходят двое парней немного грубоватого вида и одна девушка. Мы пожимаем плечами и как бы невзначай следуем за ними. Они поворачивают во двор и нажимают звонок при входе в одно из жилых зданий. Все трое оценивающе осматривают нас, но ничего не говорят.

– Привет, – говорю я, не в силах сохранять напряжение.

– Привет, – обыденно отвечает один из парней.

Он на пару лет старше меня, но у него настолько водянистые глаза с красными кругами, что можно подумать, что он плачет, хотя это просто такое лицо.

Дверь в жилое здание открывается. Мы проходим в довольно элегантное фойе и ждем лифт.

Ро показывает мне свой телефон. «Квартира 44, этаж 8, Елисейский квартал».

Мы определенно в нужном месте. Мы проходим в узкий лифт с зеркалами вместе с троицей, старательно прижимая руки к телу. Ро нажимает кнопку с цифрой 8. Только теперь я чувствую себя достаточно комфортно, чтобы рассмотреть как следует наших спутников в зеркало.

Девушка напоминает мне Лили, хотя я не могу понять почему. Она совсем не похожа на нее, но в них есть какая-то общая черта, которую я не могу определить. Какое-то чувство неловкости. Ощущение некоторой непричастности к физическому миру.

– Вы на собрание? – спрашиваю я.

Они ничего не отвечают, но девушка автоматически кивает, и Ро улыбается ей.

– Жду не дождусь, когда начнется, – говорит он, поддерживая зрительный контакт с ней, и она улыбается в ответ.

– Вы в первый раз?

– Ага. Только сегодня получил приглашение, – небрежно отвечает Ро. – Я рад, что меня приняли в группу на Facebook.

– И сколько вы ждали, пока примут? – спрашивает она.

Глаза ее немного расширяются и округляются.

– Два дня.

Оба парня многозначительно переглядываются, а девушка беззвучно произносит «О!» одними губами.

– Два дня! – вздыхает она. – Мне пришлось ждать две недели.

Двери лифта открываются, и мы выходим в коридор. Здесь пахнет хлором. Девушка замечает, как я принюхиваюсь, и усмехается.

– Это потому что мы почти под самой крышей, – говорит она возбужденно. – На крыше расположен бассейн, и летом нам даже разрешат там плавать!

Когда мы подходим к квартире 44, парни стучат в дверь, а я ожидаю, что нас заставят сказать какой-то секретный пароль. Но вместо этого дверь просто распахивается, и на пороге появляется высокий светловолосый молодой мужчина, улыбаясь во весь рот и предлагая нам пройти. Я тут же узнаю в нем одного из тех, кто был в «Подвале».

– Клара! Иэн! Кормак! – приветствует он наших спутников.

Нас он оглядывает чуть внимательнее.

– Рори, – улыбается он добродушно. – Я так рад, что ты пришел. Меня зовут Аарон, руководитель отделения. Пожалуйста, располагайся как дома.

Он энергично пожимает руку Ро, сверкая белыми костяшками.

– Вижу, ты привел гостя, – говорит он, осматривая меня. – Знаешь, у нас довольно строгая политика по отношению к гостям. Особенно для первого посещения. Мы не разрешаем их приводить, Рори.

– Да, понимаю, извините, – говорит Ро, хватаясь за возможность объясниться. – Я не знал и подумал, что Мэйв тоже может быть полезно…

Мужчина поднимает ладони.

– Не волнуйся, Рори. На этот раз мы можем сделать исключение.

Он поворачивается ко мне.

– Привет, Мэйв! Я Аарон.

Он окидывает взглядом мое голубое пальто с капюшоном и улыбается:

– Помочь тебе снять верхнюю одежду?

Я сбрасываю пальто и передаю ему.

– Ого, – в его тоне заметны нотки флирта. – А я-то надеялся увидеть под ним свадебное платье.

18

Однажды, несколько лет назад, мы с Лили смотрели документальный фильм про секты. Его показывали поздно по каналу «Браво», и его целую неделю рекламировали как «настораживающее расследование, беспокойный взгляд на то, как один человек может склонить обычных американских девочек… к убийству».

От этих слов мурашки шли по телу. Кто-то может просто так склонить кого-то к убийству? Как?

Был час ночи, мы ночевали у меня и смотрели телевизор. Я мало что помню, но там точно было интервью с бывшим лидером секты, который вовлекал в нее девочек-тинейджеров. Журналист спросил его, как он находил потенциальных последовательниц. Тот ответил, что это было довольно просто. Он подходил к группе девочек в торговых центрах, выделял одну из них и говорил, что у нее красивые глаза.

«Если она отвечала “спасибо” или просто улыбалась, я шел дальше. Но если она пыталась отклонить комплимент или переводила глаза вниз, то я спрашивал ее номер телефона. Потому что это была девушка с пустотой, с дырой внутри».

Вот о чем напомнила мне эта квартира в Елисейском квартале.

Я стою в помещении, где полно людей с дырой внутри.

Всего их человек тридцать, разного возраста, от примерно пятнадцати лет до двадцати с небольшим. Все пьют апельсиновый сок из бокалов для вина, и все держатся нервно и настороженно, прикрывают рты руками, когда улыбаются, и прикусывают губы, когда слушают. В каждом по отдельности нет ничего необычного, просто во всем помещении витает какое-то коллективное чувство напряженности. Все держатся группками по трое-четверо и слегка сутулятся. Совершенно ничего в их позах не говорит: «Эй, подходи, поговорим!»

Квартира большая и просторная, как гостиные в телесериалах. Огромное окно выходит на город и словно притягивает нас к себе.

– А что он сказал тебе насчет свадебного платья? – тихо спрашивает Ро.

– О, – я чувствую, что краснею. – Мы в день протеста с Фионой были в «Подвале» и примеряли свадебные платья. Они тогда как раз спорили с продавцом.

Он смотрит на меня с недоумением.

– В шутку примеряли. Мы же не серьезно решили померить свадебные платья. Фиона сказала им, что не верит в Бога.

– Ого.

Позади нас вдруг раздается высокий, похожий на звук флейты голос:

– Я тоже не верила в Бога.

Мы поворачиваемся и видим маленькую девушку с низкой челкой и яркими глазами. Ей лет семнадцать.

– Привет, – говорю я неуверенно.

– Я считала, что все это чушь. А когда узнала про «Прачечные Магдалины» и про то, как они сажают в ужасные тюрьмы девушек только за то, что они забеременели, я подумала: «О, да католическая церковь просто разрушает Ирландию!»

– А потом… что заставило тебя передумать? – спрашивает Ро.

– Я поняла, что Ирландию разрушает не католическая церковь. Ирландию разрушают люди.

Я хочу расспросить ее подробнее, но в это мгновение впустивший нас мужчина встает в центре помещения и стучит ложечкой по своему стакану, полному апельсинового сока.

– Встаем все в круг. В круг.

По комнате пробегает шепот, и все рассаживаются кругом прямо на полу, скрестив ноги. Мы с Ро следуем их примеру. Мне очень хочется слиться с окружающими, стать незаметной. Но мне кажется, что мне уже нарисовали огромную красную точку на лбу – знак «неверующей». Девочка рядом со мной слегка отдаляется. Она понимает, что мне на самом деле не хочется быть здесь.

– Привет всем! – говорит Аарон, единственный, кто продолжает стоять.

На нем нет костюма, в котором я видела его в пятницу, и от этого он выглядит гораздо моложе. Лет на двадцать пять-двадцать шесть. На нем джинсы и синяя толстовка «Hollister», на ногах красные кеды.

– Как поживаете?

Все нестройно бормочут: «Хорошо» или «Нормально».

– Что так кисло? Я же знаю, что дела у вас идут просто замечательно. Ну, как ВЫ ВСЕ сегодня поживаете?

Все смеются.

– КЛАССНО! – выкрикивает один парень, вслед за ним другой, после чего смех усиливается.

– Классно? Просто здорово. Давайте все вместе. Правда, здорово?

Висящее в помещении напряжение понемногу ослабевает. Растягивается, как жвачка.

– ДА!

– Уже больше походит на правду, – улыбается Аарон. – Сегодня у нас новые лица, так что я подумал, что нужно начать как обычно, с игры по кругу, чтобы разогреться. Согласны?

– Да!

Его американский акцент, фамильярность и бурлящая энергия кажутся не совсем уместными в этой красивой ирландской квартире. Но чувствуется, что каждое его слово, каждый его жест тщательно отрепетированы, чтобы создать нужное ощущение. Ощущение семейного пикника.

– Ну ладно, давайте подумаю, – Аарон сводит треугольником указательные пальцы перед своим носом в жесте, похожем на небрежную молитву. – Итак. Кто из вас расскажет «Две правды, одну ложь»?

Присутствующие неловко ерзают и перешептываются.

– Расслабьтесь, ребята! Не так уж это и страшно. Нужно просто два раза сказать правду и один соврать. Этому учат во всех театральных кружках, и это замечательный способ познакомиться друг с другом. Ну ладно, начну первым.

Он снова располагает перед лицом «треугольник» и обводит глазами круг, улыбаясь чему-то своему.

– Итак… Меня зовут Аарон. Мои родители развелись. И мне очень нравится Билли Джоэл.

Он проводит рукой по кругу и показывает на невысокую девочку.

– Кэти, как ты думаешь, что из этого неправда?

– То, что… вам нравится Билли Джоэл? – предполагает Кэти.

– Вот и нет, – улыбается Аарон. – Мне на самом деле очень, очень нравится Билли Джоэл. А мои родители до сих пор счастливы в браке. Живут вместе двадцать два года.

Кэти краснеет до корней волос. Все остальные хихикают и возбужденно перешептываются.

– А теперь вы, ребята. Начнем с кого-нибудь новенького. Например… с Рори.

– Э-мм, ладно, – говорит Ро. – Э-мм… я играю на гитаре. Мой день рождения в июне. И моя сестра рыба.

Снова смех. Аарон удостаивает нас краткой сухой улыбкой.

– Неплохо для начала, – говорит он. – Жду не дождусь знакомства с твоей сестрой. Энид?

Энид сидит справа от Ро, и Аарон двигается по часовой стрелке, поэтому мне еще не скоро предстоит поделиться своими двумя ложными и одним правдивым фактами. У Энид темные волосы, и ее можно было бы даже назвать хорошенькой, если бы не постоянные морщины на лбу.

– Хорошо, – начинает она. – На следующей неделе мне исполняется двадцать один год. У меня слишком подвижные суставы.

Энид произносит это очень быстро, как будто на взводе, психологически готовясь к чему-то более серьезному. Окружающие как будто замерли и насторожили слух. И они получают то, чего так ждали.

– И у меня был незащищенный секс с мужчиной вдвое старше меня.

Молчание. Я пытаюсь встретиться взглядом с Ро и как бы мысленно сказать: «Вся эта подготовка была ради этого?»

Аарон опускается на пол перед Энид. Смотрит на нее очень пристально, поддерживая такой зрительный контакт, как если бы знали друг друга лучше всех на свете.

Протянув руку, он касается ее кисти, покоящейся на колене.

– Энид, можно? – спрашивает он тихо.

Она протягивает ему руку в ответ, и он держит ее очень нежно, на глазах у всех. Все остальные девочки буквально вытаращили глаза, и я понимаю, что все они хотели бы сейчас оказаться на месте Энид. Держать Аарона за руку. Я сижу достаточно близко, чтобы увидеть, как рука Энид дрожит, а лицо заливается яркой розовой краской.

Я отворачиваюсь.

Через мгновение Аарон снова заговаривает, легко поглаживая ладонь Энид большим пальцем.

– Ох, Энид. У тебя же все в порядке с суставами?

– Да, – отвечает она чуть слышно и так, как будто вот-вот заплачет.

– Все хорошо, дорогая. Все хорошо. Ты этого не хотела. Ты не виновата.

Мне начинает казаться, что я чего-то не понимаю. Энид двадцать лет. Конечно, то, что она занималась сексом с мужчиной вдвое старше себя, отличной идеей не назовешь, но ведь это же не конец света? Бывают проблемы и похуже.

Он обхватывает ее рукой, покачивая, а она начинает медленно всхлипывать. Энид вдруг превращается из испуганной, дрожащей лани в ягненка, посасывающего молоко из бутылочки. Ее словно окутывает золотистый ореол спокойствия. Она в безопасности, ей уютно и тепло, ее любят.

Все мы наблюдаем за этой сценой, затаив дыхание. Мы с Ро удивленно переглядываемся. По пути сюда я ожидала всего, что угодно, но только не этого.

Громким шепотом, явно предназначенным для посторонних ушей, Аарон говорит Энид, что он еще побеседует с ней после собрания, обсудит все как следует. Потом убирает руки и передвигается к следующему в кругу. К одному из молчаливых парней, которые пришли с нами.

– Кормак. Теперь твоя очередь. Две правды, одна ложь.

– Я… играю в гэльский футбол. Мой любимый супергерой – Человек-муравей. И… э-мм…

– Продолжай, Кормак. Все хорошо.

– Однажды я это… я…

– Продолжай.

– Я это… побрил себе ноги. Просто чтобы проверить, каково это.

Глаза Ро распахиваются, словно блюдца. Если во время беседы с Энид в комнате провисло напряжение, то сейчас оно едва не выбивает окно.

– Эй, парень, – Аарон хлопает руками в восхищении. – Кормак! И это все? Чувак! О чем тебе вообще волноваться? Это ровным счетом ничего не значит. Это просто любопытство. Послушай. Ты же спортсмен, верно? Верно?

– Э… да.

– Пловцы бреют ноги, разве ты не знал? Как и куча других спортсменов. Это совсем ничего не значит. Это не значит, что ты гей. Да ладно тебе. Ты же и сам это знаешь, правда ведь?

– Ну да, – отвечает Кормак, все еще неуверенно.

– Чувак, ты же прекрасно сам знаешь, как и я знаю, что не бывает прирожденных геев. Ну, то есть если бы бывали, то это нарушило бы законы природы, правда?

Он начинает оглядывать группу, подняв ладони, словно добавляя: «Это всего лишь факты» всему, что говорит.

– Животные перестали бы размножаться. Люди перестали бы размножаться. Так что, если у тебя и возникали какие-то сомнения, то только потому, что у тебя немного забарахлил радар, понимаешь? Просто на лобовое стекло ветром нанесло немного всякой дряни. Нужно просто почистить стекло, вот и все.

Он пожимает плечами и улыбается.

– Ну, то есть иначе как ты поедешь на машине дальше?

Все смеются. Кормак громче всех.

Я вся напрягаюсь, мои ногти до боли впиваются в ладони, оставляя на них белые полумесяцы. Я помню, как такие разговоры ходили несколько лет назад, во время референдума по поводу брачного равноправия. Но так всегда говорили пожилые люди. Не американцы двадцати с чем-то лет в толстовках и кедах.

Аарон продолжает идти по кругу. Признания становятся все более откровенными. Когда Энид выдала свой «факт», я подумала, что она неверно поняла правила игры. Но нет: неправильным ответом Ро О’Каллахана было то, что его сестра «рыба». Это не веселая игра. Это публичное покаяние.

Самое странное в том, что Аарону почти не приходится вытягивать признания. Присутствующих словно подхлестывают признания предыдущих людей. Их словно возбуждает мысль о том, что сейчас к ним будет приковано всеобщее внимание. Их разгорячили рассуждения Аарона, его мягкий тон, его объятия.

Одна из девочек признается в том, что поцеловала лучшую подругу. Аарон успокаивает ее, утверждая, что она этого на самом деле не хотела, что ею просто манипулировали, заставили свернуть с пути истинного.

Один парень признается в том, что его посещали суицидальные мысли. Аарон говорит, что это нормально – хотеть вернуть себе контроль над своей жизнью, хотеть самому принимать решения, когда все вокруг только расстраивает тебя. Но настоящий ответ заключается в том, чтобы найти удовлетворение от своей работы, от мира вокруг себя, а не в том, чтобы вредить себе. Выплеснуть скопившееся напряжение в положительных делах.

Шоу продолжается. Люди плачут. И чем дольше мы здесь находимся, тем больше я убеждаюсь, что Лили ни за что бы не купилась на все это. Она никому бы не позволила утверждать, что геи нереальны или что они просто «запутались». Аарон почти всем отвечает, что они «запутались». Заниматься сексом – это, по его мнению, «запутаться». Быть геем – «запутаться». Погрузиться в депрессию – «запутаться».

– Мэйв?

– Э-мм… Мне шестнадцать лет. У меня есть собака. И я…

Я так увлеклась признаниями других, что не успела подготовить собственное. Даже не подумала какую-то убедительную «ложь», чтобы выдать ее за «правду».

– Я оттолкнула от себя лучшую подругу и теперь боюсь, что никогда больше ее не увижу.

Слова падают, словно медные монетки из торгового автомата. Непродуманные, громоздкие, совершенно нежеланные. Почему я это сказала? Зачем я говорю это здесь?

Аарон на некоторое время задерживает взгляд на мне. Я ожидаю слова сочувствия и мотивационную речь. Но не слышу их. Он продолжает смотреть на меня, снова сложив пальцы треугольником. В его глазах ощущается легкое презрение, и он слегка морщит нос, как если бы почуял дурной запах.

Наконец он заговаривает:

– О, Мэйв. Я уверен, все образуется, и твоя подруга обязательно найдется.

Вот и все. Хлопает в ладоши и объявляет десятиминутный перерыв.

Я не могу в это поверить. Я чувствую себя оскорбленной. Где мои «обнимашки»? Где моя утешительная речь? Разве я не заслуживаю внимания Аарона? Разве меня не должна убаюкать его любовь, как всех остальных?

Аарон переходит к индивидуальным консультациям, сначала с Энид, затем с Кормаком, потом с парнем с депрессией.

Ро поворачивается ко мне.

– Извини, что я привел нас сюда. Наверное, это была плохая идея. Не думаю, что Лили когда-нибудь увлеклась бы всей этой ерундой. А ты как думаешь?

– Я тоже так думаю. А ты уверен, что можно просто так взять и уйти?

– Ну да. Этому парню наплевать. У него и без того преданная паства.

– Ну ладно. Только пальто найду.

Я нахожу пальто в кладовке, а когда возвращаюсь, вижу, как Аарон энергично обращается к Ро:

– Ты ведь не уйдешь прямо сейчас, Рори, приятель?

Ро беспокойно смотрит на меня.

– Вообще-то я пообещал Мэйв отвести ее домой, пока не будет слишком поздно.

– Послушай, эти признания не всем по душе, – заговорщическим тоном произносит Аарон. – Но мне кажется, тебе понравится вторая часть. Она больше ориентирована на действие. Мы устраиваем мозговой штурм, изображая агентов перемен, и даже действуем согласно этим идеям. Ты бы мог внести реальный вклад в происходящее.

– Я готова, – громко говорю я, застегивая пальто.

Аарон смотрит на меня, как на надоедливую муху, с жужжанием летающую вокруг него, и подходит ближе к Ро.

– Послушай, Рори. Я понимаю, ты чувствуешь себя особенным, не таким, как все. Ты кажешься слегка заблудившимся… не таким, как другие парни, но…

Аарон разглядел дыру в Ро. И по какой-то причине не смог разглядеть ее во мне.

И впервые в жизни я ощущаю невероятный прилив сил. Мощь, которой нельзя противостоять.

– Нам нужно идти, – снова громко говорю я. – Спасибо за приглашение.

Я хватаю Ро за руку, крепко сжимаю ее и веду его к двери. Он следует за мной, и последнее, что я вижу, перед тем как дверь захлопывается – изумленные лица Аарона и «Детей Бригитты».

19

Мы заходим в лифт и делаем вид, что не замечаем, что я до сих пор держу его за руку.

Мы пересекаем фойе, выходим во двор, а оттуда на улицу.

И.

Мы.

Все.

Еще.

Держимся.

За.

Руки.

– Ого, – произносит он и наконец отпускает мою руку. – На самом деле идет снег.

Он поднимает руки ладонями вверх. На них опускаются крохотные белые снежинки.

– Ничего себе, – говорю я, делая то же самое. – Не уверена, что это за знак, но это определенно знак… чего-то.

Мы идем к автобусной остановке, электронное табло сообщает, что до прибытия автобуса всего две минуты. Облегченно вздыхаем и садимся на скамейку.

– Что это там было, Мэйв? Не такая уж и религиозная секта. Просто манипулирование, немного жутковатое.

– Мне кажется, они стараются сломить психику людей, а затем настроить на свой лад под видом какой-то дурацкой игры. Может, религиозное оболванивание начинается потом. Когда уже появится зависимость от Аарона и его обниманий.

– Думаешь, прямо сейчас проходят десятки точно таких же собраний? По всей стране?

– И с одинаковыми Ааронами? Возможно.

– Лили ни за что бы не присоединилась к ним. Ни за что и никогда. Я в этом уверен.

– Откуда такая уверенность? – спрашиваю я. – Ну, то есть я толком не общалась с Лили год. Я понятия не имею, во что она может верить сейчас. И ты тоже не знаешь.

– Уверен, – повторяет он серьезно. – Не спрашивай почему. Но нет, и все.

– Ладно. Думаю, этот вариант можно вычеркнуть.

– Ну да, – соглашается он, поднимая руку перед подъезжающим автобусом. – Но других нет.

Мы заходим в автобус, пробиваем билеты и садимся. Мне хочется сказать ему, что, вообще-то, есть еще кое-какой вариант. Один большой и жирный вариант. Связанный с тем, что сейчас прожигает мне карман пальто и что не отдалялось от меня более чем на десять футов с того дня, как вновь появилось в ящике моей тумбочки.

Пока автобус не спеша едет, я достаю из кармана карты.

– О боже, – невесело усмехается Ро. – Опять они.

– Хочешь, чтобы я их спрятала? Я просто хотела поговорить с тобой кое о чем…

– Знаешь, тот парень и ты – два сапога пара.

– Я и кто?

– Ты и этот американец Аарон.

– С чего это вдруг?

Я едва не вздрагиваю от такого заявления и отодвигаюсь дальше к окну, ощущая холодок в том месте, где наши ноги раньше соприкасались.

– Ты заставляешь людей сообщать тебе их проблемы, и тем самым получаешь власть над ними. Ты используешь их признания, чтобы манипулировать ими.

Я ошарашена.

– Ты же не на самом деле так думаешь?

– Ну, не совсем. Но признайся, есть же сходство.

– Я никого не заставляю.

– Аарон вообще-то тоже.

– Почему ты так говоришь?

– Почему ты недооцениваешь себя?

Я закатываю глаза.

– Думаешь, сейчас как раз подходящее время читать лекцию об уверенности в себе?

– Нет, я хочу сказать, что ты настолько невысокого мнения о себе, что совершенно недооцениваешь свое влияние на людей. То, что ты говоришь им – или не говоришь, – играет очень большую роль.

– Я же сказала, что мне очень жаль, что так произошло с Лили, Ро.

– Я говорю не про Лили. Я говорю про всех. Научись наконец-то признавать свою ответственность, Мэйв.

Я убираю карты обратно в карман и смотрю в окно. Неужели в словах Ро есть смысл? Те «сеансы», которые я проводила в Душегубке – делали ли они меня более сильной и влиятельной? В каком-то небольшом смысле да. Но я же ничего не делала со своим влиянием. Не злоупотребляла им. В отличие от Аарона.

Ну, то есть пока не пропала Лили.

Меня накрывает знакомая волна вины. Лили пропала. Пропала из-за меня. Из-за меня и из-за этих карт, и из-за Домохозяйки. Я прислоняюсь головой к оконному стеклу.

– Послушай, – тихо начинает Ро. – Я несерьезно. Это было скорее… мысленное упражнение. Извини. Ты совсем не похожа на Аарона.

Я уже устала держать все это внутри. Нужно рассказать ему о снах про Домохозяйку. Даже если все это чепуха, нужно прорвать этот нарыв, растущий под моей кожей. Нужно сказать ее имя громко вслух.

– Ро, мне нужно кое-что тебе сказать. Про тот расклад Таро для Лили.

– Господи, только не начинай.

– Просто послушай, ладно? – выдыхаю я громко, подготавливаясь. – Так вот, во время расклада выпала одна карта. Она не принадлежит колоде. До этого я видела ее лишь однажды, но вынула ее и положила в ящик своего стола, потому что нигде в Интернете не нашла ее толкования. И она… напугала меня. На ней изображена жуткая темноволосая женщина в свадебном платье и с ножом в зубах. Поэтому я ее отложила. А потом, когда гадала для Лили, эта карта каким-то образом оказалась в колоде.

– Ты можешь показать ее? Она сейчас в колоде?

– Нет, – отвечаю я, прикусывая большой палец. – С тех пор я не могла ее найти. Ее как будто… нужно призывать или что-то еще. И еще у меня были сны. Сны про эту женщину, и там как будто на меня смотрела Лили. Как будто она была там, но не показывалась.

Я останавливаюсь, пытаясь определить реакцию Ро на сказанное. Он просто продолжает молча смотреть на автобусное сиденье перед собой.

– И еще, – продолжаю я. – Это тоже… странно. После пропажи Лили мисс Харрис конфисковала у меня карты. Полностью запретила их в школе. Но в субботу вечером, когда мама рассказала про то, как молочник видел Лили с какой-то темноволосой женщиной, колода вдруг оказалась в моей тумбочке у кровати. Как будто она никуда и не девалась.

– Да нет, – мотает он головой. – Не верю.

– Мне тоже не хотелось бы верить. Но так и есть. Вот что случилось.

– И что с того? Думаешь, Лили случайно вызвала демона, когда ты гадала ей на картах?

Я прикусываю язык, не в силах ответить честно. Не могу признаться, что я сказала: «Хочу, чтобы ты исчезла…» прямо в лицо его сестре. Она не вызывала Домохозяйку. Это я вызвала. Или, по крайней мере, мы обе.

– Ага, – отвечаю я. – Возможно.

Это не ложь. Возможно, что вообще никто не вызывал Домохозяйку и что Лили сейчас где-то скрывается со своим учителем виолончели. Не нужно Ро знать, что я тогда говорила. Так даже лучше, если мы собираемся действовать сообща.

Автобус останавливается. Мы вернулись в Килбег. Несколько минут мы идем молча.

– Где ты ее видела? В своих снах?

– Возле… э-ээ… – мозг принуждает меня сказать: «Там, где ты не стал целовать меня», но я сопротивляюсь. – Возле подземного перехода. Всегда там видела.

– Ну, пойдем тогда туда.

– Что?

– Может… я не знаю, найдем там какие-то зацепки.

Я с сомнением гляжу на него.

– Не думаю, что…

Мой телефон вибрирует. Отец.

«Ты где?»

«Возле реки. Иду домой».

Напечатав, я передумываю. Правда ли я хочу, чтобы отец с мамой знали, что я у реки, где Лили видели живой в последний раз?

Стереть, стереть, стереть.

«Почти дома. Скоро буду».

«Осторожней. Дороги скользкие».

– Да ладно, Мэйв. Я хочу проверить все, каким бы странным это ни казалось. Все.

– Ну хорошо, – говорю я неуверенно.

Мы идем молча. Снег падает нам на головы и плечи. Не помню, когда в последний раз видела такой снегопад в Ирландии. По меньшей мере лет пять-шесть назад. Мы слишком близки к Атлантическому океану. Если даже когда-нибудь снег и падает, то быстро тает, как только коснется земли. Но этот снег остается и даже образует кучи под ногами.

Кирпичи на стенах подземного перехода покрыты льдом, сверкающим, словно алмазы.

Мы на мгновение останавливаемся, не зная точно, что делать дальше.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Чувствуешь Лили здесь? Как будто она на тебя смотрит?

Я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать… хоть что-нибудь. Любое непонятное ощущение, для которого нет слов, и которое могло бы намекнуть на ее присутствие. Все сильнее погружаюсь в глубокую тьму в надежде, что найду там хотя бы какие-то останки Лили.

– Нет, – отвечаю я, открывая глаза. – Извини, это был лишь сон. Не знаю, почему я заговорила о нем.

– Разложи карты мне.

– Здесь?

– Да. Если ты так вызвала ту… штуку. Может, у нас получится вызвать ее снова.

– Ро, не знаю. Я уже не занималась этим какое-то время. И в последний раз результаты были не очень… ну…

– Мне все равно, Мэйв. Просто разложи, ладно? Ты же уже гадала мне, помнишь? Просто повтори. После этого я никогда не буду просить тебя снова. Обещаю.

В его голосе слышится отчаяние, а глаза блестят от слез. В темноте зимнего вечера кажется, будто он надул свои полноватые губы и они стали густо-лиловыми.

Как отказать ему? И есть ли у меня право отказывать?

– Хорошо, – говорю я. – Давай зайдем в туннель, а то тут слишком сыро.

Мы неуклюже присаживаемся на корточки. Единственным источником света служат фонарики наших телефонов. Каждую пару минут снаружи проезжает машина, заставляя воздух вокруг нас вибрировать и заполняя шумом все вокруг. Во время снегопада люди водят осторожно, медленно, и пока колеса громко шуршат, мы вынуждены замолкать и просто глядеть друг на друга.

– Перетасуй, – протягиваю я ему карты.

Едва он касается карт, как я чувствую, что магнитная связь с колодой стала еще сильнее. Как будто к колоде привязана веревка, другим концом которой обвязали мне грудь. Карты проскальзывают между его пальцев, перескакивают по темному промежутку между одной его ладонью и другой. С каждым движением моя грудная клетка напрягается. Легкие как будто работают на пределе своих возможностей.

– Ты в порядке? – спрашивает он, передавая колоду обратно.

– Ага, – бормочу я.

Было бы слишком рассказывать ему еще и о своих ощущениях. Слишком много странного для одного дня.

– Хорошо. Думаю, будет лучше, если мы изобретем расклад. Для Лили.

– Великолепно. Хороший план. А что это значит?

– Это значит, что мы решим, что значит каждая карта. Допустим, одна будет обозначать «где Лили сейчас», другая «что мешает ей вернуться», а третья – «что нам нужно сделать, чтобы она вернулась».

– Понятно. Прекрасно. Значит, так это работает?

– Не знаю. Я как бы сама это придумала.

– Ну, звучит как будто по-настоящему. Так мне выбрать карты?

– Да, выбирай.

Я разворачиваю перед ним карты веером. Его руки, покрасневшие от холода, задерживаются над каждой картой. Он выбирает три и кладет их лицом вниз передо мной.

Я переворачиваю первую. «Где Лили сейчас». Четверка мечей. На карте изображен рыцарь, лежащий в полном облачении на надгробии. На фоне мерцают витражи, а над ним висят три меча, острием вниз. Четвертый меч лежит сбоку от рыцаря.

– Господи, – в голосе Ро слышится паника. – Она мертва?

– Нет-нет, это хорошо. Позитивно, я думаю. Это означает отдых. Или продолжительный, вынужденный период покоя. Видишь, меч до сих пор рядом с рыцарем: он встанет и пойдет сражаться, просто сейчас не может.

– Ну ладно, – говорит Ро, поднимая карту и поднося поближе к себе, чтобы рассмотреть. Едва его пальцы смыкаются на карте, я снова ощущаю тягу. Легкое бурление под кожей, как будто моя кровь сменила направление потока.

Я несколько раз моргаю, пытаясь прийти в себя.

Сейчас, когда Ро сидит напротив меня, я со своего места вижу только рубашку карты, простой квадратный узор. Но между морганиями я вдруг вижу карту с его точки зрения. Вижу лежащего на надгробии рыцаря. Вижу свое собственное лицо, усталое и выражающее отчаяние.

Я Ро, и я смотрю, как я сама моргаю, словно испуганный кролик.

Что?

Я моргаю снова. Видение пропадает.

– С тобой все хорошо? – спрашивает он. – У тебя такой вид, как будто тебя сейчас стошнит.

– Э-мм, да. Давай… перевернем следующую карту.

– Какую на этот раз?

– Ту, которая скажет, что мешает Лили вернуться.

Я переворачиваю карту и тут же прикрываю рот ладонью.

Это Дьявол. Не театральный, не такой, которым наряжаются на Хэллоуин. А старомодный библейский дьявол с рогами и козлиными ногами. Рядом с ним бредут два человека, мужчина и женщина, скованные цепями.

Никто из нас не произносит ни слова.

– Мэйв, – наконец прерывает молчание Ро. – Наверное, тут ты должна сказать мне, карта не так плоха, как кажется.

– Э-мм…

– Мэйв.

– Я думаю! Не забывай, прошло какое-то время, я успела кое-что забыть. Итак, Дьявол, как правило, означает нечто, имеющее контроль над тобой. Обычно это пристрастие, порочная привязанность или неспособность порвать плохие отношения. Но в случае с Лили это может быть Домохозяйка.

Он снова поднимает карту и рассматривает ее. И опять же меня пронзает тошнота и чувство, будто мое тело связано с картами и, следовательно, с ним.

– Ро, не надо.

– Не надо что?

– Трогать их.

– Но… почему?

– Не знаю. Мне становится не по себе.

– Не понимаю. Ты в порядке?

– Дай мне секунду, ладно? Всего лишь секунду.

Я прислоняюсь к стене туннеля, закрываю глаза и медленно дышу. Вдох и выдох. Вдох и выдох. Стена холодная и сырая, ее серая влага проникает через пальто и заставляет покрыться мурашками спину.

Проезжает еще одна машина. Еще одна вспышка фар, свет которых танцует на моих веках.

Мой мысленный взор разделяется надвое, как это иногда показывают по телевизору. Я плутаю в своих внутренних потемках, но одновременно вижу с другой стороны туннеля, как качается моя голова. Свет выхватывает выступившие на лбу капли пота.

– Мэйв, – говорит Ро.

Или говорю я – я точно не уверена. Я чувствую, как мой рот произносит мое собственное имя, но рот не кажется моим.

Я утыкаю лицо в колени и обхватываю ноги руками. Я что, заболела? Меня сейчас вырвет?

Пожалуйста, лишь бы не вырвало. Пожалуйста, лишь бы не вырвало.

– О черт, Мэйв. Не отрубайся. Вставай, пойдем отсюда.

Он обхватывает рукой мои плечи.

– Давай, Мэйв, вставай. Ты можешь встать.

– Мммм-ннн-нет, – бормочу я.

– Ну ладно, прекрасно. Я посижу с тобой тут, пока ты не сможешь.

Он тоже опирается спиной о стену, не снимая своей руки с моих плеч. Я падаю на него, погружаюсь носом в изгиб его шеи. Сквозь наступающую тошноту я ощущаю его запах. С привкусом дыма, сладковатый, чистой одежды и почти выветрившегося дезодоранта. И на фоне – слабый аромат дома О’Каллаханов. И еще свежий пот.

Его рука гладит мои волосы, пальцы погружаются в длинные локоны.

Я мысленно пытаюсь запомнить эти ощущения, чтобы пережить их позднее, когда мне будет не так ужасно.

Через несколько минут тошнота начинает проходить. У меня до сих пор кружится голова, но не так, когда хочется в любой момент стошнить.

– Хорошо пахнешь, – говорю я.

– Спасибо.

– Мне нравится, что от тебя не пахнет парнями.

– И как же они пахнут? – смеется он.

– Как «Lynx Africa» и «Hugo Boss».

– А, – снова усмехается он. – Нет, это смесь моего собственного приготовления.

– Правда?

– Ага.

Я чувствую, как его лицо расплывается в усмешке.

– «Sure» для мужчин и «Шанель номер 5».

Мы смеемся вместе. Смех вибрацией прокатывается по нашим телам.

Я еще сильнее утыкаюсь в его шею.

– Я просто думаю, что ты такой классный.

Поверить не могу, что я это сказала. Взяла и сказала. Слово «классный» в моих устах звучит очень смешно, словно напоминание о восьмидесятых.

Его грудь вздымается, и он протяжно вздыхает.

– Мне еще никто такого не говорил, – утверждает он. – Мне кажется, ты тоже классная, Мэйв. Но ты ведь это и так уже знаешь, правда?

– Нет.

– Не выдумывай. Ты была «класснее» меня с тех пор, как тебе исполнилось восемь.

– Ну, это правда.

– Ладно, пойдем домой. Твои родители, наверное, уже волнуются.

Я ощущаю в своей ладони его теплую крепкую руку.

– О, кстати, мы забыли последнюю карту, – говорит он.

Он переворачивает последнюю карту в раскладе Лили, и в голове у меня раздается гул, который я ошибочно принимаю за звук проезжающей мимо машины. Туннель заполняет яркий свет, и я слышу свой крик – свой собственный, крик Ро или крик миллионов людей, завопивших разом.

Перед глазами у меня плывут пятна. Лиловые, синие, золотистые всполохи затуманивают мой взор. Через секунду я ощущаю лбом холодный гравий. И отключаюсь.

20

Мои пальцы движутся вверх и вниз по грифу гитары. Каждый раз, нажимая на струны, я ожидаю прикосновения стали к моей коже, но так и не ощущаю его. Гитара кажется мне привычной. Струны – продолжением моей руки.

Но я не играю на гитаре.

Я изучаю свои руки, наигрывающую энергичную, повторяющуюся мелодию, и понимаю, что это не мои руки. Во-первых, мои ногти выкрашены в лазурный цвет. Во-вторых, они почти вдвое больше обычного размера.

Охренеть, я в спальне Ро!

Охренеть, я в голове Ро!

Я сижу в его теле как зритель. Его глаза – мой экран кинотеатра, его мозг – мое кресло. Окно открыто, и из сада снаружи доносится едва различимое трепыхание белья на веревке. Лето. Прошлое лето. Девять месяцев назад.

Раздается стук в дверь.

– Да, – говорю я, и в комнату небрежно входит Лили.

Пусть у нас и схожий набор генов, но она совсем не походит на меня. Никогда не походила. Она высокая, светловолосая, размахивает руками. Всегда настороже, готовая сорваться, как газель. Я же приземистый и темноволосый, ковыляющий барсук, фантазирующий о жизни жирафа.

В этот момент я чувствую, как мой голос Мэйв пытается прорваться сквозь поток мыслей Ро. «Как он может такое говорить? – спрашивает он. – Разве он не знает, насколько он великолепен такой, как есть?»

Лили садится, скрестив ноги, на пол перед моей кроватью. Я поправляю анкерный стержень гитары, намеренно стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Мама распсиховалась, – говорит она с легкой усмешкой.

«По поводу чего?» – спрашивает мой голос Мэйв, но мой голос Ро лишь горько усмехается.

– Хочешь, я что-нибудь скажу им, – предлагает Лили, поглядывая из-под своей низкой челки. – Скажу, что не такая уж это и проблема, или что еще?

– Не, все нормально. Тебе не обязательно вмешиваться.

– Ну ладно, – говорит она.

Мы сидим молча. Я начинаю перебирать струны. Едва лишь Лили собирается подняться, мои губы – точнее, губы Ро – начинают шевелиться.

– Думаешь, надо было отпираться? Сказать, что это… компьютерный вирус, спам или что там?

Лили трясет головой.

– Нет. Они бы поверили, но нет.

– Но жить было бы легче.

– Легче для кого? – спрашивает Лили. – Для них? Чтобы они могли делать вид, что у них сын-натурал?

«Ох», – раздается голос Мэйв.

– Наверное.

– Послушай, – говорит она, слегка пожимая плечами. – Среди людей полно «би».

– Но не все же. Не среди О’Каллаханов.

Мы смеемся, снимая напряжение. Мы знаем, что у нас хорошие родители. Но мы также знаем, что мама и папа смотрят на своих чудных детей с растущей тревогой. Как будто недавно купленные ими «морские обезьянки» для аквариума слишком быстро эволюционировали в паразитов.

«Паразиты, жирафы, барсуки. Не знала, что у тебя в голове столько животных метафор».

«Убирайся из моей головы», – следует ответ.

21

Когда я прихожу в себя, снегопад усилился, и теперь снег задувает в подземный переход.

Ро проводит по своей голове руками, пытаясь стряхнуть грязь. Мы сидим и, напряженно дыша, смотрим друг на друга, не в силах придумать, что сказать. По крайней мере, подходящее к ситуации.

Мы разглядываем друг друга в смущении. Даже теперь, когда я не в голове Ро, я знаю, что мы думаем об одном и том же: «Неужели это было на самом деле?»

Нас в каком-то смысле обоих «раскололи». Я знаю, что он бисексуал. А он знает, что я думаю о нем. Пока я была в его голове, от него просто не могла скрыться захлестывающая меня волна обожания.

На его лице отражено замешательство. Отвращение? Не могу сказать. О боже, пусть кто-нибудь заговорит; пожалуйста, пусть кто-нибудь заговорит.

– Поэтому ты хотел покинуть собрание «ДБ», – произношу я наконец. – Ты знал, что Лили ни за что не вступила бы в гомофобную группу.

Ро кивает.

– Мне жаль, что так получилось с твоими родителями, – говорю я. – Что они расстроились из-за… этого.

– Спасибо, – отвечает он дрогнувшим голосом. – Извини, Мэйв. Я не знаю, происходит ли с тобой то, что только что произошло, все время и побочный ли это эффект Таро или чего-то еще, но мне сейчас точно нужна минута.

– Да. Конечно, – спешу ответить я. – Только такого раньше никогда не случалось. Никогда. Я сама даже представить не могла. Я никогда не залезала ни к кому в голову. Я не хотела этого! О господи, ты думаешь, я специально?

– Я не знаю, что думать.

Ро отворачивается. Я подбираю карты с земли. Уголки некоторых помялись от влаги. Я очищаю их рукавом пальто, до сих пор пытаясь как-то их защитить, несмотря на все, что они мне принесли. Ветер сдувает последнюю карту расклада, я бегу за ней по туннелю и наконец-то хватаю. Вот она, виновница беспокойства.

«Любовники».

О боже.

Я засовываю ее в колоду.

Я каким-то образом совершенно четко себе представляю, что именно сейчас произошло, но совсем не понимаю как. Я сидела внутри сознания Ро как гостья и переживала его воспоминания, как будто они были моими собственными. Его руки были моими. Его реакции были моими. Но в то же время я рядом с собой ощущала «современного» Ро, вспоминающего «прошлого» Ро. Мы составляли единое целое: я, он и он в своей спальне.

Мы выныриваем из туннеля. До сих пор валит снег.

– С тех пор как я снова нашла карты, я ощущаю странное чувство… связь с ними. Как будто нас соединяет невидимая цепь. И когда ты начал прикасаться к ним, я почувствовала… как будто в цепи образовалось еще одно звено, и это звено – ты.

– Значит, ты думаешь, это имеет отношение к… ней? К Домохозяйке?

– Может быть. А может быть, и к картам в целом. Они проклятые или что-то еще. Заколдованные.

– Проклятые. Заколдованные. Господи боже мой, в каком мы телешоу?

– Не знаю, – уныло говорю я. – «Скрытая камера на первом»?

– Ты была в моих воспоминаниях, Мэйв. В моей голове.

– Я не хотела!

– Мне надо идти, – говорит он, массируя виски и расхаживая кругами. – Нужно идти домой.

– Не уходи! – умоляю я. – То есть я хочу сказать… иди, если надо. Но только не говори так со мной. Пожалуйста. Это глупо. И к тому же мне наплевать, что ты «би». Совсем-совсем. Если тебя это волнует…

– Господи, Мэйв, ты замолчишь когда-нибудь? Прекратишь хоть на минуту эти чертовы разговоры?

Я киваю. Глаза мои наполняются слезами. Я отворачиваюсь и смотрю на телефон. Всплывает сообщение от отца.

«Все в порядке?»

Я таращусь на экран. С тех пор как я написала отцу, что иду домой, прошло двадцать минут. Без сознания мы находились не более пары минут. Возможно, даже несколько секунд.

«Да, минут через 5 буду».

– Я тебя провожу, – наконец говорит Ро.

– Не обязательно.

– Нет, провожу.

Мы молча идем к нашему дому. Между нами опять воцарилась неловкость. Я угрюмо смотрю на поблескивающие листья и заваленную снегом живую изгородь. Возможно, это самый романтический и живописный момент в истории Килбега, а меня отверг понравившийся мне парень за то, что я залезла ему в голову. Вряд ли об этом писали в старых выпусках «Банти» на страницах «проблем».

У поворота к дому я уже готова побежать к двери и полностью покончить с этой неловкой ситуацией между нами.

– Пока, – говорю я, поворачиваясь.

– Мэйв, погоди. Нам нужно поговорить об этом.

О, так теперь нам надо поговорить?

– Послушай… Я не знаю, что произошло. С нами, с Лили, с твоими… картами. Но я знаю, что все это как-то связано между собой, Мэйв. Я точно уверен.

– Наверное, ты прав. И когда в своих снах я видела ее, то есть Домохозяйку, она всегда была у реки. Всегда. Может, сочетание всех этих элементов – ты, я, река, наши сознания – все это каким-то странным образом сработало в определенном месте.

Ро кивает, и я продолжаю развивать свою теорию.

