Тихонова Софья Владимировна

Артамонов Денис Сергеевич

Историческая память в социальных медиа

Софья Тихонова, Денис Артамонов    Историческая память в социальных медиа

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Предисловие

Эта книга – результат непрерывного восхищения авторов технологическим чудом интернета. Погрузившись в его реальность в конце ХХ века, долгое время мы сосредотачивались на изучении того, как он меняет жизнь обычных людей, делая обыденностью мечты футурологов и фантастов. Но мысль о том, что этот подарок Будущего неизбежно должен изменить миры Прошлого, не давала нам покоя. Мы уверены, что интернет изменил историю, не только как новая точка отсчета и новое русло. Он изменил способ ее осмысления, воссоздания и удержания в памяти. На этих страницах мы постарались собрать все, что нам известно о цифровых образах Прошлого, о том, как они создаются, конструируются, обновляются, обнуляются, пересобираются каждый день историками, философами, исследователями, блогерами, анонимами, пользователями социальных сетей – каждым из нас.

Авторы благодарны Российскому фонду фундаментальных исследований, без поддержки которого мы не рискнули бы замахнуться на такую задачу, потребовавшую трех лет напряженной работы. Мы выражаем признательность Русскому обществу истории и философии науки, общение с членами которого обогатило нас новыми методологическими находками, позволяющими точнее описать вклад пользователей в цифровое распределение знания. И, конечно, мы благодарны коллегам, изучающим историческую память, Даниилу Аникину, Андрею Иванову, Андрею Линченко, щедро делившимися с нами событиями, информацией, идеями и новыми данными по тематике memory studies последние десять лет. Отдельно благодарим Артура Дыдрова, редактора паблика VK «Цифровая антропология» (https://vk.com/digitalanthropology) за поддержку нашего интереса к цифровой проблематике, а также Степана Калинина за кропотливую корректуру. Мы тронуты вниманием и бережным отношением к тексту наших рецензентов. Спасибо всем, кто помог нам дойти до конца на пути к этой книге!

Введение

«Что хочешь помнить, то всегда помнишь»

Рей Бредбери

Историческая память находится в фокусе исследовательского внимания гуманитарных наук со второй половины ХХ века. Разумеется, инициаторами ее изучения были историки. Однако методологическая ситуация обращения к Прошлому не через его следы, а через репрезентации его образов в коллективном сознании оказалась чрезвычайно плодотворной для всех отраслей наук о человеке. Философы, политологи, филологи, социологи, культурологи, антропологи, этнографы и даже юристы внесли свой вклад в изучение того, что именно люди помнят о прошедших эпохах. Изменение социальной коммуникации в цифровом обществе привело к тому, что массив устной традиции памяти, долгое время весьма поверхностно доступный для научного анализа, в сверхкороткие сроки выплеснулся на просторы гибридной интернет-коммуникации. Посты, комменты, твиты, фотографии сделали доступными механизмы памяти для прямого (а иногда и включенного) наблюдения. Память о Прошлом получила новые, цифровые формы объективации, неразрывно связанные с мировоззрением и повседневностью ее субъектов. Бесчисленное количество поколений, живших на планете, не оставило никаких свидетельств того, что они помнили. Другим повезло больше. Великие пирамиды Гизы, Парфенон, Колизей замещают в нашем сознании реальные народы, живая память которых весьма отличалась от того, что мы тиражируем в своих учебниках истории. Только голоса великих личностей (поэтов, писателей, философов, правителей) прорываются к нам из темноты ушедших тысячелетий. Эти люди были уникальными, выдающимися на фоне тех, кто жил в их время. Мы ничего не знаем о том, что помнили пастухи времен Гомера или варвары из войска Аттилы. Не намного больше мы знаем о памяти крестьян Реконкисты, Смутного времени или Великой Французской революции; наши знания о них добыты из летописных анналов и разрозненных архивных документов, по большей части, представляющих собой судебные и правительственные акты. Наши современники, практически впервые в истории получили возможность делиться своей памятью с теми, кого не знают лично, не проходя цензы величия и славы, – у них есть интернет.

Корпус классических идей memory studies развивал стратегии изучения исторической памяти в позднекапиталистических обществах, с их вертикальными системами массовой коммуникации. Истоки изучения коллективной памяти восходят к трудам Ф. Ницше, К. Маркса, Г. Зиммеля, Дж. Г. Мид и В. Беньямина. Однако подлинным основоположником мемориальной проблематики по праву считается М. Хальбвакс, который в своей книге «Социальные рамки памяти» (1925) рассматривал память как продукт социализации индивида и его участия в коммуникационных процессах.

Наследие М. Хальбвакса было востребовано во Франции в 1980- х – начале 1990-х гг., когда был реализован проект «места памяти» под руководством П. Нора. Идеи М. Хальбвакса также получили продолжение в трудах П. Рикера и Я. Ассмана. В книге последнего «Культурная память. Письменность, воспоминание и политическая идентичность в ранних цивилизациях» (1992) выдвигается тезис о том, что прошлое никогда и нигде не передается просто от поколения к поколению, а всегда вновь и вновь пересоздается, реконструируется, реконструируется из социальной реальности. Проблематика культурной памяти волновала также представителей московско-тартуской семиотической школы. Ю.М. Лотман рассматривал данный феномен с семиотической точки зрения и пришел к выводу, что культура является надындивидуальным механизмом хранения, передачи и создания новых сообщений, т. е. коллективной памятью

Вопрос о податливости социальной памяти манипуляциям рассматривался в сборнике статей Э. Хобсбаума и Т. Рэнджера «Изобретение традиции» (1983). Публикации этих исследователей положили начало возникновению теории «политики памяти». П. Берк в работе «History as social memory (1989) и П. Хаттон в книге «История как искусство памяти» (1993) проводили мысль о том, что историческая наука является одной из форм коллективной памяти и представляет собой официально признанную память.

Проблема соотношения индивидуальной и коллективной памяти в социальном и культурном контексте раскрывается в работе Дж. Фентресса и К. Уайкема «Социальная память» (1992), особое внимание здесь также обращается на процесс социальной коммуникации. Исследования Алейды Ассман ставят своей целью рассмотрение вопросов, связанных с функционированием исторической памяти в различной социальной среде и причинами возникновения мемориальных конфликтов современности.

В России, несмотря на очевидную популярность исторической памяти как тематики исторических, философских, социологических и культурологических исследований (запрос по тегу «историческая память» на сайте elibrary.ru выдает 308390 наименований), можно выделить лишь небольшое количество публикаций и исследователей, оказавших заметное влияние на разработку данного направления, это работы Л.П. Репиной, И.М. Савельевой, А.И. Миллера, О.Ю. Малиновой, А.Г. Иванова, А.А Линченко, Д.А. Аникина, О.В. Головашиной, В.Н. Сырова и др.

Проблемное поле memory studies в цифровую эру бесконечно расширяется. Социальные медиа обеспечивают присутствие в информационном поле почти каждого субъекта общественных отношений и делают его представления о прошлом частью общей исторической памяти. Цифровизация исторической памяти стала новым вызовом для ее исследователей. Она обусловила новые методологические поиски, связанные с необходимостью развивать инструментарий, чувствительный к цифровой среде, определять те сегменты интернет-контента, где представления о Прошлом репрезентируется максимально.

Цифровой контент наглядно репрезентирует практики исторической памяти в медиасреде. Память в медиасфере работает как социальный конструкт. Это значит, что люди вспоминают Прошлое по определенным правилам, так, как если бы существовала его правильная версия. Однако правила эти никогда не заданы как догма, их реинтерпретация приводит к противостояниям, борьбе и конфликтам. Прошлое – ключевой ресурс построения коллективных идентичностей, поэтому оно никогда не будет отдано на откуп свободному творчеству. Тем не менее, Прошлое принципиально открыто, его можно детализировать в реконструкциях бесконечно, выстраивая его как интенциональный объект. И каждый новый акт припоминания все равно не сможет закрыть все лакуны и белые пятна. Открытость истории означает возможность бесконечного изменения прошлого. Известная карикатура «Историки! Изменим прошлое к лучшему!» в ироничной форме демонстрирует ту работу с исторической памятью, которую проделывает каждый из нас, борясь за счастье, формируя собственную идентичность и смысложизненные проекты. Но содержанием является не произвольное изменение, коль скоро оно ограничено борьбой интересов различных акторов исторической памяти, подчас перерастающих в мемориальные войны, возможностями производства исторического знания, способами интерпретации исторических источников и формами репрезентации вырабатываемых представлений о прошлом.

Исторические знания аккумулируются на страницах свободной энциклопедии «Википедия», в видеоконтенте ютуб-каналов, постов в социальных сетях, компьютерных играх, интернет-мемах, селфи, фейках, превращаясь в символические фигуры, чтобы стать частью культурной и исторической памяти. Историки-непрофессионалы в цифровой среде транслируют свой взгляд на прошлое, овладевая не только навыками исторических исследований, но и технологиями их репрезентации в медиасфере.

В этой книге авторы стремились показать процесс включения цифровых технологий в социальное конструирование исторической памяти. Центром нашего внимания стало бурное развитие сервисов социальных сетей, характерное для последнего десятилетия, которое вовлекло массовую аудиторию пользователей интернета в процессы конструирования образов Прошлого. Массированные информационные потоки исторического контента, создаваемые обывателями, не только стали новым фактором влияния на коллективные и индивидуальные идентичности, но и создали благоприятные условия для войн памяти. Свою задачу мы видели в том, чтобы отразить новую роль исторического контента в социальной структурации.

В первой главе анализируются методологические инструменты изучения образов Прошлого, рассматриваются теоретические основы изучения конструирования исторической памяти в цифровую эпоху. Цифровое общество как новый этап социального развития опирается на цифровые платформы коллективного производства исторического знания.

Во второй главе рассматриваются процессы «историзации» информационно-развлекательного пользовательского контента, вызвавшие к жизни новые гибридные жанры, фейки, интернет-мемы и селфи.

В третьей главе представлены практики цифрового «взлома» истории, хисторихакинга, в рамках которого свободное творчество разработчиков и пользователей компьютерных игр становится основой приватизации и обживания Прошлого в альтернативных исторических мирах.

В четвертой главе излагаются результаты анализа формирования цифровой истории и цифровой философии истории, изменяющих профессиональные роли исследователей, изучающих Прошлое.

Надеемся, что книга будет полезна тем, кто готов погрузиться в миры медиасреды в поисках собственного Прошлого.

Глава 1

Методологические основы изучения конструирования образов прошлого

В данной главе рассмотрен методологический инструментарий изучения образов Прошлого и конструирования исторической памяти в цифровую эпоху. Авторы сосредоточили свое внимание на исследовании цифрового общества и новых платформ производства исторического знания и коллективно разделяемых представлений о прошлом. Эти платформы получили название эпистемических арен, в рамках которых происходит стирание граней между Историей и исторической памятью. В главе также исследуются процессы управления исторической памятью в медиасреде и дается характеристика медиапамяти, как новой формы коллективной памяти, формируемой с помощью медиа.

1.1. Цифровое общество: новая платформа эпистемических арен

Цифровизация социальной реальности вызвала к жизни множество концептов, интерферирующих в программах государственной политики, легальных текстах, футурологических трактатах и социальных теориях. Начиная с 60-х гг. ХХ века, идеи о совершенствовании социальной коммуникации с помощью сначала ЭВМ, а позднее, интернет-технологий выражались в понятиях технотронного, телематического, компьютерного, информационного общества. Каждое из них генетически связано с конкретными решениями в области информационно-коммуникационных технологий, политическим национальным курсом, господствующей идеологией и доминирующим философским течением. Не последняя роль в этой игре понятиями принадлежит моде и желанию отстроиться от предшественников, продемонстрировать самую последнюю современность предлагаемой картины социальной реальности. Сегодня все чаще исследователи говорят о цифровом обществе, употребляя это словосочетание практически в том же смысле, для которого еще десятилетие назад использовали термин «информационное общество», но подразумевая под ним применение набора куда более мощных и совершенных технических средств для социального воспроизводства. В этой книге мы будем понимать под цифровым обществом такую форму социального порядка, в которой все ключевые социальные связи выстраиваются с помощью цифровых сервисов интернет-коммуникации или, как минимум, опираются на дублирование традиционных и цифровых способов их установления и поддержания. В цифровом мире индивид не только сам зависит от развития технологий, но и имеет возможность на это развитие влиять.

Одной из важнейших характеристик цифрового общества является перманентная изменчивость социальных структур и условий жизни индивида, что непосредственным образом затрагивает память. Память является тем необходимым инструментом, при помощи которого человек конструирует социальную реальность. Индивидуальная память всегда вписана в коллективные представления о прошлом, задающие социальные рамки конструирования реальности. В цифровом мире индивидуальная и коллективная память подвергаются усиленной конвергенции и постоянному изменению механизмов своего функционирования, не говоря уже о содержании. Коллективная память в цифровом обществе заполняется новым цифровым знанием о прошлом, которое определяет современность.

Цифровое общество в предметном поле социальнофилософского анализа

Социально-философский анализ влияния цифровых инструментов на социальную реальность длительное время строился в формате структурно-функционального анализа. Сетевая парадигма анализа социальных процессов, сформированная на основе трудов М. Кастельса [Кастельс, 1999; Кастельс, 2004], оперировала понятием «сетевое общество», подчеркивая роль интернет-сетей в появление нового типа социальной организации. Однако массовое распространение интернет-сетей и даже сервисов социальных сетей не вызвало радикальных необратимых изменений в современных социальных системах. Скорее, мы наблюдаем мягкое «обрастание» вертикальных ансамблей властных иерархий горизонталями сетей при усилении диффузии и снижении четкости дифференциации внутренних элементов иерархий. Сети не вытеснили древовидные вертикали, но они смягчили и размыли их, вывели на прямую связь с акторами микроуровня.

Причина тому – не столько ригидность и инерционные процессы, сколько праксеологический характер концепции «цифрового общества», ее встроенность в процессы государственного строительства. Государства как субъекты внутренней политики с конца 90-х гг. ХХ века активно модернизируют свои системы массовой информации, заменяя массовую коммуникацию с гражданами по модели «компетентный представитель – неопределенно большая аудитория» моделью «единое окно – идентифицированные все». В новых коммуникационных ансамблях повышается прозрачность управленческих процессов для наблюдателя, с одной стороны, а, с другой, используются различные (от педагогических до экономических) средства стимуляции гражданской активности, поскольку потребление государственных и муниципальных услуг пассивным гражданином невозможно. Масштабность государственного реформирования, связанного с информатизацией государственно-управленческих процессов, ограничила стихийное развитие сетевых процессов, канализировала их и привязала к заложенной Модерном модели конституционных правовых социальных государств, управляющих социальной динамикой своих обществ.

Вышеизложенное позволяет сделать вывод о том, что анализ структуры цифрового общества на макроуровне осуществим, скорее, средствами правоведения и политологии, нежели инструментами социальной теории. Ключом к пониманию специфики цифрового общества является массовый микроанализ, позволяющий ответить на вопросы о том, как статус пользователя интернета изменил социальные практики обывателя, какие новые их формы он вызвал к жизни.

Восстание умнеющих толп

Современная цифровая среда характеризуется большей предрасположенностью к социальному взаимодействию, чем какая-либо другая в предшествовавшие исторические эпохи. Интернет-коммуникация создала предпосылки для объединения людей с любыми целями: политическими, производственными, культурно-досуговыми. Социальные медиа сделали возможной практику реального взаимодействия больших групп людей, которое осуществляется как в офлайн-, так и онлайн-форматах. Массовость стала отличительной чертой социального действия, носящего в то же время сетевой характер. Интернет-сообщества упрощают коммуникацию и создают новые основания для развития социальной солидарности. В первую очередь они трансформируют социальную функцию массы – одного из самых проблематичных для социально-философской традиции коллективных субъектов.

Практики сетевого взаимодействия создали эмпирическую базу для пересмотра основных философских подходов осмысления феномена толпы и массового общества, которые складывались на протяжении всего XX в. В работах Г. Лебона, З. Фрейда, С. Московичи, Т. Карлейля, Г. Тарда, Н.К. Михайловского массы рассматривались в негативном контексте как угроза прежней человеческой цивилизации, замещаемой «веком толп». Указанные авторы не проводили методологического разграничения между понятиями «масса» и «толпа», что привело к дальнейшему синонимическому хождению терминов в научном обороте [цит. по: McClelland, p. 112]. Толпа характеризовалась как хаотичное начало, склонное к разрушению, а не созиданию. Философы представляли ее как слабоуправляемое скопление людей, главными чертами которого были утрата индивидами способности к наблюдению и осмысленному действию, подчинение бессознательным инстинктам. Доминирование масс связывалось с неразвитостью и низким умственным уровнем большинства, которое в толпе утрачивало самостоятельность личности, критичность ума и способность к рациональному суждению. Естественной формой действия толпы, легко подчиняющейся внешним стимулам, по мнению мыслителей, была паника. Импульсивные реакции толпы на внешние раздражители объяснялись обезличиванием человека и растворением его в массе, что приводило к невозможности самостоятельно контролировать свои страсти и противостоять манипулятивным влияниям [Валевич, с. 106–110].

Основной характеристикой толпы считалась иррациональность, объяснявшая сложность понимания массового поведения, непредсказуемость действий толпы и ее практическая неуправляемость. Толпу определяли как большое скопление людей с единым эмоциональным настроем, собравшихся в одном месте и объединенных общей целью. Сосредоточенные в одном месте, люди вынуждены были находиться в непосредственной близости друг от друга и быть прикованными к всеобщему центру внимания, что создавало условия для эффективного манипулирования их волей. Манипуляторами выступали «вожди», действующие в своих корыстных интересах.

Массы, служащие интересам своих вождей, вызывали страх, так как в основе поведения толпы лежали неконтролируемые эмоции, а не разум. Толпа не имела структуры или какой-либо организации поведения, что отличало ее от группы или каких-либо других институализированных форм объединения индивидов.

Теоретическая «реабилитация» толпы началась в XXI в. в результате цифровизации современного общества. Постепенно в дискурсе социальной теории приходило понимание того, что толпа может быть управляема и регулируема, причем внутренними по отношению к ней равноранговыми акторами. Новые характеристики поведения толпы фиксировались не только в digital-среде, так как быстро выяснилось, что интеграция офлайн- и онлайн-пространств происходит постоянно. Иначе говоря, организованная в интернете масса людей способна на рациональное социальное действие в реальном мире. Социальное взаимодействие людей при помощи электронных средств коммуникации носило по большей части позитивный характер, что послужило поводом к пересмотру исследовательских точек зрения на роль масс.

Несколько крупнейших социальных теоретиков в начале XXI в. предложили новую интерпретацию социальной роли феномена цифровой толпы. Структурно-организационную концепцию цифровизации масс предложил Г. Рейнгольд [Rheingold]. Новый вид толп, консолидирующих индивидов в синхронизированное целое на основе интернет-технологий, он обозначил термином «умная толпа» (smart mob), подчеркивая словом smart скоординированность и телерациональность коллективных действий. Умная толпа Г. Рейнгольда тесно связана с новым качеством спонтанности: для внешнего наблюдателя акции умных толп разворачиваются внезапно и беспричинно, но фактически они тщательно спланированы и подготовлены. Важно отметить, что, хотя Г. Рейнгольд начинает свой анализ толп с дескриптивных позиций, он довольно быстро приходит к выводу о том, что умная толпа – это технология социальной организации. Благодаря перманентному свободному обмену данными между неограниченным количеством пользователей возможно с минимальными издержками собирать массы для осмысленных рациональных действий. С толпами доцифровых эпох умную толпу сближает только внешний признак, а именно быстрая концентрация большого количества людей в публичном пространстве. Внутренние характеристики данного феномена связаны с новым качеством социальной организации, когда основой интеракций становятся слабые социальные связи.

Итак, умная толпа (в терминологии Г. Рейнгольда – смартмоб, в медиадискурсе – флешмоб) может быть противопоставлена толпе обычной как новая групповая форма социальной практики. Ее ключевой характеристикой является четкая дихотомия на онлайн-и офлайн-фазы, поскольку смартмобовые действия планируются и контролируются в интернете, а реализуются в традиционном социальном пространстве. Взгляды Г. Рейнгольда способствовали возникновению мысли о том, что благодаря цифровым технологиям толпа может быть четко организована для выполнения рациональной задачи и управляема самими участниками.

Когнитивно-экспертную концепцию цифровой толпы предложил Д. Шуровьески, использующий близкие Г. Рейнгольду идеи, согласно которым цифровая толпа является сложной формой социальной организации. В русле социальной эпистемологии он доказывает несостоятельность тезиса об иррациональности толпы в условиях цифрового общества и радикализирует утверждение о ее рациональности. Если Г. Рейнгольд считает, что высокотехнологичная толпа не снижает рациональность отдельного индивида, то Д. Шуровьески идет дальше и доказывает, что она эту рациональность повышает [Surowiecki]. Используя экономико-управленческие кейсы, Д. Шуровьески оценивает вклад коллективного разума в переформатирование современных институциональных структур (бизнес, гражданское общество, государство). Наиболее убедительны примеры экспертных функций толпы, востребованных в решении сложных задач. Автор показывает, как технологии раскрывают прогностические способности толпы, применяемые в финансовой сфере, политике, оптимизации бизнес-проектов, предсказании катастроф и терактов. Характерно, что Д. Шуровьески отказывается от традиционных элитократических концепций, демонстрируя когнитивное превосходство цифровой толпы над интеллектуальными элитами. Интеллектуальная реабилитация толпы, осуществляемая Д. Шуровьески, открывает новый взгляд на способы координации действий больших групп людей.

Разновидностью когнитивно-экспертной концепции являются вики-модели цифровой кооперации масс, связанные с консолидирующим потенциалом вики-сайтов (т. е. сайтов, содержанием которых самостоятельно управляют пользователи, а не профессиональные разработчики). Д. Тапскотт и Э.Д. Уильямс, предложившие термин «викиномика», исследовали экономические и социальные эффекты новых технологий массового сотрудничества [Tapscott, Williams]. Главное теоретическое достижение их вики-модели – установление массовизации социальных практик, основанных на принципах открытого кода и взаимодействия равных. Эту аналитическую линию продолжает Б. Новек, изучавшая вики-правительство [Noveck]. Вики-сайты позволяют пользователям не только публиковать контент, но и отбирать его на основе экспертных практик, связанных с накоплением цифровой репутации. В итоге викисообщества превращаются в консолидированную экспертную цифровую толпу, весьма далекую от консервативного образа толпы как объекта. Вики-толпа – это созидательное начало, способное обслуживать выдвижение и реализацию проекта любого характера, политического, правового, технического и т. д. По мнению Б. Новак, вики-правительство представляет собой новую форму коллективных действий, благодаря которой можно повысить эффективность государственных структур, создав «правительство людей, для людей и с участием людей» [Noveck, р. 11]. Как видим, активность масс в условиях цифровизации становится формой коллективного творчества, а не инструментом разрушения и дестабилизации.

И последняя, ресурсная, концепция Д. Хау рассматривает цифровую толпу как аккумулятор ресурсов, в первую очередь – временных и когнитивных. Распределение масштабных проектов на массив локальных фрагментов операций, легко выполняемых рядовыми пользователями, Д. Хау обозначил как краудсорсинг [Howe]. Позднее этот термин стал применяться для описания схожих технологий использования ресурсов больших масс пользователей в целях реализации позитивных социальных проектов. Под краудсорсингом он понимал технологию социального действия, в основе которой лежит делегирование полномочий в решении разного рода задач массе интернет-пользователей, объединенных на различных сетевых площадках и выполняющих работу бесплатно или за небольшое вознаграждение [Howe, р. 21]. В ресурсной концепции описываются коллективные практики реализации творческого созидательного потенциала индивидов, которому нет места офлайн. Важно, что цифровая толпа в концепции Хау становится мощным инструментом преодоления социального отчуждения.

Новая социальная солидарность

Действительно, массы пользователей не ограничиваются обменом информацией, они стремятся к интеракциям со специальными эффектами, меняющими социальную реальность. «Википедия», пожалуй, один из самых известных и масштабных проектов, осуществляемых с помощью краудсорсинга. Создание «свободной энциклопедии» на основе объединенного контента неизбежно приводит к ситуации, когда сталкиваются различные точки зрения. Исследователи А. Кальтенбруннер и Д. Ланиадо из компании Barcelona Media создали платформу «Contropedia» для анализа и визуализации споров в «Википедии» в реальном времени. Проведенный исследователями анализ показал, что конфликтность в «Википедии», измеряемая объемом правок, очень мала, намного меньше, чем в социальных сетях.

Интернет-пользователи выступают за свободу информации и широкий доступ к интеллектуальным ресурсам. Часто упоминаемый пример в этой связи – свободное программное обеспечение Linux. Сегодня многие IT-компании идут навстречу пользователям, предлагая им открытые программы в обмен на интеллектуальные ресурсы толпы. Другой пример – проект «Sci-Hub» А. Элбакян, поисковая система с бесплатным доступом к 64,5 млн. научных академических трудов и статей. На этом сайте можно бесплатно получить доступ к огромному количеству платных публикаций, а ключи доступа к ним предоставляют ученые, которые уже подключены к платным базам данных. Интернет-пространство в целом не поддерживает право интеллектуальной собственности, но строго следит за соблюдением авторских прав. Пример работы в России Вольного сетевого сообщества «Диссернет» показывает, как чутко интернет-пользователи реагируют на попытки нарушения авторского права в научной сфере. Они поддерживают этот проект финансово и участвуют в нем в качестве экспертов, выявляя плагиат. В США государственное патентное бюро на постоянной основе использует сеть волонтеров, куда входят ученые, технические специалисты, люди, чья квалификация позволяет принимать участие в процессе рассмотрения заявок на патенты.

История цифровизации предоставляет нам характерные и для сегодняшнего дня примеры, когда попытки скрыть какую-либо информацию или запретить к ней доступ приводят к кризисным явлениям и еще большему распространению того, что пытались утаить. Показательны кейсы сайта Digg.com., когда в апреле 2007 г. после блокировки кода обработки HD-DVD пользователи стали его распространять на своих интернет-страницах в массовом порядке, а также история Барбары Стрейзенд, пытавшейся остановить распространение в сети фотографий своего дома, тем самым только увеличив просмотры.

Эти примеры демонстрируют, что массы в цифровой среде действуют слаженно, организованно и добиваются поставленных целей, если вопрос касается свободы информации.

Разумеется, действия больших групп в интернете не всегда бывают разумными и позитивными. Ярким примером негативного сетевого поведения толпы является троллинг, который можно охарактеризовать как процесс размещения на виртуальных коммуникативных ресурсах провокационных сообщений с целью нагнетания конфликтной обстановки путем нарушения этических правил интернет-взаимодействия.

Разновидностью троллинга выступают флейм, выражающийся в волне правок (постмодерации сообщений, тем, новостей), и «холивар», т. е. бесцельная конфронтация. Интернет-тролли могут испортить обсуждение, распространить вредный совет либо деструктивную идею, разрушить чувство взаимного доверия в сообществе, таким образом, нанося существенный вред коммуникации. Общение в социальных сетях играет слишком большую роль в социальной жизни человека и очень часто приводит к открытым конфликтам. Исследователи из Университета Миссури Колумбия провели анализ 500 тыс. сообщений в «Фейсбуке» и «Твиттере» и показали, что большинство скандалов часто развиваются прямо в социальных сетях или продолжаются в интернете. В некоторых случаях конфликты в сети могут привести к столкновению в реальном мире.

Однако для цифровых толп характерен новый баланс позитивных и негативных аспектов. Думается, что первые доминируют над вторыми в силу растущего государственного контроля и этической саморегуляции. Интернет-пользователи с помощью этического кодекса саморегулирования снижают и преодолевают эти практики путем блокировки агрессивных участников процесса коммуникации, удаления их аккаунтов, морального внушения и всеобщего осуждения.

Рациональные действия толпы направляют коммуникацию в позитивное русло, стабилизируя систему социальных связей. Негативные явления в социальном сетевом взаимодействии также выступают источником выражения новой солидарности, носящей цифровой характер.

В целом цифровая толпа представляет собой новую форму групповой активности, для которой характерны повышение оперативности управления, усиление когнитивного потенциала, распределение наличных ресурсов для решения важных социальных задач. Ключевой функцией данного феномена является укрепление социальной солидарности в цифровом обществе, для которого характерны сверхбыстрое формирование и распад общественных связей, динамичная реорганизация институциональных форм. Поскольку индивиды чаще становятся инициаторами установления социальных связей, повышается групповая способность к кооперации.

Иначе говоря, формируется новая цифровая солидарность, представляющая собой общественное явление, при котором большие массы людей прибегают к механизму социальной саморегуляции, самосохранения и саморазвития коллективного организма, максимально используя возможности всех членов общества для индивидуального и всеобщего блага. Она проявляется в различных сферах организации сетевых действий, таких как цифровая экономика, цифровая демократия, новое производство знания, новая экспертиза, новый альтруизм, новый досуг и производство информационного контента, где люди воспринимают себя как сотрудников, а не как конкурентов, формируя целостное единство.

Классические формулировки солидарности (О. Конт, Э. Дюрк-гейм) имели аксиологическое, мифологическое или религиозное основание и носили идеологический характер. Новая солидарность имеет организационно-когнитивную природу, в которой у действия есть специфическая структура, связанная с построением сети.

Одновременно она преследует рациональную цель, опираясь на новое знание о цифровой среде. Индивиды теперь сами строят горизонтальные социальные связи, которые раньше формировались стихийно в процессе социализации. Эти связи носят слабый и непрямой характер, что, по мнению М. Грановеттера, открывает лифты социальной мобильности [Грановеттер, с. 41]. Любой пользователь интернета может вступать в контакт и обмениваться информацией с любым другим пользователем, согласным на общение. Интернет трансформирует индивида в субъект эгоцентрических слабых сетей, подыскивая и выбирая подходящих для его целей контрагентов, позволяя ему целенаправленно устанавливать слабые связи, которые служат основой солидарного действия в цифровой среде [Кастельс, 2004, с. 148–156]. Опыт конструирования личных социальных сетей составляет сущность цифровой солидарности, что дает ключ к пониманию социальной динамики цифрового общества.

Цифровое распределение неформального знания как основа новых эпистемических арен

Итак, коммуникационная революция впервые открыла массам доступ к групповым и массовым каналам коммуникации, прежде доступным только элитам. Политические кризисы конца прошлого века были связаны с перманентным молчанием масс, подрывавшим манипулятивный потенциал традиционных инструментов информационного воздействия. Распространение интернета сначала выдвинуло на передний план класс интеллектуалов. Но удешевление доступа к интернету и расцвет мобильных интернет-технологий привели к тому, что в армию пользователей были рекрутированы и социальные низы. Современные мессенджеры вполне эффективно обслуживают даже общение неграмотного населения стран третьего мира с помощью видеосвязи и систем эмотиконов. Снижение образовательного ценза пользователей стало основой тотального распространения политик постправды, господства оценок контента на основе эмоций и личных убеждений. Как мы видели, масса в XXI веке весьма мобильна, контактна, оперативна. Она однозначно лучше образована, чем масса XIX и даже ХХ веков, ее солидарность и способность к краткосрочной кооперации также отличается в положительную сторону, поскольку установление контактов, их поддержание и реализация интеракций в современном технологическом укладе гораздо комфортнее и дешевле. Масса больше не анонимна, поскольку логика работы социальных сетей требует от пользователей обилия достоверной персональной информации.

Большая часть потребляемой массой информации производится ею же самой, поэтому от массовых эмоций зависит очень многое в принятии решений, и массы чаще становятся источником социальных изменений. Впрочем, развитое массовое сознание и рациональное долгосрочное достижение целей для массы по-прежнему остается, скорее, утопией, тем не менее, основные изменения массы, вызванные цифровизацией общества, носят социально-эпистемологический характер и связаны с изменением источников и структуры обыденного познания. Не случайно Фр. Шмитт трактовал социальную эпистемологию как концептуальное и нормативное исследование релевантности знанию социальных отношений, ролей, интересов и институтов [Schmitt]. Массы цифрового общества действуют иначе потому, что их повседневное познание специфически организовано. Цифровое общество не может быть описано только как общество с большим количеством развиваемых индивидами (при помощи цифровых технологий) эгоцентрических социальных связей. Это общество, в котором способы формирования потребностей в новых связях, способы установления связей и системы ожиданий укоренены в цифровизированном жизненном мире и основаны не только на индивидуальном, но и на коллективном социальном опыте масс, объективированном в медиасфере. Социальность воспроизводится в нем на основе повседневного знания, распределенного в социальных сетях.

В классической советской теории познания знание как результат процесса познания было принято классифицировать на следующие виды: донаучное, житейское, художественное и научное [Спиркин, c. 192]. Критерием этого разделения выступает метод познания. Постепенное формирование типов познания, представляющих собой автономные когнитивно-культурные системы, выполняющие специфические функции (повседневный опыт, магия, миф, искусство, религия, право, философия, мораль, идеология, наука [Касавин, c. 872]), привело к появлению предметной классификации знания, подразделению его на повседневное, магическое, мифологическое, эстетическое, религиозное, юридическое, философское, этическое, идеологическое, научное. Наибольшее внимание исследователей традиционно привлекает проблема демаркации научного знания, однако это не означает бесконфликтности сосуществования остальных типов познания и их результатов. Процесс познания сложно вычленить из процессов коммуникации и деятельности, которые он обслуживает. Нередко он является вспомогательным по отношению к осознаваемой и конструируемой телеологии, что акцентирует конечный результат и затемняет противоречия в разнотипной методологии познания. Но там, где важна чистота методологии познания, эти противоречия становятся очевидными (проблема веры и разума в средневековой теологии, конфликт долга и страсти в искусстве классицизма и т. п.). Сложность взаимопереходов и взаимной блокировки различных типов знания раскрывается в диалектике субъективного и объективного, индивидуального и коллективного, локального и универсального опытов.

Разнообразие видов знания было усложнено научно-технической и промышленными революциями, когда изменилась роль научного знания благодаря его переходу в знание технологическое, трактуемое как прикладное естествознание без собственных познавательных задач, средств и методов: «целью ученого является создание проверенных знаний. Целью инженера или технолога является преобразование знаний в методы или продукты, в которых у людей есть потребность. Ученые действуют в сфере знаний. Инженеры и технологи действуют в сфере практики» [Питт, c. 8]. Движение от научного к технологическому знанию стало ключевым для поддержания и развития цивилизации и привело к массовизации основ научного знания благодаря повсеместному включению его трансляции в институт образования.

Научное знание сегодня является формальным, т. е. оно имеет письменную (текстовую) форму, отличающуюся специфическим стилем и жанрами, а также специализированной сетью периодики и книгоиздания. Формальность знания зависит от институционального характера науки, структурные связи внутри которого формализованы, а неформальные сети отношений наслаиваются на структуры вертикальных иерархий. Не случайно итальянские исследователи Дж. Дози и М. Лабини подчеркивают, что «в большой своей части знание – это не «информация», а организация, люди и «кластеры». Академическое исследование – это корпоративная практика, осуществляемая в рамках публичного финансирования, на страницах престижных, т. е. общественно признанных научных журналов» [Dosi, Labini, p. 1452]. Кластер научной корпоративной практики охватывает как формальные иерархии научно-исследовательских организаций, так и неформальные исследовательские сети – коллаборации и тематические группы исследователей, знающих друг друга, в первую очередь, «по трудам».

Что противостоит формальному знанию науки? Обыденное знание (ordinary knowledge) в эпистемологии является довольно маргинальной проблемой, разработке которой посвящено сравнительно небольшое число исследований. Одной из ключевых работ является коллективная монография «Epistemology of Ordinary Knowledge» под редакцией М.Л. Бианка и П. Пиккари (2015) [Epistemology…]. В этом труде М.Л. Бианка обосновывает концепцию, в соответствии с которой обычное знание – это форма знания, которая не только позволяет эпистемически получить доступ к миру, но также включает разработку его моделей с различной степенью достоверности [Bianca]. Особенность этой формы заключается в том, что обычное знание может быть надежным, несмотря на то, что не обладает строгостью научного знания. Надежность обыденного знания задается его полигностической структурой, включающей различные виды знаний. К ним относятся: а) перцептивное/ феноменальное знание; б) самопознание собственных психических состояний, содержаний и процессов; в) знание самого себя и становление понятия «Я»; г) знание других «Я»; д) косвенное и неперспективное знание мира. У каждого из этих видов знания есть свои особенности формирования, собственная релевантность и степень надежности.

Социальное измерение последних рассматривает М.К. Аморетти [Amoretti]. Она опирается на концепцию триангуляции Д. Дэвидсона, в которой разумное существо, чтобы иметь какие-либо понятия или убеждения, должно «триангулировать» объекты и события во внешнем мире с другими существами, достаточно похожими на него. Триангуляция как простейший вид социального взаимодействия объединяет эмпирическое содержание и понятие объективности. Преодолевая недостатки идеи Дэвидсона, Аморетти показывает, что совместное внимание – это полностью социально-интерсубъективной триадический процесс, не требующий высказываний в языке, но формирующий общность идей и концепций.

Вопрос о том, как медиасреда меняет формирование обыденного знания, остается малоизученным. В первом приближении очевидно, что канал коммуникации не может не влиять на процесс познания, поскольку привносит в него компоненты медиаграмотности. Иначе говоря, технические принципы оперирования контентом детерминируют эпистемические процессы. Средой формирования обыденного знания является мышление и устная речь. Подключение письма означает расщепление исходного синкретизма обыденного знания, повышение степени его рефлексивности и подчинение его жанровым форматам (литературным, документальным, журналистским), т. е. начальную формализацию. Переход познающего субъекта в сферу профессионального производства знания – художественного, религиозного, журналистского или научного – требует овладения определенными методами его создания, т. е. среднюю формализацию. По мере роста профессионального мастерства степень формализации производимого знания достигает максимального значения. Под формализацией в данном случае понимается передача знания с помощью особого кода, через создание сообщения определенной формы и по установленным правилам. Это и использование конкретного функционального стиля речи, и риторические приемы, и системы аргументации, терминология, штампы и т. д. Важным элементом формализации являются институциональные ценности, нормы, правила и процедуры, выработанные в структуре профессиональных институтов по производству знания – науке, религии, журналистике, искусстве и т. д.

Необходимо отметить, что развитие интернет-коммуникации оказало значительное воздействие на речевые жанры и стили. Во-первых, оно вызвало эклектизацию и диффузию жанровых форм, за счет неформального статуса интернет-общения. Утверждая традиции неформального общения и самовыражения, интернет смягчил канонические жанровые правила, усиливая эмоциональную и развлекательную направленность общения. Во-вторых, перевод текста и речи в медиаформат интернета изменил отношения между автором и читателями в сторону симметрии. В-третьих, расширяя классический печатный текст с помощью видео, фото и аудиовставок, медиатекст стал форматом организации контента, характерным для цифровой культуры. Для медиатекста характерны иные отношения сообщения и реципиента, в том числе, феномен так называемого «поверхностного» чтения, слабо совместимого с развитием критического мышления. Медийные элементы расширяют чувственное восприятие и усиливают эмоциональное воздействие, рассеивая аналитическое внимание. Экспоненциальные рост медиатекстов в медиасреде, инструменты поиска, компактность их размещения на носителях и в сети, а также операциональность снижают временные затраты при работе с ними.

Перечисленные коммуникационные отличия делают обычные знания в социальных сетях принципиально неформальными. Исследуя обычное знание в социальных сетях, можно обнаружить следы формализации знаний. Однако интернет-пространство формировалась как серая зона между приватным и публичным и продолжает оставаться таковой до сих пор. Поэтому даже коммуникация профессионалов в интернете существенно отличается от профессиональных офлайн-стандартов. Дискурсивность медиасреды как общая способность смыслопорождения сопрягается с жанровой эклектикой и полифонией. В дискурсе медиатекстов убеждение формируется не через рациональные стратегии, а на эмоциональной платформе, расформализовывая традиционные профессиональные дискурсы. Социальные сети выступают средой стихийно формирующихся эпистемических арен, в которые пользователи «приносят» с собой стратегии оперирования знанием, сформированные на внешних площадках, и тут же могут модифицировать их под влиянием потребностей конфликта или сотрудничества. Термин «эпистемическая арена» выдвигается нами по аналогии с «риторическими аренами», под которым в медиаисследованиях понимается специфическое медиапространство, формирующееся на пересечении различных коммуникационных каналов, в котором различные заинтересованные стороны предоставляют и получают информацию [Frandsen, Johansen; Rodinetal].

Историческое знание в рамках эпистемических арен вырабатывается различными акторами: учеными – профессиональными историками, массами интернет-пользователей, использующими технологии краудсорсинга и нечеловеками (цифровыми технологиями и цифровыми медиа). Историческая наука на протяжении второй половины XX в. выработала методики работы с большими данными, оцифровки исторических материалов и использования электронных ресурсов для публикации исторических исследований. В рамках клиометрики, а затем и исторической информатики была разработана концепция источнико-ориентированной системы управления базами данных, которая представляла собой не просто электронную публикацию текста исторического источника, а подготовку его к компьютерной обработке с целью использования читателем-нечеловеком [Thaller, p. 15]. Эта система оперировала оцифрованным изображением источника, его транскрипцией и внеисточниковым знанием, что облегчало в конечном итоге использование исторической информации рядовым интернет-пользователям и ориентировало на работу с ней цифровые технологии. В рамках направления публичной истории профессиональные историки привлекали при помощи краудсорсинговых технологий массы интернет-пользователей для выработки исторического знания [Савельева, с. 141–155]. Сегодня эти практики стали основой образования эпистемических арен. Цифровые медиа стали не просто площадкой проведения исторических исследований и местом, где происходит конвергенция знания, полученного историками-профессионалами, любителями истории и компьютерными технологиями, они активно включены в процесс его производства, так как воспринимаются всеми участниками данного процесса как субъект конструирования представлений о прошлом. В данной системе постепенно стирается грань между историей и исторической памятью, упорно прослеживаемая историками доцифровой эпохи, но это не означает, что в рамках эпистемических арен ценность исторического знания нивелируется. Наоборот, личностное переживание процесса получения представлений о прошлом, какими бы они ни были, даже при помощи цифровых технологий, повышает их ценность и статус именно как исторического знания. Таким образом, эпистемические арены примиряют противостояние профессиональных историков, их читателей и используемых ими методов, ориентированных на цифровые технологии. Все акторы выступают равноценными субъектами исторического познания, но полученное знание носит личностный характер, объективируемый использованием цифровых технологий, так как существует устойчивое представление, что знание, полученное при помощи компьютера, высочайшего достижения научно-технического прогресса, априори объективно. Данное положение вещей, кстати, может объяснять появление фейков, в том числе и исторических.

Эпистемические арены не изолированы, их коммуникация задается стратегиями продвижения постправды. В литературе постправда трактуется как самостоятельный концепт медиадискурса, обладающий отрицательными коннотациями и подчеркивающий влиятельность интерпретаций по сравнению с фактографией [Корецкая]. Однако суть постправды сводится к вере, для которой принципиально личностно-эмоциональное отношение к предмету сообщения. Постправда не обязательно предполагает поток фейков, она может наслаиваться на вполне рациональные, научно-обоснованные интерпретации. Проблема в том, что без флера постправды последние не могут ни привлечь внимание, ни вызвать доверие.

Постправда как трансляция субъективности основана на репрезентации личного субъективного опыта познания мира, т. е. ее ядром является обычное знание, на платформе которого формируется личная история, личный опыт и личная правда, подменяющие объективные данные. Постправда – это не забвение истины, это следствие избытка информации, когда в ее массивах можно ориентироваться только через полную активизацию всех когнитивных способностей человека. Эмоционально окрашенное отношение выступает фильтром для потоков разнородного контента. Через постправду люди и познают, и, одновременно, выражают себя, создают идентичности и вступают в коллективные действия. Исходные сообщения, фабрикуемые по инициативе политиков постправды для контроля над общественным мнением, рассыпаются в миллионах постов и комментариев.

Интенсивное развитие социальных медиа увеличивает включенность пользователей в производство знаний. Массив производимого ими контента вытесняет классические СМИ из структуры обращаемости по общественно-политическим и аналитическим сведениям. Пользовательские мнения сами по себе являются специфической формой повседневного знания, обладающей особыми дискурсивными правилами производства, системами верификации и авторитетов. Неформальное знание, производимое обывателями вне институциональных практик, часто объективируется сегодня в форме контента социальных сетей, сетевых записей различных форматов (микроблог, блог, твит, пост и т. п.). Повседневное обыденное знание, ранее бытовавшее преимущественно в устной форме и проникавшее в массовое сознание и массовую культуру через систему культурных цензов, в условиях социальных сетей становится публичным через сеть эпистемических арен и получает новые механизмы влияния (лайки, репосты), не только обеспечивающие его массированное тиражирование, но и прямую включенность в процессы формирования репутаций и общественного мнения.

Таким образом, коммуникационное раскрепощение субъекта приводит к трансформации социально-эпистемологического фона его социальной активности. Цифровая повседневность, порождающая новые эпистемические практики, конкретизирует специфику социальной реальности цифрового общества. Она не детерминируется технологиями прямо и жестко – известно множество случаев, когда технологические цифровые проекты обживались пользователями совсем иначе, чем это планировалось их разработчиками. Тем не менее, именно цифровые технологии лежат в основе новых эпистемических арен, на которых пользователи оттачивают свое умение понимать Прошлое, Настоящее и Будущее. Индивиды в цифровом обществе массово включены в процесс отбора технологических сервисов и решений, доместификация которых задает потом параметры распределения знания.

Библиография

Валевич Е.С. Эволюция коллективности в аспектах массы, толпы и вождизма // Ценности и смыслы. 2014. № 5 (33). С. 106–110.

Грановеттер М. Сила слабых связей // Экономическая социология. 2009. Т. 10, № 4. С. 31–50.

Касавин И.Т. Познание // Философия: Энциклопедический словарь / Под редакцией А.А. Ивина. М.: Гардарики, 2004. С. 872873.

Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе / пер. с англ. А. Матвеева. Екатеринбург: У-Фактория, 2004. 328 с.

Кастельс М. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе / под ред. В. Л. Иноземцева. М.: Academia, 1999. 631 с.

Корецкая О.В. Концепт post-truth как лингвистическое явление современного англоязычного медиадискурса // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2017. № 7–3 (73). С. 136–138.

Питт Дж. Научные и технологические знания: что между ними общего и в чем различия // Школа и производство. 2002. № 3. С. 7–9.

Савельева И.М. Профессиональные историки в «публичной истории» // Новая и новейшая история. 2014. № 3. С. 141–155.

Спиркин А.Г. Знание // Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983. С. 192.

Amoretti M.C. On the social dimension of beliefs and concepts // Epistemology of Ordinary Knowledge. Edited by Mariano L. Bianca and Paolo Piccari. Cambridge Scholars Publishing, 2015, рр. 195–210.

Bianca M.L. The Epistemological structure of ordinary knowledge // Epistemology of Ordinary Knowledge. Edited by Mariano L. Bianca and Paolo Piccari. Cambridge Scholars Publishing, 2015, рр. 3-38.

Dosi G., Labini M. The relationships between science, technologies and their industrial exploitation: an illustration through the myths and realities of the so-called «european paradox» // Research policy. Amsterdam, 2006, vol. 35, № 10, pp. 1450–1464.

Epistemology of ordinary knowledge. Edited by Mariano L. Bianca and Paolo Piccari. Cambridge Scholars Publishing, 2015. 321.

Frandsen F., Johansen W. Organizational crisis communication. Los Angeles, CA: SAGE, 2016. 280 p.

Howe J. Crowdsourcing. Why the Power of the Crowd Is Driving the Future of Business. N.Y., 2008. 280 p.

McClelland J.S. The Crowd and the Mob: from Plato to Canetti. L., 1989. 343 p.

Noveck B. Wiki Government: How Technology Can Make Government Better, Democracy Stronger, and Citizens More Powerful. Washington, 2009. 224 p.

Rheingold H. Smart Mobs: The Next Social Revolution. Cambridge, 2002. 266 p.

Rodin P, Ghersetti M, Oden T. Disentangling rhetorical subarenas of public health crisis communication: A study of the 2014–2015 Ebola outbreak in the news media and social media in Sweden // J Contingencies and Crisis Management. 2018; 00:1-10. https://doi. org/10.1111/1468-5973.12254

Schmitt Fr.F. Socializing Epistemology. In: Socializing Epistemology. The Social Dimensions of Knowledge. Ed. by Fr.F. Schmitt. Rowman a. Littlefield pbl., inc. 2004.

Surowiecki J. The Wisdom of Crowds: Why the Many Are Smarter Than the Few and How Collective Wisdom Shapes Business, Economies, Societies and Nations. N.Y., 2004. 296 p.

Thaller M. The Need for a Theory of Historical Computing // History and Computing II / Ed. by P. Denley, S. Fogelvik, and C. Harvey. Manchester: Manchester University Press, 1989. P. 2–11.

Tapscott D, Williams E. Wikinomics: How Mass Collaboration Changes Everything. N.Y., 2006. 324 p.

1.2. Образы Прошлого как продукт управления исторической памятью

Прошлое не является нейтральным когнитивным концептом, оно представляет собой сложный социальный конструкт, содержание которого актуализируется повесткой дня Настоящего. Его отдельные периоды и события нагружены этически, аксиологически, эстетически, идеологически: люди представляют себе Средневековье темным, а Ренессанс – светлым, советская ностальгия раскрашивает в пастельные тона эпоху брежневского застоя, Великая Отечественная война – героическое время, послевоенное время сурово, а 1937 год – черный. Так формируются угнетающие или вдохновляющие образы Прошлого – сообщения об ушедших эпохах, в которых «сухой информационный остаток» форматируется аргументационными и композиционными тактиками коммуникантов. Смысл, закладываемый в конкретный образ, укоренен в общественном сознании, он может быть романтическим или травматическим и способен побуждать к действию, детерминируя выбор, поскольку репрезентация прошлого всегда предполагает чувственную форму.

Образ Прошлого – это представления о наиболее значимых исторических событиях, людях, процессах, закрепленных в общественном сознании в форме устойчивого кода (набора символов); устойчивая абстрактно-символьная модель исторической реальности, представленная в массовом сознании [Мазур, 2013]. Иногда их отождествляют с политическим мифом [Евгеньева, Титов; Гущин], однако такая трактовка представляется неоправданно зауженной. Образ Прошлого может не иметь прямых политических коннотаций и восходить к стереотипам массовой или любой другой культуры. Образ Прошлого представляет собой базовый элемент «коллективного воображения». Л.Н. Мазур определяет образ Прошлого как устойчивую абстрактно-символьную модель исторической реальности, которая представлена в массовом сознании [Мазур, 2013, с. 251]. В этом качестве он может обладать разной степенью полноты реконструкции, зависящей от его пространственно-временной организации, коммуникативными и эстетическими характеристиками. Прагматический потенциал образа Прошлого зависит от степени его парадоксальности и амбивалентности, избыток которых разрывает целостность образа, а недостаток – подрывает его мотивационную функцию. Конкретные образы Прошлого могут образовывать иерархии и системы, могут циркулировать как дефрагментированные мифологемы, среди них есть типичные и единичные, устойчивые и изменчивые. Они различаются по силе воздействия и ареалу распространения, но каждый из них зависит от продуцирующей активности социальных структур памяти.

Социальные структуры памяти

Историки обозначают понятие «память» во всех проявлениях этого феномена латинским термином memoria. Социальные философы говорят о различных структурах социальной памяти. Память (как индивидуальная, так и коллективная) – базовое свойство культуры, позволяющее обеспечивать транспоколенческую, диахроническую целостность социума, использовать прошлое для проектирования будущего, формируя коллективную идентичность как фундамент социальной солидарности. Родовой категорией для всех структур коллективной памяти выступает понятие социальной памяти.

Социальная память представляет собой общий информационный срез цивилизации, ее социокультурных структур и форм коллективного наследования прошлого, что означает синтез общечеловеческих и национальных черт. В социально-гуманитарном знании сформировалось множество влиятельных походов к исследованию социальной памяти. Например, Ю.А. Папенина выделяет социологический, постструктуралистский, информационный, психологический, культурологический и другие подходы [Папенина]; Д.И. Наумов – структурно-функциональный, социально-психологический, феноменологический, информационный, культурносемиотический [Наумов]. Между этими подходами нет непроницаемых границ, практика социально-философских исследований предполагает их определенную интеграцию, основанную на коммуникативном взаимодействии подходов и концепций. Родовым понятием для всех структур памяти в социально-философской традиции является категория «социальная память».

Социальная память выступает хранилищем человеческого знания, необходимым условием преемственности как поколений, так и культур. Как показывает Г.А. Бакиева, содержание социальной памяти шире, чем сфера передаваемых из поколения в поколение знаний, навыков, заблуждений и умений [Бакиева, с. 43]. В рамках социальной памяти активно осуществляется отбор информации по степени ее необходимости для прогрессивного развития человечества, тем самым сохраняется важнейший опыт предшествующих поколений, их достижений в духовной и материальной жизни в целом. Кроме трансляции информации, социальная память отвечает за преемственность в культуре и в воспроизводстве общественных отношений. Имеет значение она и в гносеологическом аспекте, обеспечивая социальное познание. Представляя собой вертикальный срез социальной деятельности во времени, социальная память транслирует матрицы и паттерны деятельности, значимые для индивида, этноса, групп. Сущностью социальной памяти являются деятельностные механизмы, действующие в системе культуры.

М.Г. Дмитриева характеризует социальную память как осуществляемый обществом с помощью специальных институтов, устройств и средств процесс фиксации, систематизации и хранения (причем вне индивидуальной человеческой памяти) теоретически обобщенного коллективного опыта человечества, добытого им в процессе развития науки, философии, искусства и образных представлений о мире [Дмитриева]. Сведения, хранящиеся различными средствами социальной памяти, различными способами транслируются в память конкретных индивидов и используются последними в разнообразной деятельности. Такая память является неотъемлемым элементом духовной жизни общества.

Главным носителем социальной памяти является человек, однако для ее воспроизводства необходимы такие носители, как артефакты материальной культуры, общественные отношения и язык в широком смысле: «реальное содержание социальной памяти, кроме теоретически обобщенного опыта человечества, включает в себя информацию, которая зафиксирована в предметах материальной культуры, в сложившихся социальных отношениях, в практических нормах поведения, навыках трудовой деятельности и в других воспроизводимых с помощью традиции социальных связях и структурах» [Логунова, с.23]. Эта информация редко бывает предметом сообщения, она сопровождает его, обеспечивая его интерпретацию, проникая в социальную ткань из мира культуры и знаковых систем.

Развитие институтов социальной памяти детерминировано общей логикой социального развития, существенное место в которой занимает развитие средств коммуникации. Исторические типы социальной памяти определяются доминированием в культуре того или иного вида коммуникации: мифологическая социальная память опирается на устную речь, появление письменности, книгопечатания, электронных средств коммуникации вызывает к жизни соответствующий тип социальной памяти.

Категория социальной памяти включает в себя все ретроспективные данные, необходимые для социального воспроизводства, независимо от их глубины. Для того чтобы выявить сложную диалектику работы культуры, сообществ, индивидов по фиксации исторического процесса как закономерной и последовательной череды событий в деятельности поколений макросообществ, используется менее общие понятия коллективной и исторической памяти.

Зависимость истории от памяти является достаточно очевидным фактом. Именно память и ее формы определяют возможности воссоздания прошлого, история оперирует информацией, которая содержится в памяти, но память, также как и история, является продуктом воссоздания и, следовательно, реконструкцией прошлого. Память формируется в процессе воспоминаний, которые сами не являются живой реальностью, а представляют собой позднейшие мысленные конструкции, составляющие индивидуальную память человека. Этим объясняется феномен «ложных воспоминаний» (З. Фрейд), т. е. воспоминаний о фактах прошлого, которые хотя и никогда не существовали в действительности, воспринимаются человеком как реальность в силу его убежденности в этом. Причины возникновения «ложных воспоминаний» лежат в воображении и желании сознания забыть о том, что причиняет ему невыносимую боль. «Ложные воспоминания» замещают воспоминания о неприятных событиях биографии человека, но они также могут воссоздаваться в целях восполнения лакун памяти. То, что было прочно забыто, восстанавливается при помощи воображения и приобретает статус реального прошлого, но в сильно измененном виде, часто совершено отличном от того, что было на самом деле, а, может, никогда и не происходило [Хаттон, с. 160–184].

Прошлое воссоздается при помощи воспоминаний, воображения, стереотипов и составляет индивидуальную память человека. Воспоминания представляют собой личный или опосредованный опыт человека, воображение является творческим актом, а стереотипы берутся из коллективной памяти. Коллективная память представляет собой обобщенный образ представлений отдельных личностей о прошлом, которая обогащает, формирует и задает «социальные рамки» (М. Хальбвакс) индивидуальной памяти, но в то же время сильно зависит от нее, испытывая на себе колоссальное влияние общественных отношений. Индивидуальная память является источником формирования памяти коллективной, но в то же время можно наблюдать процесс взаимовлияния, коллективная память может восполнять недостаток представлений о прошлом в памяти отдельного человека.

Коллективная память включает в себя такие виды памяти, как коммуникативная и культурная. Коммуникативная память охватывает представления, которые связаны с недавним прошлым, она обычно связана с одним-двумя поколениями и представляет собой те воспоминания, которые человек разделяет со своими современниками. Культурная память не представляет прошлое как объективную реальность, а трансформирует его в символические фигуры, тексты, образы, традиции, обряды, ритуалы, к которым прикрепляются представления о прошлом, являющиеся умозрительной конструкцией [Ассман, с. 52–55].