– То воспоминание, которое… мы вместе видели… может, это как хлебные крошки, по которым нам нужно следовать. И в конце мы найдем Лили.

Ро позволяет себе немного расслабиться и понадеяться.

– Наверное, – говорит он. – Знаешь, несмотря на то, что ты всегда укоряла себя за тупость, ты довольно сообразительная, Мэйв.

– Что значит всегда? Я же не расхаживаю все время в дурацком колпаке или в чем еще?

– Брось ты эти мысли. У тебя заскок насчет твоих так называемых замечательных братьев и сестер. Ты и в самом деле думаешь, что так трудно догадаться, что у тебя на душе?

– Да, – мрачно говорю я.

– Я просто говорю, что тебе не нужно сравнивать себя с кем-то или укорять себя за что-то. Ты хороша сама по себе, такая, какая есть.

И он улыбается. Сердце у меня колотится так, что, кажется, вот-вот вырвется из груди.

– Встретимся завтра? В том же месте?

– Конечно.

– Ну ладно, – он слабо улыбается. – Может, еще и на автобусе вместе поедем.

– Ага. Неплохая мысль.

– Я напишу тебе?

Я испытываю такое облегчение от того, что мы до сих пор разговариваем – что нас до сих пор многое связывает, что обхватываю его руками и прижимаю к себе настолько крепко, насколько это в моих силах.

– Полегче, женщина! – смеется он, явно застигнутый врасплох. – Ты сломаешь мне шею.

Мне все равно. Я вдыхаю запах.

«Sure» для мужчин и «Шанель номер 5».

22

На следующее утро становится непонятно, отменят ли школьные занятия из-за снегопада, который идет до сих пор, усилившись туманной поземкой. Мама довозит меня до автобусной остановки, и я жду в машине вместе с ней, грея пальцы на печке.

– Подождем еще минут десять, – говорит она. – Если автобус приедет, то в школу идти можно.

– Но я могу поскользнуться на льду и сломать шею.

– На такой риск я готова пойти, – говорит она, включая радио.

Идет шоу Алана Магуайра, и главная тема для обсуждения – погода. Ведущий никак не может наговориться и перебирает различные подробности: неожиданность снегопада, его плотность, вызванные им проблемы, а также тот факт, что он идет только в этой части страны. По его словам, подобного явления в Килбеге не было с 1990 года.

– В 1990 году я была беременна Силлианом, – говорит мама. – Помню тот снегопад. Я была на постельном режиме и не могла вывести Эбби погулять. Она была в ярости.

На автобусной остановке возле школы начинается настоящая битва снежками. Все соскребают грязноватый снег с капотов автомобилей и запускают снежки друг в друга. Мальчишки из школы Святого Антония засовывают снег друг другу за шиворот и в сумки девочек.

Я на мгновение задумываюсь, бросит ли кто-нибудь снежок в меня. Я иду сквозь толпу, задержав дыхание, засунув пальцы за лямки рюкзака. Ничего. Вокруг меня все суетятся, бегают. Едва ли не пробегают меня насквозь. Задыхаясь от смеха, раскрасневшиеся. Изо рта у них вылетают облачка пара. Снегопад как будто вернул их в невинное состояние духа, по которому они так истосковались. Это первое реальное событие, случившееся после исчезновения Лили две недели назад, и оно сняло надоевшую напряженность.

Конечно же, никто в меня снежками не бросает. Никто не хочет вспоминать о моем существовании.

За обедом я стараюсь, как могу, объяснить все Фионе. Ее восхищает собрание «Детей Бригитты».

– Две правды и одна ложь! – восклицает она. – Да, у нас было такое в театральном кружке. Некоторые даже заходили слишком далеко. Пользовались этим как поводом исповедаться во всем, что скопилось у них на душе. У меня даже было такое странное чувство, что я виновата, раз у меня нет никаких болезненных тайн.

– Вот именно! Было такое чувство, что людей заставляют не только исповедоваться, но и испытывать вину за самые безобидные вещи. Один парень чуть ли не с катушек съехал из-за того, что однажды побрил ноги. Аарон целую лекцию прочитал про то, что настоящих геев не существует.

– Ну и дела! А ты что сказала?

– Самое странное, что я… начала невольно подыгрывать. Как будто… как будто хотела произвести на него впечатление.

Я тут же жалею о своих словах, думая, что Фиона меня осудит. Ведь предполагается, что нельзя хотеть произвести впечатление на таких людей, как Аарон. Предполагается, что их нужно посылать куда подальше.

Но Фиона только многозначительно кивает.

– С моим бывшим у меня тоже было так. С тем, о котором я тебе рассказывала, – говорит она. – На самом деле в нем не было, чем можно особенно восхищаться. Ну, то есть по сравнению с ним я настоящий гений. Но все равно… не знаю. Мне все равно хотелось казаться… крутой в его глазах. Прикольной. Вставь здесь любое положительное прилагательное.

– Ну да, – говорю я. – Понимаю.

После недолгой паузы я решаю рассказать ей все.

– Фиона, – начинаю я, осторожно подбирая слова, подобно тому как дотрагиваются кончиком языка до только что вскрытой жевательной резинки. – Ты же знаешь, что Лили видели с какой-то женщиной? У реки?

Она кивает. Все слышали рассказ молочника.

– Думаю… я знаю, кто она.

Фиона удивленно смотрит на меня, вытаращив глаза и надув губы в крайнем изумлении.

– И ты молчала? Никому не рассказала?

– Не так уж легко рассказать про такое. Никто не поверит.

– Почему?

– Потому что та женщина – никакая не… женщина. Она…

Я замолкаю. Как объяснить то, о чем я догадываюсь, тому, кто никогда не видел снов про Домохозяйку? Кто не находил карты из Душегубки в ящике своей тумбочки?

– Она демон.

Почему не существует для такого менее дурацких слов?

– Демон, – повторяет Фиона.

– Да.

– Не привидение? Не ведьма?

– Не знаю. Может, и привидение. Или ведьма. Или и то и другое вместе. Я знаю только, что мы с Лили случайно вызвали ее в тот день, когда я читала ей расклад. Ну, то есть я же буквально сказала: «Я хочу, чтобы ты исчезла…», пока Домохозяйка смотрела на нас.

– О да, я помню, – морщится Фиона. – Это было ужасно.

– А когда я вернулась от тебя после вечеринки, мне приснился сон про нее. И когда я проснулась, то нашла карты из Душегубки в своей спальне.

– Те, которые у тебя отобрала мисс Харрис?

– Ага.

– Мэйв. Это безумие.

– Это только начало, – говорю я и описываю случившееся между нами с Ро прошлой ночью.

Я рассказываю про расклад и про то, как я оказалась внутри сознания Ро, пропуская часть про его сексуальность.

Фиона внимательно слушает, сжав руки в позе молитвы и уперев большие пальцы в подбородок. Когда я заканчиваю, она долго молчит.

– Так… что ты думаешь? – прерываю я молчание.

– Я думаю, – медленно отвечает она, – что нам нужно поговорить с моей тетей Сильвией.

– Твоей тетей?

Фиона кивает.

– Она же занималась гаданием в Маниле, когда готовилась к получению степени. Там был салон, где красили ногти и предсказывали будущее женщинам. Там это в порядке вещей.

– Ну не знаю, – неуверенно говорю я. – Не могу представить, что расскажу это кому-то из взрослых, и они сразу поверят.

– Мэйв, ты должна понять, что для моей тети нет ничего странного в призраках и во всем таком, – качает головой Фиона. – Она считает, что и Бог, и магия – это как бы… равноценные явления.

– Значит, она поверит мне?

– Не знаю. По крайней мере выслушает.

– Ну ладно. Ну, то есть я доверяю тебе.

– Вот и хорошо. Приходи сегодня вечером. Мне нужно будет посидеть с младшим двоюродным братом, и она придет забирать его часов в шесть.

– Вообще-то я договорилась встретиться с Ро. Мы хотим снова пойти к подземному переходу.

– О, так у вас все-таки…

– Да я не про это, – прерываю ее я. – К сожалению.

– Ну, можешь прийти вместе с ним. Может, Сильвия сделает вам любовное зелье или еще что.

– А ты не шутишь?

– Ну да, просто ухохатываюсь.

– Ты так… спокойно к этому относишься, – настороженно говорю я. – Притом что ты убежденная атеистка и все такое. Не стала спорить со мной по поводу демонов. Очень… вежливо с твоей стороны.

– Ну да, – говорит она, очевидно, удивленная своей реакцией. – Надо подумать, почему так.

Она замолкает и прижимает к губам палец в задумчивой позе.

– Ты всегда анализируешь свои мотивы? – подначиваю ее я. – Твоя мама права. Театральный кружок сделал тебя напыщенной.

– М-ммм, – отвечает она, едва прислушиваясь к моим словам. – Дело не в том, что раз я атеистка, то у меня проблемы с верой. Мне просто не нравится религия.

– Значит, колдовство – это нормально, а Бог – нет.

– Ну, типа да, – продолжает Фиона. – Я могу согласиться с тем, что ты случайно вызвала женщину-демона, который забрал твою лучшую подругу, но не могу принять концепцию первородного греха.

– Еще неясно, я ли вызвала ее, – поправляю я Фиону, вспоминая о своей лжи Ро. – Мы могли сделать это вместе.

– Но ты же сама сказала…

– Да знаю я, знаю. Но… Ро не знает.

Фиона медленно кивает.

– Ага.

– Да.

– А ты собираешься ему сказать?

– Я думаю, что прямо сейчас это его расстроит.

– Ты хочешь сказать, что это ты его расстроишь.

– И чего я этим добьюсь? – возражаю я. – Он опять замкнется, будет действовать сам по себе, и мы ни на шаг не приблизимся к Лили.

Мы минуту сидим и размышляем над тем, сказать или нет Ро.

– Давай я возьму карту, – говорит Фиона, и я протягиваю ей колоду. Она вытягивает «Звезду» и улыбается мне.

– Надежда, – говорим мы обе.

Звенит звонок, и обеденная перемена заканчивается.

23

Я звоню в дверь дома Фионы, и меня охватывает паника. Мы с Ро зажаты в крошечной прихожей между стеклянным экраном и входной дверью; мы стараемся не споткнуться о расставленные повсюду цветочные горшки, и наши плечи соприкасаются. К моему стыду, я паникую вовсе не по поводу тети Фионы Сильвии и не по поводу того, что она может рассказать нам о Домохозяйке.

Моя паника вызвана тем простым и неоспоримым фактом, что Фиона красивая и умная, Ро красивый и умный, а у меня, Мэйв Чэмберс, как я вдруг остро ощущаю, почти ничего нет общего с ними.

– Не обязательно оставаться надолго, – неожиданно выпаливаю я. – Думаю, Фиона будет занята.

– Ладно, – говорит Ро.

– Знаешь, все ее друзья старше ее. Ее последнему парню было двадцать.

– Ага.

– Может, она захочет потусоваться с ними. Не будем ее задерживать.

– Разве Фиона не твоя лучшая подруга?

Я раздуваюсь от гордости. Ну да, в каком-то смысле так и есть. В последнее время я определенно провожу с ней больше времени, чем с кем-то еще. Но это чувство омрачает тот факт, что я успешно избавилась от своей прежней лучшей подруги – девочки, которую утащил вызванный мною демон.

Такова жизнь.

Дверь открывает младший брат Фионы, Хосе, похрустывая чипсами в виде медвежат. На вид ему года три. Боже, я даже не знаю, что говорить таким маленьким детям.

– Э-ээ… Фиона дома?

Малыш оборачивается, и чипсы падают на пол.

– ФИИИИ-ФИИИИИ!

Потом снова глядит на нас.

– А я сегодня покакал в снег.

– И как… понравилось?

К двери подходит Фиона в спортивных штанах и в не по размеру маленькой футболке с лошадью. Почему-то складывается впечатление, что это самый что ни на есть «рок-н-рольный» вид.

– Привет, – говорит она, обхватывая руками своего двоюродного братца. – Хосе вам уже рассказал, что он покакал в снег?

– Да.

– Он так гордится собой. А я не очень. Ну, заходите.

Она слегка кивает Ро.

– Привет, Ро! Можешь оставить обувь здесь.

Когда я была в доме Фионы в последний раз, здесь находились по меньшей мере человек двадцать, поэтому сейчас он выглядит необычно пустым. В гостиной к стене приставлены три гитары, стоит пюпитр и пианино.

– О. Я думала, твоя мама играет только на саксофоне.

– А, это. Ну да. Она как-то играла в кавер-группе. Они даже ездили с турами по Америке. Только не спрашивай ее об этом, а то она уже не остановится.

– Значит, вот откуда у тебя это. Талант к выступлениям.

– Наверное. Я говорила, что получила роль Дездемоны? Директор только что написал.

– Ого! Здорово. Поздравляю.

Я не могу удержаться от улыбки. Но при этом горжусь не столько Фионой, сколько тем, что разговариваю с ней в присутствии Ро.

Ро проводит пальцем по грифу стальной гитары.

– Можешь поиграть, если хочешь, – предлагает Фиона. – Мама будет не против.

– Не, спасибо, – отвечает Ро, и его лицо озаряется надеждой.

Он хочет, чтобы она сказала: «Нет-нет, все нормально, играй», и мгновение спустя она так и говорит. Он осторожно берет гитару и начинает наигрывать мелодию.

– Никогда на таких не играл, – говорит он, не в силах сдержать улыбку удовольствия. – Они в основном для блуграсса и кантри.

Фиона склоняет голову набок и прислушивается. Потом улыбается, открывает рот и начинает петь. Без всякой подготовки. Без предварительных нот, не вживаясь в ритм. Поет сразу, с тягучим южноамериканским акцентом.

– Айййй-я-яй, я человееееек печалиииии, – поет она. – сплошные беды целый день…

И к моему великому ужасу, Ро начинает петь с ней вместе. Голос Фионы высокий и приятный, которому позавидовала бы морская сирена. У Ро получается хуже, но все равно впечатляюще. Он немного хрипит, сбивается и спотыкается. Но поет неплохо. Отрицать это невозможно.

Фиона и Ро поют. Поют вместе.

Они переглядываются и улыбаются чему-то, недоступному мне. И почему я не занимаюсь музыкой? Почему не знаю никаких песен?

Их голоса сливаются в гармонии. В гармонии.

И я вдруг представляю, как произношу речь на их бракосочетании:

«Я сразу поняла, что им суждено быть вместе, когда стояла в гостиной Фионы и слушала, как они гармонично поют всего лишь через пять минут знакомства».

Меня тошнит.

– Фифи!

Из прихожей доносится звук хлопающей двери. Ро осторожно ставит гитару. Слава Богу.

В дверях стоит Мари в своей форме. Она улыбается, но явно устала после смены в больнице.

– Фифи! Ты что, еще и в музыкальную группу записалась?

Кажется, она вот-вот взорвется от гордости.

– Нет! Совсем нет, – отвечает Фиона, залившись краской. – Мам, это Ро, он… друг Мэйв.

Мы снова слышим слова «покакал в снег», и в дверном проходе появляется тетя Сильвия с Хосе на руках.

– Тита, мои друзья хотели поговорить с тобой о картах Таро.

На лице Сильвии отображается удивление. Она младше матери Фионы, ей лет тридцать с небольшим.

– Фифи, я больше никому не делаю гайюма.

Мари неожиданно взрывается смехом.

– Что такое гайюма?

– Любовные зелья.

Мы трое молчим. Мари с Сильвией находят это очень, очень смешным.

– Мам! Ты помнишь историю про пропавшую девочку из моей школы? Лили?

– Девочка у реки.

– Да.

Атмосфера в комнате тут же меняется. Лицо Мари омрачает тревога.

– Ни, ты же сказала, что не знала ту девочку.

– Нет. Но Мэйв знала. И она… она хочет поговорить с Сильвией об этом.

Мари с Сильвией низким и озабоченным тоном обмениваются несколькими словами на тагальском. Фиона раздраженно закатывает глаза, и я понимаю, что взрослые на этом языке разговаривают в основном тогда, когда что-то хотят скрыть от нее.

– Ну ладно, – наконец говорит Мари. – Я пойду готовить ужин. Можете поговорить с Сильвией здесь, но только не просите ее ничего делать для вас. Без глупостей.

– Хорошо, – соглашается Фиона.

– И я оставлю дверь открытой.

– Мам!

Мари прикладывает палец ко рту.

– Это мой дом, и у меня полное право остановить вас в любое время. Не хочу, чтобы Мэйв и этот симпатичный мальчик рассказывали у себя дома всякие небылицы про этих «сумасшедших филиппинцев».

Мари прикладывает палец к виску.

– Я понимаю, Мэйв, ты не собираешься ничего такого рассказывать, но ведь знаешь, как бывает.

Я не знаю, но киваю. Сильвия тоже уважительно кивает своей старшей сестре и рассматривает нас.

– Ты не против, Сильвия? – спрашивает Фиона.

– Нет, все нормально, – отвечает Сильвия. – Только сначала дам Хосе что-нибудь перекусить. И с собой у меня нет карт, предупреждаю.

– Все в порядке. У Мэйв есть свои. И я давала ему перекусить.

– Чипсы, – радостно восклицает Хосе, и Сильвия строго смотрит на Фиону.

– Чипсы, Фифи?

– Предатель, – ворчит Фиона.

Через двадцать минут, когда Хосе наконец-то доел чашку морковных палочек, мы усаживаемся на полу в гостиной Фионы, и я раскладываю карты лицом вверх на ковре. Сильвия внимательно изучает каждую.

– Неплохая колода.

– Спасибо, – гордо отвечаю я.

– И довольно старая. Может, 1960-е или 1970-е. На e-Bay за них можно получить сотню евро, Мэйв.

– Она их не продает, – вмешивается Ро, тут же засмущавшись своей откровенности. – Ну, наверное, не захочет.

– Так ты говоришь… тут не хватает одной карты?

– Да. Домохозяйки. Она появилась, когда я делала расклад Лили, а потом снова исчезла. За исключением снов. Точнее, кошмаров.

Сильвия пробегает рукой по волосам и минуту думает.

– Она выглядела как остальные карты? С такой же красной рамкой? В таком же стиле?

– Она выглядела иначе. Без рамки. И стиль был более жутковатый, более детализированный.

Сильвия кивает, сведя брови, словно пытаясь решить головоломку.

– Значит, она не из колоды. Домохозяйка посещает колоду.

– Да.

– Или, – практическим и размеренным тоном добавляет Сильвия, – ее призывают в колоду.

– Да.

– А ты видела ее раньше, тита? – спрашивает Фиона.

Сильвия снова молчит и в задумчивости проводит пальцем по нижней губе.

– Не совсем, – наконец отвечает она. – Опиши, как она выглядела.

Я описываю. Длинные черные волосы. Белое платье. Нож. Собака. Такое впечатление, что она только походит на человека, а не человек: такие волосы, как у нее, ни за что не завьются, даже если их намочить; кожа без единой морщины.

– Твое описание кое-что напоминает, Мэйв.

– Напоминает? Вы ее знаете? Кто это?

– Все ее знают. Черные волосы, белое платье. На Филиппинах мы бы назвали ее «Капероса». Но варианты такого образа существуют повсюду: у малайцев это «Понтианак», в Бразилии – «Дама Бланка». В каждой культуре есть своя версия «Белой госпожи». Погугли, если не веришь.

– Почему так?

– Точно не знаю. Это лишь одно из необъяснимых явлений. Знаешь ли ты, что история Иисуса почти дословно излагалась еще в древнеегипетском мифе про Гора? У него даже было двенадцать учеников.

– Значит… христиане позаимствовали у египтян? – спрашивает Ро, желая узнать подробности.

– Возможно. Но мне кажется, что, скорее, некоторые истории, образы или места бывают настолько мощными, что привлекают к себе различные культуры. Это как гравитация.

Сильвия медленно сводит пальцы в кулак, как бы показывая действие силы гравитации.

– Ладно, значит, она везде, – говорит Фиона, уже теряя терпение от такого урока истории культуры. – Но она реальна?

– Да.

– Хорошо. Окей, – говорит Фиона. – Как-то ты… слишком быстро ответила.

– Все, во что сообща верят люди, реально. Любое сильное чувство, любая энергия, сконцентрированные на чем-либо, порождают нечто.

– Нет, я не имею в виду типа «воображаемое существование». Не в том смысле реальна, что вопрос «Реальна ли любовь?» Я имею в виду – реальна в буквальном смысле?

– Я же говорю тебе, Фифи, что да.

Сильвия не столько говорит, сколько процеживает сквозь зубы. Похоже, эту спокойную разумную женщину вдруг раздражает ее племянница.

– Как ты думаешь, почему люди верят в привидения, Фифи?

– Потому что они горюют и они хотят, чтобы их родные были живы или что-то еще.

Ноздри Сильвии раздуваются, и Фиона снова закатывает глаза. Мы с Ро обмениваемся неловкими взглядами. Говорящими: «Ох, снова мы стали свидетелями очередного старого семейного спора. Пора прощаться и уходить».

– Это потому, что только очень мощные эмоции способны пробуждать очень, очень мощную энергию. Привидения появляются, потому что горе – это одно из самых сильных чувств, какие испытывают люди. Горе порождает призраков.

– А что насчет Белой госпожи? Что порождает ее? – спрашиваю я.

– Это может быть гнев. Предательство. Месть.

Я с трудом глотаю.

Гнев от того, что Лили отчитала меня перед всем классом, от того, что заставила меня почувствовать себя виноватой.

Предательство – это когда я бросила ее, чтобы подружиться с двумя девочками, которых я даже как следует не знаю.

Месть за простое существование, за вечное напоминание о том, что я хотела бы позабыть. Позабыть про глупые игры, в которые мы играли слишком долго. Про занятия для отстающих в школе. Про лизание книг в «Уотерстоунсе».

Галочки поставлены во всех местах.

Сильвия глядит прямо на меня, но я не могу встретиться с ней взглядом. Не могу поведать этой милой женщине о том, что я способна на такие чувства. Я гляжу на свои руки.

– Я не знаю про эту Домохозяйку, – говорит Сильвия, осторожно вставая. – Я знаю только про то, во что верю. А я верю, что коллективные чувства людей порождают таких духов. Нам хотелось бы думать, что эмоциональный и физический миры существуют раздельно. Но это даже близко не так. Ты когда-нибудь плакала, когда тебе было грустно, а затем ощущала упадок сил? Ты когда-нибудь испытывала такой голод, что едва не сходила с ума? Фиона?

– Ой, да ладно тебе.

– Все существует в равновесии. Все имеет свои противовесы. Как качели, понимаешь? Если повредить левую ногу, то вес перейдет на правую. Правильно?

– Правильно, – отвечаем мы одновременно.

– То же и с энергией.

Она показывает качели руками.

– Если энергия с одной стороны перемещается, то ей навстречу идет энергия с другой стороны. Горе вызывает духов. Страх вызывает демонов.

– А счастье? – спрашивает Фиона.

– Счастье, – улыбается Сильвия, посматривая то на меня, то на Ро, – призывает любовь.

– О господи, тетя! Хватит их смущать, – хлопает Фиона ладонью по лбу.

– Ш-шш. Ладно, твоя мама, наверное, уже приготовила ужин.

Мы с Ро воспринимаем это как намек на то, что пора уходить.

– Сильвия, – вежливо заговаривает Ро. – Как вы думаете… это нечто вроде Белой госпожи, или Домохозяйки, или как там ее, как вы думаете – моя сестра могла пожелать так, чтобы та начала существовать?

Я прикусываю губу. Лили не желала призывать Домохозяйку. Это я пожелала. Я произнесла слова. Я пожелала, чтобы Лили исчезла. Но Ро этого не знает. Он перестанет разговаривать со мной. Фиона бросает взгляд на меня, но тут же придает своему лицу нейтральное выражение.

Сильвия смотрит на Ро в искреннем удивлении; мы впервые упомянули о том, что Лили – сестра Ро. И, как я понимаю, не нарочно. Фиона понимала, что ее мать не разрешит разговаривать об оккультном, если бы знала, что при этом будет присутствовать близкий родственник пропавшей.

– Ах, дорогой. Мне так жаль. Надеюсь, все будет в порядке.

– Спасибо, – автоматически отвечает Ро, уже уставший от сочувствия незнакомцев. – Но как вы думаете, Домохозяйка…

– Я думаю, что твоя сестра прямо сейчас старается найти дорогу домой, а тебе нужно больше времени проводить с родными.

– Да, но, – напирает Ро. – Если вы верите в то, что физический и эмоциональный миры могут, как вы сказали, пересекаться, не кажется ли вам, что моя сестра могла вызвать Домохозяйку? Даже не желая того?

– Хосе! – кричит Сильвия, оглядываясь в поисках сына. – Ты где? Ты помыл руки?

Все понимают, что она пользуется любым предлогом, чтобы выйти из комнаты.

– Тита, – тянет ее за рукав Фиона. – Пожалуйста. Он так волнуется.

Сильвия глядит на него умоляюще, словно просит не задавать больше никаких вопросов.

– Не хочу доставлять вам беспокойство, – говорит Ро. – Я просто… Просто хочу знать, что вы думаете об этом.

– Я думаю, что ответ на твой вопрос, что физический и эмоциональный миры гораздо теснее связаны, чем принято полагать. И я думаю, что иногда духовный мир – то внутри нас, что порождает духов, демонов и гончих ада, – я думаю, что этот мир иногда служит мостом между двумя мирами.

– Правильно, – бормочет Ро, наморщив лоб. – Хорошо.

– И прошу тебя, не обращайся больше ко мне, Ро. Я не хочу…

– Нет, – поднимает он ладони. – Я понимаю.

– Нам лучше пойти, – говорю я. – Мама тоже ждет меня сегодня на ужин.

Сильвия улыбается мне в благодарность за то, что хоть кто-то вытащил ее из неловкого положения.

– Спасибо за то, что рассказали нам про Белую госпожу, Сильвия. Это было по-настоящему интересно.

И я не вру. Сведения едва укладываются у меня в голове.

Мы прощаемся с Фионой и проходим на кухню, где Хосе вертится вокруг Мари.

– Сосиски, – серьезно говорит он, поглядывая на нас.

– О!

Я неловко протягиваю руку, чтобы погладить его по голове, полностью промахиваюсь и улыбаюсь маме Фионы.

– Спасибо за то, что разрешили прийти, Мари.

– В любое время, Мэйв! И ты тоже, Ро.

Ро кивает. Мы проходим в узкую прихожую, я уже кладу руку на дверь, как слышу песню. Это поет мама Фионы. Голосом, совершенно отличающимся от высокого тона Фионы, похожего на голос диснеевской принцессы. Это низкий, даже тяжелый, но идеально контролируемый голос. Можно было бы даже подумать, что на кухне Фионы вдруг материализовалась Эми Уайнхаус.

Мы настораживаем слух.

Дамы, встречайте карту Домохозяйки!

Ро изумленно смотрит на меня, глаза у него как блюдца. Он прикладывает палец к губам – снова сигнал ciúnas.

Надежду сулит она всем, а может, печаль.

Мари поет про Домохозяйку. Поет.

Что было, что есть и что будет, скажу без утайки.

Отмерить свой дар для всего…

Мы врываемся обратно в дом, едва не спотыкаясь друг о друга, и бежим к Мари.

Совсем ей не жаль.

24

– Это песня, – говорит Мари, удивляясь нашим расспросам. – Кантри-песня.

– Ты слышала наш разговор, мама? Про карту Домохозяйки?

– Не знаю. Я почти не обращала внимания, Фифи. Наверно, и слышала.

– Где ты выучила эту песню?

– В Америке. На гастролях мы много чего выучили. Вот почему я утверждаю, что музыка лучше пьес, Ни. Это своего рода обмен знаниями. Ты узнаешь больше о мире.

– А вы не могли бы записать слова, Мари? – прошу я, пытаясь остановить разговор, который должен перерасти в спор про то, какой вид искусств лучше.

Мари хмурится.

– Не знаю, дорогая. Давно это было. По-моему, я помню только припев. Ладно, Фиона, твой отец придет с минуты на минуту. Накрывай на стол.

– А после ужина, мама? Ты можешь взять бумагу с ручкой и попробовать вспомнить остальное?

Мари с хитрецой посматривает на дочь.

– Если мне не придется убирать, то возможно.

– Я уберу. Но ты постараешься вспомнить? Запишешь?

– Постараюсь, Фифи, но позже. А теперь хватит тут толкаться.

Мы с Ро выходим, не зная даже, как реагировать.

– Поверить не могу, – говорит он. – Мы думали, что это какая-то магия, а это, оказывается, песня? Какая-то дурацкая песня?

– Но ведь может быть и то и другое.

– Как там было, напомни?

Надежду сулит она всем, а может, печаль.

– А Лили тут при чем?

– Что за отчаяние для нее? Или надежда?

Во мне вспыхивает мысль. А что, если Лили сейчас совсем не страдает, а, наоборот, довольна. Начинает где-то новую жизнь, полную надежд. Лучшую жизнь, без нас.

– Ты точно хочешь пойти домой на ужин?

– Что? Да нет. Я просто так сказала. У мамы по понедельникам уроки допоздна, так что все просто едят, что найдут.

– Не хочешь прогуляться к реке?

Он предлагает это нервно, как будто спрашивает, не хочу ли я затянуться тайком сигаретой за велосипедными гаражами.

– Если хочешь. Но, может, нам стоит – не знаю – обсудить то, что я видела? В твоей спальне.

– А, это.

Ро снова дергает за волосы, наматывая темные кудри на пальцы. И какое-то время ничего не говорит.

– Это не обязательно, – поднимаю я ладони. – Я не собираюсь выдавать тебя или что-то еще, но если хочешь…

Он на мгновение прячет подбородок под горло своего жакета на молнии, и я думаю, что тема на этом закончена. Но неожиданно заговаривает:

– Когда мои родители узнали, что я…

– Бисексуал?

– Не знаю. Наверное. Можно и так сказать. Звучит, как будто я какой-то экспонат, но как хочешь.

Перед моим мысленным взором мелькает образ: красивый парень с покрытыми лаком ногтями, спрятанными украшениями и «Шанелью номер 5», приколотый булавкой к картонке в рамке, подобно мертвой бабочке.

– В тот день случилось то, о чем я переживал месяцами. До того, как пропала Лили, это был… как бы худший день в моей жизни. А потом, когда ты заставила меня снова пережить его… он не кажется таким уж бременем. Теперь у меня такое ясное, спокойное чувство. Как будто я наконец понял, насколько глупо в тот день вели себя мои родители.

– Это как «поделись проблемой, и половины ее нет»? Такого рода чувство?

– Наверное, – говорит он, но не очень убедительно и пинает камешек.

– Что произошло в тот день? – спрашиваю я. – Родители нашли что-то в твоем компьютере?

– А ты как думаешь?

Я открываю рот, готовясь сказать: «Гей-порно?», но совершенно не могу этого произнести.

Он смотрит на меня и хохочет.

– Выглядишь, как рыба. Расслабься. Отец взял мой ноутбук попользоваться, а он тогда как раз синхронизировался с моими текстовыми сообщениями. Ну, отец и увидел кое-какие сообщения от кое-кого в моей группе.

– Кое-кого?

– Да. Меня спросили о том, как бы я посоветовал признаться родителям и не собираюсь ли я сделать то же самое. Получилось так, что я как бы и признался в тот же момент.

– Вот блин. Наверное, твой друг укорял себя потом.

– А с чего ты решила, что это мой друг?

– Что?

– Мил – «небинарный человек».

– А. Окей.

Мил. Мил.

– А это имя, Мил… оно как твое «Ро»?

– В смысле, Мил захотел так сам себя называть?

– Да.

– Да.

Мы идем молча по дороге от дома Фионы к реке, пока я пытаюсь решить для себя эту головоломку. У «Дизиз» толпятся какие-то ребята, едят картошку фри навынос с перчатками на руках. Странное зрелище.

Мил. Что за Мил? У них отношения? Или это просто общение по интересам, раз они в одной музыкальной группе? Может, они оба посещают какой-нибудь квир-клуб, куда мне никогда не будет доступа?

Ро останавливается и смотрит на меня.

– Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить. И ответ – я не знаю.

– Ну ладно, – отвечаю я. – Я просто… Я просто не знаю, как это работает.

– У небинарных людей?

– Да, – нервно отвечаю я. – Это как быть трансвеститом? Ты родился не в том теле?

– Это не как родиться не в том теле. Думаю, так просто легко говорить людям, которые этого совершенно не понимают.

На мгновение мне становится жаль, что я, очевидно, принадлежу к тем людям, которые этого совершенно не понимают.

– Можешь объяснить?

– Не уверен. Это как… – Он останавливается и закрывает глаза. – Как автомат для игры в пинбол.

– Ага.

Мы сворачиваем к берегу реки. Здесь тихо. Небо становится темно-лиловым. Я скучаю по солнцу. И иду по снегу. Это уже не чисто белые сахарные кучки, которые были утром. Сотни школьников и пешеходов превратили его в серую жижу.

Ро гораздо больше похож на ирландца, чем я. Кудрявые волосы. Толстые плечи. Угловатая фигура. Слегка румяная кожа, высокие скулы, розовые уши. Как на картинке с изображением какого-то древнего кельтского воина.

– Как будто я металлический шарик, который носится по всей этой здоровенной штуковине, сталкивается с рычагами, бамперами и механическими частями. Только эти бамперы называются вроде «платья», «голые женщины» и «Киану Ривз». И каждый раз, как я ударяюсь, это доказательство того или другого.

Он улыбается, явно довольный собой за то, что придумал такую метафору.

– Как если бы, если в один день я ударяю по тому, что должно нравится парням, и я думаю: «О, сторона парня победила». Но иногда побеждает девчоночья сторона, и ощущения странные, но мне это тоже нравится. Мои слова вообще имеют смысл?

– Нет, – говорю я, смущенная тем, что у кого-то бывают настолько подробные мысли о своем поле. – То есть, извини, да, конечно имеют. Просто меня настолько впечатлило, что ты так… думаешь о том, что для меня…

– Само собой разумеющееся?

– Да.

– Наверное, для тебя это кажется естественным. Я завидую, – отвечает он и замолкает, размышляя. – Хотя, наверное, нет. Не думаю, что завидую. Но чем больше я позволяю себе просто существовать, тем веселее становится. Так что я стараюсь не сомневаться в себе и не навешивать ярлыков. Стараюсь рассматривать все вокруг как… обсуждабельное.

– Обсуждабельное.

– Ага. Обсуждабельное.

Мы нервно смеемся, на разные лады обыгрывая странное слово. Потом наш смех угасает, и я слышу только всплеск воды оттуда, где волны встречаются с каменной стеной.

Я смотрю на Ро в восхищении за то, что он может так много знать о себе, и за то, что он, несмотря на все это, чувствует себя комфортно, даже если многого не знает.

Он смотрит на меня в ответ.

Я решаю на этот раз не прерывать зрительный контакт. Не менять тему. Доказать ему, что я могу понять его или, по крайней мере, сделать вид, что понимаю. Я задерживаю взгляд на нем.

– А когда ты представляешь себе автомат для игры в пинбол, – медленно и тщательно подбираю я слова, – то где в ней я, Ро?

– В каком смысле?

– На какой я стороне? Я бампер? Рычаг?

Я все же отвожу взгляд, а он смотрит на меня в замешательстве.

– Ладно, проехали, – говорю я, уверенная в том, что неправильно поняла метафору.

– Мэйв, ты не на машине, – говорит он, шагая ближе ко мне. – В последнее время…

Он слегка наклоняет голову, и я вижу кожу в промежутке между его воротником и школьной рубашкой. Вижу кусочек кожаного шнурка, на котором до сих пор висит мой розовый кварц.

– В последнее время ты «строго на двенадцать».

И целует меня. Слегка. Его губы холодные и полные, как свежая ежевика в чашке с белой эмалью.

Я не шевелюсь. Часть меня убеждена, что это лишь одна из его шуток. Что до тех пор, пока его губы плотно не прижаты к моим, он в любой момент может отойти и оставить меня задыхаться в недоумении.

Он отводит голову, словно проверяет, нет ли на моем лице… чего? Отвращения? Недовольства? Несогласия? В его взгляде вспыхивает беспокойство.

Я пододвигаюсь ближе к нему и нежно провожу пальцем по школьной куртке, по воротнику, по мягкой и теплой коже его бледной шеи. И все так же одним пальцем я поддеваю шнурок и вытягиваю розовый кварц, теплый как сердце.

– Я только что вспомнила, – бормочу я. – Только что вспомнила, что это должно означать.

Я тяну за шнурок, и Ро откликается. Его губы прижимаются к моим, его ладони обхватывают мое лицо. Я крепко держу камень в кулаке.

Я довольна, несмотря на то, что должна еще узнать про Ро О’Каллахана тысячи вещей, прежде чем понять, что он имеет в виду под автоматом для игры в пинбол.

25

Как и все идеальные моменты, этот тоже разрушают посторонние люди.

Парни, поедающие картошку фри у «Дизиз», начинают громко свистеть нам вслед. Ро обхватывает меня за плечи и оборачивается к ним. Я погружаю лицо в его шею, покрывая поцелуями теплую кожу и тая от восторга, что мне наконец-то можно так делать.

– Отвяньте! – кричит он.

– Не обращай внимания, – говорю я. – А то начнут еще картошкой кидаться.

Крики усиливаются.

– А мы думали, ты заднеприводный, Рори!

Он закатывает глаза.

– Да, давай пойдем отсюда.

Все дороги неминуемо ведут к подземному переходу. Ро держит меня за руку, время от времени поднося мою ладонь к своим губам.

– В субботу мы выступаем в «Кипарисе». Приходи.

– А удостоверение требуется?

Как-то я воспользовалась студенческим удостоверением старшей сестры Нив, чтобы попасть на концерт одного мальчика, который нравился Нив. Он играл каверы Эда Ширана и Джорджа Эзры в пабе, который был почти полностью заполнен отмечавшими Рождество бухгалтерами, и это был скучнейший вечер в моей жизни. Я прикусываю губу. Теперь никакой возможности взять удостоверение сестры Нив у меня нет, а Джоан и просить бесполезно.

– Нет, это для всех возрастов. Типа кабаре-вечер. Благотворительный, сбор средств для ЛГБТ-бездомных.

– Круто.

– Да, мы запланировали выступление несколько месяцев назад, но из-за Лили и всего остального совсем вылетело из головы. Вчера Мил написал, собираюсь ли я все еще идти.

– А ты собираешься?

– Честно говоря, в обычных обстоятельствах я бы отдал свою правую ногу за возможность выступить там. Но из-за всех этих дел дома я бы отдал и две ноги. Просто необходимо как-то отвлечься, проветриться.

Я киваю, и он улыбается.

– Хотя прямо сейчас меня и здесь кое-кто неплохо отвлекает.

– Да ты что.

Я целую его снова и снова, сама удивляясь своей новообретенной настойчивости. Прижимаю его спиной к каменной стене перехода и погружаю пальцы в его шевелюру. Мы стоим так несколько минут, ощущая, как вечер становится холоднее, как морозец начинает покусывать наши руки и лица, но в тех местах, где наши тела соприкасаются и словно приклеены друг к другу, по-прежнему тепло.

– Я провожу тебя, – говорю я.

– Не обязательно провожать.

– Нет, я хочу. Ты же всегда провожаешь меня.

– Все нормально, – говорит он, снова целуя меня в лоб.

Я внимательно вглядываюсь в него и различаю искру беспокойства в его улыбке.

– Тебе нужно домой.

– Ты не хочешь, чтобы меня увидели твои родители, да?

– Что? Нет, дело не в этом.

Я скептически гляжу на него, подняв брови.

– Ну ладно, отчасти в этом.

– Они… до сих пор винят меня?

– Конечно, они тебя не винят, Мэйв. Но они как бы… не слишком рвутся увидеться с тобой.

– Ну да. С чего бы им хотеть видеть меня. Я же идиотка, разрушившая жизнь их дочери.

– Не говори так.

– Это правда, Ро.

Я делаю шаг назад, укоряя себя. Да, я такая: дура или извращенка, паразитка, присасывающаяся к людям, а затем бросающая их, насытившись. Я взяла все, что могла, у Лили, а теперь забираю у Ро. Я отворачиваюсь от него и гляжу на реку, на тихую, спокойную воду в темноте.

Мы неловко опускаем руки. Он пытается еще раз поцеловать меня, но меня уже не подловишь на этом. Я теперь только думаю о том, как мы выглядим со стороны. Как беззаботные похотливые подростки, у которых мысли только, что о поцелуях. Прошло несколько недель, а Лили так и не нашли. Что я сделала, чтобы ее найти? Что делаю?

Он обнимает меня, гладя мои густые длинные волосы.

– Мэйв. В последнее время жизнь и без того сплошное дерьмо. Разве нельзя немного насладиться моментом, пока есть такая возможность? Постоянным горем ей не помочь.

Я слабо улыбаюсь.

– Я понимаю. Просто… Чем больше мы узнаем про эту Домохозяйку, тем сильнее я убеждаюсь в том, что если бы не я, она до сих пор была бы здесь.

– А будь из меня брат получше, может, она не ощущала бы себя такой одинокой. Можем так до скончания века играть в «может быть».

Я пожимаю плечами. Он гладит меня по щеке большим пальцем.

– Иди домой, поужинай. И хватит мучить себя.

Я иду длинной дорогой, не сворачивая по тропинке направо, как обычно делаю после школы. Я сворачиваю налево и иду в обход вдоль реки. Удивительно, насколько важным это место стало для меня в последние несколько недель. Когда-то это была просто дорога домой, а до этого – школьный проект. Я запускаю камешки и кидаю ветки, чтобы понаблюдать, как они тонут. Зеленые водовороты с пеной. Жестяные банки. Сигаретные окурки в заброшенном гнезде лысухи. Я обхватываю себя руками и думаю о поцелуе, о своем первом важном поцелуе, поцелуе с тем, кто мне небезразличен, от кого у меня бьется сильнее сердце и разогревается кровь. С первым человеком, который помог мне понять, что настоящее влечение— это не просто формула, это не вопрос, кто как выглядит и что о тебе думают. Это не математика. Это магия.

И мне хочется рассказать об этом Лили. Хочется рассказать ей, что ее брат стал для меня самым невероятным человеком на свете. Что я настолько ужасно втрескалась в него. Но, возможно, я больше не увижу единственного человека, которому я могла бы честно признаться в этом.

А что, если бы я и сказала? Она что, стала бы тыкать себе пальцами в глаза, а потом в насмешку говорить: «Фу, мой братец!»?

Нет. Только не Лили. Лили бывает разной, но в том числе и непредсказуемой. Она не скучная. Она не стала бы подражать персонажам американского ситкома. Я закрываю глаза и вспоминаю ее. Я воображаю, что она до сих пор здесь, и что мы до сих пор подруги, и что прошедшего года не было.

И в этот момент я вижу ее. Ее длинные пряди грязно-русых волос, ее слишком широкие, почти неземные глаза. Я мысленно заговариваю с ней, пока она сидит в своей типичной позе. С ней можно разговаривать часами, а она все так же будет рисовать и рисовать, отчего складывается впечатление, что она не слушает. Но потом она поднимет голову, задаст вопрос, и ты сразу же поймешь, что все это время она слушала очень внимательно.

– Дело в том, Лил, что я даже не могу сказать, то ли мы обе выросли и стали взрослее, то ли я стала другой, а он всегда был таким замечательным. Но я сильно подозреваю, что он всегда был таким замечательным, а я слишком тупой, чтобы это заметить.

– М-ммм, – мычит она, черкая по листу бумаги карандашом.

– И я понимаю, что для тебя это странно! Я знаю, что ты не хочешь слышать про своего брата! – распаляюсь я, расхаживая по ее комнате. – Но если бы ты влюбилась в одного из моих братьев, я бы нормально к этому отнеслась. Тебе, кстати, случайно никто из них не нравится?

– М-ммм, нет.

– Ну ладно, хорошо, они ведь такие взрослые.

– Вариант второй.

– Что?

– Он был замечательным все время. Ты тоже, но ты так пугалась любого, кто смеет быть самим собой, что боялась это заметить. Как только ты перестала стараться быть похожей на других, ты оценила преимущества непохожести.

– Заткнись. Что ты рисуешь?

– Утку.

– Покажи.

И она показывает мне утку, но, что важно, такую, у которой имеется какая-нибудь чудная особенность: механический клюв или заводной ключ на спине. Полуутка, полуробот.

Я открываю глаза, и передо мной снова река. Грязная, непонятная, но всегда на одном и том же месте.

– Вернись, – шепчу я. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, вернись.

Этой ночью мне снова снится Домохозяйка, но на этот раз не у подземного перехода. Она находится в другом месте города, где река уже. У берега из воды торчит перевернутая тележка из магазина, поблескивая на солнце своим металлическим каркасом. Домохозяйка стоит на другом берегу, и ее волосы закрывают ей лицо. Она показывает на что-то пальцем. Я слежу взглядом.