Культурная память, таким образом, является источником стереотипов, влияющих на формирование памяти, а коммуникативная память предоставляет воспоминания для формирования коллективной памяти общества. Таким образом, коллективная память формируется по тем же принципам, что и индивидуальная, она создается из напряженного переплетения тех же самых элементов: воспоминания и стереотипов, но если в формировании памяти индивида особую роль играет воображение, то стоит предположить, что и для коллективной памяти оно будет иметь значение.

Элемент воображения привносят в структуру коллективной памяти носители культурной памяти человеческого общества.

В разные эпохи человечества и в разных культурах это были шаманы, жрецы, барды, учителя, писатели, ученые, они являются носителями знания, в том числе, знания о прошлом, которое никогда не передавалось ими в неизмененном виде. Всегда, при передаче знания о прошлом, оно претерпевало изменения, обусловленные воображением человека, его передающего. Это касается не только устных текстов, но и письменных.

Историческая память

Если говорить об исторической памяти, то она необходимым образом менялась под воздействием воображения профессиональных историков. Для исторического знания достоверность – очень важный фактор, так как оно претендует на воссоздание реального прошлого, но в то же время оно не может быть свободно от воображения историка, которое и создает в этом прошлом разночтения. В то же время именно труды историков создают каркас исторической памяти, их работы влияют на формирование представлений о прошлом писателей, художников, политиков, учителей, которые, в свою очередь, передают эти представления обществу в сильно измененном виде, привнося в них свой элемент воображения. Собственно, оформление истории в научную дисциплину из протоформ (хроник и историографий), произошедшее в XVII веке, обеспечило появление исторической памяти.

Историческая память представляет собой сложное явление, структурно распадающееся на индивидуальную историческую память и коллективную историческую память. Коллективная историческая память рассматривается как внегенетическая культурная память какой-либо «мы-группы» (народа, нации, этноса, языковой или культурной общности), способствующая социальному объединению (М.Ю. Лотман). Индивидуальная историческая память основывается на личном интеллектуальном опыте человека. Эти два вида памяти настолько взаимосвязаны, что позволяет исследователям [Репина, с. 42] делать выводы о существовании исторической памяти только как коллективной или социальной памяти, включающей индивидуальную память как обобщенный образ представлений, принимаемый и узнаваемый всеми членами общности.

Связь индивидуальной и коллективной исторической памяти качественно меняется в процессе эволюции исторической памяти, вписанной в общую логику социального прогресса. Переход от традиционного общества к индустриальному и постиндустриальному сопровождался потерей человеком родовых связей и, следовательно, родовой памяти, которая представляла собой начало исторической памяти в собственном смысле. История рода предков транслировалась через исполнение обрядов, ритуалов, следование традициям, семейные рассказы, фольклор и формировала личный интеллектуальный опыт человека, составляющий его историческую память и определяющий его идентичность.

В современном мире человек оказывается лишен прямой преемственности исторической информации, оставленной от предыдущих поколений, поэтому в целях обретения собственной идентичности он вынужден обращаться к коллективной памяти, представленной определенной культурой. В коллективной исторической памяти человек видит замену своей собственной утерянной индивидуальной памяти.

В стремлении вновь обрести свою собственную индивидуальную историческую память человек обращается к различным способам. Сегодня мы наблюдаем устойчивый интерес обывателя к генеалогическим изысканиям, семейной истории, микроистории, локальной истории. Все это представляется попытками восстановить индивидуальную «родовую» историческую память. Однако, этот способ доступен немногим, в большинстве случаем тем, кто имеет специальное историческое образование и достаточно много свободного времени.

Более приемлемым, но, все же, также элитарным, остается способ участия в движении популяризации истории (клубах исторической реконструкции, самодеятельных творческих коллективах, сюда же можно отнести «возрождение казачества»).

Современный человек в поисках идентичности остро нуждается в исторической памяти, которую он черпает в памяти коллективной. Источниками для него становятся школьное и вузовское образование, средства массовой информации, художественная литература, кинематограф, и все возможные «места памяти» [Нора, с. 26], причем в большей степени на формирование исторической памяти индивида влияют средства массовой информации и места памяти. Поэтому исследования исторической памяти принимают форму процесса изучения не истории как реального прошлого, а представлений о прошлом в индивидуальном и коллективном сознании. В современной гуманитарной науке на рубеже XX–XXI вв. произошло четкое разграничение объектов исследования Истории и исторической памяти. Под Историей понимается фактическая реальность прошлого, расположенная на ленте времени, – при изучении исторической памяти на первый план выходят проблемы репрезентации истории, субъективное восприятие исторических процессов и фактов, политологизация и коммерциализация истории.

Наличие элемента воображения в профессиональных исторических исследованиях делают их крайне уязвимыми со стороны критики лжеученых-историков и различного рода манипуляторов исторической памятью, чем они активно пользуются. Таким образом, бытие исторической памяти зависит от активности как исторической науки, так и исторической лженауки. Поскольку дефрагментация исторической памяти опасна расколом общественного сознания и политической дестабилизацией, историческая память становится объектом управляющего воздействия со стороны государства.

Политика памяти и историческая политика

Само появление истории как науки нередко связывают с определенным государственным заказом на национальную историографию, актуализировавшимся с появлением так называемых модерных государств. Как особый тип государства, модерное государство появилось в результате интенсивного развития и эволюции европейских монархий XVI–XVII вв. В эпоху великих географических открытий, реформации и буржуазных революций европейские государства смогли создать благодаря новому понятию «нация» строгую и четкую фиксацию территориальных границ, определяющих область монополии государственной власти, санкционированной законом. «Модерное государство характеризовалось правлением над всеми людьми, населяющими определенную территорию; причем политически оно господствовало и обладало административной властью над населением прямо, а не через посредующие системы местных правителей или автономных корпораций» [Фурс, с. 130]. В итоге появляется понятие нации как сообщества, основанного на унифицированном воздействии государства и закона, поэтому на несколько столетий государственное строительство и национальное строительство становятся синонимами.

А.И. Миллер подчеркивает, что профессиональная история возникла в начале XIX столетия именно как часть предприятия по строительству наций и во многом такой остается [Миллер, 2008, с. 134]. Общественное сознание становится предметом государственной заботы и зачистки, объединяя практики «народного» просвещения и цензуры. Не случайно первый профессиональный историк в России Н.М. Карамзин получил титул государственного историографа, а А.С. Пушкин получил возможность работы в архивах и написания исторических сочинений только с высочайшего дозволения. Во Франции либеральные историки Огюстен Тьерри и его брат Амадей, Франсуа Гизо, позже Жюль Мишле, Эдгар Кинэ, Адольф Тьер писали историю французской нации, понимая ее как историю государства или историю успехов третьего сословия, причем некоторые из них занимали государственные должности, а последний несколько раз занимал пост премьер-министра.

Переход в середине XIX века к университетской исторической науке не сильно изменил ситуацию. Государство стремилось оказывать идеологическое влияние через уставы университетов и всевозможные «инструкции» и «правила». Уже Цензурным уставом 1826 г. цензорам вменялось в обязанность при рассмотрении исторических произведений обращать внимание на нравственные и политические цели. Согласно уставу «всякое историческое сочинение, в котором посягатели на законную власть, приявшие справедливое по делам наказание, представляются как жертвы общественного блага, заслужившие лучшую участь» [Жирков, с. 29] должно было быть запрещено. Правительство использовало историческую университетскую науку для укрепления государственных устоев, например, для легитимации теории «официальной народности», в идеологической борьбе вокруг подготовки и проведении реформ и в вопросах внешней политики [Удалов, с. 131–165]. В 1850 г. Министерство народного просвещение предписало ректорам и деканам при рассмотрении диссертаций отслеживать их содержание и не допускать к защите положений, противоречащих национальной самодержавной идеологии, а по университетским уставам 1863 г. и 1884 г. разрешались только те научные сообщества внутри университета, цели которых отвечали государственным интересам и не включали рассмотрение общественно-политических вопросов [Чесноков, с. 18–38]. В Европе историческая наука также была поставлена на службу государственным интересам [Терехов], что показывает включенность России в общемировые процессы, происходящие в гуманитарной сфере.

Начавшаяся в конце XIX века эпоха массовых коммуникаций привела к созданию вертикальных систем массовой информации, основанных на ее цензурной селекции как базовом принципе деятельности институтов хранения и тиражирования информации. Историческое познание стало делом историков, делом, цензурируемым как с точки зрения тем и источников, так и с точки зрения дозирования полученного знания в массовом образовании. Ограничения доступа к архивам и фондам библиотек поддерживали широкую распространенность определенных знаний о прошлом, отобранных таким образом для обращения в рамках системы СМИ, где их формат практически не подлежит коррекции. Хотя конечный продукт СМИ широкодоступен, участие в коммуникационном процессе через СМИ для самих потребителей возможно в очень скромных объемах и зависит от большого числа факторов, среди которых доминируют политическая цензура, редакционная политика и самоцензура. Информационные потоки в классической информационной системе СМИ вертикальны, имеют нисходящий характер даже при наличии обратной связи (читательские письма в редакции). Кроме того, такие системы имеют национальный характер, ориентированы на население собственной страны. В условиях холодной войны эта системная особенность стала серьезным барьером на пути международного общения, замыкая социальную память в условиях жесткой конкуренции идеологий политических систем.

Вертикальные системы массовой информации ориентированы на реализацию государственных идеологических проектов. Не случайно, обращаясь к исследованию советской цензуры, П.С. Рейфман расширяет понятие цензуры фактически до пределов советской медиасистемы: «Я собираюсь рассказывать о цензуре в широком смысле этого слова, о всей системе мер, при помощи которых государство пытается создать нужный ему миф о действительности, подменяя и искажая реальную картину ее, используя для этого и запрещения, и поощрения, самые различные формы воздействия, от награждений и всяческих льгот до ссылок и каторги (высшая форма цензуры – убийство)» [Рейфман]. Производство и поддержание памяти для сверхдержав ХХ века не менее важно, чем конкретизация целей политического развития: контроль прошлого становится залогом управления будущим.

Исторические представления населения имеют высокую степень значимости для устойчивого политико-правового развития. Историческая память является основой построения коллективной идентичности, лежащей в основе патриотизма и гармоничных отношений личности и государства. Образ общей Истории цементирует национальную идентичность, консолидирует разнообразные точки зрения на будущее страны и цели государственного строительства как проекты общего для граждан дела. Память о Прошлом, образы Прошлого совмещают личные и семейные воспоминания с историческими знаниями о судьбе народа, ключевых событиях в его истории и вкладе в нее исторических личностей.

Общественное сознание легко перенасыщается конфликтными и противоречивыми образами Прошлого, каждый из которых может использоваться в качестве ресурса мемориальных войн как особого вида идеологических противостояний. Нередко образы Прошлого и исторические знания вступают в конфликты, связанные как с ненадежностью индивидуальной памяти, так и со спецификой научного исторического познания, далеко не всегда способного реконструировать и объяснять исторические процессы без пробелов. Однако научные знания об истории отличаются высокой надежностью, они создают прочную основу для консолидации частных мировоззрений там, где индивидуальная память разобщает людей. Поэтому государства в той или иной степени и сегодня продолжают обращаться к профессиональным историкам с известным «заказом» на производство исторической картины социальной жизни.

Историческая память все чаще рассматривается не только как научный термин, но и как социально-политический концепт, позволяющий адекватно представить процессы становления коллективных идентичностей на основе общих воспоминаний, формируемых под влиянием государственной политики. Эта тенденция вполне соответствовала западным исследовательским стратегиям, которые рассматривали историческую память в формате государственной политики [Boyd; Winter]. В то же время, в западном сегменте исторической и политической науки для описания набора практик, с помощью которых находящиеся у власти политические силы стремятся утвердить определенные интерпретации исторических событий как доминирующие, традиционно используется понятие историческая политика [Heisler]. В современных исследованиях историческая политика все теснее связывается с интерпретацией прошлого для решения насущных практических задач и приобретает все большее значение для характеристики феномена использования истории для достижения политических целей и культурной гегемонии в социальном пространстве. В связи с этим, видится вполне оправданным употребление (характерное для западной науки) наряду с термином «историческая политика» понятий «политическое использование истории», «режим памяти» [Onken], «культуры памяти», «игры памяти» [Mink] и др., подчеркивающих манипулятивную сущность феномена.

Использование событий прошлого и памятных мест для политических целей создает проблему «инструментализации» памяти, которая рассматривается в рамках теории политики памяти. Для описания противоречивого процесса формирования и продвижения исторических представлений был выдвинут концепт «политика памяти». Например, О.В. Головашина понимает под ней «использование образов прошлого в качестве ресурса для реализации амбиций социально-политических субъектов» [Головашина, с. 19], а А.А. Линченко и Д.А. Аникин определяют ее «как целенаправленную деятельность по репрезентации определенного образа прошлого, востребованного в современном политическом контексте, посредством различных вербальных и визуальных средств» [Линченко, Аникин, с. 19]. Также под политикой памяти предлагается понимать «целенаправленную деятельность по репрезентации определенного образа прошлого, востребованного в политическом контексте, посредством различных вербальных (речи политиков, учебники истории) и визуальных (памятники, государственная символика) практик» [Сыров и др.]. А.И. Миллер определяет политику памяти как частный случай исторической политики, предполагающий активное участие властных структур, конфронтационность и преследование партийных интересов [Миллер, 2013]. Инфраструктура политики памяти включает в себя политические институции, научные и образовательные учреждения, медиасферу, музеи и политизированную топонимику. Д.И. Гигаури считает воплощением политики памяти коммеморативные практики, задающие линию интерпретации совместного прошлого через символическое переоформление реальности, закрепляющее в сознании людей образ общего прошлого – «создание мест памяти, культурных городских ландшафтов, установку и снос памятников, организацию культурных мероприятий и фестивалей, новых музеев, создание школьных учебников и кинофильмов на историческую тематику и т. д.» [Гигаури,с. 62].

Так понятая политика памяти трактуется как полисубъектная деятельность. Иначе говоря, субъекты политики памяти разнообразны, в их качестве может выступать любой политический актор. А.М. Пономарева относит к ним широкий спектр институтов, воспроизводящих национальную и / или этническую идентичность [Пономарева, с. 7]. Д.А. Аникин полагает, что мнемоническая деятельность политических акторов связана с естественным стремлением последних к легитимации существующего порядка или, наоборот, к его делегитимации [Аникин, с 77]. Однако важнейшим субъектом политики памяти остается государство. Исследователи исторической памяти обращаются к правовому регулированию меморативных и коммеморативных практик, показывая, как государство с помощью правовых средств охраняет тот или иной образ прошлого, оберегая памятники и способы празднования памятных дат. Такое управление символической репрезентацией Прошлого с помощью государственно-правовых средств имеет ярко выраженный символический характер. По мнению В.А. Ачкасова, политика памяти проводится с целью формирования национальной идентичности и является эффективным инструментом конструирования наций [Ачкасова]. Тем самым политика памяти переводится в разряд символической политики, связи которых хорошо прослеживаются в работах О.Ю. Малиновой [Малинова].

Ключевой работой для теории политики памяти является сборник статей 1983 г. под редакцией Э. Хобсбаума и Т. Рэнджера «Изобретение традиции» [The Invention…], в котором демонстрируется механизмы изобретения элитами традиций ради определенных политических целей. Легитимируя собственную власть, политические элиты формируют историческое сознание масс. Однако постепенно исследователи перестали связывать мнемоническую деятельность только с политическими элитами. Л.М. Нияковски определил политическую память как совокупность всех видов интенциональных действий политиков и чиновников, имеющих формальную легитимацию, целью которых является поддержание, вытеснение или переопределение тех или иных элементов коллективной памяти [Nijakowski]. Фактически речь идет о публичных символических действиях, направленных на то, чтобы события прошлого запоминались, забывались или репрезентировались.

Символизм политики памяти порождает научную проблему мифологизации и идеологизации исторического прошлого, которая рассматривается как в западных [Bell], так и в российских исследованиях [Линченко, Иванов]. В этих работах ставится вопрос о легитимных и нелегитимных формах использования прошлого, рассматриваются угрозы и риски тривиализации и банализации истории, которые возникают, когда историческая память становится объектом политической коммуникации [Козлов; Фадеева].

Исследования в области политики памяти на Западе на сегодняшний день оформились в особое междисциплинарное научное направление, сконцентрированное на четырех основных темах: 1) использование прошлого при формировании национальных и региональных идентичностей; 2) изучение памяти о колониализме; 3) «проработка проблематичного прошлого», травмы памяти, главной из которых провозглашается Холокост; 4) проблемы политики памяти в контексте transitional justice – восстановительного правосудия, направленного на преодоление последствий систематических нарушений прав человека, связанных с историей авторитарных режимов [Ефременко, Малинова, Миллер]. В России наряду с изучением данных тем особое внимание уделяется исследованию роли государства и его институтов в проведении политики памяти. Эти исследования ориентированы на государствоведение, и для обозначения исторической политики в них используются понятия «государственная политика по сохранению исторической памяти» [Попп, Шахнович], «государственная политика в области праздников» [Ефремова] либо «государственная политика памяти» [Беляев, Линченко].

Теория политики памяти вскрывает государственные механизмы управления исторической памятью. Однако они не являются единственными способами целенаправленного воздействия на данный объект. Отдельного упоминания заслуживает понятие исторической памяти, активно вводимое в научный оборот А.И. Миллером. Он связывает историческую политику с активностью по оперированию образами Прошлого конкретными политическими силами, характерную практически исключительно для современных демократических посткоммунистических государств [Миллер, 2009]. В этом случае историческая память превращается в оружие идеологической индоктринации, практикуемой не государством, а ключевыми игроками гражданского общества. Историческая политика подчиняет исторические исследования национальному патриотизму, и в результате стремление к стабильности оборачивается дестабилизацией плюралистического общества.

Независимо от негативных и позитивных аспектов рассматриваемых терминов, очевиден, во-первых, характерный для них акцент на активную преобразующую деятельность субъекта в отношении образов Прошлого. Субъекты исторической политики и политики памяти – это не просто носители определенных конкурирующих образов Истории, но их создатели и трансляторы, нередко крайне агрессивные ко всем формам исторического инакомыслия. Во-вторых, очевидно разграничение по кругу субъектов. От ключевого агента управления исторической памяти (политика памяти) – государства – мы переходим к более широкому кругу акторов. Политические силы – категория весьма размытая, способная обозначать и политические партии, и социальные движения, и любых социальных субъектов, принципиальной особенностью которых является наличие у них властных ресурсов и ресурсов влияния. Что произойдет, если мы перейдем на уровень работы массового субъекта с образами Прошлого? На первый взгляд, речь должна пойти о деятельности, не использующей властные ресурсы и ресурсы влияния, т. е. о деятельности социальной, а не политической. Но в цифровом обществе принципиально иная ситуация с их распределением, что мы видели в первом параграфе, обращаясь к феномену цифрового раскрепощения масс. Теории memory studies выработали традицию рассматривать взаимодействие индивидуальной и локальной исторической памяти с политикой памяти и исторической политикой в терминах молчаливого конфликта. Память оказывается продуктом сложного, многофакторного и поляризованного взаимодействия, в котором массы и государство производят разные образы истории. Личный опыт, семейные предания, неофициальные источники, живая память поколений, с одной стороны, и учебники истории, искусство, музеи, мемориальные церемонии, государственная коммеморация и цензура, с другой стороны, резонируют и диссонируют, иногда подкрепляя, иногда отрицая версии друг друга в массовом сознании.

Индивиды помнят иначе, чем им предлагают внешние агенты, и отстаивают свою память. Но сам факт наличия иных образов Прошлого и возможность их широкой объективации в условиях новых эпистемических арен означает наличие конструирующей активности, преобразующей и создающей исторические представления, потенциально разделяемые различными сообществами. Эта активность в условиях медиального поворота порождает новую социальную структуру памяти – медиапамять.

Библиография

Аникин Д.А. Политика памяти в сетевом обществе: риски и перспективы // Наука и образование сегодня. 2018. № 12 (35). С. 77–79.

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М. М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. 368 с.

Ачкасов В.А. «Политика памяти» как инструмент конструирования постсоциалистических наций // Журнал социологии и социальной антропологии. – 2013. – Т. 16, № 4 (69). С. 106–123

Бакиева Г.А. Философский анализ феномена социальной памяти: Дис… доктора философских наук: 09.00.11 / С.-Петерб. гос. унт. Санкт-Петербург, 2001. 339 с.

Беляев Е.В., Линченко А.А. Государственная политика памяти и ценности массового исторического сознания современной России: Проблемы и противоречия // Studia Humanitatis. 2016. № 2. С. 21.

Гигаури Д.И. Политика памяти в практике социального конструирования политической идентичности // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: Вопросы теории и практики. 2015. № 10. Ч. 1. с. 59–64.

Головашина О.В. Политика памяти в условиях «времени Мебиуса» // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. 2017. № 38. С. 63–70.

Гущин В.Р. Образ прошлого как политический миф: афинская автохтония (V–IV вв. до н. э.) // SCHOLE. Философское антиковедение и классическая традиция. 2019. Т. 13. № 1. С. 180–197.

Дмитриева М.Г. Состояние и тенденции развития исторической памяти в массовом сознании российского общества: автореферат дис… кандидата социологических наук: 22.00.04 / Рос. акад. гос. службы при Президенте РФ. М., 2005. 195 с.

Евгеньева Т.В., Титов В.В. Образы прошлого в российском массовом политическом сознании: мифологическое измерение // Политическая наука. 2017. № 1. С. 120–137.

Ефременко Д.В.,Малинова О.Ю., Миллер А.И. Политика памяти и историческая наука // Российская история. 2018. № 5. С. 128–140.

Ефремова В.Н. Государственная политика в области праздников в России: пересмотр оснований идентичности? // Вестник Пермского научного центра УРО РАН. 2016. № 5. С. 93–98.

Жирков Г.В. История цензуры в России XIX–XX вв. М.: Аспект Пресс, 2001. 367 с.

Козлов Д.В. Массовое политическое поведение в современной России в свете концепции ресентимента // Полис. Политические исследования. 2017. № 1. С. 85–98. DOI: 10.17976/jpps/2017.01.08.

Линченко АА, Аникин Д.А. Политика памяти как предмет философской рефлексии // Вестник Вятского государственного университета. 2018. № 1. С. 19–25.

ЛинченкоАА., Иванов А.Г. Что нам делать с мифами о Сталине? // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 425. С. 91–99.

Логунова Л.Ю. Социально-философский анализ семейно-родовой памяти как программы социального наследования: диссертация… доктора философских наук: 09.00.11 / Логунова Лариса Юрьевна; [Место защиты: ГОУ ВПО «Кемеровский государственный университет»]. Кемерово, 2011. 267 с.

Мазур Л.Н. Образ прошлого: формирование исторической памяти // Известия Уральского федерального университета. Серия 2: гуманитарные науки. 2013. № 3. С. 243–256.

Малинова О.Ю. Официальный исторический нарратив как элемент политики идентичности в России: от 1990-х к 2010-м годам // Полис. Политические исследования. 2016. № 6. С. 139–158.

Миллер А.И. Роль экспертных сообществ в политике памяти в России // Полития. 2013. № 4 (71). С. 114–126.

Миллер А.И. История империй и политика памяти // Россия в глобальной политике. 2008. Т.6. № 4. С. 118–134.

Миллер А.И. Россия: власть и история // Pro et Contra. 2009. Т. 13. № 3–4 (май – август). С. 6–23.

Наумов Д.И. Концептуализация социальной памяти в социально-гуманитарном знании: теоретико-методологический аспект // Подшьський науковий вюник. 2019. № 3 (11). С. 89–98.

Папенина ЮА. Теоретические основы понятия «социальная память» // Вестник СПбГУ. Сер. 12, 2010, Вып. 1. С. 395–400;

Понамарева А.М. Историческая память и историческая политика: введение к тематическому разделу // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 11: Социология. Реферативный журнал. 2018. № 3. С. 6–14.

Попп ИА., Шахнович И.С. Государственная политика по сохранению исторической памяти граждан Российской Федерации: нормативно-правовой аспект // Педагогическое образование в России. 2018. № 12. С. 42–49.

Рейфман П.С. Из истории русской, советской, постсоветской цензуры. 2006: [Электронный ресурс] // htpp: //www.ruthenia.ru/ reifman (дата обращения 28.10.2020).

Репина Л.П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. № 5. С. 33–45.

Сыров В.Н., Головашина О.В., Линченко АА. Политика памяти в свете теоретико-методологической рефлексии: опыт зарубежных исследований // Вестник Томского университета. 2016. № 407. С. 135–143.

Терехов О.Э. Историческая мысль и историческая наука Запада XIX–XX веков: учебное пособие. Кемерово: Кемеровский гос. ун-т, 2006. 163 с.

Удалов С.В. Империя на якоре: государственная идеология, власть и общество в России второй четверти XIX века. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2018. 253 с.

Фадеева ЛА. Матрица памяти, политики и пространства. О культурах общественной памяти как составной части политических культур // Полис. Политические исследования. 2006. № 1. С. 183–187.

Фурс В.Н. Глобализация жизненного мира в свете социальной теории (к постановке проблемы) // Общественные науки и современность. 2000. № 6. С. 130.

Хаттон П.Х. История как искусство памяти. СПб.: Изд-во Владимир Даль, 2003. 328 с.

Чесноков В.И. Правительство и развитие структуры исторических кафедр и наук в университетах России (по университетским уставам 1804–1869 годов) // Российские университеты в XIX-начале XX века: Сб. науч. ст. Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1993. 149 с.

Bell D.SA. Mythscapes: memory, mythology, and national identity // British Journal of Sociology. 2003. Vol. 54, Ыо. 1. P. 63–81.

Boyd C.P. The Politics of History and Memory in Democratic Spain // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2008. N 617. P. 133–148.

Heisler M.O. The political currency of the past: History, memory, and identity // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2008. Vol. 617, N 1. P. 14–24.

Mink G. Between Reconciliation and the Reactivation of Past Conflicts in Europe: Rethinking Social Memory Paradigms // Czech Sociological Review. – 2008. Vol. 44, N 3. P. 469–490.

Nijakowski LM. Polska polityka pami^ci. Esej socjologiczny. Warszawa: Wydawnictwa Akademickiei Profesjonalne, 2008. 286 p.

Onken E.-C. The Baltic States and Moscow’s 9 May Commemoration: Analyzing Memory Politics in Europe // Europe-Asia Studies. 2007. Vol. 59, N 1. P. 23–46.

The Invention of tradition / Ed. by Eric Hobsbawm a. Terence Ranger. Cambridge etc.: Cambridge univ. press, 1983. 320 p.

Winter J. Historical Remembrance in the Twenty-First Century // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2008. N 617. P. 6–13.

1.3. От управления к конструированию: медиапамять в условиях медиального поворота

Работа с Прошлым в цифровом обществе оказывается тем «местом силы», в котором различные социальные процессы объединяются в единое целое, и социальная реальность начинает воспроизводиться, включая уникальных индивидов и события в социальные структуры, превращая их в преемников друг друга. Социальная диахрония возможна там, где узнавание и признание подпитаны воспоминанием, обеспечивающим их когерентность. Общность Прошлого задается сложной сетью институтов и агентов памяти, которая в цифровую эпоху все интенсивнее разворачивается в пространстве повседневности, через горизонтальные связи между индивидами. Накопленные историческим процессом многомерные социальные ансамбли памяти, включающие библиотеки и архивы, жрецов, писцов, летописцев, историков, открываются и демократизируются; мифы о Прошлом теряют рубежи между сакральным и профанным, элитарным и массовым, публичным и частным. Развитие цифровых технологий делает голос личной памяти громким и влиятельным. Историческая память как полифоническое многоголосое целое сегодня разворачивается силами цифровых медиа от институтов к приватизирующему, обживающему и осваивающему Прошлое индивиду. Эта приватизация и персонализация осуществляется цифровыми способами, переводит историческую память в новую форму, производящую соответствующий продукт – цифровое Прошлое. Появление медиапамяти может быть описано в терминах медиального поворота.

Медиальный поворот

Термин «медиальный поворот» формулируется как финальный в ряду методологических метафор «поворота» (онтологический, лингвистический, иконический, теологический, перформативный, нарративный, пространственный и др.), раскрывающих движение философской мысли с начала ХХ века. Первоначально поворот как тектонический сдвиг мысли сближался со смыслом движения назад, характерным для рефлексии, и принимал форму возвращения к истокам. В.В. Савчук устанавливает в качестве отправной точки истории поворотов призывы, сменяющие друг друга в философии Нового времени: «назад к природе», «назад к Канту», «к Фрейду», «к самим вещам», «к досократикам», «в до-миф» [Савчук, 2013, с. 93]. В ХХ веке трансформировалось направление поворотов, изменился их угол – изначальный в 180° означал обращение к тому, что было за спиной. Угол поворота сократился, он смог стать условным разворотом «направо» или «налево» (что имело вполне политизированную дискурсивную основу в контексте противостояния неомарксизма и «буржуазной» философии), сохраняя свою радикальность за счет устремления к новым горизонтам. Последние всплывали все чаще по мере развития междисциплинарности неклассической рациональности, когда синтез автономных исследовательских областей регулярно оборачивался прорывом в неведомое.

Интерес к механике поворота предполагает обращение к его компонентам и условиям. П.И. Чубарь выделяет три ключевых момента, характеризующие философский поворот: 1) изменение стиля и характера мышления человека определенной эпохи; 2) социокультурные перемены; 3) внутреннюю логику развития самой философии [Чубарь, с. 5]. Это значит, что поворот философии возможен тогда, когда массы начинают думать иначе, поскольку повысился уровень типового образования, получила тотальное распространение та или иная религия или идеология, катастрофические события привели к переоценке ценностей – ХХ век знает немало обстоятельств такого рода; изменился образ жизни людей, например, усилились миграционные или урбанистические тенденции; сама философия «доросла» до появления новых концептов, усовершенствовала свою оптику, откалибровав старую или соорудив новые методологические гаджеты. С точки зрения тактов поворота уникален именно медиальный поворот, поскольку он опирается не только на идеально-духовные основания, но и на новую технику, технику медиа.

Действительно, лингвистический, теологический или нарративный повороты являются идеологическими в своей природе. Необходимый для них сдвиг парадигм крайне слабо детерминирован научно-техническим прогрессом. Как известно, история не терпит сослагательного наклонения, тем не менее, рискнем предположить, что близкие к этим поворотам концептуальные процессы и тенденции можно обнаружить в истории философской мысли. Что же до медиального поворота, то он вызван к жизни именно «коммуникационным взрывом» (М. Маклюэн) медиатехнологий, перекроившим экономическую, политическую, социальную и культурные сферы общества к концу ХХ века.

Медиальный поворот опирается на экспоненциальный рост цифровых сетей, впитывающих в себя достижения иконического и визуального поворотов электронной и экранной культуры, сплавляющих индивидуальные и коллективные тела в непрерывном потоке сообщения. Понимание любого современного социального феномена, управление им и его производство требует знания его коммуникационного контекста, установления его репрезентаций и способов их передачи. Именно поэтому, чтобы присвоить чужую личность, сегодня достаточно украсть смартфон (вспомним роман Д. Глуховского «Текст»).

Содержание медиального поворота наиболее последовательно раскрыто в работах В.В. Савчука, опирающегося на идеи Стефана Мюнкера и Райнхарда Марграйтера, позволяющие зафиксировать единство методологического и технологического в социально-онтологическом медиаанализе. Медиальный поворот есть онтологическое свидетельство изменения реальности, благодаря которому бытие и медиальность отождествляются и взаимозаменяются, растворяясь в друг друге [Савчук, 2013, с. 105]; он означает особую чувствительность к влиянию медиа на человека и способность это влияние устанавливать, опираясь на сами медиа. Показывая, что «все есть медиа», исследователь выводит формулу «имей образ, слова и вещи придут», позволяющую обнажить ведущую роль медиа в формировании реальности: «совокупность посредников создает действительность: воспринятая, помысленная и концептуально выраженная, она открывается тому, кто рефлексивно подходит к условиям ее производства и репрезентации» [Савчук, 2013, с. 103]. Новые медиа порождают своим галлюцинаторным мерцанием (Ж. Бодрийяр) новую медиареальность, в которой зарождается новая конфигурация субъекта, чьей отличительной чертой выступает децентрация, возведенная в абсолют, и потому превратившаяся во всеприсутствие [Савчук, 2012, с. 37]. Погружаясь в сеть вниманием, сознанием, телом, достраивая и расширяя мир дополненной реальностью, человек получает не со-бытие, но соучастие во всем и со всеми как новый способ существования. Медиальный поворот, таким образом, выявляет связи там, где прежде видели только границы, и эти связи – результат социализации медиа.

Интересно, что В.В. Савчук приходит к выводу о том, что «медиа есть условие, собирающее и соединяющее людей в целостность и проявляющее результат их усилий в формировании новой реальности. Они – условие целого, его исток и способ воспроизводства» [Савчук, 2013, с. 103]. В этой трактовке медиа и есть память. Любой, кто терял личные архивы, бумажные или цифровые, не сочтет этот тезис гиперболой. Индивидуальная память, лишенная средств объективации, нема и почти мертва. Ей нужен голос, но голос – это лишь культурный стереотип, клише, которым привычно обозначают медиа, а именно, ключевой для человеческой природы из естественных каналов коммуникации. Новые медиа, расширяющие, интегрирующие, комбинирующие, реорганизующие во времени и пространстве старые медиа, переформатировали не только конфигурацию субъекта и конфигурацию памяти, они сплавили медиа и память.

Медиапамять: определение понятия

Объективация памяти основана на естественных каналах коммуникации, использующих для передачи сообщений человеческое тело. Искусственные каналы появляются с первыми артефактами материальной культуры, начиная с орнаментов и рисунков. Развитие сложных искусственных каналов коммуникации, в первую очередь, систем письменности, связано с развитием государства. Их распространение никогда не было частным делом. Коммуникационные технологии вплоть до новейшего времени никогда не распространялись свободно, подчиняясь цензуре и разного рода публичным ограничениям и социальным цензам. Их объем в социальном целом был ограничен, поскольку круг социальных субъектов, способных играть роль коммуникатора, всегда был ограничен. Коммуникаторы никогда не были массой, они всегда были элитой. Коммуникационные каналы для элит – инструменты насаждения образов Прошлого.

Как мы видели, до медиального поворота производство памяти осуществлялось в логике социальных ансамблей Модерна, основанных на коммуникационной асимметрии. Коллективная память производилась под контролем государства. Государство обеспечивало выделение исторической науки в самостоятельную дисциплинарную область, цензурировало полученное ею знание и направляло его в систему образования. Оно же контролировало тиражирование массовой культуры, аккумулирующей базовые исторические мифы, а также степень открытости библиотечных и архивных фондов. Классические массовые медиа по сей день включают рядового члена общества в свою структуру только как реципиента, блокируя объективацию его мнемонической активности насаждением готового Прошлого. Поэтому для истории ХХ века характерно такое множество конфликтов между «официальной» историей политического дискурса и локальными голосами памяти.

Цифровые технологии обеспечили коммуникационное «раскрепощение» пользователей и перманентный кризис цензуры. Во-первых, они открыли индивидам прямой доступ к массовой и групповой коммуникации, до этого определявшийся социальной стратификацией и элитократическими цензами. Во-вторых, дали возможность интегрировать массовую, групповую и личную коммуникацию в соответствии с личными вкусами и потребностями. В-третьих, предоставили инструменты оперативной и комфортной интеграции такого рода. Разумеется, все эти преимущества были сформированы не одномоментно, однако они продолжают конвергентно накапливаться в процессе развития различных сервисов интернета. Массовость цифрового раскрепощения продолжает набирать обороты по мере роста аудитории новых медиа. Согласно аналитическому отчету Digital 2020 общественного креативного агентства «We Are Social» и платформы «Hootsuite», на начало 2020 года более 4,5 миллиардов людей пользовались интернетом, при этом аудитория социальных сетей превысила 3,8 миллиарда, в сети онлайн присутствует почти 60 % мирового населения, мобильными телефонами пользуется 5,19 миллиардов человек (половина интернет-трафика приходится на эти устройства), среднестатистический человек проводит в интернете 40 % времени бодрствования – 100 дней в году [Digital 2020]. Мобильные приложения применяются во всех сферах повседневной жизни, от управления финансами до построения романтических отношений. Используя цифровые технологии, пользователи потребляют контент, который сами же и производят. Если до медиального поворота производство прошлого было направлено от публичных инстанций к частным лицам, то сегодня его направление – от масс к массам, через узлы фильтрации, забвения и частичного/фрагментарного публичного контроля.

Ситуация, в которой историческая информация переводится в цифровой формат, меняет не только содержание коммуникативных процессов, но и состав коммуникантов, позволяя выполнять функции производства и трансляции исторического контента социальным субъектам, не входившим ранее в число агентов исторической памяти. Классические агенты также трансформируются: архивы и библиотеки принимают форму электронных хранилищ баз данных. Печатный текст повсеместно интегрируется в медиатекст.

Медиатекст объединяет текстовый, графический, фото-, аудио- и видеоформат в любых комбинациях. Смысл печатного текста становится наглядным, его коннотации – более рельефными, а эмоциональное воздействие – более сильным. Медиатекст в качестве строительного материала образов Прошлого обладает существенными преимуществами на фоне сообщений технических каналов коммуникации доинтернетной эры. Глубокая емкость, гибкая когерентность и чувственная аффективность усиливают доверие к медиатекстовым образам Прошлого и выступают их «конкурентным» преимуществом.

Конкретные способы интеграции элементов медиатекста в единое целое определяются форматами медиатекста – техническими особенностями формирования контента в сети. Ограничения на количество знаков, специфика заголовков, количество и качество сопровождающих текст фотографий, иллюстраций, аудио- и видеозаписей, использование вики-разметки и HTML-кода варьируются в социальных сетях. Объем, наличие и доминирование мультимедийных элементов, возможность их выбора при «чтении», организация текста (перевернутая пирамида, изолированные блоки, линейное чтение и т. п.) и даже тематика определяются технологической платформой. Иначе говоря, каждая социальная сеть обладает специфической текстогенностью, т. е. комплексом антропогенно-технических факторов порождения, трансляции, обмена текстами публичной коммуникации, ведущих к образованию и функционированию новых типов носителей и генераторов информации во всех сферах жизнедеятельности и оказывающих на них влияние [Шилина 2012].

Когнитивной особенностью медиатекста является пригодность для поверхностного восприятия (пролистывания) при сохранении постоянной возможности углубления в содержание сообщения. Кроме того, тегирование, вики-элементы и гиперссылки связывают медиатексты в гипертекст.

Мнемонический потенциал медиатекста заслуживает отдельного комментария. Медиатексты Интернета традиционно рассматриваются как синхроничные, лишенные «ретроспективной емкости»: «медиатекст изначально был и остается тем типом коммуникации, который организовывает социальное пространство и время непосредственного вот сейчас данного, текущего момента живой жизни… Медиатекст – это воплощенное и запечатленное текучее, осуществляющееся вот здесь – и – сейчас, обращенное непосредственно к себе настоящее, что не требует особого обсуждения» [Шестакова, c. 31–33]. Однако изначальная синхронность медиатекста не мешает его долговечному функционированию в условиях социальных сетей. За время своего существования сети повысили качество инструментов запоминания того или иного содержания (разнообразив работу закладок, лайков и т. п.), не изменив принципов его аккумулирования. Таким образом, оперирование информацией улучшилось при минимальном числе дополнительных навыков, требуемых от пользователей, а значит, – без изменения конфигурации привычной коммуникативной среды. Медиатекст и его опорные в смысловом отношении элементы, будучи востребованными, не отправляются в виртуальный архив, они продолжают свою циркуляцию в сетях через репосты и перепечатку до тех пор, пока не потеряют свою коммуникативную привлекательность. Постоянное всплывание в трафике уже встречавшегося пользователям медиатекста получило специфическое наименование в интернет-сленге: «баяном» пользователи называют повторную публикацию шутки или информации. Как видим, синхроничность медиатекста не блокирует его диахронического функционирования.

Медийные элементы расширяют чувственное восприятие и усиливают эмоциональное воздействие, рассеивая аналитическое внимание. Экспоненциальный рост медиатекстов в медиасреде, инструменты поиска, компактность их размещения на носителях и в сети, а также операциональность снижают временные затраты при работе с ними. Письменная память уступает место памяти электронной, а развитие интернет-технологий предоставляет доступ к ней огромному количеству пользователей, которые используя новые медиа, выступают сетевыми субъектами исторического познания. Влиянию медиа на социальную память посвящено небольшое количество исследований, одним из которых является коллективная монография «Silence, Screen, and Spectacle: Rethinking Social Memory in the Age of Information and New Media», изданная под редакцией Л. Фримена, Б. Ньенаса и Р. Даниэля (2014) [Silence, Screen, and Spectacle]. Авторы исследования отмечают, что новые социальные медиа меняют характер восприятия настоящего и прошлого, раскрывая Прошлое через метафоры «молчания», «экрана», «спектакля», которые больше не отвлекают внимание отчужденного потребителя Г. Дебора, но «взрывают континуум истории», разворачивая нас к настоящему. Значит ли это, что Настоящее вытесняет Прошлое? Нет, оно через него реконструируется.

Идея социального конструирования сформирована социальнофеноменологическим подходом, трактующим общество как явление, непрерывно воссоздаваемое в процессах социальной (в первую очередь, межиндивидуальной) коммуникации, в ходе которой человек наделяет смыслом социальную реальность и конструирует ее в процессе ежедневного взаимодействия с другими. Быстро ставшая классической работа П. Бергера и Т. Лукмана «Социальное конструирование реальности» детально воссоздает процесс легитимации и типизации социальных ролей в обыденном познании [Бергер, Лукман]. В итоге, социальные системы оказываются конструкцией массива осознанных действий: люди знают, как нужно себя вести, и, когда действуют в соответствии с этими знаниями, их поведение превращается в элементы работающего социального механизма. Оперирование исторической информацией является частью социального знания, оно встроено в исполнение социальных ролей. Выход его производства за пределы специализированных институтов социальной памяти означает, что любой пользователь может редактировать и переформатировать историческое знание, и созданный им продукт будет использован другими людьми. Повседневная коммуникативная практика включает в себя использование исторических текстов в производстве медийного контента. Под историческими текстами понимается вся совокупность исторических источников, доступных в цифровой среде (исторические исследования, художественные произведения, фото и видеохроника, мемы, оцифрованные архивные документы). В условиях широкого распространения социальных медиа возникает новое пространство циркуляции исторического контента, вытесняющее традиционную коммуникативную память. В цифровых условиях формируется новый баланс коммуникативной и культурной памяти, а также способы их коммуникации, что радикально меняет облик памяти исторической.

Таким образом, медиальный поворот привел к формированию особого механизма оперирования информацией, который изменил характер производства исторического знания и практики забвения. Средства массовой информации и социальные медиа становятся не менее значимыми акторами создания нового представления о прошлом, чем профессиональные ученые-историки. Интернет-пользователи активно включаются в поиск и тиражирование знаний о прошлом, используют современные информационные технологии, интернет-ресурсы, социальные сети, наряду с традиционными историческими источниками, переводя архивные документы в цифровой формат. Историческая память как медиапамять аккумулируется в сфере медиа, что приводит к соединению медиа как инструмента познания с тем информационным содержанием, которым они наполнены.

В работах классиков исторической эпистемологии Г. Баттерфилда, А. Мегилла, Ф. Анкерсмита, Х. Уайта. Р. Козеллек, Н. Копосова, занимавшихся изучением проблем исторического познания [Шиповалова, с. 155], познание истории связывалось исключительно с деятельностью отдельных представителей исторической мысли, и игнорировалась роль неформального знания в исторической науке. Если ранее о нем говорили, как об опыте «молчаливого» большинства [Бряник, с. 122], то сегодня, благодаря новым медиа, оно обрело «голос» и играет все большую роль в формировании представлений о прошлом. Отказавшись от молчания, большинство пользователей осваивают цифровые способы производства исторического контента для выражения собственной версии исторической реальности, формирования исторической идентичности, самореализации и развлечения. Историческая память индивида, инкорпорированного в сферу медиа, включается в медиапамять, которая сегодня формирует его представления о прошлом и позволяет создавать информацию исторического характера. Средства массовой информации и социальные медиа становятся не менее значимыми акторами создания нового представления о прошлом, чем профессиональные ученые-историки. По факту это означает, что цифровое Прошлое – дело рук миллионов пользователей социальных медиа.

Все это позволяет определить медиапамять как цифровую систему хранения, преобразования, производства и распространения информации о прошлом, на основе которой формируется историческая память индивидов и общностей. Медиапамять можно рассматривать как виртуальный социальный механизм запоминания и забвения, он имеет возможность предоставлять разнообразные формы репрезентации истории в пространстве повседневности, расширять практики представления прошлого и коммеморации, а также увеличивать количество создающих и потребляющих мемориальный контент. С позиций исторической эпистемологии мы наблюдаем появление новых способов познания прошлого. Это приводит к перераспределению исторического знания от ученого сообщества к обывателям, интересующимся историей. Медиапамять является инструментом такого перераспределения.

Поскольку участие в производстве и поддержании медиапамяти имеет минимальные цензы, в основном, связанные с медиаграмотностью, преодолимые для большинства населения планеты, мы имеем основания считать медиапамять демократичной. Медиапамять создается на основе свободного выражения мыслей и чувств широкодоступными языковыми средствами. Пользовательские фотографии и документальные свидетельства играют одинаково важную роль в формировании представлений о прошлом наряду с субъективным восприятием действительности и оценочными высказываниями. Историческая информация, производимая и распространяемая индивидами, служит целям потребления лично ими самими, на основе ее индивид формирует свою собственную идентичность и мировоззренческую позицию.

Необходимо отметить две особенности медиапамяти. Во-первых, медиапамять интенсивно производится поколениями, непосредственно не принимавшими участия во вспоминаемых событиях. В медиапамяти живая память вытеснена памятью культурной. Дистанцирование от события порождает «вторичную», опосредованную память, в которой внутрисемейные и внутригрупповые воспоминания подкрепляются авторитетом старшего поколения семьи.

Во-вторых, производство ее контента опирается на аргументационные системы постправды, в которых субъективная оценка всегда доминирует над объективными данными. Более того, эмоциональность такой оценки (традиционно негативная), является залогом ее быстрого (чаще всего, вирусного) распространения. Негативная эмоциональность постправды, укорененная в эмоциях гнева, возмущения, ненависти, тесно связана с языком вражды, поэтому она легко становится питательной почвой мемориальных войн.

В-третьих, отражая диалектическое взаимодействие первичных и глубинных компонентов индивидуальной памяти (кратковременной и долговременной памяти), медиапамять комбинирует механизмы «коротких» и «длинных воспоминаний», подчиняясь общей логике функционирования интернета. С одной стороны, оппозиция «короткое/длинное» определяется удаленностью вспоминаемого объекта от настоящего. С другой – зависит от физической пригодности носителя к длительному хранению информации. С этой точки зрения медиапамять целесообразно разделить на короткую и долгую.

Короткая медиапамять

Цифровые технологии меняют темпоральные структуры общества, а, значит, меняют и структуру памяти [Головашина]. Скорость интеракций в интернете изменила глубину медиапамяти. Чем выше скорость взаимодействия, тем больший объем требуется для формирования опыта. Поскольку человеческий мозг не является компьютером, он не производит физического перемещения данных на носителях, «объем» человеческой памяти экономится за счет уменьшения детализации. Иначе говоря, рост скорости социальных контактов неизбежно требует поверхностности, и без того естественной в ситуации неопределенности.

Ориентированность интернет-сервисов на оперативные социальные интеракции в режиме реального времени акцентирует значимость «короткой» информации, связанной с текущими потребностями пользователей и злобой дня, а потому быстро утрачивающей свою актуальность. Нередки утверждения, что интернет и память несовместимы [например, Музыченко, Кораблева]. Такая позиция основана на констатации различий практик работы с сообщением в печатной и электронной культуре: поскольку интернет-пользователь быстро листает подгружающиеся страницы и «скользит» по сайтам, его восприятие поверхностно в сравнении с вдумчивым погружением в текст печатной книги. Сходные данные получены Г.Н. Козяр и В.В. Нурковой в результате эмпирического исследования мнемической эффективности фотографий, полученных с помощью пленочного и цифрового фотоаппарата [Козяр, Нуркова]. По мнению авторов, в случае цифровой фотографии акт памяти подменяется актом восприятия, поскольку целостная история события вытесняется прямым описанием изображения, тогда как аналоговая фотография, конечный результат которой неизвестен заранее, требует конструирования «истинного воспоминания». На наш взгляд, здесь мы сталкиваемся скорее с инерцией стиля мышления, чем с реальной несовместимостью цифровых технологий и памяти. Приведенные выводы не подтверждаются исследованиями социальных практик селфи [например, Frosh; Eckel J., Ruchatz J., Wirth S.], согласно которым файлы цифровых фотографий лишь заготовка (ее можно сравнить с негативом аналогового фото) сложного конструкта, возникающего в результате редактирования, загрузки изображения в социальные сети, тегирования, описания и ответов на комментарии. Все эти комплексные действия активизируют сложные мнемонические процессы, позволяя цифровой фотографии в социальных сетях весьма успешно реализовывать мемориальную/мнемоническую функцию.

Социальное время цифрового общества скоротечно – его реальность обновляется куда быстрее, чем традиционные мерки человеческой истории, для которой при жизни трех прямо сменяющихся поколений все еще длится «настоящее». Поскольку интернет как среда общения ориентирован на злободневную информацию (что не исключает значимости доступа в его рамках к информации «вечной» и надежной), краткосрочной и быстро теряющей свою актуальность, сервисные субкультуры предаются забвению примерно за десятилетие. Кроме того, память интернета живет в условиях, гораздо более жестких, чем природная среда офлайнового мира. Физические носители памяти серверов должны обновляться каждые 7–8 лет, программное обеспечение быстро устаревает морально, хостинг требует систематической регулярной оплаты. Тем не менее, Сеть очень велика. Настолько велика, что в ней все найдется – если искать достаточно долго.

Важно отметить, что источники медиапамяти далеки от селекторной картографии исторической памяти, оперирующей оппозициями высокое/низкое, элитарное/массовое, научное/повседневное. Ресурсом памяти может выступать любой объект, способный сохранять информацию о прошлом, его следы. Чем больше информации сохраняет объект, тем выше его мощность как ресурса памяти. Профессиональные историки подразделяют исторические источники на вещественные, письменные, устные, лингвистические, этнографические, фото- и кинодокументы и проч. Эта классификация довольно условна, поскольку конкретный артефакт может отвечать критериям разных видов, а извлекаемая информация не в малой степени определяется интерпретативной стратегией самого историка. Артефакты (вещественные источники) по мере своего старения превращаются либо в антиквариат, либо в мусор. Если мусору повезет, по прошествии длительного периода его раскопают археологи, добравшиеся до интересующего их культурного слоя – слоя земли на местах человеческих поселений, содержащего следы или остатки деятельности человека.

Мусор – это завтрашний культурный слой, который вчера был востребованным артефактом. Сегодня он уже не используется по прямому назначению, но он пригоден для суждений о тех практиках, которые привели к его возникновению.

Однако сегодня социальная деятельность оседает пленкой следов и артефактов не только непосредственно на поверхности литосферы. Виртуальный мир интернета подчинен тем же законам, что антропогенная реальность в целом. В нем оседают файлы, переставшие использоваться. Они содержат огромные объемы информации, способные многое прояснить для тех, кто возьмет на себя труд их открыть и не пожалеет времени на знакомство с ними. История интернета уже включает расцвет и забвение разных сервисов, коммуникация внутри которых подчинялась как принципам организации работы канала (размер и формат сообщений, частота коммуникативных ходов, языковые практики), так и процессам, протекавшим в «большом» (или малом – зависит от точки отсчета) офлайн-мире. Впрочем, специфика сервисных субкультур, хотя и затрудняет восприятие внутренней логики коммуникации для внешнего наблюдателя, не является непреодолимым барьером. Осевшие на мертвых сайтах и забытых форумах сообщения могут дать куда более надежное представление об общественном сознании и ментальности эпохи, чем все предшествующие «вещи».

На первый взгляд, информация превращается в мусор в условиях непрерывной увеличивающейся информационной нагрузки без каких-либо дополнительных факторов. Ее слишком много, чтобы ею можно было качественно и критично оперировать, слишком много, чтобы просмотреть и отсортировать. Тем не менее, каждый из нас по мере желания и возможностей вступает в эти джунгли и преодолевает информационную перегрузку, добывая знания или развлекаясь. В итоге выбор сводится не к ценности информации, а к приоритетам ее потребителя. Поэтому на платформе киберпространства каждый из нас формирует свое информационное поле, в котором мы неплохо (как нам кажется) ориентируемся, даже если оно постепенно приобретает черты «информационного пузыря».

Современный интернет – неотъемлемая часть социальной жизни. Он обслуживает и глобальные геополитические потребности, и повседневные нужды частных лиц. Репутация его киберпространства растет по мере роста пользовательской аудитории. Однако едва ли не ab ovo интернету не чужда была слава

всемирной помойки. Во многом ее обеспечивала киберкультура и жанр киберпанка, поддерживающие представления об интернете как среде анархической свободы самовыражения, в которой свободные от государственного и корпоративного принуждения анонимы излагают и публикуют любые сообщения, независимо от того, как они могут быть расценены с позиций цензуры, морали, авторского и уголовного права. Образ анархичного киберпространства интернета наглядно описал М. Дери: «И вот, электронно-бестелесные, мы рассылаем по всему свету электронные письма, в режиме реального времени отсылаем и посылаем сообщения в чатах, тусуемся на BBS и в телеконференциях UseNet. Мы безразлично просматриваем сетевые конференции и устраиваем флеймы и ROTFLOL. Мы обмениваемся порнографическими gif-ами и вертимся на анонимных онлайновых порнотусовках. Мы бродим по последней версии Сети, Всемирной паутине, перескакивая от цифровых видеоклипов к обрывкам аудио и текстам, которым нет конца» [Дери, с. 12]. Такой интернет – альтернативная социальная реальность, противостоящая рутинной социальной реальности с ее аномией и отчуждением. В ней сняты многие традиционные запреты и, одновременно, отсутствуют традиционные риски, поэтому она так привлекательна для детей, подростков и молодежи. «Мусорную» славу интернет заслужил именно благодаря стиранию границ приватного и публичного, открытому обсуждению тем, табуированных для официальных общественных пространств предшествующих эпох.

Медиапамять вбирает в себя не только то, что в исторической памяти трактовалось как надежное, достоверное, важное. Она чувствительна к маргинальному во всех смыслах, подчиняясь интересам и потребностям своих создателей, погруженных в сверхнасыщенную поверхностную смысловую среду.

Долгая медиапамять

Тем не менее, вклад медиапамяти в процессы запоминания не стоит недооценивать. Интернет не только обеспечивает работу «короткой» памяти культуры, избавляя людей от необходимости держать в памяти разного рода информацию. В нем успешно развиваются и ареалы хранения «долгой» памяти, в которых открыт широкий доступ к библиотекам и архивам. В качестве примера приведем сайт archive.org, «Архив Интернета», собирающий копии веб-страниц, графические материалы, видео- и аудиозаписи и программное обеспечение для сохранения культурно-исторических ценностей цивилизации в эпоху интернет-технологий, создания и поддержки электронной библиотеки. На март 2019 года его размер составлял 45 петабайт. Институализация ареалов долгой памяти в интернете осуществляется и силами научного сообщества, адаптирующего интернет-пространство под нужды хранения, репрезентации и оценки результатов научных исследования – рост востребованности библиографических и реферативных баз данных для отслеживания цитируемости научных статей в особых комментариях не нуждается. Постепенное наступление (электронного) государства на дикое поле частной жизни у всех на виду «старого интернета» расширяет долгую медиапамять. Сегодня ее доля активно растет за счет инфраструктуры информационного общества, требующей качественных систем аутентификации для безопасного потребления коммерческих, государственных и муниципальных услуг. Социальные сети не только обеспечивают социальную коммуникацию. Они являются крупнейшими персональными медиаархивами, делая возможным массовое распространение документированной идентичности, когда память о себе и мифы о себе становятся ресурсом, бременем и ответственностью. Вероятно, историки будущего будут изучать современное нам общество по интернет-источникам, в первую очередь. Медиапамять перестает быть короткой.

Способность интернета выступать в качестве института/ресурса долгой памяти в последние годы привлекает внимание гуманитарной науки. Так, Д.А. Аникин и А.Ю. Бубнов трактуют интернет как медиатор памяти, трансформирующий виртуальными стратегиями коммуникации распространение коллективной исторической памяти [Аникин, Бубнов]. Сходную позицию демонстрирует А.В. Пестова, рассматривающая интернет как «архив» культурной памяти [Пестова]. Эпифеномены интернета как инструменты памяти изучались, например, А.В. Шуталевой и Е.А. Путиловой, анализировавшими роль интернет-мемов в трансляции социальной памяти [Шуталева, Путилова], а также Л.В. Зиминой, на основе сравнения книгопечатания и электронного издательского дела определившей гипертекстовые технологии в качестве идеальной модели культурной памяти [Зимина]. Отметим, что проникновение цифровых технологий во все сферы повседневности не может оставить в стороне практики памяти. Интернет впитал и дал новую жизнь всем литературным жанрам, связанным с памятью, от дневников (и здесь необходимо вспомнить феномен блогосферы, в которой частный дневник гибридизирован со СМИ) до мемуаров, вызвал к жизни многопользовательские компьютерные игры на историческую тематику, открыл архивы, позволил «реанимировать» присутствие исторических личностей через фейковые тематические аккаунты социальных сетей. Как показывает Е.Н. Шапинская, в цифровом (пост)историческом пространстве соседствуют самые разные виды репрезентаций исторического прошлого, от академического дискурса до чисто игровых форм [Шапинская]. Анализ медиатизации мемуарных свидетельств в блогах и социальных сетях позволил М.А. Агеевой отнести к мемориальным и ностальгическим ресурсам Рунета не только тематические исторические сайты и аудиторные академические проекты, но и все виды социальных сетей, поскольку их целью является актуализация старых связей, поиск и объединение людей, имеющих, в том числе, и общее прошлое [Агеева, с. 69]. Автобиографические, коммеморативные, мемориальные и мемуарные медиатексты являются неотъемлемым элементом медипространства, выступая каркасом пользовательской самопрезентации, наррации и сторителлинга. Все эти материалы интерактивны и коннективны, они встроены в социальную коммуникацию и включены в принципиально не завершаемый полилог. Его содержание избыточно, конфликтно и комплементарно одновременно. С одной стороны, классические стратегии рациональной работы с информацией проблематичны в сверхнасыщенной среде, где информационный мусор трудно отделить от качественного знания, и где субъект чаще ориентируется на эмоционально-эстетические критерии. С другой стороны, полицентричность образов Прошлого противостоит четким классификационным схемам. То, что сегодня воспринимается как мусор, завтра может стать надежным свидетельством ушедших дней, позволяющим реконструировать их.

Пользователи не просто играют в историю в медиасреде, поскольку общество перестает воспроизводиться в чистых офлайновых формах. Приходит время писать историю цифрового общества и создавать цифровую философию истории [Артамонов, Устьянцев]. Поэтому главной характеристикой интернета как пространства памяти является тотальная цифровизация следов Прошлого, когда сам след доступен для познания субъектом только при условии, что он объективирован в цифровой форме, и инструменты его познания опираются на цифровые медиа. Главным императивом производства памяти становится принцип «не запостил – не было!», имеющий значение не только для установления онтологического статуса событий, но и для их темпорального осмысления. Учитывая, что навыки нецифрового восприятия прошлого (через печатные тексты и аналитический контакт с артефактами), как минимум, упрощаются, а медиаграмотность развивается, пределы цифровизации Прошлого представляются бэконианскими идолами рода. Опыт карантинных мер в связи с пандемией COVID-19 показал, что в условиях развитой цифровой медиасферы баланс онлайн- и офлайн-коммуникации – скорее, дело случая, чем сознательный выбор человечества. Предсказанный футурологами тотальный переход на цифровую коммуникацию произошел не в результате постепенной эволюции, а как вынужденная мера перед лицом планетарной угрозы.

Подвижность медиапамяти, ее сверхбыстрый дрейф между короткими и долгими воспоминаниями, укорененными и офлайн, и онлайн, является способом самоподдержания. Без долгих структур медиапамять выродится в фантазию, галлюцинаторный бред или игровое развлечение. Без коротких структур она сведется к оцифровке классической исторической памяти, потеряет свою динамику и оперативность.

Суммируя, можно сказать, что медиальный поворот превратил интернет в среду памяти и ее инструмент, сплавив их в медиапамять, обеспечивающую непрерывное производство цифрового Прошлого. Присвоение информации статуса свидетельства Прошлого сегодня происходит через цифровую объективацию, и не важно, идет ли речь о результатах научного исследования или об онлайн-исповеди в блоге. Медиапамять обеспечивает транспоколенческую, диахроническую целостность медиапространства, она позволяет использовать прошлое для проектирования будущего, формируя коллективную идентичность как фундамент социальной солидарности. Особенностью медиапамяти является потеря монополии на производство исторического знания академическими историками, перевод исторического знания в форму цифрового контента и широкое распространение участия пользователей-обывателей в создании такого контента.

Библиография

Агеева Г.М. Медиатизация памяти: мемуарные свидетельства в блогах и социальных сетях // Вестник Томского государственного университета. 2012. № 363. С. 68–74.

Аникин ДА., Бубнов А.Ю. Политика памяти в сетевом пространстве: интернет как медиатор памяти // Вопросы политологии. 2020. Т. 10. № 1 (53). С. 19–28.

Артамонов Д.С., Устьянцев В.Б. Цифровая философия истории: постановка проблемы // Известия Саратовского университета. Новая серия. серия: Философия. Психология. Педагогика. 2020. Т. 20. № 1. С. 4–9.

Бергер П, Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.

Бряник Н.В. Историческая эпистемология и культурно-исторический подход в гносеологии // Эпистемология и философия науки. 2010. Т. XXIV № 2. С. 112–129.

Головашина О.В. Короткая память: представления о прошлом в условиях современной темпоральной трансформации. Тамбов: Издательский дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2017.118 с.

Дери М. Скорость убегания: Киберкультура на рубеже веков. М.: АСТ Москва, 2008. 480 с.

Зимина Л.В. Интернет или сетевые технологии культурной памяти // Известия высших учебных заведений. Проблемы полиграфии и издательского дела. 2002. № 2. С. 64–75.

Козяр Г.Н., Нуркова В.В. Какие воспоминания мы выбираем? как цифровой фотоаппарат изменяет нашу память // Лабиринт. Журнал социально-гуманитарных исследований. 2012. № 4. С. 12–25.

Музыченко М.Я, Кораблева Е.В. К проблеме бытия культурной памяти в условиях глобализации // Цивилизация – Общество – Человек. 2018. №. 6–7. С. 12–14.

Нора П. Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. C. 17–50.

Пестова А.В. Интернет как «архив» культурной памяти // Культурная память и культурная идентичность. Материалы Всероссийской (с международным участием) научной конференции молодых ученых (XI Колосницынские чтения), Екатеринбург, 25 марта 2016 г. Екатеринбург: Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2016. С. 141–143.

Савчук В.В. Феномен поворота в культуре XX века // Международный журнал исследований культуры. 2013. № 1(10). С. 93–108.

Савчук В.В. Философия эпохи новых медиа // Вопросы философии. 2012. № 10. С. 33–42.

Чубарь П.И. Визуальный и медиальный повороты сквозь призму осмысления современной культуры // Молодежный вестник Санкт-петербургского государственного института культуры. 2016. № 1 (5). С. 5–7.

Шапинская Е.Н. История в цифровом формате: будущее нашего прошлого // Культура культуры. 2020. № 1. С. 6.

Шестакова Э.Г. Медиатекст и проблема социального забвения // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, Филология. 2013. Т. 12. № 10. С. 30–38.

Шилина М.Г. Текстогенные трансформации инфосферы. Методологический эскиз становления Интернета. М.: РИЦ «Северо-Восток», НИУ ВШЭ, 2012. 734 с.

Шиповалова Л.В. Современная историческая эпистемология. Аналитический обзор направления исследований // Цифровой ученый: лаборатория философа. 2018. Т. 1. № 4. С. 153–167.

Шуталева А.В., Путилова ЕА. Интернет-мем как способ воспроизводства социальной памяти // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 12-3 (86). С. 219–221.

Silence, Screen, and Spectacle / Eds. Lindsey A. Freeman, Benjamin Nienass, Rachel Daniell. N.Y.; Oxford: Berghahn, 2014.

Digital 2020: 3,8 миллиарда человек используют социальные сети / Wearesocial & Hootsuite, 2020. URL: https://wearesocial.com/ blog/2020/01/digital-2020-3-8-billion-people-use-social-media.

Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. The Selfie as Image (and) Practice: Approaching Digital Self-Photography // Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. (eds.) Exploring the Selfie: Historical, Theoretical, and Analytical Approaches to Digital Self-Photography. Marburg: Palgrave Macmillan, 2018. Pp. 1-24.

Frosh P. The Gestural Image: The Selfie, Photography Theory, and Kinesthetic Sociability // International Journal of Communication. 2015. № 9. Рр. 1607–1628.

Глава 2

Хисторитейнмент: образы прошлого в информационно-развлекательном пользовательском контенте

В данной главе рассматриваются процессы «историзации» информационно-развлекательного пользовательского контента, так называемого инфотейнмента, гибридизирующего информационные и развлекательные форматы в новых жанрах. Авторы сосредоточат свое внимание на трех характерных его видах – фейках, мемах и селфи, каждый из которых может быть отнесен к креолизованному тексту (интегрирующему вербальные и невербальные средства). Мы расположили их по убыванию значения вербальных форм при росте значения форм визуальных.

2.1. Исторический фейк как инструмент постправды

Хотя слово «фейк», широко распространенное среди пользователей интернета, прочно вошло в современный словарь медиаисследований, как научный термин оно еще не сформировано. На сегодняшний день фейк представляет собой американизм, произведенный от английского слова fake, означающего «плутовство», «подделку», «фальшивку». Семантическое поле слова задается категориями «мистификация» и «фальсификация». Первая фиксирует богатую традицию введения массовой аудитории в заблуждение, сформировавшуюся в области искусства. Плеяда вымышленных авторов («покойный» Белкин, Козьма Прутков, Черубина де Габриак и др.) захватывала умы своих современников, воспринимавших литературные маски в качестве достоверных личностей. Вторая также включает в себя подделку вещей и персональных данных, но отличается от мистификации намерениями (как правило, преступными) и последствиями (причиненный вред). Грань между мистификацией и фальсификацией весьма тонка и имеет исключительно юридический характер, т. е. определяется на основании действующего законодательства. В медиасфере мистификация и фальсификация не разграничиваются, ложные сенсации в СМИ больше двух сотен лет обозначались единым термином «газетная утка». Именно он и сдает позиции моде на «фейки».

Содержательно фейки от газетных уток не отличаются, принципиальную новизну им обеспечивают именно технологии производства информации, включающие интернет-системы производства и распределения обыденного, повседневного знания и провоцирующие сетевых акторов на коллективные действия. Исторические фейки интегрируют технологии создания сетевых фейков, исторические интерпретации и историческую лженауку в оперативных локальных форматах сетевого контента, производимого для того, чтобы наносить эмоциональный и репутационный урон противнику, разрушая систему аргументации его исторической идентичности. Реализуясь в соответствии с идеологией информационных гибридных войн, исторические фейки становятся ведущим инструментом постправды.

Что такое интернет-фейк?

Основные подходы к определению интернет-фейков формируются в русле анализа новостного контента. Новости отражают события, структурируемые по следующим тематическим блокам – ожидаемые запланированные события (выборы, чемпионаты, фестивали…), неожиданные происшествия (погодные катаклизмы, чрезвычайные происшествия, преступления…), открытия (в науке и технике). Классический новостной дискурс обслуживает функцию информирования, реализуя три взаимосвязанные характеристики сообщения – аттрактивность (привлекательная форма подачи материала), точность (высокая степень релевантности отражения события) и достоверность (подлинность события, подтвержденная заслуживающими доверия источниками) текста [Мельникова, с. 9–10]. Новости крайне важны для своевременного обновления когнитивной картины мира индивида, поэтому они являются неизменным элементом социальной коммуникации.

Важно отметить, что новости социальных медиа отличаются от новостей в классическом смысле. В новостные ленты сервисов попадает любой новый контент пользователя, независимо от его соотнесенности с традиционным жанром новостей. Поэтому сетевые новости всегда шире по содержанию, чем классические новостные тематизмы. Именно ложные сообщения сетевых новостных лент получили название фейк-ньюс, дав название новому типу информации.

К наиболее типичным дефинициям можно отнести определение Э. Хант, согласно которому фейк-ньюс представляют собой информационную мистификацию или намеренное распространение дезинформации в социальных медиа и традиционных СМИ с целью введения в заблуждение для того, чтобы получить финансовую или политическую выгоду [Hunt]. Исследователи подчеркивают развлекательный характер нового жанра и вариативность степени недостоверности фейковых сообщений [Панченко, 2013, с. 169]; манипулятивный, маскарадный, постановочный характер фейковых сообщений [Шестак, с. 159], их гротескность, неожиданность, способность соединять реальное и фантастическое [Панченко, с. 181]; трактуют фейк как антиисточник информации, разрушающий профессиональные стандарты журналистики [Ильченко, с. 71]. Но в целом конструкции определений следуют дефиниции Э. Хант или прямо его воспроизводят [см., например, Малюкова, с. 168]. Ключевым руслом модернизации определения является полемика о значимости целей коммуникатора при производстве фейк-ньюс. Все большую влиятельность получает позиция, в соответствии с которой фейком является любой ложный контент независимо от намерений автора [см., например, Суходолов, Бычкова, с. 155]. Не только халатность, но даже случаи добросовестного заблуждения трактуются как фейк.

Рассмотрим основания коммуникационной эффективности фейк-ньюс. Фейк строится на имитации медиаформатов, используемых для оформления стабильно достоверного контента. В случае фальшивых новостей речь идет о жанровых клише новостных изданий. Реципиенты воспринимают фейковое сообщение как частный случай в ряду типовых кейсов, исходя из собственного медиаопыта. Соответствие дизайна сообщения имплицитным для данной сети нормам построения медиатекста свидетельствует о медиакомпетентости автора контента и выступает условной гарантией качества содержания. С одной стороны, новостной формат легко подделать. С другой – правдивые новости временами бывают действительно невероятными.

Однако фейк – это не просто дефектная новость, у него есть две принципиальные особенности – визуализация смысла и сенсационность текста. Визуализация предполагает иллюстрирование сообщения фото- и видеоизображением, всегда повышающим его аттрактивность. Наглядное сообщение отличается интенсивностью воздействия, однако достигается наглядность не через практики документализации, а через манипулятивную комбинаторику изображений: «аудитория оказывается во власти визуальных впечатлений, организуемых соответствующим способом с использованием неаутентичных, постановочных кадров или подобранных по принципу визуального соответствия фрагментов частных записей, записей с камер наружного наблюдения, видеорегистраторов, а то и просто взятых из видеоархивов» [Ильченко, 2016, с. 16].

Определение специфики такой манипулятивности дискуссионно. Интернет-контент чаще всего становится предметом исследования именно как текст. Во многом это объясняется историческим развитием интернета, поскольку большинство ресурсов WWW организовано как гипертекст, т. е. система текстовых страниц, связанных перекрестными гиперссылками. Кроме того, методологический инструментарий гуманитарных наук сформирован в текстовой культуре и ориентирован на текст, методы визуальной антропологии имеют ограниченное хождение. При этом технологии социальных сетей, ориентированные на мобильную телефонию, повсеместно предоставляют пользователям бюджетные возможности по работе с визуальным контентом. Айфонография и автоматизация процессов обработки/загрузки снимков и видео сделали навыки работы с визуальным рядом медиатекста массовыми, изменив способы создания, распространения, разглядывания и оценки визуального контента. Вклад социальных медиа, ориентированных на изображение («Ютуб» и «Инстаграм») и обеспечивающих визуальным рядом большинство сетевых медиатекстов, остается недооцененным или откровенно демонизируется в духе ««Инстаграм» – это одна большая подделка реальности!». Действительно, неотредактированные фотографии в сетях встречаются редко, а видеоредакторы позволяют пользователям акцентировать смысл видеозаписей. Но видеофейком является не косметическое декорирование, а прямое несовпадение места, времени, характера и содержания события, достигаемое редактированием неаутентичных фото- и видеоматериалов.

Сенсационность – неожиданность и необычность события, обеспечивающая повышение интереса к нему и готовности к ответу. По определению В.А. Ройко, сенсация – это своего рода модель, вводящая новое значение, в силах которого изменить картину мира и классические представления о способностях человека [Ройко, с. 43]. Медийные сенсации чаще всего имеют негативный характер, поскольку связаны с освещением инцидентов аморального и противоправного характера, ошеломляющих читателей. Наиболее часто используются такие способы создания сенсационности, как персонификация (связь с известной личностью), гиперболизация, драматизация, фамильярность, радикализм, дезориентация и обращение к табуированной тематике (секс, смерть, насилие) [Сабурова, Федорова, с. 165]. Сенсационность текста становится эмоционально-интеллектуальным ударом, обрушивающим мировосприятие индивида и заставляющего его тратить усилия на восстановление собственной картины мира через оценку сенсации.

Однако интернет-фейки – куда более широкое понятие, чем новости. Фейковую информацию в социальных сетях можно подразделить на два типа – ложные сообщения (контент) и ложные профили (узлы сетей).

Ложные сообщения (контент) создаются пользователями в формате медиатекста, т. е. сообщения, интегрирующего собственно текст, графику, аудио- и видеофайлы в единое целое. В различных социальных сетях варьируются предельно допустимые объемы элементов медиатекста (число знаков, шрифты, вики-разметка, количество и качество иллюстраций…), поэтому сообщения в разных сетях имеют узнаваемые типовые особенности. Фальсифицироваться в сообщении может любой элемент или все они в совокупности, но чаще всего производство фейк-контента связывают с двумя элементами – визуальным рядом и текстами.

Ложные профили могут быть классифицированы на два больших вида – боты и страницы вымышленных личностей. Боты – это компьютерные программы, имитирующие действия человека. Н.А. Вавилов различает автоматических и управляемых ботов. Автоматические способны выполнять простейшие действия, такие как ставить лайки, делать репосты, вступать в сообщества, набирать друзей. Все действия управляемого бота контролируются оператором, и основное отличие – это более развитая активность [Вавилов, с. 21]. Используют ботов для продвижения коммерческого или политического контента, а также для снижения активностей конкурентов. В каждой социальной сети есть собственные сервисы по определению ботов в списках друзей.

Страницы вымышленных личностей составляют существенную часть аудиторий социальных сетей. К ним относятся профили, декларирующие недостоверную персональную информацию. Они создаются по разным причинам – в криминальных целях (чтобы скрыть намерения мошенников), для обеспечения анонимности пользователя (в этом случае пользователь присутствует в сети под псевдонимом, скрывая некоторую часть личных данных), для развлечения (создание популярных виртуальных личностей, близкое к литературным мистификациям) и просвещения (страницы известных исторических личностей). Вымышленность или анонимность фейковых профилей вне криминального сегмента, как правило, очевидна для пользователей и поддерживается длительными традициями карнавальных практик интернет-субкультуры.

В целом, фейки представляют собой гибридные формы узлов и контента, объединяющих трансжанровые игры с медиатекстом и трансляцию манипулятивного содержания.

Эпистемологические аспекты сетевой мифологии и новые функции фейков

Действительно ли фейки убедительны? Сегодня этот вопрос предполагает однозначно утвердительный ответ благодаря социометрическим исследованиям контента «Твиттера» в период президентской кампании Д. Трампа. Во-первых, необходимо отметить исследование С. Восоги и соавторов, согласно которому наиболее популярные ложные новости распространялись в интервале от 1000 до 100 000 пользователей, тогда как правдивые новости редко превышают порог в 1000 пользователей (проверялось 126 000 историй, опубликованных 3 миллионами людей более 4,5 миллионов раз в «Твиттере» с 2006 по 2017 гг.) [Vosoughi et al.]. Полученные данные свидетельствуют о том, что ложь распространяется быстрее, чем правда, благодаря своей новизне и способности провоцировать сильные эмоциональные реакции. Ложные новости ассоциированы с более сильными эмоциями реципиентов (страх, отвращение, и удивление), тогда как правдивые – с менее интенсивными (предвкушение, грусть, радость и доверие). Именно поэтому люди всегда охотнее распространяют ложь, обеспечивая ей быстрое, широкое и глубокое проникновение в социальных сетях.

Во-вторых, эти данные корректирует более масштабное исследование Ч. Шао и соавторов, показавшее роль ботов в распространении контента (проверялось 14 миллионов сообщений, распространяющих 400 тысяч статей в «Твиттере» за десять месяцев 2016 и 2017 гг.). Исследователи идентифицировали в качестве ботов 6 % учетных записей «Твиттера». Их было достаточно, чтобы распространить 31 % информации с низким уровнем доверия в сети [Shao et al.]. Для распространения сообщения боту необходимо от 2 до 6 секунд. Первые минуты существования фейковой новости – критический для нее момент, ее распространение примет вирусный характер только в том случае, если пользователи получат несколько сигналов о ее существовании. Скорость работы ботов обеспечивает преодоление этого порога.

Доказательства убедительности фейков, однако, не исчерпывают проблему. Недостаточно сказать, что фейкам верят, необходимо вскрыть социально-эпистемологические механизмы этой веры.

Исследование, проведенное Высшей школой образования Стэнфорда, проанализировало более 7800 ответов учащихся средней школы, колледжа и первых курсов университета в 12 штатах США с точки зрения способности респондентов оценивать источники информации. Его результаты демонстрируют неутешительную ситуацию. Способность молодых людей рассуждать об информации в интернете оценивается одним прилагательным – унылый [Evaluating information]. Обмануть их очень легко. Дифференциация сайтов-подделок требует сложных аналитических компетенций, тогда как американская молодежь неспособна отличить новости от нативной рекламы, ученики и студенты не анализируют результаты поисковых запросов, не сравнивают сайты, не оценивают их реквизиты. Результаты Стэнфордской группы по изучению истории образования показывают, что студенты существенно нуждаются в дальнейших инструкциях о том, как лучше ориентироваться в контенте социальных сетей, учитывая его реальные источники и их мотивы. Рассмотренное исследование, на первый взгляд, вскрывает когнитивные основания веры в фейки, демонстрируя дефицит критического мышления у юных респондентов. Возможно, к последнему приводят дефекты современной системы образования, однако мы далеки от идеи о том, что причина – низкий уровень IQ испытуемых. К сожалению, у нас нет более ранних данных аналогичных исследований для простого сравнения, но мы можем опираться на гипотезу об изменении социальных оснований познавательной деятельности молодежи в социальных сетях. Во-первых, исследователи сами подчеркивают легкость, с которой опрашиваемые пользуются сетевыми сервисами: ««цифровые аборигены» могут летать между «Фейсбуком» и «Твиттером», одновременно загружая селфи в «Инстаграм» и отправляя текстовые сообщения другу» [Evaluating information]. Во-вторых, навыки такого использования стали массовыми, они формируются очень быстро, нередко в младшем школьном возрасте.

Выдвинем предположение о падении естественной, «фоновой», чувствительности к качеству источников информации, вызванной изменением типового социального опыта пользователя. Длительное время переход к цифровому обществу вынуждал пользователей интернета жить параллельно в разных институциональных мирах производства информации – печатных и электронных СМИ. Возможно, это ослабляло формирование технических навыков по оперированию контентом. Но «двойной» опыт пребывания усиливал интуитивную понятность разнообразия игроков информационного пространства и форм их ангажированности. Вовлеченность в практики потребления печатной информации, прошедшей различные фильтры цензуры (от прямой предварительной до отсроченной карательной) позволяла пользователям легче фиксировать конфликты интересов, спонсируемую информацию и прямые заказы на контент. По мере смены поколений в тотально расширяющемся информационном обществе и вымывании культуры печатной книги из пространства повседневности эти навыки утрачиваются. Их ядром становится почти исключительно рационально-аналитическое поле высшей школы и научной деятельности.

Наше предположение подкрепляется данными теоретиков медиа о повсеместности кризиса доверия к СМИ. Этот кризис связан, в основном, с так называемой гибридизацией медиажанров, когда каналы ради роста аудитории легко заимствуют друг у друга форматы [Ильченко, 2018, с. 81]. Жанр в медиасфере – это не только стилистическая и дискурсивная конструкция, это особый нормативный строй, обеспечивающий производство признаваемой в качестве достоверной информации. Все основные каналы неэлектронных СМИ давно превратились в самостоятельные институциональные миры, где производство контента предполагает четкое распределение профессиональных ролей и основано на презумпции императивных норм. В итоге достоверность сообщения коррелирует с качеством производственного процесса и репутацией производителей. Смешение жанров подрывает работу этой системы.

Однако гибридизация жанров не является результатом волюнтаризма и простой корысти СМИ. Каналы идут на поводу у потребителей, подчиняясь общему тренду диктата неформального знания в социальных медиа. Контент социальных сетей создается бесчисленной армией непрофессиональных коммуникаторов, подчиняющих жанровые нормы своим потребностям выражения личного мнения. Топовые блогеры популярны благодаря своим умениям ярко демонстрировать в сетях себя и свою позицию. В условиях переизбытка информации (а каждый день интернет обрушивает на индивидов лавину контента) пользователь не может анализировать рационально каждое сообщение. Принцип экономии мышления заставляет его опираться на эмоциональное восприятие и антитезу «мы-они», «свои-чужие», присоединяясь к позиции тех коммуникаторов, которые манифестируют наиболее сходное отношение к реальности. Если эмоции и оценки поста близки к аналогичным читателя, если автор осуждает тех же, кого осуждает читатель за те же самые поступки, которые читатель находит возмутительными, читатель легко поверит в реальность утверждаемых автором фактов, не утруждая себя их проверкой (навыков которой, как показали американские школьники, часто просто нет).

Доминирование личных оценок в сетевом контенте характерно для эпохи «постправды». Политологи рассматривают постправду как «специфическое состояние политических культур» [ «Политика постправды», с. 15], в котором политические институты ориентированы на выработку рациональных мифологий и ритуалистик в общем контексте легитимации и поисков солидарности в современном культурном сверхмногообразии. В таком ключе постправда всегда позиционируется как результат особой политики по манипулированию массами. Однако данный исследовательский фокус неоправданно узок. Во-первых, логика постправды куда шире, чем сфера политического, поскольку абсолютно все сферы сетевой активности подчиняются примату субъектоцентричных мнений, одновременно оценивающих ситуацию и мотивирующих читателей на ее изменение. Во-вторых, если агенты политической манипуляции отвлекаются на свою внутреннюю повестку дня, пользователи сетей сами повсеместно (и столь же эффективно) производят фейки. Массы с легкостью манипулируют собой самостоятельно и не без азарта. На наш взгляд, причина кроется в том, что именно фейки представляют собой чистую субъективную эмоциональную оценку действительности, лишенную объективных доказательств. И в этом качестве они являются собой квинтэссенцией сетевого контента.

На этом основании можно сделать следующий принципиальный вывод. Интернет-фейки – это не побочный негативный результат функционирования социальных медиа. Фейк – это сложная массовая экосистема, в которую включены боты и пользователи социальных сетей, занятые производством и тиражированием «канонически» жанрово оформленного эмоционально окрашенного контента. В этой системе вырабатываются новые процедуры верификации и легитимации социального знания, и именно эти новые функции и осуществляют фейки. В ближайшее время в ней придется находить новые основания для презентации рациональной документалистики и строгих доказательств.

Исторический фейк и фальсификация истории

Разновидностью интернет-фейка является исторический фейк, представляющий собой фальсификацию исторического факта либо исторического источника в интернете. Фальсификация исторических источников имеет давнюю традицию, прочно вписанную в систему исторических исследований и практическую политику, в которой фальшивки служили обоснованием тех или иных притязаний в борьбе за власть. Создание никогда не существовавших документов либо правка подлинных документов связана с целой системой различных приемов и способов, которыми с помощью полностью выдуманных фактов прошлого или искажения реально произошедших событий история дополняется не существовавшими деталями либо изменяется. Подделка исторического источника – это сложный процесс, включающий в себя не только создание материального носителя либо его «исправление», но и работу над содержанием документа [Козлов, с. 4, 9].

Фальсификация исторического факта представляет собой ложное описание исторических событий в угоду предвзятой идее. Целями и мотивами исторической фальсификации может быть желание закрепить за тем или иным народом историческое право на определенную территорию, обосновать легитимность власти или правопреемство государства по отношению к тому или иному историческому предшественнику, «облагородить» процесс этногенеза, подкрепить политическую аргументацию [Фальсификация… с. 5–14].

Искажение истории в случае традиционной фальсификации всегда рассчитано на общественное внимание и производиться умышленно, в сетевом формате исторический фейк может распространяться без сознательного умысла, спонтанно и неподконтрольно. В основе исторического фейка сетевого формата может лежать фальсификация исторического источника, служащего «неоспоримым» доказательством какого-либо исторического события или теоретического положения. Распространение фальшивок, давно разоблаченных историками, происходит в сети постоянно: «Завещание Петра Великого», «Влесова книга», «Дневник А.А. Вырубовой», свидетельство И.П. Мейера «Как погибла царская семья», «Постановления кремлевских мудрецов», «Протоколы сионских мудрецов», Форосский «Дневник» Анатолия Черняева и др. упоминаются в интернет-статьях пользователей и комментариях. Несмотря на доступность исторических исследований, анализирующих эти поддельные документы, а также на наличие популярных обзоров фальсификации истории, исторические фейки используются для обоснования какой-либо позиции в интернет-спорах. Наиболее распространенной исторической подделкой в социальных сетях остается «Влесова книга», вокруг которой создано целое культурное сообщество, активно продвигающее свои взгляды в Интернете.

Армию своих почитателей имеет также «Новая хронология» А.Т. Фоменко и Г.В. Носовского, поклонники которых ведут веб-сайт http://chronologia.org/ и сообщество в социальной сети «ВКонтакте» https://vk.com/newchronology с числом подписчиков более 8000. Кроме этого в социальных сетях представлено достаточно большое количество примеров лженаучных теорий, которые были записаны в этот разряд благодаря усилиям научного сообщества историков [Петров, с. 36–59]. Сюда можно отнести «Ледокол» В. Суворова, псевдоисторические сочинения М. Аджи, М. Кремо, Э. Мулдашева, А. Асова, А. Бушкова, А.А. Арутюнова и др. Эти работы относятся к историческим фейкам, так как, перейдя из книжной культуры в пространство цифровой среды, они обрели вторую жизнь и распространяются пользователями в качестве «исторических» исследований.

Разновидностью исторического фейка являются фейковые (ложные) аккаунты исторических деятелей. В социальных сетях можно найти личные странички великих людей прошлого Ивана Грозного, Григория Распутина, Василия Чапаева, Иосифа Сталина и многих других. Как правило, они ведутся анонимами от имени героев истории, соединяя в себе историческую информацию и отклики на злободневную повестку дня. Ложность таких профилей очевидна для пользователей, но их героическая мифология используется как мощный аппарат легитимации тиражируемого от имени исторических личностей контента.

Фейковые (поддельные) исторические фотографии – часто встречающийся вариант исторической фальсификации. Обладая силой документального свидетельства, фотография представляет визуальные доказательства сфабрикованных событий. То же исследование Высшей школы образования Стэнфорда показывает, что 40 % студентов не смогли распознать фейковую фотографию, так как наглядная демонстрация имеет большую степень доверия в их системе ценностей [Evaluating information…].

В эпоху постправды доверие в качестве исторической информации вызывают мемы, эксплуатирующие образы прошлого. Исторические мемы создаются из реальных фотографий или художественных картин, однако, изменение визуального изображения или подписи к нему могут менять восприятие аудиторией информации и создавать фейки.

В этом смысле показательна история мема «Иван Грозный убивает». В октябре 2013 г. на имя министра культуры В.Р. Мединского и директора государственной Третьяковской галереи И.В. Лебедевой было опубликовано открытое письмо представителей православных организаций и некоторых историков с просьбой убрать картину И.Е. Репина «Иван Грозный и его сын Иван 16 ноября 1581 г.» из экспозиции Третьяковской галереи, так как, по их мнению, полотно является клеветой на русского царя, не убивавшего своего сына, и оскорбляет патриотические чувства людей[1]. Публикация этого письма и ответ Владимира Мединского, посчитавшего данное обращение шуткой, породило волну мемов и фотожаб, в которых Иван Грозный с холста Ильи Репина помещался в другие картины и самые разнообразные обстоятельства, не имеющие к исторической действительности никакого отношения. В июле 2017 г. в преддверии Дня металлурга президент Владимир Путин посетил Лебединский горно-обогатительный комбинат и, отвечая на вопрос И. Лапченко о противодействии фальсификации истории, вновь поднял тему достоверности свидетельств об убийстве царем своего сына, чем всколыхнул новую волну мемов[2]. В мае 2018 г. некий Игорь Подпорин повредил полотно Репина, нанеся по картине несколько ударов стойкой ограждения, что также широко освещалось в СМИ и вновь привлекло внимание к артефакту и связанным с ним мемам. Таким образом, спорный вопрос истории, который благодаря политическим и общественным деятелям неожиданно приобрел остроту в современной повестке дня, в пространстве социальных сетей трансформировался в чистую фейковую форму.

К историческим фейкам можно отнести также высказывания политиков и авторитетных ньюсмейкеров, искажающих историческую действительность. Наиболее показательны в этом отношении выступления премьер-министра Украины Арсения Яценюка[3] и министра иностранных дел Польши Гжегожа Схетыны[4], которые были направлены на дезавуацию роли Советского Союза в победе над фашизмом, а также высказывание Д. Быкова в интерпретации О. Кашина о генерале Власове и Великой Отечественной войне, как «второй гражданской»[5].

Таким образом, исторический фейк можно охарактеризовать как интернет-контент, эксплуатирующий образы прошлого в целях внедрения в коллективную память исторического знания, искажающего представления об истории и содержащего ложную информацию. Исторический фейк напрямую связан с фальсификацией истории и представлен в современном медиапространстве во всех доступных форматах.

Исторический фейк в медиапространстве

В условиях постправды для запуска фейковой исторической информации достаточно только имитации открытия нового исторического источника, фальсификация и создание материального памятника становятся избыточными. Недавним примером является публикация новости о находке и издании «Русского Летописца 1649 г.», которое якобы является первоисточником «Повести временных лет».

Сообщение о неизвестном ранее историческом источнике появилось 11 марта 2019 г. на сайте «Русская вера», позиционирующем себя как информационный портал о старообрядчестве[6]. Согласно новостной информации, «Русский летописец» был обнаружен в собрании старинных книг и рукописей Стефана Федоровича Севастьянова (1872–1943 гг.), известного старообрядческого книголюба, одного из первых собирателей древних русских книг и рукописей в советское время. Обнаружил находку В.С. Якунин, который приобрел собрание Севастьянова у его наследников, а оцифровку и факсимильное издание исторического памятника произвело издательство «Актеон».

В соответствии с канонами исторического исследования в новости был приведен источниковедческий анализ рукописи, сводившейся к известию, что согласно владельческой записи, в XVIII в. рукопись «Русского Летописца» была келейной книгой епископа Астраханского и Ставропольского Мефодия, краткой биографической справке этого церковного деятеля и сообщению о публикации небольшого отрывка Н.И. Новиковым, атрибутировавшим его в качестве части Суздальской летописи, в «Древней Российской вифлиотике». Текстологический анализ источника был ограничен упоминанием о том, что рукопись написана «высокопрофессиональным каллиграфическим почерком», а слог автора Летописца «ясный и хорошо поставленный»[7].

Сенсационность находки, по мнению редакции сайта, заключается в содержании «Русского Летописца», в котором «с самых первых страниц становится очевидно» – это первоисточник «Повести временных лет» (ПВЛ), причем без особых на то оснований указывается, что ПВЛ составлялась «не в XV, а в XVII в. путем целенаправленного редактирования именно Русского Летописца». В новости однозначно утверждалось: сравнение двух источников показывает, что автор ПВЛ редактировал «Русский Летописец», «выбрасывая одни части и вставляя другие, с четко поставленной целью: представить Киев «матерью городов русских», колыбелью русской государственности»[8]. Однако, в «Русском летописце» картина древнейшей русской истории представляется совсем другой: Киев появляется там в середине летописного повествования как город, завоеванный новгородцами и ростовцами уже после основания Москвы и присоединяется новгородско-ростовскими князьями к их огромному, уже охватившему Западную Сибирь, государству; при этом их столица находится в городе Владимире.

Также с претензией на сенсационность сообщалось, что «Русский Летописец» не просто рассказывает о крещении Руси апостолом Андреем, но и упоминает имя одного из первых русских епископов – Антипатра, присутствовавшего на Антиохийском соборе. На этом основании продвигается идея о том, что, якобы, апостол Андрей создал русскую церковную иерархию, поставил русских епископов и «это было полноценное апостольское крещение»[9].

Фейковый характер данного новостного сообщения об открытии нового исторического источника подтверждается критическим анализом его содержания, а также данными об обстоятельствах его находки и «публикации». В новости были опубликованы только несколько фотографий, которые по мысли публикаторов должны подтвердить достоверность «Русского летописца», но их достаточно сложно атрибутировать.

Источниковедческий анализ новостного сообщения произвели главный редактор альманаха «Историческое обозрение», доктор исторических наук, С.В. Алексеев, по просьбе информационного портала «Царьград ТВ»[10], историк и телеведущий, автор цикла телепрограмм «Кто мы?» Феликс Разумовский и кандидат исторических наук, специалист по церковной истории, профессор Владислав Петрушко по просьбе РИА Новости[11]. По их мнению, даже если речь идет о существующем тексте, то это, скорее всего, подложный памятник, которые в XVII–XVIII вв. создавались довольно часто. Кроме того, очевидно, что в IX в. в состав древнерусского государства еще не входила Западная Сибирь, а также многие другие области на северо-востоке даже европейской части России.

Расследование обстоятельств появления фейковой новости провел конкурирующий с информационным порталом «Русская вера» сайт «Старообрядческая мысль»[12]. Согласно данным его редакторов, издательство «Актеон» и сайт «Русская вера» принадлежат и полностью контролируются предпринимателем В.С. Якуниним, бывшем владельцем коллекции странных рукописей, в составе которой нашелся «Русский летописец». Еще с 1990-х гг. Вадим Якунин и его компания «Протек» являются учредителем благотворительного фонда имени св. Григория Богослова, который спонсирует деятельность Отдела внешних церковных связей Московского патриархата, возглавляемого митрополитом Волоколамским Иларионом (Алфеевым), также являющимся соучредителем данного фонда. Одним из постоянных авторов сайта «Русская вера» является Г.В. Носовский, один из создателей скандально известной «Новой хронологии».

Все эти обстоятельства позволяют прийти к выводу, что публикация фальшивки, совпавшая по времени с расколом Православной церкви на Украине, преследовала несколько целей. Во-первых, в этой истории прослеживается мемориальное противостояние с Украиной, так как в «Русском летописце» явно выражено стремление вести начало русской государственности не от Киева, а от Новгорода и даже Ростова с Владимиром. Во-вторых, циркуляция фейка отражает конфессиональную борьбу среди представителей старообрядческих церквей и Русской православной церкви. Сайт «Русская вера» является прямым конкурентом официального сайта «Русской православной старообрядческой церкви», который заметно потерял в посещаемости. В-третьих, вполне возможно, что целью публикации сенсационной новости было увеличение интернет-трафика на сайте «Русская вера».

Огромную роль в распространении новости о фейковом историческом источнике сыграли средства массовой информации. Среди СМИ, опубликовавших фейковую новость, можно выделить РИА Новости, Lenta.ru, Национальная служба новостей, Pravda.ru, Взгляд. ру, Царьград. ТВ, CredoPress и др. Причем комментарии специалистов, которые призывали осторожно относиться к сенсационной публикации, взяли только Царьград. ТВ и РИА Новости, а стилистические наиболее нейтрально новость представлена Лентой. ру. Остальные СМИ представляли находку как сенсационное открытие российскими старообрядцами первоисточника «Повести временных лет».

Из интернет-СМИ новость перешла в пространство социальных сетей, где была опубликована как рядовыми пользователями, так и официальными сообществами исторической, религиозной и политической направленности. Анализ новостной публикации и пользовательских комментариев в социальных сетях показывает, что обсуждение сенсационной находки разворачивается по двум направлениям: выяснение подлинности исторического источника и обоснование мемориальной войны с Украиной.

Интернет-пользователи, которые всецело доверяли информации «Русского летописца», представленной в новости, разоблачали «фейк о Киеве – матери городов русских» и отказывали украинцам в славянском происхождении[13]. Для них новость о публикации «Русского летописца» стала долгожданной находкой, которая позволяла вести происхождение древнерусского государства не от Киева, связанного с Украиной, а от других русских городов.

Такое мемориальное противостояние имеет политические корни и прочно привязано к повестке дня. 29 мая 2017 г. на пресс-конференции по итогам переговоров с президентом Франции Эммануэлем Макроном, Владимир Путин отметил, что история российско-французских отношений имеет глубокие корни, в частности, он рассказал о «русской Анне», королеве Франции, младшей дочери великого князя Ярослава Мудрого, которая была женой Генриха I и внесла существенный вклад в развитие Франции, на что президент Украины Петр Порошенко публично ответил, что «Путин пытался на глазах всей Европы похитить (Анну Ярославну – Д. А., С. Т.) в российскую историю»[14]. 1 декабря 2017 г. тот же Петр Порошенко заявил, что «Русская правда», свод законов Ярослава Мудрого «к России не имеет никакого отношения, потому что России тогда не существовало»[15].

Дальше мемориальную битву продолжил глава Института национальной памяти Украины Владимир Вятрович. В августе 2018 г. в интервью интернет-изданию «Украинская правда» он заявил, что Россия пытается «приватизировать» украинскую историю, вместо того чтобы «искать собственные корни»[16]. Попыткой найти собственные корни российской истории и стало создание новости о находке «Русского летописца», умаляющего значение Киева для русской истории. Независимо от того, какие цели преследовали создатели фейка, для пользователей социальных сетей он стал актуальным рабочим аргументом в мемориальной войне с Украиной, которая началась на уровне двух президентов и спустилась в массы рядовых обывателей.

Исторические фейки являются частью фейковых экосистем социальных сетей, активизирующей различные пласты исторической памяти, включая интерпретации исторических явлений и историческую лженауку, в малых формах интернет-контента. Благодаря встроенности в мифологию массовой культуры, исторические фейки отличаются длительным жизненным циклом. В отличие от типовых интернет-фейков, разоблачаемых в среднем в течение суток, исторические фейки продолжают сохранять информационное влияние даже после опровержения научным сообществом и компетентными инстанциями. Производство исторических фейков подчинено цели подкрепления собственной исторической самоидентификации и разрушению исторической самоидентификации оппонента.

Библиография

Вавилов Н.А. Виртуальные пользователи в социальных сетях // Информационные технологии в современном мире – 2016. Материалы XIII Всероссийской студенческой конференции. Под науч. ред. Н.В. Хмельковой. Екатеринбург: Гуманитарный университет, 2016. С. 21–22.

Ильченко С.Н. Фейк как антиисточник информации: риск для профессиональных стандартов журналистики // Гуманитарный вектор. Серия: Филология, Востоковедение. 2018. Т. 13. № 5. С. 70–76. DOI: 10.21209/1996-7853-2018-13-5-70-76. С. 71.

Ильченко С.Н. Фейковая журналистика как элемент современной шоу-цивилизации // Известия Уральского федерального университета. Серия 1: Проблемы образования, науки и культуры. 2016. Т. 22. № 3 (153). С. 14–18.

Ильченко С.Н. Эстетика обмана в медийном масскульте // Век информации. 2018. Т. 1. № 2. С. 81–83.

Козлов В.П. Тайны фальсификации. Анализ подделок исторических источников XVIII–XIX веков. М.: Аспект пресс, 1996. 269 с.

Малюкова О.В. Фейк как явление современной риторики // Философский текст в современной текстовой культуре. Материалы всероссийской конференции / Под ред. О.В. Зарапина. Симферополь: АРАЛ, 2018. С. 167–169.

Мельникова Е.А. Когнитивно-дискурсивные особенности медиапрезентации события в англоязычном тексте новостного сообщения: автореф. дис…. к. филол. н. Волгоград, 2016. 23 с.

Панченко Н.Н. Особенности гибридных жанровых форм современных массмедиа // Жанры и типы текста в научном и медийном дискурсе. Т. 11. Орел: Орловский государственный институт искусств и культуры, 2013. С. 175–182.

Панченко Н.Н. Фейк-новость в аспекте достоверности // Теоретические и прикладные аспекты изучения речевой деятельности. 2013. Т. 8. № 1. С. 164–169.

Петров А.Е. Перевернутая история. Лженаучные модели прошлого // Новая и новейшая история. 2004. № 3. С. 36–59.

Ройко ВА. Медиаскандал как резонансное событие: механизмы развития // Academy Journal. 2018. № 6 (8). С. 42–45.

Сабурова Н.В., Федорова О.Е. Способы формирования и реализации категории сенсационности в таблоидном медиатексте (на примере анализа текста британского онлайн-таблоида) // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2018. № 1–1 (79). С. 164–167.

Суходолов А.П., Бычкова А.М. «Фейковые новости» как феномен современного медиапространства: понятие, виды, назначение, меры противодействия // Вопросы теории и практики журналистики. 2017. Т. 6. № 2. С. 143–169. DOI: 10.17150/2308-6203.2017.6(2).143–169.

Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов: [сборник статей] / Российская акад. наук, Отд-ние ист. – филологических наук [и др.]; [отв. редакторы А.Е. Петров, В.А. Шнирельман]. М.: ИА РАН, 2011. 381 с.

Шестак Л.А. Политическая лингвистика: фрейм события и фейк-ньюс // Cross – cultural studies: education and science. 2018. № 3. С. 194–199.

«Политика постправды» и популизм / В.А. Ачкасов, Н.А. Баранов, Д.А. Будко [и др.]. СПб.: ООО «Скифия-принт», 2018. 216 с.

Evaluating information: The cornerstone of civil online reasoning. Executive summary Stanford history education group. November 22. 2016. 29 p. URL: https://stacks.stanford.edu/file/druid: fv751yt5934/ SHEG%20Evaluating%20lnformation%20Online.pdL (дата обращения 28.03.2021).

Hunt E. What is fake news? How to spot it and what you can do to stop it // https://www.theguardian.com/media/2016/dec/18/what-is-fake-news-pizzagate. (дата обращения 2 февраля 2021).

Shao Ch., Ciampaglia G.L., Varol O., Yang K.-Ch., Flammini A. & Menczer F. The spread of low-credibility content by social bots. In: Nature Communications. 2018. Vol. 9. Аrticle number: 4787. URL: https://www.nature.com/articles/s41467-018-06930-7 (Дата обращения 29.03.2021).

Vosoughi S., Roy D., Aral S. The spread of true and false news online // Science. 09 Mar 2018. Vol. 359. Issue 6380. P. 1146–1151. DOI: 10.1126/science.aap9559.

2.2. Исторический интернет-мем: от развлечения до мемориальных войн

Цифровые средства массовой коммуникации предоставляют огромный набор инструментов для создания исторических знаний и трансляции их в массовое сознание, но наиболее популярным из них сегодня является интернет-мем. Теория мемов (меметика) возникла во второй половине 1970-х гг. и была тесно связана с эволюционной биологией и неоэволюционизмом в социальных науках. Термин «мем» впервые употребил Ричард Докинз в знаменитой работе «Эгоистичный ген», где он провел параллели между механизмами передачи генетической информации и функционированием культурной памяти. Р. Докинз под мемом понимал единицу передачи культурной информации. Популярность концепции мемов в зарубежной науке привела к появлению особого научного направления – меметики, которая стремилась описывать содержание сознания как совокупность мемов, под которыми понимали идеи, образы, знаки, символы, стереотипы и т. д. [см. Blackmore; Dennett; Hofstadter]. Концепция мемов имела ряд последователей, наиболее яркими из которых были: Дуглас Хофштадтер, предложивший назвать дисциплину, изучающую мемы, «меметикой»; Дэниел Деннет, встроивший концепт мема в теорию разума; Ричард Броуди, назвавший мем вирусом ума; Роберт Аугер, трактовавший мем в контексте биохимии мозга; Франсис Хейлинген, описавший стадии развития мема; Сьюзен Блэкмор, понимавшая мем очень широко, как любую информацию, передающуюся от одного индивида к другому и многие другие [Савицкая; Джабежа]. Исследователи подчеркивали вирусную природу мемов, подразумевая под этим их массовое воспроизводство и неконтролируемое распространение в процессе коммуникации [Brodie; Rushkoff].

На сегодняшний день меметика не стала полноценным научным направлением, и многие положения теории мемов остаются спорными. Меметика подверглась критике как со стороны ученых гуманитарного профиля, так и со стороны представителей естественных наук. Наибольшие претензии вызвало стремление теории мемов к всеохватности, универсальности и, в то же время, к абстрактной умозрительности [Шомова, 2015, с. 31].

В 2000-е годы меметика как наука была признана несостоятельной, и феномен мема стал определяться в более узком значении в качестве медиамема или интернет-мема. Мемы начали рассматривать в научной литературе как часть цифровой культуры, разновидность метафорического, чаще всего, ироничного, шутливого высказывания, распространяющегося в онлайн-среде [Davison; Milner; Piata; Шомова, 2019]. Л. Шифман определила интернет-мем как «группу цифровых элементов, имеющих общие характеристики содержания, формы и/или выражаемой позиции, которые созданы с осознанием соответствия друг другу, и были распространены, имитированы и/или преобразованы через интернет многими пользователями [Shifman, p. 41].

Что такое интернет-мем?

Сегодня общепринята трактовка мема в узком специфическом значении, как обитающей в сети интернет репродуцируемой единицы культурной информации. На наш взгляд, более точным является следующее определение: мем – это инструмент сетевой коммуникации, передающий информацию в виде текста и/или графического изображения, содержащую в себе историю об объекте, который она представляет, несущую определенный смысл и имеющую значение для субъекта, который использует ее в качестве эмоционально окрашенного сообщения. В нем учитывается не только элементарный, «атомарный» характер мема, но и механизм его трансляции, связанный с когнитивными, семантическими, эмоциональными и аксиологическими потребностями интернет-пользователей, вынужденных в условиях информационной перегрузки и дефицита времени быстро реагировать на изменения повестки дня.

Мемами могут быть любые элементы интернет-контента: высказывания, картинки, видео или звукоряд, имеющие значение или смысловые характеристики, распространяемые пользователями. Мем часто используется как способ коммуникации или выражения персональных эмоций с помощью популярной фразы, персонажа, картинки, постоянно воспроизводящихся в новых контекстах или ситуациях. Отличительной особенностью мема является «вирусность» его распространения, т. е. быстрая неконтролируемая передача информации от одного субъекта к другому в медиапространстве.

Мемы являются частью исторической памяти современного человека, более того, можно говорить о том, что современная историческая информация хранится в коллективной памяти именно в виде мемов. Образы исторического прошлого в массовом сознании предельно упрощаются и низводятся до уровня мифов. Миф представляет собой в сознании человека упрощенную форму восприятия действительности в виде определенного нарративного текста, способного давать простые ответы на сложные вопросы. Представления о прошлом в обыденном сознании могут быть хронологически непоследовательными, события могут быть смещены во времени, спутаны, герои и факты из разных эпох могут слиться в одно целое, но, в то же время, структура исторической памяти жестко задана, в высшей степени оценочна и эмоционально окрашена. Базовые социально-психологические оценки сводятся к простым дихотомиям: добро-зло, хороший-плохой, наши-чужие и т. д., а яркость эмоций (отрицательных или позитивных), вызываемых событием, гарантирует его запоминаемость, т. е. прочное включение в структуру исторической памяти.

Социологический опрос, проведенный 14 сентября 2017 г. Всероссийским центром изучения общественного мнения (ВЦИОМ) и Музеем современной истории России[17], может проиллюстрировать тот факт, что мемы населяют историческую память россиян и формируют представления масс о прошлом. Согласно полученным в его рамках данным, убежденность в необходимости исторических знаний в нашем обществе близка к абсолютной: с этим соглашаются 96 % опрошенных. При этом выявление уровня знаний ряда исторических фактов/событий показало, что информированность респондентов о них низка. Данный факт сам по себе парадоксален: значимость истории очень высокая, но знают ее крайне плохо.

Многочисленные комментаторы данного исследования объясняли его результаты с редукционистских позиций, объявляя ключевым фактором низких исторических знаний кризис образовательной системы, замещение классических агентов социализации социальными медиа, тиражирующими откровенно фейковую или мифологичную информацию; разрыв между академической наукой, СМИ и массовой аудиторией [Сидоров; Айзенштат и др.].

В то же время, если внимательно посмотреть на вопросы, которые задавались респондентам, обнаруживаются интересные факты. Все вопросы на знание конкретных событий, имен, дат вызывали затруднение у опрошенных, например, на вопрос «Когда Россия вышла из Первой мировой войны?» не было получено ни одного правильного ответа. Однако достаточно большой процент правильных ответов был дан на вопросы: «Кто из советских руководителей обещал показать США «кузькину мать»»? (62 %) и «С именем какого руководителя Советского союза связано понятие эпохи застоя?» (51 %)[18].

Н.С. Хрущев, обещающий показать «кузькину мать», и Л.И. Брежнев, ассоциирующийся с эпохой застоя, являются популярными интернет-мемами, поисковые запросы в Сети по тегам #Хрущевмем и #Брежневмем дают десятки тысяч результатов. Кроме того, сама историческая информация об этих государственных деятелях и событиях с ними связанных конструируется в массовом сознании по типу мема.

Распространяясь в инфосфере или медиапространстве, мемы и группы мемов (мемокомплексы) могут изменять восприятие локальных или глобальных событий, а иногда полностью «взрывать» устоявшуюся картину социальной реальности. Дуглас Рашкофф назвал такие мемы «медиавирусами» [Рашкофф], учитывая, что каждый мем потенциально может иметь вирусный эффект. Это абсолютно справедливо и в отношении исторических мемов: распространяясь как вирусы в массовом сознании, они меняют восприятие исторической действительности, деформируют историческое знание и по-новому формируют представления о прошлом.

Интернет-мем представляет собой креолизованый текст, сочетающий вербальные и невербальные компоненты с целью визуализации информационного сообщения. По мнению исследователей М. Йоханна и Л. Бюлова «интернет-мемы – это действенная форма участия пользователей в современной цифровой культуре» [Johann, Bulow, p. 1722]. Они выражают определенную точку зрения на политические решения и общественные события социальных акторов, а также являются инструментом публичного действия в коммуникационных процессах и общественных конфликтах. Интернет-пользователи в условиях перегрузки информацией и ограниченного времени с помощью мемов быстро реагируют на изменения повестки дня, они используют их для метафорического выражения своего эмоционального отношения к значимым сведениям.

Мемы целенаправленно создают, запускают в процесс коммуникации и распространяют в интернете, используя технологии SMM (Social Media Marketing). Мемы генерируются и тиражируются постоянно, пользователи интернета, участники различных сообществ социальных сетей обращаются к мемам (заимствуя, редактируя, пародируя мем-исходник) в самых различных актах коммуникации. Популярные мемы используются в коммерческих целях. В настоящее время в интернет-среде создаются мемы различных видов. Предлагаемая ниже классификация в качестве критерия опирается на доминирующий компонент используемого для мема медиатекста, а также технологические, жанровые и стилистические особенности его производства.

Текстовые мемы – представляют собой развернутое высказывание в афористичной или юмористичной форме, эмоционально окрашенное и имеющее определенное значение. Также встречаются текстовые мемы в одно слово или словосочетание;

Мем-анекдот – это особый тип текстового мема, содержащего какую-либо историю, и строящийся в анекдотическом жанре. Следует заметить, что в цифровом мире мемы, как форма коллективного творчества, вытесняют классические анекдоты;

Мем-картинка – любое изображение, отражающее определенную ситуацию или выражающую эмоции, например, мем, изображающий плачущего или смеющегося человека, который используется для демонстрации определенного эмоционального состояния визуальными средствами;

Видеомемы – как правило, это короткий видеосюжет, распространяющийся пользователями социальных сетей. Видеомем выполняет коммуникативную, информативную и развлекательную функции и часто отражает типичные ситуации или эмоции;

Gif-мем – популярный растровый формат графических, анимационных или видеоизображений, который используется для придания динамичности обычному мему, известному и в других форматах;

Креолизованные мемы – это разновидность креолизованных текстов, состоящих из вербальной и иконической частей, т. е. изображения и надписи к ней. Вербальный компонент обычно является не комментарием к картинке, а к какому-либо событию, чаще всего, реальному. Визуальный образ задает общую тему высказывания, сужает сферу его употребления и предполагает эмоционально-экспрессивную окраску информационного послания;

Мотиваторы – разновидность интернет-плаката или постера, представляющего собой картинку мотивационного характера, побуждающего к действию, с подписями, направленными на создание позитивной атмосферы и рабочего настроения. Мотиваторы имеют четкую схему создания, которая заключается в первичной интерпретации визуального образа и подкрепления ее вербальным кодом;

Демотиваторы – пародируют мотиваторы, используя схожие с ними изображения, но с подписями, подчеркивающими обреченность и бессмысленность человеческих усилий. Формат демотиватора включает базовое изображение, обрамленное черной рамкой с широкими полями и снабженное по нижнему полю слоганом, лозунгом или комментарием; часто демотиваторы содержат еще и текст-пояснение, выполненное мелким шрифтом. Демотиваторы строятся на вторичной интерпретации визуального компонента, достигаемой через предложение неожиданного и нетипичного комментария к изображению или тому, что оно символизирует;

Фотожаба – изображение, подвергшееся творческой переработке с помощью графического редактора. Обычно создаваемые изображения носят карикатурный характер и часто становятся интернет-мемами;

Мемплекс – мемы могут образовывать воспроизводимые как единое целое комплексы, мем-группы, которые объединяет общность использования визуальных компонентов.

Специфика меминга на основе исторического контента

Мемы различного типа попадают в поле исследовательского внимания интернет-коммуникативистов как примеры специфической жанровой продукции или феномены интернет-субкультуры. Вместе с тем, сам процесс создания и воспроизводства мемов еще не имеет своего четкого обозначения. В сфере рекламы и связей с общественностью употребляется слово memejacking (хотя достаточно редко), которое обозначает применение ставших популярными мемов в рекламных и PR-кампаниях[19], но общепринятого обозначения самого процесса создания мемов в литературе и интернет-пространстве на сегодняшний день не обнаружено.