На полпути между нами, в реке, плывет туфля. Точнее, черная замшевая туфля-балетка, чуть зеленоватая от воды. Но она не тонет в отличие от тележки, а плывет, похожая на крошечный стильный кораблик. В моих внутренностях возникает знакомое ощущение поднимающейся речной воды.

Я просыпаюсь, уверенная в том, что сейчас меня вырвет, и тяжело дышу, пытаясь унять порыв, сводящий судорогой мою челюсть. Я дышу и глотаю, дышу и глотаю. Потом снова ложусь, засыпаю, но просыпаюсь в пять утра от такого холода, что мне приходится взять еще одно толстое шерстяное одеяло из сушилки. Вернувшись в кровать, я быстро проверяю телефон. Сообщение от Ро.

«Мне приснилась Домохозяйка. У нее туфля Лили».

Отослано в 4.55. Всего лишь несколько минут назад.

«Мне приснился тот же сон. А туфля плыла?»

«Да».

«И как ты думаешь, что это значит?»

Всплывают точки, и Ро очень долго «печатает», после чего точки пропадают. К тому времени, когда телефон наконец-то вибрирует, я ожидаю увидеть целое сочинение.

«Я думаю, это значит, что Лили жива».

На следующий день в школе Фиона подходит ко мне с торжественным видом, зажав в тетради с домашними заданиями лист нотной бумаги, и хватает меня за руку, прежде чем начинается перекличка.

– В туалет, – говорит она. – Немедленно.

Мы сидим на выходящей из стены трубе, которая едва не сжигает нам ноги. Фиона открывает свою тетрадь.

– Маме удалось вспомнить целый первый куплет.

– Здорово!

– Ну да, но мне также пришлось выслушать, как она познакомилась с Нилом Янгом в 1994 году.

– Достойная цена!

– Спасибо.

Мы обе склоняемся над листом.

Встречается в раскладе

Таинственная карта,

Доступная немногим,

Лишь избранным судьбой.

Упали капли крови

На свадебное платье.

Кинжал в зубах сверкает,

Окутан призрак мглой.

Дамы, встречайте карту Домохозяйки!

Надежду сулит она всем,

А может, печаль.

Что было, что есть и что будет, скажу

без утайки.

Отмерить свой дар для всего

Совсем ей не жаль.

– О боже… А она еще что-то рассказала про это?

– Сказала, что ее научили этой песне музыканты из одной группы, перед которой она выступала на разогреве. Ирландско-американской группы кантри-рока.

– И что это значит?

– Думаю, это значит, что они в быстром ритме исполняли «Поля Атернай».

– Ну да.

– Но из-за этого я вспомнила, как тетя Сильвия говорила, что в каждой культуре есть своя Белая госпожа. Может, Домохозяйка – это ее ирландская разновидность.

– Типа как ирландский фольклор?

– Ага. Ты только подумай. Ирландские иммигранты рассказывали страшные истории про белую женщину-демона, кантри-музыканты превратили ее в песню про карту Таро, и кто-то сделал колоду, которая нашла путь обратно в Ирландию. Прямо в Душегубку и к тебе в карман. Это и есть, если процитировать некую мать, любящую повторяться, культурный обмен.

– Знаешь, ты слишком строго относишься к своей матери, учитывая, что объективно она крутейшая мать из всех, что я видела.

Фиона вскидывает бровь.

– Знаешь, а ты слишком строга к Джоан, учитывая, что она крутейшая сестра на свете.

– Замечание принято.

– Спасибо.

Снаружи доносятся грохот стульев и голос мисс Харрис. Мы спрыгиваем с трубы и бежим в класс. Листок со словами крепко зажат в тетради Фионы.

Мисс Харрис кивает и ждет, пока мы усядемся, прежде чем начать:

– Девочки, я уверена, что от вашего внимания не укрылся тот факт, что погода в последнее время была… несколько необычная.

Она надувает губы, видя как тридцать девочек устремились вперед, жадно внимая каждому ее слову.

– Этим утром в прогнозе предполагали, что днем на дорогах будет гололед, и многие автобусные маршруты отменят. Ради вашей безопасности и в интересах транспорта…

Наступает гробовая тишина, в которой бы и писк мыши показался бы настоящим грохотом.

– … все школы решено закрыть.

В классе воцаряется настоящий хаос. Все запихивают в сумки учебники, орут и обнимаются. Фиона с победным видом распахивает навстречу мне объятия.

– Выходной! ВЫХОДНОЙ! Да еще как раз в СРЕДУ!

Она даже исполняет торжественный танец.

– А завтра занятия наверняка тоже отменят. Если гололед продлится, то мы не сможем и приехать в школу, не то что уехать из нее.

Другие школьницы пишут сообщения своим ухажерам из школы Святого Антония, договариваясь о встрече. Я слышу, как одна девочка спорит с другом по поводу того, в чей дом идти и чьи родители позже придут с работы.

Я вдруг вспоминаю, с кем я собираюсь сегодня встретиться, и мое лицо заливает краской. У меня же тоже есть бойфренд. Или я думаю, что есть. Мы про это еще не говорили.

Фиона подталкивает меня.

– Давай узнаем, как там Ро. Можем показать ему слова про Домохозяйку.

Она видит мое красное лицо, и ее глаза расширяются.

– О Бог ты мой! Что-то наконец произошло?

– Ну… да.

– Матерь божья! Вот это день! Расскажи все!

Я рассказываю ей все, и полчаса спустя мы втроем сидим в «Брайдиз», пьем чай с молоком и поглощаем кислый яблочный пирог. Кажется странным есть яблочный пирог в десять утра. Еще более странно сидеть напротив парня, язык которого за двенадцать часов до этого был у меня во рту и которому снился тот же сон, что и мне.

– Она жива, – уверенно повторяет Ро. – Я знаю, что жива. Об этом говорила туфля и то, что она плыла по реке. Она как будто знала, куда плывет. Лили жива.

– Я, правда, не очень верю в вещие сны и все такое, – вежливо говорит Фиона. – Но что нам делать теперь?

– У нас есть сны. Есть песня, – практично перечисляет Ро. – Мне кажется, нужно найти того, кто мог бы… не знаю, истолковать их.

– Сильвия исключается, – ворчит Фиона. – Прошлым вечером мне прочитали целую лекцию о том, как плохо прибегать к оккультизму, когда тебе плохо. Сильвия говорит, что в отчаянии люди решаются на безумные поступки.

– Люди или я? – спрашивает Ро.

– Наверное, ты.

– Все хотят пожалеть и защитить мальчика, у которого пропала сестренка, – говорит он, закатывая глаза. – Мне при матери даже нельзя упоминать реку.

Опять река. Я вспоминаю свой проект из начальной школы, когда я составляла карту разных портов на реке Бег: как их использовали в разные годы, где грузили зерно для отправки из Ирландии во время голода, где люди садились на корабли в Америку… «Корабли-гробы», как их называли. Исхода было два – либо ты добираешься до Америки, либо умираешь в пути; часто люди были настолько неграмотны, что не могли даже сообщить близким, добрались они или нет.

Потом в голове у меня что-то щелкает.

– Скажем, что это для школьного проекта.

Некоторое время они размышляют над этим.

– Сильвия на это не купится, – говорит наконец Фиона. – Мы и так уже у нее под подозрением.

– Нет, кому-нибудь еще. Она же не единственная, кто знает про всякие сверхъестественные дела. И это даже, скорее, вопрос фольклора, чем магии.

– Тогда к кому обратиться? – спрашивает Ро, теребя шнурок на шее.

Каждый раз, заметив этот его жест, я не могу сдержать улыбку.

Я точно знаю к кому.

Мы репетируем свою историю, стараясь не выдать голосом свою озабоченность. Не показать, что мы испуганные подростки. Кем мы на самом деле и являемся.

Дверь открывается, подвешенный на красную ленточку колокольчик тихо звенит, и мы все трое заходим в лавку. За прилавком все та же женщина в шароварах.

– Мэйв Чэмберс! – восклицает она, и я уже слегка волнуюсь от того, насколько легко она вспоминает меня.

– Здравствуйте! – отвечаю я как можно бодрее. – Не думала, что вы меня запомните.

– Конечно, я тебя запомнила. У тебя три звука «э» в имени.

– А, ну да. Кстати, мы с моей подругой Фионой работаем над проектом о фольклоре, и я подумала, может, вы нам чем-нибудь поможете.

– Да, конечно. Полагаю, это ты Фиона?

Она машет рукой Фионе, которая уже вынула ручку с новым блокнотом.

– Привет, – скромно отвечает Фиона. – Мы хотим написать доклад на тему общих сюжетов в мифах разных народов. Ну, это, например, когда в разных культурах встречаются похожие сюжеты или образы. Вроде адских гончих. Вы же знаете, что во многих странах рассказывают про адских гончих?

– Конечно, – усмехается продавщица. – Ведь собак во многих частях света специально учат быть жестокими. Вот люди их и боятся.

– Точно, – улыбается Фиона. – Еще мы хотели бы узнать, что вы знаете про это.

Она передает лист со словами песни «Карта Домохозяйки».

– Мне кажется, это любопытная параллель с мифом о Белой госпоже.

Продавщица молча изучает текст.

– Домохозяйка, – медленно произносит она.

– Вы знаете про нее?

– Давно я ее не видела, – произносит женщина низким голосом.

– Песню?

– Нет, такую песню я никогда не слышала. Но вот Домохозяйка… Я знаю про нее. А ты как про нее узнала, Мэйв?

Мы все переглядываемся. Предполагалось, что это школьный проект Фионы.

– Я услышала о ней от своей матери, – говорит Фиона, отвлекая внимание от меня. – Она музыкант и иногда поет эту песню дома.

– Понятно, – устало говорит женщина. – Так что вы хотите узнать?

– Откуда она взялась, – встреваю я. – И кто она такая.

Продавщица хмурится, но тут же взор ее проясняется.

– Это старинная ирландская легенда. Вы проходили про «большие дома» на уроках истории?

Мы с Ро и Фионой неопределенно мычим. Продавщица смотрит на нас разочарованно, как на прогульщиков.

– В старые времена «большими домами» назывались… ну, по-настоящему большие дома. Поместья богатых землевладельцев-англичан, которые прохлаждались день-деньской, пока ирландцы трудились на них не покладая рук. Некоторые хозяева еще были сносными, платили за работу, но некоторые были последними мерзавцами, каких еще поискать. Настоящими дьяволами. Хлестали работников плетьми, морили голодом. Нечеловеческая жестокость.

– Так почему тогда люди на них работали?

– Ну, так другой работы тогда особенно не было, и считай, что тебе повезло, если устроишься в «большой дом». Либо такая работа, либо эмиграция.

– Так… домохозяйка работала в таком доме?

– Да, насколько я помню, это случилось во время вспышки какой-то болезни, возможно туберкулеза. Повсюду умирали дети. Однажды служанки собрались, чтобы в слезах попросить своих хозяев послать за врачом для их детей, но те… отказали им. Дети умерли. Матери так обезумели от горя, что не вышли на работу. Но знаете, кто вышел?

– Домохозяйка, – шепчу я.

– Домохозяйка. Женщина, или нечто, похожее на женщину. На следующий день большой дом опустел. Все хозяева, все родные и близкие помещиков пропали.

– И когда это было? – заинтересованно спрашивает Ро. – В каком году это произошло?

– Это народная легенда, – отвечает продавщица. – Может, сто лет назад, может, двести, а может, и никогда.

Мы в задумчивости молчим. Первой молчание прерывает Фиона.

– Так, значит, это было обычным явлением? Люди как-то… призывали ее?

– Понимаете ли, – говорит женщина, скрещивая руки и напряженно размышляя. – Это же была еще Ирландия, которая верила в фей. Тогда люди повсюду видели магию и волшебство. Наверное, существовали какие-то ритуалы вызова, заклинания, но их, скорее всего, считали черной магией. Цена вызова была слишком высока.

– В каком смысле?

– Так работает магия: если хочешь получить что-то большое, надо пожертвовать чем-то большим.

– То есть… это как «жизнь за жизнь»? – спрашивает Ро.

– Это упрощение, но в целом смысл верен. Почти во всех магических ритуалах жертва должна быть равноценна тому, что получают. Поэтому люди приносят в храмы еду. Не потому что всерьез считают, что духи будут ее есть, а потому что нужно показать, что ты готов пойти на жертву.

– А мог бы кто-нибудь в наши дни вызвать Домохозяйку? – настойчиво спрашивает Фиона. – Например, случайно?

Продавщица выгибает бровь.

– Я думала, это школьный проект.

– Так и есть.

– Х-мм, – тянет она задумчиво. – Мне нужно свериться кое с какими книгами, а вы пока можете тут осмотреться.

Она говорит это тихо, но твердо, как будто бы не в первый раз в ее лавку врываются три тинейджера и наперебой расспрашивают про демона мести.

Мы оглядываемся. Ро направляется к кристаллам, Фиона к картам Таро, а я гляжу на полку с книгами рядом с ней. Какое-то время я мысленно оцениваю вес колод в руках Фи, которая их перебирает в поисках наиболее подходящей. Было бы круто, если бы она тоже увлеклась Таро. Мы бы занимались этим вместе, снова превратили бы карты в развлечение.

Потом я наугад вытягиваю книгу. «Справочник начинающих заклинателей. Элвин Прэйр-Фелтен».

– Сразу видно, что придуманное имя, – снисходительно усмехается Фиона, оглядываясь.

Я перелистываю вощеные страницы. Книга выглядит не особенно впечатляющей, не похожей на пыльные тома с пентаграммами и фразами на «древних языках». Но автор с энтузиазмом пишет о том, как «любой» может обучиться колдовству, и стоит она всего лишь десятку, так что я покупаю ее.

«Это лишь некоторые из используемых мною заклинаний, – пишет Элвин Прэйр-Фелтен. – Но использовать заклинания других колдунов и ведьм – это, в какой-то степени, все равно что надевать чужие перчатки. Придумайте свое заклинание, но оно должно а) говорить о том, что вы действительно хотите, и б) быть простым и запоминающимся, чтобы его можно было повторить много раз. Заклинания – это во многом “самодельная вещь”. Как и вся магия».

Пока продавщица кладет книгу в бумажный пакет, Фиона отвечает на звонок телефона.

– Школу отменили и завтра? – едва не кричит она, прикрыв рукой рот.

Мы с Ро жестами даем ей «пять».

– Мам, нет. Это же снегопад. Считай, что официальный выходной. Не понимаю, почему я должна присматривать за Хосе. Он вообще-то ходит в ясли!

Потом наступает молчание, пока Фиона послушно внимает матери.

– Я знаю. Знаю. Знаю. Но она же все равно заплатит за них, будет у меня выходной или нет…

Лицо ее мрачнеет. Понятно, что мама ее отчитывает, и она выходит на улицу.

Продавщица наблюдает за тем, как снаружи падают снежинки, опускаясь очень медленно, как чаинки в стакане. Левой рукой она перебирает золотую сережку в ухе и что-то тихо напевает себе под нос. Кажется, что она совершенно забыла о моем существовании, зажав мой чек между указательным и большим пальцами.

Растает снег,

Прольется дождь,

И утечет река.

Согреет солнце океан,

Поднимет облака.

– Простите? – говорю я, наклоняясь поближе.

Ее голос едва громче шепота.

Зазеленеет древа лист,

Нальется соком плод.

Того, что было в том году,

Никто нам не вернет.

Фиона врывается обратно в лавку, что-то рассерженно бормоча.

– Ну что, пойдем? – спрашивает Ро.

– Я куплю вот это, – Фиона выкладывает на прилавок колоду Таро. – Смотри, таро в стиле «Игры престолов». Арья Старк в роли «Смерти».

Продавщица поворачивает голову к Фионе и улыбается. Потом берет колоду, упаковывает ее и добавляет в пакет ароматическую палочку «новому клиенту».

Я перевожу взгляд с Фи на продавщицу и обратно. Неужели никто не слышал, как она поет? Мне что, это показалось?

Того, что было в том году, никто нам не вернет.

– Поверить не могу, – продолжает возмущаться Фиона. – Стоит маме только услышать краем уха, что у меня появилась свободная минута, как тут же думает: «Бесплатная нянька!» Как будто ей мало, что получаю одни отличные оценки, занимаюсь театром и уже присматриваю за Хосе во второй половине дня. Ни секунды покоя. Так нечестно!

Сейчас Фиона больше всего походит на капризного подростка, и наблюдать это даже немного смешно.

– Ну, Хосе вроде бы достаточно самостоятельный, – стараюсь я успокоить ее. – То есть его же можно просто посадить перед мультиками. И вы хорошо ладите, правда?

– Не хочу я ни за кем присматривать, понятно? – не унимается Фиона. – Не хочу быть ни врачом, ни нянечкой, ни медсестрой ни сиделкой или… как их там… опекуном над пожилыми.

– Ладно, Фи, – пытаюсь я говорить спокойным тоном. – Я и не говорила, что ты должна быть нянечкой…

– Нет, говорила, – Фиона скрещивает руки и вздыхает. – Говорила.

Мы с Ро переглядываемся. Он тоже не понимает, что происходит.

– Все нормально?

– Именно этим, по-вашему, должны заниматься все филиппинки? Работать медсестрами. Присматривать за чужими детьми.

– Прости, – кусаю я губу в поисках подходящих слов и понимая, что ничего полезного я сейчас не скажу, хватаюсь за самое понятное выражение сочувствия. – Я честно не знаю, каково это, Фи.

Она дважды глубоко вздыхает.

– Нет, это ты меня прости. Дело не в тебе, Мэйв. Это мои заморочки, – говорит она и, улыбнувшись, меняет тон. – Ну что, теперь по чаю или как?

Едва мы возвращаемся в «Брайдиз», как звонит мать Ро.

– Блин, – говорит он. – Похоже, это день неловких родительских звонков.

И с этими словами выходит на улицу.

Мы с Фионой сидим на большом мягком диване, и я хочу расспросить побольше о ее жизни дома. Ее семья показалась мне такой замечательной и веселой, что я совсем не заметила никакого скрытого напряжения.

Но не успеваю я сформулировать вопрос, как слышу нечто. Голос. Знакомый голос.

– Два кофе и маффин за шесть евро, – обращается он к кассиру лучезарно и обворожительно. – Ух ты, за такие деньги в Дублине ничего подобного не купишь, правда?

Я оборачиваюсь в надежде, что ошиблась, и что в «Брайдиз» зашел совершенно другой не в меру оптимистичный американец. Но нет, это Аарон. Он держит два стакана с дымящимся кофе и бурый пакет. Я задерживаю на нем взгляд, поражаясь тому, как человек вроде него может так беззаботно болтать с продавцами, и поворачиваюсь обратно к Фионе и к нашему общему чайнику.

– Мэйв, – обращается Аарон ко мне, словно к старой знакомой. – Забавно встретить тебя здесь. Вы с Ро так быстро ушли в тот вечер.

– Ну да, у нас были дела.

– Рад за вас, – излучает он добродушие. – Вечер свидания?

Есть что-то неуловимо саркастическое в том, как он произносит «вечер свидания», как будто мы с Ро малыши, играющие в ресторан. Фи ковыряется в своем телефоне и едва обращает на нас внимание.

– Может, еще раз заглянешь, – любезно предлагает он. – На этот раз сама по себе.

У меня уже не хватает сил терпеть эту фальшивую любезность. Я перехожу прямо к сути.

– Да, конечно… хотя я бы лучше предпочла умереть!

Не самый элегантный ответ в моей жизни, но смысл ясен.

Он приподымает брови и обращается к Фионе:

– Ты же Фиона, верно?

– Э-мм… да?

Видно, что она не помнит Аарона по «Подвалу» в наш первый день. Он же, что поразительно, не только помнит ее, но и помнит ее имя. Мгновение он ее изучает, а затем говорит сладким как мед голосом:

– Похоже, ты привыкла к тому, что от тебя все что-то требуют.

Именно таким тоном он говорил с девочками на собрании «ДБ». Любезность, сочувствие, понимающий вид. И Фиона, которая до сих пор не поняла, что к чему, попадается на его крючок.

– Ну да, – отвечает она, пожимая плечами. – Обычно просто заваливают всякими дурацкими поручениями.

Боже, дай ей уверенности в себе. Я вспоминаю о ее старшем бойфренде. Неужели именно так она и вела себя с ним?

– Хватит, – цежу я сквозь зубы. – Замолчи. Не говори с ней.

Фиона смотрит на меня удивленно.

– Мэйв, что происходит?

– Тебе стоит научиться быть не такой ревнивой, Мэйв, – улыбается Аарон. – Люди – это не вещи, которыми обладают.

Он сужает глаза, его зрачки темнеют.

– И бросаться ими тоже не стоит.

И с этими словами уходит. Выходит из «Брайдиз» в своей толстовке и с двумя стаканами дымящегося кофе, как обычный посетитель лет двадцати с лишним. У меня такое чувство, что меня сейчас вырвет.

И бросаться ими тоже не стоит.

– Мэйв, – хлопает меня по плечу Фиона. – Мэйв, как ты? Ты дрожишь. Кто это был?

Свет в кафе становится вдруг невыносимо резким, как будто огонь, обжигающий мои глазные яблоки. Я закрываю глаза, сжимаю кулаки и вытираю лицо согнутой в локте рукой.

– Кто это был, Мэйв?

Я ничего не говорю, только задыхаюсь. Он знает все. Все про то, что случилось с Лили, и все про Фиону. Он залезает людям в головы. Какая бы темная магия ни была задействована при вызове Домохозяйки, она присутствует и в Аароне. И если она живет в нем, то должна обитать в бесчисленных других местах. Мир вдруг кажется таким чудовищно огромным, а я такой маленькой.

– Идем, я выведу тебя на улицу.

Холодный воздух ударяет мне в легкие, словно падающая звезда.

– Сядь, – приказывает Фиона, указывая на подоконник. – Склони голову между коленями и глубоко дыши.

– Мне не нужно…

– Сядь.

Я сажусь, делаю как сказано, а когда начинаю рассказывать, Фиона прерывает меня.

– Нет. Сначала дыши. Я буду считать вдохи. Вдох, один – два – три. Выдох, один – два – три. Вот так, молодец. Вдох, один – два – три.

Она заставляет меня проделать это восемь раз, прежде чем разрешает выпрямиться и заговорить. Странно, но мне становится лучше. Наверное, это какой-то медсестринский прием, которому ее обучили мама с тетями.

– Итак. Кто это был и что он хотел от тебя?

Тон, с каким она это произносит, окончательно приводит меня в себя. Она думает, что Аарон кто-то вроде моего бывшего, какой-то парень, с которым я встречалась.

– Это Аарон, Фиона. Ты что, не помнишь его? Один из тех, кто приходил читать мораль продавцу в «Подвале».

Она хлопает себя по лбу.

– Вот блин! Точно. Извини, я подумала, что это какой-то знакомый твоих братьев или что еще.

Она немного молчит и добавляет:

– А ты ему что, рассказывала обо мне или как? Откуда он знает мое имя?

– Никогда не упоминала его при нем. У него какая-то способность. Не знаю. Какая-то сила, помогающая ему находить трещины в людях. Он знает про Лили. Ты слышишь? Он знает, что я бросаюсь людьми.

– Значит, в нем тоже есть какая-то магия?

– Не знаю, – повторяю я дрогнувшим голосом. – Может, я схожу с ума.

– Это пережив все, что случилось в этом безумном месяце? – говорит Фиона, садясь рядом на подоконник и обнимая меня рукой за плечи. – Я бы тебя не винила.

К нам возвращается Ро, все еще разговаривая по телефону. Он сжимает челюсть и погружен в какое-то свое сражение.

– Я уверен… Я точно уверен, что здесь нет связи, мам, – говорит он. – Никакой. Ну, не совсем никакой, конечно, но ты знаешь, что я имею в виду…

Он отключается и садится рядом с нами. Мы с Фионой передвигаемся, чтобы дать ему место.

– Что там?

– Я по глупости рассказал маме свою теорию про «Детей Бригитты». Она настроила Google Alerts на них.

– И?

– И, похоже, дети действительно убегают из домов, чтобы присоединиться к ним.

– Нет! – восклицаем мы с Фионой одновременно и добавляем: – Мы же только что видели его!

– Кого? Аарона?

Я киваю.

– Он знает про нас, Ро. Знает про мои отношения с Лили…

– И знает про… – встревает Фиона и тут же запинается. – Знает про меня.

Мы трое глядим на берег реки, храня странное молчание.

Фиона кидает в реку камешек.

– Смотрите, – показывает она на камыши. – Лягушачья икра.

Она права. Поверх воды плавает полупрозрачная, похожая на пузырящуюся пену, икра. Сотни икринок. Каждая с черным пятнышком, словно нарисованный глаз.

– Никогда столько не видела, – говорю я, подавляя в себе желание потыкать в нее палкой.

Нет, Мэйв, у тебя теперь бойфренд, не веди себя как восьмилетка.

Мы разглядываем ее, удивляясь тому, как в такое беспокойное время может существовать нечто настолько безмятежное.

– Странно, что река не замерзла, – наконец говорит Ро.

– Ну, не знаю, – задумчиво говорю я. – А насколько холодно для этого должно быть?

Он пожимает плечами. Мы снова глядим перед собой.

– Смотрите! – торжественно восклицает Фиона. – Рыба!

У поверхности воды мелькает радужно-лиловое пятно и снова погружается на глубину.

– Господи, – выдыхает Ро. – И еще одна!

Мы встаем и принимаемся считать всплески. Никто из нас не разбирается в биологии настолько, чтобы утверждать, нормально или нет увидеть рыбу у поверхности воды в такую холодную погоду.

– Она называется… радужная форель, – читает Фиона с экрана своего телефона. – И обитает она… х-мм, в Австралии и Америке.

– Да нет. Не может быть.

– Смотри! – размахивает она телефоном. – Точно же она? Вы сами видели.

Я смотрю на фотографию рыбы с лиловой полосой на боку.

– Ну да, похоже.

– Что она делает здесь? – спрашивает Ро. – Вода для нее должна быть слишком холодной.

Мы смотрим на реку, и я начинаю замечать полоски пара, поднимающиеся с поверхности воды. Как облачка, вылетающие изо рта в морозный день.

Фиона, должно быть, тоже замечает их, потому что приседает, и ее темные длинные волосы едва не касаются воды. Сначала она погружает в воду палец, а затем и всю руку.

– О господи, Фи, ты что делаешь?

Она оборачивается. Глаза ее округлены, как у совы.

– Ребята, она теплая.

26

– Река – часть всего происходящего. я знаю, – не успеваю я произнести эти слова, как тут же ощущаю всю их нелепость.

– Как это? – спрашивают одновременно Фиона и Ро.

– Как и все остальное, – отвечаю я, нервно сжимая кулаки. – Разве вы не видите связь? Наши сны. Странные явления. Место, где Лили видели в последний раз. Все вращается вокруг реки. Это общий знаменатель.

Теперь мы сидим в «Дизиз», заказав одну большую порцию картошки и блюдце с соусом карри. Мы с Лили приходили сюда по субботам, занимали одну из кабинок, рассыпали соль по столу и рисовали всякие узоры пальцами.

– Австралийская рыба. Вода. Лягушачья икра, – загибает пальцы Фиона. – Что-то точно здесь происходит.

– Сильвия что-то там говорила, – медленно произношу я. – Что-то про то, что физический мир и эмоциональный мир связаны гораздо теснее, чем принято думать.

– Продолжай.

– Смотрите, – я хватаю перечницу с солонкой.

– Допустим, вот это, – я поднимаю солонку, – это эмоциональное страдание. Например, вызванное тем, что пришлось покинуть семью.

Они смотрят на меня и переглядываются.

– Соль, эмоциональное страдание, – терпеливо произносит Ро. – Да, конечно, Мэйв.

– А вот это, – я поднимаю перечницу, – это физический объект. Скажем, река Килбег.

– Э-мм.

Я переворачиваю оба прибора, и соль с перцем перемешиваются в одной кучке на столе.

– Не ПОНЯТНО? – спрашиваю я после нескольких секунд молчания.

Фиона жует кончики волос, отчаянно пытаясь понять.

– Ты сказала, что перец… это река.

– О господи, как такие отличники могут быть настолько тупыми? Это же, блин, метафора.

– Ро не понимает метафор, он протестант.

– О, вот это было жестко.

– Похоже, вы оба не улавливаете сути, – раздраженно говорю я.

– Прости, Мэйв… и в чем же суть?

– Бег – это место, где тысячи людей испытывали наиболее трагические моменты своей жизни. Известно, что тысячи были вынуждены эмигрировать и навсегда попрощаться со своими родными и близкими, – объясняю я. – И здесь же, Ро, я видела… твои… травматические воспоминания.

Он кивает. Фиона удивленно глядит на нас, но ничего не говорит.

– Если мир духов – это то, что связывает физический и эмоциональный миры, то, как мне кажется… этот мир начинается как раз здесь. Думаю, это дверь. Или ключ. Или и то и другое. Не знаю.

Мне вдруг становится неловко, но я продолжаю.

– И Лили… Думаю, Лили попала в этот мир. Думаю, она попала в него, как в ловушку. Может, ее туда отвела Домохозяйка.

Фиона бросает на меня взгляд и поднимает бровь с выражением: «Мы до сих пор играем в эту игру?» Ро просто кивает, побуждая меня продолжать.

– Потому что она горевала, злилась на меня, и я думаю… может, Домохозяйка не смогла… не смогла…

– Убить тебя из-за нее? – оживленно предлагает Фиона.

– Точно. Она не смогла закончить дело, ради которого пришла.

Снова молчание.

Щеки Ро розовеют.

– И как… как вернуть ее обратно?

Он верит мне. Он думает, что моя теория верна. Я преисполняюсь уверенности в себе. Открываю школьную сумку и вынимаю книгу.

– С помощью вот этого.

– Придуманное имя, – повторяет Фиона.

Мы перелистываем «Справочник начинающих заклинателей Элвин Прэйр-Фелтен», пока не настает время расходиться по домам.

Ро провожает меня до дорожки к дому.

– Повезло тебе, что у тебя такая богатая семья и такая длинная дорожка перед домом, – говорит он. – Ну, то есть я могу целовать тебя не под любопытными взглядами соседей.

Он целует меня в мягкое место под ухом, и по моей спине пробегают мурашки.

– Погоди, погоди, – говорю я, слегка запыхавшись. – Я не богачка.

– Мэйв, да ладно тебе.

И мы вдруг начинаем спорить. Ро заставляет меня признаться в том, что у меня богатые родители, если судить по дому, а я защищаюсь, утверждая, что у меня гораздо более многочисленное семейство, чем ему кажется. Он немного кривит лицо, как будто только богачи могут позволить себе пятерых детей. Никто из нас не хочет этого спора, но, похоже, что и никто не знает, как закончить его.

– Ну Мэйв, – говорит он, – ты же должна была заметить разницу между мною и собой. Между собой и Фи.

– Мы с Фи ходим в одну школу.

– Она на стипендии. Как и я.

На секунду я ненавижу его. Я знаю, он хочет только, чтобы я призналась в том, что у меня есть деньги, но при этом он наступает на мои самые больные мозоли. Мозоли, о существовании которых он не знает, потому что мы до сих пор не знаем друг друга достаточно хорошо. Если бы рядом была Лили, она бы объяснила ему. Она бы поняла.

– Лили не была на стипендии, – говорю я и тут же поправляюсь. – То есть не на стипендии. Сейчас.

– Нет, но родители решили, что ей нужно уделять побольше внимания и что такое внимание она получит лишь в «Берни». И еще они хотели, чтобы она училась вместе с тобой.

– О, здорово. Еще больше вины.

– Я не пытаюсь обвинить тебя. Я просто говорю…

Ро с Фионой очень сильно старались, чтобы попасть в частную школу, а я – богатая идиотка, родителям которой пришлось купить право отдать свою дочь в хорошую школу. С другими детьми у них не было таких хлопот. Эбби, Силлиан, Пэт и Джо – все они ходили в обычные школы и все получили более 500 баллов на выпускных экзаменах. И только меня, набравшую 33 % на вступительном экзамене, пришлось за деньги отдавать в частное учебное заведение.

Он сейчас здесь с тобой, Мэйв. Не с Фионой. Ему нравишься ты, а не Фиона.

Откуда-то из глубины желудка я слышу глухой голос. Ты по-прежнему нравилась бы ему, узнай он, что ты пожелала Лили исчезнуть, Мэйв?

– Слушай, – говорю я вслух. – У тебя нет свободной минутки, чтобы погадать на Таро?

– Что? Ты хочешь посмотреть мои карты? Сейчас?

– Не знаю. Я подумала, что мы могли бы прочитать их вместе. Посмотреть… посмотреть, что там за дела с рекой. Почему вода в ней теплая. Все такое.

– Ну ладно, – отвечает он подозрительным тоном.

В конце концов, мы целый вечер только о том и рассуждали.

– Найдем какое-нибудь тихое местечко.

Возле моего дома находится небольшая лужайка, на которой мальчики по вечерам играли в футбол. Мы пересекаем ее. Под нашими ногами хрустит снег. Я ничего не говорю, держу его руку и молчу. Среди живой изгороди есть промежуток, в который можно пролезть на корточках. Здесь я выкурила свою первую сигарету. Мы с Лили нашли пачку сигарет в автобусе и принесли сюда, чтобы исследовать их. В общем, мы пришли к мысли, что они не стоят того.

Мы с Ро пролезаем под кустами, стараясь не запачкаться.

– Уютно тут, – говорит он, все еще немного в смущении.

– Да, неплохо, – говорю я, доставая карты.

Я ощущаю знакомое чувство, будто меня тянет к ним. Но легкая тошнота не идет ни в какое сравнение со сжимающим беспокойством по поводу того, что Ро может оставить меня ради Фионы. Что я снова окажусь снаружи.

Пока Ро усаживается поудобнее, я слышу легкий шелест и замечаю какое-то движение краем глаза. Я почти уверена, что видела кусок белой одежды на фоне земли. О боже, неужели это снова она?

Я моргаю. Это всего лишь обрывок туалетной бумаги, застрявший среди кустов.

Ро тасует карты и снимает их.

– Ну ладно, хочешь вытянуть их вместе или?..

– Тяни первый.

Меня снова охватывает головокружение, но теперь я знаю, что ожидать. Я считаю вдохи и выдохи, как меня научила Фиона. Стараюсь контролировать волнение. Если я снова попаду в его голову, то точно узнаю, любит ли он меня.

Он вытягивает карту.

Тройка кубков. Три женщины, танцующие, подняв кубки.

– Вроде неплохая, – говорит он неуверенно.

– Неплохая. Означает дружбу и единство.

– Тогда почему у тебя такой беспокойный вид?

– Не беспокойный.

– Хочешь вытянуть следующую? – спрашивает он тихо.

Я вытягиваю и кладу лицом на землю. Живот снова сводит. Держись, Мэйв. Держись.

– Может… может, мне перевернуть.

Ро дотрагивается до карты, и весь мир вокруг меня рассыпается. Перед глазами мельтешат желтые и красные пятна, и я чувствую, как мое тело куда-то удаляется.

Снова это происходит.

Снова это происходит.

Дамы, встречайте карту Домохозяйки! Дамы встречайте карту Домохозяйки! Дамы, встречайте карту Домохозяйки!

Я открываю глаза, но не оказываюсь в голове Ро. Я сама по себе. В школе Святой Бернадетты, в туалете. В том же самом туалете, в котором мы с Фионой сидели на горячей трубе. Рядом стоит Лили. Лили плачет. Она плачет, всхлипывает, кричит на меня, а девочки вокруг смотрят. Сделай так, чтобы они не смотрели.

Время – тринадцать месяцев назад, за день до рождественских каникул. Нам в этом семестре читали не меньше трех лекций про группы, давление сверстников и опасность разделения на группы. Нас называют годом «компашек». Я догадываюсь, что некоторые девочки чувствуют себя исключенными, или что их терроризирует строгая иерархия в Святой Бернадетте. Есть группа спортивных блондинок, которые играют в хоккей и ходят на матчи регби своих бойфрендов. Это самый верхний ярус. Есть богатые девочки, которые по выходным летают в Нью-Йорк и возвращаются с коричневыми пакетами, на которых написано «Маленький коричневый пакет».

Ниже богатых находятся тусовщицы, которые часто напиваются и бросают друг друга. А за тусовщицами идет «средняя лига», к которой принадлежат Мишель и Нив. Милые девочки среднего класса, которых почти всегда куда-нибудь приглашают и которые неплохо учатся, иногда занимаются спортом и следят за внешностью. Именно в их компанию я отчаянно пыталась влиться тринадцать месяцев назад. Все, что ниже, не стоит и внимания. У «ботаничек» свои порядки; у них идеальные французские косы и блестящее будущее, но я никогда не буду одной из них. Есть еще «художественные натуры», для которых посещение школы – это вопрос выживания и которые ждут не дождутся, когда можно будет вернуться к реальной жизни. К ним я относила Фиону до тех пор, пока она, по каким-то причинам, не решила стать моей подругой. Но тринадцать месяцев назад она почти ничего для меня не значила.

Я не обладаю уверенностью в себе, и у меня нет особых увлечений, чтобы наслаждаться богатой жизнью вне школы. Либо Мишель с Нив, либо ничего.

Мне нужна «компашка», чтобы выжить.

Я чувствую, как объясняю все это Ро, сидящему у меня в голове словно зритель в кинотеатре, которого постоянно подсвечивает своим фонариком контролер в зале.

Учителя советовали нам почаще общаться с другими и придумали затею «Секретный Санта». Они утверждали, что пары подобраны случайно, но все сразу поняли, что это упражнение на «общение» – каждой достался кто-то вне ее обычного круга. Тусовщицы с ботаничками. Богатые и избалованные – с девочками вроде Фионы. Предполагалось, что мы должны посмотреть друг на друга вне рамок, заинтересоваться друг другом.

Мне досталась Таня Берк. У нее помада Boots. Ну, это понятно. Лили досталась Мишель. Как только я узнала об этом, меня сразу же охватило беспокойство. Мне хочется защитить Лили от Мишель, но в равной степени и хочется защитить Мишель от Лили.

Почему ты так напугана? Это же просто какой-то дурацкий рождественский подарок.

Сейчас-то я понимаю, что Лили просто старается сделать как лучше. Она знает, что я хочу подружиться с Мишель, и хочет показать Мишель, что, несмотря на большую разницу между ними, они все же могут поладить.

Да, сейчас, оглядываясь назад, легко понять благие намерения Лили. Но тогда, когда Мишель разворачивала подарок своего «Секретного Санты», я ощущала только ужас при мысли о том, что Лили переступила невидимую черту.

Ро это видит. Ро наблюдает.

Что это?

Ничего. Выходи. Хватит.

Почему Лили плачет?

Зная, что Мишель увлечена своей внешностью, Лили сделала для нее портрет. Мишель в стиле стимпанк: плечи – гигантская шестеренка, школьная форма в виде викторианского платья с пуговицами до воротника и на рукавах. Невероятная картина, одна из ее лучших, написанная особой акварелью.

– Что самое интересное, я уложилась в десять евро, – радостно сообщает она классу. – Рамка из «Дилз», стоит всего два евро.

Я ничего не говорю. Я знаю, что Мишель находит портрет непонятным и дурацким.

– Э-мм, спасибо, Лили, – говорит она. – Это просто… да…

Мишель быстро откладывает портрет в сторону, и Лили мрачнеет от разочарования. Она пожимает плечами. Ну что ж, она выполнила свою часть сделки. Она сыграла роль «Секретного Санты».

Чего ты вдруг вообще захотела подружиться с этими дебилками?

Не знаю, Ро. Не знаю.

На обеденной перемене Лили возвращается в класс и видит портрет на своей парте. С нацарапанным словом, какое однажды, как я слышала, выкрикнули в адрес Джо.

– Ну, – тихо говорит Лили, – думаю, они имели не палку для ковыряния.

Но держится она спокойно. Не дает волю чувствам. И ее прорывает, только когда по дороге домой она заходит в туалет и видит, как содержимое ее сумки вытряхивают в раковину.

– Почему ты это делаешь? – кричит на меня Лили. – Почему ты так хочешь подружиться с этими… суками?

Меня вновь охватывает раскаленный добела гнев, который я так плохо контролирую. Я устала от того, что она ходит за мной по пятам. Устала от того, что она лишает меня шанса завести нормальных знакомых, которые хоть как-то улучшат мою безнадежно унылую школьную жизнь. Устала быть на дне, вместе с Лили. Пора заканчивать с намеками. Нужно четко и ясно сообщить о своих намерениях.

Мэйв, нет.

Извини, Ро. Извини.

Мишель и Нив наблюдают за мной, ожидая реакции. Говорить, что они не суки, бессмысленно. Они и сами это знают. Единственное, что остается – стать одной из них.

И одним движением руки я поворачиваю кран.

Лили взирает на происходящее в шоке, зажав рот ладонью. Все содержимое ее сумки – акварельные карандаши, книги, полосатый шарфик и шапка – все это медленно тонет в холодной воде. Она не шевелит ни единым мускулом.

Даже я знаю, что зашла слишком далеко. Дальше, чем туда, откуда еще можно найти дорогу назад. Я утопила целый кусок нашей жизни, утопила нашу дружбу в школьном туалете.

– Извини, – притворно говорю я, проскальзываю мимо нее и беру под руки Нив и Мишель. Она продолжает стоять в туалете, молча наблюдая за тем, как вода переливается через край раковины на пол.

Надежду сулит она всем, а может, печаль. Дамы, встречайте карту Домохозяйки!

И тут что-то меняется. Словно набегающая на песок волна, пятнадцатилетняя Лили медленно растворяется, и на ее месте появляется Лили шестнадцатилетняя. Это недавнее воспоминание. Очень недавнее.

Мы снова в школе Святой Бернадетты, и нас окружила толпа девочек. Перед нами разложены карты Таро. Глаза Лили наполнены слезами. Она в отчаянии смотрит на Домохозяйку.

О нет, о нет, о нет, нет…

Это оно? Это тот самый расклад?

– Скажи мне, Мэйв. Я же не ребенок, чтобы мне ничего не говорили.

– Я не знаю, что она означает.

Фиона рядом со мной прочищает горло, стараясь разрядить обстановку. Но бесполезно. Никто из наблюдающих не хочет, чтобы сцена прервалась именно сейчас. Это же лучшее развлечение для такого времени суток: две бывшие подруги плюют друг на друга ядом из-за какой-то дурацкой карточной игры.

– Как это похоже на тебя. Ты истинная Мэйв.

– Лили, постой. Я действительно не знаю, что она означает, понятно?

– Ты сделаешь все, что угодно, ради внимания, правда, Мэйв? Но потом, когда все смотрят на тебя, тебе нечем доказать свои слова. Не могу поверить, что мы когда-то дружили. Ты плохая подруга, Мэйв.

О, боже, вот оно будет, прямо сейчас… Ро, извини, прошу меня, мне так жаль.

– Жаль, что мы вообще когда-то дружили, – огрызаюсь я. – И вообще, Лили, я хочу, чтобы ты исчезла.

Я пытаюсь нащупать Ро в своей голове, ощутить его присутствие.

Ты где? Поговори со мной. Пожалуйста.

Я открываю глаза и оказываюсь снова в кустах, головой на земле. Я оглядываюсь в поисках руки, которая помогла бы мне встать.

Но никого нет. Ро ушел.

Я выползаю как раз вовремя, чтобы увидеть его спину на краю футбольной лужайки, а потом он исчезает.

27

Я звоню ему, звоню, звоню, но он не отвечает. Наконец он присылает сообщение по WatsApp.

«Хватит названивать».

«Я просто хочу объяснить, что произошло».

Краткая пауза.

«Я видел, что произошло».

Начинают плясать знакомые точки, затем останавливаются, затем снова пляшут. Наконец он сдается.

«Извини», – пишу я.

«Ты заставила меня поверить, что это Лили вызвала Домохозяйку. Но это сделала ТЫ».

Я собираюсь напечатать ответ, но следующее сообщение приходит слишком быстро.

«Ты пожелала, чтобы она просто исчезла? И ты считала, что это не важная информация?»

Я понимаю, что нужно очень тщательно продумать, как ответить, но паника очень сильна. Я печатаю и печатаю, посылаю длинные, размером с сочинение, сообщения, полные признаний вины, просьб, сожалений. Долго рассуждаю о том, что мы до сих пор не знаем, что именно вызывает Домохозяйку, что это могли сделать мы обе или общая сконцентрированная энергия всех девочек в классе. Что все это только теории, и на самом деле у нас нет доказательств того, что Домохозяйка вообще существует.

Снова молчание.

«Я просто сейчас хочу побыть один».

В течение вечера я пишу и стираю миллион сообщений. «Ты не против и дальше гулять?» И «Я до сих пор приглашена на твое выступление в субботу?». И самое жалкое из всех: «Я до сих пор тебе нравлюсь?»

К счастью, мне хватает самообладания не посылать их.

По радио говорят что-то о глобальном потеплении, о Гольфстриме и о путях миграции рыб. Какой-то ученый объясняет Алану Магуайру про теплые течения из Бразилии, а Алан Магуайр зачитывает письма слушателей о том, как в добрые старые времена люди катались на коньках по замерзшей реке. Почему река до сих пор не замерзла?

Джоан сегодня ужинает дома. В последнее время она часто отсутствует. Ее роман с Саррой возобновился с новой силой, и почти все вечера она проводит у нее. Я подозреваю, что скоро она переедет, и я снова останусь одна с родителями. По крайней мере, еще на два года. Да кого я обманываю? Два года, если я поступлю в колледж в другом графстве, а в настоящий момент трудно представить, что я вообще поступлю в какой-нибудь колледж. Я морщусь, представляя, как мама уговаривает меня записаться в местный университет или устраивает меня на работу в книжную лавку.

– Привет, незнакомка, – обращается ко мне Джо, когда я спускаюсь с лестницы. – Давно не виделись.

Она снова что-то выпекает. Нечто вроде овсяного бисквита, который макают в чай.

– Ага, – пожимаю я плечами.

Она и родители, насколько я понимаю, как-то слишком оптимистично воспринимают тот факт, что в последнее время я часто бываю вне дома. Они до сих пор разговаривают со мной, как с глухой. «Хорошо, что она чем-то занята» и т. д., и т. п.

– Птичка напела, что ты с кем-то целовалась.

– Что? Когда?

– Одна из знакомых спросила, есть ли у моей сестры бойфренд. Я сказала, что не то чтобы знаю…

– О боже.

– Ну? Как его зовут?

Я ничего не отвечаю и вместо этого сосредотачиваюсь на том, что макаю палец в муку на столе.

– Ну ладно, – говорит Джо ехидным тоном. – Повезло тебе с ориентацией. Все так просто. Девочка встречается с мальчиком. Никому не нужно делать каминг-аут.

– Ну да, – уныло говорю я. – Повезло мне.

– Вот, помню, я в свое время, – усмехается она, откладывая в сторону противень, – встречалась с мальчиками и отчаянно пыталась заставить себя полюбить это дело. Буквально набрасывалась на них, представляя себе всякие романтические истории, чтобы забыть о своей абсолютной гейскости.

О господи. Может, и Ро так же поступает?

– Что ты хочешь этим сказать, Джо?

– О чем ты?

– О том, что я просто чья-то воображаемая подружка, наверное.

– Даже близко не имела это в виду.

– Блин, я так устала от всего этого, – заявляю я неожиданно громко и дрогнувшим голосом. – Устала быть чьим-то запасным вариантом.

– Мэйв, успокойся и объясни мне, о чем вообще ты говоришь.

Она пытается встретиться со мной взглядом, но я стараюсь не показывать ей, что мои глаза блестят от слез.

– Пойду прогуляюсь с собакой, – говорю я. – Туту? Где Туту?

Я нахожу его на кровати Пэта, с головой под подушкой. Он уже гулял сегодня и наслаждается своим вечерним ритуалом – не обращать на нас внимания до тех пор, пока с работы не вернется отец.

– Пошли, – командую я, и он дружелюбно семенит за мной.

Я пристегиваю его поводок и вывожу на улицу, надеясь встретить Ро в подземном переходе.

Его там нет.

Прождав двадцать минут в созерцании телефона и в ожидании сообщения от Ро, я начинаю швырять палку для Туту. Он послушно приносит ее, хотя слишком стар для такого развлечения. Я обнимаю его за голову и называю хорошим мальчиком, как будто хваля саму себя за то, что постаралась отвлечься от своих проблем. Туту появился у нас, когда мне было восемь лет, сразу после того, как умер наш кот по кличке Том. Но тогда мне недоставало воображения и я предложила назвать собаку «Том Два», что превратилось в «Туту».

До Туту наше семейство было семейством кошатников. Был еще один кот, который убежал до моего рождения. Я видела его фотографии. Толстый черный негодник, испортивший однажды Рождество тем, что залез на кухонный стол, сожрал часть индейки, отчего у него случился взрывной понос, заляпавший оставшееся. Конечно, меня при этом не было, но я так часто слышала эту историю, что как будто присутствовала при ней.

Туту принюхивается к снегу. Ему уже немного скучно. И мне тоже.

Я снова кидаю палку. Она падает в реку и под лай Туту подплывает к комку зеленых водорослей.

– Ты же не думаешь, что я должна достать ее для тебя?

Он продолжает лаять.

– Ну ладно. Не хватало еще мне и тебя расстраивать.

Я склоняюсь над водой и достаю палку. Удивительно, насколько вода теплая. Туту смотрит на нее вместе со мной, и на мгновение наше отражение – озабоченное выражение его мордашки и мое лицо, с падающими на него длинными плотными прядями – меня пугает. Я продолжаю смотреть даже после того как Туту теряет к этому интерес и отходит. А затем до меня доходит.

Собака. Волосы.

Я выгляжу как она.

Домохозяйка.

Я думаю обо всем, что сделала сегодня. Соврала Ро. Показала ему себя с самой ужасной стороны. Подозревала Фиону в том, что она хочет увести его у меня, как будто он какая-то собственность. Накричала на сестру без всякой причины. И все почему? Потому что я боюсь. Потому что ощущаю неуверенность. Потому что чувствую себя как девочка, которую никто не любит, и поступаю как девочка, с которой никто не хочет общаться.

Что, если я не просто вызвала Домохозяйку, потому что рассердилась на Лили? Что, если Домохозяйка обитала внутри меня все это время? Что, если все самое плохое и безобразное внутри меня и пробудило Домохозяйку?

Что, если Домохозяйка – это я?

Все это обрушивается на меня как гром среди ясного неба.

Я снова погружаю руку в воду. Ее обволакивают зеленые водоросли. Я засучиваю рукав выше локтя и опускаю руку глубже, словно погружая ее в грудную полость великана.

Я напрягаюсь, пытаясь дотянуться до самого дна реки. Нащупать ее бьющееся сердце.

Но никаких мягких и пульсирующих органов я не нахожу. Как не нахожу никакой скользкой и спутанной растительности. Моя рука натыкается на что-то твердое. Металлическое. Зубчатое.

Я шевелю пальцами, разгребая ил. Ну да. Что-то металлическое. И не одно.

Много маленьких металлических объектов.

Ключи? На дне что… какие-то ключи?

Я сжимаю пальцы и вытягиваю кулак. Нечто проходит сквозь мои пальцы. Легко, тихо, словно нож, вспарывающий кресло-мешок.

– Господи Иисусе! – восклицаю я, отдергивая руку и прижимая ее к животу.

Туту прыгает вокруг меня, требуя показать руку, заинтересованный капающими с нее кровью и речной водой. Я ору на него, чтобы он отошел, скорее инстинктивно, чем осознанно. Такой первобытный порыв к уединению в страхе.

Он отскакивает, оскорбленный, и снова начинает нюхать снег. Я медленно раскрываю ладонь и изучаю ключи, которые так легко меня порезали.

Но это не ключи. Точнее, не те ключи, которые я ожидала увидеть. Это большие латунные вещицы, которыми заводят старые игрушки, блестящие и желтые, словно только что сошедшие с заводского конвейера. Их две штуки, вперемешку со ржавыми шестеренками разных размеров. Целый мир рисунков, игр, детских обещаний в моей ладони.

Я перевожу взгляд на реку и думаю, сколько крови могла потерять в ходе такого обмена.

28

Я перевязываю руку в ванной на втором этаже, побрызгав ее антисептиком из аптечки, которая лежит на мамином гардеробе с незапамятных времен. Шестеренки отправляются в старую коробку из-под украшений. Ключи лежат в кармане моей толстовки.

На моей книжной полке целая коллекция старых блоков для тетрадей и учебников, которые мама давно заставляет меня выбросить. Она говорит, что нужно освободить место для настоящих книг. На что я отвечаю: «Мама, какие книги?» Я не читала никаких книг со второго «Гарри Поттера», когда решила, что Джинни слишком раздражает и что я не могу читать про нее дальше.

Лили всегда говорила, что вследующих книгах Джинни почти не будет, но мне было все равно. Вместо книг я храню на полке воспоминания. Тут лежат блокноты, в которых мы с Лили рисовали карты, составляли планы и разрабатывали правила для новых цивилизаций. Здесь хранятся целые миры, вымышленные, фантастические миры, отражение различных фаз, через которые мы проходили.

Я перелистываю один из блокнотов, оставшихся с того времени, когда нам было одиннадцать. Тогда мы придумывали водный мир. Грязный, запущенный ландшафт, унылый пруд с изумрудно-зелеными водорослями. Повсюду головастики и лягушачья икра, форель и макрель. Кефаль, самая плохая рыба из всех, потому что, согласно всеобщему мнению, она питается человеческими отходами.

И рядом извилистыми буквами, похожими на то, как будто они вытекают из крана, Лили написала:

НИКТО НЕ ПЛАВАЕТ. НИКТО НЕ ТОНЕТ.

Я не понимала, что это значит. До сих пор не понимаю. Но рисунок лягушачьей икры заставляет меня сжать челюсти. Я смотрю на порезы на своей ладони.

Неужели это Лили послала мне шестеренки и ключи?

Или она атаковала меня с их помощью?

Порез на ладони начинается у основания безымянного пальца, где кожа становится мягкой и опухлой, словно брюхо змеи. И идет вдоль одной из линий на ладони – линии жизни или линии ума, точно не знаю. Сгибая и разгибая пальцы, я ощущаю, как стягивается и растягивается кожа, доставляя небольшую боль. Кровавое послание от Лили. Говорящее: «Вот тебе, Мэйв».

Пусть и больно, но это уже что-то. Лучше уж такое общение с Лили, чем вовсе никакого.

В девять часов вырубается свет. Каждый из нас находится в своей комнате. Мы осторожно выбираемся на площадку, чтобы посмотреть, что произошло. Папа стоит на стуле с фонариком и щелкает пробками, но они не работают.

– Об этом пишут в Твиттере, – говорит Джо, лицо которой выхватывает из темноты свет ее телефона. – Отключение электричества по всему району Килбега. Вроде бы деревья упали на провода или что-то еще в таком роде.

– С чего вдруг? – спрашиваю я громко. – Никакой бури не было. Просто снегопад.

– Снег падает на деревья. Ветки тяжелеют. Деревья падают, – отвечает Джо с сарказмом, словно говоря: «Я еще не простила тебя за твое стервозное поведение со мной».

– Ну, это даже какое-то приключение, – говорит папа ободряющим тоном. – Зажжем свечи? Истории про привидения?

– Радиаторы тоже выключились, – говорит мама, кладя руку на быстро остывающую батарею позади себя. – Ну что ж, придется достать дополнительные одеяла для каждого. Девочки, вам лучше сегодня спать вместе.

– Что?

– Так будет теплее. Через несколько часов этот дом превратится в ледышку, попомните мое слово.

Так и происходит. Даже несмотря на двойной слой носков, с каждым шагом по полу ванной я ощущаю пронзающий холод в ногах. Но мы с Джо все равно отказываемся спать вместе, и тогда мама настаивает, чтобы я спала в шубе.

– Откуда у тебя вообще этот кусок сгнившей задницы старой овцы? – спрашиваю я в ужасе от того, что, возможно, обвинения Ро в том, что у меня богатая семья, недалеки от истины.

– Это шуба твоей прапрабабушки, и это мех серого кролика, кстати говоря.

– И почему у нас хранится шуба умершей женщины? Аморальная шуба умершей женщины?

– Она досталась мне по наследству, когда мне было примерно столько же, сколько сейчас тебе. Несчастное существо отдало свою жизнь, чтобы женщине было тепло; было бы преступлением просто взять и выбросить ее в мусор.

Мама уж как-то необычно уверенно для себя защищает этот нелепый предмет из далекого прошлого. Она сидит рядом с моей кроватью и зажигает две высокие белые свечи, воткнутые в бутылки из-под вина, также в свое время спасенные от мусорной корзины.

– Возьмешь одну с собой в туалет, если понадобится выйти ночью, – говорит она, ставя бутылки на тумбочки. – Спички я оставлю здесь.

– Спасибо, мама.

Я держу руки как можно глубже под рукавами кроличьей шубы, чтобы она не заметила порезы.

– Тебе достаточно тепло?

– Лучше не бывает.

– Забавно, как в старые времена, – говорит она, и я стараюсь не отвечать ей, что, в первую очередь, забавно, что она вообще сидит у моей кровати.

Она только что получила докторскую степень, когда узнала, что беременна мною, и, если верить Эбби, по-настоящему распсиховалась по поводу, того, что она ей так и не пригодится. Поэтому с удвоенными силами начала заниматься своей карьерой, оставив меня на попечение всяких приходящих нянь и сестер с братьями. «Ты была тихим ребенком», – часто повторяет она нежно. «Как будто ты сама это видела», – иногда ворчливо добавляет Эбби.

Но, наверное, во мне заметна какая-то озабоченность или я как будто хочу, чтобы мама побыстрее ушла, потому что она оборачивается, смотрит на меня немного печально и вздыхает.

– Я понимаю, тебе в последнее время нелегко. Лили пропала. И Джо говорит, у тебя еще появился ухажер.

– О боже…

– Нет-нет, не волнуйся, я не стану тебя ни о чем расспрашивать… если ты только не захочешь, конечно… но, опять же, с чего бы тебе захотеть?

Глаза ее в мерцающем свете свечей неожиданно становятся слишком блестящими. Я ничего не говорю.

– Знаешь, с тех пор, как мы только поженились с папой, у меня всегда было ощущение, что особого выбора у меня нет. Либо работа, либо дети. Поэтому я выбрала детей. Но потом, когда я снова начала заниматься, меня охватила такая надежда, как будто бы я способна на все. Иногда я думаю, может, я просто одурачила себя, решив, что смогу и то и другое. Наверное, в процессе я не слишком уделяла тебе внимание.

– Но я была не против. Я могла делать что захочу с Лили. Не нужно винить себя.

– Я понимаю, – слабо улыбается она. – Понимаю. Но иногда жалею о том, что не проводила с вами чуть больше времени. Особенно с тобой. Но все же. Нельзя же отменить прошлое и заново прожить жизнь, правда ведь?

Я не знаю, почему она вдруг так разоткровенничалась со мной. Обычно у нас не бывает таких разговоров. Говорят, у эскимосов есть пятьдесят слов для снега; у нас же ноль слов для выражения чувств друг к другу.

– Говорят, что не нужно ни о чем жалеть, – говорю я тихо. – Ну, знаешь, какое-то французское высказывание.

– Je ne regrette rien, – тоже тихо говорит она. – «Я ни о чем не жалею». Глупое высказывание.

– Почему?

– Все мы иногда плохо относимся к людям, и если в тебе есть капля сочувствия и совести, то нужно испытывать сожаление. Главное – это усвоить урок и научиться относиться к людям лучше.

Я еще крепче сжимаю кулак с порезанной и перевязанной ладонью.

– А что, если ты поступила ну очень плохо? – спрашиваю я. – Что, если этот человек никогда тебя не простит?

Мама пристально смотрит на меня.

– Иногда дело не в том, чтобы тебя простили, – просто говорит она. – Иногда приходится исправляться независимо от того, готовы они тебя простить или нет.

Под одеялом своей здоровой рукой я изо всех сил сжимаю маленький латунный ключ из реки.

Я засыпаю в шубе умершей женщины, и мне совсем ничего не снится. Просыпаюсь же я посреди ночи, от ритмичных слов, которые едва не срываются с моего языка:

Зазеленеет древа лист

Нальется соком плод.

Но то, что было в том году,

Никто нам не вернет.

Порез на руке снова открыт. Бинт пропал. Я несу бутылку со свечой в ванную по холодному дому, дрожа всем телом. Наверное, я привыкла воспринимать как само собой разумеющееся различные красные огоньки в разных комнатах: оранжеватый квадратик над кнопкой питания, ярко-вишневый кружок бойлера, ровное сияние заряжающейся электрической зубной щетки. Маленькие сигналы, говорящие о том, что все в доме работает, как следует.

Из крана несколько секунд течет теплая и бурая вода, словно из реки.

Этот дом работает не так, как следует.

Я одна. Как будто мой дом – корабль, дрейфующий в море, а я единственная выжившая.

Сидя на краю ванны, я начинаю читать «Справочник начинающих заклинателей». Под моими ногами плещется теплая вода.

«Белые свечи лучше всего подходят для защиты, спокойствия, истины и очищения», – утверждает справочник.

Я перелистываю страницу. Автор подробно описывает свечи и травы. Особенно ему нравятся фразы: «… вроде тех, что вы найдете в вашем саду или в вашей кладовой!»

«Розмарин обладает сильной женской энергией, и он хорошо подходит для защиты от негативной энергии. Он растет сам по себе практически в любом саду!

Ромашка хороша для приятного сна, и теперь во многих супермаркетах продаются чаи на ее основе!

Чтобы исправить отношения, годится простое заклинание с медом! Подойдет любой мед!»

Чувствуется что-то успокаивающее в такой уютной, по-матерински спокойной разновидности магии. Я читаю заклинания, которые кажутся мне слишком сложными и немного смущающими, но после каждого Элвин оставляет одно и то же примечание:

«Помните, что магия – это не только наука, но и искусство. Подберите такую магию, которая находит отклик именно в вас».

Я не знаю, который час, когда спускаюсь в кухню. Телефон отключился несколько часов назад, а единственные часы в доме – потухший дисплей на микроволновке. Свеча в бутылке почти догорела, поэтому я беру связку новых из ящика со столовыми приборами.

В шкафу для сухих припасов находятся банки со специями, в холодильнике – мед. Я выбираю вещи наугад и усердно складываю их в одну из миллионов холщовых сумок, которые мама постоянно привозит с конференций.

Вернувшись обратно в ванную на втором этаже, я высыпаю розмарин с шафраном в ванну, добавляя к ним ложку меда. Звездчатый анис для защиты от плохих снов; лист базилика для отпугивания злых духов. Добавляю их щедро, отчаянно, пока вся ванна не наполняется травами. Вода в ней теперь холодная, почти ледяная.

Что теперь? Мне… самой залезть в ванну?

Я закрываю глаза и стараюсь прислушаться к каким-нибудь инстинктам. «Магия – это не только наука, но и искусство».

Нет, нигде никогда не говорили, чтобы ведьмы залезали в котел.

Я смотрю в книгу и нахожу инструкции для создания защитного круга. Она советует мне обозначить каждую сторону света свечой: «Желтая – для Воздуха на востоке; красная – для Огня на юге; синяя – для Воды на западе, и зеленая – для Земли на востоке». У меня только белые. Поэтому я беру красную помаду для Огня, желтую бутылочку с гелем – для Воздуха, синюю зубную щетку для Воды и зеленый пакет с маской для лица – для Земли.

Выглядит безумно, но уже поздно беспокоиться о том, что как выглядит.

Я мочу полотенца в воде, закручиваю их в веревки и делаю из них круг на полу.

Потом я сажусь в центр круга, достаю из холщовой сумки нож и свечу и начинаю неумело вырезать белоснежный воск, опадающий хлопьями, словно натираемый на терке шоколад. Процесс не из приятных. Но вскоре начинают вырисовываться буквы, похожие на первые попытки четырехлетки писать. Я методично и без всякой пощады мучаю свечу.

Нажать, провести, вырезать.

Нажать, провести, вырезать.

«Л».

Она была левшой.

«И».

Она была левшой, но сама научилась писать правой рукой.

«Л».

Она была левшой, но сама научилась писать правой рукой. Сказала, что это на всякий случай.

«И».

Она была левшой, но сама научилась писать правой рукой. Сказала, что это на всякий случай. Может, сейчас как раз тот самый случай.

Я опускаюсь чуть ниже по свече, и начинаю сначала, на этот раз аккуратнее.

«Л».

Она была моей лучшей подругой.

«И».

Она была моей лучшей подругой, и я предала ее.

«Л».

Она была моей лучшей подругой, и я предала ее, и теперь она мстит городу.

«И».

Она была моей лучшей подругой, и я потеряла ее, и теперь я мщу городу.

Когда на свече заканчивается место, я дергаю густой, завивающийся клочок своих волос. Закручиваю их у корней, где больнее всего. Хорошо. Боль – это хорошо. Это жертва.

Я тщательно завязываю каждый волосок вокруг свечи, шепча придуманное мною заклинание. Я стараюсь копировать продавщицу в «Прорицании», подбирая легкий для запоминания ритм и удобные для произношения слова.

Верни Лили, защити Мэйв.

Прости подругу, ее жизнь согрей.

Верни Лили, защити Мэйв.

Прости подругу, ее жизнь согрей.

Я продолжаю завязывать волоски и сжигать свечи, вырезать и читать заклинание, пока не слышу щебет просыпающихся птиц. Слова кажутся мне комками шерсти во рту, и под конец я перестаю понимать, что они означают. Прости кого? Чью жизнь согреть?

В какой-то момент я, должно быть, заснула.

Я просыпаюсь до того, как меня обнаружили, посреди защитного круга, съежившись под кроличьей шубой моей прапрабабки. На лоб мне падает капля воды.

Затем другая.

И еще одна.

Вода сочится сквозь старую крышу нашего дома, сквозь потолочные балки и падает прямо на пол.

Снег тает.

29

– Ну слава богу, – говорит мама за завтраком.

Ей удалось починить газовую плитку, поэтому мы едим поджаренный хлеб с соусом «Баллималоу» и пьем горячий чай.

– Внезапное похолодание, по всей видимости, закончилось ночью. Электричество должны восстановить ко второй половине дня.

– Когда именно? – раздраженно спрашивает Джо. – Мне работу сдавать, а печатать ее не на чем.

– Я уверена, вам перенесут сроки из-за такой апокалиптической погоды.

– Ну, если это Апокалипсис, то мы, по крайней мере, теперь знаем его масштаб, – говорит отец, выходя на улицу с лопатой.

Я едва двигаю челюстями, жуя бутерброды. Это сделала я. Я растопила снег. Я прогнала холод. Я изобрела заклинание.

И оно сработало.

Сгибая руку, я вижу, что заклинание подействовало не только на снег. Порез на ладони затянулся тонкой свежей тканью, словно шрам по меньшей мере недельной давности.

Может, я могу вызывать демонов. Но, может, вся эта живущая во мне безумная энергия Домохозяйки способна и на хорошее. Возможно, та же сила, что оттолкнула Лили, способна вернуть ее обратно.

Я так сержусь на себя за то, что часто сержусь. За то, что у меня случаются приступы ярости, за то, что бросила ботинок в классе, за то, что слишком долго скрываю свое недовольство внутри, пока оно не прорывается наружу во вспышке гнева. Но что, если бы я могла взять все это и перенаправить на что-то другое? Например… на магию?

Каждые пару минут я поднимаю трубку стационарного телефона, чтобы проверить сигнал. Кроме нашего домашнего телефона я знаю только телефон О’Каллаханов. Нужно поговорить с Ро. Он должен узнать о заклинании, о том, что я сделала. В нетерпении я прыгаю с одной ноги на другую. Папа говорит, что водителям особенно нужно быть осторожными сейчас, когда снег тает. Он не хочет, чтобы я выходила из дома, несмотря на мое отчаянное желание увидеться с Ро и Фионой. Мы бы могли сочинить заклинание, чтобы вернуть Лили. Теперь, когда я знаю, как это делается, сделать это будет легко.

– Поскользнешься и свернешь шею, Мэйв, – говорит папа, нахмурив брови и прижимая к себе собаку.

– Займись чем-нибудь полезным, Мэйв, – настаивает мама. – Надо убраться в кабинете. Выкинуть все ненужные книги…

– Ненужных книг не бывает, – встревает папа.

– У нас две копии одной и той же книги Джеффри Арчера.

– Ну…

– Честно говоря, меня оскорбляет, что у нас вообще есть книги Джеффри Арчера.

Все равно больше нечего делать, а сидеть просто так по-прежнему слишком холодно, поэтому я соглашаюсь. Кабинет представляет собой крошечную комнату в задней части дома с полками от пола до потолка, расположенную достаточно далеко от телевизора и от кухни, чтобы не отвлекаться от занятий. До сих пор помню, как Джоан в год своих выпускных экзаменов пропадала там все дни напролет и заработала себе нервную сыпь по всему телу. Бедная Джо. Меня вдруг переполняет сочувствие к ней. Она хочет только как лучше. Я напоминаю себе извиниться перед ней за вчерашнее. «Возможно, я смогу даже придумать заклинание, которое поможет ей немного расслабиться», – думаю я в восхищении.

Я принимаюсь перебирать книги. Большинство из них действительно мусор даже на мой взгляд. Неофициальные биографии спортивных звезд и экс-президентов – то, что обычно покупают мои братья на день рождения отца. Я нахожу свой плеер Walkman из Душегубки и прикрепляю его к поясу, с удовлетворением втягиваясь в уборку. Все идет прекрасно, пока пиратская копия «Второй половины» Роя Кина не задевает наушники, потянув за собой плеер, который падает на пол.

Я вскрикиваю от неожиданности и хватаю плеер, чтобы посмотреть, не сломался ли он. На eBay можно без труда найти такой же, но я вдруг понимаю, насколько привязалась к этому. Я вглядываюсь в детали, стараясь успокоиться. От передней части откололся небольшой пластиковый кусочек, удерживающий кассету. Его можно приклеить на суперклей, так что я вздыхаю от облегчения.

Я держу плеер и отлетевшие части одной рукой, чтобы они были в одном месте, пока я не найду клей.

И только тогда замечаю кассету.

Точнее, ярлычок на ней. Пожелтевшую прямоугольную бумажку, которая смотрела на меня все это время.

«ВЕСНА-1990».

Год, когда убежал кот.

Мама что-то говорила про 1990 год. По правде, даже довольно часто. Согласно семейной истории, беременность Силлианом протекала трудно, мама плохо чувствовала себя и лежала в кровати, а Эбби не могла выйти погулять и поиграть со снегом. Тогда и кот убежал, потому что никто за ним не приглядывал.

Кот, убегающий во время снежной бури. Почему-то раньше у меня не было никаких сомнений в логике произошедшего.

Может, как раз тогда Домохозяйка явилась в Килбег в первый раз? Может, она спала тридцать лет, поджидая свою новую добычу.

Электричество дают вечером, и папа готовит все, что разморозилось в холодильнике. Так на ужин у нас появляются курица, сосиски, кровяная колбаса и баранья отбивная. К концу трапезы мясо надоедает даже Туту. Я извиняюсь перед Джо за то, что огрызалась на нее, она ворчливо принимает извинения и удаляется писать работу на своем наконец-то заряженном ноутбуке. Я включаю свой телефон и просматриваю пропущенные сообщения. Четыре от Фионы и ни одного от Ро.

«13.02: Вам еще не дали свет??? В моем доме все отключилось! Мои тети установили снаружи настоящую индийскую жаровню, чтобы готовить обед! Приходи!!!»

«14.21: Ладно, телефон скоро сядет, но все равно приходи. Может, позвать Ро?»

«14.32: Ого, как долго держится 1 %. Я подумала, что у тебя сел телефон, и ты не получила моих сообщений. Напиши, когда включится! Ро уже в пути. СНЕЖНОЕ БАРБЕКЮ».

«19.12: Эй. Ро только что ушел. Хочешь поговорить?»

У меня от беспокойства сводит желудок. Ро и Фиона провели вечер вместе. Я вспоминаю, как в первый раз гостила у Фионы дома, как мы сидели на кровати с украденной бутылкой вина и сочиняли фейковые профили на Facebook.

Я размеренно дышу и вспоминаю свое утреннее откровение: если я могу сделать столько всего на основе гнева и ненависти, то столько же я могу сделать и на основе доброты и сострадания. Я закрываю глаза и думаю о меде, о дружбе. Белая свеча для защиты. Розмарин для женской энергии и блокировки плохой кармы.

Фиона просто пригласила на вечеринку своих друзей. Вот и все.

Я снова смотрю на сообщение от 19.12. Очевидно, Ро рассказал Фионе про вчерашнее гадание. Про прошлогоднего «Секретного Санту». Если Ро не хочет с тобой разговаривать из-за случившегося год назад, что ж… с этим ничего не поделаешь.

Но я могу кое-что сделать. Я могу создать заклинание, чтобы вернуть Лили.

30

В одиннадцать вечера я желаю спокойной ночи маме, папе и Джо, но не ложусь спать. У меня другие планы: я составляю свое следующее заклинание. Заклинание, которое вернет Лили.

Прошлой ночью я отменила похолодание и растопила снег. Пусть Лили до сих пор и не дома, но это уже прогресс: легкие трещины на поверхности яйца, прежде чем из него вылупится цыпленок. Это заклинание должно вернуть ее. Я уверена.

Я хочу усовершенствовать свои импровизированные приемы прошлой ночи. На этот раз Землю, Воздух, Огонь и Воду не должны олицетворять случайные предметы. Надо тщательнее продумать ритуал. На протяжении всего дня я подбираю по всему дому различные мелкие предметы: забавный набор спичек из отеля для Огня, декоративные ракушки для Воды, гусиное перо из музейного магазина для Воздуха. В саду я набираю полный пакет для заморозки оттаявшей почвы. Нахожу в маминой коробке бесчисленное количество фотографий без рамок фото себя с Лили. Нам по восемь лет, она с нами на пляже в Испании. Ее русые волосы выбелены южным солнцем. Мы едим мороженое из пластиковой головы пингвина.

Примерно в два ночи я тихо проникаю в ванную и снова наполняю свой «котел», добавляя в воду розмарин, мед и лавровый лист. Нужно прикупить в «Прорицании» побольше ингредиентов, настоящих.

Это заклинание из книги. Оно называется «Утрата моряка». В нем задействованы две белые шелковые веревки, которые нужно перевязывать морскими узлами, чтобы получилась длинная косичка. Завязывая узел, нужно представлять, как пропавший объект качается на волнах посредине огромного океана, а затем бросить лассо, чтобы поймать его и подтянуть ближе к себе.

Я делаю круг для заклинаний – расставляю ракушки, спички, перо, землю. У меня неплохо получается. Мне кажется, я интуитивно, без особого напряжения, понимаю, что нужно делать. Мне это дается так же легко, как спряжение глаголов – Джоан.

Прежде чем начать, я выбираю несколько карт Таро, которые, как я думаю, должны олицетворять то, что я хочу от заклинания. Перебираю карты, наиболее соответствующие характеру Лили, и решаю остановиться на паже кубков, молодом благородном человеке, который живет наполовину в вымышленном мире. Я кладу карту лицом вверх посреди круга и выбираю ему товарищей. Четверка жезлов для возвращения домой. Колесница для воли, сосредоточенности и мастерства.

Я начинаю плести косичку, сосредоточиваясь на нашей с Лили фотографии. Шелковые нити для шнура я сделала из своего халата, разрезав его ножницами. Я закрываю глаза и стараюсь представить мысленно картину.

Лили лежит в реке Бег. Она покоится на поверхности воды. Заря только занимается; по воде стелется туман, прорезаемый оранжевым светом. Ее волосы – длинные пряди русалки, покачивающиеся в такт волнам; ее выпученные глаза обращены в небо. Я подгребаю к ней.

Я начинаю по-ковбойски размахивать веревкой над головой. Я сосредоточиваюсь на этом действии, стараюсь правильно представить себе ощущения от веревки, от настоящего лассо. Насколько оно может быть тяжелым.

В реке я размахиваю лассо, но на полу ванной я вяжу, вяжу, вяжу. Вглядываюсь в фотографию. Вяжу. Вяжу. Вяжу.

На реке мои руки начинают ныть от боли, я слабею. Я слишком далеко от нее. Я несколько раз бросаю веревку, и она с плеском падает в стороне от нее. Брызги попадают Лили на лицо. Она не двигается, не моргает.

«Ну давай же, – приговариваю я. – Пусть веревка захватит ее. Пусть она захватит ее».

Почему это так трудно? Ведь это же, в конце концов, всего лишь мое воображение. Я же могу делать в нем все, что захочу. Могу заставить полететь дрон, который подхватит и вернет Лили. Но по какой-то причине у меня это не получается. Я не могу более или менее реалистично представить себе, как захватываю ее веревкой и подтягиваю к себе. Когда я стараюсь сильнее, концентрация нарушается и я начинаю воспринимать то, что на самом деле происходит вокруг меня. Начинаю слишком четко понимать, что я шестнадцатилетняя девушка, сидящая на полу родительской ванны.

Я пытаюсь.

Просто сделай так, чтобы веревка обхватила ее тело, Мэйв! Это же не так трудно! Это всего лишь твой дурацкий мозг!

Я пытаюсь.

Веревка обхватывает ее ногу, и я тяну.

Но мне не кажется это настоящим. Образ реки Бег на рассвете развеивается, сменяется условной картинкой. Чем сильнее я тяну, тем менее реальной она становится.

Звук сигнализации снаружи. Где-то вдалеке лает собака.

Видение пропало. Сосредоточение нарушено, узлы дошли до конца веревки.

Свеча догорела.

Я понимаю, что заклинание не сработало, но не понимаю почему. Я повязываю шелковую косичку на запястье как браслет. Странно, но за время нашей с Лили дружбы не было «стадии браслетов». Это казалось лишним: мы были единственными подругами, поэтому делать браслеты не имело смысла. Жалко, мне хотелось бы подарить ей браслет дружбы. Наверное, ей бы понравилось.

Прежде чем заснуть, я вспоминаю продавщицу из «Прорицания».

«Если хочешь получить что-то большое, надо пожертвовать чем-то большим».

Я подношу к глазам ладонь с затянувшимся шрамом от пореза ключами. Конечно. Кровь была жертвой, превратившей старую бутылку из-под геля, туалетные принадлежности и ванну со всяким мусором в настоящее заклинание.

Надо подумать, как пожертвовать чем-то большим.

На следующий день мне немного неудобно общаться с Фионой. К счастью, Фиона выше всяких неловковстей. Она плюхается на край моей парты и смотрит мне прямо в глаза.

– Ты почему вчера мне не написала?

– Э-ээ…

– Я хотела пригласить тебя.

– Извини, телефон сел.

– Да, я так и подумала. А когда включили свет?

– Не знаю. В восемь?

– Но ты не написала.

– Я думала, вечеринка уже окончена.

– Да, но мы могли бы еще… – она замолкает, словно понимая, что, возможно, слишком многого ожидает от нашей дружбы. В конце концов, мы не так уж давно знакомы.

– Я подумала, что, может быть… – запинаюсь я. – Что ты не захочешь разговаривать со мной.

– Почему?

– Из-за Ро.

Она морщится.

– Ну, я понимаю, сейчас он тобой не слишком доволен, но ведь это как бы «ссора влюбленных», насколько я понимаю.

– Он рассказал тебе, в чем заключается эта «ссора»?

– Он говорит, что ты ему соврала. Но, как я сказала ему, откуда тебе было знать? То есть сейчас, после всего случившегося, понятно, что лучше было не кипятиться и не желать кому-то исчезать в присутствии Домохозяйки. Теперь это нам известно. Но откуда нам было знать это тогда?

– Наверное, – говорю я со слабым намеком на улыбку.

– Представь, если бы мне предъявляли обвинения каждый раз, когда я желаю, чтобы Хосе исчез и мне не пришлось бы присматривать за ним. Да я давно бы уже в тюрьме сидела, Мэйв.

Я смеюсь. Она права. Ро имеет полное право ненавидеть меня, но она все равно права.

– Спасибо, – говорю я, все еще посмеиваясь. – Я рада, что хотя бы ты на моей стороне.

– Ты же моя подруга. Я не позволю, чтобы он говорил о тебе всякие гадости. Но я хотела убедиться, что с тобой все в порядке, потому что он выглядел ну очень расстроенным.

– Правда? – настороженно спрашиваю я.

– Ну да. Говорил обычным тоном, но было понятно, что долго он так не продержится. Я все ждала, когда ты мне напишешь, чтобы как следует разобраться в том, что случилось. Но ты не написала.

– Извини, – с сожалением говорю я.

И тут же вспоминаю про заклинание и хватаю ее за руку.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Ее глаза загораются.

– Но не здесь, – бормочу я. – В классе для рисования? На обеденной перемене?

Она кивает и бежит на свое место, потому что занятие уже начинается.

За обедом я рассказываю ей все. Ну, почти все. Рассказываю про заклинание, которое остановило похолодание, про шестеренки из реки, порезавшие мне руки, про неудачное заклинание этой ночью.

– И вот я думаю, – заканчиваю я в возбуждении, – что, если принести жертву покрупнее? Ну, например, немного крови? Может, открыть старую рану? Как ты думаешь, поможет?

Фиона изумленно взирает на меня.

– Ты хочешь порезать себя?

– Что? Нет! Я не хочу порезать себя. Просто помнишь, как та продавщица говорила, что если хочешь получить что-то большое, надо пожертвовать чем-то большим. Пожертвовать. Сработало же, когда я поранила руку в реке.

Фиона снова принимает свою позу задумчивости – сложенные в молитвенном жесте руки перед ртом, немного в духе голливудского «намасте» – она явно подсмотрела это в программе «В студии актерского мастерства». И на какое-то время закрывает глаза.

– Мэйв. Я люблю тебя.

– О, ну ладно, – говорю я, немного удивляясь ее ответу. – И я… люблю тебя.

– Я люблю тебя и говорю тебе это, потому что… ты тревожишь меня.

Не такого ответа я ожидала.

– Ты что, не веришь мне?

Она внимательно изучает пушинку у себя на рукаве, избегая моего взгляда.

– Фи?

– Просто подумала, что ты, возможно, сложила два и два и получила пять.

– Что? Что это значит?

– Снег тает… так, как будто бы он и сам растаял, Мэйв.

– Но… он не растаял сам.

– И какие у тебя доказательства? – спрашивает Фиона с таким выражением, как будто бы сковырнула только что начавшую заживать болячку.

– Ну, никаких, – признаюсь я, немного подумав. – Но я знаю, что это не просто так. Я находилась в круге и…

– И тебе на голову упала капля. Очень кинематографично и все такое, но…

– Кинематографично?

– В это трудно поверить.

Я молчу. Как она может подумать такое? После всего, что с нами было? После всего, во что она уже охотно поверила, как она может так говорить?

– Мне кажется, будь ты тогда рядом, ты бы точно поняла, – говорю я. – Если бы делала заклинание вместе со мной, то почувствовала бы, каково это. Все в эти моменты кажется… более реальным, что ли.

– Не думаю, что мне хочется это почувствовать. Все это как-то… надумано.

Обидевшись, я прищуриваюсь. Надумано?

– Не понимаю. Ты поверила про Белую госпожу. И в остальное. Но это для тебя слишком? Дело в том, что…

Фиона кусает ногти, ерзая от неловкости.

– Извини! Я просто не могу поверить в то, что шестнадцатилетняя девочка в ванной может управлять погодой! Мы же не в «Людях Икс».

Я заворачиваю свой завтрак и кидаю нетронутый банан в сумку.

– Мэйв, подожди.

Сейчас я не могу сидеть рядом с ней. Мне нравится общаться с Фионой. Но я и без того слишком часто подавляла себя, желая произвести впечатление на девочек из школы Святой Бернадетты. Чем дольше я буду сидеть и слушать, что у меня нет способностей к магии, тем больше я в это поверю, и тем меньше вероятности, что у меня снова получится заклинание. Я не могу просто так взять и забыть о своем вчерашнем откровении, о чувстве, что я могу перенаправлять плохое в себе на что-то хорошее. Не сейчас, когда Лили кажется так близко.

– Просто хочу побыть одна, ладно? – бормочу я. – Ничего личного.

– Нет, это личное.

– Ладно, личное, но я не злюсь на тебя. Ты не обязана верить мне. Но я должна сама верить себе. Только так я смогу найти какой-то выход из ситуации.

– Ну хорошо, – нехотя говорит она.

– Дружба?

– Дружба, – соглашается она, слабо улыбаясь. – Только пообещай, что не сделаешь с собой ничего плохого.

– Обещаю.

И я ухожу из класса для рисования. Поверить не могу. Как будто пояснение в пьесе: «Мэйв выходит». Почему я всегда покидаю помещение так драматично? Но нужно провести границу между мной и Фионой, четкую границу, и даже несмотря на кажущееся безумие происходящего, я чувствую, что поступаю правильно. Неудобно, но правильно.

После школы я направляюсь в лавку «Прорицание» за ингредиентами для заклинания.

– Привет, Мэйв, – добродушно обращается ко мне продавщица. – Как поживаешь?

– Нормально, – улыбаюсь я в ответ. – Вот, заинтересовалась заклинаниями. Немного.

– Здорово! Молодец, Мэйв. Поздравляю. Успехи уже есть?

– Ну, вроде бы… – начинаю я издалека, не желая убеждать еще одного человека в своем безумии. – Мне кажется, я немного помогла остановить похолодание.

– А, так это была ты? – улыбается продавщица, но как-то устало. – Слава богу! Я сама над этим целую неделю работала.

– Так вот чем вы занимались в тот раз? Когда мы сюда заходили? Я подумала, что вы что-то напеваете себе под нос.

– Да, – кивает она. – Честно говоря, работала над несколькими вещами.

– Например, над чем?

– Ах, все так сложно. Но ты же знаешь, что при распределении энергии всегда бывает эффект отдачи?

Я вспоминаю слова Сильвии про равновесие и противовесы в мире магии.

– Как качели, – говорю я.

– Вот именно. Хотя мне больше нравится представлять «дженгу». Или домино. Это как игра, в которой движение одной фишки влечет за собой движение других. Борьба на руках между всеми известными силами во Вселенной, окружающими Килбег. Я чую это в воздухе.

– И как это… – я пытаюсь подобрать наиболее магическое из известных мне слов, – воплощается?

Она пристально смотрит на меня, собираясь с ответом.

– Влияет на людей, обладающих сенситивностью.

Наверное, на моем лице отображается самое глупое выражение, потому что она смеется.

– Только не говори, что ты впервые услышала это слово.

– Сенситивность? – повторяю я. – Это как чувствительность? Когда слишком быстро обижаешься или раздражаешься. Вы это имеете в виду?

– Не совсем. Обладать сенситивностью – так обычно мы говорим про людей… ну, которые настроены на немного другую частоту. На более высокий план существования. Медиумы, иными словами.

Я молча взираю на нее.

– Не очень понятно объясняю?

Она снова начинает медленно:

– Обладающие сенситивностью медиумы по своей природе легче воспринимают магию. Им легче даются заклинания или карты Таро. Они могут… не знаю, находить в себе определенные магические способности. Например, к телепатии, телекинезу…

Я замираю. Во рту у меня полностью пересохло, и я открываю его и тут же снова закрываю.

– Хотите… сказать… что я… я…?

– Сенситивная? – улыбается продавщица. – Да, Мэйв, ты медиум. Я знаю это с первого дня, как ты пришла сюда.

– И нас таких… много?

– Трудно сказать. Ты первая, кого я встретила за долгое, долгое время, а ведь я в отличие от тебя по своему роду деятельности могу встречать их чаще. Многие так и не узнают о своем даре. Просто всю жизнь смутно ощущают, что в них заложено нечто большее.

– А вы… тоже одна из них?

– Я? Нет. Хэвен была одной из них, но закончилось это не слишком хорошо, а я просто любительница. Хорошая ученица. Кухонная ведьма, – улыбается она. – Деревенская колдунья.

Хэвен. Ее сестра. Она уже, насколько я помню, упоминала ее. В тот раз, когда я впервые зашла в лавку, и она мне сказала про три звука «э» в моем имени.

– Но почему я? Как так получилось?

Она пожимает плечами.

– А почему карие глаза? Почему родимые пятна? Случайности судьбы, полагаю.

– И все они… то есть мы – могущественные?

Ароматическая палочка слева от нее догорает, оставляя после себя лишь длинную дорожку из пепла на деревянной подставке. Она достает новую из картонной коробки и зажигает ее спичкой.

– М-мммм, чувствуешь запах? – говорит она, закрывая глаза. – Цветущий ночью жасмин.

– Приятный, – киваю я, все еще переваривая новую для меня информацию.

Медиум. Я медиум с сенситивностью. Я размышляю над этим несколько секунд, вдыхая густой сладковатый аромат, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня с этим моментом.

– А что касается твоего вопроса, то да, некоторые бывают очень могущественными. Не все медиумы ведьмы, но все великие ведьмы медиумы. И из тебя, Мэйв Чэмберс, – она смотрит прямо на меня своими глазами цвета серой стали, – может получиться очень хорошая ведьма.