Между тем, в силу высокой значимости мемов в современной медийной культуре разработка такого понятия представляется крайне важной. Наиболее целесообразным является использование понятия «меминг», по аналогии с такими терминами как маркетинг, брендинг, таргетинг, фандрайзинг, сторителлинг и др., обозначающими тот или иной процесс коммуникации. На наш взгляд, меминг может быть определен как процесс создания мемов любого типа в целях творческого переосмысления действительности, определенных событий и ситуаций.

Исторический меминг характерен для массового социального мышления, вынужденного оперативно реагировать на изменения политической (как внутренней, так и внешней) обстановки. Формирование оценки в условиях экономии времени и мышления осуществляется по аналогии с имеющимся опытом, отсюда – широта распространения исторических параллелей в меминге. Очень часто темами мемов являются исторические факты, а исторические образы используются как визуальный компонент интернет-мема. В виде мемов могут выступать и афористичные высказывания исторических личностей либо высказывания современников на историческую тематику. Даже в условиях сведения всего многообразия исторических персоналий и дат к культовым и каноническим, возможности для меметизации истории весьма широки.

Как правило, основой для создания исторических мемов служат ключевые события истории. Поворотные моменты истории, имеющие важнейшее значение для последующего развития государства и общества, часто являются объектом мифологизации, в рамках которой мем используется как новая форма передачи мифоинформации (от целых мифов до единичных мифем и мифологем). В мемах за основу ключевого сообщения исторического характера, передающего мифологизированную информацию, берется персонифицированный образ исторического деятеля, так как основным компонентом мема, за исключением текстовых мемов, является визуальная составляющая.

На просторах интернета можно найти мемы о князе Рюрике, обыгрывающие историю призвания варягов в Великий Новгород, князе Владимире, представленным мультипликационным героем, Иване Грозном, использующим картину художника В.М. Васнецова «Царь Иван Грозный» и картину Ильи Репина «Иван Грозный и его сын Иван», Петре Первом, обыгрывающем выражение «прорубить окно в Европу» и «Петя умный, будь как Петя». Широкое хождение имеют мемы о декабристах, связанные с поступком их жен, поехавших за своими мужьями в Сибирь на каторгу и в ссылку. Особой популярностью пользуются герои истории XX в. и советские правители. Мемы о В.И. Ленине представляет его как человека, способного организовать событие любого масштаба и характера, от молодежной вечеринки до государственного переворота. Самый распространенный мем с образом И.В. Сталина связан с его репрессивной политикой и практикой расстрелов (мем «расстрелять»). Также популярны мемы, о которых упоминалось выше, с Н.С. Хрущевым («кузькина мать») и Л.С. Брежневым («застой», «брови» и «поцелуи»), мем с образом Б.Н. Ельцина обыгрывает алкоголизм правителя государства.

Также мемингу подвергаются исторические события, отражающие либо входящие в информационную повестку дня. Мем о Смутном времени – «смутные времена настали» – актуализируется в любой повестке дня, в которой ощущается тревожность общественных настроений, непонимание текущей ситуации и непредсказуемость будущего. Уже несколько лет актуальными являются мемы о «холодной войне» СССР и США, в связи с до сих пор длящимся политическим противостоянием России и Соединенных Штатов Америки. Мемы об императоре Николае II стали актуальными из-за споров по поводу выхода на экраны художественного фильма «Матильда», широко освещавшегося СМИ. В недавнем времени стал популярным мем об отмене крепостного права, при помощи которого пользователи социальных сетей проводили аналогии с современной пенсионной реформой. Отдельного внимания заслуживают псевдоисторические мемы, ярким примером которых является мем «типичный долбослав», высмеивающий квазипатриотизм, антисемитизм и великодержавный шовинизм.

Примеры исторического меминга можно продолжать бесконечно. Вся «школьная» история, так или иначе, подвергается меме-тизации пользователями социальных сетей. Самыми популярными агрегаторами исторических мемов являются такие сообщества социальной сети «ВКонтакте», как «Исторические мемы» (более 62 тысяч подписчиков), «Мемы по истории» (более 80 тыс. подписчиков), «Страдающее средневековье» (более 452 тыс.), «Студент-историк» (более 133 тыс.) «Личка императора» (более 85 тыс.) «Comedic History» (91 тыс.) «Ruina Imperii» (57 тыс.), «Исторический ГУЛАГ» (53 тыс.) «Типичный историк» (40 тыс.) и др. В данных сообществах происходит создание авторских мемов, но больший объем занимают мемы, предлагаемые для размещения рядовыми пользователями.

Являясь продуктом социального творчества, исторические мемы могут отражать официальную политику памяти, проводимую государством, но довольно часто могут и противостоять ей, используя альтернативные и контркультурные образы прошлого. Нередко официальная историческая мифология используется в ироническом ключе и в протестных целях. В случае политической конкуренции фиксируются акты войны мемов, которые становятся продолжением мемориальных войн, разворачивающихся между различными сообществами.

Используя ресурсы социальных медиа и меминг как инструмент формирования исторической памяти, различные сообщества интернет-пользователей создают свои образы прошлого, которые отражают их интересы, выражают общественную позицию и применяются в политической борьбе. Кроме того, сегодня исторический мем – это отражение символической политики власти, ее понимание обычными гражданами, ставшими значимыми акторами политической жизни через участие в интернет-сообществах. Интернет-пользователи созданием мемов могут как поддерживать официальную политику памяти, так и выступать против нее. В последнем случае разрушительная сила мемов может быть достаточно велика, так как юмор, карикатуризация и мифологизация исторических событий близки коммуникативным потребностям современного общества, стремящегося к потреблению развлекательного контента.

Мемы как инструмент мемориальных войн

В медиасфере память о прошлом становится пространством политической борьбы, в которой различные политические силы путем манипуляций с историческими фактами добиваются определенного влияния на массы. Исторические интернет-мемы сегодня являются эффективным инструментом формирования упрощенных, мифологизированных представлений о прошлом. Меминг политики памяти позволяет любому актору политической жизни, в том числе и государству, решать задачи по созданию исторической памяти, адекватной современной повестке дня, определять идентичность собственной группы и консолидировать ее, мобилизуя на решения поставленных задач.

Мемы на историческую тематику вполне пригодны на роль своего рода «оружия» в войнах памяти, разворачивающихся в сфере медиакоммуникаций. Несмотря на широкое распространение в СМИ, публицистике и политической риторике термина «мемориальная война» или его аналога «войны памяти», данные понятия не подвергались глубокому теоретическому научному осмыслению [Мамонов]. Известный исследователь политики памяти, историк А.И. Миллер, использует термин «войны памяти» в своих публичных выступлениях и интервью, понимая под ним информационное противостояние России и европейских стран, сражающихся за свое понимание прошлого и, прежде всего, интерпретацию истории Второй мировой войны[20]. Представляется очевидным, что войны памяти являются разновидностью информационных (смысловых) войн [Лабуш, с. 105–128], которые, по мнению Г.Л. Тульчинского, представляют собой продукт дискурсивных практик мифотворчества, отражающих конфликт интерпретаций тех или иных действий противников, в том числе, и в «глубоком» прошлом [Тульчинский, с. 27].

Таким образом, мемориальную войну можно охарактеризовать как процесс противоборства концепций исторической памяти, направленный на достижение политических, экономических, военных или иных целей, связанных с формированием идентичностей и проведением политики памяти, посредством распространения через медиа специально отобранной и подготовленной исторической информации и исторических источников.

Формат мема позволяет интернет-пользователям давать любую интерпретацию исторических событий, соответствующую их мировоззрению или политическим целям, не ограничиваясь необходимостью следовать исторической достоверности, анализом исторических источников и научной литературы. Исторический факт мем превращает в эмоциональное послание, отражающее определенную политическую или мировоззренческую точку зрения. Мемы способны влиять на восприятие аудиторией нового смысла исторических событий, которые они им приписывают, делая историю частью коммуникационных процессов, объединяющих локальные сетевые сообщества, и противопоставляя их аудиториям с противоположными взглядами на прошлое.

Насколько глобальным может быть использование мемов в информационном противостоянии противоборствующих сторон, иллюстрирует история «мемной войны», которая развернулась на сайте «Reddit» между фанатами приквелов и сиквелов фильма «Звездные войны» в марте 2018 г. Несмотря на шуточный характер войны, организованной администраторами сайта, участники отнеслись к ней серьезно. Они создавали коалиции, официальные штабы, распределяли обязанности по ведению «боевых» действий, создавали дополнительные каналы коммуникаций в виде приложений и разделов интернет-сайтов и даже начали издавать «газету» со сводками с «полей сражений». Сутью войны было создание и размещение мемов, высмеивающих противника и поддерживаемый им контент. Всего в этой «мемной войне» приняло участие более 15 тысяч человек из различных стран мира, и она вызвала большой медийный резонанс[21].

Используемая риторика рассмотренной «мемной войны» формулировалась на основе стилистики описания Второй мировой войны, что закономерно, так как в исторической памяти современного общества именно она занимает одно из ключевых мест. По мнению О.Н. Коршуновой и Я.М. Поливанова, конфликтогенность исторической памяти наиболее ярко и травматически прослеживается в попытках интерпретации истории мировых войн, так как она «теснейшим образом переплетается с национальным сознанием, находится в пропорциональной зависимости от национального самоуважения», при этом «чем больше отдаляется военное прошлое, тем сложнее становится механизм его воспроизведения» [Коршунова, Поливанов, с. 49].

Военная ориентация нашла отражение в практике распространения мемов, которые интернет-пользователи создают для выражения своей концепции политики памяти. Мемы наглядно показывают, что в коллективной памяти Вторая мировая война представлена как непримиримое противоборство двух ключевых фигур: Адольфа Гитлера и И.В. Сталина. Ярким подтверждением является мем «Гитлер против Сталина» 2016 г., изображающий физическое противостояние двух исторических персонажей в стилистике комиксов про супергероев на фоне танкового сражения. Основой мема является картина художника с интернет-сервиса «DeviantArt», который не стремился делать из своего произведения искусства сенсацию. Однако после публикации его изображения с юмористической подписью в «Твиттере» оно стало использоваться во многих соцсетях как иллюстрация непримиримого противоборства[22].

Отметим, что супергеройские образы Сталина и Гитлера, скорее, исключение, чем правило в практике создания мемов про них. Наоборот, мемы подчеркивают именно человеческие стороны двух вождей, низводя их образы до бытового уровня. Смеховая культура мемов предполагает юмористическое описание представляемых социальных объектов, но в данном случае, когда с помощью юмора пытаются передать кровавую тираническую сущность правителей, они предстают как обычные милые люди, не очень умные и поэтому совершающие злодейские поступки, как бы не понимая реальный смысл и последствия собственных действий. В мемах Гитлер и Сталин изображаются, скорее, как комедийные актеры, нежели как руководители государств, участвующие в самой страшной войне XX в.

В качестве примера можно привести мем про И.В. Сталина «Расстрелять», где он с улыбкой отдает данный приказ в самых нелепых ситуациях. Продолжая традицию советских анекдотов, в которых расстрел применяется советским руководителем по любому незначительному поводу, данный мем вводит в мифологизированный образ коннотацию непредсказуемости, что увеличивает юмористическую составляющую представлений о Сталине. Этим мемам вполне соответствуют аналогичные о Гитлере, направляющем адресатов в газовую камеру или печь. В них страшное преступление, массовое убийство, приобретает характер шутки, что можно рассматривать как попытку изживания травмы прошлого через юмор.

Осенью 2017 г. стал популярным мем, символизирующий обобществление, где фотография серьезного Сталина соответствует обозначению «мое», а улыбающегося – «наше». Первая картинка Иосифа Сталина, превращающего все в коллективную собственность, была опубликована на сайте «Reddit» и приобрела вирусную популярность. В ней, с помощью разделенного на четыре части изображения, обыгрывалось название YouTube, измененное на OurTube. Так улыбающийся Сталин «обобществлял» популярный видеохостинг. Шутка про «мое-наше» ассоциировалась посетителям Reddit с коммунизмом, на этой основе они принялись активно создавать собственные вариации мема. Через некоторое время в Рунете также начали появляться мемы данного типа, переделывающие популярные названия с местоимением «мое»: сериал «Моя прекрасная няня/Наша прекрасная няня», сок «Моя семья/ Наша семья», иконка на рабочем столе ПК «Мой компьютер/Наш компьютер», интернет-сервис «Мой мир/Наш мир», литературный персонаж «Мойдодыр/Нашдодыр». Любители фотошопа добрались и до социальной сети «ВКонтакте», где «моя страница» превратилась в «нашу страницу»[23].

Советская эстетика является достаточно популярной в социальных сетях западных стран. В «Твиттере» и «Фейсбуке» есть немало приверженцев сталинского Союза ССР, называемых «танкиз» и пропагандирующих левую идеологию при помощи интернет-мемов. В их среде зародились такие популярные мемы как «Сталин-транссексуал», «Сталин-негр», мем в виде пикселизированной картинки, где смеющийся Сталин говорит: «Ахаха! Отличный пост! Теперь вали в ГУЛАГ» и мем, где Сталин показывает сердечко, сложенное ладонями[24]. Само слово ГУЛАГ тоже стало мемом, изображающим сталинскую пенитенциарную систему в качестве аналога санатория. В российских социальных сетях существуют несколько информационных площадок, эксплуатирующих сюжетную линию ГУЛАГа и активно воспроизводящих мемы со Сталиным: паблик «ГУЛАГ» в социальной сети «ВКонтакте» с почти полумиллионом подписчиков, позиционирующий себя как интернет-СМИ; паблик, посвященный историческим интернет-мемам – «Исторический ГУЛАГ» (53 тыс. подписчиков); политический блог «Сталингулаг», активно действующий в нескольких социальных сетях с 1,5 миллионами подписчиков и др.

Гитлер также является популярным героем мемов, его даже сравнивают с кошками, безусловными «звездами» интернета. Мем «Heil Kitler», за основу которого взята фотография кошки с черной отметиной на носу и пятном на голове, напоминающими усы и прическу немецкого диктатора, переносит на него умиление, которое у интернет-пользователей вызывают изображения кошачьих[25].

Мем «Гитлер – кемпер» представляет диктатора компьютерным игроком, безжалостно убивающим своих противников, счет его убийств в видеоиграх «17 миллионов и всего одна смерть»[26]. В этом меме Гитлер предстает в образе подростка-переростка, зависимого игромана, не понимающего всего ужаса устроенных им массовых убийств.

Образ зависимого и не отдающего отчет в своих действиях человека обыгрывается также в видеомеме «Адольф Гитлер с симптомами употребления амфетамина», изображающим Гитлера под воздействием наркотиков[27]. Мем появился на социальном новостном сайте «Reddit» и стремительно набрал популярность. Ролик представляет собой зацикленный в прямом и обратном порядке видеоряд, на котором лидер нацистской Германии раскачивается на трибуне, нервно стуча пальцами по колену. Менее чем за десять часов с момента размещения за ролик проголосовали свыше 11,5 тысяч человек, еще более тысячи оставили комментарии.

Видеомемы про Гитлера активно создавались на основе кадров фильма «Бункер» (2004 г., оригинальное немецкое название «Der Untergang»). Пользователи интернета накладывали поверх немецкой речи Гитлера, который, по сюжету, узнает о неминуемом поражении Германии во Второй мировой войне, субтитры со словами о различных новостях, начиная от смерти Майкла Джексона и заканчивая закрытием торрент-трекера Torrents.ru[28].

Выход фильма режиссера Тайки Вайтити «Кролик Джоджо» (2019 г.) также способствовал всплеску мемов о Гитлере. В них мальчик, главный герой фильма, здоровается с воображаемым Адольфом Гитлером, который представлен в образе комичного персонажа, инфантильного взрослого, живущего только в голове ребенка. Интернет-пользователи использовали первые кадры фильма для шуток о самых ненавистных вещах, группах людей, компаниях и явлениях – от СМИ до учителей, задающих на каникулы и выходные домашнюю работу[29].

В проанализированных мемах Гитлер и Сталин предстают в образах улыбчивых, милых и обаятельных людей, которые, скорее, могут вызвать симпатию, чем ужас и негодование. Последние годы мемы формируют схожие стереотипы восприятия Сталина и Гитлера, что вполне укладывается в концепцию резолюции Европейского парламента от 19 сентября 2019 г. «О важности сохранения исторической памяти для будущего Европы», в которой ответственность за развязывание Второй мировой войны возлагается на два тоталитарных режима, т. е. не только нацизм, но и сталинизм, а Пакт Молотова-Риббентропа объявлялся главным доказательством этой позиции[30]. Данная резолюция спровоцировала очередной виток мемориальной войны, в которой основными противоборствующими сторонами выступили Россия и Польша, однако по факту затронула она гораздо большее количество участников [Grove, Hinshaw]. В их противостоянии, катализатором которого стало решение Европарламента, рассмотренные нами мемы сыграли роль инструментов политики памяти.

По нашему мнению, представление Второй мировой войны и ее основных героев в юмористической форме отвечает стремлению молодого поколения, основного потребителя культуры мемов, к созданию нетравматичного образа героического военного Прошлого. В этом отношении показательно ежегодное увеличение количества участников акции «Бессмертный полк», в которой каждый может репрезентовать свою причастность к исторической памяти о войне. Реакцией на отечественную коммеморативную активность стала украинская пародия – «Бессмертный грут», когда 9 мая 2019 г. в Киеве, Днепре, Запорожье и других городах Украины активисты пронесли по улицам изображения героев «киновселенной» Marvel, выполненные в стилистике «Бессмертного полка»[31]. В данном контексте «Бессмертный полк» и «Бессмертный грут» можно рассматривать как мемы, ставшие оружием в мемориальном противостоянии Украины и России, так же как антитеза Георгиевской ленточки и мемов о «колорадских жуках». Российские символы Великой Отечественной войны перерастают свое первоначальное назначение и становятся образами самой России и ее политики, тогда как украинская историческая политика стремится противопоставить ей собственные мемы, с противоположным представлением о прошлом.

Проведенный нами анализ демонстрирует, что мемы не только способны привлечь внимание к тому или иному социально значимому или историческому явлению, событию, лицу, но и могут в корне переменить отношение к нему, используя тональность интернет-сообщения.

Библиография

Айзенштат М.П., Бобкова М.С., Мереминский С.Г., Сидоров А.И. История и миф: кто кого? // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2017. № 4. С. 133–137-

Дабежа В.В. Изучение феномена вирусной информации: к истории вопроса // Профессиональная культура журналиста цифровой эпохи: материалы Всерос. науч. – практ. конф. с междунар. участием (Екатеринбург, 19 мая 2017 г.) / сост. О.Ф. Автохутдинова; Урал. фед. ун-т. Екатеринбург, 2017. С. 110–144.

Коршунова О.Н., Поливанов ЯМ. Историческая память о мировых войнах как проблема конфликтологии // Конфликтология. 2014. № 3. 39–50.

Лабуш Н.С. К вопросу о теории информационной войны в конфликтологической парадигме // Конфликтология. 2014. № 4. С. 105–128.

Мамонов Ф. Тамбовское восстание 1920–2015: «мемориальная война» // URL: http://eurorussians.com/tambov-rebellion/ (дата обращения: 11.03.2021)

Рашкофф Д. Медиавирус! Как поп-культура тайно воздействует на ваше сознание / пер. с англ. Д. Борисова. М., 2003. 363 с.

Савицкая Т.Е. Интернет-мемы как феномен массовой культуры. URL: http://infoculture.rsl.ru/NIKLib/althome/news/KVM_ archive/articles/2013/03/2013-03_r_kvm-s3.pdf (дата обращения: 25.04.2021)

Тульчинский Г.Н. Историческая память в символической политике и информационные войны // Философские науки. 2015. № 5. С. 24–33.

Сидоров А.И. Исторические мифы и возможности современных медиа // История: электронный научно-образовательный журнал. Т. 9. Вып. 6 (70). URL: https://history.jes.su/issue.2018.2.6.6-70 (дата обращения: 18.04.2021)

Шомова СА. Выборы президента РФ – 2018 в зеркале мемов: новые реалии политической коммуникативистики // Полис. Политические исследования. 2019. № 3. 157–173. https://doi.org/10.17976/jpps/2019.03.10

Шомова С.А. Политический интернет-мем: сущность, специфика, разновидности // Бизнес. Общество. Власть. 2015. № 22. С. 28–41.

Blackmore S. The Meme Machine. Oxford: Oxford University Press. 1999.264 p.

Brodie R. Virus of the Mind: The New Science of the Meme. Seattle, WA: Integral Press. 1996. 260 p.

Davison P. The Language of Internet Memes. – The Social Media Reader. Ed. by M. Mandiberg. New York, London: New York University Press. 2009. Р. 120–134.

Dennett D. Consciousness Explained. Boston: Little, Brown a. co., Cop. 1991. 511 p.

Grove T., Hinshaw D. Russia and Poland Feud Over Putin Remarks on World War II // The Wall Street Journal, 11 января 2020 года. URL: https://www.wsj.com/articles/russia-and-poland-feud-over-putin-remarks-on-world-war-ii-11578756818 (дата обращения: 17.03.2021).

Hofstadter D.R. Metamagical Themas. Questing for the Essence of Mind and Pattern. New York: Basic Books. 1986. 853 p.

Johann M, Bhlow L. One Does Not Simply Create a Meme: Conditions for the Diffusion of Internet Memes // International Journal of Communication. 2019. 13. P. 1720–1742.

Milner R.M. Pop Polyvocality: Internet Memes, Public participation, and the Occupy Wall Street Movement // International Journal of Communication. 2013. Vol. 7. P. 2357–2390.

Piata A. When Metaphor Becomes a Joke: Metaphor Journeys from Political Ads to Internet Memes // Journal of Pragmatics. 2016. No. 106. P. 39–56. https://doi.org/10.1016/j.pragma.2016.10.003

Rushkoff D. Media Virus: Hidden Agendas in Popular Culture. N. Y.: Ballantine Books. 1996. 345 p.

Shifman L. Memes in Digital Culture. Massachusetts: MIT Press. 2014. 200 р.

2.3. Селфи как форма репрезентации исторического опыта

Сегодня цифровая фотография является основой визуальной коммуникации в медиасреде, инициированные ею способы создания, распространения, разглядывания и оценки визуального контента трансформируют коммуникативную среду социальных медиа, порождая новые жанровые каноны. Айфонография и автоматизация процессов создания фотоизображения вызвали к жизни новую эстетику фотографии, преобразовав ее документальный и художественный потенциал. Цифровые фотографии, публикуемые пользователями социальных сетей, занимают все более важное место в массовой культуре. Наиболее влиятельным является канон жанра селфи, универсальный для всех видов социальных сетей. Контекстный автопортрет выступает ключевым инструментом самопознания, конструирования идентичности и самовыражения пользователей, однако как разновидность постфотографии он не сводится только к изображению, но включает в себя способы его создания, редактирования, иллюстрирования и тиражирования. Технические возможности манипулирования изображением регулируются жанровыми нормами, связанными с общим семиотическим контекстом жизненного мира пользователя. В случаях манифестации образов Прошлого имеет место диффузия жанровых норм и политико-правовых конвенций, когда универсальные тренды режиссуры селфи подчиняются патриотическим представлениям о должном поведении. К сожалению, общая привязка гуманитарных исследований к текстовой культуре неизбежно заостряет внимание исследователей на текстовых компонентах медиатекста, оставляя в тени визуальный контент. Между тем, именно видео- и фотоформаты являются наиболее массовыми. Популярность таких ресурсов, как «Ютуб» и «Инстаграм», не нуждается в комментариях, посты в ведущих социальных сетях крайне редко обходятся без визуального ряда. Селфи как особый жанр цифровой фотографии выполняет самые разнообразные функции, позволяя пользователям документировать причастность к местам, персонам и событиям, ярче персонифицировать самопрезентацию, выражать свое отношение к окружающему и миру и собственным переживаниям. Активно применяется он и в репрезентации образов Прошлого, в первую очередь, документальной фиксацией причастности их авторов к историческим местам, предметам, персонам и событиям, сохраняя память о знаковых моментах в жизни индивида и делая ее доступной для широкой общественности. Мемориальная функция фотографии в формате селфи сливается с коммуникативной функцией, меняя мотивацию мемориальных практик, перенаправляя ее с обретения и переживания исторического опыта к его разделению, сопереживанию и сопричастности, т. е. социализируя религиозный опыт. По лайкам и репостам селфи-контента можно воссоздать стратегии консолидации исторических виртуальных сообществ вокруг офлайнового опыта их членов. Мы попытаемся выявить специфику способов организации смыслового пространства исторических селфи.

Селфи как цифровой жанр, медиа и визуальный канон

Генетически селфи как поджанр цифровой фотографии связан с жанром фотографии в целом. Фотография как способ документации существования объектов и событий выполняет функцию памяти. Как эстетическая форма освоения мира она реализует функцию создания культурных смыслов. В философской онтологической традиции произошел постепенный отказ от интерпретации фотографии как объективной репрезентации реальности с помощью технического вспомогательного средства в пользу признания концепции ее симулятивной сущности, опирающейся на самостоятельность эстетической реальности и творящей силы фотообразов. С одной стороны, фотография демонстрирует (а иногда и прямо доказывает) реальность фиксируемых объектов и отношений между ними. С другой стороны, она всегда несет в себе точку зрения, субъективный ракурс, который определяет возможности ее семиотического прочтения. Ретуширование, корректировка, декорирование и прямая постановка позволяют фотографии функционировать на правах бодрийяровского симулякра, принципиально не имеющего референта. Селфи радикализирует эти два родовых аспекта свидетельства и иллюзии благодаря своей технической основе.

Действительно, инновационность репрезентативной функции селфи детерминирована технологией его производства. Традиционная фотография, основанная на фотохимическом процессе, отличалась, во-первых, сложностью производства, требовавшей особых знаний и навыков от фотографа, во-вторых, временным разрывом между ситуацией фотографирования и получением снимка, в-третьих, отсутствием фотографа в кадре (кроме сложно и крайне редко создаваемых автопортретов). Фотографы и фотографируемые находились по разные стороны баррикад. Цифровая фотография, основанная на фотоэлектрическом принципе, обеспечила демократизацию визуальной самопрезентации, благодаря которой пользователи интернета начали отказываться от анонимного присутствия в пользу персонализированных достоверных профилей. Первые эксперименты по созданию близких к селфи цифровых автопортретов А. Гюнтерт относит к 2002 г., подчеркивая, что ретроспективное употребление самого термина по отношению к фотографиям, сделанным раньше 2000 года, методологически некорректно [Gunthert, 2018].

Фотография селфи не просто должна быть сделана цифровым способом, она должна быть представлена в цифровой среде социальных медиа, должна произойти «сетевая сборка» селфи. Резкий старт и популяризация селфи произошли в условиях довольно широкого охвата сервисами социальных сетей своей аудитории. Появление собственно селфи относят к 2011 г. Исследователи указывают точную его дату в связи с публикацией в «Инстаграме» автопортретной фотографии Дженнифер Ли из Окленда, пометившей свой снимок хештегом #selfie [Laird]. 19 ноября 2013 г. Оксфордский словарь объявил селфи в качестве «международного слова года», определив его как «фотографию, которую человек сделал сам, обычно с помощью смартфона или веб-камеры, и загрузил на сайт социальных сетей [Tifentale, Manovich]. Вне среды социальных сетей селфи может существовать только в рамках трансжанровых игр как элемент культурного кода (например, в рекламе). Социальные сети делают снимок, редактирование и размещение единым процессом, в котором нет разграничения «между актом «взятия», «создания» или «привязки» и актом загрузки и обмена» [Rubinstein]. Поэтому следующие его ключевые признаки связаны с форматом социальных медиа: тегируемость и коннективность.

Хештег выступает меткой (объединение символа # и слова/сочетания слов) для поиска по ключевым словам в микроблогах и социальных сетях. Хештеги являются способом индексирования, трансформировавшимся в форму объявления, приглашения к немодерируемому обсуждению, выражению настроения или рефлексии; они не только облегчают доступность актуальных тем, но и усиливают взаимодействие пользователей, позволяя им оперативно группироваться вокруг злободневных тематизмов. Хештег #selfie стал основой фиксации и идентификации самого явления селфи, хотя единственным он не является. Распространенным является #me, реже встречаются #I и #selfportrait, а также включение различных прилагательных и существительных в комбинацию со словами «selfie» и «me» и их национальные аналоги (ср. русское #себяшечка). Селфи нередко публикуются и без хештегов, однако значимость поискового инструмента это обстоятельство не снижает. В целом, тегируемость позволяет интерпретировать селфи как разновидность креолизованных текстов, поскольку совмещает фотографию и вербальное сообщение. Коннективность связана с особенностью работы сервисов социальных сетей, которые связывают общие фотографии одного пользователя с фотографиями многих других и предлагают пользователям отреагировать на загруженное селфи, разместив свое собственное [Gunthert, 2014]. Хотя селфи как самопрезентация отличается эгоцентричностью, оно всегда является приглашением к обмену фотографиями и репликами, так как создается в качестве фотографии для совместного использования [Eckel, Ruchatz, Wirth].

Таким образом, технологически селфи можно описать как единую социокультурную практику создания индивидами изображений самих себя с помощью цифровых технологий, фильтрации этих изображений и размещения их в социальных медиа. На этой технологической основе формируется социально-коммуникативная инновационность селфи, которая предполагает формирование живой динамичной среды, потока коллективного сознания в реальном времени [Tifentale].

Технологический и социально-коммуникативный базис селфи определяют его визуальный канон. Во-первых, он включает в себя способ изображения: селфи – это всегда фотография, им не может быть рисунок, анимация или видео. Во-вторых, канон предполагает набор живописных конвенций, по которым фотография идентифицируется реципиентами как селфи независимо от того, сопровождается ли она хештегом. В первую очередь к таким конвенциям относятся тела людей и их жесты. Фотографирующий субъект всегда находится в кадре: «групповые селфи являются особенно яркими примерами такой трансформации, когда фотограф обычно находится на переднем крае массы лиц и тел, зримо участвуя в процессе составления снимка по мере его получения» [Frosh]. Поскольку селфи делается с расстояния вытянутой руки субъекта, хотя бы одна рука должна присутствовать в кадре. Однако вытянутая рука (или селфи-палка) не просто маркирует фотографа, она приглашает зрителя как фатический жест включения к участию, соприсутствию и разделению момента. Поэтому селфи-позу П. Фрош характеризует как дейктическое движение тела, которое привлекает внимание к непосредственному контексту просмотра изображения и к активности зрителя, провоцирует его ответные жесты [Frosh]. Ответными жестами могут быть как селфи-реплики, так и лайки, и репосты. Чаще всего селфи включает в себя лицо фотографа, однако может фокусироваться и на других частях тела, например, ногах, #footfie [Eckel, Ruchatz, Wirth]. Кроме фотографа, селфи могут включать в себя других людей (#relfie и #groufie), домашних животных и питомцев (#felfie). Типичные ситуации создания селфи привели к появлению поджанров (#lift-look, #duckface, #fitnessselfie, #bathselfie, #buttselfie, #bifie, #Wake-UpSelfie, #UgliesSelfie, # AfterSexSelfie, #extremeselfie и др.).

Поджанры селфи наиболее чувствительны к субкультурным веяниям и выражению определенной идеологии. От них зависит передаваемое настроение, позы и мимика авторов. Конструируются поджанры благодаря включению в кадр партнеров или объектов заднего плана. Поджанровая драматургия часто идет вразрез с немедийными формами организации социального пространства, снижая имплицитные иерархии и провоцируя медиаскандалы. В этом отношении показателен «Selfiegate» 2013 г., когда возмущение СМИ и пользователей вызвало селфи, сделанное премьером Дании Хелле Торнинг-Шмидт, президентом США Бараком Обамой и премьер-министром Великобритании Дэвидом Кэмероном на похоронах Нельсона Манделы. Любопытна также реакция принца Гарри (Канберра, 2015 г.) на просьбу молодой поклонницы о селфи. Наследник британского трона ответил отказом, сообщив, что селфи – это плохо, обычная фотография – хорошо. А. Гюнтерт отмечает, что фактически принц потребовал уважать неписанные правила: «мир разделяет нас, говорит принц: есть те, кто смотрит, и те, на кого смотрят. Фотография не должна противоречить этому различию, она должна укрепить его» [Gunthert, 2018].

Способность селфи демонтировать визуализацию привычных социальных вертикалей и акцентировать персону тех, кто в доцифровом обществе должен был принадлежать к порядку безликой массы, вызвала резко негативное отношение нецифровой культуры к селфи в первые годы его появления. Но не только она была основанием «моральной паники». Как отмечают исследователи, для публичных дебатов, формируемых СМИ вокруг селфи, характерно неоправданное увлечение дискурсом патологии, связывающим селфи-практику с вредными психическими состояниями, такими как нарциссизм, дисморфия тела и даже психоз [Senft, Baym]. Связь селфи (особенно экстремальных селфи подростков) с несчастными случаями усиливает моральную панику и негативную репутацию селфи. Если гибель селфи-фотографов, увлеченных погоней за кадром, действительно является распространенным в мировом масштабе явлением, то никаких достоверных данных о корреляции селфи и психических заболеваний в научной литературе не представлено до сих пор. Как утверждает Э. Бернс, заявления о связи селфи и нарциссизма функционируют, скорее, как обвинение, чем как диагноз; суть этих обвинений сводится к тому, чтобы наказать тех, чье поведение воспринимается как эксцентричное и грубое [Burns]. В общественном сознании селфи позиционируется как локус потери контроля, в котором дети, женщины и цветные претендуют на статус полноценных субъектов, травмируя тем самым субъектность взрослых белых мужчин. Насмешка и патологизация выступают фукианскими механизмами, которые общество использует для дисциплинирования стереотипных любителей селфи. Схожие процессы Дж. Реттберг выявляет в реакции общественности на появление блогинга [Rettberg], что подчеркивает их универсальный характер. Субъект селфи слишком активен, чтобы оставить его без наказания.

Для нашего исследования медийная негативная маркированность имеет особое значение, поскольку она влечет за собой дополнительные барьеры на пути к рутинизации в консервативных сферах социокультурной жизни. Тем не менее, сама по себе она не мешает играть селфи важную роль в медиасфере. Фотографическая грамматика селфи позволяет пользователям с помощью селфи осуществлять свободу слова, практиковать саморефлексию, выражать свои эмоции, участвовать в политической и культурной жизни, улучшать межличностные связи, документировать свою жизнь и сообщать о наличии/отсутствии угроз своей безопасности. Создание селфи всегда сопровождается эстетическим, социальным, политическим и моральным выбором. В медиасфере селфи выступает в качестве «нового вида эстетической валюты» [Ruchatz], обеспечивающей активные интеракции между публичным и приватным, #we и #me. Несмотря на то, что объем селфи в общем публичном трафике фотоконтента составляет всего 4 % [Tifentale, Manovich], он весьма существенен в приватном трафике, особенно в мессенджерах. Закрытость личной коммуникации не позволяет выдвинуть обоснованную оценку, но взломы облачных серверов и утечка приватного эротического фото позволяют утверждать, что селфи весьма массово используется в частном общении [Gunthert, 2018]. Публичные селфи устанавливают визуальный канон, приватные – канон воспроизводят. Будучи интегрированными в более широкий контекст культуры мемов [Bellinger], селфи связывает публичный и приватный мир, встраивая индивида в социальность цифрового мира.

Репрезентация Прошлого в селфи

Мемориальный потенциал селфи структурируется на два уровня. Первый – это хроникальный, в этом случае, как отмечает Д.В. Вольф, целью селфи является личная летопись, дневники [Вольф, c. 370]. Селфист включает в свои снимки места, события, людей как свидетельства фактов собственной личной истории. Результатом становится открытая автобиография, документируемая таким образом, что ее реципиент включается в ситуативный контекст личной жизни (бытовой, семейный, профессиональный, публичный, приватный) как партнер по диалогу. Коммуникатор приглашает его разделить собственное отношение к своей внутренней эволюции и перипетиям судьбы.

Второй уровень – коммеморативный, в котором селфист включает себя в пространство коммеморации как воспроизведения культурной памяти через ритуализированную актуализацию прошлого в «местах памяти»: «коммеморация определяется как осознанный процесс актуализации значимой культурной информации через почитание конкретных событий, личностей и символов» [Сефер, Курамшина, с. 50]. На этом уровне демонстрируется вовлечение, участие, приобщение к коммеморативным объектам, интеграция в воображаемые сообщества, причастность к коллективной истории.

Поскольку селфи всегда создается в рамках имиджевой коммуникации, отражаемые им микро- и макроистория всегда выступают как конструкты, целенаправленно редактируемые и цензурированные с точки зрения артикуляции сообщения о Я. В них отчетливы идеологические мотивы, работа антитезы «Мы – Они», когда «Я» и «свои» маркируются позитивно, а «Они» и «чужие» – негативно; даже если переходы от «Мы» к «Они» задаются как тонкая ирония или сарказм, реципиент довольно манипулятивно рекрутируется в общность «Мы», поскольку селфи провоцирует его на одобрение. В этом контексте особенное значение в селфи-сборке приобретает такая его характеристика, отмечаемая О.А. Джумайло, как нарочитое «несовершенство», неумелость и неловкость в выборе ракурса съемки: «часто эстетизируемое дилетантство при съемке селфи представляет собой серию видимых недостатков, ставших визитной карточкой жанра» [Джумайло, с. 120–121]. Дилетантизм селфи манифестирует его спонтанность, естественность и документальность. Хотя снимок обычно режиссируется автором, отбирается из целой серии проб, редактируется и улучшается, дилетантизм гарантирует «достоверность» изображаемого и наделяет селфи силой доказательности, заданной в каркасе конвенций постправды.

Оба уровня реализуются за счет акцентуации фона. Выше мы показывали, что смысловым центром селфи всегда является Я селфиста, маркируемое через телесность. Многие жанры селфи вообще нечувствительны к контексту, поскольку «работают» с телом автора, фон в таких случаях не имеет особой семиотической нагрузки и может быть вообще «размыт» при редактировании. Однако различные композиционные решения позволяют проявлять авторское отношение к значению обстоятельств и времени снимка. Объекты, включаемые в фон селфи, приобретают иногда ключевое значение. Сложные взаимосвязи ролей фигуры и фона в селфи-снимке могут приводить к адаптации среды и специальному созданию пространств, предназначенных для селфи (так называемых «селфи-зон»), в топологической структуре массовых мероприятий.

В этой связи обоснованным представляется вывод Р.С. Козятинского о том, что фон в селфи-портретах не только фиксирует и отражает культурную реальность, но и способен оказывать заметное и во многом еще не отрефлексированное влияние на нее [Козятинский, с. 89]. Постепенно мода на селфи отвоевывает у публичного пространства точки приватизации истории, вырабатывается этикет «правильного» ее присвоения.

Селфи как инструмент памяти приближается к жанрам документального репортажа, конструируя фигуру фотографа в коннотациях свидетеля и соучастника Истории, объединяющей места и события в аксиологическое целое. Самой распространенной разновидностью репортажных селфи являются #travelselfie, создаваемые в туристических поездках. Изначально в фокусе этой разновидности оказывались чужие страны, экзотические мотивы и контрасты культур. Постепенно она захватила любые миграционные перемещения, вплоть до рабочих командировок и локальных краеведческих прогулок, включающих фотографирование на фоне памятников и мемориальных табличек. «Основным мотивом производства такого рода селфи является желание запечатлеть место или событие, которое автору снимка представляется особенно важным и отметить некую собственную сопричастность ему. С однозначной уверенностью сложно сказать, что в таких снимках важнее – фигура автора или маркируемое им как особое место или событие» [Козятинский, с. 89]. Вариации на тему #travelselfie сменяют экстенсивную логику личной экспансии на интенсивную, превращая Прошлое в экзотическую страну или фантастическую изнанку повседневности.

Селфи можно назвать проявлением сопричастности интернет-пользователей к местам памяти в цифровую эпоху. С их помощью офлайн-опыт прикосновения к Прошлому переносится в цифровой формат, и таким образом запечатлевается, и сам становится памятью, разделяемой не только индивидом, но и его аудиторией в социальных медиа. Концепция «мест памяти», разработанная П. Нора и его школой, предполагает единство духовного и материального, которое со временем и по воле людей становится символическим элементом наследия исторической памяти общности [Франция-память]. Селфи трансформируют «места памяти» в цифровой формат, усиливая свойственный им символизм и тиражируя репрезентацию исторического опыта через восприятие фотографий и стремление подражать практике селфиделания. Таким образом, селфи являются цифровым инструментом конструирования коллективно разделяемых представлений о прошлом, символически отраженных в местах памяти.

Памятники, городские скульптуры, мемориалы относятся к местам памяти, с которыми интернет-пользователи делают селфи чаще всего. Являясь маркером городского пространства, наполненного символическим смыслом, памятник служит не только напоминанием о Прошлом, но и выражением определенных представлений о нем. Памятники в пространстве города выполняют коммеморативные функции в качестве достопримечательностей, притягивающих туристов, а также используются как места встречи. В этом случае происходит соединение индивидуального опыта постижения Прошлого с коллективным, которое отражено в памятнике. Делая селфи с памятником и выкладывая его в социальные медиа, интернет-пользователь демонстрирует свою сопричастность к исторической памяти, присваивая ее, т. е. соединяя коллективный и индивидуальный опыт коммеморации.

Ассоциация туроператоров опубликовала список самых необычных памятников России, которые могут послужить лучшим фоном для оригинальных селфи. В этот рейтинг не были включены столичные достопримечательности, чтобы показать, что забавных и необычных скульптур в регионах более чем достаточно. Список составляли на основе масштабного опроса представителей туристических компаний, которые смогли оценить, какие объекты пользуются неизменным интересом у путешественников[32]. Обратив внимание на перечень популярных для селфи памятников, можно отметить, что большей популярностью пользуются скульптуры, появившееся в уже в XXI в., отличающиеся оригинальностью и вписанные в современную массовую культуру. В топ памятников для селфи входят карикатурное изображение А.П. Чехова и «Памятник счастью», иллюстрирующий мультфильм «Жил-был пес» в Томске, «Дама с собачкой» в Астрахани, «Царь-рыба», посвященная творчеству В. Астафьева в Красноярске, памятник букве «Ё» и Колобку в Ульяновске, «Йошкин кот», «Мустафа на дрезине» и «Гамельнский крысолов» в Йошкар-Оле, Владимир Высоцкий, поющий под гитару Марине Влади, а также серия скульптур горожан на улице Вайнера г. Екатеринбурга: Коробейник, Банкир и Автомобилист, памятник влюбленным и компьютерной клавиатуре, памятник барону Мюнхгаузену в Калининграде и т. д. Как видим, предпочтения туристов и жителей городов в выборе памятника, с которым нужно сделать селфи, определяется его необычностью и соответствием национальным культурным традициям.

Причем, памятники, не вписывающиеся в сформировавшиеся визуальные каноны репрезентации стереотипных представлений о прошлом или культурных традиций, не просто игнорируются, а деятельно отвергаются пользователями, выражающими свое недовольство непонятными им скульптурами. Характерный пример – история памятника Аленке в городе Нововоронеже Воронежской области, который простоял всего три дня после открытия и был убран после волны возмущения, которая всколыхнула социальные сети и перешла в СМИ[33]. Представление большинства интернет-пользователей о героине русских сказок Аленушке, сформированное картиной В. Васнецова и оберткой шоколада «Аленка», никак не вязалось с визуальным образом памятника, определенным ими словом «жуткий». Недовольство скульптурой быстро перекочевало в пространство интернет-мемов, которые ее высмеивали, и вылилось в протестный онлайн-флешмоб, хотя по замыслу создателей скульптурного изображения героиня не имела никакого отношения к сказочному персонажу, а была связана с преданием об основании города, где фигурировала девушка Аленка, погибшая от рук разбойника Кудеяра[34]. Недовольство памятником не помешало некоторым пользователям сделать с ним селфи, которые разошлись по Сети и бурно обсуждались, как и сам памятник. Попадание факта региональной истории во всероссийскую повестку дня привлек к нему внимание огромного числа интернет-пользователей, выразивших через селфи, мемы, комментарии в социальных медиа свое эмоциональное отношение к попытке визуальной интерпретации значимого культурного образа.

Приобщение к местам памяти через селфи само становится памятью, разделяемой индивидом с сообществом, к которому он принадлежит и частью которого хочет стать. Об этом свидетельствует популярность памятников «Фотография на память» в Липецке, «Уставшей туристке» в Великом Новгороде, «Пермяк – соленые уши» в Перми, состоящего из фигуры фотографа и круглой рамки с большими ушами, в которую фотографирующиеся могут поместить свое лицо, а в США в городе Шугар-Ленд, штат Техас, появился памятник «Селфи», изображающий двух девушек, делающих памятную фотографию. Фотографируясь с подобными достопримечательностями, туристы и жители города не просто запечатлевают памятный момент своей жизни, они тем самым манифестируют свою причастность к культуре туризма, селфи и постижения истории через сопричастность к мемориальному наследию.

Значимыми местами памяти, формирующими представления о Прошлом и ставшими объектами селфи-коммеморации в цифровом мире, являются музеи. Сохраняя культурное и историческое наследие, музеи используют селфи как инструмент маркетинга, привлекая посетителей. В январе 2014 г. по инициативе Мар Диксон, блогера, пишущей об искусстве и культуре, был проведен «День музейного селфи», однодневная акция, целью которой было повышение осведомленности о великих коллекциях, хранящихся в музеях. Многие музеи по всему миру присоединились к этой акции, а тысячи людей со всего мира разместили свои музейные селфи в социальных сетях. В России впервые этот селфи-флешмоб был проведен в 2020 г., и число его участников составило десятки тысяч[35].

Ставшая народной акция-флешмоб «Бессмертный полк» с первых лет своего проведения не обходилась без селфи, которые делали участники, шедшие в колоннах с портретами своих героев Великой Отечественной войны. В период пандемии COVID-19 и локдауна, когда эту акцию можно было провести только онлайн, селфи стали способом участия в данном мероприятии. Пользователей социальных сетей призывали делать селфи с фотографиями участников ВОВ и выкладывать в своих аккаунтах. Визуальный канон селфи таким образом связывал коллективную идентичность интернет-пользователей с набором образов Прошлого для внешних реципиентов. Масштаб акции показал, что пользователи оказались вполне адаптированы к такому способу демонстрации своей причастности к разделяемым обществом историческим символическим ценностям, так как селфи уже давно стало частью исторической культуры современного мира.

Поскольку селфи – это форма личного перформанса перед социальным окружением [Орех, Богомягкова, с. 169], ее уже традиционно относят к эмотивным социальным практикам (например, [Романов, Романова]). Разнообразие селфи с точки зрения эмоций можно структурировать на две стратегии – ироничные и пафосные. Такой подход предлагает Д.В. Вольф: «авторов селфи можно условно разделить на две группы: первые показывают свое ироническое отношение к этому, в результате чего происходит снятие пафоса селфи через иронию; вторые ориентированы на серьезность и пафос» [Вольф, c. 376]. Ироничные селфи включают исторический материал в пространство саморефлексии, используя исторические штампы и сюжеты для оценки жизненной динамики. Ирония задается «примеркой» ролей исторических персонажей через включение селфиста в их места памяти или через использование в хештегах аллюзий на исторические события и фейки («варяг», «письмо турецкому султану», «окно в Европу», «Ледовое побоище» и т. п.). Эта стратегия в радикальной версии легко переводит селфи в мем, позволяя использовать фотографию в качестве основы мем-шаблона, а смысловое содержание хештега – в подпись к нему. Сообщение селфи в этом случае обыгрывает постмодернистскую интертекстуальность и строится на занижении высокого исторического смысла в рутинных индивидуальных обстоятельствах.

Пафосные селфи демонстрируют серьезное отношение к историческому наследию, культивируют уважение, гордость, патриотизм. Отметим, что в этом направлении актуализируется сакральное измерение памяти о Прошлом, наиболее ярко представленное в религиозной сфере. История религии тесно связана с историей государства, связанные с ней аксиологические комплексы относятся к числу глубинных и наиболее активно защищаемых.

Переход селфи в религиозные практики встречается со множеством барьеров. Эндогенная логика функционирования религиозных институтов играет роль инерционной, сдерживающей силы по отношению к рутинизации новых медиатехнологий в религиозных практиках, длительной полемике по поводу этических аспектов их использования и поиску компромиссных решений. Тем не менее, включенность селфи в повседневную жизнь масс неуклонно и неизбежно отражается на религиозной жизни. Несмотря на неодобрение со стороны православных и католических священников, увлечение селфи становится одним из способов консолидации религиозных сообществ вокруг офлайнового религиозного опыта. Особое значение для нашей темы имеет укорененность религиозных памятников в историческом наследии, его неотделимость от исторического образа церкви.

Однако разворот селфи в сторону религиозной истории отнюдь не обязательно демонстрирует совпадение демаркации ироничной и пафосной стратегии с демаркацией профанного и сакрального. Различия в конфессиональной истории, государственной конфессиональной политике и церковной медиаполитике порождают весьма различные селфи-практики. Контент-анализа 200 селфи, представленных в открытом сегменте «Инстаграма», с хэштегом #holyselfie и #яправославный (#яправославная), проведенный в 2020 г. [Медведева, Тихонова], позволяет установить бытование двух автономных визуальных канонов христианских селфи. Католицизм предлагает типовое селфи, отражающее эгоцентрические и социальные аспекты религиозного опыта, подчеркивающее причастность «Я» к статусным персонам, разделение религиозного опыта с единоверцами и демонстрирующее позитивные эмоции от включения в религиозный контекст. В католических селфи нередко встречается светская одежда селфиста, экспрессивная мимика и невербалика, допускается легкая ирония. Православие предлагает типовое селфи как документацию паломничества, акцентирующее серьезность, интровертность и ортодоксальность религиозного поведения в сакральном контексте. Селфисты предпочитают фиксировать себя в конфессионально одобряемой одежде, сдержанных позах, подчеркивают серьезность собственного отношения к содержанию снимка. Вероятно, эти два канона отражают разные медийные политики церквей – Римская католическая церковь со времен послевоенной модернизации активно использовала медийное пространство для подкрепления популярности вероучения, выбирая демократичные формы коммуникации с паствой в медиасфере. Русской православной церкви после распада СССР пришлось изобретать публичное присутствие в медиасфере практически с нуля, ограждая сакральный статус от профанации медиаинструментами и дистанцируясь от агрессивных маркетинговых практик новых религиозных движений за счет нарочитой суровости и сдержанности медиаканона. В целом рассмотренные визуальные каноны формируются за счет активности пользователей, отражая, в первую очередь, их экзистенциальные и коммуникативные потребности и формируя массовый сегмент медиаприсутствия конфессии в социальных сетях.

Подводя итог анализу роли селфи в формировании образов Прошлого, можно сказать, что сетевой способ конструирования персональной идентичности позволяет включать образ Я в места памяти, персонализируя и приватизируя места памяти и образы исторических личностей. Селфи как способ самопрезентации в сети позволяют пользователям фиксировать свою причастность к историческим местам, персонам, событиям и предметам, развивать свою микроисторию и вплетать ее в исторический макроконтекст.

Библиография

Вольф Д.В. «Селфи»: правда жизни или мифологизированный конструкт? // Наука телевидения. 2014. № 11. С. 365–379

Джумайло О.А. Новые книги о селфи // Практики и интерпретации: журнал филологических, образовательных и культурных исследований. 2018. Т. 3. № 4. С. 118–132

Козятинский Р.С. Соотношение фигуры и фона как культурной реальности в селфи // Вестник Челябинского государственного университета. 2019. № 5 (427) – С. 86–90.

Медведева Е.Н., Тихонова С.В. Holy Selfie в католицизме и православии: сравнительный анализ нового визуального канона // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2020. № 2 (38). С. 235–262.

Орех Е.А., Богомягкова Е.С. К пониманию «мимолетных» селфи: эволюция стратегий самопрезентации в социальных сетях // Социология науки и технологий. 2019. Т. 10. № 4. С. 161–175.

Романов А.А, Романова Л.А. Селфи как эмотивная перформативная практика в сетевых коммуникациях // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. 2019. № 1 (134). С. 171–178.

Сефер К.Э., Курамшина Ю.В. Коммеморация в современном искусстве (на материале паблик-арта и стрит-арта) // Культура в фокусе научных парадигм. 2018. № 8. С. 45–51.

Франция-память / Пьер Нора и др.; пер. с фр. Д. Хапаевой. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1999. 325 с.

Bellinger M. «Bae Caught Me Tweetin’: On the Representational Stance of the Selfie» // International Journal of Communication. 2015. № 9 P. 1806–1817.

Burns A. «Selfie-correction» // The New Inquiry. 2014. № 4 August. URL: http://thenewinquiry.com/essays/selfie-correction/ (accessed 23.04.2021)

Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. The Selfie as Image (and) Practice: Approaching Digital Self-Photography // Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. Exploring the Selfie: Historical, Theoretical, and Analytical Approaches to Digital Self-Photography. Marburg: Palgrave Macmillan. 2018. P. 1–24.

Frosh P. The Gestural Image: The Selfie, Photography Theory, and Kinesthetic Sociability // International Journal of Communication. 2015. № 9. Р. 1607–1628.

Gunthert A. The Conversational Image. New Uses for Digital Photography, Etudes Photographiques. 2014. 31, Spring. URL: http://etudes-photographiques.revues.org/3546 (accessed 16.04.2021).

Gunthert A. The Consecration of the Selfie: A Cultural History // Eckel

J., Ruchatz J., Wirth S. Exploring the Selfie: Historical, Theoretical, and Analytical Approaches to Digital Self-Photography. Marburg: Palgrave Macmillan. 2018. P. 27–48.

Laird S. Behold the First ‘Selfie’ Hashtag in Instagram History. // Mashable. 2013. № 19 November. URL: http://mashable.com/2013/11/19/first-selfie-hashtag-instagram/ (accessed on 15.02.2021).

Rettberg J.W. Seeing Ourselves Through Technology: How We Use Selfies, Blogs and Wearable Devices to See and Shape Ourselves. New York, Palgrave Macmillan. 2014. 101 p.

Rubinstein D. Gift of the Selfie // Bieber A. (ed.) Ego Update: The Future of Digital Identity. Dusseldorf: NRW-Forum. 2015. pp. 162–177.

Ruchatz J. Selfie Reflexivity: Pictures of People Taking Photographs // Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. Exploring the Selfie: Historical, Theoretical, and Analytical Approaches to Digital Self-Photography. Marburg: Palgrave Macmillan. 2018. pp. 49–82.

Senft T.M., Baym N.K. What Does the Selfie Say? Investigating a Global Phenomenon. Introduction // International Journal of Communication. 2015. № 9. P. 1588–1606.

Tifentale A. Making Sense of the Selfie: Digital Image-Making and Image-Sharing in Social Media // Scriptus Manet. 2015 № 1. P. 47–59.

Tifentale A., Manovich L. Selfiecity: Exploring Photography and SelfFashioning in Social Media // Berry DM, Dieter M. Postdigital Aesthetics. Art, computation and design. UK: Palgrave Macmillan. 2014. P. 109–122.

Глава 3

Хисторихакинг: исторические компьютерные игры

Глава посвящена феномену хисторихакинга, «взлому истории», в результате которого компьютерная игра становится ареной приватизации мифологизированного конструирования образа альтернативного Прошлого. Будут рассмотрены два вида хисторихакинга, в которых глубина погружения в Прошлое инициирует различные стратегии по его освоению.

3.1. Геймификация истории и хисторихакинг

Как мы видели, массовые представления о прошлом зависимы от влияния средств массовой информации, киноиндустрии, практик коммеморации, музеефикации и коммерциализации истории, предполагающей создание продукта (от артефактов до медиаконтента) исторической тематики с целью его продажи. Среди новых медийных явлений – компьютерные игры на историческую тематику, захватывающие внимание большого количества людей, способные изменять представления о прошлом. Разработчики компьютерных игр, среди которых могут быть как корпорации, так и независимые гейм-дизайнеры, предлагают свою интерпретацию исторического процесса, тем самым влияют на историческую память, провоцируют мемориальные конфликты и войны памяти.

Как показывает А. Чепмэн, исторические видеоигры представляют собой, как и все истории, миметические культурные продукты [Chapman, р. 43], функционирующие не как реплика книжной истории, а как новая форма, объединяющая чтение и действие. Они эксплуатируют два силовых полюса – репрезентацию и моделирование, «машину времени» в конкретном моменте и имитацию абстрактной (сформулированной в теоретическом дискурсе) исторической эпохи, конструируя историческое событие или период через реализацию принципа «а что если?». Они основываются на рефлексивном осознании конструирования истории и кажутся релевантными понятию истории как связанного во времени смысла, находящегося в постоянно меняющемся настоящем [Uricchio, р. 333]. Искажая историю, игры выдвигают новый способ ее осмысления, основанный на насилии: самовыражение игроков требует доминирования (подчас агрессивного) над общепринятыми образами Прошлого.

Компьютерные игры на историческую тематику являются эффективным способом постижения истории. Погружаясь в игру, пользователь приобретает персональный личностный опыт познания прошлого. Проходя виртуальные миры, он знакомится с историей повседневности, историческими событиями и делает их частью своей индивидуальной исторической памяти [Кириченко, с. 147]. В играх же он может, оставаясь в историческом сеттинге, менять характеристики прошлого и исторические детали, создавая свои собственные пространства истории. Важно отметить, что реконструкции в играх подлежат, в первую очередь, внешние аспекты социальных практик. Сложные мировоззренческие феномены реконструируются с гораздо меньшей степенью детализации, на основе поляризации антитезы «свой-чужой», упрощения и гиперболизации.