Она поворачивается к шкафчикам из бледного дерева, выдвигая ящики и закрывая их. Все они заполнены недавно собранными травами. Видя мое удивление, она улыбается.

– Из моего сада, – говорит она. – Тебе тоже следует попробовать выращивать свои травы. Это так приятно, добывать все, что нужно для работы, самой.

– Спасибо за совет, – бормочу я, наблюдая за тем, как она погружает крохотный серебряный совок в один из ящиков. – Может, попробую.

Она пересыпает ингредиенты в кожаный мешочек, добавляя в него свежие травы и щепотку специй. И ловко перевязывает шнурком.

– Вот они, дорогая, – говорит она, кладя мешочек на прилавок. – Семена одуванчика, розмарин, анис и щепотка чили для усиления. Помогут тебе сконцентрировать энергию. Подвесь их над своей кроватью на целый менструальный цикл.

Наверное, я краснею, потому что она снова улыбается:

– О, не смущайся. Ты должна знать, что наши месячные – один из источников большой силы для заклинаний.

Я кладу мешочек в карман.

– Спасибо, – говорю я, все еще краснея. – А какие еще советы вы можете дать мне, как медиуму?

– Единственный совет медиуму, который хочет быть хорошим – это не быть плохим.

– В каком смысле?

– Плохой медиум видит самые слабые места людей и пользуется этим. Он влезает в головы и в сердца людей, навязывает им свое представление о мире.

Мне тут же на ум приходит Аарон. И как я с первой встречи с ним поняла, что он видит «пустоту» в людях. Неужели мы действительно с ним похожи? Оба медиумы.

Ро как-то сказал в автобусе по дороге домой: «Тот парень и ты – два сапога пара».

– А кто ваша сестра? – спрашиваю я. – Вы сказали, она тоже медиум.

– Была медиумом.

Я киваю. И не задаю никаких дополнительных вопросов. Пусть эта женщина и ведет себя со мной как подруга, но, в конце концов, она просто занимается здесь бизнесом.

– Извините. Мне жаль.

– Всего будет три евро пятьдесят, если не возражаешь, дорогая.

Атмосфера в лавке вдруг меняется, и мне кажется, что пора уходить.

Я плачу, благодарю ее и поворачиваюсь, чтобы уйти. И тут меня осеняет.

– А вы помните снегопад в 1990 году?

Молчание. Продавщица начинает обрезать корешки у каких-то трав, как будто не услышала меня.

– Снегопад, – снова пытаюсь я. – Последний раз, когда только в Килбеге, в отличие от всей страны был такой же сильный снегопад.

Она продолжает орудовать ножницами. Открывает ящик и кидает обрезки в него. Она пытается не встречаться со мной взглядом, но я вижу, как шевелятся ее губы. «Уходи, уходи, уходи».

Она пытается выпроводить меня заклинанием. Меня вдруг охватывает странное упрямство. Я сжимаю свой браслет, сделанный из шнура халата, и тоже начинаю шептать: «Помоги мне, помоги мне, помоги мне».

Она поднимает голову, и ее глаза, серые и тусклые, глядят прямо на меня. Она не говорит ни слова, не шевелит ни одним мускулом. Просто медленно закрывает глаза, и мои глаза тоже начинают закрываться.

Перед моим мысленным взглядом возникает образ. Она как будто стоит рядом со мной у реки и разглядывает плывущий по течению ящик из-под молока.

– Еще не время, – говорит она. – Не сейчас.

– А когда?

– Когда я буду уверена, что ты не поступишь как-нибудь безрассудно, узнав про это.

– Не поступлю.

– Поступишь.

Она находится в моей голове, как я однажды была в голове Ро или он в моей. Единственное различие в том, что она полностью контролирует ситуацию. Делает это осознанно.

Едва я думаю, что на этом наш разговор закончен, как она произносит последнюю фразу. Мысленно посылает ее мне, даже не шевеля губами.

И еще один совет, если ты хочешь стать хорошим медиумом, Мэйв. Не пытайся откусить больше, чем сможешь проглотить.

И на этом мысленная картина вдруг пропадает. Мы снова стоим в лавке с открытыми глазами. Колокольчик у двери звенит, внутрь заходит какая-то женщина и начинает спрашивать про эфирные масла.

– До свидания, Мэйв, – говорит продавщица.

Я ухожу.

31

Я не имею ни малейшего представления, что надеть на выступление в «Кипарисе». Ро сказал только, что оно как-то связано с ЛГБТ, а это значит… что? Я не могу пойти в голубом платье, в котором ходила на барбекю к Фионе, потому в таком только знакомятся с родителями подруги. Но никаких «крутых шмоток» у меня тоже нет. Очевидно, «сенситивность» не распространяется на одежду.

Я должна быть благодарна, что мне вообще разрешили пойти. Многие родители до сих пор напуганы и проявляют строгость. Мама с папой тоже сначала не хотели меня отпускать, но за меня вступилась Джоан. Она сказала, что это очень важно – чтобы я поддерживала благотворительность. Я даже удивилась, как активно она настаивала на своем.

– Я отвезу ее и привезу обратно. Вы же знаете, что сейчас происходит в мире, – сказала она. – Сейчас нам понадобятся любые союзники, которых мы только сможем найти.

Я осматриваю гардероб Джоан, но ее стиль слишком практичен, свеж и спортивен. Мне нужно что-нибудь в духе гранжа, а не розовые поло. Я нахожу чулки в сеточку, которые она надевала на Хэллоуин, но это самое лучшее, что мне удалось найти. В старой спальне Эбби мне везет не больше. После нее остались только разбросанные по всему дому тренировочные штаны и толстовки. Правда, я выуживаю из ее ящика темно-фиолетовую помаду, которая неплохо смотрится с моими темными волосами.

Настоящий приз ожидает меня в комнате Пэта, где я нахожу большую черную футболку с Кейт Буш. И я знаю несколько песен Кейт Буш, поэтому не буду ощущать себя в этой футболке, как абсолютная самозванка. Я обрезаю пару старых джинсов в шорты и надеваю под них чулки в сеточку.

После долгого изучения своего отражения в зеркале я решаю, что похожа на посетительницу концерта.

Теперь единственная проблема – это спуститься по лестнице.

– О, вы только посмотрите, – говорит мама.

– О, вы только посмотрите на себя, – копирует ее Джо.

– Девочка-рокерша! – оживленно восклицает папа. – Настоящая рокерша!

– Перестань, – умоляю я.

– Не перестану, – говорит папа.

– Мэйв, эта футболка ну очень велика тебе, – внимательно рассматривает меня мама.

– Так и задумано, – говорю я неуверенно. – Джо, так ты меня подвезешь?

– Ага, – говорит она, допивая кофе. – Садимся в «лез-мобиль».

В машине она молчит и лишь улыбается, поглядывая на меня.

– Хватит.

– Не могу удержаться. Выглядишь великолепно. Моя сестренка!

– Джо, Богом клянусь…

– Значит, твой парень выступает в группе?

Я молчу. Мы с Ро до сих пор не говорили. Я даже не знаю, хорошо ли поступаю, отправляясь на концерт, но сейчас еще хуже было бы не пойти на него.

– Все еще секретничаете? Господи, наверное, это серьезно.

– Вообще-то я… – голос мой дрожит. – Я не знаю, вместе ли мы еще.

– О нет! А что случилось?

– Мне кажется, я все испортила. Я слишком… была собой.

– И что это значит?

Я грустно усмехаюсь.

– Ты понимаешь.

– Нет.

– Сердилась. Ревновала. Стервозничала. Манипулировала. Что угодно.

– А.

– Ага.

– Ну, быть собой – не только это. Ты забавная. Уверенная в себе. Ты знаешь свои сильные и слабые стороны.

О боже. Какие редкие комплименты. И подозрительные.

– Что-то ты сегодня какая-то слишком добрая.

– Говорю, как есть. Мне бы такую уверенность в шестнадцать лет. Да и сейчас бы не помешало.

– Я не уверена в себе.

– Мэйв, ты надела потную футболку своего старшего брата на концерт. Это уверенность.

– Блин, – паникую я, принюхиваясь к подмышкам футболки Пэта. – От меня воняет?

– От тебя хорошо пахнет, – она улыбается, останавливая машину. – Выходи и развлекайся. Будь молодой, поддерживай молодежь из наших. В твоем возрасте я даже представить не могла, что у нас будут такие тематические вечеринки для всех возрастов.

Меня вдруг охватывает беспокойство.

– Думаешь, мне лучше не ходить туда? – спрашиваю я. – Ну, знаешь, потому что я не одна из…

– Иди, – твердо говорит она. – Общественная поддержка – это очень важно, вне зависимости от того, кто кем является. Пока ты оказываешь поддержку и не задаешь, не знаю, разные неудобные вопросы о поле или о сексуальной жизни. Нам необходима поддержка. Особенно сейчас, в таких-то условиях.

– Ты о чем? В каких условиях?

– В условиях окружающего мира, Мэйв. В нем до сих пор происходят преступления на почве ненависти. Недавно мы с Сарой просто держались за руки у прилавка с сэндвичами в «Сентра», и один парень, не старше тебя, накричал на нас. Буквально наорал.

– Что? – встревоженно спрашиваю я. – Почему? Ты ничего про это не рассказывала.

– Не рассказывать же родителям. Так только расстроишь их.

– Джо, это ужасно.

– Да, – кивает она. – Давай, выходи уже, а то я остановилась на автобусной полосе.

Она высаживает меня на улице. Мне до сих пор не по себе от того, что кто-то посмел накричать на мою сестру – мою сестру! – в «Сентре».

Я плачу семь евро за вход, поднимаюсь по узкой шаткой лестнице в зал и покупаю колу, чтобы как-то успокоиться. Все тут такие яркие, с розовыми блестками на бровях и интересными прическами в стиле «унисекс». По залу расхаживает бородатая дрэг-квин в тюрбане и здоровается со всеми. Никто не одет в стиле дурацкого гранжа 1990-х, как я.

Мы с Ро не разговаривали со времени того рокового расклада Таро. Что, если он не хочет, чтобы я сюда приходила. Дома мне казалось, что мой визит будет означать, что я поддерживаю его. Теперь же мне кажется, что это какая-то безумная суицидальная затея.

Я разглядываю плакат, чтобы ни с кем не встречаться взглядом, и понимаю, что не знаю, как называется группа Ро.

Я не знаю название группы своего парня.

И это лишний раз доказывает, что никакого парня у меня нет. Настоящие подруги знают, как называются группы их бойфрендов. Это факт! Единственное, что мне известно, так это то, что кого-то из группы зовут «Мил». Я даже не знаю, в каком стиле они играют. Вот подстава. Нужно уйти. Я должна уйти.

Я направляюсь к двери и спускаюсь по лестнице, протискиваясь мимо поднимающегося народа. И вдруг слышу голос Фионы.

– МЭЙВ!

Я разворачиваюсь, сердце у меня тает от благодарности. Передо мной стоит Фиона в черных джинсах, в футболке с Пенелопой Питстоп и в своей большой кожаной куртке. Глаза ее слегка подведены. Она выглядит гораздо круче меня, но, по крайней мере, нас можно принять за подруг. Я заключаю ее в объятия.

– О, ты здесь! – кричу я. – Я так рада, что ты здесь!

– И я рада, что ты здесь!

Мы улыбаемся друг другу, радуясь тому, что вместе делаем разные нормальные штуки – например, ходим вместе на концерты. Сегодня мы не будем говорить о колдовстве, заклинаниях или медиумах. Только не сегодня.

– Он что… – начинаю я, стараясь не показывать ревности в своем голосе. – Он пригласил тебя?

– Ро? Нет. У меня есть пара знакомых дрэг-квинов по «Отелло». Я только сегодня узнала, что здесь будет играть «Маленькая частная церемония».

– Кто?

– «Маленькая частная церемония», – повторяет она. – Группа Ро.

– Ах да, точно, – поспешно отвечаю я. – Конечно.

Фиона знает, как называется группа Ро. Фиона. Которая встречалась с ним лишь пару раз в отличие от меня, знающей его лет десять.

Зал темнеет, и единственный прожектор сосредоточивается на бородатой дрэг-квин, хозяйке вечера.

– Привет, привет, привет, – мурлычет она в микрофон. – Девочки, мальчики и те, кто предпочитает не связывать себя границами! Как настроение? Бодрое?

Со всех сторон раздаются крики одобрения.

– Добро пожаловать на вечер квир-кабаре. Я ваша хозяйка, Реакция Супер, потому что все настоящие дрэг-квинз должны быть гостеприимными хозяйками. А теперь проверка микрофона. Как меня зовут?

– Реакция Супер! – вопит толпа.

– Потому что ЧТО?

– Все настоящие дрэг-квинз должны быть гостеприимными хозяйками!

– Правильно. И вот я перед вами, небинарное существо, ваш гид в удивительном мире, открытом для всех. Итак, кто из вас впервые посещает вечер кабаре?

«Маленькая частная церемония» выступает только третьей группой, и, несмотря на мое волнение, мы с Фионой неплохо проводим время. Смеемся над шутками ведущих и почти не разговариваем, а только хватаем друг друга за руки и обмениваемся только шепотом фразами, вроде: «Ты только посмотри!» или «Умереть, не встать…».

А затем на сцену выходит он.

Ро О’Каллахан. В черных ботинках «Док Мартенс», в темно-красном бархатном платье до пола и с разрезом до пояса. Его необыкновенно кудрявые даже для него волосы свисают над глазами, едва различимыми под густой челкой. Его губы, настолько накрашенные, что кажутся распухшими, начинают понемногу шевелиться. Едва заметно. Я замечаю, что он держит гитару, только спустя три строчки песни, когда он резким рваным движением ударяет пальцами по струнам.

Прожекторы выхватывают из темноты остальных участников группы. Блондин бас-гитарист со стрижкой «под пажа» в белой куртке и черном жилете, который, как я предполагаю, и есть Мил. Барабанщик – рыжий парень с блестками в бороде, а ведущий гитарист – крупная девушка со жвачно-розовыми волосами и в застегнутой на все пуговицы викторианской ночной рубашке. Одеты они совершенно по-разному, но, что любопытно, складывается впечатление, что они совсем не посторонние друг другу.

Поначалу они играют преимущественно каверы. Ро переходит от Карен О к «Коррз» в одной и той же песне. Даже объективно я понимаю, что он невероятно талантливый исполнитель. Он умеет смущать и придавать сентиментальность панк-номерам и превращать панк-номера в грустные баллады. Затем они начинают исполнять свои песни. Понять, какую песню написал сам Ро, легко: в ней ощущаются его остроумие и искренность, она яркая, в ней есть своя история и причудливые метафоры. Он запевает песню про русского шпиона, которую явно обожают человек двадцать из собравшихся здесь – постоянные слушатели его группы.

Ты мина-растяжка

В заброшенном доме,

Сквозь плотные ставни едва виден свет.

Забьется звонок

В городском телефоне,

И нашим прощанием будет «Привет!».

Всякий раз во время куплета люди подпевают «мина-растяжка» и «Привет!». В последний раз они делают это так громко, что ему приходится кричать. Слушатели кричат ему в ответ.

«У Ро есть фанаты! – изумляюсь я. – У моего бойфренда есть фанаты!»

– Добрый вечер, народ! – наконец обращается Ро к толпе и начинает перестраивать гитару.

Я вижу, что руки у него дрожат. Все его тело под этим бархатом охватила дрожь, и он пытается ее унять.

– Как настроение?

Мы с Фионой кричим громче всех. Его рука поднимается в моем направлении, его взгляд встречается с моим, а потом переходит ниже, на футболку. Уголок его рта дергается как будто в едва заметной улыбке.

О боже, он такой сексуальный. Как вообще можно быть таким сексуальным?

– Вот вам новая песня, – говорит он без всяких лишних слов. – Надеюсь, вы не будете против того, что она немного медленная.

И он начинает петь.

Давно мы здесь? Зачем мы здесь?

И сколько нужно слов?

Бесцельно эти дни брожу

Тебя мне не застать…

Его взгляд останавливается на мне, и все волоски на моем теле тут же встают дыбом. Он поет эту песню для меня, обращаясь ко мне. Она кажется такой глубоко личной в этом наполненном народом душном зале. Единственное музыкальное сопровождение – редкие аккорды и удары бас-барабана.

То прихожу, то ухожу

Всегда пытаясь разговор начать.

Слова – замена веры.

Душой их не понять.

Глаза Ро впиваются в меня, и это так заметно, что несколько человек вокруг оборачиваются, чтобы узнать, на кого он смотрит. Вступает малый барабан. Припев знаменуется высоким звенящим риффом, который исполняет девушка на ведущей гитаре, и эти ноты вибрацией разносятся по всему моему телу.

А вот и ты, твой синий гнев,

Сочится сквозь молчанье.

И если ты пришла с добром

Откуда слышен вой сирен?

А вот и ты, твой синий страх

Летит сквозь непогоду,

И если суждено скрываться нам,

Пусть будем вместе мы в бегах.

Я едва дышу. Что это значит? Ро любит меня? Боится меня? И то, и другое?

Но у меня нет времени это понять, потому что в этот самый момент через весь зал летит стеклянная бутылка и ударяет Ро прямо в рот.

32

Сначала мне кажется, что это какая-то случайность или шутка.

Но оказывается, что ни то, ни другое.

Свет вдруг гаснет, и зал погружается в темноту. Со стороны входа доносится какой-то шум, и я слышу голос Реакции Супер, громкий и жесткий.

– Уходите отсюда немедленно. Нет, вам здесь не рады. Нет. Нет. Уходите. Уходите, а то я позову…

Что она говорит дальше, я не слышу. В зале, в котором пару секунд назад звучала песни и раздавались радостные крики подростков, теперь слышны лишь вопли страха. Я хватаюсь за Фиону.

– Где Ро? – ору я. – Что происходит?

Толпа подается назад, прижимая нас с Фионой к стене. Я слышу, как она вскрикивает, когда на нее падает какой-то парень. Я пытаюсь удержать ее и сама едва не падаю на пол. Мне удается подтащить ее к сцене, после чего я взбираюсь на сцену, чтобы посмотреть, что происходит.

В зал ворвались какие-то люди. Большинство из них нашего возраста или на несколько лет старше. Самые взрослые, большие мужчины отталкивают посетителей и орут им прямо в лица. Другие держат что-то в руках. Я встаю на цыпочки, чтобы разглядеть, что именно.

У них в руках… ведра?

Никто из них не ударяет посетителей, все они просто подталкивают перед собой собравшихся, но делают это уверенно. Их человек двадцать, и чем дольше я их разглядываю, тем все более знакомыми они мне кажутся.

Фиона, оправившись от пережитого потрясения, встает на сцену рядом со мной.

– Мэйв, смотри, – показывает она.

Я следую за ее пальцем и вижу прислонившегося к стене высокого светловолосого мужчину в сером свитере и темно-синем пальто.

– Это не тот парень из кафе?

Да, это он. Это Аарон. Аарон привел «Детей Бригитты» сюда, на выступление Ро. Он не шевелится. И даже не говорит. Просто стоит и беспристрастно взирает на весь этот хаос. На мгновение наши взгляды пересекаются, и мне кажется, что Аарон знает, на кого смотрит. Он тоже медиум. Но его глаза продолжают рыскать по всему залу.

– Где Ро? – пытаюсь я перекричать шум. – Ты его видишь?

Дрэг-квин сняла туфлю и колотит ею кого-то. Гитаристка с розовыми волосами из «Маленькой частной церемонии» отталкивает от себя члена «ДБ» и кричит, что сейчас ударит его как следует. «Дети Бригитты» только кричат и толкаются: выкрикивают самые худшие слова, какие только можно представить – слова, которые, вероятно, кричали в адрес Джо и Сарры на прошлой неделе, когда они стояли в очереди за куриным роллом в «Сентре».

А затем кого-то хватают. Четырнадцатилетнего подростка, на которого я обратила внимание на входе, потому что на нем было больше косметики, чем на сестре Дженнер, тащат за шиворот к дверям, где стоят люди с ведрами.

– Что в ведрах? – кричит Фиона. – Что они делают?

Я представляю себе самое худшее. Моча? Кровь? Экскременты животных? Что они вообще могут там держать?

Подростка окунают в ведро лицом, держат и через несколько секунд вытаскивают. С его лица стекает вода.

Вода. Кажется, это просто вода.

По всему его лицу размазалась тушь вперемешку с оранжевыми пятнами. Под грубые насмешки его толкают обратно в толпу.

Они смывают с него косметику.

Они хотят смыть косметику со всех.

Как только это понимают все присутствующие, зал буквально сходит с ума. Все размахивают кулаками, обмениваются ударами. Летят капли крови. Посетители кабаре переходят в наступление. И в этот момент я замечаю его. Ро, с покрытым кровью ртом, в порванном на плече платье. Он пытается добраться до Аарона, но его останавливает парень, которого я видела на собрании «ДБ» и которого, насколько я помню, зовут Кормак. Тот самый, что играет в ирландский футбол и однажды побрил ноги. Ро протискивается мимо него и устремляется к Аарону, который, кажется, лишь слегка удивляется такому вниманию к себе. Его лицо с выражением безразличия словно говорит: «Кто, я?», как будто Ро принял его за старого соседа.

Я смотрю на лицо Аарона и понимаю, что он этого только и добивается. Он хочет, чтобы посетители кабаре проявили насилие, хочет, чтобы они били его подопечных, колотили их своими туфлями с острыми каблуками, впали в бешенство. Он хочет, чтобы все видели, что «Дети Бригитты» пришли сюда лишь с ведрами воды. Он специально выставил лишь человек двадцать своих последователей против толпы в сотню человек. Он хочет, чтобы это выглядело как неравный бой. Он хочет проиграть.

И я понимаю, что это такая их рекламная акция. И Ро, что-то кричащий и хватающий Аарона за плечи, делает именно то, что хочет от него Аарон.

На гей-вечеринке толпа набросилась на представителей христианской благотворительной группы!

«Утонченные» посетители буквально взбесились!

Маски сброшены: под личиной трансвеститов скрываются жестокость и насилие!

Я представляю себе газетные заголовки, идеальное интервью Аарона журналистам, бесконечные дискуссии. «Да, понятно, «ДБ» не следовало приходить туда, но, думаю, все мы согласимся, что это зашло слишком далеко…»

Толпа слишком большая, чтобы я могла как-то повлиять на нее. Фиона, которая, похоже, тоже поняла истинный смысл тогда же, когда и я, снимает происходящее на свой телефон.

– Эти люди появились внезапно и начали нападать на собравшихся, – диктует она, подключившись к Instagram Live. – Они нападают на ЛГБТ-посетителей.

На стене над Аароном висит фотография в рамке – «Кипарис» в год своего открытия.

И тут я вижу ее. Рядом с Аароном стоит Домохозяйка, с нее капает вода. Ее тело облипает мокрое платье.

Кажется вполне естественным, что она появилась на такой заварушке. Когда в мире нарушается баланс, что-то обязательно должно подняться навстречу этому нарушению. Аарон приехал в Килбег, потому что учуял прореху в ткани существования – прореху, которую Домохозяйка прорезала для него. Но на чьей она стороне? Она здесь, чтобы поддержать Аарона или поддержать меня?

Я крепко сжимаю свой браслет. Мой морской узел. Я не свожу глаз с рамки. Я пытаюсь вспомнить заклинание и представляю, как бросаю лассо, срывая фотографию и заставляя ее упасть. Воображаю, как она падает на голову Аарона. Я вдыхаю поглубже и начинаю читать заклинание.

Сдвинь весы, приди в движение,

Победу Ро, Аарону поражение.

Я повторяю это снова и снова, быстрее и быстрее. Ро продолжает кричать на Аарона, Аарон продолжает ехидно усмехаться. Еще одного подростка хватают и волокут к ведру с водой.

Сдвинь весы, приди в движение,

Победу Ро, Аарону поражение.

– Мэйв, ты что делаешь?

Рамка вздрагивает. Она шевелится.

– Фи, дай руку!

– Что?

– Я сказала, дай мне свою руку!

Она протягивает мне руку, и я прижимаю ее к браслету с морским узлом. Белый атлас моего шнура из халата связывает нас единым заклинанием.

– Просто держи. И смотри на рамку. Смотри на фотографию в рамке, Фиона. Над его головой.

Ты медиум, Мэйв. У тебя получится.

Я снова начинаю заклинание, и вскоре его за мной повторяет Фиона. Мы вместе упорно повторяем одни и те же слова.

Сдвинь весы, приди в движение,

Победу Ро, Аарону поражение.

И наконец добиваемся своего. Деревянная рама падает на Аарона, осколки разлетаются по его плечам, на виске появляется алая рана. На какое-то мгновение все в зале как будто замирает. Все инстинктивно морщатся при звуке и стараются отойти подальше от осколков. Домохозяйка, все это время присутствовавшая где-то на краю зрения, словно соринка в глазу, мгновенно исчезает. Мы с Фионой, не отпуская браслета с морским узлом, ныряем в толпу и пробираемся к Ро.

– Господи Иисусе, Мэйв, – слышу я ее голос. – Господи Иисусе.

Свободной рукой я хватаюсь за Ро. Он оборачивается. Его глаза в панике широко распахнуты, как у испуганного животного.

– Ты как?

Мы произносим это одновременно.

В это мгновение через двери в зал вбегают полицейские. Среди них я тут же узнаю Гриффин.

– Мэйв, – говорит она и переводит взгляд на Ро. – Рори?

Я буквально чувствую, как в ее голове возникают тысячи вопросов и принимаются тысячи решений.

– Уходите отсюда, – говорит она. – Немедленно. Нельзя, чтобы вас сейчас задержали. Вашим родителям и без того пришлось нелегко.

Я киваю и протискиваюсь мимо нее, ведя за собой Фиону.

– Я не могу, – говорит Ро. – Не могу их бросить.

– Нам нужно уходить. Ты что, правда хочешь, чтобы у вас перед домом опять появилась полицейская машина? Именно сегодня вечером? Когда ты в этом платье?

Он кивает.

– Ладно.

И мы сбегаем по лестнице и выходим на улицу под вой сирен снаружи.

33

Мы втроем сидим в «Дизи», заказав картофель фри и соус карри. Мы не пытаемся вытянуть под носом друг у друга самые длинные картофелины. Просто смотрим в пространство, начинаем предложения и понимаем, что не знаем, как их закончить. Сегодня суббота, и многие сюда приходят семьями заказать рыбу с картофелем.

– Который… который сейчас час? – вдруг спрашивает Фиона.

Ро смотрит на свои часы.

– Начало девятого.

– Всего лишь начало девятого? – удивляется Фиона.

– Понимаю, – соглашаюсь я. – Преступления на почве ненависти, они такие. Всегда кажется, что происходят гораздо позже.

Несмотря ни на что, мы смеемся. Несмотря на засохшую кровь на шее Ро. Несмотря на то, что мы с Фионой только что сбросили на человека фотографию в рамке, даже не дотрагиваясь до нее. Несмотря на то, что мы не имеем ни малейшего представления о том, что происходит сейчас с посетителями кабаре или как Ро собирается вернуться домой без сменной одежды.

Мы смеемся. Представить только.

– Думаете, это часть плана «Детей Бригитты»? – спрашивает Фиона. – Вызывать бунт? Пробудить недовольство в обществе и все такое?

– Наверное, да, – пожимаю я плечами. – Сестра говорит, что на нее с подругой тоже набросились. В «Сентре», кстати.

Ро обхватывает голову ладонями и отводит волосы назад, открывая две перламутровые клипсы.

– Что мне теперь делать?

– Можешь поехать ко мне. От Пэта осталась кое-какая одежда, можешь переодеться и вернуться домой.

– Нет, я имею в виду, что вообще делать? – переспрашивает он дрогнувшим голосом, показывая на себя в порванном красном платье. – Как мне жить дальше?

Молчание. Мы с Фионой не можем подобрать нужных слов, которые утешили бы его. В конце концов, мы же не он, мы не понимаем, что именно он сейчас переживает. Что предстает перед его мысленным взором? Какую картину он себе рисует? В которой на него нападают на глазах у всех только за то, что он такой, какой есть?

Вот так плохие медиумы влияют на людей. Они заставляют их бояться. Именно этого и добивался Аарон. Чтобы Ро замкнулся в своем маленьком ящике. Бабочка, пришпиленная иголкой.

– Ты будешь жить своей жизнью, – произношу я, стараясь вложить в свой голос максимум авторитетности, на какую способна. – Будешь жить своей жизнью и носить платья, если захочешь носить платья, и называть себя как захочешь, и мы будем рядом.

– Мэйв…

– Нет, Ро. Я не могу обещать, что ничего подобного никогда больше не случится, но я могу пообещать, что… я могу пообещать поддерживать тебя. Сколько тебе захочется. Или понадобится. И тебя тоже, Фиона. Мы нужны друг другу. Вы единственные, кто у меня есть.

– Я тоже обещаю, – говорит Фиона, переводя взгляд с меня на Ро и обратно. – Я буду с вами столько, сколько вы будете со мной.

– Кроме того, – добавляет она тихо, – вы же знаете, что когда они покончат с геями, то перейдут к иностранцам.

Ро улыбается, показывая свои испачканные кровью зубы.

– Ну ладно, хорошо. Значит, клятва, как в «Трех мушкетерах»? Один за всех и все за одного?

– Да, – уверенно подтверждаем мы с Фионой.

– Прекрасно, – говорит он, улыбаясь еще шире. – Я тоже обещаю защищать вас обеих или погибнуть, пытаясь защитить.

Мы не ударяем по рукам. Мы ничего не делаем, только глядим друг на друга в люминесцентном свете от вывески «Дизиз». Пусть мы улыбаемся, но настроены мы серьезно. Так серьезно, как никогда в жизни.

– У нас есть кое-что еще, – добавляет Фиона. – У нас есть магия.

– О, теперь миссис Циник верит в магию? – усмехаюсь я.

– Вообще-то мисс Циник, – говорит она, попивая колу. – Я до сих пор поверить не могу в то, что мы там сделали… Извини, что сомневалась в тебе.

– Простите, что вы обе сделали? – спрашивает Ро.

– Всего лишь спасли тебе жизнь, – отвечает Фиона.

– Ага. И как именно?

Я объясняю, как могу. Рассказываю про заклинание, благодаря которому упала фотография в рамке. Рассказываю про то, как остановила похолодание, и, наконец, про то, как у меня не получилось вернуть Лили.

– Ага. Понятно, – повторяет Ро все еще с некоторым выражением недоумения.

– Я бы на это сказала: «Мэйв, да ты что, рехнулась?» – тактично замечает Фиона.

– Может, меня слишком сильно ударило бутылкой, – говорит он спокойно. – Или в последнее время действительно было много всего странного.

Я позволяю себе немного усмехнуться.

– Кстати, про странное. Я теперь медиум. У меня сенситивность.

Ро и Мэйв склоняют головы набок в крайнем недоумении.

– А, понятно, – с некоторым облегчением говорю я. – Вы тоже про это не слышали. Когда продавщица в «Прорицании» сказала мне это, я подумала, что единственная не знаю, что такое «сенситивность».

– Ну и что же это? – немного раздраженно спрашивает Ро.

– В общем, это значит, что я родилась с предрасположенностью ко всяким… магическим штукам.

– Как-то не очень… конкретно, – говорит он, нахмурив брови.

Фиона, похоже, задумывается.

– Вряд ли кто-то мог бы воспользоваться этой дурацкой книгой, если бы в нем не было ни капли магии, – медленно произносит она.

Ро ее слова вроде бы не убеждают.

– Я думаю, это просто объяснение того, что… я не знаю… – я вдруг смущаюсь.

Я еще не привыкла быть «особенной». Это они особенные.

– Типа… что у меня склонность к Таро, и что Домохозяйка… притягивается ко мне, и что я могу залезать в голову Ро. И заклинания, типа, на пару процентов у меня выходят лучше, чем у обычных людей. Вот и все.

– На пару процентов! – восклицает Фиона. – Скорее, на пятьдесят.

– На одиннадцать, Фиона. На одиннадцать процентов.

– Я бы дала не меньше тридцати.

Мы все смеемся, переходя на дурацкие шуточки, которые помогают мне свыкнуться со странными фактами в отношении самой себя. Это как будто оказаться рожденной в каком-то ускользающем тринадцатом доме зодиака.

– Но еще женщина из «Прорицания» сказала, что… что бывают и плохие медиумы, и я думаю, что Аарон может быть одним из них. Она считает, что Килбег оказался в центре какого-то энергетического сдвига.

– Как будто Домохозяйка нарушает привычный порядок всего, – медленно говорит Ро.

– Да! И я думаю, что все Аароны мира… плохие медиумы, чувствуют это. Их притягивают такие вещи. Они залезают в головы людям.

Неужели вокруг нас действительно происходит грандиозное состязание в «дженгу» между различными силами и энергиями, проснувшимися, когда я разбудила Домохозяйку? Неужели Домохозяйка, призванная в этот мир гневом, болью и злостью, действительно стоит за всем происходящим в городе – и даже за группой христианских фундаменталистов, которые не имеют с нами ничего общего?

Я представляю себе реку, протекающую по всему городу, как огромную вену. Реку, наполненную радужной форелью, шестеренками и ключами. Реку со скрытыми потоками и тайнами пропавшей девочки.

– Значит, исчезновение Лили – это не просто отдельный случай. Это часть чего-то большего, – говорит вдруг Ро. – Домохозяйка запустила целую цепную реакцию. Я знал, что найдется связь между этими уродами из «ДБ» и Лили.

Фиона медленно кивает.

– Помните, как Сильвия говорила, что сильные эмоции порождают призраков и демонов? Что, если это работает и в обратном направлении? Что, если злость и гнев призвали Домохозяйку, а теперь она выплескивает свои злость и гнев? И Аарон просто… впитывает их?

– Некоторые люди просто мудаки, – вставляет Ро. – Аарон явно родился мудаком.

– Сенситивным мудаком-медиумом, – уточняет Фиона.

– Точно. Но что, если Домохозяйка делает все это… более ярким – я не знаю – четким, усиленным?

– Мы должны остановить Домохозяйку, – говорю я, кивая. – У меня одной на это не хватит сил. Мы должны сделать это вместе.

– Как?

– Не знаю. Но я знаю, что мы на верном пути. Я это чувствую.

У Ро звонит телефон, и он выходит на улицу. Фиона проверяет свое видео с концерта на Instagram Live.

– О боже, у меня уже штук пятнадцать прямых сообщений. Два от журналистов.

– Что?

– Ага, похоже, запись уже стала вирусной. Ну, как вирусной в ирландском масштабе.

– И ты что, будешь давать им интервью?

– Нет, маму это взбесит. Скажу просто, пусть пользуются видео.

Ро возвращается в кафе, и некоторые посетители смотрят на него в изумлении. Он до сих пор в красном платье, в черных ботинках и весь перепачкан в крови. Удивительно, насколько я быстро привыкла к его новому виду.

– Это Мил. Говорит, что группе удалось благополучно уйти. И…

– И что еще?

– Еще нескольких человек увезли полицейские. Некоторых драг-квин допросили. Наверное, потому что им больше восемнадцати.

– О господи. Надеюсь, с ними все в порядке.

– Я уверена, что да, – говорит Фиона. – Все известные мне драг-квины хорошо знают свои права.

– Да, Фиона. Мы знаем, что ты знакома с драг-артистами, – дразню ее я.

В «Дизиз» выключают музыку, и мы воспринимаем это как намек покинуть заведение. Фиона обнимает нас обоих и поворачивает на юг, к своему дому, а мы идем на север, к моему. Я не знаю, о чем говорить наедине с Ро. Несмотря на наши общие клятвы и обещания, я до сих пор не имею ни малейшего представления, на какой стадии личных отношений находимся мы с ним.

Чувство это, похоже, взаимное. Видно, что Ро тоже смущен. Экзотическое существо в бархатном платье, которое на моих глазах собиралось сражаться с христианским фундаменталистом, теперь боится взглянуть мне в глаза. По дороге он промокает порез на губе влажной салфеткой из кафе. Его лицо начинает опухать. Мне хочется дотронуться до его кожи в том месте, где багровая помада переходит в свежую рану.

– Ты так хорошо держался, – говорю я, быстро сжимая ему руку. – Жаль, что тебе пришлось все это пережить. Ну, то есть мне жаль, что эти придурки испортили вечер. Но тебе есть чем гордиться. Мне бы ни за что не хватило храбрости.

Он молчит.

– А выступление! – снова пытаюсь я разговорить его. – Выступление было великолепным! Я и не знала, что ты так хорошо поешь.

– Необязательно это делать, – произносит он наконец.

– Делать что?

– Притворяться, что… что ты до сих пор… – он замолкает.

– Что я до сих пор что?

– Что я до сих пор привлекаю тебя, наверное.

Я гляжу на него в недоумении.

– Я видел твое лицо, когда стоял на сцене, – поясняет он. – Я знаю, как это бывает. Когда мы в школьной форме и сидим в автобусе, и у меня немного лака на ногтях, то это, типа, даже «мило». Я вполне могу сойти за… за парня, как я думаю. Но когда ты увидела меня в этом облачении, то это тебя так потрясло, и я понимаю, что шансов на то, что мы…

Я начинаю хохотать. Ро выглядит обиженным.

– Ты думаешь, мне это не нравится? – спрашиваю я, игриво потянув пальцами за одну из его перламутровых клипс в ушах.

Она с легким щелчком отцепляется с его мочки и падает мне в ладонь.

– Ро, я люблю тебя.

Он морщит лоб.

– Я видел тебя со сцены. Твое лицо. Ты выглядела, как будто в ужасе.

– Конечно, ты удивил меня. То есть мне потребовалась минута, чтобы прийти в себя, но… – тщательно подбираю я слова, не желая портить мгновение. – Я думала, что твое выступление сегодня – это тоже магия. Такая, какую я никогда еще не видала. Что понятно, ведь ты не похож ни на кого из тех, что я встречала.

Он так близко от меня. Во тьме мои пальцы касаются его пальцев. В кулаке он до сих пор держит скомканную салфетку. Я осторожно перекладываю ее в свою руку и начинаю промокать ею его губу. Ро. Мой бедный Ро.

– И еще… – осмеливаюсь добавить я. – Я подумала, что ты… очень сексуальный.

– Правда так подумала? – спрашивает Ро, как будто это ловушка.

– Да, – уверяю я.

Мы снова молчим, стоя в темноте. Я делаю шаг вперед и провожу пальцем по его щеке. Он не отходит назад, но и не движется мне навстречу. Восприняв это как предложение, я слегка целую его кожу над его верхней губой, стараясь не задеть порез. Ро закрывает глаза. Я снова подаюсь вперед и целую мочку, на которой висела клипса.

– Мэйв, – бормочет он. – Не надо.

Не надо?

Он открывает глаза.

– Извини.

– Не надо? – повторяю я смущенно.

– Я просто подумал… мы должны сосредоточиться на поисках Лили. Пока что.

Я не могу сдержаться. Меня охватывают смущение и гнев. Чувства кипят внутри меня.

– Если ты так считаешь, Ро, то почему ты спросил, привлекаю я тебя или нет?

– Э-ээ… я…

– И почему, – против своей воли повышаю я голос, – почему ты пел мне песни со сцены о том, как мы должны скрываться вместе? О чем это вообще?

– Послушай, я тоже смущен, – говорит он в отчаянии. – Но… то, что ты показала мне – когда раскладывала карты… Я не могу этого забыть. «Секретный Санта», как вы с Лили кричали друг на друга, как ты включила кран и затопила ее вещи… Это было плохо, Мэйв.

– Извини, мне так жаль, Ро. Я даже не понимаю, как я могла…

Он поднимает руку.

– Я знаю. Все нормально. Фиона уже мне все уши прожужжала. Понятно, что ты не знала, что произойдет. Но каждый раз, как я думаю о тебе в этом деле, во мне просыпается такой гнев. И чувство вины.

Он мрачно смотрит на меня, как будто я какая-то игра, в которую он так мечтал сыграть.

– И когда мы объединились… как сейчас, я подумал… я подумал, что смогу забыть об этом.

– Но ты не можешь, – говорю я, и на моих глазах выступают слезы. – Ты не можешь забыть об этом.

– Ты настолько важна для меня. Важнее всех. Но я не могу… Я не могу встречаться с тобой и спокойно спать ночью. Зная, что моя сестра до сих пор… там, где сейчас.

– Ну да. Понимаю, – стараюсь спокойно отвечать я.

И я действительно понимаю. Точно так же, как мне нужно провести границу между мною и Фионой относительно магии, Ро нужно провести границу между собою и мною. Мне это не нравится. Но я понимаю.

– Ладно. Идем. Нужно еще найти тебе одежду.

34

В понедельник в новостях все только и говорят об инциденте в «Кипарисе». Несколько человек из клуба даже выступили по RTÉ, рассуждая о том, как дело дошло до насилия.

– Это было намеренное нападение на ЛГБТ-сообщество, – говорит одна драг-квин. – И нападение на нашу различность. «Дети Бригитты» специально выбирали молодых уязвимых детей в таком месте, которое те считали безопасным. Там, где те надеялись спокойно выразить свою гендерную ориентацию. Это нужно воспринимать очень серьезно, как преступление на почве ненависти.

– Понятно, – отвечает ведущий. – И в интересах освещения всех точек зрения мы выслушаем мнение представителя «Детей Бригитты», добровольной организации, которая занимается в основном благотворительностью…

– Это мероприятие и было благотворительностью, – прерывает его драг-квин. – И есть доказательства, что их финансируют те же американские организации, которые поддерживали движение против отмены Восьмой поправки. Эти люди – буквально враги прогресса.

– Мы вернемся после небольшого перерыва, – улыбается ведущий.

Мы с Фионой и Ро внимательно смотрим телевизор в доме Фионы. Хосе бегает туда-сюда, размахивая сломанным игрушечным телефоном и неодобрительно крича.

– Это что, правда? – спрашиваю я. – Насчет финансирования?

Фиона кивает.

– На веб-сайте «Айриш Таймс» вышла публикация об этом. О том, что целая группа богатых белых американцев ирландского происхождения желает видеть Ирландию «чистой и священной». Идеальным образом родины и всякое такое.

– Ого. По крайней мере, об этом прямо заявили.

– В небольшой публикации, заметь, – возражает Ро. – И только в онлайн-версии. В целом же отношение прессы такое, типа: «Эти надоедливые трансвеститы никак не могут успокоиться».

Я молчу, мысленно пристыжая себя за то, что оба моих друга читают «Айриш Таймс», а я нет. Я печатаю на телефоне «ЧИТАТЬ ГАЗЕТЫ» в качестве напоминания себе.

– Смотрите, снова началось, – говорит Фиона, показывая на экран.

Никто не удивляется, когда представителем «Детей Бригитты» оказывается Аарон. Когда программа возобновляется после рекламного перерыва, он сидит на диване, снова в костюме.

– Ненавижу его за то, что он такой симпатичный в телевизоре, – говорит Фиона, швыряя «дорито» в экран.

И это правда. Он весь словно сияет, растянув до ушей улыбку с белоснежными зубами, и уверяет всех, что выступить в программе для него – «истинное удовольствие». Драг-квин в розовом парике и в платье с блестками мечет взглядом гром и молнии.

– Думаю, нам следует обеспокоиться о том, насколько в настоящее время сексуализированы подростки, – начинает он. – Зачем двенадцатилетнему ребенку вообще думать о каких-то «гендерных вопросах»? Или о своей сексуальности? Неужели настолько наивно полагать, что лучше было бы предоставить им еще несколько лет беззаботного детства?

– Возможно, – говорит ведущий отстраненным тоном.

– Когда мне было двенадцать, я только и делал, что гонял на велике и играл в «Нинтендо-64».

– О, я обожал «Нинтендо-64», – улыбается ведущий, и оба погружаются в ностальгические воспоминания о своем детстве.

– Дело не в сексе и не в «Нинтендо», – вмешивается сбитая с толку драг-квин. – Дело в том, чтобы позволить детям быть такими, какие они есть, без страха и без насилия.

– Об этом я и говорю, – улыбается Аарон. – Именно об этом. Пусть дети будут детьми. Без навязывания им сексуальности.

– Да, приходится признать, что вопрос этот довольно сложный, – говорит ведущий.

– Не могу больше смотреть, – устало говорит Ро. – Может, выключить?

– Да, – соглашается Фиона и выключает телевизор.

Некоторое время мы молчим.

Фиона вытаскивает из моей сумки справочник по заклинаниям.

– Как-то здесь все слишком упрощенно, тебе не кажется? – спрашивает она, перелистывая страницы. – Ну, то есть где по-настоящему серьезные вещи?

– Не уверена, что нам стоит связываться с черной магией, – говорю я. – Судя по фильмам, это заканчивается не очень хорошо.

– А что, если взять заклинание с морским узлом и просто… немного прокачать его? – говорит Ро, делая странное ударение на слове «прокачать».