Компьютерная игра как объект исследования

В западной гуманитаристике на исходе ХХ в. сложилось самостоятельное направление исследования компьютерных видеоигр – game studies, интегрирующее методологию практически всех гуманитарных подходов для исследования своего объекта. Его представители начинали с характерных для постмодернизма нарратологических стратегий анализа, концентрируя свое внимание на сюжетах конкретных игр; затем перешли к анализу геймплея как паттерна взаимодействия игры и игрока. Однако довольно быстро стала очевидной низкая продуктивность обоих подходов. В работах Я. Богоста был сформулирован нередукционистский подход, в котором игра изучается по пяти базовым уровням (перечень неокончательный): психологии восприятия игрока, интерфейс, функции, реализующие правила, компьютерный код и игровая платформа [Bogost, 2011]. С точки зрения Богоста, видеоигры являются экспрессивной средой, формирующей представление о том, как работают реальные и воображаемые системы, через приглашение игроков взаимодействовать с этими системами и формировать суждения о них [Bogost, 2007, VI]. В этом качестве они аккумулируют новые формы политики, обучения, маркетинга и рекламы. В нашей стране тематика game studies только начинает оформляться, свидетельством чего является фундаментальная монография российских исследователей Лаборатории исследования компьютерных игр (ЛИКИ), посвященная поиску наиболее подходящих способов анализа компьютерных игр, выработке адекватного этому анализу языка, а также выявлению принципов и закономерностей работы с этим культурным феноменом [Медиафилософия XII…].

Отметим, что исследования компьютерных альтернативных миров и, в частности, компьютерных игр, не слишком популярны в научном дискурсе. Особенно характерно это для отечественной гуманитарной традиции, но и в рамках западной культуры видеоигры, по выражению Богоста, продолжают бороться за признание в качестве культурной формы [Bogost, 2007, VII].

Их маргинальный статус определяется, во-первых, априорно отрицательным для эпохи Модерна отношением к любым формам эскапизма. Любые формы создания эффекта присутствия в иллюзорном мире, если они отрывают человека от выполнения социальных функций (коль скоро гипостазис в трансцендентное потерял статус социально значимого акта), стигматизируются негативно. В этом отношении прослеживается логика самосохранения социальной системы, поскольку таких форм так много, что во многих странах они стали национальным бедствием. Поэтому уход из реального мира при помощи синтетических или натуральных веществ в настоящее время является серьезным нарушением законов большинства развитых государств.

Во-вторых, альтернативные миры – излюбленная часть жизненного пространства современных подростков и, все чаще, детей, плохо поддающаяся контролю. С одной стороны, прикладная техническая грамотность подрастающего поколения всегда выше по сравнению со старшим поколением, а стало быть, последнее редко обладает авторитетом в данной сфере. С другой стороны, «привязывая» несовершеннолетнего игрока к месту установки компьютера, они создают серьезный соблазн экономии воспитательных усилий. Учитывая, что содержание игр может строиться на сексуальном (иногда – откровенно порнографическом) и агрессивном материале, входя в диссонанс с действующими стратегиями гармоничного воспитания личности, нельзя не заметить глубину и серьезность порождаемого ими сложного комплекса социально-педагогических проблем. И, наконец, в-третьих, компьютерные миры сопряжены со сферой азартных игр, социальная опасность которых не требует особых комментариев. Поэтому распространенные стереотипные установки отношения к таким мирам в самом либеральном варианте могут быть описаны как умеренная терпимость.

Тем не менее, распространенность компьютерных игр на современном этапе вполне позволяет рассматривать их как серьезный фактор социализации. Наличие компьютерного игрового опыта в том или ином объеме становится атрибутивным для современного человека, привнося в его культурный багаж соответствующие мифотворческие и мифологические элементы, которые в таком качестве оказываются заманчивым материалом для массовой культуры, обеспечивающей их тиражирование и воспроизводство.

Современная виртуалистика предлагает различные варианты ответов о природе альтернативных игровых миров, их характеристиках и свойствах, что, впрочем, никак не отражается на их рекреационном потенциале. Технологии трехмерных изображений и мультимедийные возможности компьютера позволяют пользователю на часы погружаться в искусственный мир и непосредственно действовать в нем с помощью специальных сенсорных устройств, связывающих его движения с аудиовизуальными эффектами и заменяющих зрительные, слуховые, осязательные и моторные ощущения на соответствующие имитации. Последние носят комплексный характер, обеспечивающий высокую степень реализма переживаемых субъективно событий. Разумеется, эта степень может существенно варьироваться в зависимости от характеристик программного обеспечения, технических параметров компьютера, таланта сценариста и гейм-дизайнеров.

Технологически компьютерная игра состоит из двух компонентов – так называемого «графического движка» и «игрового мира». Первый представляет собой программу, направленную на создание у игрока эффекта присутствия в виртуальном мире. Компьютерная графика создается с таким расчетом, чтобы человек мог воспринимать «картинку» на мониторе как объемное пространство, в котором он перемещается и совершает определенные действия.

Существенную роль на вовлечение в компьютерную игру, ее восприятие и мотивацию участия оказывает «игровой мир», характеристики которого определяет сам вид игры. Е. Лебедева выделяет следующие распространенные виды компьютерных игр: экшены, ролевые игры, симуляторы (в том числе и моделирующие повседневную жизнь), стратегии, квесты, игры, изобретенные раньше компьютера (шахматы, карты), различные обучающие игры для детей, а также электронные игры, реализованные в виде специальных устройств («Тетрис», тамагочи) [Лебедева, с. 24].

Если пристрастие к карточным играм, например, определяется азартом и риском (сложно представить себе игрока, лишенного психических патологий, и при этом отождествляющего себя с картами или указателем мыши), то для других видов компьютерных игр характерна иная ситуация. Здесь игровой мир не имитирует реально существующие объекты (игровой стол, карты, шахматы и т. п.), подменяя их изображениями. Его содержанием оказывается то, что не существует в объективной реальности.

Графический движок с помощью графики, звука и анимации обеспечивает ощущение достоверности происходящего в игре на уровне чувственности, активизируя деятельность органов чувств. Однако восприятия и их комплексы не могут превратиться в «мир» без смыслового и событийного контекста. Действия в условиях мультимедийной среды станут действиями в условиях другого мира только при наличии определенных закономерностей, играющих ограничительную роль для поступков игрока, а также цели и средств ее достижения. Мир должен быть упорядочен «до» вхождения в него пользователя, благодаря чему к нему можно будет адаптироваться, изучать его и покорять. Иначе говоря, нужен яркий и убедительный миф, превращающий двигающиеся картинки в мини-вселенную.

Мифологические структуры игровых миров

В первую очередь, это относится к играм, в которых действие происходит от первого лица (ролевые компьютерные игры, экшены). Организация их игровых миров опирается на архаический (дописьменный) мифологический опыт конструирования времени, пространства, пути героя, характера и вида встречаемых им персонажей. Рассмотрим все эти элементы подробнее.

Время. С точки зрения периода время игры, подобно мифологическому, выключено из истории и представляет собой этап рождения или воссоздания космического порядка силами героя. Это или далекое прошлое, или постапокалиптическое будущее, или мифическое «давным-давно, когда…»(once upon a time). Важнейшей характеристикой такой эпохи является возможность взаимодействия с существами, не встречающимися «по эту сторону» (богами, мертвыми, чудовищами, инопланетянами) с целью восстановления мирового порядка.

Направленность времени в компьютерных играх также соотносится с мифологическим временем. Хотя игра предполагает линейное направление от начала к концу, ее время потенциально циклично. Игрок движется через серии этапов (победа над противником, обнаружение и применение определенного объекта, разгадывание загадки, восстановление сил – порядок и частоты произвольны) в темпоральном отрезке от начала до конца уровня. Конец одного уровня оказывается началом следующего, пока не будет пройден финальный, завершающийся победой. Поскольку проигрыш как бы отбрасывает игрока назад, к началу уровня или моменту сохранения игры, серии этапов замыкаются в повторяющиеся циклы до окончательной победы. Впрочем, победитель также может замкнуть цикл и начать игру заново, возможно, на другом уровне сложности.

Переход от уровня к уровню также характеризуется сопряженностью с мифологическим временем: «Миф в своей заключительной части фиксирует скачкообразный переход из одной пространственно-временной системы в другую, от единичности событий мифологических к повторяемости профанных» [Неклюдов, с. 24]. Межуровневый переход накладывает эталонный, предусмотренный разработчиком вариант прохождения уровня на индивидуальный вариант игрока, включающий комбинации успехов и проигрышей, и начинает «новое время» следующего уровня.

Пространство. Топология пространства игр строится по мифологическому противопоставлению своего и чужого. «Своими» являются места начала и финала игры, зоны безопасности (лагерь, шатер и т. п.), где игроку не угрожают хтонические силы и где можно восстановить «боеспособность». Впрочем, «своя» территория может быть вынесена разработчиками за рамки игры ради большего напряжения. Тогда игра оказывается сплошным диким полем, где покой может только сниться. Характер места, его маркированность в качестве чужого определяет и характер населения – людям в царстве хаоса делать нечего. Если среди всевозможной нечисти и появляются человеческие индивидуумы, их социальный статус всегда оказывается маргинальным.

Как и положено пространству мифа, территории игры неоднородны, качественно отличаются друг от друга благодаря наличию объектов или персонажей (аналоги помощников волшебных сказок, представляющих собой, согласно В.Я. Проппу, рудименты тотемических предков-животных), позволяющих игроку преобразовывать виртуальный мир. Разумеется, магия в компьютерных играх всегда носит инструментальный характер: игрок может воздействовать на персонажей и объекты в обход установленных «обычных» правил, т. е. «сверхъестественно», с помощью особых объектов и манипуляций. Название объекта и его графическое изображение – телепортер, ковер-самолет, серый волк – не имеет особого значения, поскольку его сутью является выполнение конкретной функции преодоления препятствия. При этом от игрока часто не требуется даже достижения определенного игрового статуса, предполагающего обретение «магических» навыков и способностей.

Разнородность территорий игры определяет специфику возможных/обязательных событий, происходящих в их границах. Но все они направлены на упорядочение хаоса, и неважно, в какой форме («зачистка», освоение, перестройка) оно осуществляется. Игрок, почти ритуально повторяя космогонию, присваивает территорию игры, творя ее заново. Поэтому, как отмечает Г. Петрусь, «начало пути героя (компьютерной игры – ДА, С.Т.) – центр святости; по мере удаления от Центра Хаос все возрастает, с каждым новым уровнем монстры становятся все свирепее, а победа дается все труднее» [Петрусь].

Характерным свойством пространства компьютерной игры является его многоуровневость. Высший уровень всегда соотносится с последним кругом ада, обеспечивая возрастание психических и, в меньшей степени, физических затрат играющего, поскольку расхожие представления о погружении в виртуальность как чистом странствии души не освобождают его от вполне конкретной мышечной работы. По мнению И.В. Бурлакова, компьютерные игры чаще всего представляют собой именно тяжелую и упорную работу [Бурлаков]. В итоге игрок оказывается не развлекающимся, а живущим в игре субъектом.

Путь героя. Путь героя, вокруг которого строится сюжет игры, так или иначе, реализует мифологические универсалии инициаций (тайна рождения, отлучение, испытание, обретение помощников и магических атрибутов, инициация). Первые две редуцированы, игры предлагают либо готового героя, с которым игрок отождествляет себя, либо дают возможность конструировать его самостоятельно из заданных параметров (пол, раса, возраст, способности, специальность, внешность).

Построив свое виртуальное тело («Я»?), игрок начинает свой путь, содержанием которого оказываются комбинации остальных универсалий. В результате игры, несмотря на графические различия, субъективно переживаются одинаково: герой-одиночка в запутанном лабиринте уничтожает чудовищ [Бурлаков, с. 11].

Важным элементом пути героя оказывается частая игровая смерть героя, гарантированно «временная» и неправильная (поскольку является результатом ошибочных действий игрока). Идея «правильной» героической смерти, как, впрочем, и идея мирной естественной смерти, в игре в принципе абсурдна. Поскольку игрок, вступая в игру, оказывается «на том свете» мира мертвых, умереть он уже не может – по законам мифологии он и так магически мертв. Но поражение остается для него по-прежнему реальной угрозой прекращения действия: «процесс умирания прост и нагляден: ракурс плавно меняется, персонаж теряет возможность двигаться, виртуальный мир виден с позиции лежачего человека… Чтобы “ожить”, достаточно нажать клавишу “Пробел”. Игрок окажется живым и невредимым в точке входа на “уровень”» [Бурлаков, с. 31]. «Игровая смерть» всегда сопряжена с фактом проигрыша, поэтому более жестока и неотвратима: умолять программу так же бесполезно, как змея Апопа. Любая дипломатия бессмысленна.

Можно преодолеть смертельную задачу в новом матче, но продолжить начатое действие, «войдя» в него, нельзя. Поэтому проигрыш («смерть») и вызывает такую досаду, чем стимулирует возвращение в игру. Однако в отличие от героя мифов, субъект игры не ограничен одной жизнью. В этом отношении показателен приводимый И.В. Бурлаковым ответ пятилетнего ребенка на вопрос матери о том, боится ли он Терминатора: «это зависит от того, сколько у меня жизней и какое вооружение» [Бурлаков, с. 54]. Игровая смерть, разумеется, не приносит игроку физических страданий, но может переживаться весьма эмоционально и потому выступает элементом обучения. Она обязательно несет потерю игрового статуса, и даже частое сохранение игры (которое, кстати, требует «выхода» из игрового мира и потому неприятно) меняет немногое – мотивация на возвращение в игру возрастает. В итоге «умирание» позволяет накопить необходимый опыт и, в конце концов, пройти лабиринт Минотавра.

Путь героя предполагает накопление количественных характеристик игрового статуса, связанных с истреблением монстров, преодолением препятствия и т. п., что обеспечивает изменение характеристик качественных – переходов на другой уровень, неизбежно сопряженных с повышением статуса.

Особенности пути определяются также в зависимости от того, какую стратегию развития персонажа выберет игрок. Обычно (как для компьютерных игр, так и для архаической мифологии) речь идет о двух стратегиях: воина или мага (шамана). Впрочем, со временем компьютерные игры стали предлагать собственные, основанные на литературе жанра фэнтези, вариации второй стратегии. К ним относятся классы персонажей, косвенно связанные с магией. Это, например, паладины (обладающие, как правило, возможностью лечения, а также обнаружения зла), жрецы (имеющие свои наборы заклинаний и свободные от некоторых ограничений магов), клирики (от жрецов отличаются специализацией по лечению/воскрешению) и колдуны (осуществляющие элементарные заклинания при помощи подручных средств).

В целом магическая стратегия используется игроками реже. Тем не менее, в играх предусмотрена система каст магов, а также принадлежность к разным школам или направлениям магии, магические книги с заклинаниями, соответствующими специализации владельцев, предметы, наделенные магической силой (правда, как упоминалось выше, далеко не требующие от своего владельца «магических» способностей), кроме того, имеются некоторые специфические ограничители, как, например, ограничение на количество заклинаний мага текущего уровня или необходимость длительное время запоминать заклинание перед его применением.

Инструментальность компьютерной магии все чаще воспринимается игроками как недостаток игры, поскольку не дает «переживать» магический статус. Карьера воина более прозрачна, поскольку дает возможность довольно адекватно (Quake III, например) почувствовать упоение боем. Власть над стихиями и строем мироздания не менее заманчива. Но осуществить ее в виртуальном мире, пожалуй, не проще, чем в реальности [Артемьев, с. 17], поскольку технологически нельзя воссоздать нечто (в нашем случае – мистический опыт магического искусства) неопределимое с помощью рациональных методов познания.

Финалом пути является победа. Выражается она в покорении мира, обретении бессмертия, магического объекта, похищенного субъекта (принцессы), освобождении от чудовищ, и, самое главное, в исчерпании мира игры. Статус игрока на выходе максимально высок, на входе – минимален.

Встречаемые персонажи. Как упоминалось выше, чужая земля компьютерной игры может быть населена только враждебными монстрами. Сам вид таких существ должен не оставлять сомнений в их чудовищности и опасности. На первый взгляд, компьютерные игры абсолютно всеядны в отношении своего населения. «Их миры населяют ожившие мертвецы и мечущие огненные шары демоны, механические упыри, отсасывающие кровь, и гигантские пауки с пулеметом под брюхом, акулы и человек-танк» [Бурлаков, с. 73]. Однако «рекрутинг» монстров идет по трем направлениям. Во-первых, заимствование персонажей из культурной традиции. Такая эксплуатация существ и их названий из мифологических и художественных произведений ограничивается наиболее привычными для массовой культуры героями. Они узнаваемы и относительно предсказуемы – драконы летают и испепеляют, вампиры «обескровливают», лишая сил, колдуны доставляют неприятности заклятьями, Джек-Потрошитель следует своему призванию.

Во-вторых, использование бионических форм тела. Чаще всего используются тела морских животных и насекомых, увеличенные в размере и способные действовать в нехарактерной для них среде (например, воздушной среде вместо водной). Таковы Head crab и Ichthyosaur из Half-Life. Иногда используются не тела, а отдельные органы (Tentaculat – инопланетный фиолетовый мозг в UFO II).

В-третьих, к человеческому телу добавляются механические устройства, совмещающие человека и машину, человека и оружие.

Получаемое в итоге многообразие действующих лиц заставляет игрока при различении живых и неживых объектов ориентироваться на движение. Живым воспринимается то, что движется как живое. Движущийся объект потенциально опасен, а потому бестиарий игры должен быть уничтожен. Надо отметить, что встреча с монстрами происходит в соответствующей обстановке. Темное подземелье, тревожные звуки и мрачная музыка создают ощущение опасности до «контакта».

Базовые элементы игровых миров не просто напоминают архаические мифы. Они делают возможной жизнь в другом, пусть «квази-», но все же социальном пространстве, по другим законам. С помощью рассмотренных приемов организации мира компьютерной игры ее территория оказывается для игрока местом оживления мифа. Игра возможна только в случае принятия ее правил, поскольку любые попытки демифологизирующей критики в момент игровых действий приведут к проигрышу. Результатом рассуждений на тему несуществования орков, киборгов или других монстров во время их атаки станет монитор, залитый несуществующей кровью alter-ego игрока.

Разумеется, не для всех жанров компьютерных игр характерна последовательная реализация принципов архаической мифологии, свойственная играм-экшенам. Однако, так или иначе, мифологические мотивы могут эксплуатироваться везде. Так, квесты («MYST», «Кирандия», «Фантасмагория», «Пророк и убийца», созданная по сценарию П. Коэльо, «Колобки») заимствуют персонажей и реалии существовавших мифологий.

Стратегии («Герои меча и магии», «WarCraft», «StarCraft», «Эпоха Империй», «Эпоха Мифологий», «The SimSity», «Цивилизация» и т. д.) предлагают более изощренный вариант. Включая в свои игровые миры те или иные мифологические реалии, они опираются на мифологему всемогущего искусного божества, которым игрок может стать. Иначе говоря, эти игры позволяют индивиду примерить роль демиурга и ощутить, как трудно быть богом. Например, игра «Цивилизация», которую, несмотря на название, можно рассматривать как уникальную иллюстрацию формационного подхода к историческому процессу, строится на допущении возможности трансисторического существа, управляющего развитием конкретной цивилизации. По логике игры, демиург ведет богоизбранный народ к мировому господству и процветанию в ущерб конкурентам.

Разновидности игр-симуляций, имитирующих повседневную жизнь («The SIMS», «The SIMS 2»), опираются на мифологию обыденности. Игрок управляет одним или несколькими человечками (симами), которые должны ходить на работу, обустраивать свое жилище, строить взаимоотношения с другими симами. Если персонажи не устроены в жизни, если их мечты и стремления не реализуются, они будут грустить и страдать. Фактически, развитие сюжетов строится на мифах о том, какой должна быть человеческая жизнь.

Независимо от жанра действует следующее правило: игра не стирает грань между игровым процессом и реальностью, но наделяет аффективностью виртуальное. Насилие над историей опирается на чувственный гедонизм game-пространства: «этика и ценности встроены в компьютерные игры с точки зрения удовольствий, которые они раскрывают, и практик, которые они прививают и усиливают…, в отличие от любого явного дискурсивного и репрезентативного содержания» [Zhu, р. 2]. Успешная видеоигра, рассчитанная на огромное сообщество геймеров, способна стать медиумом по созданию социального мифа и формированию стереотипов.

Когнитивное значение исторических игр, их способность реалистично воспроизводить ландшафт, климат, этнические и социальные реалии ушедшего времени, а также эффективно транслировать интерпретацию исторических фактов и событий, принадлежащих разработчику игры, неоднократно фиксировалась исследователями [Карякин]. Воздействие компьютерных игр на эмоциональную сферу человека чрезвычайно высоко и в особых комментариях не нуждается. Синтетическая аффектация анимированным изображением высокого качества, движение, звук, общение в многопользовательских играх, а, главное, интерактивность игровой среды обеспечивает беспрецедентную в развитии культуры степень свободы участника опосредованной коммуникации. Конечно, степени свободы в играх детерминированы канонами жанра и программными алгоритмами, но игровое удовольствие и базируется на возможности действовать по собственному произволу, преодолевая препятствия.

Субъективно переживаемая достоверность игры, особенно в условиях максимального визуального реализма, накладывает отпечаток на отношение к ее мифологии: условность характеристик игрового мира очевидна пользователям, тем не менее, визионерский опыт игрового погружения не может не сказываться на мировоззрении индивида. Игра как арт-продукт не может не открывать игроку ирреальные горизонты, которые касаются как его собственного жизненного проекта, так и социальной реальности. Истоки и перспективы существования человечества, апокалипсис и судьбы народов, транспоколенческие миссии и роль личности в истории – все эти темы, стабильно привлекательные для массового сознания, активно эксплуатируются игровой индустрией.

Историческая компьютерная игра в системе массовой культуры: геймификация и хисторихакинг

Компьютерные игры являются коммерческим продуктом, товаром. Любая популярная игра находится в производстве не один год. Разработчик должен не только обеспечить потребителю привлекательный интерфейс и захватывающее содержание, но и предугадать изменение массовых компьютеров (наиболее типичные на планируемый период технические параметры). Если это удается, то игра использует все возможности наиболее массовых в данный момент компьютеров и не требует от игроков больших вложений в машинное обновление. Ошибка приведет к снижению тиража и потере денег, так как игра будет выглядеть примитивной по сравнению с конкурирующими аналогами. Неверное развитие игрового мира также снизит конкурентные преимущества. Таким образом, развитие игры определяется треугольником производитель – техника – потребители.

Определение потенциальной технической базы дополняется обращениями к пожеланиям пользователей, определяемым с помощью маркетинговых исследований. Мода на игровые миры определяется общим контекстом соотношения авангарда и мейнстрима массовой культуры и становится важным фактором трансформации мифологии игрового мира. Мифы игр оживают после жесткой конкурентной борьбы и естественного отбора. Таким образом, к явным субъектам игрового мифотворчества (разработчик) присоединяются дополнительные (потребители) и косвенные (субъекты других мифотворческих практик).

Более того, сегодня можно наблюдать процесс геймификации истории, когда прошлое репрезентируется в виде компьютерной игры, что накладывает свой отпечаток на производство исторических фильмов и практику движения исторической реконструкции офлайн-формата. Включение в этот процесс рядовых пользователей, самостоятельно использующих цифровые технологии для создания собственных компьютерных инди-игр исторической тематики, приводит к появлению нового феномена – хисторихакинга, нуждающегося в научном описании.

Как отмечают лингвисты, сокращение indie было образовано путем апокопы от слова independent («независимый») для обозначения андерграундной музыки, существовавшей только в авангардных кругах, затем оно быстро распространилось в смежные области деятельности – литературу и компьютерные игры [Калиниченко, Бортников]. Этот лингвистический процесс имел под собой определенную идеологическую основу, связанную с ростом популярности контркультурного движения «Do it yourself» («DIY»).

Отказавшееся от молчания большинство бывших читателей школьного учебника истории сегодня активно осваивает цифровые способы производства исторического контента для выражения собственной версии исторической правды, самореализации и развлечения. Мемуарные и коммеморативные практики социальных медиа, массовые и локальные цифровые краудсорсинговые проекты, исторический сегмент сетературы и видеоблогинга наглядно демонстрируют специфический вид пользовательской активности, который можно обозначить как хисторихакинг. Понятие «хисторихакинг» было обнаружено нами в западном сегменте индустрии научно-популярных развлечений. Этим словом обозначают интерактивные исторические квесты с элементами дополненной реальности. Встречается он и в жанровой историческо-фантастической литературе, объединяя тематику прогрессорства, попаданчества и альтернативной истории. Оба тренда демонстрируют интенцию на освоение и приватизацию макроистории, включение ее в переработанном виде в пространство личности и создание собственной, субъективной картины исторической реальности.

Целями хисторихакинга являются такие изменения исторического знания, которые способны удовлетворить социальный заказ, невзирая на истинность или ложность тиражируемого знания. Истинность знания провозглашается в угоду общественной потребности, а не в силу очевидности исторического факта. Сегодня общество нуждается в исторических знаниях, содержащих в себе элементы сторителлинга, оценочные суждения, мемы и мифы, объясняющие актуальную действительность, то, что происходит сейчас и требует незамедлительного лечения травм памяти, позволяя при этом пользователю высказать свою позицию, внести свой вклад в коллективный рассказ. Культурное пространство компьютерных игр формирует свой ответ на этот вызов истории через рост рынка инди-игр.

В основе популярности игр этого формата лежит новый технологический уровень средств дистрибуции и средств разработки. Принципиальное изменение роли издателя на игровом рынке в связи с появлением цифровых платформ, простых языков программирования и доступных инструментов разработки игр, а также массовизация игрового опыта, превращение его в стандартный элемент социализации – все это сделало крайне популярной игру в создание компьютерной игры. Как показывают дискуссии на портале DTF, инди-игр много, так как делать их легко [Круглый стол: инди-разработчики…]. С точки зрения законов спроса и предложения рынок инди-игр перенасыщен, а сами его продукты часто отличаются невысокими качеством, глубиной и привлекательностью при общей низкой востребованности (по некоторым данным, смертность инди-игр близка к 95 %). Однако этот перенасыщенный рынок является питательной средой для появления ярких авторских игр, отражающих актуальные потребности пользователей.

Подчеркнем, что популярность инди-игр связана не с тем обстоятельством, что людям нравится в них играть, а с тем, что людям нравится их делать. Для большинства независимых разработчиков инди-разработка – это хобби, которое строится исключительно на энтузиазме, на желании донести до мира свою авторскую идею с минимальными искажениями. Прибыль крайне редко бывает кратко- и среднесрочной целью проектов с нулевым бюджетом, направленных на самореализацию. Автор компьютерной игры всегда переживает духовный эстетический акт демиургии, создавая новый игровой мир с уникальной (как минимум, индивидуальной) идеологией и соответствующим набором выразительных средств. Результат такого творчества имеет потенциальные шансы на эстетический отклик других людей. Однако их актуализация зависит от множества внешних по отношению к процессу условий.

По большому счету, создатели и пользователи данных игр являются просьюмерами, создающими игровой продукт для собственного потребления. Поскольку большинство инди-разработчиков – непрофессионалы, конечный продукт и его продвижение заранее малоперспективны, но этот продукт всегда связан с объективацией авторского мировоззрения и мировосприятия. И особенно это важно для восприятия истории и образов прошлого, которые получают новую коммуникационную и эстетическую форму для тиражирования.

Однако историческая инди-игра есть нечто большее, чем исторический манифест автора. Благодаря распространению инди-игр влияние картин истории разработчиков на представления пользователей дополняется каналами обратной связи. Так как эти игры обладают открытым исходным программным кодом, они не имеют операционных ограничений со стороны издателей или творческих ограничений, связанных с обладанием авторских прав. Поэтому любой разработчик-любитель может сделать модификацию к существующей программной игре, изменив любую ее часть или дизайн, воссоздав любую виртуальную реальность. Воссоздание и переосмысление исторической реальности в подобных компьютерных играх не менее популярно, чем создание других виртуальных миров.

Таким образом, в цифровом мире исторические компьютерные игры являются важным агентом формирования представлений о прошлом. Игровая индустрия располагает огромным количеством продуктов исторической тематики, приобщающих пользователей к историческому знанию в развлекательном игровом формате. Мы наблюдаем геймификацию истории, так как она показала себя наиболее эффективной при проведении политики памяти. Кинофильмы, музейные экспозиции, преподавание истории, историческая реконструкция очень часто строятся на использовании этого приема.

Основные тренды в исторической геймификации задают крупные корпорации игровой индустрии, транслируя пользователям определенное видение исторических событий, тем самым проводя собственную или поддерживая какую-либо политику памяти. В большинстве случаев пользователи находятся под влиянием той или иной интерпретации истории, даваемой в играх, в которые они играют, однако в случаях, когда эта интерпретация идет вразрез с их устоявшимися представлениями, господствующей политикой памяти или желанием рассказать собственную историческую правду, они имеют возможность моделирования альтернативной виртуальной исторической реальности, используя практику создания инди-игр.

Инди-игры являются разновидностью хисторихакинга, т. е. использования технологий класса «Do it yourself» для непрофессионального, неинстуциализированного творчества, объектом которого являются образы прошлого. Создавая новые формы объективации таких образов с возможностью глубокого эмоционального погружения и учетом индивидуального восприятия, хисторихакинг становится важным каналом коллективной памяти в цифровом обществе.

Сравнивая инди-игры и компьютерные игры, созданные крупными корпорациями, можно отметить их принципиальную неразличимость по степени воздействия на аудиторию, а также практике формирования и поддержания исторической памяти. Пользователи, не интересующиеся издателями компьютерных игр и их авторами, могут вообще не различать, в игру какого типа они играют. В то же время, важно, что индустриальные игры рассчитаны на коммерческий успех, а потому вынуждены ориентироваться на существующую систему ценностей своей целевой аудитории, так или иначе, учитывая основные исторические представления, господствующие в массовом сознании, т. е. они, скорее, не создают память, а поддерживают те образы прошлого, которые уже сложились. Авторы инди-игр при их создании ориентируются только на свои собственные знания и фантазию, поэтому вполне свободно могут предлагать новую историческую реальность, которая в случае, когда это сделано талантливо, может захватить умы многих и влиять на представления о событиях истории.

Глобальная и локальная повестка дня, новые сервисы и функции социальных сетей, знаковые кинематографические премьеры, политические скандалы, влияющие на массовую культуру в целом, отражаются и на исторической памяти социума. Как справедливо отмечает Н.А. Масленкова, интернет становится способом материализации коллективной и индивидуальной памяти, а наиболее современная, популярная и зрелищная сегодня культурная форма – компьютерная игра – вызывает интерес как способ моделирования прошлого, исторических событий и, соответственно, получение участниками некоего личного опыта, который в то же время связан с общекультурными, социальными моделями памяти [Масленкова, с. 118]. Важно отметить, что смысловые тренды в развитии исторических игровых жанров не формируются в вакууме: хотя основой для игровых миров становится весь массив всемирной и национальных историй, влияние игры как агента исторической памяти фрагментарно и ограничено личными интересами пользователя. Иначе говоря, под воздействием игровой мифологии находится только тот сегмент исторических представлений индивида, который с ней связан. Все остальные звенья исторической периодизации могут формироваться под воздействием других, вполне традиционных агентов исторической памяти: от школьных учебников до исторических романов.

По глубине локального воздействия на историческую память можно выделить две принципиально различные группы игр: игры о далеком прошлом и игры о прошлом недавнем. Исторические события, если они не являются ключевыми для государственной политики памяти и слишком далеки во времени, чтобы затрагивать мнения очевидцев, более пластичны как материал для комбинаторики, эклектики и волюнтаристских стратегий. Соответственно, игры о далеком прошлом восприимчивы к историческим экспериментам и альтернативным сюжетам. Игры о недавнем героическом прошлом вполне подвержены нормам поддержания исторической достоверности, напоминающим нормы медийной самоцензуры. Вместе с тем, игры из второй группы опираются на аксиологию актуальной национальной политики того или иного государства и потому обладают большей привлекательностью для разработчиков игр, так как задевают живые элементы дискурса.

Библиография

Артемьев К. Магия в играх или Сделайте нам красиво! // Игромания. 2002. № 5 (56). С. 80–84.

Бурлаков И.В. Homo gamer. Психология компьютерных игр. М.: Независимая фирма «Класс», 2000. 141 с.

Калиниченко М.О., Бортников В.И. Сокращение indie как наименование культурного и музыкального направления в рецензиях сайта pitchfork.com // Лингвистика: от теории к практике: Сборник статей III Межвузовской научно-практической конференции с международным участием. Екатеринбург: Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2016. С. 41–45.

Карякин П.П. Историческая память в компьютерных играх // Осенняя школа по гуманитарной информатике: сборник тезисов докладов. Калининград: Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта, 2017. С. 24–27.

Кириченко В.В. «Энциклопедические игры» как способ исторической рефлексии // Галактика медиа: журнал медиа исследований. 2019. № 4. С. 130–152. DOI 10.24411/2658-7734-2019-10040.

Круглый стол: инди-разработчики о состоянии отечественного геймдева // URL: https://dtf.ru/gamedev/23947-kruglyy-stol-indi-razrabotchiki-o-sostoyanii-otechestvennogo-geymdeva (дата обращения 08.04.2021).

Лебедева Е. Человек играющий // Столичные новости. 2009. № 40 (377). С. 24–26.

Масленкова Н.А. Компьютерная игра как механизм конструирования культурной памяти (на примере «World of tanks») // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 7: Философия, социология и социальные технологии. 2014. № 3 (23). С. 116–125.

Медиафилософия XII. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под ред. В.В. Савчука. СПб.: Фонд развития конфликтологии. 498 с.

Неклюдов С.Ю. Структура и функции мифа // Мифы и мифология в современной России. М.: АИРО-XX, 2000. С. 17–38.

Петрусь Г. Агрессия в компьютерных играх // URL: http://psy-games.narod.ru/pheno/ag.htm (дата обращения 19.04.2021).

Bogost J. Persuasive Games: The Expressive Power of Videogames. Cambridge, Massachusetts; London, England: The MIT Press, 2007. 464 p.

Bogost J. How to do something with video games Minneapolis, MN: University of Minnesota press, 2011. 180 p.

Chapman A. Privileging Form Over Content: Analysing Historical Video Games // Journal of Digital Humanities. 2012. Vol. 1. No. 2. Spring. P. 42–46.

Uricchio W. Simulation, History, and Computer Games // Handbook of Computer Game Studies, edited by Raessens J. and Goldstein J. Cambridge: MIT Press. 2005. P. 327–338.

Zhu F. The “affective” ethics of computer games: ‘aesthetic education’, the ‘technologies of the self, and the cultivation of an “affectivity” // The Philosophy of Computer Games Conference. Copenhagen, 2018. URL: https://www.academia.edu/37878789/The_affective_ethics_

of_computer_games_aesthetic_education_the_technologies_of_the_ self_and_the_cultivation_of_an_affectivity (accessed: 19.04.2021).

3.2. Длинный хисторихакинг

В зависимости от типа восприятия Прошлого можно выделить длинный и короткий хисторихакинг. Различные периоды истории по-разному воспринимаются в общественном сознании. Давнее Прошлое вызывает меньше мемориальных конфликтов, чем недавнее, так как коллективно разделяемые представления о более древней истории устоялись и укоренились в массовой культуре и исторической памяти. Близкое Прошлое гораздо резче влияет на настоящее в связи с тем, что еще остаются живы участники недавних исторических событий и те, кто их помнит как очевидцев или по устным рассказам свидетелей истории. Это стало одним из критериев разделения Я. Ассманом коллективной памяти на культурную и коммуникативную, где первая направлена на фиксированные моменты в прошлом, ставшие символическими фигурами, а вторая разделяется одним-двумя поколениями и приобретается исторически, т. е. «возникает во времени и проходит вместе с ним, точнее, со своими носителями» [Ассман, с. 52]. Вследствие этого «взлом» истории – хисторихакинг – происходит не одинаково применительно к Прошлому разных исторических эпох. Далекое Прошлое модифицируется гораздо интенсивнее и радикальнее, воспринимаясь пользователями скорее как арт-объект в пространстве массовой культуры, а не в качестве сакрального источника исторической памяти.

Когда вышла компьютерная игра «Kingdom Come Deliverance» она позиционировалась создателями как полностью соответствующая реалиям истории средневековой Чехии[36]. В качестве таковой она была принята и специалистами-историками, и огромным количеством игроков. Нужно отметить, что эта компьютерная игра получила поддержку пользователей еще на этапе создания на краудфандинговой платформе Kickstarter и попала в топ продаж в первые дни после своего выхода. Историческая реалистичность игры была восторженно принята массами геймеров, и она заняла первые строчки рейтингов. Однако уже в скором времени появились модификации игры, созданные рядовыми пользователями. На волне обвинения игры в расизме из-за того, что в ней не было представлено ни одного персонажа негроидной расы, и объяснения по этому поводу креативного директора Даниэля Вавры, указавшего на историчность игры и отсутствие чернокожих в средневековой Богемии[37], появились игровые моды с героями, имевшими черные лица.

Так как Средневековье после выхода популярного сериала «Игра престолов» (2011–2019) стало с ним ассоциироваться, в игре появились персонажи этого фэнтезийного телефильма. Католическая средневековая религиозность, показанная в игре, не была понята пользователями, и они ввели в нее Ктулху – божество из рассказа Говарда Лавкрафта «Зов Ктулху» (1928), ставшее популярным в современной культуре. А самым распространенным модом стал тот, в котором средневековые железные мечи были переделаны в световые, как у джедаев из фильмов «Звездные войны». Вызвавшая интерес геймеров средневековая история не была ими воспринята, так как не была вписана в пространство массовой культуры, к которой они привыкли, поэтому они «взломали» его, наполнив понятными им культурными стереотипами и клише. Давнее Прошлое не является для пользователей частью настоящего, и, модифицируя его, подвергая длинному хисторихакингу, они делают Историю ближе к современности.

Компьютерные игры со средневековым сеттингом

Наиболее характерным примером длинного хисторихакинга, включающего игры, посвященные далекому прошлому, являются игры о Средневековье. Интерес к этому периоду легко объясним, если исходить из его общей популярности в массовой культуре, начиная с влияния рыцарских романов на художественную историческую литературу, позднее – кинематограф, и заканчивая тотальным расцветом жанра фэнтези. Сегодня мы наблюдаем очередной всплеск интереса к Средневековью, его романтизация давно стала трендом исторической памяти, захватившим и компьютерные игры.

Одной из самых популярных средневековых видеоигр является стратегическая компьютерная игра «Total War». Уже первая в этой серии игра «Shogun» была создана по мотивам истории противостояния правящих домов Японии XVI в. Однако наиболее популярными играми серии стали «Rome: Total War» и «Medieval: Total War», в которых пользователям предлагалось проигрывать сражения и военные кампании эпохи поздней Римской империи и Раннего Средневековья. В этих игровых мирах «каноническая» историческая реальность создавала только канву события, игроки же могли самостоятельно менять ход истории, конструируя новую реальность на карте Европы и Ближнего Востока.

Не менее популярными стали игровые глобальные стратегии серии Europa Universalis (2000–2013), где события разворачиваются со времен позднего средневековья до наполеоновских войн, и игры Crusader Kings (2004), Crusader Kings II (2012), моделирующие процессы средневековой истории. Ранние издания данных игр отличались жесткой привязкой к реальной истории, в них существовали предопределенные заранее для каждой страны исторические правители, каждый из которых обладал заданными способностями, влияющими на игру, кроме того, игроку было заблаговременно известно, что в определенный момент в стране, за которую он играет, наступит конкретное историческое событие, что позволяло планировать свои действия. Однако в последующих играх игрокам предоставлялась большая свобода, в игре Europa Universalis III (2007) разработчики убрали исторических деятелей, заменив их случайными, и сделали систему событий менее предопределенной, а в игре Crusader Kings II появился даже редактор персонажей, позволяющий игрокам создавать собственных игровых героев.

В серии игр «Assassin’s Creed» («Кредо Ассасина») также используется принцип открытых миров, где игроки, исходя из предложенных рамок, могут создавать свой мир. «Assassin’s Creed» создана в жанре приключенческого боевика и в основе своей имеет псевдоисторический сюжет противостояния средневекового Ордена Тамплиеров и Ассасинов, перенесенный в разные исторические эпохи: Крестовые походы, Ренессанс в Италии, Война за независимость в Америке, Великая Французская революция и др. Разработчики очень тщательно воссоздают антураж эпохи, благодаря чему игрок погружается в историческую атмосферу времени, где разворачиваются игровые события. Последние никакого отношения к исторической реальности не имеют и являются плодом фантазии разработчиков и игроков.

Вокруг игры «Assassin’s Creed» сложилась целая индустрия развлечений, вышла в свет серия романов по ее мотивам, были выпущены комиксы, и снят полнометражный фильм «Кредо убийцы». Таким образом, вымышленный мир получил свою прописку в исторической памяти современного человека. Тех, кто не играл в саму игру, штампы и реалии мира «Кредо…» захватывают через совершенно другие источники масскульта, интегрированные широкими рекламными кампаниями.

Любопытны также эксперименты с визионерским опытом и эффектом погружения. Так, игра «Stronghold» создана в жанре стратегии в реальном времени, в ходе которой игрок симулирует строительство, штурм или оборону средневекового замка, а также развитие средневекового поселения. Согласно задумке разработчиков, действие происходит в Средневековой Англии и начинается, согласно календарным данным, в 1066 г. Поскольку не всегда в заданиях применяется ограничение по времени, миссии могут длиться десятки или даже сотни «игровых» лет. Игровой опыт предоставляет пользователю возможность проживать жизнь средневекового человека, примеряя ее на себя.

В инди-игре «Age of Chivalry» игрок имеет возможность от первого лица поучаствовать в рыцарских сражениях, имитирующих реальные средневековые битвы. В игре «Warsand Warriors: Joan of Arc» пользователям предлагается воссоздать историю сражений Жанны д’Арк и других полководцев, а действие игры «The Black Death» происходит во время эпидемий чумы, выкосившей чуть ли не половину населения средневековой Европы[38]. Приведенные примеры показывают, что игры по средневековой исторической тематике тяготеют к полному воссозданию социокультурного контекста эпохи, вольно относясь к реальным событиям, чтобы позволить пользователю менять их, а, значит, переживать как свои собственные, случившиеся лично с ним.

Религия и мифология в практиках длинного хисторихакинга

Исторический, религиозный и мифологический материал очень часто становится содержанием исторических компьютерных игр. Однако способ организации действительности в них может быть разным, одни игры полностью основываются на документальных источниках, в других история, религия или мифы выступают в роли мотивного образца [Кириченко, с. 147]. Несмотря на то, что игры обычно рассматриваются как вымышленные артефакты, часть области развлечения, все исторические или околоисторические игры влияют на историческую память, даже если игроки не отдают себе отчета в этом, то же можно сказать и об играх с религиозной тематикой, они определенным образом формируют мировоззренческие установки [Bosman 2019, p. 130]. Компьютерные игры эксплуатируют стереотипы и образы прошлого, отсылают к культурной памяти, откликаются на политику памяти, что неизбежно приводит к символической редукции исторического и религиозного знания. В играх нет размышлений об историческом процессе, о роли религии в жизни общества, рефлексии прошлого, в них история и религиозность представлены как набор образов, которые определяют массовое сознание. Л. Мойжес показывает специфику репрезентации религиозных практик в игровых мирах через лишение религии внутреннего содержания и манифестацию религиозного через внешний для него социальный мир [Мойжес].

Компьютерная игра представляет собой компьютерную программу, используемую не для решения функциональных задач, но для развлечения. Компьютерная программа имеет широкие возможности для реконструкции исторических событий и погружения игроков в исторические миры, создавая путем имитации игровых ситуаций иллюзию участия в исторических процессах [Иванов, с. 257]. Прошлое может быть представлено в играх не только в тексте, но и в изображениях, звуках, именах персонажей, исторических картах, национальной одежде, архитектуре и т. п. Компьютерная игра позволяет ввести игрока в пространство повседневности той или иной исторической эпохи путем воспроизведения ее условий, обстоятельств и антуража, т. е. создания виртуального пространства исторического. Также она может поместить играющего в мир религиозных и мифологических представлений прошлого путем воссоздания духовной атмосферы.

Компьютерная игра в жанре action-adventure «Hellblade: Senua’s Sacrifice» – детальная реконструкция содержания кельтской и скандинавской мифологии и ее основных персонажей. Путешествие главной героини игры, девушки-воина из племени пиктов по имени Сенуа, в мир мертвых стало основой игрового сюжета. Девушка одержима безумием, она воспринимает окружающий мир сквозь призму своего психоза. Связь психоза и фантазии с мифологией стала основной темой игры. Создатели «Hellblade: Senua’s Sacrifice» не просто изобразили страдания душевнобольного человека в декорациях кельтской и скандинавской мифологий, они при помощи широкого спектра аудио- и графических инструментов максимально «привязали» игрока к образу Сенуа. Игроки видят мир ее глазами, переживают ее самые теплые и самые страшные воспоминания, помогают ей справиться с внутренними страхами и принять боль от утраты. Травмирующие воспоминания Сенуа рождают новые условия игры, и, по мере продвижения по игровому миру, декорации становятся все сюрреалистичнее и кошмарнее. Скрупулезным воспроизведением религиозного контента авторам игры удалось добиться создания эмоционального фона сопереживания главной героине, включения играющего в пространство игры таким образом, что она перестает быть развлечением и становится частью духовного опыта [Лапин, Агина, с. 154–161].

Компьютерные игры обладают колоссальным потенциалом для верного и точного отображения исторических событий, показа материальной и социальной культуры, наиболее полного погружения игрока в атмосферу прошедших веков [Могилина, с. 53–54]. Кроме того, игровое пространство позволяет игрокам принимать активное участие в изменении мира игры и ее сюжета. Воссоздание исторических и религиозных процессов в ходе игры позволяет игрокам почувствовать свою причастность к прошедшим событиям, запомнить их как факты собственной биографии и получить опыт переживания исторических ситуаций. В результате этого у них формируются определенные представления о прошлом, заданные компьютерной игрой, которые глубоко укореняются в сознании и влияют на историческую память и религиозное мировоззрение [Грибан, с. 38].

В игре «Total War: Medieval III» религия представлена как необходимый элемент управления государством, где религиозное подчинено светскому. Множество существовавших ранее исторических государств и городов с детальной репрезентацией их культурно-исторических, политических, социальных, религиозных особенностей составляют в игре религиозный мир Средневековья. Задачей игрока является поддержание своей религии, ее развитие, миссионерская деятельность, борьба с инакомыслием, устранение наиболее радикальных форм религиозности. Она достигается при помощи ролевых персонажей игры: полководцев, губернаторов, шпионов и религиозных агентов, которые обладают некоторыми личностными характеристиками и функциями. Игрок может управлять религиозной реальностью, изменяя эти характеристики, однако, он может действовать только в заданных рамках, функцию которых выполняют религиозные традиции. Бонусы и санкции, применяемые в игре, способствуют реализации данной игровой концепции [Сергеев, Никитин, с. 10–12]. В то же время программа игры предполагает некоторый элемент случайности в сюжетной линии и возможность выбора игроком определенных стратегий. Так, персонажи игры вне зависимости от пожеланий игрока могут исчезнуть с игрового поля, умерев или сойдя с ума, либо их характеристики могут быть улучшены или ухудшены. В игре «Total War: Attila» можно сменить религию в зависимости от политической и экономической ситуации. Эти изменения могут нисколько не согласовываться с исторической действительностью, зато могут определять стратегию игры. В результате чего игроки привыкают смотреть на религиозность утилитарно, подчиняя ее своим игровым интересам.

В истории религий одним из центральных и сюжетообразующих концептов является образ древа, который перекочевал в массовую культуру современного общества, в том числе в компьютерные игры. В одной из самых популярных компьютерных ролевых игр – «World of Warcraft» присутствует четыре великих древа, вобравшие в себя все классические черты великих деревьев мифологии. В игре, помимо совершенно очевидного символизма Мирового древа, отсылающего к дереву Иггдрасиль, присутствует мотив бессмертия Древа жизни, его связь с источником, а также идея древа Смерти или Зла, которая часто встречается в истории религии. Мировое (космическое) древо в игре имеет символику центра, отделяет космос от хаоса, связывает пласты бытия и времени, микро- и макрокосм, дарует жизнь и бессмертие, оно выступает как символ природы и гармонического природного единства. Как видно из описания мифологической концепции, созданной разработчиками игры «World of Warcraft», она привносит в мифологию современной популярной культуры образы мифологии «традиционной». «Традиционная» мифология и мифология игровая сплетают различные семантические поля символа древа, что позволяет этому образу быть особенно объемным, предлагая разные контексты и неся в себе множество подтекстов [Михельсон, Поляков, Тимченко, с. 110–111]. Игроки не просто знакомятся с этим образом, игра делает его актуальным религиозным символом, который начинает влиять на их мировоззрение.

В игре «Catechumen» реальное прошлое Римской империи 171 г., во времена правления Марка Аврелия, «философа на троне», сопровождается реконструкцией представлений о потустороннем мире. Исторически достоверные преследования христиан в ней приписываются не столько государственной власти и язычникам, сколько силам Ада и Сатане, поэтому черти и демоны свободно разгуливают по игровому пространству, активно вмешиваясь в ход игры. Главный герой, один из христиан, стремится вызволить из темницы своих единоверцев, схваченных легионерами и приговоренных к растерзанию львами на арене Колизея, в итоге сталкивается с самим Сатаной, являющимся финальным персонажем-антагонистом. Оружие – меч, стреляющий некой ментальной энергией и обладающий способностью автоматически восполнять свой боезапас – игроку вручает ангел. Противники в игре, легионеры, не погибают от удара этого меча, а перевоплощаются, становясь христианами. Жизненную энергию героя пополняют свитки с цитатами из Библии. Правда, на дальнейших этапах игры приходится сражаться с демонами и монстрами в виде гигантских зверей, полулюдей, великанов и горгулий, которых необходимо уничтожить [Catechumen]. Игра воссоздает не только реальный исторический сюжет, но и погружает игрока в религиозную атмосферу борьбы с «нечистой силой», которая формирует у него ощущение причастности к христианской религии.

Практики конструирования исторической и религиозной памяти можно связать с концепцией «присутствия» («presence») Э. Руниа [Runia, p. 5]. Процесс формирования идентичности на основе исторических религиозных образов приводит к тоске по чему-то, безвозвратно утраченному во времени, и желанию человека «присутствовать» в прошлом, преодолевая исторические разрывы. «Присутствие» делает возможным чувственную, конкретную связь человека с событиями, вещами, людьми. Компьютерные игры, формируя виртуальный образ Прошлого, позволяют добиваться этого эффекта присутствия.

Игра «The Binding of Isaac» прекрасный пример воплощения религиозного сюжета. В его центре – жертвоприношение Исаака, которого он, само собой, пытается избежать. Главный герой попадает в пещеру с множеством комнат, ведет сражения с монстрами, и на каждом этапе герою предстоит победить так называемого злодея, имя которого означает один из человеческих грехов: Алчность, Похоть, Гордыня и т. д. Одним из интересных элементов геймплея является возможность управлять несколькими персонажами, таким образом, у игрока появляется возможность сыграть и за других библейских персонажей – Магдалину, Каина, Иуду и других [Bosman, Wieringen, p. 133].

Историческая и религиозная память является важнейшей составляющей самоидентификации индивида, социальной группы и общества в целом. Конструирование памяти о прошлом имеет особое значение для интеграции социальных групп в настоящем [Симбирцева, с. 20–27]. Компьютерные игры объединяют интернет-пользователей, которые в онлайн-играх и в социальных медиа создают тематические сообщества, где происходит репрезентация истории и манифестирование религиозной приверженности. Объединение достигается на основе принятия какого-либо образа прошлого, разделяемого всеми участниками локального сетевого сообщества. В процессе коммуникации между ними происходит визуализация исторических и религиозных образов, выражаемая через компьютерные игры и медиаконтент, создающийся вокруг них: мемы, графические изображения, фанфики, посты, комментарии и т. п. История религии является важной составляющей идентичности локальных сетевых сообществ и конфессиональной приверженности.

Этнические мотивы длинного хисторихакинга

Этнические мотивы, наряду с религиозно-мифологическими, имеют весьма существенное значение для длинного хисторихакинга. Число этнических сообществ планеты не поддается точной фиксации, по разным оценкам, оно колеблется в интервале от 2000 до 5000. Этническая идентификация крайне важна для формирования исторической памяти. Значима она и для достижения эффекта достоверности вымышленных миров. Мы рассмотрим ее на примере истории славян. Последняя является важной составляющей идентичности для народов Восточной Европы и России, а также для локальных сетевых сообществ последователей славянского неоязычества и поклонников литературного жанра славянского фэнтези. Славянская история входит в пространство коллективной памяти, воспринимаясь не как далекое прошлое, а часть настоящего. Ценности и модели поведения славянской традиции воображаются как первоосновы родной культуры, которая, с одной стороны, выступает как своего рода реконструкция семейной памяти, а с другой – является символом духовного превосходства над «вырождающимся» материально обеспеченным Западом. Культурная общность, формируемая на основе представлений о славянском прошлом, опирается на национальную мифологию, под которой следует понимать симбиоз религии, мифа и национальной идеи, выраженный в национальном религиозном историческом мифосознании. История имеет сакральный смысл, проявляемый в национальной идеологии и «законсервированный» посредством мифотворчества. В критический момент разрыва с традицией, вызванного модернизацией и становлением цифрового общества, религиозные верования и мифы воссоединяют утрачивающие связь события прошлого и настоящего, создавая, таким образом, новую канву преемственности. В ситуации интернационализации культуры мифологизированные образы прошлого предохраняют национальные сообщества от распада [Жарчинская, Хазанов, с. 120–121.].

В формировании идентичности на основе образов и мифов славянской истории очевидно присутствие государственной идеологии и пропаганды, стимулирующей возникновение иррациональных, эмоционально-обусловленных религиозно-исторических чувств и убеждений, которые формируют желание строить новое «настоящее» на основе величественных образов прошлого [Жарчинская, c. 102], иногда далеких от реальной истории. Компьютерные игры, благодаря удобным инструментам визуализации и ретрансляции исторических мифов, выступают подходящей площадкой для «бегства от реальности» и конструирования альтернативной коллективной памяти, наполненной сюжетами о могучих предках, военных победах, крепких патриархальных семьях и «несломленной» вере.

Одна из первых компьютерных игр со славянским сеттингом «Аркона» (1998 г.) является типичным примером конструирования воображаемого исторического мира на основе мифологии славян. Сюжет игры строится вокруг артефакта, который таинственным и необъяснимым образом был украден из священного города Аркона, стоящего на острове Руян. «Аркона» пропитана классической славянской мифологией и мистикой: предания, басни, сказки и легенды здесь тесно вплетены в сюжет и находят реальное отражение в игре, представая в виде отдельных персонажей, предметов или образов. Все внутриигровые тексты написаны на старославянском языке, они поддерживают атмосферу славянского мира. Главный герой игры, юноша по имени Каледа, подвергается различным испытаниям, проходя квест, справиться с которыми можно только с помощью определенных знаний о культуре Древней Руси.

В культовой игре «Князь: Легенды лесной страны» (1999 г.) конструируется альтернативная «летопись времен», построенная на аллюзиях со славянской историей. Именно славянский колорит сделал эту игру популярной, хотя мир, который там представлен, и сюжетные истории полностью вымышленные. Образ славянского мира конструируется в игре при помощи создания узнаваемого пространства, включающего природу, архитектуру, одежду, вооружение, предметы обихода и типичные для славян занятия.

Если в игре «Князь» создана альтернативная история, то в играх «Златогорье 1/2» (2001/2003 гг.) и «Фрагория» (2007 г.) представлена альтернативная славянская мифология, выраженная в персонажах, мифических существах, населяющих игровой мир, и школах магии, каждая из которых имеет своего покровителя, бога славянской мифологии. В игре используются славянские имена героев и богов, а также названия поселений, именно соответствующий нейминг делает эту игру соотносимой с образами славянского прошлого.

По мотивам русских сказок разработана приключенческая игра «Midsummer Night» (2016 г.), рассказывающая историю сироты Клима, который отправился разыскивать свою сестру Аленушку. Они вместе собирались отправиться на праздник Ивана Купалы, но сестрица исчезла в неизвестном направлении. Разработчикам удалось воплотить в игре сказочную атмосферу славянского леса, создать красивые пейзажи, мир игры они населили множеством колоритных фольклорных персонажей

В игре «Catmaze» (2018 г.) славянская мифология соединена с жанром аниме. Фантастические создания из древних славянских мифов и главная героиня игры, юная волшебница Алеста, изображены в стилистике японской анимации. В этой игре образы массовой культуры гармонично переплетены с представлениями о славянском прошлом и фольклорными элементами, создавая совершенно новый воображаемый мир, в то же время, воспринимаемый пользователями как соответствующий национальному культурному коду.

Компьютерные игры очень часто эксплуатируют славянскую мифологию, создавая на ее основе фэнтезийные пространства, не имеющие никакого отношения не только к реальной истории, но и духовному миру древних славян. Игры «Заклятие/Spells of Gold» (2002 г.), «Ведьмак 1/2/3» (2007/2015 гг.), «Остров Русь» (2008 г.), «Аллоды Онлайн» (2010 г.), «Thea: The Awakening» (2015 г.) представляют собой причудливую смесь фантастических образов прошлого и будущего с добавлением элементов славянского фольклора. Например, в «Аллодах» вымышленные миры построены на соединении стереотипных представлений о Новгородском княжестве и коммунистическом государстве, а в «Thea: The Awakening» рисуется постапокалиптический славянский мир, полный мифических чудовищ.

История славянского мира также представлена в компьютерных играх. Чаще всего славянское прошлое вписывается в общий мировой контекст, как это было сделано в «Medieval II: Total War» (2006 г.), где одной из играющих фракций становится Русь, славящаяся своими дружинниками, меткими конными стрелками, казаками и слабостью пехоты. В «Age of Empires II» (2013 г.) также присутствует игровая цивилизация славян, характеризуемая ускоренным сбором урожая с ферм, меньшей стоимостью осадных юнитов-воинов и наличием уникального юнита – боярин.

В игре «Ancestors Legacy» (2018 г.), реконструирующей кровавые битвы средневековой Европы, не только достоверно воссозданы доспехи, оружие, строения и даже тактики ведения боя, но и сюжет разворачивается на основе реальных исторических событий.

В игре можно встретить историю призвания варяга Рюрика и его братьев Синеуса и Трувора в Новгород, причем можно сыграть за вымышленного персонажа по имени Видар, которому и предстоит призвать варягов. Одна из сюжетных линий игры основана на истории образования Польского государства князем Мешко I, а другая включает в себя историю противостояния короля Польши Болеслава I Храброго и киевского князя Ярослава Мудрого.

Появление отдельных сюжетных кампаний, посвященных славянской истории характерно и для игры «XIII век. Слава или смерть» (2007 г.), в которой можно встретить таких исторических персонажей как Александр Невский и Даниил Галицкий, а также историческую реконструкцию Ледового побоища 1242 г. Отдельное дополнение к игре «Русич» (2008 г.) воссоздает историю псковского князя Довмонта, причисленного к лику святых. Игрокам предлагается пройти все его значимые битвы и повторить подвиги этого князя на полях брани. Аналогичным образом реалистичная стратегия «Real Warfare: 1242» (2010 г.) в режиме реального времени воссоздает сражения Александра Невского. В игре тщательно воссозданы исторические битвы, в которых тот одержал яркие победы над шведскими, ливонскими, тевтонскими рыцарями и литовскими князьями.

По мотивам реальной истории взаимоотношений славян и викингов создана игра «Легенды Древних: викинги и славяне» (2016 г.). Она рассказывает о кровопролитной войне между ними, и, собственно, игроку предлагается присоединиться к тем или другим. События в игре приближены к достоверным, но особой историчностью не отличаются, для создателей важно было реконструировать атмосферу, а не реальную историю, однако, повседневность средневекового славянского мира представлена правдиво. В игре можно освоить какую-нибудь мирную профессию, к примеру, заняться торговлей звериными шкурами, рыболовством, кузнечным делом, проводятся кулачные бои и праздники.

Наибольшим реализмом отличается игра «Kingdom Come: Deliverance» (2018 г.), основанная на событиях истории средневековой Чехии. В ней детально воспроизведены одежда, вооружение, архитектура и общественное устройство в королевстве Богемия, где события разворачиваются на фоне конфликта между королем

Вацлавом IV и его братом Сигизмундом в 1403 г. Действие игры начинается в г. Скалице и ведется от имени главного героя Индржиха, сына кузнеца. Игра предоставляет возможность пользователям прожить жизнь средневекового человека и поучаствовать в симуляции исторических событий, боевых сражениях, уличных драках, политических переговорах. Повседневность средневекового обывателя воссоздана в данной игре очень точно. Мир в этой игре представлен через видение простого ремесленника, и, хотя история его жизни является вымышленной, по форме это, наверное, лучший пример переноса в компьютерную игру микроисторического подхода.

Таким образом, история славян в компьютерных играх представлена как в реалистичном изображении, так и в формате вымышленных миров, в которых сохраняется славянский колорит. Образы славянского прошлого, культуры и мифологии в играх позволяют игрокам прикоснуться к традиции, пережить симуляцию исторического опыта, что сказывается на формировании коллективной памяти. Востребованность игр со славянским сеттингом и с воплощенными сюжетами славянского прошлого показывает, что в обществе существует потребность к постижению истории в игровом формате. Компьютерные игры со славянской тематикой являются частью массовой культуры современного общества, в рамках которой формируется историческая память. Образы славянского прошлого оказывают существенное влияние на процессы формирования идентичности локальных сетевых сообществ и определяют проводимую политику памяти.

Библиография

Ассман Я. Культурная память: письмо, память о прошлом и полит. идентичность в высоких культурах древности; пер. с нем. М.М. Сокольской. М.: Яз. слав. культуры, 2004. 363 с.

Грибан О.Н. Трансформируя память: отражение Второй мировой войны в компьютерных играх // Педагогическое образование в России. 2017. Вып. 2. С. 32–38.

Жарчинская К.А, Хазанов О.В. Трансформация национальной идеи и религиозный историзм в условиях модернизации на примере славянского неоязычества и еврейского ортодоксального движения // Вестник Томского государственного университета. 2014. № 378. С. 120–124.

Жарчинская К.А. Миф и историческая память: образы славянской «Традиции» в социальных сетях // Вестник Томского государственного университета. История. 2014. № 4 (30). С. 97–103.

Иванов П.В. Компьютерные игры как средство визуализации познавательной активности на уроках // Учитель создает нацию (А-Х.А. Кадыров). Сборник материалов III международной научно-практической конференции 20 ноября 2018 года. Махачкала: АЛЕФ, 2018. С. 254–258.

Кириченко В.В. «Энциклопедические игры» как способ исторической рефлексии // Галактика медиа: журнал медиа исследований. 2019. № 4. С. 130–152. DOI 10.24411/2658-7734-2019-10040

Лапин А.В., Аганина Е.Д. Мифология, религия и измененные состояния сознания как основа аудио и видео контента в компьютерной игре (на примере игры «Hellblade: Senua’s Sacrifice») // Религиоведение. 2018. № 2. С. 154–161. DOI: 10.22250/20728662.2018.2.154-161

Михельсон О.К., Поляков Н.С., Тимченко К.П. Религиозный символизм в популярной культуре: полисемантичность образа древа // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2016. № 1 (63). С. 109–112.

Могилина М.В. Цифровые миражи: представление истории в компьютерных играх // Осенняя школа по гуманитарной информатике: сб. тез. докл. Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2017. С. 53–54.

Мойжес Л. Игры и религия: «свои» против «чужих» или осознанный этический выбор? // Games & Scholars. Исследования игр и игры исследователей. URL: https://gamesandscholars.com/2018/07/19/games-religion/#more-109 (дата обращения 19.04.2021).

Сергеев И.Ю., Никитин П.В. Репрезентация системы религиозных агентов в компьютерной стратегии Total War: Medieval II // Spirit Time. 2020. № 1–1 (25). С. 10–12.

Симбирцева Н.А. Метаморфозы памяти: культурологическая интерпретация // European Social Science Journal. 2011. № 8. С. 2027.

Bosman F.G. The Sacred and the Digital. Critical Depictions of Religions in Digital Games. // Religions. 2019. № 10. P. 130. doi.org/10.3390/ rel10020130

Bosman F.G, Wieringen A.L.H.M. I Have Faith in Thee, Lord: Criticism of Religion and Child Abuse in the Video Game the Binding of Isaac // Religions. 2018. № 9. P. 133. doi.org/10.3390/rel9040133

Catechumen. 2000 // URL: https://www.old-games.ru/game/8083.html (дата обращения: 02.04.2020)

Runia E. Presence // History and Theory. 2006. № 45. P. 1–29. DOI: 10.1111/j.1468–2303.2006.00346.x

3.3. Короткий хисторихакинг

Образы Прошлого, конструируемые в длинном и коротком хисторихакинге, различаются не только по степени детализации и качеству реконструкции антуража эпохи. Различен субъектный состав участников «легитимации» игры, включающих ее в актуальной дискурс Прошлого. Если главным социальным экспертом в случае длинного хисторихакинга выступает сообщество профессиональных историков, выносящее свой «вердикт» об историчности/антиисторичности игры, то короткий хисторихакинг привлекает внимание куда большего числа заинтересованных сторон, претендующих не столько на эстетическую, сколько на этическую оценку игры. Эксплуатация образов недавнего Прошлого, живущего в семейной и, тем более, личной памяти, способна вызывать острую социальную полемику, в рамках которой компьютерная игра может объявляться как общественно опасная и вредная, подлежащая цензурированию или аналогичным цензурным изъятиям из пространства массовой культуры.

В поле длинного хисторихакинга игры детерминируют игроков. Правила игры выступают диктующей тотальностью, определяющей поведение игроков, предписывая им поступки, невозможные офлайн, заставляя адаптировать к логике их совершения и собственную телесность, и мысли. Идея о том, что игры «играют» против игроков, ненавидят их, подчиняют себе и выступают агентом насилия по отношению к ним, была ключевой для конференции «Игры против игроков» (ЛИКИ совместно с Games & Scholars, 2019, Вильнюс). Эта подчиненность игре одновременно может переживаться как новая степень свободы: «геймер – не созерцатель и не теоретик, предающийся (в тиши кабинета) рефлексивному самоанализу. Это противно его сущности. Геймер – отважный боец, каждый день вступающий в схватку за жизнь и свободу с тлетворным бюрократизмом, торгашеством и конформизмом общества. К тому подталкивает сама реальность игры, яркая, живая, страстная, которая медленно, но неуклонно колонизирует и неигровую повседневность» [Медиафилософия XII…, c. 5]. Чтобы выйти из сферы «тлетворного бюрократизма, торгашества и конформизма», игроку надо войти в сферу действия игровых правил и подчиниться им.

Если в длинном хисторихакинге игры выступают агентом насилия над игроками, то в коротком они сами становятся объектом насилия со стороны политик памяти, порядки насилия удваиваются. Мы неоднократно подчеркивали близкий к сакральному статусу характер памяти о ключевых событиях недавней истории, выступающих системообразующими концептами той или иной идеологии государственного строительства. Короткий хисторихакинг обречен встраиваться в легитимные стратегии памяти о ключевых событиях, что особенно очевидно на примере Второй мировой войны.

Для стран Европы и СНГ память о ней является основой политики памяти, формирующей национальную идентичность большинства государств. Можно выделить две ее обобщающие стратегии – память о Великом Подвиге советского народа и память о Холокосте. Обе они подчинены задаче воспроизводства вполне конкретной модели причин войны, вклада в ее завершение и определения победителей, их особого этического статуса, привилегий и роли в создании Истории. Каждая использует средства правового принуждения для охраны того, что в ст. 67 Конституции РФ названо «исторической правдой», стремясь юридически зафиксировать определенную трактовку исторических событий, которая в данном обществе считается справедливой. Конструирование социального консенсуса вокруг конкретной версии исторической правды достигается не только рациональными, но и иррациональными инструментами, далеко не всегда очевидными для тех, кто считает свою собственную память свободной от идеологии, догматизма и политической ангажированности.

Обе стратегии весьма полярны в ряде вопросов, они конкурируют друг с другом, активно конфликтуя. Альтернативные исторические миры компьютерных игр о недавнем прошлом, травмы и раны которого все еще открыты, так или иначе, выстраиваются вокруг постулатов одной из стратегий, в этом смысле они гораздо более несвободны, чем практики длинного хисторихакинга. При этом внутренний опыт игры и ее оценка внешним наблюдателем принципиально не тождественны. Поскольку компьютерные игры сами по себе являются неиссякаемым источником тревоги для педагогически ориентированной общественности (что, скорее всего, просто является симптоматикой перехода от книжной к посткнижной культуре), их экспансия в сакрализированное пространство недавней памяти очень часто воспринимается, как минимум, в качестве оскорбления патриотических чувств. Ситуация осложняется при столкновениях с играми, созданными в рамках конкурирующей стратегии памяти. Само их существование воспринимается как угроза если не миропорядку, то связи поколений. Многим исследователям до сих пор не очевидно, что понимание компьютерной игры вне опыта погружения в ее реальность невозможно, равно как неоправданное редуцирование смысла игры к реальности геймплея. Игры – это элемент открытого коммуникативного поля, интегрирующего сообщества и пласты массовой культуры в формате краткосрочной социализации.

Отметим, что компьютерные игры могут быть рассмотрены как инструмент мышления в том смысле, что игра, в первую очередь, оттачивает образы действий и реакций своими виртуальными образами: «компьютерные игры представляют собой автономные медиа, которые, скорее, отражают динамику системы, чем рассказывают истории или сообщают факты. Новое содержание компьютерных игр заключается также в том, что они делают возможным передачу и совместное переживание абстрактного опыта, и реконструкцию личного опыта и переживания в форме динамических интерактивных систем» [Ароневич, с. 47–48]. Современные игры не дают догматического образа Прошлого именно потому, что представляют собой комплексные социокультурные эмерджентные структуры с нефиксируемыми, динамически изменяемыми контекстами и смыслами, складывающимися и разрушающимися в процессе игры [Деникин]. В этом случае игра как хисторихакинг синтезирует способ восприятия селективно конструируемого исторического события и распределяет его в игровом сообществе. Вместе с тем, в случае короткого хисторихакинга работают жесткие форматы конструирования, не оставляющие простора для создания произвольных игровых миров, характерных, например, для средневековых игр.

Медиапамять о Великой Отечественной войне

История Великой Отечественной войны позволяет проследить, каким образом короткий хисторихакинг встраивается в историческую память, пользуясь цифровыми средствами производства исторического знания. Великая Отечественная война является важнейшей составляющей политики памяти в современном обществе. Особую актуальность это событие в массовом сознании приобретает в периоды подготовки к памятным дням, особенно в юбилейные годы. Именно в это время создается усилиями интернет-пользователей наибольшее количество исторического контента о ВОВ.

В цифровом обществе выработались новые коммуникативные практики производства и передачи знаний о Прошлом. Коммуникативные практики – «это упорядоченные совокупности образцов рациональной деятельности, направленной на передачу/прием социально значимой информации. Коммуникативные практики – это также постоянное воспроизводство систем коммуникаций различного уровня» [Зотов, Лысенко, с. 54]. Историческое знание о Великой Отечественной войне является социально значимой информацией, которая создается и распространяется в системе социальных коммуникаций, характерной для цифрового мира.

В интернете происходит конструирование исторической памяти о ВОВ усилиями огромного числа пользователей, которые перестали быть пассивными потребителями информации и ежедневно вносят свой вклад в производство исторического знания. Совместными усилиями профессиональных историков и любителей-энтузиастов создаются патриотические интернет-проекты, которые аккумулируют воспоминания участников ВОВ и произведения исторического характера на военные темы. Проект «Я помню» (iremember.ru) содержит воспоминания ветеранов ВОВ, оформленные в виде интервью в текстовом формате и фрагментами аудиозаписей. На сегодняшний день собрано 344 развернутых интервью. Они представляют собой не только интересный исторический источник, но и особый, личностный взгляд на события войны. На основе этих интервью создатели сайта публикуют монографии, являющиеся наглядным примером успешного цифрового исторического исследования. На сайте общественно-патриотического движения «Бессмертный полк» (moypolk.ru) реализуется проект «Запиши деда в полк», где каждый желающий может разместить свою семейную историю и документы из личного архива. Так создается летопись имен участвовавших в событиях войны, на сегодняшний день насчитывающая 467266 историй. Интернет-проект «Календарь Победы» (pobeda.elar.ru), реализуемый сотрудниками корпорации «ЭЛАР», представляет собой набор тематических вестников с описанием сражений, интересными статьями из фронтовых газет, рассказами о подвигах и судьбах отдельных людей, военным фольклором, фотографиями и иллюстрированными материалами. Он также предлагает возможность пользователям публиковать на сайте свои рассказы, семейные истории и другие произведения о войне. Истории пользователей также размещаются на информационном портале «Память народа» (pamyat-naroda. ru), созданном Министерством обороны по решению Российского оргкомитета «Победа» и объединившем два проекта электронных банков данных «Мемориал» и «Подвиг народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Всего пока собрано 94 истории, но каждая из них представляет собой развернутую биографическую справку или содержательный рассказ. Сайт «Моя победа» (moyapobeda.ru), который ставит своей задачей противодействие фальсификации истории Великой Отечественной войны, содержит раздел «добавить статью», где предлагается пользователям написать свою историю Победы.

Частный фотопроект «Военный альбом» (waralbum.ru) представляет собой цифровой архив фотографий времен Второй мировой и Великой Отечественной войны (1939–1945 гг.). Архив формируется усилиями почти 13 тысяч зарегистрированных участников, собравших более 75 тысяч фотографий военных лет. Увековечение памяти путем создания архива (электронной базы данных) семейных фотографий военного и послевоенного времени реализуется проектом «Семейные фотохроники Великой Отечественной войны» (fotohroniki.ru). Сбором фотоматериалов из семейных архивов занимаются учащиеся образовательных учреждений под руководством учителей и при содействии городских и районных Советов ветеранов. Кроме того, любой желающий может пополнить архив своими семейными фотографиями военного времени, сопроводив каждую из них кратким комментарием о людях и событиях, представленных на фото. К 2019 г. на сайте было собрано более 24 тысяч фотографий.

В рамках Всероссийского проекта «Наша общая победа» (41–45. su) создается видеоархив воспоминаний ветеранов ВОВ усилиями интернет-пользователей, уже собрано более 30 тысяч мемуарных свидетельств о войне. Одним из направлений деятельности студенческого проекта «Живая история» (живаяисторияроссии. рф) является создание документальных военно-патриотических фильмов и видеороликов, а также проведение конкурса сценариев к ним. На портале зарегистрировано более 5,5 тысяч работ, размещено 7 полноценных кинопроизведений.

Усилиями сотен пользователей Сети создается история Великой Отечественной войны в пространстве свободной интернет-энциклопедии «Википедия». Платформа «Википедии» является наиболее популярным информационным ресурсом, в котором собрано огромное количество статей, в том числе, и по истории ВОВ. Большинство поисковых запросов сегодня выдают в начале страницы ссылку именно на «Википедию». Несмотря на то, что статьи здесь создаются пользователями с самым разным уровнем профессиональных компетенций и знаний, каждая подвергается экспертизе и корректуре. Количество правок является показателем актуальности темы статьи и заинтересованности аудитории в ней. Так, статья «Великая Отечественная война» с момента своего создания в 2002 г. имеет более 4,5 тысяч правок. Кроме того, с этой статьей тематически связано еще 748 других, охватывающих различные аспекты истории войны и исторической памяти. Большое количество статей (384), разделенных на 49 подкатегорий, посвящено персоналиям участников ВОВ с общим количеством описаний 28591. Все они написаны, проверены и отредактированы сотнями интернет-пользователей, которые считают своим долгом внести свой вклад в увековечение памяти о войне и распространении достоверной информации о ее событиях.

Для размещения видеопродукции о Великой Отечественной войне интернет-пользователи используют многофункциональную цифровую платформу «Ютуб». Простейший запрос в поисковых системах на эту тему выдает более 4 млн. видео. Здесь размещаются как профессиональные художественные и документальные фильмы о войне, так и любительские видеоролики, а также содержится контент самого различного жанра: от видеолекций и записей публичных выступлений до коротких реплик. Соединяя технологические возможности двух типов цифровых платформ – сайта социальных сетей и сайта пользовательского контента, интерфейс «Ютуба» дает возможность использовать видео разных интернет-каналов и формировать из информационных ресурсов собственные цифровые продукты [Burgess, Green, p. 56]. В процессе социальных коммуникаций, опосредованные цифровыми алгоритмами социальные интеракции пользователей генерируют и визуализируют представления о прошлом, содержащие в себе различные формы исторического знания. Визуальный ряд видеоисторий составляют короткие нарезки из документальных и игровых фильмов, компьютерных видеоигр, плакаты, графические схемы, фотографии, открытки и проч. При их производстве пользователи исходят из собственных исторических, социальных, политических представлений и суждений о периодах и событиях российской истории. ВОВ – не исключение, более того, именно она является предметом основного массива любительского контента исторического характера.

Художественная историческая литература о Великой Отечественной войне влияет на историческую память даже больше, чем сочинения академических историков. На сайте «ЛитРес» размещено около 2 тыс. произведений профессиональных писателей и начинающих авторов на тему ВОВ[39]. Некоторые из них можно отнести к распространенному жанру фантастической литературы «попаданчество», где герой переносится в прошлое. На сайте «LiveLib» можно найти 165 книг о попаданцах в 1939–1945 гг.[40], все они представляют собой альтернативный вариант написания истории Великой Отечественной войны и имеют многочисленных читателей и поклонников, которые объединяются в фандомы.

Фанфики создаются и по мотивам истории Второй мировой и Великой Отечественной войны. На сайте fanfics.me размещен 41 рассказ, имеющий отношение к теме Второй мировой войны, а в «Книге фанфиков» (ficbook.net) содержится 150 рассказов на тему Второй мировой и Великой Отечественной войны и 1192 фанфика о «попаданцах» по мотивам кинематографической дилогии «Мы из будущего», 88 – по фильму «Т-34», есть фанфики по фильмам «Танки», «28 Панфиловцев», «Битва за Севастополь» и другие. В этих рассказах отражается тоска по чему-то безвозвратно утраченному во времени и желанию человека «присутствовать» в прошлом, преодолевая исторические разрывы. Создавая литературное произведение, фикрайтер делает для себя возможным чувственную, конкретную связь с событиями, вещами и людьми прошлого.

Память о Великой Отечественной войне сегодня не столько сохраняется, сколько воссоздается и перевоссоздается огромным количеством интернет-пользователей, которые коммуникативную память (память поколений) трансформируют в культурную, вневременную, мифологическую память [Зверева, с. 55].

История о Великой Отечественной войне создается пользователями в рамках заданных стандартных цифровых алгоритмов и технологий их производства. Ее можно рассматривать как целостное произведение, интерактивный цифровой контент, который складывается и трансформируется в процессе социально-культурных сетевых коммуникаций. Данный цифровой продукт обладает динамичной структурой и семантикой. Несмотря на технологическую простоту изготовления и продвижения, он обладает сложной структурой, так как в результате преобразования сегментов социальной памяти пользователей, происходит «сшивание» маркеров индивидуальной, коллективной памяти и исторического знания, которые в совокупности воспринимаются и позиционируются как исторические факты. Основу построения исторического нарратива о ВОВ образуют комбинации воспоминаний пользователей о школьном заученном или медийном, публичном опыте восприятия и присвоения прошлого, которые воспроизводятся через социальные коммуникации. Коммуникативные практики освоения военного прошлого направлены на достижение пользователями ощущения исторической реальности и личной сопричастности тому, что называются «наша история».

Геймификация памяти о Великой Отечественной Войне

Основной принцип исторической геймификации – обеспечение получения постоянной, измеримой обратной связи от пользователя, которая предоставляет возможность динамичной корректировки пользовательского поведения, его взглядов и представлений. Пользователь поэтапно погружается в более тонкие моменты процесса создания легенды, снабженной драматическими приемами, что способствует появлению у него ощущения сопричастности, вклада в общее дело, интереса к достижению каких-либо вымышленных или виртуальных целей, поэтому неудивительно, что геймификация истории становится тесно связанной с политикой памяти.

По истории Второй мировой и Великой Отечественной войны известно большое количество игр, среди которых наиболее популярными являются «Luftrausers», «Bomber Crew», «Unity of Command: Stalingrad Campaign», «Heroes of Card War», «Hell Let Loose», «Day of Infamy», «Making History: The Great War», «Uboat», «Fog of War», «Post Scriptum», «This War of Mine: Fathers Promise», «Divided We Fall, Flying Tigers: Shadows Over China», «The Campaign Series: Fall Weiss»[41]. В этих играх историческая достоверность изменяется в угоду мировоззренческим установкам их создателей, и каждая из них находит своих игроков [Грибан, с. 34]. Инди-игры о войне представляют собой виртуальную историческую реконструкцию, где могут быть вполне достоверно воссозданы материальные объекты, оружие, техника, ландшафт, но сюжет может иметь к реальной истории весьма отдаленное отношение.

Самым ярким примером короткого хисторихакинга, работающего с недавним героическим прошлым, может служить кейс «World of Tanks» (WoT), игры, получившей множество призов и неоднократно вошедшей в Книгу рекордов Гиннесса. Рассматриваемая игра относится к жанру экшен с элементами танковой симуляции, которая сводится к реалистичным картам боев и, главное, точному воспроизведению физических особенностей машинной боевой техники времен Второй мировой войны. Машины и ландшафт, воспроизводящие документальные подробности исторических танковых театров военных действий, обеспечивают погружение в реалистичный открытый образ битвы. Открытость в данном случае связана со свободой пользовательских стратегий. Игровой континуум массовой многопользовательской онлайн-игры всегда поливариативен с точки зрения развития сюжета: в рамках смоделированных в игре условий игроки самостоятельно управляют игровыми процессами, коллективно участвуя в создании собственного индивидуального опыта погружения в историческую реальность.

Самая знаменитая карта WoT – окрестности станции Прохоровка – стала основой экспериментальных реконструкций одноименного танкового сражения. 23 февраля 2014 г. компания Wargaming открыла специализированный компьютерный класс в военно-историческом музее-заповеднике «Прохоровское поле», в котором с пресс-аккаунтов открыт доступ к виртуальным полям и всем игровым машинам «World of Tanks» и «World of Warplanes». По свидетельству белгородских журналистов, под кураторством местных историков, воспроизводивших Прохоровское сражение в сеттинге WoT, в ландшафте и исходных календарных климатических условиях выиграть сражение на советской «стороне» было крайне непросто, цель достигалась не с первого раза и не на всех типах реально применявшихся танков[42].

Танковая симуляция в WoT, ставшая визитной карточкой и основным конкурентным преимуществом игры, привлекательна для пользователей не столько точностью, весьма, нужно отметить, условной. Она дает игрокам те же преимущества, что и практики исторической реконструкции в целом, т. е. возможность полноценного погружения в реальность исторического прошлого с целью ощутить свою причастность к значимому историческому событию и пережить эмоциональное состояние, хотя бы как-то приближенное к участнику событий.

На период замысла и выхода WoT (2008 г. и 2010 г., соответственно) все массовые многопользовательские игры конструировались на основе космической и фэнтезийной мифологий, воспроизводя вселенные далекого будущего или магически модернизированного средневековья. Популярность игры опирается на востребованность ее тематики: в двухтысячные годы зарождается тоска по соцреализму, во второй половине десятилетия явственно ощущается вакуум официальной политики памяти в сфере героической мифологии [подробнее см. Афанасьев, Тихонова], сыгравший роль катализатора общей ностальгии по СССР, ядром которой стал ренессанс тематики Великой Отечественной войны. Последний отчетливо фиксируется и в смежных областях массовой культуры: жанр исторической фантастики первым отреагировал на новый социальный заказ фильмами «Мы из будущего» (1; 2) и «Туман», открывшими новую моду на историко-патриотические фильмы о Великой Отечественной войне в период разработки и старта WoT.

Сегодня кинофильмы о Великой Отечественной войне очень часто получают финансовую поддержку Министерства культуры РФ. Среди них превалирует танковая тематика, это фильмы «Белый тигр», «Танки», «Т-34». Поистине народным стал фильм «28 Панфиловцев», рассказывающий о противостоянии отряда героев фашистским танкам. Известно, что это был наиболее успешный в России благотворительный интернет-проект, позволивший его авторам собрать достаточные средства на создание фильма на краудфандинговой платформе «Boomstarter»[43]. Выходу этого фильма предшествовал медийный конфликт министра культуры В.Р. Мединского с директором ГАРФ С.В. Мироненко, опубликовавшим архивные документы, разоблачающие один из ключевых мифов ВОВ[44]. Зрительский отклик на такие фильмы, как «Белый тигр», «Танки», «Т-34» говорит о том, что в обществе существует социальный заказ на создание исторических произведений, отражающих события Великой Отечественной войны, и массовому зрителю не столько важна достоверность событий, сколько поэтика и зрелищность демонстрируемого прошлого. Мы предполагаем, что для современного российского общества миф о Великой Отечественной войне оказался более привлекательным, чем историческая правда, и это вполне себе объясняет стремление огромного количества пользователей игры «World of Tanks» создавать новые исторические реальности во время виртуальных танковых сражений.

В этой связи не случайна возрастная специфика аудитории игры, которую традиционно связывают с простотой игрового опыта и гендерным характером тематики. Целевая аудитория игры – мужчины в возрасте 28–35 лет, официальная статистика реальной аудитории после 2015 г. (мировое количество регистраций – 110 млн., из них по России – 30 млн.) не оглашалась. Как показывают социологические исследования коммуникативного статуса игроков MMORPG, средний возраст геймеров, увлекающихся этим жанром и играющих, в том числе, и в WoT, 33 года (данные 2016–2017 гг.) [Сергеева и др.]. Мужчины данной возрастной группы относятся к последней генерации, рожденной еще в СССР, для которой наиболее характерен интерес к идеализированным образам советского прошлого из серии «империя, которую мы потеряли».

Аналитический обзор наиболее популярных компьютерных игр по тематике Второй мировой войны жанра экшен, осуществленный О.Н. Грибаном, показывает высокую востребованность этой тематики как основы игровых миров с разной степенью исторической достоверности при явном доминировании американской версии образа Второй мировой войны [Грибан, с. 38]. Цитируемые данные относятся к периоду с 1981 г. («Wolfenstein») по настоящее время. Для большинства таких игр характерна как возможность игры за любую сторону конфликта, так и альтернативный его исход. Сюжеты игр в этом жанре эксплуатируют темы антиутопий, исторической фантастики и исторической мистики. Например, действие игры «Operation Darkness» 2007 г. разворачивается в реальности, близкой к 40-м гг. ХХ в., но германскими вооруженными силами, включающими батальоны зомби и вампиров, командует маг.

Отметим, что для многих транснациональных игр, посвященных тематике Второй мировой войны, характерны не только тенденциозность и исторический волюнтаризм, но и откровенно антисоветские искажения образов прошлого: в «Call of Duty 1» антиобраз советской стороны выстраивается за счет использования системы негативных стереотипов, ранее выработанных в кинематографе и литературе; в «Call of Duty 14: WWII» в принципе отсутствуют миссии, в которых игрок выступал бы на стороне Советского Союза; в «Company of Heroes 2» итоги Великой Отечественной войны главный герой игры расценивает как смену одной тирании (нацистской) другой (советской) и т. д. [Белов]. По отзывам российских пользователей, выступавших с требованием запретить «Company of Heroes 2» к продаже на территориях РФ и СНГ, «Гитлер играл бы в эту игру с удовольствием»[45]. Эти отголоски мемориальных войн вполне могут играть роль маркетинговых барьеров, повышая привлекательность WoT для ее реальной российской аудитории.

Вместе с тем, именно социально-демографические характеристики аудитории WoT, на наш взгляд, проливают свет на причины, по которым у белорусской игры не возникло российского аналога. Для последнего советского поколения профессия программистов была довольно экзотической и субкультурной, что сделало ее представителей слабо чувствительными к общенациональному культурному контексту. Думаем, именно этим объясняется неспособность советской ностальгии реализоваться в формате национальных культовых игр. Объявленный в 2011 г. Министерством образования и науки РФ тендер на создание движка для своего нового проекта – многопользовательской игры «Битва за Москву»[46], автором идеи которой стал президент Д. Медведев – не принес результатов.

Инди-игры как инструмент хисторихакинга

Реалистичность игрового пространства и действия создает у игроков убеждение, что они, играя, приобретают опыт, который получали участники реальных исторических событий. Однако этот опыт является всего лишь личным опытом игры, который некоторым образом связан с представлениями о Прошлом. Тем самым компьютерная игра, если она связана с историческим контекстом, может повлиять на формирование исторических представлений индивида или, в отдельных случаях, некоторой группы людей, поклонников той или иной игры.

Игра Steel Division: Normandy 44 (2017) позиционируется как самое исторически достоверное воспроизведение тактических действий в ходе Второй мировой войны. Каждая карта из Steel Division смоделирована в соответствии с реальными аэрофотоснимками, сделанными во время вторжения в Нормандию, вплоть до расположения деревень. Здесь также представлены реалистичные дистанции выстрелов и урон, наносимый военной техникой и оружием, то же касается скорости и маневренности показанного в игре транспорта. Например, более тяжелая техника появляется в бою позднее, и это объясняется тем, что ей требуется больше времени, чтобы добраться до нужной точки.

В серии игр-авиасимуляторов «Ил-2 Штурмовик» (2001–2017 гг.) моделируется ведение боевых действий в небе в 1938–1946 гг. Игры позволяют игрокам принять активное участие в самых масштабных сражениях времен Второй мировой войны в качестве летчиков-асов. Игрок может поучаствовать в боях над Киевом, Берлином, Парижем, Британией и т. д. В игре реализованы все тонкости полета, включая выполнение фигур высшего пилотажа, доступно более двухсот видов техники, каждый самолет обладает своими особенностями, преимуществами, недостатками и по-разному ведет себя в небе. Все это создает иллюзию реальности, которая захватывает пользователей.

Нами были рассмотрены несколько исторических инди-игр по тематике Второй мировой войны, пользующиеся наибольшей популярностью – это «Day of Infamy», 2017 г.; «Fog of War», 2018 г.; «Post Scriptum», 2018 г. Их игровые миры вполне укладываются в каноны жанра шутера от первого лица, конструируя привлекательность для пользователей через атмосферу и эмпатию. Лидером исторической достоверности является «Post Scriptum». Эффект погружения в игру и переживание опыта Второй мировой войны можно проследить по пользовательским отзывам. Наиболее типичны (и наиболее обширны в силу даты выхода), на наш взгляд, отзывы на «Day of Infamy». Приведем их фрагменты:

«…главное – это атмосфера. Сильнее всего она создается стрельбой и звуками. Стрелять в игре действительно приятно. Ствол и выстрел чувствуется на мое ощущение – ужасно приятно и чуть ли не лучше, чем во всех играх, в которые доводилось играть. Простреливается абсолютно все, пулемет прошибает аж три стены, угол дверного косяка люгер… Игра хардкорная, пару пуль хватит чтобы умереть, поэтому когда идет обстрел дома, а ты лежишь возле окна – ощущается эффект погружения, станет страшно. Вокруг взрывы, крики и оторванные конечности»[47];

«…иногда тебе будет казаться, что ты оглох от выстрелов и взрывов, но армейские сапоги громыхают немногим тише винтовки. Поэтому врага часто можно услышать через стену. Кроме того, полезно различать английский и немецкий, хотя бы ругань. Помогает не убить своего и предсказать появление чужого, сюжет имеют определенную индивидуализацию образов прошлого»[48];

«…под подавляющим огнем противника (в этот момент у вас замылена картинка и появляется громкое частое дыхание) вы бегаете от одной комнаты к другой, пытаясь прикинуть, сколько осталось патронов в магазине[49].

Отдельного упоминания заслуживает игра «This War of Mine: Fathers Promise», 2017 г., геймплей которой создан по мотивам осады Сараево (1992–1996 гг.) и очень близок к сеттингу Второй мировой войны. Игра представляет собой сюжетное дополнение к миру «This War of Mine» (2014 г.) по драме польского писателя Лукаша Орбитовски, основной идеей которого является выживание семьи в условиях гражданской войны. Сильнейшие эмоции – любовь, ненависть и потери – становятся доступными игрокам благодаря нестандартным для военных игр персонажам – мирным жителям, выживающим в условиях войны между солдатами и ополченцами. При этом основным источником игры является личная историческая память одного из разработчиков, Эмира Церимовича, девятилетним ребенком пережившего осаду родного города.

Независимые разработчики стремятся производить свои собственные исторические инди-игры, которые нацелены на воссоздание реальности такой, какой она им представляется. В этом случае они опираются на те исторические источники, которым доверяют, например, на воспоминания своих родственников – участников событий. Так, независимый гейм-дизайнер Боб де Шуттер работает над Projekt Brukel (игрой в стиле Gone Home), основываясь на воспоминаниях своей 92-летней бабушки, дом которой стал стратегическим пунктом, попеременно переходившим в руки немцев и англичан в ходе одной из битв Второй мировой войны[50]. Однако этот пример также показывает, что пользователи стремятся создавать свои собственные воображаемые исторические миры, вводя в игру элементы массовой культуры, в данном случае – имеющие отношение к сверхъестественному и магии. Таким образом, инди-разработчики расширяют игровое пространство, адаптируют его для более широкой аудитории и выражают свое видение Прошлого, которое нередко стремятся приукрасить и сделать менее ужасным, чем оно было на самом деле.

Примером игры, созданной по воспоминаниям, является разработка Карлова университета и Чешской академии наук «Attentat 1942» (2017 г.). Это игра-повествование о нацистской оккупации территории Чехословакии в 1942 г., рассказанное с точки зрения выживших и представленное в интерактивном формате, где сочетаются личные воспоминания, комиксы, аутентичные кадры, а также кинематографические интервью, подкрепленные исследованиями, написанными профессиональными историками. Реалистичные элементы игры прерываются интерактивными комиксами, которые вписывают игру в пространство массовой культуры и делают ее более понятной и привлекательной для молодежной аудитории. Рассчитывая ознакомить молодых людей с ужасными историями Второй мировой войны, трагическими судьбами людей, ее переживших, разработчики игры применяют инструменты хисторихакинга, вписывая историю в современный формат.

Еще более ярко выражен данный подход к производству игр исторической тематики в компьютерной игре «My Memory of Us» (2018 г.) от команды польских разработчиков «Juggler Games». Игра представлена как воспоминание о дружбе между мальчиком и девочкой, которая объединяла их в трудные времена Второй мировой войны. Она использует тот же визуальный стиль, что и знаменитый художественный фильм «Список Шиндлера» (1993 г.) режиссера Стивена Спилберга, ставший кинематографическим мемориалом Холокоста, а именно, черно-белую цветовую палитру с редкими вкраплениями красного (девочка, главная героиня игры, одета в красное пальто). Солдаты, выступающие антагонистами героев игры, изображены в стиле нацистских войск, но роботизированными. Здесь образы массовой культуры отчетливо проявились в репрезентации трагедии Второй мировой войны, что делает ее более близкой и удобной для восприятия современными геймерами, но в то же время, они «взламывают» и трансформируют историческую реальность.

Инди-игры представляют собой альтернативу компьютерным играм, созданным крупными корпорациями в исключительно коммерческих целях. В отличие от коммерциализированных игр инди-игры дают простор творческому воображению, а история в них представлена так, как она наиболее близка мировоззренческим установкам пользователей. Реалистичность игр для них является важным элементом восприятия Прошлого, но она не воспринимается как историческая действительность, если не адаптирована к современности через образы массовой культуры. Поэтому гейм-дизайнеры создают исторические игровые миры, сочетающие в себе фантазийные и реалистичные элементы, подчас соединяя несоединимое.

Культура инди-игр построена на феномене ностальгии. Они стали отличной возможностью   в Прошлое, погрузиться в Историю, почувствовать себя участником исторических событий и даже их творцом, так как разработка и изменение игр позволяет воссоздавать любую действительность. Одной из главных особенностей инди-игр является их меметичность. Можно сказать, что сами по себе инди-игры являются сложными интернет-мемами, поскольку обладают вирусной природой и распространяются по Сети с невероятной скоростью. Популярность инди-игр обеспечивают используемые в них яркие образы и ощущения, которые легче всего запоминаются публикой. Основанные на личностных переживаниях и массовых стереотипах, эти компьютерные игры стали объектом хисторихакинга, который можно назвать важнейшим инструментом конструирования исторической памяти в цифровом мире.

Библиография

Ароневич О. Как компьютерные игры передают идеи? // Медиафилософия ХП. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под редакцией В.В. Савчука. СПб.: Фонд развития конфликтологии, 2016. С. 42–53.

Афанасьев И.А., Тихонова С.В. Контуры российской патриотической идеологии: к проблеме конструирования // Власть. Москва, 2007. № 1. С. 65–70.

Белов С.И. Компьютерные игры как инструмент реализации политики памяти (на примере отображения событий Великой Отечественной войны в видеоиграх) // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. 2018. Т. 20. № 1. С. 96–104.

Грибан О.Н. Трансформируя память: отражение Второй мировой войны в компьютерных играх // Педагогическое образование в России. 2017. № 2. С. 32–38.

Деникин А. В защиту видеоигр (от некоторых исследователей) // Как компьютерные игры передают идеи? // Медиафилософия ХII. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под редакцией В.В. Савчука. СПб.: Фонд развития конфликтологии, 2016. URL: https://gamestudies.ru/criti URL: cism/denikin/ (дата обращения 27.03.2021).

Зверева Г.И. Рядовой пользователь социальных медиа как историк: способы создания исторического нарратива на YouTube // Преподаватель XXI век. 2019. № 4–2. С. 323–337. DOI: 10.31862/20739613-2019-4-323-337

Зотов В.В., Лысенко ВА. Коммуникативные практики как теоретический конструкт изучения общества // Теория и практика общественного развития. 2010. № 3. С. 53–55.

Калиниченко М.О., Бортников В.И. Сокращение indie как наименование культурного и музыкального направления в рецензиях сайта pitchfork.com // Лингвистика: от теории к практике: Сборник статей III Межвузовской научно-практической конференции с международным участием. Екатеринбург: Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2016. С. 41–45.

Карякин П.П. Историческая память в компьютерных играх // Осенняя школа по гуманитарной информатике: сборник тезисов докладов. Калининград: Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта, 2017. С. 24–27.

Круглый стол: инди-разработчики о состоянии отечественного геймдева // URL: https://dtf.ru/gamedev/23947-kruglyy-stol-indi-razrabotchiki-o-sostoyanii-otechestvennogo-geymdeva (дата обращения 08.10.2018).

Масленкова НА. Компьютерная игра как механизм конструирования культурной памяти (на примере «World of tanks») // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 7: Философия. социология и социальные технологии. 2014. № 3 (23). С. 116–125.

Медиафилософия XII. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под редакцией В.В. Савчука. СПб.: Фонд развития конфликтологии, 2016. 498 с.

Сергеева О.В., Царева А.В., Зиновьева НА. «Встретимся в дополненной реальности…»: социальные компетенции игроков в многопользовательские онлайн-игры // LOGOS ET PRAXIS. 2017. T. 16. № 4. С. 51–63.

Burgess J., Green J. YouTube: Online Video and Participatory Culture (Second Edition). Medford, MA: PolityPress, 2018. 191 p.

Wolff R.S. The Historian’s Craft, Popular Memory, and Wikipedia // Writing History in the Digital Age, edited by Jack Dougherty and Kristen Nawrotzki, University of Michigan Press, Ann Arbor, 2013. pp. 64–74 // JSTOR. URL: www.jstor.org/stable/j.ctv65sx57.10. Дата обращения 04.04.2020.

Глава 4

Цифровые историки и независимые исторические исследования

Глава посвящена анализу цифровой истории не только как нового этапа развития исторической науки, но и как нового периода Истории, связанного со становлением цифрового общества. Авторы ставят вопрос о возможностях создания цифровой философии истории, роли цифровых историков в производстве исторического знания, рассматривают практики независимых и коллективных исторических исследований, производимых при помощи цифровых и краудсорсинговых технологий в пространстве социальных медиа.

4.1. Цифровая история и цифровая философия истории

Во второй половине XX в. историческая наука испытывала на себе сильнейшее влияние постмодернизма, который отверг основные научные ценности и принципы эпохи модерна. Историками были поставлены под сомнение объективность и истинность исторических фактов, принцип закономерности исторического процесса и поступательное развитие истории, наличие причинно-следственных связей между событиями, а также возможность верификации и доказательность аргументов. Идея принципиальной познаваемости исторического прошлого была признана несостоятельной, и вместе с этим возник вопрос о том, является ли история наукой? В это время в исторической науке проблема изучения реальности отходит на второй план, а все внимание историков занимает проблема метода в исторических исследованиях. Поиск новой методологии и желание вернуть истории статус научной дисциплины привели ученых к пониманию необходимости проведения междисциплинарных исследований при изучении прошлого. Результатом стало обращение историков к математическим методам, применение которых сулило истории возвращение статуса научного знания.

Первичная информатизация исторической науки: клиометрика и историческая информатика

Информатизация истории началась с клиометрики, которая как научная дисциплина образовалась после обращения историков к тем методам, применяемым в направлении, известном под названием «новой экономической истории». Последняя развивалась в рамках институциональной экономической теории, применявшей количественный анализ исторических данных, который был основан на логике индивидуального выбора и рациональности экономических агентов.

В декабре 1960 г. Дж. Хьюгс и два его соратника Л. Дэвис и С. Ритер опубликовали на страницах журнала «Journal of Economic History» заявление, согласно которому «логическая структура, необходимая для исторической реконструкции прошлой экономической жизни из сохранившихся обломков, должна включать в себя идеи истории, экономики и статистики» [Уильямсон, с. 76]. Это междисциплинарное смешение они назвали клиометрикой, термин был введен в оборот, а впоследствии стал названием целого научного направления. Клиометристы стали анализировать большие массивы данных, которые ранее считались историками малопригодными к использованию или неинтересными.

Работы американских клиометристов Р. Фогеля, Д. Норта и С. Энгермана 1970-1980-х гг., основанные на использовании статистических методов для обработки и анализа данных исторических источников, положили начало квантитативной истории. Применяя методы математического моделирования в историческом исследовании, клиометристы создавали «альтернативные» модели исторических процессов, конструируя искусственные явления и ситуации. Затем эти модели сопоставлялись с реальными историческими явлениями, показывая, как шло историческое развитие. В частности, научные исследования Р. Фогеля были сосредоточены на анализе эффективности железнодорожного строительства в США на протяжении XIX в. [Гусева, с. 89]. Французская квантитативная история была представлена целой плеядой учеников Э. Лабрусса, одного из представителей школы «Анналов». П. Губер при помощи методов исторической демографии проанализировал жизнь народных масс, которую классическая историография ранее игнорировала. Ж. Дюпе благодаря статистическим методам и соединению трех уровней анализа – экономического, социального и политического – предложил тотальную историю одного департамента Франции. Б. Жилю на основе истории цен и банков удалось реконструировать процесс появления экономических кризисов современного типа [Уильямсон, с. 102–106]. В СССР клиометрия развивалась в рамках научного направления, называвшегося «количественная история», под руководством академика И.Д. Ковальченко. Он как основоположник нового направления стал главным инициатором создания Комиссии по применению математических методов и ЭВМ в исторических исследованиях (1979–1994 гг.) [Бородкин, 1998, с. 9]. Среди корифеев советской, а затем российской клиометрии следует отметить Л.В. Милова, Б.Н. Миронова, применявших методы статистического и демографического анализа в исследованиях аграрной истории дореволюционной России [Теория и методология истории, с. 440–446].

На заре своей истории клиометрика воспринималась как революционная дисциплина в исторической науке, способная дать целостную и объективную картину Прошлого. В отличие от ранних трудов по экономической истории, носивших в основном прикладной описательный характер, клиометрика ставила в центр внимания изучение сложных механизмов исторических процессов и претендовала на теоретическое знание. Однако ее претензии на создание универсальной методологии истории оказались несостоятельными. Количественные методы исследований дали возможность историкам по-новому взглянуть на ряд известных проблем, выйти на совершено другой уровень обобщения исторического материала, поставить принципиально новые задачи, но в дальнейшем, примерно с начала 1990-х гг., развитие клиометрики затормозилось. Она до сих пор востребована как вспомогательная историческая дисциплина, но уже не претендует на всеобщее теоретическое знание.

Обращение историков-квантификаторов к методам анализа машиночитаемых данных сформировало тенденцию к созданию информационных ресурсов в виде коллекционирования числовой и текстовой информации с возможностью ее вторичного многоаспектного использования. Историк в своей профессиональной деятельности стал выступать и как потребитель, и как создатель информации [Гарскова, 1997, с. 117]. Все это привело к появлению нового направления исторической науки – исторической информатики.

Сначала историческая информатика существовала в рамках квантитативной истории, но вскоре, после появления в 1980-е годы микрокомпьютеров и формирования больших баз данных, она оформилась в самостоятельную дисциплину.

Применение компьютерных методов и информационных технологий в исторических исследованиях также имело революционный эффект и вывело историческую науку на новый уровень междисциплинарности, расширив инструментарий историка, что подчеркивалось названием нового направления на разных языках: «History and Computing», «l’Histoire et Informatique», «Histo-ria e Informatica», «Geschichte und Informatik», «История и компьютер» и т. д. [Гарскова, 2011, с. 83]. В конце 1980-х – первой половине 1990-х годов в большинстве стран Западной, а затем и в ряде стран Восточной Европы, развитие исторической информатики шло не только по пути совершенствования методов и технологий исторического исследования, но также было направлено на создание исторических информационных ресурсов. Все большее число архивных источников становилось доступным в цифровой форме, появлялись электронные библиотеки, электронные журналы, коллекции научных публикаций выкладывались в глобальной информационной сети. Эти материалы стали доступными для вторичного использования другими исследователями, которые не просто копировали текст источника, но расшифровывали его и создавали многофакторные компьютерные модели, сопровождая свою работу научно-справочным аппаратом для того, чтобы оперировать произведенной информацией при решении разных исследовательских задач.

Таким образом, обработка исторических данных стала отличаться от обработки «обычных» данных, получив название источникоориентированной. В конце 80-х гг. президентом Международной ассоциации «History and Computing», известным немецким ученым М. Таллером была разработана концепция источнико-ориентированной системы управления базами данных κλειω (по имени музы истории Клио). Эта система оперировала оцифрованным изображением источника, его транскрипцией и внеисточниковым знанием и представляла собой не просто электронную публикацию текста исторического источника, а подготовку его к компьютерной обработке с целью использования читателем-нечеловеком [Thaller, р. 15].

Данные принципы публикации исторических источников, оцифровки архивов и создания больших массивов баз данных не только расширили возможности историков по изучению и интерпретации прошлого, но и сделали возможным проведение исторических исследований при помощи цифровых информационных технологий. Развитие виртуальной Сети сделало возможным доступ к историческим ресурсам широкому кругу пользователей и изменило систему коммуникаций профессионального сообщества историков и представителей других наук. Использование компьютерных методов и технологий в историческом исследовании стало рассматриваться как техническая и вспомогательная деятельность. На передний план на рубеже XX–XXI вв. выходит наука об исторической информации – «Historical Information Science», акцентировавшая междисциплинарность и тесную связь как с исторической, так и с информационной наукой.

Historical Information Science включает в себя такие направления работы с исторической информацией, как математическое моделирование данных и стандартизацию; электронную публикацию источников с использованием XML-технологий; компьютеризованный анализ нарративных источников и выявление структур текста; апробацию новых методов статистического анализа в исторических исследованиях; адаптацию информационно-поисковых систем для работы с историческими ресурсами и разработку структур метаданных; мультимедиа, визуальные реконструкции, моделирование, включая ГИС, 3D-реконструкции, графику, и т. д.; электронные публикации (онлайн-журналы исторического профиля, онлайновые выставки документов, книг или музейных экспонатов и т. д.) [Бородкин, 2005, с. 19–20]. Все эти направления стали базовыми для создания цифровой истории.

Цифровая история как методологический проект

Под цифровой историей (Digital history) сегодня понимают раздел цифровой гуманитаристики, изучающий использование компьютерных технологий и цифровых медиа для исторического анализа, исследований и визуализации данных. Изначально это направление было ориентировано на поиск новых исследовательских инструментов для ученых-историков, помогающих им в развитии истории как науки, и на расширение возможностей знакомства интернет-аудитории с цифровыми архивами, интерактивными картами, хрониками событий посредством Сети. Историческое знание в цифровой истории основывается на реконструкции, т. е. информационном моделировании, что определяет возможности работы с источниками информации и профессиональные аспекты исторического исследования в «цифровую эпоху».

Впервые термин «digital history» был применен в 1997 г. американскими исследователями Э. Айерсом и У. Томасом, которые основали Вирджинский Центр цифровой истории (Virginia Center for Digital History) при университете Вирджинии. Однако, еще тремя годами ранее в 1994 г. в университете Дж. Мейсона Р. Розенцвейг, считающийся одним из основоположников цифровой истории, открыл Центр истории и новых медиа (Center for History and New Me-dia). Одним из наиболее часто цитируемых авторов этого направления является австралийский ученый П.Л. Артур, который в своих работах выделил четыре направления, характеризующие содержание цифровой истории: 1) виртуальная реконструкция объектов культурного наследия с пространственной репрезентацией и созданием ГИС-приложений в исторических исследованиях; 2) разработка крупномасштабных информационных интернет-ресурсов: онлайн-энциклопедий, атласов и словарей; 3) применение интерактивных гипермедиатехнологий и экспериментальных форматов создания нарратива при помощи мультимедийных технологий с учетом технологии виртуальной реальности; 4) создание коллективных информационных ресурсов с совместным авторством при помощи социальных медиа [Бородкин, Гарскова, с. 10].

Цифровая история воспринимается как один из методологических подходов к исследованию и репрезентации прошлого, который работает с коммуникационными технологиями, интернетом и программными системами. Данный подход основан на гипертекстовой силе технологий, позволяющих создавать, определять, запрашивать и комментировать информацию об истории человеческого прошлого. Научные исследования в цифровой истории тесным образом завязаны на систему коммуникаций внутри профессионального сообщества историков и взаимодействие с аудиторией. Ее можно представить как отрытую эпистемическую арену, на которой происходит разработка нового исторического знания на основе объединения усилий профессиональных ученых, масс интернет-пользователей и нечеловеков (цифровых технологий) по сбору и интерпретации научных данных.

Одной из важнейших проблем современной исторической науки является преодоление отчужденности профессиональной историографии от читательской аудитории. Дело в том, что труды профессиональных историков, написанные сухим академическим языком, изобилующие фактографией, а также сложными теоретическими положениями, сегодня мало востребованы читающей публикой. Проблема усугубляется еще и тем, что потребность в историческом знании достаточно велика. История сегодня формирует коллективную память общества, служит инструментом создания идентичности, является ресурсом развлекательного контента в цифровой среде, имеющего, кроме всего прочего, также дидактический характер.

Проблемные области цифровой истории

Исторический нарратив в цифровую эпоху существует как взаимосвязь элементов исторического знания, дающих общее представление об истории только в распределенном состоянии, способном создать общую картину, и только через систему гиперссылок. Масштабность исторического нарративного гипертекста порождает иллюзию отсутствия макроисторических моделей прошлого, поскольку он не представлен явно в своей полноте и целостности, как единый систематизированный/структурированный текст. Создается впечатление, что история как наука разбилась на огромное количество сегментов, отраслей исторического знания, а в методологическом плане растворилась в подходах микроистории, memory studies и интеллектуальной истории.

Создание историографии усилиями одних лишь профессиональных историков осложняется также информационной перегрузкой, т. к. изучение накопленной информации не под силу одному человеку в рамках его жизни. В то же время, индивиды в поисках знания об общих закономерностях исторического процесса, исторических фактах и событиях, формируя представления о прошлом, сегодня выступают не только субъектами познания, социальными субъектами, но и субъектами истории, творцами исторической памяти. Они создают исторические цифровые тексты, носящие локализованный характер, актуализированные под необходимые им потребности и повестку дня. Текст перестал быть единственной формой репрезентации исторического знания, а на первый план выходят вопросы использования программного обеспечения в проектах по виртуальной реконструкции истории.

По мнению таких исследователей, как Д. Зеефельдт и У.Г. Томас, создание цифровой истории не должно ограничиваться оцифровкой прошлого, оно представляет собой нечто большее [Seefeldt, Thomas]. Цифровой формат формально представляет собой тип сигналов, использующих дискретные состояния (в отличие от аналогового сигнала, использующего непрерывные изменения), но содержательно – это новый способ создания, преобразования, накопления, передачи и использования информации как в науке, так и в быту [Володин]. Поэтому «оцифровку» прошлого можно охарактеризовать не просто как перевод аналоговых документов в цифровые, а как «перекодировку» всего информационного пространства.

Цифровая среда, где происходит поиск информации и производство знания, предоставляет не только удобные инструменты познания, но и накладывает отпечаток на само знание, которое становится цифровым и отражает цифровую современность. На наш взгляд, сегодня нужно отойти от узкого понимания цифровой истории только как науки, применяющей цифровые методы исследования. Цифровая история должна пониматься как наука, изучающая историю цифрового общества, историю создания и применения информационно-компьютерных технологий и их влияние на историю человека и человеческого общества. Вся предшествующая история человечества вела к созданию цифрового мира, поэтому смыслом исторического процесса в рамках цифровой истории следует признать цифровизацию человеческого общества, которая изменила представления человека о себе, о его жизненном мире, пространстве и времени, а также способах познания. Цифровая история должна ответить на ряд фундаментальных вопросов, связанных с пониманием роли цифровых технологий в истории человечества и дать новый категориальный аппарат, который позволит не только адекватно описать реалии современного мира, но и показать, как эта реальность вписывается в логику исторического развития, что, в конечном итоге, позволит представить контуры будущего и место в нем человека.