– Прокачать его? – повторяю я. – Объясни.

– Ну, взять больше атласной ткани и чтобы все вязали узлы. Можно делать это у реки. Вот тут написано, что полнолуние – это лучшее время для заклинаний, которые должны «отвадить нежелательные сущности». Когда ближайшее полнолуние?

– Шестого марта, – отвечает Фиона, поискав информацию в телефоне. – Через пять дней.

Мы с Ро молча переглядываемся.

– Что? – спрашивает Фиона.

– Шестого марта, – говорю я. – Лили пропала шестого февраля.

– Поверить не могу, что прошел уже месяц, – мрачно произносит Ро. – Поверить не могу, что столько всего изменилось, а мы так и не нашли Лили.

Мы снова молчим. Сколько всего изменилось за месяц? За этот месяц я завела и потеряла бойфренда, открыла для себя магию и поучаствовала в бунте. А страна за это время пережила похолодание и вспышку гомофобии.

Хосе, который все это время был занят воображаемым разговором по своему игрушечному телефону, поднимает голову и говорит:

– Идите все домой. Мне нужно спать.

Мы смеемся, моем свои чашки в раковине и расходимся.

В среду утром мы с Фионой сидим на трубе в туалете, когда в него входит мисс Харрис.

– Мэйв, – строго говорит она. – В мой кабинет. Срочно.

– Что? Зачем?

– Срочно, Мэйв.

Я смотрю на Фиону, пожимаю плечами и следую за мисс Харрис. Что еще случилось? Я ни разу не «психанула» за все это время. Старалась не привлекать к себе внимание в школе, и мои оценки нисколько не улучшились и не ухудшились. Не то чтобы им так уж было куда ухудшаться.

Я сажусь перед ее столом. На моем лице выражение недоумения. На этот раз я совершенно не представляю, в чем моя вина, так что мне даже не приходится делать вид, что я тут ни при чем.

– Мэйв, я думаю, ты догадываешься, зачем я тебя позвала.

– Нет, мисс. Честно.

– Я очень серьезно отношусь к воровству, Мэйв. Это основание для наказания.

– Я ничего не крала, – говорю я, все еще в замешательстве.

– Прошу тебя, Мэйв, ложь только делает хуже.

Она тяжело вздыхает и массирует переносицу.

– Мэйв, я забрала у тебя карты Таро из лучших побуждений.

О боже.

О нет.

– Мисс, я не брала их, – искренне говорю я.

– Мэйв, больше никто не знал, что они были у меня в запертом верхнем ящике. Сегодня я открыла его, чтобы взять одну папку, и можешь представить мое удивление, когда я увидела, что они исчезли.

Я прикусываю губу.

– Я их не брала, – повторяю я.

Как объяснить кому-то вроде мисс Харрис, что неделю назад карты сами появились в моей тумбочке?

– Тогда кто это сделал, Мэйв?

– Я не знаю, – говорю я, чувствуя, как у меня в глазах выступают слезы.

О господи, почему я в последнее время столько плачу? Раньше я никогда не плакала.

– Послушай, Мэйв. Дело не в картах. Мне просто нужно знать, как ты раздобыла ключ.

– Мисс, честно говорю, я не брала его, – по моей щеке стекает слеза. – Честно.

Она строго смотрит на меня.

– Ну что ж, Мэйв. Даже не знаю, что сказать. Ты единственная знала, где они лежат.

Я опускаю голову и представляю, как возвращаюсь домой, получив очередной выговор. А мама с папой были так уверены, что дела в школе у меня налаживаются.

– По всей видимости, доказательств у меня нет, – вздыхает мисс Харрис.

Я поднимаю голову.

– Ну хорошо, Мэйв. Я забуду о картах и обо всем этом, если ты останешься после занятий и снова поможешь мне кое с чем. В прошлый раз ты так хорошо прибралась в Душегубке. Договорились?

– Договорились, – энергично соглашаюсь я.

Я в страхе думаю о том, что она откроет мою сумку и найдет там не только карты Таро, но и мешочки с кристаллами.

– Ну хорошо, – говорит она строго. – Приходи сюда к четырем.

Я киваю и тихо, как мышка, возвращаюсь в класс.

35

Мисс Харрис говорила, что хочет поручить мне кое-какую работу.

Но она не говорила, что я должна помочь сестре Ассумпте.

– Мисс, не надо, пожалуйста, – протестую я. – Если надо прибраться в каком-нибудь старом классе, я сделаю это быстрее одна, без сестры.

– Мэйв, я не собираюсь больше оставлять тебя в этом здании одну без присмотра. Мы знаем, к чему это приводит. Просто выполни, что она скажет.

– Но…

– Выполни, что она скажет. И прояви немного уважения, ради всего святого.

Я жду в кабинете сестры Ассумпты с лимонными стенами, и в одиннадцать часов она наконец приходит. Она на добрый фут ниже меня и облачена в монастырское платье, которое иногда надевает по настроению. Она давным-давно не монахиня, но, кажется, привыкла к такому одеянию. Или же она хочет напомнить людям, что она до сих пор в своем сердце невеста Христова.

– Здравствуйте, сестра, – приветствую я ее как можно более уважительным тоном.

Она подозрительно смотрит на меня.

– Я Мэйв, – говорю я. – Сегодня я буду помогать вам.

– Ты что-то натворила? – спрашивает она скрипучим голосом.

– Ничего, – уверенно отвечаю я. – Просто помогаю.

– Ты точно что-то сделала, – поправляет меня она. – Что-то нехорошее.

Мне почему-то кажется, что она говорит не о сегодняшнем случае.

– Вот, – протягивает она мне портативный пылесос. – Пройдись этим по gluaistéan.

Я в замешательстве смотрю на нее, пытаясь вспомнить ирландское слово.

– По машине, – поясняет она недовольно.

Меня подводят к бледно-голубому «Жуку-Фольксвагену» на парковке – к тому самому, с треснувшим стеклом с пассажирской стороны. Заднее сиденье завалено сгнившими листьями, окна заляпаны птичьим пометом. Полный бардак.

– Ведра в подвале, – говорит сестра и уходит обратно в свой кабинет.

Ну здорово. Меня заставили чистить автомобиль монахини.

Я включаю пылесос и начинаю обрабатывать заднее сиденье. Интересно, может, мисс Харрис надоело смотреть на эту развалюху на парковке, которая портит внешний вид этой школы «среднего класса». Может, она давно заметила, что карты Таро пропали, но просто ждала подходящего случая, когда я смогу оказать ей услугу.

Закончив с пылесосом, я несу два полных ведра мыльной воды, чтобы помыть автомобиль изнутри. По дороге к парковке сестра кричит из своего кабинета: «Не забудь багажник!»

– Окей! – кричу я в ответ.

– Прошу прощения?

– То есть да, сестра.

Я открываю багажник, желая разделаться с ним как можно быстрее. Внутри целые ряды черных бархатных шкатулок для украшений.

Подозрительно знакомое зрелище. Те самые шкатулки из-под дешевой бижутерии, которые мы с Лили переносили в наш первый год обучения в школе Святой Бернадетты. Мы еще тогда смеялись над этим странным случаем. Странно, что они снова всплыли сейчас. Зачем монахине такие блестяшки? И что они делают в школе?

Я осторожно поднимаю одну, ожидая, что она будет тяжелой. Но она не тяжелая. Из любопытства я отстегиваю серебристую застежку сбоку. Внутри никакие не украшения.

Просто бумаги.

Газеты, фотографии, листочки с каракулями, сочинения. Сестра Ассумпта вовсе не хранила в них бижутерию в школе. Эти выстланные мягким бархатом коробки, предназначенные для хранения хрупких ожерелий и браслетов, использовались для хранения хрупких воспоминаний.

Всего коробок с дюжину, и я переношу их на заднее сиденье автомобиля сестры Ассумпты. Воображаю себе недовольное лицо Джо, рассуждающей об уважении к чужой собственности. Но я ведь расчищаю машину этой женщины забесплатно. Могу я немного полюбопытствовать?

Большинство из бумаг – лишь вырезки из статей о достижениях школы и ее бывших учениц. «РЕЗУЛЬТАТЫ ВЫПУСКНЫХ ЭКЗАМЕНОВ В ШКОЛЕ СВЯТОЙ БЕРНАДЕТТЫ СНОВА ПРЕВОСХОДЯТ РЕЗУЛЬТАТЫ ЭКЗАМЕНОВ В ШКОЛЕ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ», гласит заголовок одной и «ПО СЛОВАМ АВТОРА ДЕТСКИХ КНИГ, ВДОХНОВЕНИЕМ ЕЙ ПОСЛУЖИЛИ ВОСПОМИНАНИЯ О ШКОЛЕ СВЯТОЙ БЕРНАДЕТТЫ».

Все это действительно очень мило. Я никогда не считала сестру Ассумпту женщиной, способной на сентиментальность. Сколько ее знаю, она всегда была старухой, жалующейся на других. Конечно, я подозревала, что она использовала свое влияние и свои возможности на благо, старалась дать католическим девочкам хорошее образование и все такое. Но есть что-то сжимающее сердце в этих старых заметках и листах, хранящихся в черных шкатулках в багажнике автомобиля, заполненного опавшими листьями.

Внизу все коробки помечены белым стикером довольно корявым почерком. Никакой системы в них нет. Одна обозначена «1970–1979», а другая «ДОПОЛНЕНИЕ К ЧЕРДАКУ». Я ищу «ВЕСНУ 1990», но не нахожу.

Но нахожу коробку с надписью «ХАРРИЕТ».

Первая заметка в ней датирована сентябрем 1985 года.

«ШКОЛА СВЯТОЙ БЕРНАДЕТТЫ ПРИВЕТСТВУЕТ ПЕРВЫХ СТИПЕНДИАТОК».

Это небольшая заметка из местной бесплатной газеты, и к ней прилагается большая фотография четырех девочек, улыбающихся на фоне школы. Рядом, подбоченившись стоит сестра Ассумпта, в своем монашеском облачении.

«Слева направо: Харриет Эванс, Сара Берн, Нэн Хегарти, Кэтрин О’Фаолайнн».

В статье сплошные рассуждения на тему о том, что этим девочкам выпала «уникальная возможность в жизни». Журналист спрашивает сестру Ассумпту, не беспокоится ли она о том, что к ним могут плохо отнестись другие ученицы, принимая во внимание «очевидное различие в образе жизни между девочками на стипендии и девочками, находящимися на платном обучении».

Я невольно морщусь. До того разговора с Ро я никогда об этом не задумывалась. Никогда не думала, что Фиона может ощущать разницу между собой и «девочками на платном обучении». Может, именно поэтому она ни с кем в школе особенно не общалась до того, как мы подружились. Не подозревала, что она тоже может ощущать себя не в своей тарелке.

Я вглядываюсь в лицо Харриет Эванс. Это крупная симпатичная девочка с карими глазами и пышными волнистыми волосами, словно сошедшая с картин художников эвардианской эпохи. Глаза у нее подведены. Она улыбается. Похоже, она в хорошем настроении.

Я перехожу к другой вырезке 1986 года. Это фотография какой-то демонстрации или протеста. Здесь Харриет совсем не упоминается, и я с трудом распознаю ее в толпе. Она раскрыла рот и держит плакат с надписью «ГОЛОСУЕМ ЗА».

ДЕВОЧКИ ИЗ КАТОЛИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ ПРИСОЕДИНЯЮТСЯ К ДЕМОНСТРАЦИИ ПО ПОВОДУ РАЗВОДОВ .

Сегодня на площади Епископа Стэнли собралась многотысячная демонстрация сторонников разводов. Высказать свою поддержку пришли даже школьники, слишком юные для того, чтобы в июне проголосовать на референдуме в пользу легализации разводов в Ирландии. Различные эксперты утверждают, что это влияние американских фильмов и телепередач. Самое поразительное, что среди собравшихся присутствовали и некоторые ученицы из католической школы Святой Бернадетты, известной своей консервативной политикой. Сестра Ассумпта, бывшая монахиня и основательница учебного заведения, предположительно заявила, что «обратила внимание» на этот вопрос после «многочисленных обращений от школьниц, которых затрагивает этот референдум». Родители учениц высказали озабоченность тем, что возможная поддержка референдума со стороны школы может свидетельствовать о снижении ее приверженности моральным устоям.

«Приверженность моральным устоям»? Я ехидно усмехаюсь. Неужели именно этим была известна школа Святой Бернадетты? Все время, что я в нее хожу, она славится безумными претензиями капризных девочек, изображающих из себя аристократок.

Забавно, как часто я забываю, что разводы для Ирландии относительно недавнее явление. Их разрешили только в 1995 году, за десять лет до моего рождения. К тому времени у мамы уже было трое детей.

Я разбираю заметки дальше. Очередная датирована 1989 годом, когда Харриет было столько же лет, сколько мне сейчас. У нее уверенное выражение сенатора, плечи расправлены, подбородок выставлен вперед.

ПОЛУЧАЮЩАЯ СТИПЕНДИЮ УЧЕНИЦА ОБЕЩАЕТ ДОЙТИ ДО ВАШИНГТОНА В МЕЖДУНАРОДНОМ КОНКУРСЕ СОЧИНЕНИЙ.

Лауреат стипендии школы Святой Бернадетты Харриет Эванс, шестнадцати лет, снова одержала блестящую победу – на этот раз от имени всей страны! Талантливая ученица победила в организованном под эгидой ООН конкурсе «Вместе требуем перемен», написав сочинение на тему разводов в Ирландии. «Я хотела обратить внимание на то, как много людей затрагивает эта проблема, – объясняет Эванс. – Я провела большое расследование о проживающих в убежищах женщинах, и почти все они уверены, что их жизнь была бы совсем другой, если бы референдум 1986 года не провалился».

В конце месяца Эванс намерена представить свое сочинение на конференции молодежи «Вместе требуем перемен» в Вашингтоне. Гордятся ли ею ее родители? «Мама с сестрой безумно рады», – отвечает Эванс.

Дочитав до этих строк, я изо всех сил пытаюсь сохранить свое первоначальное неплохое впечатление об Эванс. Политическая активистка, побеждающая на конкурсе сочинений? Рассуждающая, как заправский политик? Нет уж, увольте. И все же странно, что среди достойных внимания учениц в школе Святой Бернадетты сестра Ассумпта решила сосредоточиться именно на Харриет Эванс. Ну, то есть были же и другие знаменитые ученицы. Например, актриса, получившая премию Лоренса Оливье, но она почему-то не удостоилась своей коробки из-под украшений. Интересно, а Фиона когда-нибудь удостоится?

В самом низу коробки лежит школьная фотография 1990 года. Фотография выпуска Эванс размером с лист A4. Со времени конкурса она похудела и немного утратила очарование греческой статуи. Она выглядит поникшей и сосредоточенной на себе, совершенно непохожей на ту девочку, что кричала на референдуме или гордо улыбалась на конкурсе.

Я долго разглядывала фотографию. Я только что стала свидетелем всей школьной карьеры этой девочки… но в чем ее смысл? Почему эта фотография здесь?

Я переворачиваю лист и вижу глядящую на меня Домохозяйку.

36

Стиль рисования Харриет совсем не похож на стиль Лили, но сразу понятно, что талант у нее есть. Домохозяйка изображена акварелью темно-желтых, насыщенно зеленых и болотных оттенков. Но это точно она. Собака у ее ног выглядит побитой, но готовой защищать свою хозяйку. У самой Домохозяйки безэмоциональное лицо, как всегда в моих снах, похожее на человеческое, но не совсем. Я снова вспоминаю рассуждения Сильвии о том, как люди порождают духов и призраков, когда их чувства не находят выхода. Именно так и выглядит Домохозяйка на рисунке Харриет. Как водоем, в котором накапливается ненависть, но не откуда она берет начало.

Руки у меня трясутся. Я начинаю понимать: «У меня плеер Харриет. У меня кассета Харриет».

В желудке тяжесть, как будто в него, как в колодец, швырнули камень.

«У меня карты Харриет».

Харриет вызвала Домохозяйку в 1990 году. Колдовство Харриет вызвало резкое похолодание 1990 года, из-за которого сбежали кошки; мое колдовство призвало снег, радужную форель, вспышку ненависти в обществе. Харриет тоже была медиумом. Может, даже ведьмой. Два медиума, разделенные тридцатью годами.

По всей видимости, Харриет как-то удалось покончить с этим. И Ирландия наконец получила разводы – пусть и через пять лет, но все же получила.

Но я не могу ждать Лили пять лет. Она нужна мне сейчас. Или по меньшей мере в новолуние в субботу ночью.

Я переношу коробки с воспоминаниями обратно, но аккуратно кладу в свою школьную сумку ту, что посвящена Харриет.

Затем я как можно быстрее заканчиваю убирать машину и отношу ведра обратно в подвал. «Это все меняет, – постоянно крутится у меня в голове мысль, и я иногда произношу ее вслух. – Это меняет все».

Не успев подняться из подвала, я беру в руки телефон и принимаюсь искать в Google Харриет Эванс. Может, она зарегистрирована на Faceboook? Если в 1990-м ей было семнадцать, то сколько ей сейчас? Сорок семь? Определенно должна быть на Facebook.

Кровь у меня закипает от возбуждения. Может, она до сих пор живет где-то поблизости. Может, к ней можно даже зайти и спросить, как снять проклятие. Я начинаю искать Харриет Эванс в приложении Facebook. Сердце у меня опускается в пятки. Женщин с таким именем и фамилией тысячи. Придется привлечь к поискам Ро с Фи, но мы обязательно ее найдем. Но вдруг Харриет вышла замуж и сменила фамилию? Задача вдруг кажется не такой уж простой.

Погрузившись с носом в телефон, я сталкиваюсь с сестрой Ассумптой, выходящей из своего кабинета.

– Ой, извините, сестра. Я вас не увидела.

Она моргает и смотрит на меня совиными глазами с расширенными зрачками. Кожа у нее сморщенная и тонкая, как влажная салфетка. Умом я понимаю, что никто не рождается старым. Но, глядя на сестру Ассумпту, я не могу представить ее ни в каком другом виде, только как старую основательницу учебного заведения, до сих пор посещающую его, потому что ей больше нечего делать. Я вспоминаю газетные статьи и заставляю себя признать тот факт, что сестра не какая-то вырезка из фотографии, а настоящий человек. Человек, который знает Харриет Эванс.

– Сестра, – обращаюсь я к ней как можно более уважительным тоном. – Разрешите спросить вас кое о чем?

– Юбки не должны быть выше одного дюйма над коленом, – резко отвечает она. – И никаких брюк, это строго. Мне неважно, сколько петиций вы подписали.

Нам уже несколько лет разрешают по желанию носить брюки со школьной формой, но я ее не поправляю. Все равно их никто не носит.

– Нет, сестра, дело не в форме. Я хотела спросить вас об одной бывшей ученице.

Ее лицо смягчается.

– Всегда знала, что Антеа Джексон получит премию Лоренса Оливье за «Трамвай».

– Нет, сестра, не про Антеу Джексон. Про кое-кого другого. Не такую известную ученицу. Просто хочу узнать, не помните ли вы Харриет Эванс.

Глаза старой монахини сверкают. Трудно сказать, какие она сейчас испытывает чувства, потому что они всегда немного влажные. Какое-то время мы молча глядим друг на друга. Чем дольше я всматриваюсь в ее глубокие глаза, тем отчетливее замечаю проблеск чего-то. Бледно-белый проблеск, который может быть тенью, призраком или катарактой.

Наконец она медленно заговаривает:

– Откуда тебе известно про Харри?

Правду я ответить не могу, если не собираюсь признаваться в том, что рылась в содержимом ее коробок в машине.

– Я делаю проект, – придумываю я на ходу. – О легализации разводов. Я подумала, что было бы интересно спросить ее мнение по этому поводу.

– Харри написала сочинение, – более мягким тоном вспоминает сестра. – Ее даже послали в Америку, чтобы она прочитала его там.

– Да-да, – соглашаюсь я. – Я слышала об этом. Может, вы могли бы найти это сочинение? Или дать ее номер телефона?

Сестра хмурится в замешательстве, как будто ей попалась сгнившая виноградина.

– Нет, – отвечает она и смотрит на меня так, как будто бы увидела впервые в жизни. – Харриет больше нет с нами.

– Да, я знаю, что она давно закончила школу, но…

Сестра Ассумпта снова трясет головой.

– Она умерла.

Молчание.

– Что?

– Умерла, – повторяет она дрогнувшим голосом. – И этот грубиян – неотесанный болван, ее отец – даже не явился на церемонию прощания. Мать пришла с синяками под глазами. А ее младшая сестренка, Фионуалла Эванс, все глаза себе выплакала. Я уверяю вас. Уверяю.

Она тяжело вздыхает и закрывает глаза.

– Только и он долго не прожил. Скончался через две недели. Упал пьяным в реку, и поминай как звали.

Я уверена, что сестра Ассумпта вот-вот заплачет, и размышляю, не обнять ли ее.

Она роется правой рукой в кармане и тянет за что-то. Пальцы ее теребят ткань изнутри. Глаза ее до сих пор закрыты, и она начинает тихо бормотать что-то себе под нос.

О боже, что она делает?

Я вижу в ее руке связку бусинок. Четки. Розарий. О, слава Богу.

– Сестра?

Но она не слышит меня, а просто перебирает пальцами бусины, повторяя декаду розария. Может, это знак мне уйти? Но я понимаю, что второго такого случая мне не представится. Как часто можно застать сестру Ассумпту одну, когда вокруг никого нет?

Поэтому я просто жду.

Она открывает глаза. Нужно действовать как можно осторожней. Сестра Ассумпта не из тех, кому задают прямые вопросы.

– Вы молитесь за нее, сестра?

– Да, – медленно кивает она. – Пытаюсь.

И после долгого вздоха добавляет:

– Не знаю даже, будет ли от этого какая-то польза.

– Почему?

– Такие, как Харриет, обычно не попадают к Господу.

Что?

– Что вы хотите этим сказать, сестра?

– Они не попадают к Господу, – повторяет она. – Поэтому я молюсь. Молюсь за Харри. Молюсь, чтобы она попала к Нему.

– К кому? – машинально спрашиваю я и едва не ударяю себя по лбу. К Богу. К кому же еще.

Сестра Ассумпта отворачивается от меня – либо ей надоел наш разговор, либо она расстроилась – и кладет руку на ручку двери в свой кабинет.

– Думаю, Он простит ее, – заключает она. – Я знаю, Бог прощает.

И она ковыляющей походкой возвращается в свой кабинет с лимонными стенами и закрывает дверь.

Я бреду к автобусу и сажусь на тот, что отъезжает в 17.15, надеясь, что в нем не будет Ро. Мне нужно обдумать все самостоятельно, без того, чтобы еще и думать, как подавать эту информацию ему. В наших отношениях много недосказанного. Я рада, что мы друзья, но когда мы остаемся наедине, меня охватывает чувство неловкости. Мы теперь «шайка Скуби-Ду», и я все равно что Вельма по отношению к Фионе-Дафне.

«Они не попадают к Господу. Поэтому я молюсь. Молюсь за Харри. Молюсь, чтобы она попала к Нему».

Я сжимаю в кулаке ключи. На меня обрушивается волна тошноты. Неужели сестра Ассумпта имела в виду ведьм? Медиумов?

И тех, и других?

Вместе?

Может, мне тоже заказан путь на небо за то, что я занимаюсь колдовством, или это просто преисполненные подозрительностью разглагольствования глубоко религиозной старушки?

Я снова просматриваю газетные вырезки про Харри, чувствуя себя немного виноватой за то, что украла их. Я скопирую их на сканере отца и верну на место. Я начинаю записывать все, что мне известно, в блокнот, пытаясь разложить сведения в голове по полочкам. Я не хочу рисковать и забыть что-то из рассказанного мне сестрой Ассумптой. При этом я составляю диаграмму, вроде тех, что печатают на задней странице обложки журналов.

Харриет активно поддерживала легализацию разводов, и в первую очередь потому, что ее отец избивал ее мать. Она отправилась в Америку, купила («проклятую???» – пишу я) колоду карт Таро и, вероятно, вызвала Домохозяйку, чтобы отомстить своему отцу. Но это привело к хаосу во всем городе. Пошел снег, убежали кошки. Потом она умерла. А вскоре после этого умер ее отец.

Жизнь за жизнь: непосредственная черная магия, не так ли? Отдать что-то большое, чтобы получить что-то большое.

Но какое отношение это имеет ко мне с Лили? Я никогда не хотела, чтобы Лили умерла. Я просто хотела, чтобы она убралась куда подальше, и то лишь долю секунды, по глупости, а не так, чтобы ненавидеть ее всю жизнь. Если Харриет умерла, то почему не умерла я? Может, это случится позже? Если мы вернем Лили, то Домохозяйка заберет меня?

Нет. Нет, это не имеет смысла. Особенно если отец Харриет умер после Харриет.

Я ищу в Google «Смерть Харриет Эванс, 1990», и нахожу один сайт с некрологами. Папа просматривает его каждый день – у него ирландская одержимость умершими. Это походит на какую-то странную игру вроде «Утка, утка, гусь», в которой ему удается оставаться уткой. «Нора! – кричит он через весь дом. – Ты не поверишь, кто умер!»

Там есть заметка про Харриет, но почти бессодержательная. Семнадцатилетняя девушка, трагически покинувшая нас так рано, и все такое. Близкие просят не посылать цветы. Отпевание будет только для членов семьи, но в школе проведут поминальную мессу.

Вот и все. Все, что сказано о смерти Харриет. Ни причины, ни объяснений. Просто уведомление о безвременной кончине.

Я настолько погружена в телефон, что только буквально перед дверью замечаю полицейскую машину. В груди у меня холодеет. Что еще?

Некоторое время я стою перед домом, пытаясь успокоиться равномерным и сконцентрированным дыханием. Возможно, полицейские приехали, чтобы расспросить меня о происшествии в кабаре на той неделе. Может, детектив Гриффин передумала и все-таки решила расспросить меня о «Детях Бригитты». Ну, если так, то пусть расспрашивает. Я охотно расскажу ей все, что знаю про Аарона. Даже хорошо, если его допросят. Наконец-то будет положен конец всей этой чуши.

Но что, если дело не в этом? Что, если это по поводу Лили? Вдруг ее нашли утонувшей в Беге, с синими губами? Но почему тогда полицейские поехали к моему дому, а не к дому Ро?

Я вставляю ключи в замочную скважину и слышу доносящийся из гостиной звук. Животный, утробный, дикий.

Я настораживаю уши.

Это моя мама.

Мама плачет.

Я вбегаю и вижу всех: маму, папу, Джоан и двух полицейских. И еще одного человека, которого не признала. Отчасти потому, что я не очень хорошо с ней знакома, и отчасти потому, что она вся в крови. Сарра.

Тут я замечаю, что у Джо синяк вокруг глаза, а зрачки окрашены алым. Кто-то ударил ее. Кто-то напал на них обеих и избил.

– Мэйв, – встает отец. – Мэйв, думаю, лучше тебе побыть в своей комнате.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Дорогая, мне кажется, тебе лучше…

– Что СЛУЧИЛОСЬ? – ору я. – Джо, что с тобой?

Джо безмолвно смотрит на меня с крайним отчаянием во взгляде.

– Мэйв, – говорит детектив Гриффин насколько можно мягче. – Мне жаль, что мы встретились… при таких обстоятельствах.

– Скажите мне, что случилось, – в моем голосе все отчетливее слышна паника.

Гриффин смотрит на моих родителей. Мама все еще плачет, отец выглядит полностью потрясенным. Он слегка кивает ей. Знак согласия, говорящий: «Хорошо, можешь рассказать ей».

– Твою сестру и мисс Малик избили, – говорит она. – Мы уверены, что это… проявление нетерпимости.

– Где?

– В колледже, – неожиданно выпаливает Джо. – Буквально в колледже. Сидели в комнате студенческого самоуправления. Пили горячий шоколад. Просто горячий шоколад, мать его.

Джо как будто выплевывает эти слова.

– Лучше бы что-то покрепче. Если меня избивают за мою ориентацию, то в такой момент я могла бы пить и виски. Им бы понравилось, да?

– Им, – повторяю я. – Кому им? «Детям Бригитты»? Тем, кто сорвал выступление?

– Они кинули свои брошюры прямо нам в лица. О том, как мы подрываем естественный порядок вещей, бла-бла-бла. С таким выражением, типа: «Привет, не хотите ли поговорить на тему, почему вы такие мрази?» Я сказала им убираться подальше.

– А я сказала, – хриплым голосом добавляет Сарра, – чтобы они засунули свои брошюры себе в задницу.

– А потом один из них набросился на Сарру. Заявил, что раз она «цветная», то лучше бы ей «задумываться о том, какой пример она подает молодым девушкам в своем “сообществе’’». Таким еще самодовольным тоном.

– Я спросила, в каком еще сообществе? – угрюмо усмехается Сарра. – В баскетбольной команде?

– А затем один из парней просто замахнулся и ударил ее.

– Что? – вырывается у меня. – Просто так, за пару секунд перешел от рассуждений к кулакам?

– Честно говоря, не думаю, что они это планировали, – мрачно говорит Сарра. – Может, для этого парня было слишком, что чернокожая женщина грубо отвечает ему. Джо дала сдачи, и началась потасовка. Сплошной кавардак.

Я не знаю, что делать, куда смотреть, куда девать руки. Не могу отвести глаз от Сарры. В последнее время я ее воспринимала как девушку, обманувшую Джо. И девушку, которая рано или поздно должна будет забрать у меня Джо. Как и в случае с сестрой Ассумптой я никогда по-настоящему не воспринимала ее как реального человека. Со своими взглядами, своими проблемами.

Гриффин просит меня выйти, чтобы закончить записывать показания. Я отправляюсь в свою комнату и погружаю лицо в белый мех Туту.

Насколько я помню, я всегда знала об ориентации Джо. Не помню, чтобы она когда-то специально признавалась в этом. Не помню никаких рассуждений на эту тему. Когда ей было восемнадцать, а мне одиннадцать, она пришла домой, держась за руки с девочкой по имени Крис, вот и все. Мама с папой переглянулись и подняли брови, а Эбби снисходительно произнесла речь о том, как она гордится Джо. Но это все, что было. Крис поужинала с нами, они потусовались вместе с Джо несколько месяцев, а затем пропала. Пару лет спустя появилась Сарра. Возможно, у Джо были еще какие-то связи, но я о них не знаю. Джо не из тех, кто открыто заявляет о таком.

Но за все это время я не помню, чтобы Джо приходила домой в крови, или плача, или расстроенная от того, что кто-то ее оскорбил. Да, иногда кто-нибудь кричал на нее на улице, особенно когда она агитировала за равные права в браке, но она не придавала значения таким выкрикам. Не было ничего похожего на то, что случилось сейчас.

Я крепче прижимаю к себе Туту.

Это сделала я. Я нарушила энергию города. Вытащила кирпичик из дженга-башни, и вся конструкция начала шататься. Снег, река, ненависть, кровь. Аарон, и его странная способность ощущать и эксплуатировать слабость в Килбеге. Все это проникло через прореху, которую проделала в мире Домохозяйка, и именно я вручила ей нож. Я крепко закрываю глаза и вижу перед мысленным взором кровоточащие глаза сестры, расходящиеся алым взрывом жилки в ее зрачках. Бледную, похожую на луну, катаракту сестры Ассумпты. Харриет Эванс и ее подведенные глаза.

Нужно все исправить.

Нужно все исправить.

Нужно все исправить.

37

В четверг у нас короткий день, и фиона отправляет меня за покупками в «Прорицание». Она до сих пор репетирует, поэтому у нее почти нет свободного времени. Трудно удержаться от обвинений в том, что Фиона воспринимет заклинание как очередное новое хобби, которым она решила овладеть и включить в свой постоянно растущий список достижений. Но я стараюсь не раздражаться.

– Мэйв Чэмберс, – приветствует меня продавщица, едва я переступаю порог.

Наверное, это единственное место в мире, где меня называют полным именем. Сегодня женщина в лавке произносит его с какой-то задумчивостью, как будто не совсем сосредоточенно. В пальцах она вертит какие-то сушеные травы, цветки лаванды падают ей на ладонь.

– Здравствуйте, – говорю я, достаю листок со списком покупок.

Мне не хочется начинать с ней очередную беседу про ментальные способности. Мне нужно просто купить свечи и другие припасы. Я беру, что мне нужно, с разных полок в разных отделах. Я так привыкла к этой лавке, что, думаю, могла бы подрабатывать тут, если бы мне разрешили.

Молчание действует мне на нервы. Я привыкла к ее болтовне, к ее советам, к замечаниям о моем менструальном цикле. Но сейчас ее взгляд обращен в окно, и она смотрит сквозь прохожих. Ее светлые волосы всклокочены и выбиваются из хвоста. У нее усталый вид.

– Я тут подумала о том, что вы говорили про медиумов, – начинаю я осторожно. – Знаете про этих «Детей Бригитты»? Мне кажется, они сейчас настолько сильны, потому что Аарон – ну, он, типа, их предводитель, наверное – медиум. Плохой.

Она ничего не говорит. Кажется, она даже не заметила, что кто-то что-то сказал.

– Они добрались до моей сестры, – говорю я, стараясь вызвать какую-то реакцию с ее стороны. – До моей сестры и ее девушки.

Слово «сестра», похоже, выводит ее из ступора.

– Нужно присматривать за сестрой, – говорит она хриплым и усталым голосом.

– Я знаю.

– Не дай ей ускользнуть, Мэйв. Не дай ей когда-либо ускользнуть.

– Э-эээ… хорошо.

Очень странно. Я привыкла к причудливым фразам продавщицы, но обычно можно уловить их суть и понять, что она хотела этим сказать. Она снова устремляет взгляд в окно.

– Знаешь, что здесь продавали, в этой лавке, до того, как я приобрела ее?

– Нет.

– Статуи Девы Марии. И Пражского младенца Иисуса.

– Это который держит в руках что-то вроде яйца?

Она не отвечает. Иногда легко забыть о том, какую огромную роль играла религия в жизни тех, кому за тридцать. Мама рассказывает истории про терроризировавших ее монахинь, а Эбби вслед за многими пережила фазу, когда хотела стать ребенком-святым. Но никто в моем возрасте вообще не думает и не говорит о церкви, даже несмотря на то что в школе мы постоянно готовимся к какой-нибудь мессе. Но и тогда мы просто поем или восхваляем Деву Марию. Иногда, в особых случаях, произносим «Заповеди блаженства».

– Может, не стоило мне брать аренду. После всего случившегося.

Она снова смотрит в окно. Мне кажется, что я должна уйти. Но у меня больше не будет возможности зайти сюда до ритуала. И нам нужны разные вещи, если мы надеемся на то, что заклинание сработает. Я оглядываюсь в поисках предметов из списка. Болиголов и мандрагора, растения субботы. Черные свечи для полнолуния. Я задерживаюсь у кристаллов танзанита, необходимых для связи с миром духов. У входа их целая витрина, но я сомневаюсь. Некоторые выглядят совсем не похожими на картинки из Google, и я продолжаю сравнивать их с голубыми камнями на экране. Наконец я нахожу горшочек с грубоватыми камешками размером с ноготь, которые вроде бы похожи на то, что я ищу. Я фотографирую их и посылаю фотографии Фионе для подтверждения.

– Вы здесь работаете?

Я вздрагиваю от неожиданности. Рядом со мной стоит курьер в красной куртке DPD и терпеливо держит в руках коробку.

– Посылка с трекингом. Из Италии. Нужно расписаться.

Я оглядываюсь и вижу, что продавщица исчезла. Наверное, выскользнула, пока я сравнивала кристаллы. Я все еще держу в руках блокнот, и, по-видимому, курьер решил, что я делаю опись товаров. Мне даже становится немного приятно от того, что я выгляжу достаточно взрослой и крутой, чтобы другие подумали, будто я работаю в таком магазине. Хорошо, что я переоделась дома и сейчас на мне не школьная форма.

Я всматриваюсь в коробку. Судя по упаковке, это партия Таро. В Италии делают лучшие карты Таро в Европе. Мы с Фионой уже начали говорить родителям, что было бы неплохо съездить туда по обмену. Даже если это означает, как я нехотя признаю, что там придется говорить по-итальянски.

Курьер все еще с ожиданием смотрит на меня.

– Э-ээ… – оглядываюсь я по сторонам. – Да, я могу подписать.

Теперь у него зародились сомнения.

– Вы точно здесь работаете?

– Да. Это магазин моей матери, – на удивление легко вру я. – Я помогаю ей.

Он пожимает плечами и протягивает электронный блокнот. Я царапаю что-то невразумительное, но он даже не смотрит на подпись. Механизм выплевывает маленький чек, и он протягивает его вместе с коробкой.

– Всего хорошего, мисс Эванс.

Я застываю на месте. Мисс Эванс?

Каким-то чудом мне удается поставить коробку на прилавок, не уронив ее на пол, кивнуть посыльному из DPD и подождать, пока он не выйдет из лавки.

Я читаю ярлык на упаковке.

Фионуала Эванс, «Прорицание», Питерс-стрит 56, Килбег.

Эванс. Фамилия продавщицы Эванс. Сестра Харриет? Нет, этого не может быть. Она называла имя своей сестры. Какое-то колдовское. Как там? «Ива»? «Заря»?

Фионуала Эванс. Эванс.

Может, не сестра. Двоюродная сестра? Совпадение?

Так как же все-таки звали ее сестру? Она еще раз упомянула ее, когда говорила про сенситивность. Да. Я стояла как раз здесь, у кристаллов. Как же там было? И где она сейчас?

У меня начинают потеть руки, чек в руках мокнет. Наконец я кладу его на коробку. И тут все сходится.

Ф. Эванс. Ф. Эванс.

Я мысленно составляю уравнение, как на алгебре.

Х. Эванс. «Хэвен» = «Небо».

Продавщица называла свою сестру «Хэвен».

Все это время я предполагала, что продавщица держала свое собственное имя в тайне из-за каких-то соображений бизнеса. Типа: «Добро пожаловать, я люблю вас, но не подходите слишком близко». Я вспоминаю ее последние слова, когда мы оказались вместе с ней в одном видении, когда она попыталась выставить меня из лавки.

Не пытайся откусить больше, чем сможешь проглотить.

Наверняка Хэвен, то есть Харриет, сделала именно это и рассталась с жизнью.

– Мэйв.

Она вернулась. Ящички со свежесрезанными травами, как я теперь понимаю, заодно скрывают и потайную дверь. Сейчас она слегка приоткрыта, и в проеме видна темная лестница. Наверное, Фионуала живет наверху. Может, она вообще владелица всего здания.

– Я расписалась за вас в доставке, – говорю я дрогнувшим голосом. – Фионуала.

Она садится на табурет за кассой и мрачно смотрит на коробку.

– Спасибо, – говорит она безвольно.

Вид у нее такой, как будто она не спала несколько дней. Я начинаю подозревать, что она поднималась, чтобы немного подремать или принять какое-нибудь лекарство.

– Почему?.. – я не знаю, с чего начать. Почему все? Я замолкаю. Нужно спросить как-то по-другому. – Вы знали, что я вызвала Домохозяйку. С того дня, как мы впервые зашли сюда.

– И стали рассказывать про какой-то дурацкий школьный проект. Да.

В голосе ее столько боли, столько мучений. Я даже не могу сердиться на нее.

– Что с вами не так? – спрашиваю я наконец в отчаянии.

Она едва смеется. Вовсе не жестоким смехом. А как хирург, которого спросили, чем он занимался весь день.

– У меня ничего не осталось, Мэйв. Я опустошена.

– Не осталось чего?

– Всего. Магии. Силы. Энергии. Ума. Последние три недели я пыталась защитить тебя, и не осталось ничего. Как я говорила…

Она ненадолго замолкает, как будто вот-вот заснет прямо здесь, на табуретке.

– Я всего лишь кухонная ведьма. Не медиум. Не колдунья. Всего лишь нечто вроде викканской ведьмы средних лет, которая пытается помочь девочке, которая не может помочь сама себе.

– Что вы хотите сказать? Что… чем вы занимались?

– Ты заметила, что кошмары понемногу стали пропадать? Что ты слишком легко выпутываешься из опасных ситуаций? Господи Иисусе, вот оно, беззаботное высокомерие юности. Что бы я отдала, чтобы вернуть его.

Я задумываюсь. Кошмары… они и вправду прекратились. Да, был один, наш общий с Ро, где мы вдвоем смотрели, как по Бегу плывет туфля, но у самой меня уже давно не было кошмаров про Домохозяйку. Да и тот сон про туфлю не был таким уж кошмаром. Скорее, предупреждением, намеком, листком на огромной космической доске объявлений. Я-то думала, что у меня просто прибавилось сил, но оказывается, что меня от них ограждала Фионуала.

– Вы накладывали защитные заклинания на меня?

Она кивает.

– Каждую ночь. И узнаю, сработали они или нет, только когда вижу тебя.

Я снова задумываюсь, анализируя все события последних нескольких недель.

– В «Кипарисе» была потасовка. Пострадали люди. Очень пострадали. Но я вышла оттуда, и мне даже не пришлось давать показания полицейским.

Она слабо улыбается и закатывает глаза.

– Правда, чудесно?

– Но почему? Почему вы это делаете? Вы едва знаете меня.

– Потому что, Мэйв, я достаточно пожила, чтобы понимать, когда история повторяется. Каждый день мне приходится жить с грузом воспоминаний о Хэвен. Знаешь, каково это? Не иметь возможности спасти свою собственную сестру, а потом наблюдать, как еще одна девочка со способностями медиума идет навстречу собственной гибели тридцать лет спустя? Тебя трясет с ног до головы, дорогая. Выворачивает наизнанку.

– И… вы знали про Домохозяйку? С самого начала?

– Я подозревала. Особенно когда начала портиться погода, и начались все эти безумия с фундаменталистами. Кстати, ты была права. Тот парень, блондин…

– Аарон.

– Аарон. Почти как «ариец». Как будто его родители хотели отдать его в Гитлер югенд.

Несмотря ни на что, я усмехаюсь. Она улыбается в ответ, довольная тем, что у нее нашлись силы пошутить.

– Он почуял слабость. Сдвиг баланса. Как акула чует кровь в воде. «Дети Бригитты» были небольшой малозаметной группой где-то в глубинке страны. Последователей пять, не более. И вот является этот американец с деньгами, и погода меняется. Я знала, что что-то затевается. И не хотела видеть в центре этого очередную девочку-подростка.

– Когда я впервые увидела Аарона, он едва обратил на меня внимание, – задумчиво вспоминаю я. – Даже когда я сидела на его собрании, играя в его эмоциональные игры с шантажом… Я как будто принюхивалась к чему-то прокисшему.

Ро. Он хотел завладеть Ро. И я думала, что ему не позволили это сделать мои решительность и уверенность. Боже, она права. Я действительно высокомерна.

– Наверное, он почуял защитное заклинание. Если он знает, кто он такой, то ставлю на все, что он знает и кто такая ты. Должно быть, он ждал несколько недель, пока твоя защита ослабнет.

Он запомнил меня. Сразу же признал во мне девочку в свадебном платье, несмотря на то, что я все время была в примерочной. Несмотря на то, что королевой вечера была Фиона, в платье с разрезом, и все смотрели на нее, когда она кричала про атеизм.

Тревожная мысль опускается холодком из головы в желудок. Я вспоминаю наш разговор с ним в «Брайдиз». Выступление моего бойфренда. Сестру в колледже. Аарон кружил надо мной. Он не мог добраться до меня, поэтому взялся за близких мне людей. Постепенно ослаблял мои барьеры, чтобы я перестала сопротивляться или сдалась.

– Почему вы мне не сказали?

– Потому что я знала, что чем больше скажу, тем сильнее ты ввяжешься в это дело. Поэтому я подумала, что вдруг ты… не знаю… вдруг, если я окружу тебя защитой, это твое увлечение пройдет и ты не успеешь натворить глупостей. Баланс сил восстановится сам собой. Часто так бывает.

– Но он не восстановился.

– Нет, – говорит она, массируя закрытые веки кончиками пальцев. – И мне больше нечего тебе предложить.

– В каком смысле?

– Магия не бесконечна. Это как урожай. Для восстановления необходимо время. И я все потратила на тебя, Мэйв Чэмберс. Чтобы ты не закончила, как Хэвен.

– Почему вы называете ее…

– Тебе пора уходить, Мэйв.

– Что? – я едва не кричу. – Зачем вы мне все это рассказали, если хотели просто отправить домой?

– Тем не менее я хочу отправить тебя домой. Иди. Я не хочу видеть тебя здесь по крайней мере неделю. И ради всего святого, ничего до тех пор не затевай. Мне нечем тебя защитить.

– Окей, – медленно говорю я. – Тогда я просто куплю вот это.

Я кладу на прилавок свечи, кристаллы и травы.