Цифровая история как проект выполняет методологическую функцию в практиках познания прошлого и формирования коллективной памяти, а с точки зрения познания социального она связывает коллективное, групповое и индивидуальное в единый проект сознательного построения человеческого мира. Перспективы цифровых исторических исследований технологиями краудсорсинга представляются весьма многообещающими. Историческая литература стала массовой, и она сама по себе представляет мир, пригодный для исторического анализа, а обработка цифровых архивов в скором времени станет доступна только усилиями коллективных пользователей, объединенных в социальные сети. Ученые начинают понимать как эта информация, объективированная в цифровых форматах, может влиять на постановку новых и решение традиционных вопросов исторической науки. Цифровая история дает возможность комбинировать близкое и дальнее чтение (Ф. Моретти), при этом дальнее чтение позволяет фиксировать динамику терминов и концептуального поля, а также переходы от индивидуальных усилий к коллективным [Моретти, с. 123]. Как видим, в этом ракурсе цифровые технологии обогащают метод исторического исследования. В рамках цифровой истории такой вариант возможен, так как она создается коллективным творчеством индивидов, практикующих дальнее чтение.

Особенностью цифровой истории является понимание неизбежности субъективного восприятия прошлого. Главной проблемой исторического познания становятся вопрос не «почему произошло именно так?», и даже не «что и как произошло?», традиционные для исторической науки, а вопрос «как это воспринималось и воспринимается людьми?». Субъективное восприятие истории получает преимущество над объективным. Поиск исторической истины отбрасывается как недостижимая мечта или цель. Мировоззренческие установки, сформированные массовой культурой, определяют сегодня то, как предстает прошлое в сознании индивида.

Обычно историки рассматривают историю и историческую память как разные способы понимания прошлого, причем первое определяется профессиональными императивами, а второе – культурными и семейными ожиданиями [Wolff, р. 65]. В цифровую эпоху грань между историей и памятью стирается, так как и то, и другое основывается на субъективном переживании прошлого и конструируется схожими инструментами при помощи медиа.

Изменчивые медиа диктуют индивиду взгляд на историю его самого и его сообщества. Это дает простор для появления фейков, характерных для эпохи постправды, в которой факты перестают иметь важное значение и заменяются смыслами и эмоциями, характерными для субъективации сознания. Фейк не является абсолютной ложью, его можно обозначить как описание события, не имеющего ничего общего с действительностью, но воспринимаемого как реальность. В полном соответствии с теоремой Томаса, утверждающей, что «если люди считают ситуации реальными, они оказываются реальными по последствиям» [Merton, р. 380], исторические факты вне зависимости от того, насколько они верифицируемы, формируют представления о прошлом, которые влияют на дальнейшее поведение индивидов и развитие общества.

Цифровая история как этап исторического развития

История как проект человеческого общества в философской мысли рассматривалась в метанарративах, выдвигавших глобальные историософские концепции, описывающие пути общественного развития и предлагавшие различные варианты смысла или конца исторического прогресса. История всегда завораживала мыслителей глобальностью исторических процессов, которые с позиции скоротечной человеческой жизни казались труднопознаваемыми, слабо доступными для постижения. Однако человеческое желание предугадать будущее неизменно заставляло обратиться к изучению прошлого. В результате вырабатывалось новое знание, позволяющее наметить законы исторического развития разной степени строгости. История как наука и появлялась именно как следствие перехода исторического познания от летописных анналов и рассказов о жизни королей к осмыслению истории народов и обществ.

Первые линейно-стадиальные историософские концепции общественного развития объясняли историю в терминах технического прогресса и ориентировались на конкретную политическую идеологию (А. Фергюсон, А. Тюрго, А. Смит, Л. Бруни, Ф. Бьондо, К. Келлер). В дальнейшем противостояние формационного (К. Маркс, Ф. Энгельс, В.И. Ленин и др.) и цивилизационного подходов (Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, А. Тойнби, Г. Рюккерт, Л.Н. Гумилев и др.) стало ярким примером политической борьбы и идеологической конкуренции в исторической науке. Ортодоксальность советского марксизма привела к окостенению формационного подхода, когда догма не позволяла модифицировать методологическое ядро для осмысления все новой фактографии. Цивилизационный подход, в свою очередь, растрачивал свою эвристическую энергию на критическую деструкцию оппонента, не справляясь также с массивами эмпирики. Сложно сказать, кто победил в этой борьбе. Если исходить из цивилизационной логики распада СССР и глобалистской парадигмы конца истории, очевиден крах формационного подхода. Если же призвать в свидетели учебники по любым историческим дисциплинам, то периодизация всемирного исторического процесса в ситуации отсутствия идеологического прессинга, методологического плюрализма и тотальной смены исследовательских поколений, по сей день упорно дается в соответствии с формационным подходом. Очевидно, именно потому, что в этом ракурсе он работает.

Кризис формационного и цивилизационного подходов привел к тому, что историки освободились от методологических догм осмысления исторического процесса, предлагавшихся философами. Отрицательным результатом этого освобождения стало то, что философия перестала производить внятные теоретические модели истории, перенеся фокус внимания на осмысление проблем исторической эпистемологии. Иными словами, то, как познается история, стало интересовать исследователей намного больше, чем сама история. Под воздействием данного методологического кризиса среди историков распространялись интересы к микроистории (К. Гинзбург, Н. Земон Дэвис, Э. Ле Руа Ладюри, Д. Леви, Х. Медик), проблемам исторической памяти (М. Хальбвакс, П. Нора, Я. Ассман, А. Ассман, П. Хаттон), истории идей (А. Лавджой, Р. Уэллек, Л. Шпитцер, П. Азар, И. Берлин, М. Фуко). Появление в естественных науках синергетического направления и активное использование его терминологии в гуманитаристике привело к созданию историософских концепций, использовавших язык естествознания для описания исторического процесса [Синергетическая философия истории].

Возникла дискуссия по поводу того, что есть История, каковы ее масштабы: это история человечества, история общества или история человека. Интерес к человеку как объекту познания и исследователю как к субъекту познания привел к почти полному исчезновению макроисторических текстов, описывающих глобальные исторические процессы. При этом появление текстов на тему микроистории в рамках memory studies и интеллектуальной истории не заменило потребности осознания Всеобщей истории. На фоне социокультурных процессов глобализации кризис в исторической науке и историософии привел к тому, что история, как и философия истории, обратились исключительно к изучению прошлого, отказавшись от прогнозов будущего. Прогностические функции истории перешли в сферу исторической беллетристики, научной фантастики или лженауки, предлагавшей удобные и понятные, но не имеющие отношения к исторической правде псевдоисторические концепции.

Методологическим преимуществом макромоделей исторического развития является то, что они дают общую картину развития человечества, общества и человека, а также создают представление о социальном субъекте. Макроистория позволяет наглядно представить начало истории, проследить структурные связи с современностью и наметить варианты будущего. Таким образом, макроистория прочно завязана на современность. Появление новых данных об историческом процессе в связи с открытием ранее неизвестных науке исторических фактов или наступление событий, радикально меняющих представление о направлениях социального развития, необходимым образом должно менять и макроисторические модели. Ситуация отсутствия макроисторических текстов нетипична для историософии и парадоксальна. Однако она объяснима. Изменения, произошедшие в общественном развитии и технологической сфере, связанные с цифровизацией, вызвали появление огромного массива информации, который привел к исчезновению прежних макрои-сторических моделей, но не создал новых из-за огромного количества новых фактов, нуждающихся в философском осмыслении.

В отсутствие исторических макромоделей анализ исторического прошлого осуществим на платформе социальной философии. Примеры такого рода можно найти в философии постиндустриализма: трехволновая теория детерминированного исторического процесса Э. Тоффлера и теория постиндустриального (информационного) общества Д. Белла. Современная социальная философия сегодня переживает цифровой поворот, который выражается не только в изменении инструментов познания, но и в переходе общества в новую, цифровую, стадию своего развития. Осмысление новой модели цифрового общества включает обращение к истории ее становления, которое вынуждено компенсировать отсутствие макроисторических моделей, поскольку цифровая фаза общественного развития не предусмотрена существующими историческими концепциями. Однако каково качество этой компенсации? Произошедшие изменения кажутся мыслителям настолько радикально революционными, что порождают эффект «чистого листа», как будто человеческая история началась с нуля в конце ХХ в. Характерны в этом отношении взгляды трансгуманистов, считающих, что на современном этапе эволюция человека началась заново, а вместе с этим положено начало новой истории [FM-2030]. Таким образом, современный этап социального развития может быть рассмотрен как новый этап исторического развития.

Как возможна цифровая философия истории?

Философия истории дает теоретическую реконструкцию исторического прошлого, осмысляя события и факты, позволяющие исследовать имманентную логику развития человека, человечества и общества. Она изучает единство и многообразие исторического процесса, проблемы смысла истории, социального детерминизма, социального прогресса, исторического познания, исторического времени, исторического пространства и т. д. [Гобозов, с. 174].

С точки зрения исторического познания философия истории выполняет методологическую функцию. С точки зрения познания социального она связывает коллективное, групповое и индивидуальное в единый проект сознательного построения человеческого мира. Переход истории в цифровую фазу детерминирует цифровой поворот этих двух функций. Философские науки осваивают новые возможности цифровой гуманитаристики, которая представляет собой исследовательскую область, объединяющую методики и практики гуманитарных, социальных и информационно-вычислительных наук с целью изучения возможностей применения и интерпретации новых цифровых и информационно-коммуникационных технологий, систематического использования цифровых ресурсов в гуманитарных, социокультурных исследованиях и образовании. «Digital Humanities» интерпретируют культурное и социальное влияние основных компонентов новой информационной эпохи – новых медиа – и информационных технологий, а также создают и применяют эти технологии, чтобы ответить на традиционные и рожденные новой эпохой культурные, социальные, исторические и филологические вопросы [Можаева, Можаева-Ренья, Сербин, с. 73].

В философии науки Ч. Пенс, например, очень высоко оценивает цифровые перспективы философских исследований. Он считает, что «научная литература стала настолько массовой, сложной и разнообразной, что она сама по себе представляет мир, пригодный для научного и философского анализа» [Pence, p. 15], а философы только начинают понимать, как эта информация, представленная в цифровом формате, может влиять на развитие философии науки и методы философского исследования. Более того, взаимовлияние цифровых технологий и философии истории может быть более глубоким.

Во-первых, это расширение категориального аппарата. Уже сейчас очевидно, что исследование исторического процесса включает в себя историю информационных обществ в компаративном и ретроспективном аспекте. На сегодняшний день цифровое общество все чаще становится понятием, описывающим этап развития информационного общества в последнее десятилетие, т. е. информационное общество выступает родовой категорией по отношению к цифровому. Л. Флориди говорит про зрелые информационные общества, понимая под ними такое развитие информационно-коммуникационных технологий, при котором само их существование воспринимается членами общества не только как данность, но и необходимость [Floridi, p. 1–4]. Дальнейшее развитие цифровых технологий электронного правительства, электронного государства приведет к дифференциации и усложнению понятийных форм и, может быть, появлению полноценной теории цифрового общества и его динамики.

Во-вторых, цифровое общество должно быть частью предмета философии истории, поскольку с ним неразрывно связана новая фаза исторического развития, а именно цифровая история. В этой связи под цифровой философией истории следует понимать теоретическое осмысление истории становления цифрового общества.

Категориальным рядом цифровой философии истории может стать следующая триада системных понятий: информационное (цифровое) общество, цифровое развитие, цифровой субъект истории. Если первая категория опирается на достаточно длительную социально-философскую традицию [Тихонова, с. 80–85], то вторые две нуждаются в существенной методологической проработке. Понятие «цифровое развитие» характерно для дискурса государственного управления, фиксируемого стратегическими доктринальными документами (в России в настоящее время это Национальная программа «Цифровая экономика Российской Федерации», возглавляемая министром цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ). Понятие «цифровой субъект истории» способно отразить как вклад интернет-пользователей в новые формы исторической памяти, так и зафиксировать социальные эффекты их сетевой активности, связанной с ростом социально-политических движений, в долгосрочной перспективе. Полагаем, уточнение указанных понятий потребует самостоятельных исследований.

Принципы цифровой философии истории детерминированы современным этапом развития научной рациональности и могут быть сформулированы в парадигме постнеклассики. В этом случае к ним могут быть отнесены синтез детерминизма, многовариантности и случайности в анализе исторического развития; значимость информационных процессов для самоорганизации цифровых субъектов истории; нелинейность и неравновесность цифрового развития. Особое значение имеют принцип открытости (трактуемый широко как принципиальная открытость исторического познания в цифровую эпоху для разных субъектов, в том числе, в формате гражданской науки) и методологической дополнительности (сочетаемости и комбинируемости методов цифрового исследования в пределах их адекватности предмету познания).

Таким образом, мы обозначили предварительную методологическую перспективу принципиальной возможности цифровой философии истории. Реализуемость данного проекта пока остается делом завтрашнего дня. Цифровая философия истории должна ответить на ряд фундаментальных вопросов, связанных с пониманием роли цифровых технологий в истории человечества и дать новый категориальный аппарат, который позволит не только адекватно описать реалии современного мира, но и показать, как эта реальность вписывается в логику исторического развития, что, в конечном итоге, позволит представить контуры будущего и место в нем человека.

Библиография

1. Бородкин Л.И., Гарскова ИМ. Историческая информатика: перезагрузка // Вестник Пермского университета. Серия «История». 2011. № 16. С. 5–12.

2. Бородкин Л.И. Историческая информатика в точке бифуркации: движение к Historical Information Science // Круг идей: алгоритмы и технологии исторической информации: тр. IX конф. Ассоц. «История и компьютер» / под ред. Л.И. Бородкина, В.Н. Владимирова. Москва; Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2005. С. 7–21.

3. Бородкин Л.И. Квантитативная история в системе координат модернизма и постмодернизма // Новая и новейшая история. 1998. № 5. С. 3–16.

4. Володин А.Ю. «Цифровая история»: ремесло историка в цифровую эпоху // Электронный научно-образовательный журнал «История», 2015. T.6. Выпуск 8 (41). URL: http://history.jes.su/ S207987840001228-9-1 (дата обращения: 06.12.2020).

5. Гарскова И.М. Базы данных и квантитативная история // Материалы научных чтений памяти академика И.Д. Ковальченко. М.: Изд-во объединения Мосгорархив, 1997. 320 с.

6. Гарскова И.М. Квантитативная история и историческая информатика: эволюция взаимодействия // Новая и новейшая история. 2011. № 1. C. 77–92.

7. Гобозов ИА. Философия истории: проблемы и перспективы // Философия и общество. 1997. № 2. С. 162–192.

8. Гусева Н.С. Математизация исторической науки: становление клиометрии в исторической науке во второй половине XX в. // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 372. С. 87–90.

9. Можаева Г.В., Можаева-Ренья П.Н., Сербин ВА. Цифровая гуманитаристика: организационные формы и инфраструктура исследований // Вестник Томского государственного университета. 2014. № 389. С. 73–81.

10. Моретти Ф. Дальнее чтение / Пер. с англ. А. Вдовина, О. Собчука, А. Шели. М.: Издательство Института Гайдара, 2016. 352 с.

11. Савельева ИМ. Профессиональные историки в «публичной истории» // Новая и новейшая история. 2014. № 3. С. 141–155.

12. Синергетическая философия истории / под ред. В.П. Бранского и С.Д. Пожарского. СПб: Северный колледж, 2009. 313 с.

13. Теория и методология истории / Отв. ред. В.В. Алексеев, Н.Н. Крадин, А.В. Коротаев, Л.Е. Гридин. Волгоград: Учитель, 2014. 504 с.

14. Тихонова С.В. Публичная сфера информационного общества: развитие электронного государства // Известия Саратовского госуниверситета. Нов. сер. Сер. Социология. Политология. 2017. Т. 17. Вып. 1. № 1. С. 80–85.

15. Трубникова Н.В. Становление французской квантитативной истории: методы исследований, тематические области, институциональные рамки // Известия Томского политехнического университета. 2008. Т. 312. № 6. С. 102–106.

16. Уильямсон С. История клиометрики в США (перевод А.Н. Полевой) // Экономическая история. Обозрение / под ред. В.И. Бовыкина, Л.И. Бородкина. М., 1996. Вып. 1. С. 75–106.

17. Floridi L. Mature Information Societies – a Matter of Expectations // Philosophy & Technology, 2016, Volume 29, Issue 1, pp. 1–4.

18. FM-2030. Up-Wingers. N.Y.: The John Day Company, 1973. 279 p

19. Merton R. The Thomas Theorem and The Matthew Effect // Social Forces. 1995. Vol. 74. Iss. 2. P. 379–424.

20. Pence Ch.H. How to do digital philosophy of science // Philosophy of Science. 2018. Vol. 85. № 5. P. 1–20

21. Seefeldt D, Thomas W.G. Intersections: History and New Media. What is Digital History? // Perspectives on History. 2009. № 5.

URL: https://www.historians.org/publications-and-directories/perspectives-on-history/may-2009/what-is-digital-history#note3 (дата обращения: 06.04.2021)

22. Thaller M. The Need of a Theory of Historical Computing // History and Computing II. Manchester – NewYork. P. 2–11.

23. Wolff R.S. The Historian’s Craft, Popular Memory, and Wikipedia // Writing History in the Digital Age, edited by Jack Dougherty and Kristen Nawrotzki, University of Michigan Press, Ann Arbor, 2013, pp. 64–74. JSTOR, www.jstor.org/stable/j.ctv65sx57.10. (accessed 6.04.2021).

4.2. «Гараж» истории: гражданская наука и конструирование медиапамяти

Историческое знание включает весьма обширную территорию гражданской науки, на которой энтузиасты, неаффилированные в академическое сообщество, прокладывают свои тернистые пути к истине о прошлом. Это дикое поле науки, более чем условно относящееся к юрисдикции научного этоса, очень часто в академических штудиях обозначается термином «гаражная» наука, подчеркивающим кустарность, бюджетность и неофициальность производства знания в ее условиях. Метафора гаража родилась из эксперимента биохимика Роба Карлсона, в 2005 г. решившего оборудовать в домашнем гараже биохимическую лабораторию, отвечающую потребностям современных исследований. При желании можно проследить корни этой метафоры до гаражей IT-хакеров, поиски и открытия которых были движущей силой современной цифровой революции. Ретроспектива на этом не исчерпывается, она уходит в точку «альфа» истории науки от Архимеда до Константина Циолковского, выстраивая линию преемственности между всеми энциклопедистами, универсалистами и титанами, улучшавшими научный метод собственными руками.

Фактические повороты этой линии, весьма любопытные и часто далекие от сложившихся в культуре интерпретаций технического развития, стали предметом пристального внимания «СТС» – междисциплинарного направления в эпистемологии науки, стремящегося объяснить фундаментальные связи между наукой, технологией и обществом. В англоязычной традиции аббревиатуру «STS» в 80-е гг. ХХ в. расшифровывали либо как Science and Technology Study, либо как Science- Technology-Society. Каждый вариант предполагал свой собственный методологический проект, но постепенно различия между ними нивелировались. Западные исследователи эту аббревиатуру уже не расшифровывают, а используют как самоназвание вполне устоявшейся дисциплинарной области (в которой, кстати, история науки и история как таковая играют весьма важную роль). В отечественной литературе, к сожалению, адекватный оним не сложился, но, тем не менее, влияние Б. Латура и Дж. Ло становится все более заметно во всех течениях эпистемологии, включая историческое.

В рамках данного параграфа мы попытаемся очертить вклад неинкорпорированных в академические структуры независимых исследователей в «большую науку» истории. Эта задача предполагает сопряжение двух разнонаправленных векторов, по которым действуют социальные силы, трансформирующие взаимодействие науки и общества в диффузные коллективные практики. Это движение науки к обществу, деинституализация науки, и движение общества к науке, популяризация науки усилиями академических агентов, не только транслирующих научное знание, но и активно взаимодействующих в различных проектах с агентами социальными. Социальная динамика таких взаимодействий в соответствии с логикой развития информационного общества [Грановеттер, с. 31–50; Кастельс] носит преимущественно горизонтальный, сетевой, характер, не децентрализуя вертикальные институциональные структуры, но деформируя их через снижение числа ступеней иерархии и снабжая ее звенья лучами равноранговых связей за пределами конкретного социального института. Эта новая морфология социального института накладывает свой отпечаток и на историческое познание, а ее изучение требует пристального взгляда как изнутри, так и снаружи.

Технонаука в жизненном мире

Внутренние изменения института науки описывает концепция технонауки, утверждающая, что области науки и техники связаны и развиваются вместе; выдвижение и продвижение научных знаний требует создания инфраструктуры технологии; роли заказчика, производителя, потребителя научного знания имеют новый характер.

Во-первых, техника в этой концепции интерпретируется не как вторичный по отношению к знанию продукт научного производства, а рассматривается в качестве важнейшего компонента самой науки как специфической социальной деятельности. Сам термин «технонаука» (technoscience) сопрягает воедино людей и не-людей (инструменты), производящих знания. Бруно Латур, вводя в оборот этот термин, стремился показать, что наука и общество не существуют отдельно, поскольку для реализации научного познания требуются усилия не только ученых, но и многих других людей [Латур, 2013, c. 278.].

Краткое изложение логики Латура сводится к следующему. Основой новоевропейской науки стало применение политикоправового опыта к решению познавательных задач. Научное исследование как комплекс особых процедур познания становится возможным благодаря тому, что Роберт Бойль, один из учредителей Лондонского королевского общества, ввел в качестве эталона доказательства параюридическую метафору, применив к объектам исследования процедуры дознания английского уголовного суда: «заслуживающие доверия, состоятельные и достойные уважения очевидцы, собравшиеся вокруг сцены, на которой проводится опыт, могут свидетельствовать о существовании факта, the matter of fact, даже если сами они ничего не знают о его подлинной природе. Таким образом, Бойль изобретает эмпирический стиль, которым мы пользуемся и по сей день» [Латур, 2006, c. 79.]. Новое лабораторное оборудование (в анализе Латура – вполне конкретный вакуумный насос) становится актором конструирования особых фактов, за которыми закрепится название научных. Если в суде достаточно показания двух надежных свидетелей для признания вины, то в лаборатории показаний приборов достаточно для признания факта. «Отныне, говорит нам Бойль, никакое свидетельство, идущее от человека, больше не будет приниматься в расчет, ни один человек, выступающий в качестве свидетеля, не будет внушать доверия; теперь доверия будут заслуживать только показания нечеловеков и инструментов, подтвержденные людьми…» [Латур, 2006, c. 115]. Внутри научных лабораторий, аккумулирующих искусственные механизмы, люди, их испытывающие, создают научные факты, от лица которых они говорят и «уполномоченными представителями» которых являются. Создание научных фактов и регистрирующих их механизмов – нерасторжимый процесс, ускоряющийся по мере увеличения числа работающих механизмов.

Во-вторых, для технонауки характерны принципиально новые отношения с конечным потребителем, с которым ранее наука была совершенно незнакома.

Конструируя панораму научных сетей, Латур очень часто использует образ айсберга. Развивая это сравнение, можно рассмотреть топологию сращения научных сетей и социального ландшафта как набор пирамид, вертикально организующих социальные роли участвующих в поддержании мира локальной лаборатории. Чем ниже мы спускаемся по пирамиде, тем ниже квалификация участников сетевой опоры. Основания пирамид представлено массами обывателей, часто невежественных, но весьма к науке не равнодушных. Если воспользоваться категориальными схемами С. Фуллера [Fuller, p. 52–69], внизу пирамид-опор находятся реальные потребители науки, а в вершине – заказчики (клиенты), государственные чиновники и корпоративные менеджеры, финансирующие только те исследовательские направления, результаты которых способны принести им укрепление военной машины или повышение продаж. Однако Латур настаивает на том, что большое число не-ученых, вовлеченных в производство научного знания, не отменяет лидирующей роли ученых.

Вплоть до 70-х гг. ХХ в. потребитель науки внутри науки был фигурой абсолютно абстрактной и пассивной. Наука ничего не знала о его конкретных чаяниях и бедах, оперируя усредненной статистикой, она никак не зависела от его воли. Иногда ему выпадал случайный шанс стать ее частью, которым он не обязательно пользовался, но это было исключением из правил. В типичном случае он мог занять позицию сторонника науки или ее противника, и то не столько в силу личного выбора, сколько под влиянием различных агентов социализации, от церкви до семьи. Впрочем, человек массы успешно мог сочетать обе позиции, в одних сюжетах предпочитая выступать за науку (например, разделяя гордость за космические полеты), а в других рассматривая ее как зло (например, избегая медицинских осмотров или отказываясь от «нитратных» овощей). Динамика массового сознания избегает действия логического закона исключенного третьего, подчиняясь законам мифологии.

В последнюю четверть ХХ в. наметились тенденции «конкретизации» обывателя в науке. Сначала у него стал появляться голос. В западных демократических обществах, на заре распространения биомедицинских технологий, столкнувшихся с новой версией конфликта «веры и разума», появился феномен гражданской экспертизы в практике принятия политических решений по финансированию научных исследований. Постепенно субъекты гражданского общества стали прямо (не через избранных политиков) влиять на процессы управления наукой, но влияние это реализовалось в подавляющем большинстве случаев через навязывание запретов и ограничений, а не через актуализацию тех или иных исследовательских задач. Затем индивид начал открывать глаза, а компьютерная революция сделала более доступными для общественности научные знания. Но цифровые технологии не только демократизировали данные, они сделали возможным принципиально новое качество работы черных ящиков, сложных систем с ненаблюдаемой и неизвестной потребителям структурой. Дружественность интерфейсов данных устройств позволяет взаимодействовать с ними в режиме «без посредников», применяя их для задач самопознания, которое, в первую очередь, ориентировано на прагматические цели, для заботы о себе.

Цифровые гаджеты типа браслетов-трекеров и прочие новинки цифровых технологий принесли за собой в повседневность персонализацию науки, затрагивающей весь спектр человеческого быта. «Персонализированная наука», по определению Н.Б. Хейена, это рутинная практика обывателя, который в повседневной жизни с помощью гаджетов пытается производить проверенные знания с использованием научных методов и по научным критериям, хотя объектом их исследований является сам исследователь, а целью – практическое знание для самостоятельного использования человеком [Heyen]. Знание персонализированной науки неразрывно связано с конкретной личностью, ее телом, здоровьем и стилем жизни, оно неразрывно связано с жизненным миром индивида и, наконец, оно верифицируемо с высокой степенью точности. Обыватель, вооружейный черным ящиком технологии, далек от роли ученого, поскольку изучает себя лично на основе личных ценностей и целей, но метод, которым он пользуется, соответствует критериям научности.

Технонаука не только наделяет своего потребителя набором личностных характеристик (неслучайно о ней нередко говорят именно как о «науке с человеческим лицом»). Она ставит на качественно новый уровень обыденное познание, повышая познавательную активность масс, приближая производимое ими знание к эталонам научности.

Технонаука и мастерство историка

Исторические исследования можно условно разделить на те, что генетически связаны с естественнонаучной парадигмой (археология), и те, что зависят от процедур логического анализа (историография, история идей и событий). Последние неразрывно связаны с миром гуманитарных исследований, а роль их настолько существенна, что гуманитарный статус исторической науки крайне редко бывает предметом сомнений. Он же является основой утверждений о том, что «история – это вообще не наука», а род литературы, мифологии, идеологический инструмент политики либо развлечение. Гуманитарная наука часто мыслится как пространство, свободное от технологий, поскольку их твердое ядро – формальнологические методы, адаптированные к работе зафиксированным в тексте естественным языком. Более того, внутри гуманитарной традиции антитехнодетерминизм, доходящий до технофобии, является весьма распространенной установкой. Техническая реальность рассматривается алармистами как бездуховное пространство дегуманизации, подменяющее культуру и уничтожающее историю, а естественнонаучная парадигма, выносящая субъективность за скобки, интерпретируется как самоотрицание жизни [Оттуа, c. 111]. Методологически антитехническая интенция несостоятельна, поскольку роль техники ничем не отличается от интеллектуального инструментария научного познания, а очевидный интерсубъективный характер любой социальной коммуникации означает принципиальную неуничтожимость субъективного независимо от технического компонента. Как отмечает Ж. Оттуа, современная социальная и политическая теория позволяет расценить миф об антигуманной автономности техники как «…мистификацию, подпитываемую некоторыми слоями общества» [Оттуа, с. 111]. Иными словами, антитехнодетерминизм является культурным анахронизмом, связанным с дефицитом знаний о современной технике. Наука и техника неразрывны в том смысле, что для целей познания наука (в том числе, и историческая) создает (или приспосабливает) инструменты и артефакты, применение которых открывает новые направления, требующие новых технологических решений. Разграничить собственно науку и собственно технику можно весьма условно. Однако антитехнодетерминизм продолжает подпитывать системную убежденность в том, что гуманитарная сфера и история свободны от конвергенции технологий.

Сегодня включение в историческое исследование технологий Big Data, электронная апробация результатов, работа с цифровыми архивами, географическими информационными системами, SD-реконструкция, статистический и сетевой анализ, контент-анализ, компьютерное моделирование перестают быть экзотикой в работе историка [Гараскова, с. 44.]. Здесь мы и сталкиваемся с серьезной проблемой развития цифровой гуманитаристики – высокие технологии в гуманитарном познании как таковом не враждебны и эффективны, но они не нейтральны. Их интериоризация в методологическую парадигму не может быть агрегатным присоединением, механическим приложением нового элемента. Как показал М. Маклюэн, «когда технология приводит к расширению одного из наших чувств, то вместе с интериоризацией новой технологии происходит перестройка форм восприятия» [Маклюэн, с. 55]. Еще точнее эту ситуацию характеризуют Г. Фройденталь и П. МакЛафлин, в интерпретации которых именно технология задает горизонт и материал науки, выступая предметной областью и опытной основой научного исследования [Freudenthal, McLaughlin, p. 1–40].

Современная критика источников в исторической науке, от внешней критики (проверки подлинности источника) и до внутренней (истолкование внутреннего содержания источника), основана на сложных процедурах работы с письменным текстом. Пытаясь справиться с нестабильностью языка, историк должен разобраться в архаичном лингвистическом коде, оценить надежность коммуникатора, уяснив его мотивацию (включая предрассудки и подсознательные мотивы) и сравнив его мировоззренческую позицию с общим контекстом периода, установить общие для источника синхронические дискурсивные правила производства такого типа документов, выявить общие и особенные характеристики «своего» источника в общем комплексе типовых документов, преодолеть различные виды шума, связанные как с созданием источника, так и способами его хранения, истолковать извлеченные смыслы (как прямые, так и косвенные), сформулировать и изложить собственную их оценку. Джон Тош, рассматривая стратегии погони за исторической истиной по следам и тропам исторических источников, приходит к выводу, что мастерство историка, заключается в чутком вслушивании (вчитывании) в прерывистые голоса полусохранившихся документов в состоянии внимательного недоверия, для которого «…важна не столько методика, сколько склад ума – почти инстинкт, – выработать который можно лишь методом проб и ошибок» [Тош, с. 100].

Письменные профессиональные практики историка элитарны в силу сложности логических процедур. Дж. Тош задается вопросом о том, насколько доступна система исторической методологии непрофессионалу? «Большинство методов, которые опытный исследователь применяет почти неосознанно, могут быть выражены… в терминах, понятных и непосвященному. Сформулированная таким путем методика исторического исследования на первый взгляд мало чем отличается от простого здравого смысла. Однако в данном случае здравый смысл используется более систематически и с большей долей скептицизма, нежели это происходит в повседневной жизни, дополняется четким пониманием исторического контекста и, во многих случаях, высоким уровнем специальных знаний» [Тош, с. 102].

Однако его вывод приложим только там, где представитель здравого смысла инкорпорирован в пространство печатной культуры. Когда же речь идет о переходе в пространство культуры электронной, любой профессионал вынужден выдерживать сопротивление, оказываемое новой знаковой средой, старым процедурам производства и обработки смыслов. Книгопечатание породило методологическую территорию западной науки благодаря победе «абстрактной, чисто визуальной технологии, задающей однородное время и однородное континуальное пространство, где действуют «причины», имеющие свои следствия, где вещи движутся, а события происходят на отдельных плоскостях и в последовательном порядке» [Маклюэн, c. 27.]. Электронный текст, даже если речь идет не о полноценном медиатексте со специфическими принципами связи и расположения текстовых, видео-, аудио-, и графических элементов, а о копии печатного оригинала, предполагает иные практики манипуляции и восприятия. Чтение электронных устройств сопряжено с большей утомляемостью, большей эмоциональной вовлеченностью и замедлением скорости чтения, оно открывает больше возможностей для просмотра, т. е. для беглого, поверхностного чтения, противоположного тем практикам работы с текстами, которые оттачивает профессия историка.

Технонаука массировано облегчает доступ к источникам, ограничивая возможности их качественной критики. Облегчая поиск источников и отдельные процедуры их внешней критики, она приближает прошлое к массам пользователей интернета. Современный обыватель живет в социальной среде, в которой сплетаются электронные технологии социально-политического управления (е-правительство, е-правосудие, е-образование…) с аналогичными в управлении жизненной средой (дополненная реальность умных городов, интернет вещей и промышленный интернет). У него есть множество возможностей аккумулировать и надежно сохранять данные о прожитых днях. На этом фоне повседневная работа профессиональных историков выглядит морально устаревшей. Но близость прошлого не означает его понятности, поскольку процедуры внутренней, логической критики источника технологиями пока не облегчаются.

Гражданская наука и статус профессионала в исторических исследованиях

Преодоление отчужденности профессиональных исторических исследований от потребностей широкой общественности в какой-то степени происходит в рамках публичной истории [Савельева, с. 141–155]. Несмотря на дискуссионность данного термина и полярность его дефиниций, можно определить его как совокупность практик, направленных на популяризацию исторического знания, перевод его с академического языка на язык публичных репрезентаций, в том числе и медийных. Как правило, в сфере публичной истории заняты специалисты, имеющие профильное образование и осуществляющие представление исторического знания в формах, предназначенных для широкой публики. Однако в последнее время в производстве знаний о прошлом задействовано все больше непрофессионалов, активно реализующих свои исторические проекты в рамках практик гражданской науки.

Концепция гражданской науки (citizen science) предполагает проведение научных исследований с привлечением широкого круга добровольцев, многие из которых могут быть любителями, т. е. не иметь систематического научного образования и профессиональной подготовки. Научные проекты с использованием граждан-исследователей направлены на поощрение общественного участия в научных проектах и являются одним из подходов к неформальному научному образованию, а также формой пропаганды и популяризации науки. Современная гражданская наука, которая развивалась на протяжении последних двух десятилетий, отличается большей доступностью для широких масс и масштабом участия общественности. Сегодня гражданские научные проекты, опирающиеся на развитие цифровых технологий, реализуются не только в сфере естественных наук, но и в гуманитаристике, в том числе, и в истории [Железняк, с. 37–44].

Мировоззренческой платформой гражданской науки выступает движение «Do it yourself» (DIY), зародившееся в 80-е гг. ХХ в. Его идеология имела явный контркультурный характер, аккумулируя протест против тотальной коммерциализации творчества, характерной для глобализирующегося общества потребления. Не случайно принцип DIY был выдвинут представителями поздней музыкальной панк-культуры, антикапиталистический анархизм и нонконформизм которых реализовывался в максимах «не продавайся!» и «полагайся только на себя!». Призыв «сделай это сам» был пропагандой свободы, самостоятельности и независимости. Творец кустарных продуктов разрушает роль потребителя, а хардкорные артефакты используются им для создания автономного жизненного пространства, в котором возможны неотчужденные социальные связи.

Лозунг панков практически синхронно был подхвачен хакерами, мечтавшими о бесплатном интернете и свободном доступе ко всем цифровым ресурсам. Расцвет программирования в 70- 80-е гг. ХХ в., создание и совершенствование IT-технологий в неформальных условиях получили широкую известность благодаря легендарному гаражу Стива Джобса, в котором фактически родилась компания «Apple», и привели к появлению метафоры «гаражной науки» в науковедении. Тренд гаражной науки был связан с активностью самодеятельных энтузиастов, продолжавших антибюрократическую традицию калифорнийской идеологии. Их взгляды были концептуализированы С. Леви (1984) в этическом кодексе хакеров, первый принцип которого провозглашает неограниченный и тотальный доступ к компьютерам и «всему, что может научить тебя тому, как устроен мир». Более радикальная версия хакерской этики представлена в «Манифесте» хакерского издания «Phrack» (1986):

1) хакеры отвергают идею о том, что профессионалы – это единственные группы, имеющие право на доступ к современным технологиям и их использование;

2) хакерство – это оружие в борьбе против узурпации компьютерной технологии;

3) дорогостоящее оборудование не по карману большинству хакеров, и поэтому хакерство и фрикинг – это единственные средства компьютерной грамотности [Интернет…, с. 62].

Хакеры продолжили традицию панков по использованию гаражей как площадок для свободного творчества, переведя их из формата кустарных мастерских в полуподпольные лаборатории, открытые миру через интернет. Важно отметить, что именно IT-технологии стали основой современной технонауки. Поскольку современная техника развивается на цифровых платформах, точки «входа» в технонауку открываются не только через практику научных исследований, но и через практику использования технологий, формирующую в информационном обществе медиаграмотность, включающую в себя компьютерную грамотность (в широком смысле).

Персональные компьютеры и смартфоны открывают рядовым пользователям доступ не только к научным данным, но и к практикам научных исследований. Поэтому гражданскую науку нельзя свести только к самодеятельности и энтузиазму городских сумасшедших. Ее расцвет имеет технологическую природу, связанную с бытовым распространением современных гаджетов, основанных преимущественно на цифровых технологиях. Общественность массово включается в научные исследования в качестве волонтеров мониторинга (орнитология, астрономия), добровольцев для экспериментов в формате онлайн-игр и сбора клинических данных (популяционная генетика и генетический скрининг); она принимает участие в дебатах, посвященных обсуждению социальных последствий научно-технических проектов. Обыватель становится не просто подсобной рабочей силой ученого, а его помощником, соавтором, коллегой и, одновременно, заказчиком.

Феномен, при котором человек активно принимает участие в процессе производства товаров и услуг, потребляемых им самим, получил название просьюмеризм. Термин, введенный в оборот Э. Тоффлером в книге «Третья волна» для описания смешанной формы производства и потребления в трудовой деятельности до-индустриального общества и новой экономики постиндустриального типа, сегодня чаще всего применяется при характеристике современного процесса производства контента и материальных благ на основе сетевых форм взаимодействия производителей и потребителей либо пользователей между собой.

Просьюмеры – это индивиды, которые, основываясь на принципе «Do it yourself», производят продукт, предназначенный, прежде всего, для собственного потребления, вне зависимости от того, оплачивается ли данное производство. Известны такие формы просьюмеризма как самообслуживание (покупка, ремонт), массовая кастомизация продукции, разработка дизайна продукта, создание продукта на основе открытого программного обеспечения, вирусный маркетинг, клубы «по оказанию самопомощи», политические и гражданские организации [Плотичкина, с. 66–79].

Однако наибольшее распространение получили DIY-активности, связанные с производством контента. Сюда можно отнести развитие гражданской журналистики, когда обычные граждане, не являясь профессиональными авторами, принимают участие в создании и распространении новостных сообщений. Новые медиа и блоги стали для просьюмеров одной из главных площадок самовыражения, так как они предоставляют возможность создавать и просматривать контент в той среде, которую можно легко и быстро освоить. На базе принципа UGC («user-generated content» – контент, создаваемый пользователями) основана целая индустрия цифрового производства, такие веб-сайты, как «Ютуб», а также «SoundCloud», «Shutterstock», на которые пользователи-любители могут загружать собственные материалы. Они стали популярнейшими интернет-ресурсами, где происходит создание и потребление информации в невероятных объемах. В современном обществе люди обладают достаточным количеством свободного времени, чтобы тратить его на создание информации или решение общеполезных задач, рассматривая свою деятельность как развлечение.

Сотрудничество историков, конструирующих научное знание, и непрофессионалов-любителей, это знание потребляющих, но, в свою очередь, также участвующих в производстве исторических нарративов, в различных социокультурных пространствах опирается на разный опыт взаимодействия ученых и общества, который определяется традициями социума, статусом исторического знания в общественном сознании и степенью доверия к научному знанию. Однако, на наш взгляд, технологизация производства исторического контента в цифровой среде нивелирует, насколько это возможно, различия в практиках обращения к прошлому, обусловленные особенностями культуры, делая процессы создания исторического знания универсальными.

Историческое познание представляет собой ту область сферы науки, в которой гаражные кустарные методы, применяемые для поиска, сбора, реставрации и хранения артефактов, играют большую роль и вполне укладываются в программу DIY. Краеведение, генеалогия и историческая реконструкция, осуществляемые преимущественно энтузиастами и общественными активистами, сегодня представляют собой уже традиционные, ставшие привычными формами участия граждан в формировании исторической памяти. Однако цифровые технологии выводят этот вид деятельности на совершенно новый уровень. Социальные сети и интернет-площад-ки позволяют более эффективно вербовать участников, организовывать совместную работу, продвигать историческое знание и собирать финансовые средства на проведение мероприятий.

«Гаражная история»: исторические проекты в цифровом пространстве

В области генеалогии самый масштабный онлайн-проект реализуется на сайте «Family Tree & Family History at Geni.com». Главной целью проекта является создание единого мирового генеалогического древа при помощи пользователей. Ресурс предоставляет возможность упростить процесс изучения генеалогии рядовому обывателю, составить собственную родословную и найти ветви собственного генеалогического древа, сравнивая свои данные с данными других участников проекта. На сегодняшний день на сайте насчитывается свыше 185 миллионов профилей, связавших 128 миллионов человек по всему миру в Большое древо. По данным сайта, в генеалогической работе принимают участие 12 миллионов пользователей, которые имеют возможность загружать и хранить свои семейные фотографии, видео, записи и другие источники, делиться ими со своими родственниками, приглашать их к сотрудничеству, чтобы они добавляли недостающие детали. Автоматический поиск совпадений позволяет быстро находить родственников, которые изучают одних и тех же предков и беспрепятственно работать с ними над одним общим древом. Каждый пользователь имеет возможность пройти ДНК-тест, чтобы узнать о своем этническом происхождении или найти новых родственников. Данные этих тестов хранятся на сайте, представляя собой уникальнейшую коллекцию сведений о человеческом сообществе. Профессиональные генеалоги и историки используют сервис для документирования исторических профилей и поиска важных семейных связей между историческими личностями, но главную роль там играют обычные люди, генерирующие огромные объемы информации.

Кроме «Geni» существуют и другие генеалогические сайты, построенные по типу семейно-ориентированных социальных сетей: «MyHeritage», 71 млн. пользователей («MyHeritage» и «Geni» были интегрированы в 2012 г.); «Familyspace», 6 млн. пользователей; «Genway», 619239 участников; «WikiTree», 585559; «Всероссийское генеалогическое древо» (vgd.ru), 90377 пользователей; «Родовод» (rodovid.org), 36675 пользователей; «Родовое древо», 354768 пользователей; «Мое семейное древо» (pomnirod.ru), 153263 профиля; «Родословная книга» (rodoslovnaya.org), 257075 персональных страниц. Огромное количество участников генеалогических проектов позволяет говорить о заинтересованности пользователей в историческом знании и глубокой личной вовлеченности в процесс его получения.

Историческое краеведение не остается в стороне от современных тенденций организации производства исторического знания. Оно тесным образом сегодня связано с развитием туризма, в котором с успехом применяются краудсорсинговые технологии. Краеведы используют площадки социальных сетей для популяризации информации о родном крае, ведут блоги, краеведческие паблики и интернет-сообщества. Большие возможности для участия в краеведческих исследованиях предоставляет пространство «Википедии». На площадках, предоставленных в рамках вики-проектов, имеется возможность создавать локальные интернет-страницы, посвященные изучению определенного региона. В качестве примера можно привести проекты «ВикиСибириаДа» и «Вики-Поляны». Они представляют собой свободные ресурсы для коллективной работы краеведов-любителей, библиотекарей, педагогов-краеведов, детей, молодежи над созданием, размещением и сохранением материалов Сибирского региона и Южной Вятки, соответственно. В сетевом проекте может принять участие любой желающий и поделиться своими знаниями о родном крае, создать статью по географии, истории, культуре, литературе региона, рассказать о себе или родных и близких людях, либо о знаменитых жителях. Целью краеведческих вики-проектов является создание свободной коллективной гипертекстовой энциклопедии края. В «Вики-Сибириаде» принимают участие 9639 человек, создано 7447 статей, в которые загружено 40320 изображений, в «Вики-Полянах» насчитывается 743 статьи с общим числом страниц 2399; интенсивность редактирований здесь (9324) позволяет делать выводы, что проект привлекает большое количество активных пользователей.

«Википедия» является самым ярким примером краудсорсинга, эта свободная энциклопедия – одна из самых массовых, динамичных и доступных онлайн-платформ по агрегации знания. В большинстве случаев в списке результатов по запросу в интернет-поисковиках именно она занимает первую строчку. Проект «История», осуществляющийся в ее рамках, разрастается с невероятной скоростью. Данный проект объединяет участников «Википедии», интересующихся историей, а его целью является написание качественных и полных статей по истории, выработка соглашений по оформлению и содержанию статей и координация усилий всех тематических подпроектов (персоналии, военная история и т. д.). В проекте работают около полусотни постоянных участников, однако, большую долю исторических статей и правок обеспечивают массы рядовых пользователей.

Исторические статьи в «Википедии», как показывает их анализ, тяготеют, в большей мере, к нарративным стратегиям, подразумевающим установку на анекдотическую прецедентность. Это качество роднит их с «популярной историей». Однако, статьи выдержаны в энциклопедичном стиле, который достигается не авторитетностью высказывания и фундаментальностью текста, и обеспечивается не единой точкой зрения, а стремлением каждого конкретного участника воспроизводить безличную якобы «объективную» манеру письма, на самом деле, сохраняя при этом свои специфические, подчас очень узкие интересы и отстаивая свою субъективную точку зрения на те или иные события [Задирко].

Другой крупнейшей краудсорсинговой платформой по агрегации видеоконтента является «Ютуб». Простейший поисковый запрос на этом сайте по тегу «история» дает примерно 151 миллион результатов. Этот канал коммуникации уже освоили ведущие телекомпании и киностудии, выкладывающие здесь различный контент, в том числе, и исторический, но изначально и до сегодняшнего дня данная площадка предоставляла возможность создания и размещения исторического видеоконтента любому пользователю. На «Ютубе» производится популяризация исторического знания, размещаются любительские исторические документальные фильмы, реализуются образовательные проекты в области истории, публикуются видеолекции на историческую тематику [Зверева]. Блогеры высказывают оценочные суждения, подкрепляя их историческим материалом, распространяют исторические мифы, здесь же их деконструируют и разрушают. Значение этого сайта как важнейшего источника исторической информации для современного человека трудно переоценить, исследователи отмечают, что происходит масштабный переход от текстового потребления информации к стремлению получать знания в видеоформате, создание и распространение которого общедоступно.

«Ютуб» стал важнейшей площадкой для пропаганды движения исторической реконструкции, позволив разместить более 188 тыс. тематических материалов. Исследователи не раз отмечали огромную роль движения в формировании исторической памяти. Личное участие человека в воссоздании исторических событий или атрибутов эпохи представляет собой уникальный опыт коммеморации, который сложно получить каким-либо другим образом. Благодаря развитию современных интернет-технологий движение реконструкции постоянно расширяется, наблюдается рост числа исторических клубов, а показательные выступления реконструкторов приобретают все большее число зрителей. Так, по данным сайта MReen.org, в России насчитывается 115 клубов исторической реконструкции, и это, наверняка, далеко не полный список. По данным сайта «Национальный календарь событий» только в 2019 г. было проведено 42 фестиваля исторической реконструкции, диапазон тематики которых охватывает эпохи от Средневековья до Великой Отечественной войны.

Большинство исторических клубов и фестивалей реконструкции прочно инкорпорированы в пространство социальных сетей. Социальные медиа дают возможность объединения в группы, упрощают процесс создания локальных сообществ, способствуют быстрому распространению информации, в них происходит обмен знаниями, поиск исторических материалов, обсуждение исторических проблем. Только в социальной сети «ВКонтакте», по данным каталога сообщества «Историческая реконструкция и ролевые игры. Ссылки», насчитывается 1270 групп соответствующего профиля, в которых состоят десятки тысяч пользователей.

Цифровой формой исторической реконструкции является виртуальное 3D-моделирование. Компьютерные технологии позволяют буквально оживлять прошлое. Если раньше использование программ для трехмерного моделирования в исторических исследованиях требовало тесного сотрудничества технических специалистов и гуманитариев либо специальной подготовки последних, то сегодня можно наблюдать упрощение программного инструментария, которое дает возможность любому пользователю воссоздавать картину прошлого в 3D-моделях [Еремин, c. 111–116]. Для сравнения, реализация проекта «Rome Reborn», направленного на воссоздание облика Вечного города в 3D-модели, потребовала 3 млн. долларов и усилий пятидесяти ученых, работавших с 1974 г. под руководством цифрового археолога Бернарда Фришера [Плахова]. В то же время, 3D-реконструкция античного Рима творческого коллектива «История 3D», состоящего их трех человек под руководством Данилы Логинова, сотрудника ООО «3D Клевер» в Симферополе, потребовала всего 19900 руб., собранных на краудфандинговой платформе Planeta.ru. На сегодняшний день на ютуб-канале Данилы Логинова насчитывается 2,8 тыс. подписчиков и 1 025 832 просмотра видео с результатами виртуальной 3D-реконструкции античных городов и истории Крыма.

Другой областью воссоздания исторической реальности является литература. Написание произведений в жанре исторической беллетристики, альтернативной истории, фэнтези уже давно перестало быть прерогативой профессиональных писателей. Создание литературного произведения «своими руками» для поколения просьюмеров не является проблемой. Большую популярность среди них приобрели фанфики, любительские литературные сочинения по мотивам оригинальных произведений. Поклонники известных художественных произведений, кинофильмов, компьютерных игр, комиксов объединяются в фандомы, представляющие собой развитые субкультуры. Фанфики очень часто являются продолжением или модификацией основного сюжета популярного литературного или кинематографического произведения. Количество фанфиков огромно, а их культура представляет собой почти бесконечное разнообразие видов и форм, поэтому неудивительно, что среди фикрайтеров, авторов подобных сочинений, нередко встречаются любители истории, и исторические сюжеты регулярно становятся объектом их внимания. В «Книге фанфиков» на краудсорсинговой платформе ficbook.net нашлось 34 340 любительских литературных произведений, где действие происходит в четко заданный исторический период, а жанр обозначен как «Исторические эпохи».

Все рассмотренные нами во второй и третьей главах практики инфотейнмента и хисторихакинга могут быть инструментами гражданской науки, нередко они прямо формируются как ее часть. Таким образом, сегодня производство исторического знания перестало быть монополией академических историков-профессионалов, а его распространение уже не столько задача средств массовой информации, сколько дело рук миллионов пользователей новых медиа. Отказавшись от молчания, бывшие читатели школьного учебника истории активно осваивают цифровые способы производства исторического контента для выражения собственной версии исторической правды, формирования исторической реальности, самореализации и развлечения.

В эпоху постправды общество требует исторических знаний, содержащих в себе элементы сторителлинга, оценочные суждения, мемы и мифы. Такой контент позволяет быстро объяснить актуальную действительность и требует незамедлительного лечения травм памяти через высказывание своей личной позиции, внесения своего вклада в коллективный рассказ. Этот тренд демонстрирует массовую интенцию на освоение и приватизацию макроистории, включения ее в переработанном виде в пространство личности и создание собственной субъективной картины исторической реальности.

Библиография

1. Гараскова И.М. Историческая информатика: методологические и историографические аспекты развития. Автореферат дисс. на соиск. степени доктора исторических наук. М., 2018. 50 с.

2. Грановеттер М. Сила слабых связей // Экономическая социология. 2009. Т. 10. № 4. С. 31–50.

3. Еремин И.Е., Боднарюк М.К., Вишневский А.В., Черкасов А.Н. Компьютерная историческая реконструкция // Ученые заметки ТОГУ. Тихоокеанский государственный университет (Хабаровск). 2016. Т. 7. № 3–1. С. 111–116.

4. Железняк В.Н. Наука без ученой степени // Вестник ПНИПУ. Культура. История. Философия. Право. 2017. № 1. С. 37–44.

5. Задирко Е. «Период застоя»: статья в Википедии как форма исторического знания в публичном пространстве. «История ножниц и клея?» Сетевое «историческое прошлое» и стратегии его создания // Гефтер. [Сайт]. URL: http://gefter.ru/ar-chive/22911 (дата обращения: 12.04.2021).

6. Зверева Г.И. Рядовой пользователь социальных медиа как историк: способы создания исторического нарратива на YouTube // Преподаватель XXI век. 2019. № 4–2. С. 323–337. DOI 10.31862/2073-9613-2019-4-323-337.

7. Интернет в общественной жизни. М.: Идея-Пресс, 2006. 160 с.

8. Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе. Екатеринбург: У-Фактория, 2004. 328 с. // URL: http://litfile.net/web/431307/436000-437000 (дата обращения 29.04.2021).

9. Латур Б. Наука в действии: следуя за учеными и инженерами внутри общества / Пер. с англ. К. Федоровой; науч. ред. С. Миляева. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. 414 с.

10. Латур Б. Нового Времени не было. Эссе по симметричной антропологии / Пер. с фр. Д.Я. Калугина; Науч. ред. О.В. Хархордин. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2006. 240 с.

11. Маклюэн М. Галактика Гутенберга. Сотворение человека печатной культуры. Киев: Ника-Центр, 2004. 432 с.

12. Оттуа Ж. Технонаука: между технофобией и технофилией / Пер. В.В. Мархинина // Северный регион: наука, образование, культура. 2017. № 1 (35). С. 110–118.

13. Плахова А. Сайт дня: виртуальная реконструкция Древнего Рима // HOЖ. URL: https://knife.media/rome-reborn/ (дата обращения: 12.04.2021).

14. Плотичкина Н.В. Просьюмеризм как политическая практика // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Социология. 2013. № 3. С. 66–79.

15. Савельева И.М. Профессиональные историки в «публичной истории» // Новая и новейшая история. 2014. № 3. С. 141–155.

16. Тош Д. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка / Пер. с англ. М: Весь Мир, 2000. 296 с.

17. Уголев Е.М. Историческая реконструкция как феномен исторической памяти // Преподавание истории в школе. 2011. № 8. С. 10–14.

18. Freudenthal G., McLaughlin P. (eds.) The Social and Economic Roots of the Scientific Revolution: Texts by Boris Hessen and Henryk Grossmann. Dordrecht: Springer, 2009 273 pp.

19. Fuller S. Customized science as a reflection of «protscience» // Эпистемология и философия науки. М., 2015. Т. 46. № 4. С. 52–69.

20. Heyen N.B. Quantified Self as Personal (Citizen) Science // URL: http://blogs.harvard.edu/billofhealth/2017/ 05/11/quantified-self-as-personal-citizen-science/ (дата обращения: 10.04.2021).

21. Ledford H. Garage biotech: Life hackers // Nature. 2010. № 467. P. 650–652.

4.3. Цифровой историк в пространстве социальных медиа

Современная историческая наука уже не может существовать в замкнутом мире академических исследований, она выходит в пространство медийной среды. Сегодня профессиональный историк должен не только проводить научные исследования и получать исторические знания, но и уметь передавать их широкой аудитории, создавать научно-популярный контент, способный формировать историческую память. Профессиональные коммуникативные навыки, нужные историкам в цифровой среде, требуют сочетания классических методов исторического образования и практических навыков работы со СМИ, социальными медиа, рекламой, навыков в связях с общественностью, а также проектного подхода к созданию медиапродуктов. По содержанию работа историка опирается на соответствующие современные дисциплины, которые составляют основу его подготовки, где новейшие историографические направления сочетаются с классическими научными исследованиями. Но по форме она должна быть дополнена технологиями работы в средствах массовой информации. Общество остро нуждается в исторических знаниях в доступных для массового потребителя форматах, значит, историки должны создавать и распространять исторический медийный контент. Благодаря медиатехнологиям историки смогут проводить активную и эффективную политику памяти, участвуя в формировании исторической памяти локальных сетевых сообществ. Работа историка, востребованная гражданским обществом, должна быть направлена не только на исследования, но и на деятельность по популяризации знаний.

Изменения, произошедшие в общественном развитии и технологической сфере, связанные с цифровизацией, вызвали появление огромного массива информации, который привел к возникновению новых способов исторических исследований и трансформации профессиональной коммуникации историков. Современная историческая наука сегодня переживает цифровой поворот, который выражается не только в изменении инструментов познания, но и в переходе общества в новую, цифровую, стадию своего развития [Solber, p. 62]. Осмысление модели цифрового общества включает изучение истории ее становления, так как понимание нового невозможно без обращения к Прошлому.

Кто такие цифровые историки?

Описание цифровых историков и их новой роли в исторической науке не может свестись к простому противопоставлению историкам «аналоговым», если вообще возможно говорить о «аналоговой» истории. На фоне абсолютно корректного использования дихотомии «аналоговый – цифровой» в таких важных современных прикладных технологиях, как «аналоговое ТВ/цифровое ТВ», или «аналоговая оптика/цифровая оптика», или «аналоговая рентгенография/цифровая рентгенография» [Бородкин, с. 20], использование термина «аналоговая история» не выглядит естественным, так как главным критерием отнесения историка к цифровой формации служит не просто его работа с оцифрованными историческими источниками или цифровыми данными, а цифровая форма организации исследований и производства исторического знания.