Фионуала мрачно скрежещет зубами.

– Мэйв, – говорит она низким властным тоном, – если ты надеешься, что я продам тебе что-то для заклинаний, то ты считаешь меня гораздо глупее, чем на самом деле.

– Но Фионуала…

– Душа моя. Я слишком слаба, чтобы тебя защитить. У меня хватает сил только на то, чтобы попросить тебя: пожалуйста, пожалуйста, даже не пытайся выполнить какой-то ритуал. Не переоценивай свои собственные силы.

– Вы не понимаете. У Домохозяйки моя…

Фионуала подымает палец, заставляя меня замолчать. В ней, наверное, еще осталась какая-то капля магии, потому что ей это удается. Мой рот захлопывается.

– Я не могу остановить ритуал, который не одобряю. Но я могу хотя бы не поспособствовать ему. Я не ищу выгоды от твоих ошибок и ничего тебе не продам, Мэйв. А теперь уходи.

И я ухожу с пустыми карманами.

Этой же ночью кошмары возвращаются.

38

Текстовое сообщение от Фионы:

СПИСОК ДЛЯ ЗАКЛИНАНИЯ ВЫЗОВА:

АТЛАС: У меня его ТОННЫ из театральной костюмерной. И я училась завязывать узлы!

ТРАВЫ: Ро, лол, у твоей матери же целый огород. Протестанты!!! И розмарина куча, д/н?

СЛОВА: МЭЙВ, ты должна придумать что-то в духе Лиззо. Ритм! Энергия! ДРАЙВ!

В пятницу, во второй половине дня, Фиона отправляется в «Прорицание» за припасами. Фионуалу это не убедило. Она тут же выпроводила Фиону, хотя та попыталась опять что-то наплести про школьный проект.

Мы с Фионой и Ро постоянно нарушали предупреждения Фионуалы. Заходили с разных сторон, словно золотоискатели в поисках добычи.

– Но если ее защитные заклинания больше не работают, то ведь мы тем более должны покончить с Домохозяйкой, – возбужденно говорит Фиона. – Правда ведь? И Аарон до сих пор пытается подобраться к тебе, Мэйв. Он знает, что ты особенная.

– Медиум. С сенситивностью.

– Как скажешь. Смысл тот же.

Ро долго молчит, после того как я рассказываю ему. Несмотря на самоуверенную браваду Фионы, он пытается мыслить логически.

– Хэвен умерла, – произносит он. – Нам нужно помнить об этом, Фи. Хэвен умерла.

– Да, Хэвен умерла, – говорю я, пытаясь подражать его зрелому тону. – Но Хэвен, скорее всего, действовала в одиночку, во-первых. А во-вторых, Хэвен хотела, чтобы ее отец умер. Он избивал своих близких. Она хотела, чтобы ее мать развелась, но законопроект на референдуме не прошел, поэтому она вызвала Домохозяйку.

– Тебе это Фионуала рассказала?

– Нет.

К моему стыду, я едва спросила про Хэвен/Харриет. Почти все время в «Прорицании» я потратила только на вопросы про себя. К тому времени, когда я дошла до Хэвен, меня уже буквально выталкивали.

– Но ведь это очевидно. Сестра А. мне вчера почти так и сказала.

– И ее отец умер, – добавляет Ро. – Он не пропадал. Не исчезал в реке Бег. Это был обмен жизни на жизнь. Да, это… неприятно, но такова черная магия. Она знала, что делает. Но ты же случайно вызвала Домохозяйку, а Лили случайно застряла… между мирами. Она не умерла. Поэтому не будет никакого обмена. Мы просто поможем восстановить баланс.

Его логика кажется мне убедительной. Кажется убедительной и Фионе. Поэтому мы решаем продолжать, добудем ли мы кристаллы или нет.

Она снова присылает текстовое сообщение:

«Итак нам нужно 3 заклинания для ритуала: 1 для разрезания атласа на веревке (я принесу кухонный нож), 1 для завязывания узлов и 1 для вытаскивания. ОК, Мэйв???»

В ответ я посылаю лишь «К».

«И в какой цвет нам одеться, черный или синий??? Цвет Сатурна».

И еще одно:

«Поверить не могу, что это уже завтра!»

Я перевожу телефон в режим полета. Я оденусь в синий. Или в черный. В любой.

Я не рассказала Фионе и Ро про кошмары. Мне показалось, им и без того есть о чем беспокоиться. Да и вся эта суматоха по поводу «медиума» кажется мне слишком бурной. Я провела шестнадцать лет своей жизни, стараясь не быть девочкой, требующей повышенного внимания. Осознать, что меня почти целый месяц защищала почти незнакомая женщина – это все равно что хвастаться своими достижениями в компьютерных играх, а потом узнать, что ты играла в самом легком режиме.

Поэтому нет, я не рассказала о кошмарах. К тому же они просто повторяли старые. Домохозяйка. Река. Чувство того, что Лили где-то поблизости, наблюдает за мной, ждет, ворчит. В субботу я просыпаюсь еще до 5 утра, с тяжелой головой, вспотевшая, нездоровая. Снаружи еще темно. Я отношу подушку в ванну, чувствуя приятное прикосновение кожи к холодному фарфору. Наконец я снова проваливаюсь в сон, пуская слюни на мягкую наволочку.

Я снова у реки одна. Ранним ярким утром. Рядом со мной Туту. Я оглядываюсь в поисках Домохозяйки. Я уже привыкла к ее почти человеческому, как у статуи, виду. Пусть это неприятно, но знаешь, чего ожидать. Только на этот раз я ее не вижу.

По крайней мере, не сразу.

На другом берегу на перевернутом ящике из-под молока сидит Аарон.

Что он тут делает? Неужели Аарон смог залезть в мои сны, потому что ослабли защитные заклинания, или это мое сознание пытается избавиться от страха перед ним?

Наверное, через окно в ванной на мои веки падает солнечный луч, потому что на земле перед моими глазами пляшет радужное пятно. Оно передвигается вместе со мной, прыгая и отражаясь от воды.

На Аароне белая футболка и джинсы. Солнце освещает его слегка загорелое лицо с дежурной улыбкой. В руках он что-то держит. Я прищуриваюсь. Солнце почти ослепляет меня, и он слишком далеко, чтобы разглядеть. Но он определенно гладит нечто на своих коленях. Что-то темное и глянцевое вроде кота. Кота, который больше обычного кота.

– Ты на самом деле там? – спрашиваю я. – Сейчас на самом деле утро?

Я не повышаю голос, но он слышит меня и поднимает голову. Он ничего не отвечает, просто кивает. Туту начинает лаять. Вначале громко, но постепенно переходит на беспокойное рычание.

На том берегу сверкают белые зубы. Аарон улыбается мне.

Мои глаза наконец-то привыкают к свету. Теперь я вижу Аарона лучше, и, что самое главное, я вижу, что держит Аарон.

На коленях у него лежит голова Домохозяйки.

На какое-то мгновение меня охватывает тошнота, и мне кажется, что это отрезанная голова. Но нет. Возможно, еще более пугает то, что Домохозяйка просто положила голову Аарону на колени, и тот гладит ее длинные черные волосы, медленно перебирая их пальцами. Каждая атласная прядь проходит сквозь его пальцы как вода; в этих движениях ощущается привязанность. Почти нежность. Он снова улыбается. Снова вспышка белого на том берегу реки.

– Что ты делаешь? Почему ты здесь?

– Ш-шш. Она спит.

– Что ты хочешь от меня, Аарон?

– Ш-шш.

Я отворачиваюсь, не желая смотреть ему в лицо. Проснись, Мэйв. Проснись же!

– На твоем месте я бы не спешил просыпаться. Там трудно. Трудно для таких людей, как мы.

– О чем ты?

Он снова принимается гладить ее волосы.

– Разве это не мило, Мэйв? Ты боишься ее больше всего на свете, а она всего лишь мой питомец.

Я закрываю глаза. Я больше не хочу смотреть на него.

– Я чую тебя, ты же знаешь. С первого раза. Я почуял тебя в лифте.

– Заткнись.

– Скоро будет интересно, – бормочет он. – Если ты выживешь.

Пятна радужного цвета перемещаются, и мои глаза распахиваются. Ванная до сих пор заполнена ослепляющим утренним светом, отражающимся от белых кафельных плиток. Меня всю трясет, зубы стучат, как будто у замерзшего персонажа в мультике. Его последние слова до сих пор грохочут эхом по моей голове, как брошенная в банку мелочь.

Скоро будет интересно. Если ты выживешь.

Я пытаюсь представить себя мертвой, стараясь сохранять спокойствие, насколько это возможно. Еще одна Харриет Эванс, или Хэвен, или Харри, или как там ее звали. Я представляю, что меня переживает сестра Ассумпта, самая старая женщина на свете, и как она перебирает четки, молясь обо мне перед очередной глупенькой девчонкой, отправленной прибираться в ее машине. «Такие, как Мэйв, обычно не попадают к Нему, поэтому я молюсь за нее, мой Бог – прощающий Бог…» и все такое.

Я начинаю невольно грызть ногти. Пот, которым я покрылась во сне, постепенно испаряется. Я ощущаю себя липкой.

Сестра А сказала, что такие, как Харриет Эванс, обычно не попадают к Богу. Девушка по имени «Небо» не попала на небеса. Я вспоминаю Фионуалу, ее стеклянные глаза, когда она говорила про Деву Марию, про Пражского младенца Иисуса. Как ей не хотелось брать в аренду магазин, в котором когда-то продавались религиозные подарки и сувениры.

Имена обладают силой. Это первое, что она мне сказала. Имена обладают силой.

Из глубины моей памяти начинает всплывать что-то грязное и странное, как будто вытягиваемое удочкой, подобно старому башмаку. Что-то скрытое под годами обучения в католической школе. Нечто, что я принимала как данность, в чем не сомневалась и о чем никогда не задумывалась.

Самоубийцы не попадают на небеса.

Может, в церкви уже так не считают. Может, в последнее время что-то изменили. Папа любит что-нибудь менять, делать ребрендинг католицизма, чтобы он выглядел свежим и интересным. Но так ведь было в течение долгого времени, не правда ли? Самоубийство было грехом в глазах Господа. Фионуала называла свою сестру «Небом», словно обращаясь в молитве к небесам.

Хэвен не погибла в ходе ритуала. Она сама себя убила во время ритуала.

Скоро будет интересно. Если ты выживешь.

Если. Если. Если.

Я обгрызла ногти до мяса, кончики пальцев ноют от боли. Что мне придется сделать, чтобы вернуть Лили? Чем мне придется добровольно пожертвовать?

Я хватаюсь за карты Таро, надеясь, что они дадут ответ.

– Вернет ли ритуал Лили? – спрашиваю я вслух, тасуя их и ощущая знакомый вес в руках.

Я вытягиваю карту. Семерка кубков. Странная карта – мужчина смотрит на кучу кубков, в каждом из которых находится свой символ. В одном драгоценности, в другом змея, в третьем кинжал. Дары и проклятья. Мужчина просто стоит перед ними, как кролик перед фарами мчащегося на него автомобиля судьбы.

Карта и раньше иногда встречалась в раскладах, и обычно она говорит о неспособности сделать выбор. Я пытаюсь применить ее к текущей ситуации, но мне кажется, что она не совсем здесь подходит. Совершая ритуал, мы точно делаем определенный выбор. Мы действуем; мы не просто смотрим на кучу кубков и ждем, пока мир сам что-то сделает за нас.

Я рассматриваю карту снова и пытаюсь подумать о ней в другом ключе. Мое внимание привлекает висящий над кубком кинжал, и я прижимаю его лезвие большим пальцем.

Может, речь идет не о выборе. Может, речь идет о том, что желаемое принимают за действительное. Может, мы просто воображаем, что есть разные варианты, когда на самом деле есть только один.

Жизнь за жизнь. Пожертвовать большим, чтобы получить большое. Ведь так же работает черная магия?

Я прикусываю губу и вытягиваю другую карту. Как только я вижу ее, то сразу же роняю на пол и немедленно прикрываю ногой.

– Нет, – шепчу я, глядя на пальцы ног. – Нет.

Я стучусь в дверь спальни Джо. Сейчас раннее субботнее утро, но она уже проснулась и сидит, подоткнув под себя две подушки, и читает книгу. По совету Гриффин она не посещала колледж целую неделю. «Но со мной все в порядке», – сказала тогда Джо. «Дело не в этом, – ответила Гриффин мрачно. – Я хочу сказать, что так будет… безопасней».

– Привет, – говорю я, стоя в дверях.

– И тебе привет, – говорит она, поднимая голову. – А ты рано. Тебе чего?

– Просто… хотела посмотреть, как ты.

– Ты замерзла?

– Да.

– Хочешь лечь рядом?

Я ничего не говорю, а просто прохожу по комнате и забираюсь в двойную кровать. Кровать уютная, простыни идеально белые и чистые. В отличие от меня Джо никогда не ест в кровати. Я всегда проигрываю битву с крошками от бутербродов.

– У меня нет подушки, – ворчу я.

– Могу поделиться своей.

Она поворачивается и берет меня под руку. Я кладу голову ей на грудь, прислушиваясь к глухому стуку сердца.

– Мы так не лежали с тех пор, как были маленькими, – говорит она. – Помню, ты так умоляла разрешить тебе спать со мной.

– А ты никогда не соглашалась. Гадина.

– И ты осуждаешь меня? У тебя были самые острые в мире ногти. И воняло капустой, когда пукала.

– Я не пукала.

При иных обстоятельствах мы начали бы спорить, но сейчас просто лежим, лениво перекидываясь фразами, и смотрим в потолок.

– Ты боишься? – шепчу я.

Она на мгновение замолкает и наконец отвечает:

– Немного.

– Того, что тебя снова могут побить?

– Да. И что для Сарры станет только хуже. И что… – ее голос слегка вздрагивает, – что хуже станет всем.

– В каком смысле?

– Я думаю, что многие из нас просто… приняли как само собой разумеющееся, что со временем становится только лучше. Прогрессивнее, понимаешь? Мы же живем в либеральной Ирландии, и все такое. Мне кажется, мы все в последнее время стали слишком самодовольными.

Она глотает и потирает пальцами нежную кожу под синяком.

– Мне кажется, это ответная реакция.

Я представляю, как на мою сестру кричат, преследуют ее, набрасываются на нее с кулаками. А потом по телевизору снова выступает Аарон, отвлекая ведущего и рассуждая о том, что у любой истории есть две стороны. Я прижимаюсь к ней покрепче, утыкаюсь лицом в плечо, стараясь не думать о Семерке Кубков и о другой карте, на которую наступила ногой. Карта Смерти до сих пор лежит лицом вверх на полу в моей комнате.

Я знаю о карте Смерти достаточно, чтобы понимать, что она не обозначает смерть.

Точнее, как правило, не обозначает.

– Эй, ты чего сопишь?

– Боюсь, – отвечаю я и добавляю: – Боюсь за тебя.

– Послушай, не надо ничего бояться. Мне повезло. У меня замечательная семья, замечательная подруга, я умная и симпатичная. Со мной все будет хорошо, – усмехается она.

– Но не со всеми.

– Нет, – соглашается она. – Не со всеми будет хорошо.

– Я люблю тебя.

Она смотрит на меня удивленно.

– С тобой все в порядке, Мэйв?

Я неубедительно киваю.

– Я тоже люблю тебя. Ты только не беспокойся об этом. К тебе это не имеет ни малейшего отношения. Просто старайся вести себя хорошо с теми, кто ранимее тебя. Держи глаза и уши открытыми. Сообщай вслух, если заметишь что-то нехорошее, ладно?

Я обнимаю ее и пытаюсь подобрать слова, чтобы сказать, что происходящее все-таки имеет кое-какое отношение ко мне.

Так постепенно движется день, угрюмый и тяжелый. Снег уже полностью растаял, но в воздухе остается влажность, противная и липкая. Мы договариваемся встретиться втроем у реки в полночь. К счастью для меня, мама с папой собираются в гости на ужин, а Джо едет к Сарре. Нападение, похоже, еще больше сблизило их. Вчера Сарра приезжала к нам, и они провели весь вечер в комнате Джо, свернувшись калачиком, как лисы. Надеюсь, они скоро съедутся. Джо это понравится.

Когда родители уходят, я крепко обнимаю их. Вдыхаю запах маминых волос. Ее духи пахнут как жидкое золото.

– Какие планы на вечер, Мэйв?

– Посмотрю кино у Фионы, – механически отвечаю я, думая, уж не последняя ли это ложь в моей жизни.

– А, вот как? Нужны деньги на такси обратно? Я бы подвезла, но мы вернемся поздно.

– Нет, я не вернусь домой, – говорю я и тут же удивляюсь. Почему я так сказала? – То есть я переночую у Фионы.

Скоро будет интересно. Если ты выживешь.

– Ну хорошо, – мама освобождается от моих объятий, чтобы положить телефон в свою сумочку.

– А почему бы тебе не оставить телефон дома? – бодро спрашиваю я. – Тебе же хочется, чтобы тебя никто не беспокоил?

Мне же не обязательно это делать, правда? Тем более что Лили даже не мертва. Домохозяйка ясно дала это понять. Просто она в ловушке. Мне не придется этого делать. Да я и не смогу.

Как вообще я смогу это сделать?

– Наверное, ты права.

Мама пожимает плечами и оставляет телефон на столике.

– Все в порядке, Мэйв? – спрашивает папа. – Ты как будто немного сама не своя.

– Все в порядке.

Они уходят, и я бесцельно слоняюсь по дому. Сейчас только семь вечера. Я провожу пальцами по бороздкам обоев, трогаю ногой плинтус. Ро был прав. У меня красивый дом. Забавно, что я не обращала на это внимания раньше. Странно, что я никогда не признавала эту неимоверную привилегию, достаток, любовь, в окружении которых росла. Вместо этого я была озабочена подругами и оценками, которых у меня не было. Все это кажется теперь таким детским. Я захожу в комнаты своих братьев и сестер, беру в руки разные вещи и кладу обратно. Полка Эбби с книгами Джейн Остин. Записи Пэта. Фигурки футболистов из старой игры Subbuteo Силлиана, приклеенные к его рабочему столу и покрытые пылью. Я ненадолго ложусь на кровать Джо и смотрю в потолок.

Когда мы в последний раз собирались дома все вместе? Прошлое Рождество Силлиан отмечал в доме своей подружки, а Эбби улетела на Таити на свадьбу подруги. Мы сказали, что свяжемся с ними по «Скайпу», но так и не связались. Вместо этого мы с Джо смотрели «Лабиринт» до двух часов ночи и ели шоколадки Roses из жестяной банки. Пэт разрешил мне выпить рома с колой.

Испытывая легкое чувство вины, я вспоминаю, что даже была рада отсутствию Силла и Эбби. Пэт и Джо – мои любимые брат и сестра. Мне казалось, что это хорошо, когда они в полном моем распоряжении. Когда они бывали дома все четверо, то постоянно говорили о работе и о незнакомых мне людях. Относились ко мне как к ребенку и снисходительно восхищались, насколько я выросла. Теперь мне хочется ударить себя за то, что выделяла среди них любимцев. За то, что не была довольной тем, что нас пятеро.

Если карты не врут, нас уже не будет пятеро.

У меня проскальзывает мысль о том, чтобы оставить записку. Чтобы мама не винила себя и чтобы у папы не было нервного приступа. Но что написать в этой записке?

Ушла снимать проклятие, скоро вернусь.

Я брожу по кухне, открываю ящики и снова закрываю. Достаю самые острые ножи из деревянной стойки у плиты, проверяя каждый пальцами. Один из них, длинный японский нож, который мальчики подарили папе на день рождения, прокалывает мне палец, едва я дотрагиваюсь им до кожи. На кончике пальца выступает капля крови. Я слизываю ее. Почти не больно.

Мне же не нужно этого делать? Или нужно? Я это сделаю?

Телефон вибрирует. Это Ро.

«Привет. Дома?»

«Ага».

«Зайти к тебе перед заклинанием?»

«Давай».

«Классно, спасибо».

Пару часов спустя он приходит в своей красной куртке с пакетом в руках.

– Привет, – нервно улыбается он. – Спасибо, что разрешила.

– Да ладно, – пожимаю я плечами.

Он смотрит на меня и склоняет голову набок, как любопытный щенок.

– Все в порядке, Мэйв?

– Да, – мягко отвечаю я. – Просто у меня э-эээ… у меня месячные.

Его брови ползут вверх в удивлении.

– О, так ты был на стороне феминисток и гендерно-неопределенных, пока я не начала говорить о своих месячных? – саркастически спрашиваю я.

– Дело не в этом, – отвечает он, задетый. – Просто удивился, что ты заговорила на такую тему.

Я снова пожимаю плечами и прохожу на кухню.

– Хочешь чаю или чего-нибудь?

– Давай.

Я ставлю чайник и перевожу взгляд на его пакет на полу, заполненный одеждой.

– А это для чего?

– А, это, – смущенно говорит он. – Просто подумал, может, я смогу переодеться у тебя. Мне хотелось… неважно.

– Что? Скажи мне.

– Уже не хочу. Ты не в настроении.

– Вовсе нет.

– Я же вижу.

Он выглядит таким озадаченным, что сердце у меня тает. Мне хочется обнять его покрепче и долго и медленно целовать. Хочется усадить его на диван и обвить его ногами. Хочется ощутить его руки под моей одеждой.

Он ни в чем не виноват. Он хотел быть со мной, до того как узнал, что я за человек. Может, какая-то часть его до сих пор хочет быть со мной.

– Извини, – говорю я, стараясь не показывать свои эмоции. – Дело не в тебе. Правда-правда. Пожалуйста, скажи.

Я разливаю кипяток и кладу по пакетику в каждую чашку.

– Ну ладно, – начинает он. – Я просто подумал… что заклинание должно сработать лучше, если у нас будет больше внутренних сил, правда? И мне хочется ощутить себя как можно более сильным и могущественным. Как это бывает на сцене.

– Ты что, хочешь провести ритуал в платье, одетый как драг-квин?

– Нет, – отвечает он, и его губы расплываются в улыбке. Он прикладывает к себе платье. – Я собираюсь провести ритуал одетый как я.

– Ро… это так круто.

– Ты правда так думаешь?

Теперь он возбужден.

– Конечно! – восклицаю я.

Я смеюсь и роюсь в его пакете. Достаю синюю шелковую сорочку и длинное жемчужное ожерелье.

– Это всего лишь стекляшки, – как бы извиняется он.

– Это будет так здорово, – говорю я, на мгновение забывая про Аарона, Хэвен и другие поводы для беспокойства.

– А у тебя есть косметика? У меня не так уж много.

– Тоже не очень много. Но у мамы есть. Дорогая.

Мы поднимаемся на второй этаж. Ро сидит на кровати родителей, пока я роюсь в маминых вещах.

– Что там у тебя? – спрашиваю я.

– Вот это, – он кидает пенал, наполненный разной дешевой косметикой. Комковатой, полурастаявшей и похожей на то, будто ее смыли в унитаз.

– О боже, – вырывается у меня.

– Что?

– Ро, я не так уж много знаю о косметике, но эту бы не отдала и своему заклятому врагу.

– Эй, полегче. Знаешь, сколько помад мне пришлось по-быстрому выбросить в урну или в реку?

– Справедливо. Ну что ж, позволь мне познакомить тебя с «Мистером МАК».

Я начинаю работать над ним. Делаю кофейные тени вокруг глаз, затем провожу чернильную линию вдоль век, стараясь загибать ее чуть вверх. Я вспоминаю, как Мишель надоедала нам в школе своими разговорами про «кошачьи глаза». Но Ро и в самом деле выглядит как кошка. Я позволяю ему самому нанести тушь на ресницы, потому что боюсь ткнуть ему в глаз. Чуть-чуть выделяю хайлайтером скулы, чтобы они блестели, отражая свет.

Все это время я стараюсь не думать о том, что моя кожа прикасается к его коже, что мои пальцы дотрагиваются до его лица. Стараюсь не встречаться с ним взглядом, когда он поднимает голову. Мы не находились настолько близко друг к другу с тех пор, когда он провожал меня до дома, а после устроил сцену на дорожке. Тогда мы только-только начали исследовать тела друг друга, но нам пришлось прерваться. А теперь я никогда не узнаю полностью его тело. Он не будет моим первым. Может, вообще никто не будет.

– Мэйв?

– М-мм?

– Ты притихла.

– О, извини.

Я беру зеркальце мамы и показываю ему его отражение.

– О, мне нравится, – усмехается он. – Обычно я пользуюсь красной помадой. А эту, дымчатую, вообще никогда не пробовал.

– С помадой столько хлопот, – говорю я.

– Ну да. Трудно целоваться.

Я смотрю на него, сидящего на кровати моих родителей, с лицом в тенях, с жемчужным ожерельем на шее, и размышляю о том, неужели на свете есть кто-то красивее. Мы глядим друг на друга. Что у него на уме? К чему эта фраза про «Трудно целоваться?»

– Ну да.

Я закрываю крышку маминой косметички и кладу ее обратно на столик.

– Мэйв, – хватает он меня за руку, когда я прохожу мимо.

Я отвожу ее в сторону.

– Можешь позаимствовать у меня что-нибудь из одежды, – говорю я торопливо. – Например, шубу.

– Меховую ШУБУ?

– Не начинай. Это наследство от прапрабабушки, или кого там.

Мы поднимаемся в мою комнату, и я показываю ему шубу. Комнату освещает единственная лампа у кровати. Такое впечатление, что это не лампа, а последние лучи заходящего солнца. Шуба из кролика переливается насыщенным стальным серебром. Он надевает ее прямо поверх футболки.

– Надо целиком померить, с жемчугом и со всем.

– Точно, – говорит он. – Передай мне пакет.

Я кидаю ему пакет и сажусь на свою кровать. Ро снимает шубу и медленно стягивает футболку через голову.

А я смотрю на него. О господи, помоги мне. Смотрю во все глаза.

Я никогда еще не была наедине в комнате с мальчиком с голым торсом. Конечно, я бывала на пляже летом. Лениво разглядывала играющих в футбол парней в одних шортах. Но сейчас, с приглушенным светом, в комнате, где прошло мое детство, где я болела ветрянкой, где ночевала с подругой, где засовывала руку под пижаму и представляла… ну, это. Как будто бы он здесь. Передо мной. Как сейчас.

Атмосфера в комнате меняется. Ро смотрит, как я смотрю на него. Я решаю не отворачиваться. В конце концов, может, это мой последний шанс. Нужно как следует восхититься им. Его тело, как и он сам, – ряд контрастов. Толстые, массивные плечи, узкая и элегантная ключица. Мускулистые руки, которые бесчисленное количество раз переносили усилители и барабаны на репетициях, и изящный изгиб, где к его животу прикасается пуговица джинсов. Сейчас он похож на щенка, но через пару лет, возможно, возмужает, как это случилось с Пэтом, сильным, широким и крепким.

Он смотрит, как я смотрю на него. Его лицо под радужным хайлайтом краснеет. Он тянется за синей сорочкой.

– Не обязательно это надевать, – тихо говорю я.

– Нет?

– Нет, – улыбаюсь я. – Мне нравится смотреть на тебя.

– А мне на тебя, – отвечает он хриплым голосом. – Но я ощущаю себя немного как на витрине.

– О.

Я смотрю на свою одежду. Синюю, как посоветовала Фиона. Шерстяное платье-джемпер и толстые колготки. Я встаю и снимаю джемпер.

Я стою напротив Ро О’Каллахана в лифчике и колготках. Мне хочется громко рассмеяться, настолько я не верю в происходящее. Когда я стала тем, кто раздевается в присутствии других?

«Когда ты решила, что это твой последний день жизни, Мэйв», – отвечаю я сама себе, и мне уже не хочется смеяться.

Аарон прав. Будет очень интересно. Если я выживу.

Ро делает шаг ко мне и отводит волосы с лица. Пальцы его касаются моих лопаток. Он прижимает меня к себе. В прохладном воздухе его тело такое теплое.

– Ты такая красивая, Мэйв, – бормочет он. – На самом деле…

– Что на самом деле?

– На самом деле жизнь от этого становится труднее.

И мы целуемся. Сначала медленно и нерешительно, а потом все отчаяннее, словно голодные набрасываемся на еду. До этого мы никогда не были по-настоящему одни, если не считать кратких моментов в подземном переходе или у реки. Уединение требует от нас решительности. Ну давайте уже. Пока не поздно.

Я прикасаюсь к нему и не могу остановиться. Всякий раз, когда мне кажется, что захожу слишком далеко, слишком по-животному, он отвечает еще сильнее. Его руки под моими колготками, его губы касаются моей груди. Гравитация влечет нас в постель, и я сажусь верхом на него, пока он прислоняется к стене.

Все это так восхитительно, так ошеломительно свежо. Я не могу поверить в то, что делаю; но мне этого мало. Мне нужно видеть его всего, ощущать его всего.

– О, погоди, – почти бездыханно говорит Ро, подаваясь чуть назад. – Потише. Не так быстро.

– Почему? – спрашиваю я, кусая его за мочку уха.

– Ну, во-первых, нам скоро нужно быть у реки.

– К тому времени мы уже закончим.

Он подается назад, встревоженный моим практичным тоном. При слове «закончим». Всматривается в мое лицо, немного запачканное его косметикой.

– Ну… ладно. Но пусть даже так… тебе не кажется, что мы слишком торопимся, Мэйв. Мы ведь даже… Мы даже не говорили о…

Я начинаю терять терпение. Если бы он только знал, что это может быть наш последний шанс! Мой последний шанс.

– Я готова, – поспешно говорю я. – Ро, я хочу, чтобы ты у меня был первым.

Я даже не могу поверить в то, что говорю это на самом деле. В то, что это правда. Я действительно хочу, чтобы он был у меня первым. Но я не думала, что мне придется так самой говорить об этом, пытаясь убедить его.

– Я… я рад. И я… хочу, чтобы ты была… у меня первой. Но ты правда думаешь, что сейчас…

Я прижимаюсь к нему плотнее и вижу, что его сомнения начинают понемногу развеиваться. Все это так возбуждает. Обладать телом. Ощущать, какая в нем таится сила. Это как все, за что я обожаю колдовство: инстинкты, животный магнетизм. Он целует меня, долго и медленно, привлекая к себе. Ему тоже этого хочется, как и мне.

Но вот он снова прерывается.

– Мэйв, у нас же ничего нет.

– Нет чего?

– Ну, знаешь. Чтобы предохраняться.

Меня вдруг охватывает приступ печали. Как мы можем быть настолько связаны, настолько физически приклеены друг к другу, но при этом придерживаться совершенно разных точек зрения? Вот Ро – он беспокоится о будущем, о детях, о «предохранении». А вот я – и все в мире говорит о том, что никакого будущего не будет, по крайней мере для меня.

Он смотрит на меня озабоченно.

– Мэйв, ты…

Я встаю и поднимаю платье с пола.

– Ладно, все нормально.

– Ты ведешь себя как-то странно.

– Правда? – разворачиваюсь я. – Ты так не думал, когда я…

– Нет, – прерывает он меня, сжимая мне плечи обеими руками. – То есть сегодня ты с самого начала, как только я зашел, как будто… немного не в себе. Ты беспокоишься о заклинании или еще о чем-то? Дело в этом?

– Да, – напряженно отвечаю я. – Я беспокоюсь о заклинании.

– Мэйв, ты должна сказать мне, в чем дело. Мне кажется, ты что-то знаешь, о чем я не догадываюсь.

Я пожимаю плечами.

– Уже 11.40. Пора идти.

– Вот, ты уронила.

Ро нагибается, чтобы поднять что-то с пола моей спальни.

Мое ожерелье из гагата проскользнуло между подушками и упало на пол. Я беру эту вещицу из его рук. То самое ожерелье, которое папа привез из Португалии, захотев показать, что понимает меня. Предполагалось, что это защитный амулет.

Я собираюсь надеть его, но останавливаюсь на мгновение и глажу черный камень большим пальцем. Похоже, в последнее время вокруг меня и так много всяких защитных средств, о которых я даже не знаю. Но кто защитит Ро?

– Почему бы тебе не надеть его? На время ритуала?

Он слабо улыбается, и я надеваю ожерелье ему на шею. Камень слегка стучит по его стеклянным жемчужинам.

– Это для защиты.

Он нежно целует меня, улыбается и тихо говорит:

– Когда все закончится, мне хотелось бы пригласить тебя на свидание.

Я усмехаюсь, но как-то совсем невесело.

– Нам нужно идти.

Мы бредем к реке – он в меховой шубе, я со школьной сумкой. Фиона уже ждет нас.

– Привет вам! – говорит она слегка на взводе.

– Привет, – отвечаю я. – Давайте начнем.

39

Свечи дают слишком мало света, но Фиона принесла еще и фонарики. Четыре штуки.

– А для чего еще один?

– Ну, по одному для каждого из нас. И один для Лили, – объясняет она.

Внутри меня словно вспыхивает теплый огонь. Лили. Вот что самое важное, о чем следует помнить. Что бы ни случилось сегодня ночью – наша цель до сих пор в том, чтобы вернуть Лили.

Мы расстилаем на земле покрывало и делаем на нем круг из соли.

– Я очищаю этот круг, – заявляет Фиона громким торжественным голосом, обращаясь в безлунную ночь. – Я очищаю этот круг и защищаю всех, кто в нем находится.

Ей нравится это. Нравится театральность, представление. Рассердиться на Фиону легко, но в чем ей не откажешь, так это в энтузиазме. Она просто не знает, каково это – не стараться изо всех сил.

– Мэйв, ты Стрелец, то есть огненный знак, поэтому садись на юге, – говорит она, показывая на один из углов покрывала. – Ро, а ты воздух, правда?

– Пятнадцатое шестого. То есть Близнецы.

– Здорово. Садись на востоке. А я Телец, то есть земля, поэтому сяду, – она обходит круг из соли и останавливается на севере, – вот здесь.

– А Лили, получается, вода, – тихо произношу я.

– Ну да, – кивает она чуть смущенно. – Лили – вода.

Наверное, для Фионы странно осознавать, насколько легко она распоряжается участью девочки, которую едва знала. Пока она возится со свечами и со свежесрезанными травами из сумки Ро, я обхватываю ее за плечи и целую в щеку.

– Ну здрасьте! – восклицает она. – А это еще зачем?

– Просто благодарю тебя за помощь. И за то, что ты моя подруга.

– А, ну ладно. Не благодари сейчас, поблагодаришь, когда сработает.

Я киваю. С другого края круга из соли на меня уставился Ро.

Фиона вытаскивает из своей сумки кусок белого атласа и разворачивает его. Это довольно большой отрез материи размером с одеяло.

– Наверное, дорогой, – удивляюсь я.

– Ну да. Но ведь в первый раз лучше все сделать правильно, правда?

Мы связываем и поджигаем травы из огорода миссис О’Каллахан. Каждый из нас маслом чертит знак Богини – нечто вроде рисунка из трех месяцев – на лбу другого. Фонарики лежат рядом с нами, и их лучи пересекаются в центре. Потом каждый берет по свече и вырезает «ЛИЛИ» на ней, как это делала я в первую ночь.

– Ого, – говорит Фиона, приступая к делу. – А это труднее, чем я думала.

– Ага, – отвечаю я, наблюдая за тем, как мерцают глаза Ро в неровном свете. – Ты удивишься, насколько это бывает трудно.

Фиона кивает, сосредотачиваясь на последней букве «И».

– Ну что, я начинаю? – наконец подает голос она.

– Давай.

– Приветствую сторожевые башни Севера, повелителей Земли, – торжественно произносит она. – Призываю вас в свидетели и поручаю вам защищать ритуалы нашего круга.

И смотрит на меня.

– А, да… – говорю я, пытаясь вспомнить строчку. – Приветствую сторожевые башни Юга, повелителей огня. Призываю вас в свидетели и поручаю вам защищать ритуалы нашего круга.

Вслед за мной начинает Ро:

– Приветствую сторожевые башни Востока, повелителей Воздуха. Призываю вас в свидетели и поручаю вам защищать ритуалы нашего круга.

– Отлично, – говорит Фиона. – Мне кажется, эта часть у нас получилась просто великолепно.

– А мы можем говорить между собой?

– Но ведь нет правил о том, чтобы не говорить, Мэйв?

– Да, точно.

Я беру свой блокнот и пролистываю его до составленной мною фразы.

– Повторяйте за мной и отрезайте атлас.

Глубоко вздохнув, я начинаю:

– Я режу ткань, чтоб вервь создать; чтоб ей тянуть и ей связать.

Потом беру нож и вспарываю материю. Лезвие без труда проходит по ткани с приятным треском в ночном холодном воздухе. Будет легко. Так легко. Если сделать быстро, то я ничего не почувствую.

Фиона повторяет мои слова и отрезает свой кусок. Потом то же проделывает Ро. Теперь у каждого из нас по паре длинных шнуров. Я беру карты и начинаю их перетасовывать.

– Призываю к нам в помощь энергию трех карт.

– О, круто, – возбужденно говорит Фиона. – А каких?

– Тройка пентаклей, обозначающая совместное дело, – я выбираю их сверху колоды и кладу в центр круга.

– Колесница, чтобы придать нам сил, – переворачиваю я и показываю им вторую карту.

Фиона кивает так усердно, что мне кажется, что у нее вот-вот оторвется голова.

– И восьмерка жезлов, обозначающая безопасный и быстрый путь из… оттуда, где сейчас Лили.

Благоприятные карты. Жизнерадостные. Ничего слишком темного или зловещего. Как будто я говорю Домохозяйке: «Посмотри, можно ведь по-простому. Никой беды, никаких глупостей».

– А теперь, когда карты разложены, нужно начать вязать узлы, – говорю я командным тоном. – Мы все должны сосредоточиться на узлах. Только на узлах. Концентрация, визуализация и намерение – вот главные части любого заклинания.

Неужели? Интересно, я правда так считаю? Или просто пытаюсь отвлечь внимание друзей?

– И пока мы вяжем, повторяем следующее: «Вяжу узлы, чтоб вервь создать; чтоб ей тянуть и ей связать». Потому что мы вытягиваем Лили и заодно связываем Домохозяйку, понятно?

– Понятно, – кивает Фиона. – Вяжу узлы, чтоб вервь создать; чтоб ей тянуть и ей связать.

– Правильно.

Я поворачиваюсь к Ро.

– Ро, помни: концентрация, визуализация, намерение. Мы должны поверить в то, что набрасываем веревку на Лили и тянем ее. Мы должны работать все вместе.

– Окей, – говорит он, но не сводит с меня беспокойного взгляда.

И мы начинаем работу. Вяжем узлы и распеваем заклинание. Свечи горят. Масло у меня на лбу начинает подсыхать. Теперь оно кажется липким и треснувшим, как засохшая корочка от раны. Перед нашими глазами только три карты Таро и четыре желтых луча, выхватывающие из темноты наши руки и воды реки Бег.

Наши голоса складываются в общий гул. Поначалу Фиона с Ро пытаются громко и отчетливо произносить каждый слог. Потом простые предложения сливаются, каждое слово повторяется механически, приглушенно, как во время молитвы. Во мне зарождается искра надежды. Я ощущаю энергию заклинания, в воздухе чувствуется вибрация. Нас как будто окружают тысячи пчел, и только я их слышу. Так вот, значит, каково это – быть медиумом. Вот о чем говорила Фиона.

Может быть, просто может быть, мне и не придется ничем жертвовать. Может, будет достаточно энергии нашей общей магии. И мы продолжаем напоминать себе, что Лили не умерла. Просто спит. Это обмен жизни на жизнь.

Жужжание усиливается, и я слегка ерзаю на месте.

– Немного изменим образы, – шепчу я. – Представим теперь, как мы бросаем веревку и захватываем Лили в лассо. Как в вестернах. Мы все должны сосредоточиться и не прерывать заклинание – просто чуть-чуть сменим его, ладно?

Ро и Фиона кивают, не прерывая заклинания. Их голоса отзываются вокруг меня вибрацией, как перебираемые гитарные струны.

– Закройте глаза. Представьте, как веревка обхватывает ее. Глубоко дышите. Крепко держитесь за веревку. Мы не буквально бросаем ее, а лишь образно. Теперь повторяйте: «Теперь пора ее кидать; вернуть подругу, врагов прогнать».

– Теперь пора ее кидать; вернуть подругу, врагов прогнать.

Они оба повторяют эту фразу, сначала четко, затем снова переходя на механический ритм, как несколько минут назад. Свечи догорают. На моей начинает постепенно исчезать последняя буква «И» в имени «ЛИЛИ». Скоро нас накроет ночная тьма.

У нас получится.

– Теперь пора ее кидать; вернуть подругу, врагов прогнать.

У нас получится.

– Теперь пора ее кидать; вернуть подругу, врагов прогнать.

Не нужно ничем жертвовать! Если было бы нужно, я бы к этому моменту поняла бы! У нас получится!

– Теперь пора ее кидать; вернуть подругу, врагов прогнать.

Я медленно открываю глаза. Фиона с Ро погружены в заклинание, словно младенцы в сон. Их тела окружает синеватая фосфоресценция, легкое мерцающее свечение. Это самое прекрасное, что я видела в жизни.

Я тоже продолжаю нараспев повторять слова, не в силах отвести взгляд от свечения вокруг моих друзей. Мои замечательные, блестящие друзья.

– Теперь пора ее кидать; вернуть подругу, врагов прогнать.

Поток света меняет цвет. От темно-синего до цвета морской волны, потом до болезненно-желтого и золотого. Пряди света отрываются от Ро и Фионы и устремляются в центр, где до сих пор лицом вверх лежат карты Таро. Свет накапливается и мерцает, образуя плотный круг вокруг карт.

Заклинание продолжается.

Рисунки на картах плывут, краски перемешиваются. Я смотрю на это, чувствуя, что у меня пересохло в горле. Моей свече осталось гореть несколько секунд, прежде чем она окончательно превратится в горку расплавленного воска.

Но света еще достаточно, чтобы разглядеть, что выбранные мною три карты – Тройка пентаклей, Колесница, Восьмерка жезлов – превратились в три одинаковые Домохозяйки. Джекпот вселенской слот-машины.

Я так давно не видела этой карты, что не сразу признаю ее. Свадебное платье, собака, нож в зубах. Пятна крови на подоле. Небольшие штрихи, делающие ее еще более страшной.

Я смотрю на Ро с Фионой, которых до сих пор обволакивает кокон теплого золотистого сияния. Сейчас я могла бы громко закричать и позвать их по именам, но они не услышали бы меня.

Что бы ни случилось дальше, с этим иметь дело буду только я.

Я перевожу взгляд обратно на центр круга. И там сидит она. В последнее время я часто видела Домохозяйку: в кошмарах, в минуты ужаса, гнева или зависти. Но никогда не видела ее настолько близко. И никогда не оставалась настолько спокойной, увидев ее. Нас как будто только что впервые представили друг другу.

Дамы, встречайте карту Домохозяйки!

40

Я пододвигаюсь чуть ближе к ней, царапая колени о землю. Ритуал уже не кажется забавным занятием, викканской причудой, которую можно посмотреть в Tumblr. Лужицы горячего воска, сгоревшие травы – все это создает плотный аромат, похожий на жареного ягненка. Белые шелковые шнуры перепачканы в грязи. А прямо на меня смотрит Домохозяйка, зажавшая кинжал в зубах. Глаза Ро и Фионы до сих пор закрыты. Неужели они не чувствуют ее присутствие? Неужели она здесь только ради меня?

Я снова всматриваюсь в ее лицо, на котором, как ни удивительно, нет ни единой морщины. Ровные тонкие губы. Совершенно невыразительные глаза. Мне даже как-то не хочется называть ее «она». Это не человек, это «нечто». Все это время я думала, что у нее могут быть свои мысли, свои потребности или желания. Но в ней нет никаких мыслей, никаких чувств, никакой злобы. Это просто призрак с единственной целью, кратковременно принявший человеческий вид, потому что так лучше всего иметь дело с людьми. Это космический посланник, вирус, дисбаланс. Она не испытывает ко мне ненависти, по крайней мере, не больше, чем я ненавижу свою привычку закрывать открытую дверь.

Я вглядываюсь в ее глаза. Мое лицо выражает мольбу.

Пожалуйста.

Я жду ответа.

Пожалуйста, прошу тебя.

Она пристально смотрит на меня без всякого чувства. Вынимает нож изо рта и протягивает его мне. Я беру его. У него тяжелая рукоятка, скользкое лезвие. Хороший нож. Для гуманных убийств. Пару секунд пробую его на вес, и в это мгновение выходит луна.

Совершенно полная луна в ту ночь, когда не должно быть никакой луны. Она подмигивает мне. Заставляет сделать следующий шаг.

– Пожалуйста, – говорю я громко. – Пожалуйста, скажи, есть ли другой способ.

Я начинаю плакать, и от стекающих по щекам слез лицо становится мокрым и холодным. Сейчас не имеет смысла храбриться. Неужели я на самом деле должна сделать это? Вот так все и будет?

– Прошу тебя. Должен же быть какой-то другой способ.

Сквозь слезы лицо Домохозяйки расплывается. Ро и Фиона сидят неподвижно, с закрытыми глазами, как будто присутствие Домохозяйки их парализовало.

Мне кажется, как будто само время замедлилось, и каждое микромгновение длится вечность. Я смахиваю слезы, и движение руки как будто занимает несколько часов. Отблеск свечи, моргнувшей несколько секунд назад, до сих пор лежит на лице Фионы, похожий на золотистую татуировку.

Я смотрю на реку. Не слышно ни малейшего всплеска волн, а сама река похожа на темную полосу посреди земли.

– Как и писала Лили, – умоляю я. – Никто не плавает, никто не тонет.

Я держу нож в руках и шепчу одновременно себе и Домохозяйке:

– Никто не умирает.

– Умирает.

У нее глубокий, молодой и безразличный голос. Как будто кто-то устало смотрит, как очередной турист пристегивает к и без того перегруженному мосту еще один замок. Хорошо, что я в это время не смотрю на нее и не вижу, как у нее шевелятся губы. Слышать Домохозяйку и без того жутко. Большего я не выдержу.

– Я сделаю это, и все кончится? – говорю я, следуя внутренней логике сказок, судя по которым никогда не следует заключать сделку, если не знаешь точных условий. – Лили вернется?

– Да, – отвечает она.

При звуках имени своей сестры сидящий сбоку от меня Ро слегка ерзает.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони. Пора заканчивать представление.

Вот и все. Я поднимаю нож, готовая сделать последнее движение. Воткнуть его, покончить со всем этим кошмаром и вернуть Лили.

Лезвие нежно прикасается к коже моей руки, как будто целуя ее. Капли крови падают на атлас. Они алого, а не багрового цвета, который, как я знаю, хочет увидеть Домохозяйка. Я пытаюсь погрузить лезвие глубже, но у меня начинают слабеть руки. По крайней мере не так уж больно. Хоть что-то.

Перед глазами у меня расплываются темные пятна, и я поднимаю голову на Домохозяйку, стремясь заметить ее одобрение. Но она пропала вместе с золотистым светом заклинания.

– Мэйв!

Ро прыгает на меня, пытаясь вырвать нож из моих рук. Он придавливает меня к земле и встает коленями мне на бедра. Моя голова падает в грязь и ударяется обо что-то твердое.

– Ро, стой. Ты не знаешь, что делаешь.

– Что происходит? – кричит Фиона. – Ро, почему ты напал на нее?

– Дай мне нож, Мэйв. Дай мне его.

В конце концов у меня не остается выбора. Он обхватывает мои пальцы своими вокруг рукоятки и тут же разворачивает нож лезвием к себе.

– Ро, нет!

Но он просто смотрит на меня и падает спиной назад на белый атлас.

41

Что я помню.

Фиона, перевязывающая раны атласом. Накладывающая, по ее выражению, «кровоостанавливающий жгут». Я помню, как она произносит эти слова по телефону сотрудникам «Скорой помощи». Она повторяла их сквозь слезы, держась за них, как будто это какое-то магическое заклинание. «Я перевязала их раны, – повторяла она. – У них сильное кровотечение. Я наложила кровоостанавливающие жгуты».

Помню, что еще подумала, насколько это мучительно для нее – так заботиться о нас, хотя последнее, что ей хочется в жизни, – это ухаживать за другими людьми. Подумала, что, наверное, ее мать гордилась бы ею.

Луну. Все и везде было луной: все было белым; все было жемчугом. Холодный мятный свет падал на Фиону со всех сторон. Он освещал ее лицо, пока я лежала на земле и смотрела на нее. Как она не замечает? Как она вообще держит глаза открытыми? Я могла смотреть только свозь узкие щелочки. Луна висела за ней, огромная и вездесущая, как самый пьяный человек на вечеринке.

Траву. Мокрую и грязную, к которой я прижимала лицо, чтобы меня не ослеплял свет луны. Ощущение было приятным. Как будто кожу помазали исцеляющей мазью.

Фиону, которая обнимала меня, пока не приехала «Скорая», как будто ребенок обнимает огромного, выигранного на ярмарке плюшевого медведя. Она умоляла меня не прижиматься к траве. «Смотри на меня», – говорила она, держа мое лицо в своих руках.

Ботинок Ро. Нижнюю часть его тренировочных штанов. Испачканных в грязи, едва прикрывающих его лодыжки. Я зажмуриваюсь. Я должна была это понять. Он знал, что я собираюсь сделать. Он знал с того момента, как увидел острый нож для разделки. Ро. Ро. Ро.

Реку. Тихий всплеск, похожий на морской прибой, становящийся все громче и громче, все больше и больше. Я смеялась, вспоминая про поранившие мою ладонь шестеренки. Это же было очевидно, разве нет? Мы сами сказали, что Лили – это вода.

Лили – вода.

И, наконец, я помню, как лунный свет начинает гаснуть, а длинные волосы щекочут мне лицо. На лоб падают капли воды, такие теплые и пахнущие железом, что поначалу мне кажется, что это моя кровь.

– Ох, Мэйв, – говорит Лили. – Что же ты наделала?

42

Когда я просыпаюсь в больнице, то рядом со мной только Джо. Она смотрит в телефон и кусает пальцы. Вокруг ее влажных глаз красные пятна.

– Ужасно выглядишь, – говорю я.

– О господи. Мэйв. Ты очнулась! О боже, сейчас позову маму с папой, они в столовой. Нет, погоди, ты-то как? Нормально? Помочь сесть?

– Я… нормально, – отвечаю я неопределенно и смотрю на руку.

Аккуратная дорожка швов из коричневой нити. В верхней части кусок ваты – там, где я хотела воткнуть лезвие поглубже, прежде чем Ро перехватил нож и направил его на себя.

Я закрываю глаза; по моему лицу текут слезы.

– Эй, только не начинай, – говорит Джо. – Это я должна тут плакать.

– Почему я здесь? Я долго спала? Что случилось?

– Ты сильно ударилась головой, Мэйв. Прямо о камень, когда упала.

– Когда я…

– Фиона объяснила, что вы… что там делали? Помогали ей репетировать? Она вызвала «Скорую помощь» и приехала сюда с тобой. Ее мама забрала где-то с час назад.

Слава Богу, есть Фиона.

– А что с Ро?

– С кем?

– Рори. Рори О’Каллаханом.

– Он… ему не так повезло, как тебе, но вроде бы все будет в порядке. Ему перелили кровь. У его родителей и без того теперь много хлопот.

– И без того много хлопот?

– О боже, я забыла рассказать. Ты же не знаешь. Лили. Она нашлась. Добрела до дома ночью, когда родители были уже в больнице, и рухнула у порога. Соседи им позвонили.

Я моргаю, долго и медленно. Не могу поверить в услышанное. Мы с Ро живы, а Лили… вернулась? Как такое возможно?

– Так где же Лили была? – спрашиваю я в замешательстве. – Где она была все это время?

– Не знаю. Они пока никому про это не рассказывали. Но она была почти вся синяя. Переохлаждение. Наверное, едва не замерзла до смерти.

– Значит, она в больнице?

– Ну да, – отвечает Джо и после паузы добавляет. – В этой больнице.

– Мы с Ро и Лили в одной и той же больнице, – недоверчиво говорю я. – Живые.

– Живые, – подтверждает Джо.

И больше я не слышу ни слова с ее стороны, потому что в палату врываются мама с папой, окружая меня заботой со всех сторон.

Они остаются еще несколько часов, даже после того как время посещения заканчивается. Мама относится ко мне, как будто я стеклянная. Я не слишком много говорю и делаю вид, что устала гораздо сильнее, чем на самом деле. Я жду каких-то зацепок, пытаясь узнать, что сказала им Фиона. Актриса из нее, наверное, еще лучше, чем я думала, потому что, несмотря на всю странность истории, мама с папой, похоже, совершенно не сомневаются в ее правдивости. Мы якобы репетировали «Отелло» – такова была идея Фионы. Нож предназначался для сцены смерти Дездемоны. Джо изучала в колледже Шекспира, но ничего не говорит. Интересно, помнит ли она, что Дездемону вообще-то задушили, а кинжалом зарезала себя Джульетта.

– Теперь, я думаю, загадка решена, – произносит она наконец.

– Какая еще загадка?

– Кто твой парень!

– Не думаю, что это подходящее название.

Но все равно мысль об этом сверкает у меня в голове, как Полярная звезда. Ро выжил. Я выжила. Лили выжила. Теперь мы можем делать все, что угодно.

Наконец мое семейство нехотя прощается, обещая, что Пэт приедет из Дублина и что Силлиан попытается отпроситься с работы. Я киваю и театрально зеваю. Мне уже хочется, чтобы они побыстрее ушли. Нужно позвонить Фионе. Нужно повидаться с Ро. И с Лили. Как она там? Как она вообще добралась до дома?

В палату заходит медсестра, чтобы проверить мое состояние, и я вежливо спрашиваю ее, в какой палате находится мой парень.

– Твой парень?

– Извините, – смеюсь я, стараясь выглядеть глуповатой девчонкой. – Я хотела сказать Рори О’Каллахан. Мы поступили вместе. Несчастный случай с ножом?

Несчастный случай.

– Он в отделении «Е», кровать номер 3.

– Спасибо.

Я дожидаюсь, пока все заснут, и выбираюсь из палаты, надев халат, который привезла из дома мама. Прохожу мимо бесчисленных дверей. При мысли о том, что мы сейчас встретимся, у меня сосет под ложечкой.

Когда я наконец нахожу его палату, уже полночь. Здесь лежат еще несколько мужчин, и мне странно думать о нем как об одном из них. Он же все-таки немного из другой категории. Обнаружив его, я не могу удержаться и не вскрикнуть от радости. Вот он. И, что самое невероятное, до сих пор в косметике.

Он спит. Его кадык медленно ходит вверх и вниз, пока он слегка похрапывает. Ро храпит.

Я подтаскиваю к его кровати стул и сажусь. Его рука лежит на груди в пижаме, а я кладу свою руку поверх его. Он медленно и осторожно открывает глаза, как обычно открывают сломанный зонт.

– Привет, – шепчу я.

– Привет, – отвечает он.

У него белое лицо, как будто лишенное всех красок. Я вижу, как у него под кожей подрагивают вены.

– Глупо ты поступила, – произносит он.

– Я знаю. Но сработало же?

– В каком-то смысле да, – подтверждает он хриплым голосом. – Наверное, сработало.

– Как ты, нормально?

– Не совсем.

– Плохо? Как? По шкале от одного до десяти?

– Если за один считать тот случай в «Кипарисе», то… тысячу сто четыре.

– О, Ро. Ро. Мне так жаль.

– Ты не виновата. Хотя вообще-то виновата во всем.

– Да, виновата! – Я пытаюсь не перейти на крик. – Во всем! С головы до ног. Полностью!

– Т-сссс. Тут люди пытаются заснуть.

– Лили вернулась.

– Знаю. Она как бы… похитила мой гнев, – усмехается он.

– А как так получилось, что… как получилось, что мы…

– Выжили?

– Да.

– Я тоже думал об этом. Тебе холодно?

– Да.

Он сдвигается на край и распахивает больничное одеяло. Я ложусь рядом с ним и кладу голову ему на грудь. Один из мужчин, рядом с его кроватью, кажется, смотрит на нас, но мне все равно. Мы обманули смерть. Мне наплевать, кто что там думает.

– Ты слышала когда-нибудь историю про Авраама?

– Так ты теперь не только протестант, но и еврей?

– Помолчи, – говорит он, перебирая пальцами прядь моих волос. – Это такой мужик из Библии, у него был сын по имени Исаак.

– Мужик из Библии?

– И Господь сказал Аврааму принести в жертву сына. То есть, по сути, убить его.

– Ничего себе требование.

– Ага. Но когда Авраам уже занес нож над Исааком, Бог послал ему вместо сына барана. И сказал: «Все здорово, ты не должен убивать своего сына».

– Почему?

– Потому что достаточно было одного факта, что Авраам согласился. Было достаточно одного решения пожертвовать. Думаю… то же самое произошло с нами. Наверное, было достаточно, что мы желаем… хотим…

– Умереть? – подсказываю я.

– Да, – отвечает он тихо. – А хочешь прикол?

– Давай.

Он сует руку в карман пижамы и вытаскивает плоский черный камень.

– Когда я воткнул нож, он попал вот в это.

Я восхищенно гляжу на гагатовое ожерелье. То самое, которое дала ему за несколько минут до того, как мы вышли из дома.

– Гагат, – шепчу я. – Защитный амулет, который мне подарил папа.

– Когда я ударил по нему… было такое чувство, что лезвию это не понравилось. Я как будто слышал, как нож говорит со мной, если это имеет смысл. «Фу, блин, надо убираться отсюда!»

– Нож прямо так и сказал?

– Прямо так и сказал.

Мы молчим. Единственный звук – ритмичный писк аппарата на другом конце палаты.

– А как ты думаешь… – начинаю я осторожно. – Как ты думаешь… вот я пожертвовала собой ради Лили, а ты пожертвовал собой ради меня, но я уже пожертвовала свой защитный амулет тебе, и потому…

– Это уже какая-то высшая математика жертвоприношений…

– Думаешь, мы все это как-то обнулили?

– Тоже неплохая теория. В любом случае нам все равно никто не поверит.

– Не поверит, – говорю я, крепче прижимаясь к нему. – Поэтому хорошо, что у нас есть мы.

– И что ты мощный медиум.

– Харриет была мощным медиумом, – говорю я, понижая голос. – Но, наверное, у нее не было друзей, которые защитили бы ее.

Мы снова долго молчим. Он проводит по моим швам кончиком пальцев, морщится, дотрагиваясь до ваты, и наконец погружает лицо мне в шею.

– Не хочу умирать, – говорю я наконец. – И никогда не хотела. Я хочу жить.

– Я тоже.

– Вроде бы достаточно очевидно, да?

– Не всегда, – отвечает он, почти улыбаясь. – Но лучше тебе уйти, пока тебя здесь не застала медсестра.

– Окей, – говорю я, выбираясь из кровати.

– Ну, не настолько быстро.

Поэтому я остаюсь еще на несколько минут и целую его, а он показывает мне бинты на животе. Осторожно приподнимает уголок повязки, и я скрежещу зубами. Вокруг глубокой раны прямо над пупком толстым слоем засохла черная кровь. Еще бы сантиметр влево, как сказал врач, и ему пришлось бы всю жизнь носить калоприемник. Типа такой сумки на поясе.

– А на это я ответил, – кашляет он, – «Гуччи» или «Прада»?

– Да нет!

– Клянусь, точно ответил.

– И твоя мама там была?

Он кивает, прижимая рукой живот, чтобы не разошлись швы, пока он смеется.

– Честно, Мэйв, ничто так не заставляет понять, что мнение твоих родителей не важно, как угроза смерти.

Я улыбаюсь.

– Послушай. А с Лили ты уже разговаривал?

– Нет. И родители мне мало что рассказывают. Кроме того, что она в целом в порядке. Им как будто голову снесло. Не думаю, что за всю жизнь им столько приходилось переживать.

– Поверить не могу, что она вернулась, Ро. Заклинание сработало. У нас получилось.

– Я тоже не могу поверить. Наверное, в нас все-таки что-то есть такое.

– Хорошо, что мы согласились.

Я целую его на прощание и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Мэйв?

– Да?

– Да так, ничего.

– Что?

– Да, глупость одна.

– Говори давай.

– Нет, момент не подходящий. Я и без того себя ненавижу.

– Ро.

– Не хочешь быть… моей девушкой?

Я решаю потянуть время. Так, для смеха.

– Ну, понимаешь. «Девушка» – странное слово. Бинарное такое. Не обязательно навязывать гендерные стереотипы. «Любимый человек»? «Пара»? О боже, представь, что я этого не говорила. А то мне снова придется заколоть себя ножом.

Я смеюсь.

– Только учти, Ро, что обычно мы не шутим про ножи.

Пауза.

– И это правило, которое я тебе сообщаю как твоя девушка.

– Согласен, – улыбается он.

Через пару дней меня выписывают из больницы. Забрать меня приезжает мама и привозит заодно Пэта.

– Я склеил твой плеер Walkman, – говорит он, обнимая меня. – Это так теперь подростки развлекаются? Пару лет назад в моде был винил, а теперь кассеты?

– Нет, – отвечаю я, вспоминая Хэвен. – Если честно, мне кажется, я переросла все эти увлечения.

Я так и не захожу в палату к Лили, несмотря на то, что пытаюсь уговорить маму провести меня туда. Она даже не разрешает мне попрощаться с Ро.

– Увидишься с ним через несколько дней, – говорит она. – Сейчас время для родственников.

– Ну да. И ты же не хочешь, чтобы он сейчас слишком возбуждался. В его-то состоянии!

– Пэт! – неодобрительно восклицает мама.

– Мам, мы же все про это подумали, – протестует он.

Переход к обычной жизни, на мой взгляд, занимает целую вечность. Приезжает Силлиан, и теперь, когда мне многое известно, очень странно наблюдать, как он деловито расхаживает по всему дому со своим ноутбуком. Мой брат, родившийся в то самое лето Харриет. Трудная беременность. В тот год, когда убежали кошки. Он определенно самый задумчивый из нас пятерых и единственный ребенок с темными волосами, помимо меня. Может, ему тоже что-то передалось особенное, как будто на его ДНК каким-то образом повлияла Домохозяйка? Как и на меня.

Мама разрешает мне пойти в школу только в пятницу. Тогда до выходных останется лишь один день, и это не будет таким «шоком для системы», по ее выражению. Встретившись с Фионой, я обнимаю ее. Мне немного неловко. В последние дни ее текстовые сообщения были какими-то уж слишком формальными, но я ее не виню. Во время обеденного перерыва мы идем в класс для рисования.

– Ну как? – спрашивает она, держась чуть поодаль от меня. – Как настроение?

– Ну так. Окей. Не такое уж плохое. Только швы немного чешутся и немного неприятно.

– А. Ну, классно.

– Фиона. Мне так жаль. Прости меня.

– Нужно было рассказать мне, Мэйв.

– Но ты же понимаешь, что я не могла. Да я и сама не знала точно, что собираюсь сделать.

– Да ты, блин, могла погибнуть! Даже планировала это.

– Ничего я не планировала.

И поскольку мне ничего больше не приходит в голову, я повторяю:

– Я просто… хотела сделать, что будет нужно.

Она ничего не говорит, просто разминает пальцами кусок клеящегося пластилина.

– Мне тогда показалось, что это единственный способ ее вернуть. И покончить со всем этим… ужасом. Мою сестру и ее подругу побили, выступление Ро закончилось дракой, Аарон на всех влияет… такое было чувство, что все движется в одном направлении. Мне нужно было стать… пробкой в бутылке, что ли.

– Чушь какая-то.

– Ну да, отчасти да.

– Нет, я хочу сказать, теория-то интересная, но только ничего это не остановило, да?

– В каком смысле?

– На этой неделе «ДБ» проводят свое сборище в Дублине.

– Чего?

– Ага. Правда, они не называют это сборищем. «Городской фестиваль ирландско-католического наследия». Но там уже выступают крайне правые и все такое.

Кровь отливает от моего лица.

– О боже. Надо было потом тебе сказать, не сейчас.

– Значит… ничего не изменилось? Аарон все так и…

– Ну, я бы не сказала, что совсем ничего. Лили вернулась.

– Но, – я тру веки. Нет, не так должно было все это закончиться. – Так мы не договаривались!

– С кем договаривались? Ты что, с кем-то договаривалась?

– Нет, – уклончиво отвечаю я.

– Мэйв… Ты же не надеялась … – Фиона прикусывает нижнюю губу, подбирая слова. – Ты же не надеялась положить конец всему насилию, убив себя?

– Ну да, и ты сама знаешь, что не все так просто, – ожесточенно отвечаю я. – Но Аарон – он тоже медиум. Медиум, манипулирующий другими людьми. «ДБ» стали популярными благодаря ему. Город был проклят, Фиона.

– Ну да, я согласна. Возможно, город был проклят, – рассуждает Фиона. – Но… ты же на самом деле не думала, что один лишь Аарон пробуждает в людях ненависть, а сами они до этого были такими белыми и пушистыми?

– Что ты хочешь сказать?

– Мэйв, когда мне было двенадцать, один взрослый мужик крикнул мне из окна машины: «Цыпленок с кисло-сладким соусом!»

– Боже. Мне так жаль.

– Ну да. И это было задолго до Домохозяйки и до появления Аарона в городе.

Я начинаю грызть пальцы.

– Ну да, он как бы полил почву с семенами, организовал кое-каких людей… но многое и без него уже было. Семена уже были посеяны, Мэйв. Они существовали уже тогда.

– Наверное, ты думаешь, я такая тупая.

– Я думаю, что… когда ты ищешь что-то неправильное, выделяющееся, то находишь то… что и так уже было, – говорит она тихо.

Я не знаю, что сказать. Я никогда не ощущала себя настолько глупой или незначительной. Но я смотрю на Фиону, на потрясающую подругу, которая сделала кровоостанавливающий жгут из атласа и перевязала мою рану, и сердце у меня разрывается на тысячи крохотных кусочков. От бесчисленных мелких обид, которые ей пришлось претерпеть за всю жизнь, от оскорблений в ее адрес и в адрес ее матери-иммигрантки, от того, что ее презирают за стипендию, за ее красоту, за оригинальность. За все то, о чем она мне не говорила, но что было все это время.

– Извини, – говорю я.

– За что?

– За то, что думала… – я теряюсь. – За то, что не замечала.

– Проехали, – говорит она и вдруг начинает смеяться. – Ты не первая, кто думает, что все вокруг оскорбляют только ее. Аарон просто усилил все это дерьмо. К счастью, у нас есть секретное оружие.

– Что?

– Ты. Да, ты, идиотка. Ты же тоже медиум. Добрая волшебница Глинда.

– Но я не настолько сильная, как он.

– А, ну ладно. Наверное, какая-то другая девочка победила бессмертный дух и спасла свою подругу. Надо бы поискать, кто это.

Я смеюсь, но по спине у меня все равно бегут мурашки. Пусть Лили и вернулась, но «ДБ» все равно сейчас сильны, как никогда. Я начинаю машинально теребить бинты на руке.

Скоро будет интересно. Если ты выживешь.

– Все нормально? – Фиона беспокойно смотрит на мою руку. – Так часто бывает. У тебя, наверное, кожа зудит, потому что получает недостаточно воздуха.

Я подцепляю пальцем кусочки пластыря, удерживающие вату над раной. Как-то странно они прилеплены. Я не могу пролезть под ними ногтем.

– Дай, помогу, – говорит Фиона.

Она снимает пластырь и внимательно осматривает мою руку.

– Думаешь, тебя освободят от домашней работы до следующей недели? – говорит она, проводя пальцем по сморщенной смуглой коже.

– Не знаю, – вздыхаю я. – Может, если сделать совсем уж несчастный вид…

Но я не договариваю. Я не свожу глаз со своей руки, которую до сих пор держит Фиона.

Швы у меня исчезают. Хирургическая нить, от которой я надеялась избавиться только через несколько недель, буквально тает на моих глазах. Края раны набухают и сливаются друг с другом.

– Это ты делаешь? – шепчу я. – Потому что это не я.

– О нет, – Фиона откидывает мою руку, словно горячую картошку. – О нет.

43

В субботу у Ро репетиция. его уже выписали из больницы, и он уверил своих родителей, что быстро вернется и что будет все время сидеть на стуле. Я подхожу к дому О’Каллаханов, держа в руках пластиковый пакет с конфетами и разными принадлежностями для рисования.

– Привет, Мэйв, – немного неодобрительным тоном обращается ко мне миссис О’Каллахан у входа. – Рори говорил, что ты можешь зайти.

– Да, здравствуйте, миссис О’Каллахан, – вежливо говорю я.

Лили всегда называла мою маму «Нора». Но я неизменно называла ее маму «миссис О’Каллахан».

– Я просто подумала, может, Лили захочет кого-нибудь увидеть.

– Я спрошу, – сухо говорит она и оставляет меня стоять на пороге.

Она даже не предложила мне зайти в прихожую. И она так долго не возвращается, что я уже собираюсь уйти. Наверное, она уже забыла, что я стою у входа в их дом.

Но тут миссис О’Каллахан снова открывает дверь.

– Только на минутку, – говорит она. – Ей до сих пор немного не здоровится.

Я следую за ней по лестнице. Этот путь знаком мне с детства. Я часто поднималась по этой лестнице, когда все мы, и я, и Лили, и Ро еще были детьми. Маленький Ро с оттопыренными ушами. Маленькая Лили с сонными, полуприкрытыми глазами. Тогда еще моя мама сделала несколько фотографий в нашем саду. У нас есть фотография в рамке, как мы с Лили прыгаем вокруг разбрызгивателя. Но за последние годы фотографий с Лили или Ро почти нет. Наверное, родителям уже неинтересно фотографировать детей, когда те перестают быть детьми.

Миссис О’Каллахан со скрипом приоткрывает дверь в спальню Лили.

– Заходи, – говорит она. – Я вернусь через десять минут.

В комнате Лили места хватает только для кровати и туалетного столика. Я не была здесь почти два года, но с тех пор немногое изменилось, разве что рисунки на стене стали еще более профессиональными. Лили сидит в кровати. Ее светлые волосы свисают до плеч. В руке она держит блокнот для рисования. Когда я захожу, глаза ее вспыхивают, но она не откладывает в сторону блокнот.

– Привет, – говорю я. – Как поживаешь?

– Привет, – говорит она, но не отвечает на вопрос.

– Принесла тебе «Хироус», – помахиваю я пластиковым пакетом.

– Спасибо, – сухо говорит она.

– Ну ты как? – повторяю я, потому что она не ответила.

Она откладывает блокнот и делает большой глоток воды из стакана рядом с собой.

– Ты зачем сюда пришла, Мэйв Чэмберс?

Я вздрагиваю. Почему Лили называет меня по имени и фамилии?

– Да вот, пришла посмотреть, как ты. Ну, и извиниться хотела.

– Значит, извиняешься.

– Да.

– За что?

– За то, что так обращалась с тобой. За то, что бросила тебя. За то, что сделала тот глупый расклад, когда… когда все это началось… вся эта дурацкая штука.

Последние слова я произношу наугад. Я не уверена, насколько Лили знает о том, что происходило с ней. Может, весь месяц она провела в коме, без сознания? Или же она знает все?

Она смотрит на меня усталым взглядом, словно избалованный король-ребенок.

– Не извиняйся.

– О.

– А нет, погоди, – она склоняет голову набок. – Если хочешь извиниться, извинись за то, что вернула меня.

– Что?

– Да. Извинись за то, что положила всему конец. Извинись за то, что превратила меня обратно в это… в это существо на кровати.

Глаза ее теперь блестят от слез. Она сердито вытирает их, не желая показывать мне свою слабость.

– Знаешь, о чем я думала в тот дурацкий день, когда ты решила разложить свои дурацкие карты? Я думала…

Одна-единственная хрустальная слеза падает на ее блокнот.

– Я думала: «О боже, лишь бы оказаться где подальше». Подальше от этой школы. Подальше от тебя. Подальше вообще от всех людей.

В голове у меня что-то щелкает.

– Я пожелала тебе пропасть. А ты сама хотела пропасть.

Неужели именно это и вызвало Домохозяйку? Сочетание двух параллельных желаний. И объединившая их заколдованная колода Таро?

Она снова проводит рукой по лицу, смахивая очередные слезы. Впечатление такое, что она просто хочет ударить себя в глаз.

– И это сработало, Мэйв. Я пропала. Оказалась вдали от всех.

Я разглядываю новый рисунок, приклеенный к стене скотчем. Перевернутая тележка, плывущая по течению. Вылезающие из икринок головастики. Лиловые пятна радужной форели.

– Ты была рекой, – просто говорю я.

– Да, – отвечает она мрачно. – Была.

Она снова начинает рисовать – в основном чтобы отвлечься от слез.

– Могла быть такой большой. Больше всего на свете. Целые мили и мили, без конца. Или маленькой. Маленьким ручейком среди камней…

Она останавливается и переводит взгляд прямо на меня.

– Я видела тебя, – сердито говорит она. – Видела тебя однажды.

Я вспоминаю мгновения, когда целовала ее брата возле реки.

– Э-эээ… правда?

– Ты засунула в меня руку.

– Шестеренки, – морщусь я. – Ключи.

– Я порезала тебя, – медленно говорит она. – Твоя кровь попала в реку.

Волосы у меня на шее встают дыбом. Теперь она меня пугает. Домохозяйка определенно оставила на Лили какой-то отпечаток. Может, даже овладела ею или вселилась в нее. Это не Лили. Это не та девочка, которая лизала книги, а затем громко хохотала.

– Рана затянулась, – говорю я и вспоминаю, как вчера меня за руку держала Фиона.

Порез на коже действительно затянулся. Остался лишь едва заметный шрам, как будто прошло несколько недель. Если Лили и Фиона настолько изменились после ритуала, то, наверное, и мы с Ро должны были измениться? Что таится внутри нас?

– Можешь уходить, – говорит она.

– Ты устала?

– Нет. Просто хочу, чтобы ты ушла.

– Ну ладно. Окей.

Я смущенно смотрю на пакет конфет из ближайшего магазина.

– Хочешь, оставлю?

Она смотрит на меня пустым взглядом.

– Да мне наплевать.

Я быстро спускаюсь по лестнице, пробегая мимо мамы Лили, чтобы она не увидела, что я плачу.

– Мэйв, – обращается она ко мне. – Мэйв, все в порядке?

Я как можно быстрее выхожу на улицу, склонив голову, погрузив нос в шарф. Лили чудовище. Чудовище, которому совершенно все равно, что я едва не умерла, спасая ее, и которое предпочло бы остаться рекой, чем превращаться обратно в обычную девочку.

На краю улицы я вижу, как из автобуса выходит Ро с гитарой на плече.

– Привет! – улыбается он мне. – Слава Богу. Поможешь мне донести вещи до дома. С моими-то ранами даже и половину этого поднимать нельзя.

– Не могу, Ро. Не могу вернуться к вам. Не заставляй меня.

– А что случилось?

– Лили изменилась, Ро.

– Знаю, – вздыхает он. – Но, наверное, этого и следовало ожидать. Мы же… мы же не знаем, через что ей довелось пройти. Трудно сочувствовать при этом.

– А что, если Домохозяйка использует ее, Ро? Я посмотрела ей в глаза и… и это не Лили. Это говорила Домохозяйка.

– И что это значит? Ты же победила Домохозяйку, Мэйв. Она ушла.

– Так ли? Лили теперь даже не человек… Так, оболочка какая-то…

– Почему? Почему ты так говоришь?

Я вздыхаю, вспоминая жесткий, непрощающий взгляд огромных глаз Лили.

– Ну… она таким тоном говорила со мной.

– О боже, Мэйв.

– Тебя там не было, Ро. Ты не понимаешь.

– Присядь, Мэйв.

Я оглядываюсь по сторонам. Присесть некуда, кроме низкой стены вдоль соседского сада, поэтому я сажусь на нее. Ро кладет гитару на тротуар, садится на корточки и целует меня в губы. Очень долго.

– Господи, – шепчу я, когда он наконец отстраняется. – А это еще зачем?

– Чтобы ты не разозлилась на меня, когда я скажу кое-что.

Он глубоко вздыхает и садится на стену рядом со мной.

– Лили не обязана прощать тебя.

– Что?

– Я понимаю, что ты сделала. Понимаю все. Как и Фиона. Но Лили не обязана понимать это. Она может ненавидеть тебя сколько ей угодно.

– Но… – хватаясь за его слова, словно за обжигающий руки канат. – Но я столько всего сделала ради нее. Стала ведьмой. Воткнула нож себе в руку.

– Она ничего этого не видела, – пожимает он плечами. – Это для нее ничего не значит.

– Но она знает! Я рассказала ей! И ты рассказал! Разве нет?

– Я ей все рассказал. Вообще-то мы теперь, – он замолкает, подбирая слова, – теперь мы ближе, чем раньше.

– Бессмыслица какая-то, – раздраженно вставляю я.

– При всем уважении, она тебе не сестра. Только я и Лили знаем, что происходит между мною и Лили. И мы оба…

Он замолкает.

– Что?

– Мы оба понимаем, каково это, жить не в том теле, в каком хочется. Обещаю тебе не писать плохих песен на эту тему, но теперь Лили всегда будет частью моей жизни. Мы не собираемся повторять ошибку – закрываться друг от друга и предполагать, что другой поживает просто прекрасно. Так что это значит…

– Что? Что это значит?

– Это значит, что вы с Фионой должны смириться с этим.

При этих его словах по всему моему телу распространяется пучок теплого света. Подобный тому, окружавшему Фиону, когда я смотрела, как луна светит сквозь нее, свет серебристого оттенка. Я тут же понимаю, что этот свет исходит от Ро и что я могу ухватиться за него, как за сброшенную с вертолета веревочную лестницу. Еще до того, как у меня появляется возможность заговорить, я понимаю, что свет – это мысль, и это его мысль.

Надеюсь, она любит меня как раз настолько, чтобы попытаться.

– Мэйв? Ты слышала, что я сказал? Думаю, для Лили очень важно, чтобы была группа, в которую она могла бы погрузиться. Группа, вроде нашей.

– Значит, ты хочешь, чтобы Лили тусовалась с нами, но одновременно считаешь, что это нормально – что она меня ненавидит.

– Я просто говорю, что ей нужно дать время. Ты сможешь дать ей время? Время на исцеление, время на то, чтобы вы как-то поладили друг с другом, что там еще. Тогда мы будем… не знаю… нас будет четверо.

– Ага, – ворчу я. – Земля, Воздух, Огонь, Вода.

– Да, Земля, Воздух, Огонь и Вода.

– Точно.

Я кладу голову ему на плечо и размышляю о том, насколько легче была бы жизнь, если бы я не влюбилась в Ро О’Каллахана.

Но насколько же скучной!

44

Весна

Мы с Фионой подходим к реке, и она снова начинает жаловаться:

– Почему мне не достался такой дар, который действительно пригодился бы? Ну, например, чтобы я могла запоминать огромные монологи или танцевать как балерина, или что еще. А не это.

Фиона до сих пор еще не привыкла к своему новому статусу целительницы. Может, даже никогда не привыкнет. И дело не в том, что она равнодушна к окружающим. Вообще-то в ней побольше сострадания, чем во многих других людях. Но ей приходится сталкиваться с тем, что мы с Ро никогда до конца не поймем. Нам не приходится сражаться со стереотипами, утверждающими, что ты должна быть девочкой, умеющей накладывать жгуты на раны.

– Мне хочется только одного, что есть у тебя, – заявила она однажды. – Право быть эгоистичной.

– Да, Фи, но тогда бы ты не спасла нам жизнь.

– А каким боком это связано с моей карьерой?

– Но я же иду на твою новую пьесу, мисс Штучка.

– Как скажешь, – говорит она, поправляя холщовую сумку с сэндвичами.

Постановка «Отелло» прошла успешно, хотя и было всего три представления. Теперь она играет молодую медсестру в какой-то пьесе про налеты на Лондон во время Второй мировой войны.

– Кстати, Мэйв, – вдруг усмехается она. – Я задумала число.

– Опять?

– Да ладно. Тебе же нужно практиковаться.

Я на мгновение закрываю глаза и мысленно нащупываю исходящий от Фионы свет.

– Ты думаешь не о числе, – наконец говорю я. – Ты думаешь о том, не станут ли тебя постоянно приглашать на роли молоденьких медсестер и будут ли к тебе когда-нибудь относиться серьезно.

– Вот блин.

Телепатия так никуда и не пропала. Странно даже называть ее таким словом, потому что это совсем не так, как показывают в фильмах. Там это изображают, как будто на человека со всех сторон наваливаются миллионы голосов и звуков. Для меня это вовсе не звуки и не голоса. Это свет. Разноцветные цветовые пучки, за которые я хватаюсь и по которым следую, пока, словно турист, не окажусь в сознании другого человека. Для этого требуется время. Требуется сосредоточенность. И это совершенно выматывает.

Через несколько дней после ритуала мы с Фионой отправились в лавку «Прорицание», чтобы сообщить Фионуале о том, что с нами все в порядке. Разговор был не из легких, потому что она то приходила в ярость от того, что мы ее не послушались, то со слезами на глазах радовалась, что с нами не случилось того, что случилось с Хэвен. Она заварила нам чай из ромашки, и мы обстоятельно рассказали ей о наших дарах. О даре целительства, о потоке света, о том, как затягиваются раны под пальцами Фионы.

– Ритуал преобразил вас. Вы заглянули за завесу, – вздохнула Фионуала с легкой ноткой зависти в голосе. – И вы изменились навсегда.

Ро с Лили уже сидят на берегу Бега на расстеленном на траве одеяле и о чем-то оживленно говорят. Мы долго ждали, когда же после ритуала проявятся их способности. И под конец сдались. Мы с Фионой не раз говорили о том, что, наверное, мы единственные получили какие-то дары, а для О’Каллаханов выжить – это уже само по себе дар. Но потом кое-что все-таки произошло.

Поначалу небольшие проявления. Как-то сам собой открылся дешевый замок, на который положил руку Ро. Мы тогда еще подумали, что это случайность. Потом я забыла ключи дома и попросила его составить мне компанию, пока не вернется папа. Мы решили повторить трюк с замком. Передняя дверь так и не поддалась, но задняя, со старым замком и ржавой ручкой, распахнулась.

– О боже, – только и промолвил он.

– Добро пожаловать в клуб, – сказала я.

Неопределенный талант чинить разные вещи превратился в странную способность понимать неодушевленные объекты. В автобусе он дал мне батарейку от наручных часов и предложил спрятать ее где-нибудь в моем доме. Через два дня он прошел через переднюю дверь, прикрыл на мгновение веки и сказал: «За книжным шкафом в комнате Пэта».

– Привет, ребята, – говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать Ро. – О чем беседуете?

– Это личное, – отвечает Лили.

Отвечает сухо, но не раздраженно. Месяц назад она бы огрызнулась. А теперь просто «сухо».

– Окей, – киваю я. – Мы с Фионой принесли роллы с курицей и банки с напитками.

– Ангелы, – говорит Ро.

– Стараемся, – соглашается Фиона. – Кому разложить карты Таро в стиле «Игры престолов»?

– О, мне, – отвечает Лили, пододвигаясь поближе к ней.

Я стараюсь не принимать это на свой счет.

В целом психологическое восстановление Лили, похоже, занимает больше времени, чем физическое. На протяжении долгого времени после ритуала окружающий мир ее просто утомлял. Наверное, она бы полностью отказалась от жизни, если бы не проявился ее дар.

Все мы думали, что он будет связан с водой. Приглядывались к дождю и к капающим кранам. Но оказалось, что все не так-то просто. Вообще ничего не бывает просто, насколько я понимаю. Со временем стали наблюдаться странные случаи. То разлетится на осколки электрическая лампочка. То остановятся наручные часы. Загорится попкорн в микроволновке. Лили невольно ломала разные вещи, которые потом приходилось чинить Ро.

– Ну и дар, – ворчала она.

Затем нас на улице стал преследовать руководитель отделения «ДБ», требуя объяснить, почему Ро носит юбку и одновременно держится за руку с девочкой. Он впихнул в руки Лили листовку и тут же вскрикнул, уронив всю пачку на землю. Лили застыла, а потом мы юркнули в ближайшее кафе.

– Что это было? – спросил Ро, обняв ее за плечи.

– Искры, – прошептала она. – Мой дар – это электричество.

Мы сидим под деревьями, и Ро жалуется на экзамены. Мы хмуро размышляем о том, что через год нам предстоит такое же испытание. Мне уж точно придется днями и ночами сидеть над учебниками, чтобы набрать достаточно баллов для поступления в приличный колледж. Если я вообще поступлю в какой-нибудь колледж, как я не устаю напоминать своим друзьям и родителям.

Фиона говорит, что поможет мне, а я кладу голову на грудь Ро. Лили умиротворенно смотрит на Бег. Она пообещала Ро, что не вернется туда, но я точно не знаю, насколько она полна решимости сдержать это обещание. Если Лили найдет способ снова стать рекою, то уж точно воспользуется им.

Но я стараюсь не думать об этом. Стараюсь не вспоминать о новостях, которые становятся только хуже. Или о сестре, которая становится все мрачнее. Об Аароне, который до сих пор присутствует где-то на краю моих снов в те ночи, когда мои заклинания защиты оказываются недостаточно сильными, чтобы отвадить его.

Я стараюсь жить здесь и сейчас, весной. Думая о том, за что стоит сражаться, и о наших скрытых талантах, которые помогут нам.

Благодарности

«Благодарности» – это раздел, в котором автор благодарит людей, сыгравших какую-то роль в истории книги, а что касается этой истории, то трудно сказать, когда именно она началась. Она могла начаться в 2016 году, когда мы с моим другом Харри Харрисом написали песню под названием «Карта Домохозяйки». Некоторое время мы пытались создать что-нибудь на тему карт Таро и наконец-то сочинили, как нам показалось, убойную строчку для начала: «Дамы, встречайте карту Домохозяйки! Надежду сулит она всем, а может, печаль». Или история могла начаться неделю спустя, когда мы показали песню нашей коллеге по группе, Элли Коуэн, а затем репетировали ее целое лето – исполняли на заказных выступлениях, пересылали в голосовых сообщениях знакомым – пока образ Домохозяйки не засел крепко-накрепко в моей голове, регулярно выплывая в подсознании. Спасибо вам обоим за то, что помогли сочинить навязчивую песню, из которой в конце концов выросла целая книга.

Согласно придуманной легенде, Домохозяйка появилась снова, и во время кризиса – несколько лет спустя, когда я неделями сидела в родительском доме в Ирландии, ожидая грустных вестей о здоровье своей сестры. Мне как будто опять исполнилось пятнадцать лет: я словно снова стала самой младшей в длинной череде ярких личностей, сидящей в самой маленькой спальне, ожидая чего-то неизвестного. В самом деле что-то произошло, и это были первые десять тысяч слов книги. Не думаю, что я когда-нибудь закончу, если начну восхвалять свою семью и радоваться, что у меня такая семья, поэтому я просто упомяну имена моих родных и поблагодарю их: Питер, Ноэль, Джилл, Шейн и Роб. Большое вам спасибо.

Спасибо и тебе, Элла Рисбриджер, которая с самого начала была главным читателем этой книги, оказывающим большую поддержку. Прежде чем эти персонажи стали реальными для других, они были реальными для нас с тобой. Мы исходили вдоль и поперек весь южный Лондон, обсуждая Мэйв, Фиону, Лили и Ро. Надеюсь, мы продолжим гулять, когда станем старше и еще более странными. Надеюсь, что мы когда-нибудь обязательно станем старше и еще более странными.

Спасибо Тому МакИннесу за то, что сочинил песни для «Маленькой частной церемонии». Спасибо Рену Деннехи за поддержку, воодушевление и за мелодии из шоу. Спасибо Карен Тонсон за помощь в исследовании филиппинской культуры. Спасибо Наташе Ходжсон за отзывы и похвалу. Спасибо Гэвину Дэю, потому что невозможно описать подростковую любовь, не пережив ее, и именно это случилось с нами.

Спасибо издательству Walker Books за то, что согласилось взять эту книгу, и за то, что превратило ее в лучшую из возможных историй. Спасибо Брайони Вудс за то, что влюбилась в этот проект всей душой. И, наконец, спасибо моей учительнице английского языка, которую звали мисс Коттер, когда мне было четырнадцать лет, но которая, как я почти уверена, вышла замуж и теперь зовется миссис Ричардс. Вам нравились мои рассказы, я казалась вам забавной, и вы познакомили меня с Маргарет Махи. Думаю, тогда-то и началась по-настоящему эта история.

Об авторе

Кэролайн О’Донохью – ирландская писательница и ведущая удостоенного наград подкаста «Сентиментальный мусор». В издательстве Virago опубликованы два ее романа для взрослых, «Многообещающие молодые женщины» и «Сцены графического характера». Она ведет еженедельную колонку в The Irish Examiner, а также публикует статьи в Prospect, Grazia и Lonely Planet. В настоящее время проживает в Лондоне со своим партнером и собакой. «Все наши скрытые таланты» – ее первый роман для подростков и молодежи. Связаться с Кэролайн можно в Twitter: @Czaroline

Примечания

1

Спасибо (пер. с ирл.).

2

Скорее! Скорее! (пер. с ит.)

3

Тише (пер. с ирл.).

Content

Кэролайн О’Донохью
Все наши скрытые таланты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Благодарности

Об авторе

Примечания