На раннем этапе развития исторической науки каждому ученому приходилось быть универсалом, историки сами находили свидетельства о прошлом, определяли степень их достоверности, интерпретировали их, а затем создавали увлекательные и поучительные повествования, знакомя общественность с результатами своей работы. Историк должен был быть одновременно и археографом, и переводчиком с исчезнувших языков, и методологом, и популяризатором. В условиях «археографического поворота», когда в исторической науке выделилась профессия историка-археографа, занимающегося подготовкой источников к публикации в книжных изданиях, исследователи стали специализироваться на тех, кто занимался поиском архивных материалов и их первичной обработкой, кто работал с уже опубликованными историческими свидетельствами, и тех, кто занимался популяризацией исторического знания [Носевич, с. 91–92].

Переход к массовой оцифровке источников создал новый уровень их доступности, что привело к серьезным переменам на всех трех направлениях исторической науки. Для археографов и источниковедов все более важной задачей становится преобразование исходных текстов в структурированные информационные массивы, пригодные для машинной обработки, что еще более увеличивает их объемы, поэтому ввод данных требует привлечения большого количества волонтеров. Онлайновая доступность источников меняет роль популяризаторов в презентации исторического знания. Обществу становятся все менее нужными посредники, которые бы излагали исторические факты и подсказывали, какие выводы из них можно сделать. Более востребованы в цифровую эпоху организаторы дискуссионных площадок в социальных сетях и блогах, создающие сообщества любителей истории, каждый из которых имеет возможность дать собственную интерпретацию исторического факта. Этим дискутирующим сообществам необходимы исторические источники, которые не просто легко доступны, но и прошли источниковедческую экспертизу со стороны профессиональных историков. От последних при этом ждут не традиционных исследований, предполагающих анализ фактов и изложение собственных выводов, а только обоснование достоверности исторических свидетельств [Носевич, c. 93–94].

Новые цифровые медиа обладают возможностью «одновременного представления неограниченного количества версий произошедших событий, а также просьюмингом или патисипаторностью цифровой культуры, т. е. стиранием грани между профессионалами и любителями, рассказчиками и читателями» [Лапина-Красатюк], поэтому общество сегодня сталкивается с множественностью и вариативностью цифровой репрезентации истории. Причем медиа не просто представляют Историю публике, а создают ее, так как являются механизмом воспроизводства коллективно разделяемых представлений о прошлом. В этих условиях «…роль историка немного изменяется: он становится не столько рассказчиком, сколько дизайнером и продюсером» [Лапина-Красатюк].

В цифровом обществе повышается значение историка в качестве проводника исторического знания из сферы науки и архивов в массы. При публикации первоисточников, выставляемых в открытый доступ, возникает необходимость их сопровождения квалифицированными, но доступными пониманию непрофессионала источниковедческими комментариями, а для объемных источников нужны своеобразные «навигаторы», представляющие собой краткий пересказ основных содержательных элементов с указанием, в каком месте источника они находятся [Носевич, c. 94]. Еще более востребованным оказывается создание информационных ресурсов, обеспечивающих интеграцию сведений из разных источников, например, просопографических баз данных, геоинформационных систем, вики-сайтов, аккумулирующих пользовательский исторический контент.

Неотъемлемой частью работы цифровых историков является ведение аккаунтов в социальных медиа. Как отмечают исследователи Л.Р. Хут и А.К. Чеучева, «историк вдруг стал видимым с самых разных сетевых площадок» [Хут, Чеучева, с. 105]. Они приводят в пример практику ведения блогов профессиональными историками, основной площадкой которых является «Фейсбук», и описывают процессы производства исторического знания совместными усилиями ученых и массы интернет-пользователей. Репрезентация историками своих исследований в социальных медиа ставит их лицом к лицу с читательской аудиторией, которая не просто потребляет подаваемую информацию и выдает моментальную обратную связь, но и заставляет корректировать результаты и выводы работы путем активного комментирования. Находясь в глобальной сети, историк постоянно получает импульсы из внешнего мира. Погружаясь в прошлое, он ни на минуту не теряет связи с настоящим. При условии активности в социальных медиа, историк обретает «человеческое лицо», репутацию, общественное значение, превращаясь из безликого кабинетного ученого, скрывающегося в «башне из слоновой кости», в человека понятного и доступного рядовому обывателю, вступающему с ним в коллаборацию ради приращения нового знания.

При взаимодействии с публикой, цифровой историк утрачивает свое исключительное право на историческое знание, он должен быть гибок и открыт к диалогу, выстраивая разговор о прошлом в публичном пространстве. В ходе обсуждения тех или иных ключевых вопросов ремесла историка происходит перевод специализированного академического знания на язык публичных репрезентаций, понятный широкой аудитории, и наоборот, развитие дискуссии «зависит во многом от готовности ученых взаимодействовать с неакадемическими формами знания о прошлом» [Лапина-Кратасюк, Рублева, c. 159]. Так, в цифровых проектах частной памяти, таких как «Устная история» (http://oralhistory.ru) – архив мемуарных бесед, «Прожито» (http://prozhito.org) – электронный корпус личных дневников, «Сибиряки вольные и невольные» (https://сибиряки. онлайн) – сайт исследовательского проекта Томского областного краеведческого музея, на котором размещаются семейные истории жителей Сибири, «Обнинский цифровой проект» (http://obninsk-project.net) – будущий «архив биографических, глубинных, лейтмотивных интервью с сотрудниками обнинских НИИ и c жителями города», «Звуковые архивы. Европейская память о ГУЛАГе» (http://museum.gulagmemories.eu) – виртуальный музей, основанный на свидетельствах очевидцев о депортациях в СССР жителей стран Восточной и Центральной Европы, «Открытый список» (https://ru.openlist.wiki) – база данных о жертвах политических репрессий в СССР (1917–1991), «Бессмертный барак» (http://bessmertnybarak.ru) – сайт о жертвах советских репрессий, «Relikva» (https://relikva.com) – сайт частной памяти, реализованный в форме виртуального музея фотографий «вещей» прошлого и историй, связанных с этими предметами, «PastVu» (https:// pastvu.com) – архив старых фотографий, «История России в фотографиях» (https://russiainphoto.ru) – общедоступный фотоархив, объединяющий государственные, муниципальные и частные фотоколлекции, профессиональные историки выступают в роли медиа-продюссеров, создавая и модерируя интернет-площадки по сбору личной исторической информации, и в роли археографов, источниковедов и исследователей, отбирая материалы, готовя их к публикации и делясь результатами своих исследований с аудиторией [Лапина-Кратасюк, Рублева, c. 152].

Цифровой историк – это своего рода коллективный ученый, создающий коллаборативное знание, сочетающее в себе глубокое мнение эксперта и широкое сетевое поле бытования коллективно разделяемых представлений о прошлом. Историческое знание в этом случае представляет собой постоянно фильтрующийся и ректифицирующийся поток, который формируется совместной деятельностью в рамках эпистемических арен. От современного историка не ждут ответа на все вопросы или объяснения событий прошлого, его выводы имеют значение только тогда, когда совпадают с уже сформированными представлениями, его роль заключается в улавливании общественных интересов и значимых для общества тем, а также объединении интеллектуальных ресурсов для их обсуждения.

Историк как социально-профессиональная роль

Историк как представитель академического сообщества формируется длительным процессом вторичной социализации, детерминированной аксиологией классического университета. Фигура преподавателя является ключевой в культурном пространстве университета. Не вдаваясь в подробности развития различных видов высших учебных заведений и эволюции педагогических теорий, отметим, что в нашей стране ролевая структура участников учебного процесса высшей школы в наибольшей степени детерминирована гумбольдтовской моделью университета, интегрировавшей академическую свободу и государственное строительство в единый новогуманистический проект. В ее рамках студент должен развить способность приобретать, передавать, критиковать, модифицировать знание, а главным гарантом синтеза преподавания и исследования становился преподаватель. Чтобы объединить преподавание и исследование, необходимо было отказаться от любого диктата авторитета в процессах трансляции знания, сделать их такими же открытыми, как и саму науку: «во внутренней организации высших научных учреждений все основывается на том, чтобы придерживаться принципа, что наука есть нечто еще не до конца найденное и никогда не могущее быть до конца найденным, и что ее как таковую следует беспрестанно разыскивать» [Шнедельбах]. Иначе говоря, учителя необходимо было превратить в ученого. Так была изобретена новая социальная роль, синтезирующая разные коммуникативные практики и связанные с ними ценностно-нормативные системы.

В парадигме социологической драматургии И. Гофманом было разработано понятие социальной маски. Для своей работы «Представление себя другим в повседневной жизни» он в качестве эпиграфа выбрал следующую мысль Дж. Сантаяны: «Маски суть застывшие выражения и превосходные эхо-сигналы чувств, одновременно правдивые, сдержанные и преувеличенные. Живые организмы, соприкасаясь с внешней средой, вынуждены обзаводиться какой-то защитной оболочкой, и никто не протестует против таких оболочек на том основании, что они, мол, не главные их части. Однако некоторые философы, по-видимому, досадуют на то, что образы не вещи, а слова не чувства. Слова и образы подобны раковинам, таким же неотъемлемым частям природы, как и субстанции, которые они покрывают, но больше говорящим глазу и больше открытым для наблюдения. Этим я не хочу сказать, будто субстанция существует ради видимости, лица ради масок, страсти ради поэзии и проявлений добродетели. Ничто не возникает в природе ради чего-то другого: все такие фазы и произведения равно включены в круг бытия…» [Santayana].

Метафора маски используется Гофманом для того, чтобы показать, во-первых, процесс взаимной адаптации исполняемых в рамках интеракции индивидами ролей, а, во-вторых, разграничить намеренное и ненамеренное самовыражение актора в рамках формирования представления о себе в сознании Других. Гофман подчеркивает важность демаркации той информации о себе, которую актор намеренно дает и непреднамеренно выдает контрагентам, делая ее основой оценки степени включенности в роль, качества ее исполнения и отношения к нему со стороны публики. Маска – это ментальная квинтэссенция исполняемой нами роли:

«В известном смысле, поскольку маска представляет понятие, которое мы составили о себе, представляет роль, которую мы стараемся оправдать своей жизнью, – эта маска есть наше более истинное Я, чем то Я, каким нам хотелось бы быть. В конце концов, наше понятие о нашей роли становится второй натурой и составной частью нашей личности» [Гофман, с. 52.].

Раскрывается маска в атрибутике переднего плана индивидуального исполнения роли, к которой относится обстановка (включая мебель и физическое расположение участников относительно друг друга), внешний вид, манеры и вербальные практики. Передний план маски преподавателя задает локальную публичность. Численность студенческой аудитории одного преподавателя распределяется следующим образом: максимальное количество студентов на потоковой лекции – 120 человек, на семинарском или практическом занятии – 30 человек, лабораторные занятия могут проводиться в меньших по размеру подгруппах. Архитектура потоковых лекционных аудиторий (амфитеатр с демонстрационной зоной и зоной лектора) формирует дальнюю публичную социальную дистанцию между ключевыми коммуникантами (7,5 метров), блокирующую межличностное общение. Аудитории, рассчитанные на 30 студентов, задают интервал от близкой публичной социальной дистанции (3,5 метра) до близкой деловой социальной (1,2 метра), пригодной для совместной деятельности. Внеаудиторная коммуникация преподавателя и студента реализуется в формате персональных консультаций, практик, полевой исследовательской работы, научных командировок и воспитательных мероприятий, благоприятном для неформального межличностного общения, но отличающемся эпизодичностью. Личный контакт в преподавательской проксемике не имеет массового характера, он связан, в основном, с реализацией научно-исследовательской работы студентов. Кроме того, его эмоциональная интенсивность не является произвольной. Объективность и нейтральность фактически вменяются преподавателю в качестве коммуникативной презумпции. С одной стороны, в идеале он должен беспристрастно излагать научные факты в рамках учебного материала, с другой стороны, непредвзято оценивать достижения студентов, игнорируя свое личное отношение к каждому из них. В реальности приближение к этому идеалу контролируется научным этосом, бюрократическими практиками стандартизации учебных программ, включения преподавательского сообщества в их легитимацию, корпоративными ценностями университета, предписывающими те или иные формы лояльности к руководству организации и ее требованиям. Как правило, свободным общение становится тогда, когда преподаватель достигает статуса «бывшего» для конкретного студента и начинает исполнять роль научного руководителя аспиранта.

Имиджевые характеристики маски задаются двумя полюсами: образом учителя и образом ученого. Их каноны имеют универсальный характер, поскольку конструируются не только корпоративной культурой университета, но и культурой массовой.

Для образа учителя характерно доминирование консервативного делового стиля, поддерживаемое давлением государства и общественности. Практически во всех странах существуют официальные и негласные версии учительского дресс-кода, формирующиеся на основе религиозных, климатических и политических национальных особенностей. В отечественном кинематографе исследователи фиксируют снижение образа учителя. Е.Л. Райхлина и Н.Н. Юрчик отмечают последовательную смену пяти образов учителя в отечественном кино с 1950 г. по настоящее время: учитель-интеллигент, возвышенный над остальными («Весна на Заречной улице»), педагог-революционер («Первый учитель», «Республика ШКИД»), учитель – человек, способный на усталость от своей профессии («Доживем до понедельника», «Большая перемена», «Ключ без права передачи», «Вам и не снилось»), педагог, не умеющий вовремя заметить проблемы класса («Чучело», «Дорогая Елена Сергеевна»), неуспешный и неавторитетный учитель, осознающий свою ненужность («Розыгрыш», «Географ глобус пропил», «Училка») [Райхлина, Юрчик]. Этот идейный регресс отражается и в визуальных образах, в смене образа человека в деловом костюме (Нестор Северов, актер Михаил Кононов) менее формальным имиджем в стиле кэжуал (Виктор Служкин, актер Константин Хабенский).

Образ ученого меньше зависит от национальной специфики в связи с международным характером науки и доминированием голливудской иконографии. В имиджевой галерее «чокнутых профессоров» самым характерным, на наш взгляд, является Хьюберт Фарнсворт, персонаж американского научно-фантастического сатирического мультсериала «Футурама». Профессор Фарнсворт одевается стандартно – белый халат, светло-зеленый свитер с горлом, бирюзовые штаны на резинке, светло-зеленые тапочки, однако при любом удобном и не очень случае предпочитает избавляться от одежды. Нонконформизм, анархизм и рассеянность обеспечивают широкое пространство для модификации «учительских» стандартов визуального образа ученого.

Отметим, что тренды здесь формируются не только кинематографом, но и научно-популярным телевидением, где тон задают популяризаторы науки. Их внешний вид часто связан с концепцией передачи («Разрушители легенд»), сценографией сюжета или самовыражением конкретного ведущего или комментатора. Такие глобальные звезды научпопа, как Нил Деграсс Тайсон и Митио Каку, разбавляют классический мужской стиль яркими галстуками, черными рубашками, экстравагантными жилетами, тренчами и кожаными пиджаками. Интересно обращение женщин-экспертов третьего возраста к яркому макияжу, характерное для каналов Discovery и National Geographic. Впрочем, успешность фильмов с участием Стивена Хокинга, образ которого элиминировал все стандарты телесности из видеоряда, наглядно демонстрирует вторичность визуального имиджа ученого по отношению к вербальному. Неважно, как он выглядит. Зачастую неважно, как он говорит. Важно, что он говорит. Примат содержания сообщения над личностью коммуникатора задается этосом науки. Для развития последней безразлично, кем именно получен новый результат, важно, что он получен, проверен, опубликован и воспроизводим.

Публичная маска преподавателя дрейфует между обозначенными полюсами. Тенденция на доминирование учительских стратегий самопрезентации подкрепляется нормами, характерными коллегиальными передними планами – сценами кафедральных заседаний, ученых и диссертационных советов, научными форумами. При этом демократизация подкрепляется общей установкой на оценку имиджа преподавателя высшей школы, распространенную в студенческой и родительской среде: «преподаватель должен знать свой предмет и любить его», все остальное – вторично [Есипова, Сатывалдиева].

Любовь к предмету может манифестироваться по-разному. Повышение интереса публики к учебному материалу обеспечивается риторическими приемами, связанными с отсылками к личному опыту и юмором, является весьма распространенным явлением.

Вместе с тем, необходимо отметить, что существуют имплицитные нормы, регулирующие объем высказываний преподавателя на темы, связанные с его воспоминаниями, сексуальным и семейным опытом, здоровьем, религиозными убеждениями и политическими пристрастиями. Подмена ими учебного материала вызывает негативные оценки студентов и коллег и воспринимается как симптом депрофессионализации.

Цифровое присутствие ученого: вызовы новой публичности

Медиатизация маски в условиях социальных сетей трансформирует привычный культурный код преподавательской публичности, замещая личный контакт опосредованным. Для социальных сетей характерны практики персонализированной, субъектцентристской коммуникации, где личностная окрашенность сообщения является ключевым фактором успешных интеракций. При этом демаркация публичного и приватного весьма условна. В подавляющем большинстве случаев рядовые подписчики обращаются в массовых сегментах социальных сетей к своей «домашней группе», к людям, которых они считают ближним кругом, а не к анонимной аудитории. Поэтому в сетевой самопрезентации нередко встречаются сюжеты рекреационного поведения, влюбленности, фрустрации, аддиктивного поведения, выражения мировоззренческих позиций, неуместные в контексте традиционной публичности. Чаще всего они реализуются в визуальных форматах, все коннотации которых далеко не всегда очевидны самим их создателям.

Рассмотрим два примера неверной интерпретации выбранной маски, вызвавшей широкой медийный резонанс. Первый – скандал вокруг рубашки Мэтта Тейлора, британского астрофизика, комментировавшего телетрансляцию миссии «Розетты», автоматической межпланетной станции, осуществившей мягкую посадку спускаемого аппарата на поверхность кометы. Пресловутая рубашка для боулинга была украшена принтом с изображением полуобнаженных женщин в стилистике комиксов и подарена Тейлору его подругой. Вместо того чтобы продемонстрировать общественности чувство юмора, креативность и стиль своего владельца, эта вещь стала поводом для жестких обвинений со стороны феминистских изданий. Реальной почвой претензий к астрофизику стал так называемый «Геймергейт», начавшийся с травли независимой разработчицы компьютерных игр Зои Киунн и блогера Аниты Саркисян и объединивший темы женоненавистничества, эксплуатации образов женского тела в компьютерных играх и радикального феминизма. Результатом скандала с рубашкой стали извинения Мэтта и рост антихарассментных настроений в западном научном сообществе. Российские ученые обоих полов к истории Мэтта отнеслись с недоумевающим сочувствием. Второй – увольнение омской учительницы Виктории Поповой за публикацию в социальных сетях фотографий в стиле пин-ап, сделанных для рекламы магазина одежды plus size. Фотографии в мэрии города сочли фривольными, а их публикацию – наносящей «урон имиджу школы, а самое главное – высокому званию педагогического работника». В поддержку Виктории был запущен флешмоб «#УчителяТо-жеЛюди», в рамках которого российские учителя публиковали свои фотографии в пляжной одежде в социальных сетях.

Отметим, что государственная политика по деанонимизации интернета в последние два года включает попытки сформировать представление о «пристойном» и «правильном» поведении в интернете через влияние на содержание профилей государственных и муниципальных служащих. Ключевое значение в этом отношении имеет Федеральный закон от 30 июня 2016 г. N 224-ФЗ «О внесении изменений в Федеральный закон «О государственной гражданской службе Российской Федерации» и Федеральный закон «О муниципальной службе в Российской Федерации»», в соответствии с которым государственные и муниципальные служащие должны отчитываться о том, что они делают в интернете, и, в первую очередь, какие именно свои фотографии и где именно они публикуют. Очевидно, что государство будет настаивать на публичном характере контента социальных сетей, а, значит, нормы приватного и публичного в интернете будут трансформироваться в ближайшее время.

Результатом публичной активности историков становится выход в традиционную медиасферу. Медиатизация усиливает нагрузку на социальные сети как каналы научной коммуникации, отвлекая исследователей от профессионального общения. Кроме того, она чревата следующими рисками:

1) избыточная сексуализация и вульгаризация индивидуального имиджа преподавателя комментаторами;

2) необоснованные обвинения в нелегальной деятельности (пропаганда социальной вражды, суицида, оскорбление чувств верующих);

3) психологические издержки контакта с неадекватной, недоброжелательной или агрессивной аудиторией;

4) трансформация в мем-персонаж.

Все эти риски потенциально негативны, поскольку снижают профессиональную репутацию и привлекают излишнее внимание руководства к рутинным научным проектам. Профессиональная подготовка историков должна предусматривать стратегии их минимизации.

Как учить цифровых историков?

Как мы видели, в условиях широкого распространения социальных медиа возникает новое пространство циркуляции исторического контента, вытесняющее традиционную коммуникативную память. Образы прошлого являются в этом медийном пространстве одними из самых распространенных. В цифровых условиях формируются новые параметры символического капитала исторических деятелей, а также изменяется баланс коммуникативной и культурной памяти наряду со способами их коммуникации, что радикально меняет облик исторической памяти. Фундаментальной научной задачей истории как научной области становится изучение образов прошлого в современной медиасреде, а также изучение изменения социальных практик конструирования исторической памяти и представлений об исторических личностях под влиянием массовизации интернет-технологий.

История подвергается ярко выраженному процессу медиатизации, т. е. происходит сдвиг в парадигме СМИ и коммуникационных исследований, при котором медиа выступают посредником при воспроизводстве исторического знания. Медиатизация отражает процесс трансформации представлений о прошлом, связанный со сменой модели коммуникации. Медиа существенно влияют на историческое познание, изменяя реальность истории, делая его в высшей степени субъективно-ориентированным [Хитрова, с. 206].

В этих условиях возрастает роль специалистов, изучающих взаимодействие и взаимовлияние человека и цифровых технологий в процессе формирования цифровой антропосферы. Современный исследователь цифровой среды должен не только обладать знаниями о достижениях переднего края технологического развития, но и быть способным к осмыслению их социокультурных перспектив, предвидению моральных конфликтов и концептуальному конструированию способов их разрешения [Гуреева, с. 199].

Цифровое гуманитарное образование осуществляется в российских вузах на кафедрах, ориентированных на развитие квантитативных методов и компьютерных технологий в отдельных дисциплинах гуманитарных наук, например, кафедрах компьютерной лингвистики в СПбГУ, МФТИ, РГГУ и исторической информатики на историческом факультете МГУ имени М.В. Ломоносова, а также в рамках магистерских программ «Цифровые методы в гуманитарных науках» (НИУ ВШЭ, Москва), «Гуманитарная информатика» (Томский госуниверситет), «Цифровая гуманитаристика» (УрФУ, Екатеринбург), «Анализ культурных данных и визуализация» (ИТМО, Санкт-Петербург), «Цифровые технологии в гуманитарных исследованиях» (БФУ имени И. Канта, Калининград), «Цифровые технологии в социогуманитарных практиках» (Томский госуниверситет), «Прикладная информатика в области искусств и гуманитарных наук» (Санкт-Петербургский госуниверситет; Сибирский федеральный университет, Красноярск) [Бородкин, с. 26–27]. Как видим, историческая направленность этих программ представлена лишь отчасти, она инкорпорирована в общее гуманитарное направление образовательных курсов.

Последнее время наблюдается всплеск интереса молодого поколения к истории, который не удовлетворяется академическими исследованиями и заставляет обращаться к медиаисточникам. В то же время, будущие профессиональные историки, обучаясь по соответствующему направлению, испытывают трудности при создании мультимедийного контента, так как образовательная практика строится на обучении истории в рамках традиционных форм и методов. Между тем, интерес молодых специалистов к производству исторического медиаконтента высок, и, более того, он востребован как в педагогической практике, так и в сфере общественной жизни.

Медиатизация истории предполагает перестройку структуры исторического образования с целью формирования медиаграмотности и медиакомпетентности профессиональных историков. Современная образовательная программа обучающихся по направлению подготовки «История» нуждается, наряду с классическими историческими дисциплинами и авторскими спецкурсами по различным отраслям исторической науки, во введении медиакомпонента. Концепция медиатизации истории предполагает подготовку профессиональных историков, владеющих навыками самопрезентации и презентации своих научных исследований в медийном пространстве, в том числе, и в социальных медиа. Будущие историки должны обучаться не только методам проведения исторических исследований, но и способам донесения их результатов для широкой аудитории. В этом случае обучение должно предполагать теоретическую подготовку в области современных отраслей исторической науки: memory studies (политика памяти, историческая память), микроистории, истории идей, а также формирование практических умений и навыков по созданию научно-популярного исторического контента в различных форматах (текстовый, видео- и аудиоформат).

Особое внимание необходимо уделять формированию навыков публичных выступлений, написанию публицистических текстов, созданию и продвижению в социальных медиа исторического контента, получению знаний в области рекламы и связей с общественностью, а также журналистики, навыкам создания и продвижения образовательных онлайн-курсов. Важной составляющей такого образования является также обучение краудсорсинговым технологиям и навыкам работы с массами интернет-пользователей в целях проведения исторических исследований для создания научного продукта.

Методология обучения в рамках медиатизации истории предполагает практико-ориентированный подход, заключающийся в подготовке специалистов, владеющих основными формами и методами работы в медиасреде: создание аудио- и видеопродукции, компьютерных игр, фотографий, мемов и т. д. исторической и образовательной направленности.

Классическое историческое образование на данном этапе не относится к категории наиболее востребованных направлений подготовки. Абитуриенты, выбирая направления для своего образования, отдают предпочтение практико-ориентированным специальностям, востребованным на рынке труда. В истории они видят кабинетную науку, тогда как развивающаяся бурными темпами медиасфера, требующая специалистов по рекламе, связям с общественностью, маркетингу в социальных сетях, журналистике, выглядит для них привлекательной и перспективной для приложения своих талантов и умений. Образовательная программа, включающая медиакомпонент, способна сочетать традиционную историческую науку и исследовательский формат обучения с навыками, которые получают специалисты в сфере медиаиндустрии [Дружба, Дружба, с. 286].

Образовательная программа, учитывающая процессы медиатизации истории, позволит сформировать у обучаемых умения и навыки проводить исторические исследования на высоком научном уровне, использовать достижения исторической науки и методологию memory studies в работе с общественностью, работать с массами интернет-пользователей над созданием исторического контента на краудсорсинговых платформах, создавать исторические художественные и документальные фильмы, вести блоги и аккаунты в социальных сетях на историческую тематику, создавать онлайн-курсы по различным отраслям исторического знания, работать с фотографиями и графическими изображениями, производить все виды визуального контента исторического содержания, владеть навыками презентации исторических исследований и самопрезентации в социальных медиа. Как предполагается, медийный охват может мотивировать преподавателей заняться научнопопулярной деятельностью, а также продвигать результаты своих исследований в медиасреде.

Цифровой историк нуждается в компетенциях по созданию и продвижению исторического контента в медийном пространстве от имени преподавателей и студентов, что положительно отразится на имидже вуза, направления подготовки, научных исследованиях, преподавателях и студентах. Возрастет информированность абитуриентов об университете, узнаваемость бренда вуза, повысится привлекательность образовательных программ. Увеличение качественного исторического контента в медиасфере положительно отразится на социально-политической жизни и позволит прочнее вписать образовательное учреждение в общественное пространство.

В современных условиях развития средств коммуникации и медиасферы такая переориентация через введение медийного компонента характерна для различных гуманитарных направлений [Шмелева, с. 147]. Примером являются магистерские программы, реализуемые в России и за рубежом по Public History (публичной истории). В США и англоязычных странах данные образовательные программы по публичной истории существуют с 1970-х гг., а в нашей стране – с 2012 г., когда была открыт в прием на магистерскую программу «Public history: Историческое знание в современном обществе» в Московской высшей школе социальных и экономических наук. Также можно выделить концептуально близкие магистерские программы: Master's Programme «Applied and Interdisciplinary history “Usable Pasts”» Высшей школы экономики в Санкт-Петербурге, «Современные подходы к изучению политики памяти и культурной памяти» Европейского университета в Санкт-Петербурге, «Теория и практика прикладных исторических исследований» Пермского университета, «Public history: историческая информатика и медиатехнологии в истории» БФУ имени И. Канта, «Образовательные аспекты публичной истории» ЯГПУ имени К.Д. Ушинского (Ярославль) [Исаев, с. 7–13].

Таким образом, в современной исторической науке профессиональная коммуникация историков с целевыми аудиториями традиционно рассматривается в формате Public history [Исаев]. Однако, учитывая медиатизацию истории, специалисты по истории должны не только проводить медиаисследования на историческую тематику и участвовать в коммуникации государства и общества, формируя историческую память локальных сетевых сообществ, т. е. основной упор должен быть сделан на работу с социальными медиа и их пользователями в целях реализации политики памяти. Повышение качества исторического контента в медиасфере положительно влияет на общественно-политическую жизнь, лучше интегрируя исторические знания в массовое сознание общества и эффективно формируя «надежную» историческую память.

Библиография

1. Бородкин Л.И. Историк и мир (больших) данных: вызовы цифрового поворота // Историческая информатика. 2019. № 3. С. 14–30. DOI: 10.7256/2585-7797.2019.3.31383

2. Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: КАНОН-пресс-Ц, 2000. 301 с.

3. Гуреева А.Н. Теоретическое понимание медиатизации в условиях цифровой среды // Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. 2016. № 6. С. 192–208.

4. Дружба О.В., Дружба К.Г. Медиатизация истории и проблема идентичности российского социума // Новые медиа сегодня: развитие территорий: Материалы II международной научно-практической конференции (Ростов-на-Дону, 16–17 октября 2015 г.); Дон. гос. техн. ун-т. – Электрон. текстовые дан. – Ростов н/Д: ДГТУ, 2015. С. 285–289. URL: http://www.ntb.donstu. ru/content/2015417. (дата обращения: 05.02.2021).

5. Есипова А.А., Сатывалдиева Б. Образ современного педагога высшей школы // Педагогика высшей школы. 2015. № 3.1. С. 75–78. URL https://moluch.rU/th/3/archive/14/365/ (дата обращения: 23.04.2021).

6. Исаев Е.М. Публичная история в России: научный и учебный контекст формирования нового междисциплинарного поля // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2016. № 2 (33). С. 7–13.

7. Лапина-Кратасюк Е. Как цифровые медиа изменили подход к истории // URL: https://www.forbes.ru/mneniya-column/295707-kak-tsifrovye-media-izmenili-podkhodk-istorii (дата обращения 01.04.2021).

8. Лапина-Кратасюк Е.Г., Рублева М.В. Проекты сохранения личной памяти: цифровые архивы и культура участия // Шаги-Steps. 2018. Т. 4. № 3–4. С. 147–165.

9. Носевич В.Л. Будущее профессии историка в условиях «цифрового поворота» // Историческая информатика. 2019. № 3. С. 90 – 98. DOI: 10.7256/2585-7797.2019.3.30767

10. Райхлина Е.Л, Юрчик Н.Н. Образ учителя в русском кинематографе // Молодой ученый. 2016. № 13.2. (117.2). С. 60–62. URL: https://moluch.ru/archive/117/32484/ (дата обращения: 23.04.2021).

11. Хитрова Т.В. Медиатизация «исторической памяти» как средство моделирования социальных процессов // Журналістыка-2016: стан, праблемы і перспектывы: матэрыялы 18-й Міжнароднай навукова-практычнай канферэнцыі, прысвечанай 95-годдзю БДУ (10–11 лістапада 2016 г., Мінск). Вып. 18. Мінск: БДУ, 2016. С. 205–208.

12. Хут Л.Р., Чеучева А.К. Цифровая история в эпоху антропоцена // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 1: Регионоведение: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология. 2019. № 4 (249). С. 99–109.

13. Шмелева Т.В. Медиатизация как феномен современной культуры и объект исследования // Вестник Новгородского государственного университета. 2015. № 90. С. 145–148.

14. Шнедельбах Г. Университет Гумбольдта // Логос. 2002. № 5–6. С. 65–78.

15. Santayana G. Soliloquies in England and later soliloquies. London: Constable, 1922. 282 р.

16. Solber J. Googling, the Archive: Digital Tools and the Practice of History // Advances in the History of Rhetoric. 2012. Vol. 15. Issue 1. P. 53–76. DOI: 10.1080/15362426.2012.657052

Заключение

Завершая свою книгу, авторы отдают себе отчет в принципиальной незавершимости своего проекта. Каждый новый день открывает дорогу новым образам Прошлого, работа исторической памяти не прекращается ни на минуту. Прямо сейчас кто-то забрасывает в социальные сети новый исторический фейк, постит новый исторический мем, открывает для себя новую историческую игру или сдает научную статью в печать. Тем не менее, мы стремились внести свой вклад в строительство надежного моста между memory studies и цифровой гуманитаристикой. Что у нас получилось – быки или перила – судить читателям и времени.

Проведенное нами исследование роли и значения социальных медиа в воспроизводстве и трансляции представлений о прошлом позволило выявить неоднозначные процессы социального конструирования исторической памяти в цифровую эпоху. Синтез методологии социальной теории и культурной антропологии использовался нами для того, чтобы выявить децентричную и полисубъектную динамику цифровой исторической памяти, установить социальную специфику смены традиционных институтов памяти медийными сетевыми практиками создания исторической реальности и вскрыть процессы формирования механизмов распределения потоков исторического контента в цифровой медиасреде. Реализовывали мы свое исследование в социально-философском ключе, открывающем широкие возможности комплексно проанализировать основополагающие практики конструирования исторической памяти в современных масс-медиа, исследовать особенности и механизмы их воздействия на коммуникативную и культурную память, оценить масштаб их влияния на коммеморативное пространство. И, конечно, мы непрерывно мониторили интернет-контент в поисках кейсов эмпирической базы.

Сегодня социальные медиа стали частью коммеморативного пространства, в котором происходит производство исторических знаний и формирование исторической памяти усилиями интернет-пользователей, применяющих технологии краудсорсинга. Под влиянием новых интернет-сервисов это производство будет непрерывно меняться. Каким оно станет, мы сможем увидеть тогда, когда эта книга уйдет в Прошлое и станет его частью. Библиография

Агеева Г.М. Медиатизация памяти: мемуарные свидетельства в блогах и социальных сетях // Вестник Томского государственного университета. 2012. № 363. С. 68–74.

Айзенштат М.П., Бобкова М.С., Мереминский С.Г., Сидоров А.И. История и миф: кто кого? // Локус: люди, общество, культуры, смыслы. 2017. № 4. С. 133–137.

Аникин ДА. Политика памяти в сетевом обществе: риски и перспективы // Наука и образование сегодня. 2018. № 12 (35). С. 77–79.

Аникин Д.А., Бубнов А.Ю. Политика памяти в сетевом пространстве: интернет как медиатор памяти // Вопросы политологии. 2020. Т. 10. № 1 (53). С. 19–28.

Ароневич О. Как компьютерные игры передают идеи? // Медиафилософия XII. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под редакцией В.В. Савчука. СПб.: Фонд развития конфликтологии, 2016. С. 42–53.

Артамонов Д.С., Устьянцев В.Б. Цифровая философия истории: постановка проблемы // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия: Философия. Психология. Педагогика. 2020. Т. 20. № 1. С. 4–9.

Артемьев К. Магия в играх или Сделайте нам красиво! // Игромания. 2002. № 5 (56). С. 80–84.

Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М.М. Сокольской. М.: Языки славянской культуры, 2004. 368 с.

Афанасьев И.А, Тихонова С.В. Контуры российской патриотической идеологии: к проблеме конструирования // Власть. Москва, 2007. № 1. С. 65–70.

Ачкасов В.А. «Политика памяти» как инструмент конструирования постсоциалистических наций // Журнал социологии и социальной антропологии. 2013. Т. 16, № 4 (69). С. 106–123

Бакиева Г.А. Философский анализ феномена социальной памяти: Дис… доктора философских наук: 09.00.11 / С.-Петерб. гос. ун-т. Санкт-Петербург, 2001. 339 с.

Белов С.И. Компьютерные игры как инструмент реализации политики памяти (на примере отображения событий Великой Отечественной войны в видеоиграх) // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Политология. 2018. Т. 20. № 1. С. 96–104.

Беляев Е.В., Линченко А.А. Государственная политика памяти и ценности массового исторического сознания современной России: Проблемы и противоречия // Studia Humanitatis. 2016. № 2. С. 21.

Бергер П, Лукман Т. Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М.: Медиум, 1995. 323 с.

Бородкин Л.И. Историк и мир (больших) данных: вызовы цифрового поворота // Историческая информатика. 2019. № 3. С. 14–30. DOI: 10.7256/2585-7797.2019.3.31383

Бородкин Л.И. Историческая информатика в точке бифуркации: движение к Historical Information Science // Круг идей: алгоритмы и технологии исторической информации: тр. IX конф. Ассоц. «История и компьютер» / под ред. Л.И. Бородкина, В.Н. Владимирова. Москва; Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2005. С. 7–21.

Бородкин Л.И. Квантитативная история в системе координат модернизма и постмодернизма // Новая и новейшая история. 1998. № 5. С. 3–16.

Бородкин Л.И., Гарскова ИМ. Историческая информатика: перезагрузка // Вестник Пермского университета. Серия «История». 2011. № 16. С. 5–12.

Бряник Н.В. Историческая эпистемология и культурно-исторический подход в гносеологии // Эпистемология и философия науки. 2010. Т. XXIV № 2. С. 112–129.

Бурлаков И.В. Homo gamer. Психология компьютерных игр. М.: Независимая фирма «Класс», 2000. 141 с.

Вавилов Н.А. Виртуальные пользователи в социальных сетях // Информационные технологии в современном мире – 2016. Материалы XIII Всероссийской студенческой конференции. Под науч. ред. Н.В. Хмельковой. Екатеринбург: Гуманитарный университет, 2016. С. 21–22.

Валевич Е.С. Эволюция коллективности в аспектах массы, толпы и вождизма // Ценности и смыслы. 2014. № 5 (33). С. 106–110.

Володин А.Ю. «Цифровая история»: ремесло историка в цифровую эпоху // Электронный научно-образовательный журнал «История», 2015. T.6. Выпуск 8 (41). URL: http://history.jes.su/S207987840001228-9-1 (дата обращения: 06.12.2020).

Вольф Д.В. «Селфи»: правда жизни или мифологизированный конструкт? // Наука телевидения. 2014. № 11. С. 365–379

Гараскова И.М. Историческая информатика: методологические и историографические аспекты развития. Автореферат дисс. на соиск. степени доктора исторических наук. М., 2018. 50 с.

Гарскова И.М. Базы данных и квантитативная история // Материалы научных чтений памяти академика И.Д. Ковальченко. М.: Изд-во объединения Мосгорархив, 1997. 320 с.

Гарскова И.М. Квантитативная история и историческая информатика: эволюция взаимодействия // Новая и новейшая история. 2011. № 1. C. 77–92.

Гигаури Д.И. Политика памяти в практике социального конструирования политической идентичности // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение: Вопросы теории и практики. 2015. № 10. Ч. 1. С. 59–64.

Гобозов И.А. Философия истории: проблемы и перспективы // Философия и общество. 1997. № 2. С. 162–192.

Головашина О.В. Короткая память: представления о прошлом в условиях современной темпоральной трансформации. Тамбов: Издательский дом ТГУ им. Г.Р. Державина, 2017.118 с.

Головашина О.В. Политика памяти в условиях «времени Мебиуса» // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. 2017. № 38. С. 63–70.

Гофман И. Представление себя другим в повседневной жизни. М.: КАНОН-пресс-Ц, 2000. 301 с.

Грановеттер М. Сила слабых связей // Экономическая социология. 2009. Т. 10. № 4. С. 31–50.

Грибан О.Н. Трансформируя память: отражение Второй мировой войны в компьютерных играх // Педагогическое образование в России. 2017. № 2. С. 32–38.

Гуреева А.Н. Теоретическое понимание медиатизации в условиях цифровой среды // Вестник Московского университета. Серия 10: Журналистика. 2016. № 6. С. 192–208.

Гусева Н.С. Математизация исторической науки: становление клиометрии в исторической науке во второй половине XX в. // Вестник Томского государственного университета. 2013. № 372. С. 87–90.

Гущин В.Р. Образ прошлого как политический миф: афинская автохтония (V–IV вв. до н. э.) // SCHOLE. Философское антиковедение и классическая традиция. 2019. Т. 13. № 1. С. 180–197.

Дабежа В.В. Изучение феномена вирусной информации: к истории вопроса // Профессиональная культура журналиста цифровой эпохи: материалы Всерос. науч. – практ. конф. с междунар. участием (Екатеринбург, 19 мая 2017 г.) / сост. О.Ф. Автохутдинова; Урал. фед. ун-т. Екатеринбург, 2017. С. 110–144.

Деникин А. В защиту видеоигр (от некоторых исследователей) // Как компьютерные игры передают идеи? // Медиафилософия XII. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под редакцией В.В. Савчука. СПб.: Фонд развития конфликтологии, 2016. URL: https://gamestudies.ru/criti URL: cism/denikin/ (дата обращения 27.03.2021).

Дери М. Скорость убегания: Киберкультура на рубеже веков. М.: АСТ Москва, 2008. 480 с.

Джумайло ОА. Новые книги о селфи // Практики и интерпретации: журнал филологических, образовательных и культурных исследований. 2018. Т. 3. № 4. С. 118–132

Дмитриева М.Г. Состояние и тенденции развития исторической памяти в массовом сознании российского общества: автореферат дис… кандидата социологических наук: 22.00.04 / Рос. акад. гос. службы при Президенте РФ. М., 2005. 195 с.

Дружба О.В., Дружба К.Г. Медиатизация истории и проблема идентичности российского социума // Новые медиа сегодня: развитие территорий: Материалы II международной научнопрактической конференции (Ростов-на-Дону, 16–17 октября 2015 г.); Дон. гос. техн. ун-т. – Электрон. текстовые дан. – Ростов н/Д: ДГТУ, 2015. С. 285–289. URL: http://www.ntb.donstu.ru/ content/2015417. (дата обращения: 05.02.2021).

Евгеньева Т.В., Титов В.В. Образы прошлого в российском массовом политическом сознании: мифологическое измерение // Политическая наука. 2017. № 1. С. 120–137.

Еремин И.Е., Боднарюк М.К., Вишневский А.В., Черкасов А.Н. Компьютерная историческая реконструкция // Ученые заметки ТОГУ. Тихоокеанский государственный университет (Хабаровск). 2016. Т. 7. № 3–1. С. 111–116.

Есипова А.А., Сатывалдиева Б. Образ современного педагога высшей школы // Педагогика высшей школы. 2015. № 3.1. С. 75–78. URL https://moluch.rU/th/3/archive/14/365/ (дата обращения: 23.04.2021).

Ефременко Д.В., Малинова О.Ю., Миллер А.И. Политика памяти и историческая наука // Российская история. 2018. № 5. С. 128140.

Ефремова В.Н. Государственная политика в области праздников в России: пересмотр оснований идентичности? // Вестник Пермского научного центра УРО РАН. 2016. № 5. С. 93–98.

Жарчинская КА. Миф и историческая память: образы славянской «Традиции» в социальных сетях // Вестник Томского государственного университета. История. 2014. № 4 (30). С. 97–103.

Жарчинская КА, Хазанов О.В. Трансформация национальной идеи и религиозный историзм в условиях модернизации на примере славянского неоязычества и еврейского ортодоксального движения // Вестник Томского государственного университета. 2014. № 378. С. 120–124.

Железняк В.Н. Наука без ученой степени // Вестник ПНИПУ. Культура. История. Философия. Право. 2017. № 1. С. 37–44.

Жирков Г.В. История цензуры в России XIX–XX вв. М.: Аспект Пресс, 2001. 367 с.

Задирко Е. «Период застоя»: статья в Википедии как форма исторического знания в публичном пространстве. «История ножниц и клея?» Сетевое «историческое прошлое» и стратегии его создания // Гефтер. [Сайт]. URL: http://gefter.ru/archive/22911 (дата обращения: 12.04.2021).

Зверева Г.И. Рядовой пользователь социальных медиа как историк: способы создания исторического нарратива на YouTube // Преподаватель XXI век. 2019. № 4–2. С. 323–337. DOI: 10.31862/20739613-2019-4-323-337

Зимина Л.В. Интернет или сетевые технологии культурной памяти // Известия высших учебных заведений. Проблемы полиграфии и издательского дела. 2002. № 2. С. 64–75.

Зотов В.В., Лысенко ВА. Коммуникативные практики как теоретический конструкт изучения общества // Теория и практика общественного развития. 2010. № 3. С. 53–55.

Иванов П.В. Компьютерные игры как средство визуализации познавательной активности на уроках // Учитель создает нацию (А-Х.А. Кадыров). Сборник материалов III международной научно-практической конференции 20 ноября 2018 года. Махачкала: АЛЕФ, 2018. С. 254–258.

Ильченко С.Н. Фейк как антиисточник информации: риск для профессиональных стандартов журналистики // Гуманитарный вектор. Серия: Филология, Востоковедение. 2018. Т. 13. № 5. С. 70–76. DOI: 10.21209/1996-7853-2018-13-5-70-76. С. 71.

Ильченко С.Н. Фейковая журналистика как элемент современной шоу-цивилизации // Известия Уральского федерального университета. Серия 1: Проблемы образования, науки и культуры. 2016. Т. 22. № 3 (153). С. 14–18.

Ильченко С.Н. Эстетика обмана в медийном масскульте // Век информации. 2018. Т. 1. № 2. С. 81–83.

Интернет в общественной жизни. М.: Идея-Пресс, 2006. 160 с.

Исаев Е.М. Публичная история в России: научный и учебный контекст формирования нового междисциплинарного поля // Вестник Пермского университета. Серия: История. 2016. № 2 (33). С. 7–13.

Калиниченко М.О., Бортников В.И. Сокращение indie как наименование культурного и музыкального направления в рецензиях сайта pitchfork.com // Лингвистика: от теории к практике: Сборник статей III Межвузовской научно-практической конференции с международным участием. Екатеринбург: Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2016. С. 41–45.

Карякин П.П. Историческая память в компьютерных играх // Осенняя школа по гуманитарной информатике: сборник тезисов докладов. Калининград: Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта, 2017. С. 24–27.

Касавин И.Т. Познание // Философия: Энциклопедический словарь / Под редакцией А.А. Ивина. М.:Гардарики, 2004. С. 872–873.

Кастельс М. Галактика Интернет: Размышления об Интернете, бизнесе и обществе / пер. с англ. А. Матвеева. Екатеринбург: У-Фактория, 2004. 328 с.

Кастельс М. Становление общества сетевых структур // Новая постиндустриальная волна на Западе / под ред. В.Л. Иноземцева. М.: Academia, 1999. 631 с.

Кириченко В.В. «Энциклопедические игры» как способ исторической рефлексии // Галактика медиа: журнал медиа исследований. 2019. № 4. С. 130–152. DOI 10.24411/2658-7734-2019-10040.

Козлов В.П. Тайны фальсификации. Анализ подделок исторических источников XVIII–XIX веков. М.: Аспект пресс, 1996. 269 с.

Козлов Д.В. Массовое политическое поведение в современной России в свете концепции ресентимента // Полис. Политические исследования. 2017. № 1. С. 85–98. DOI: 10.17976/jpps/2017.01.08.

Козяр Г.Н., Нуркова В.В. Какие воспоминания мы выбираем? как цифровой фотоаппарат изменяет нашу память // Лабиринт. Журнал социально-гуманитарных исследований. 2012. № 4. С. 12–25.

Козятинский Р.С. Соотношение фигуры и фона как культурной реальности в селфи // Вестник Челябинского государственного университета. 2019. № 5 (427). С. 86–90.

Корецкая О.В. Концепт post-truth как лингвистическое явление современного англоязычного медиадискурса // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2017. № 7–3 (73). С. 136–138.

Коршунова О.Н., Поливанов ЯМ. Историческая память о мировых войнах как проблема конфликтологии // Конфликтология. 2014. № 3. 39–50.

Круглый стол: инди-разработчики о состоянии отечественного геймдева // URL: https://dtf.ru/gamedev/23947-kruglyy-stol-indi-razrabotchiki-o-sostoyanii-otechestvennogo-geymdeva (дата обращения 08.10.2018).

Лабуш Н.С. К вопросу о теории информационной войны в конфликтологической парадигме // Конфликтология. 2014. № 4. С. 105–128.

Лапин А.В., Аганина Е.Д. Мифология, религия и измененные состояния сознания как основа аудио и видео контента в компьютерной игре (на примере игры «Hellblade: Senua’s Sacrifice») // Религиоведение. 2018. № 2. С. 154–161. DOI: 10.22250/20728662.2018.2.154-161

Лапина-Кратасюк Е. Как цифровые медиа изменили подход к истории // URL: https://www.forbes.ru/mneniya-column/295707-kak-tsifrovye-media-izmenili-podkhodk-istorii (дата обращения 01.04.2021).

Лапина-Кратасюк Е.Г., Рублева М.В. Проекты сохранения личной памяти: цифровые архивы и культура участия // Шаги-Steps. 2018. Т. 4. № 3–4. С. 147–165.

Латур Б. Наука в действии: следуя за учеными и инженерами внутри общества / Пер. с англ. К. Федоровой; науч. ред. С. Миляева. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. 414 с.

Латур Б. Нового Времени не было. Эссе по симметричной антропологии / Пер. с фр. ДЯ. Калугина; Науч. ред. О.В. Хархордин. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2006. 240 с.

Лебедева Е. Человек играющий // Столичные новости. 2009. № 40 (377). С. 24–26.

Линченко А.А, Аникин ДА. Политика памяти как предмет философской рефлексии // Вестник Вятского государственного университета. 2018. № 1. С. 19–25.

Линченко А.А., Иванов А.Г. Что нам делать с мифами о Сталине? // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 425. С. 91–99.

Логунова Л.Ю. Социально-философский анализ семейно-родовой памяти как программы социального наследования: диссертация… доктора философских наук: 09.00.11 / Логунова Лариса Юрьевна; [Место защиты: ГОУВПО «Кемеровский государственный университет»]. Кемерово, 2011. 267 с.

Мазур Л.Н. Образ прошлого: формирование исторической памяти // Известия Уральского федерального университета. Серия 2: гуманитарные науки. 2013. № 3. С. 243–256.

Маклюэн М. Галактика Гутенберга. Сотворение человека печатной культуры. Киев: Ника-Центр, 2004. 432 с.

Малинова О.Ю. Официальный исторический нарратив как элемент политики идентичности в России: от 1990-х к 2010-м годам // Полис. Политические исследования. 2016. № 6. С. 139–158.

Малюкова О.В. Фейк как явление современной риторики // Философский текст в современной текстовой культуре. Материалы всероссийской конференции / Под ред. О.В. Зарапина. Симферополь: АРАЛ, 2018. С. 167–169.

Мамонов Ф. Тамбовское восстание 1920–2015: «мемориальная война» // URL: http://eurorussians.com/tambov-rebellion/ (дата обращения: 11.03.2021)

Масленкова Н.А. Компьютерная игра как механизм конструирования культурной памяти (на примере «World of tanks») // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 7: Философия. социология и социальные технологии. 2014. № 3 (23). С. 116–125.

Медведева Е.Н., Тихонова С.В. Holy Selfie в католицизме и православии: сравнительный анализ нового визуального канона // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2020. № 2 (38). С. 235–262.

Медиафилософия XII. Игра или реальность? Опыт исследования компьютерных игр / Под ред. В.В. Савчука. СПб.: Фонд развития конфликтологии. 498 с.

Мельникова ЕА. Когнитивно-дискурсивные особенности медиапрезентации события в англоязычном тексте новостного сообщения: автореф. дис…. к. филол. н. Волгоград, 2016. 23 с.

Миллер А.И. История империй и политика памяти // Россия в глобальной политике. 2008. Т.6. № 4. С. 118–134.

Миллер А.И. Роль экспертных сообществ в политике памяти в России // Полития. 2013. № 4 (71). С. 114–126.

Миллер А.И. Россия: власть и история // Pro et Contra. 2009. Т. 13. № 3–4 (май – август). С. 6–23.

Михельсон О.К., Поляков Н.С., Тимченко К.П. Религиозный символизм в популярной культуре: полисемантичность образа древа // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2016. № 1 (63). С. 109–112.

Могилина М.В. Цифровые миражи: представление истории в компьютерных играх // Осенняя школа по гуманитарной информатике: сб. тез. докл. Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2017. С. 53–54.

Можаева Г.В., Можаева-Ренья П.Н., Сербин В.А. Цифровая гуманитаристика: организационные формы и инфраструктура исследований // Вестник Томского государственного университета. 2014. № 389. С. 73–81.

Мойжес Л. Игры и религия: «свои» против «чужих» или осознанный этический выбор? // Games & Scholars. Исследования игр и игры исследователей. URL: https://gamesandscholars.com/2018/07/19/games-religion/#more-109 (дата обращения 19.04.2021).

Моретти Ф. Дальнее чтение / Пер. с англ. А. Вдовина, О. Собчука, A. Шели. М.: Издательство Института Гайдара, 2016. 352 с.

Музыченко М.Я., Кораблева Е.В. К проблеме бытия культурной памяти в условиях глобализации // Цивилизация – Общество – Человек. 2018. №. 6–7. С. 12–14.

Наумов Д.И. Концептуализация социальной памяти в социальногуманитарном знании: теоретико-методологический аспект // Подмьський науковий в!сник. 2019. № 3 (11). С. 89–98.

Неклюдов С.Ю. Структура и функции мифа // Мифы и мифология в современной России. М.: АИРО-XX, 2000. С. 17–38.

Нора П. Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб.: Изд-во С.-Петерб. унта, 1999. C. 17–50.

Носевич ВЛ. Будущее профессии историка в условиях «цифрового поворота» // Историческая информатика. 2019. № 3. С. 90–98. DOI: 10.7256/2585-7797.2019.3.30767

Орех ЕА., Богомягкова Е.С. К пониманию «мимолетных» селфи: эволюция стратегий самопрезентации в социальных сетях // Социология науки и технологий. 2019. Т. 10. № 4. С. 161–175.

Оттуа Ж. Технонаука: между технофобией и технофилией / Пер.

B. В. Мархинина // Северный регион: наука, образование, культура. 2017. № 1 (35). С. 110–118.

Панченко Н.Н. Особенности гибридных жанровых форм современных массмедиа // Жанры и типы текста в научном и медийном дискурсе. Т. 11. Орел: Орловский государственный институт искусств и культуры, 2013. С. 175–182.

Панченко Н.Н. Фейк-новость в аспекте достоверности // Теоретические и прикладные аспекты изучения речевой деятельности. 2013. Т. 8. № 1. С. 164–169.

Папенина ЮА. Теоретические основы понятия «социальная память» // Вестник СПбГУ. Сер. 12, 2010, вып. 1. С. 395–400;

Пестова А.В. Интернет как «архив» культурной памяти // Культурная память и культурная идентичность. Материалы Всероссийской (с международным участием) научной конференции молодых ученых (XI Колосницынские чтения), Екатеринбург, 25 марта 2016 г. Екатеринбург: Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б.Н. Ельцина, 2016. С. 141–143.

Петров А.Е. Перевернутая история. Лженаучные модели прошлого // Новая и новейшая история. 2004. № 3. С. 36–59.

Петрусь Г. Агрессия в компьютерных играх // URL: http://psy-games.narod.ru/pheno/ag.htm (дата обращения 19.04.2021).

Питт Дж. Научные и технологические знания: что между ними общего и в чем различия // Школа и производство. 2002. № 3. С. 7–9.

Плахова А. Сайт дня: виртуальная реконструкция Древнего Рима // ИОЖ. URL: https://knife.media/rome-reborn/ (дата обращения: 12.04.2021).

Плотичкина Н.В. Просьюмеризм как политическая практика // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: Социология. 2013. № 3. С. 66–79.

«Политика постправды» и популизм / В.А. Ачкасов, Н.А. Баранов, Д.А. Будко [и др.]. СПб.: ООО «Скифия-принт», 2018. 216 с.

Понамарева А.М. Историческая память и историческая политика: введение к тематическому разделу // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Серия 11: Социология. Реферативный журнал. 2018. № 3. С. 6–14.

Попп И.А., Шахнович И.С. Государственная политика по сохранению исторической памяти граждан Российской Федерации: нормативно-правовой аспект // Педагогическое образование в России. 2018. № 12. С. 42–49.

Райхлина Е.Л., Юрчик Н.Н. Образ учителя в русском кинематографе // Молодой ученый. 2016. № 13.2. (117.2). С. 60–62. URL: https://moluch.ru/archive/117/32484/ (дата обращения: 23.04.2021).

Рашкофф Д. Медиавирус! Как поп-культура тайно воздействует на ваше сознание / пер. с англ. Д. Борисова. М., 2003. 363 с.

Рейфман П.С. Из истории русской, советской, постсоветской цензуры. 2006: [Электронный ресурс] // htpp: //www.ruthenia.ru/ reifman (дата обращения 28.10.2020).

Репина Л.П. Историческая память и современная историография // Новая и новейшая история. 2004. № 5. С. 33–45.

Ройко В.А. Медиаскандал как резонансное событие: механизмы развития // Academy Journal. 2018. № 6 (8). С. 42–45.

Романов А.А, Романова Л.А. Селфи как эмотивная перформативная практика в сетевых коммуникациях // Известия Волгоградского государственного педагогического университета. 2019. № (134). С. 171–178.

Сабурова Н.В., Федорова О.Е. Способы формирования и реализации категории сенсационности в таблоидном медиатексте (на примере анализа текста британского онлайн-таблоида) // Филологические науки. Вопросы теории и практики. 2018. № 1–1 (79). С. 164–167.

Савельева И.М. Профессиональные историки в «публичной истории» // Новая и новейшая история. 2014. № 3. С. 141–155.

Савицкая Т. Е. Интернет-мемы как феномен массовой культуры. URL: http://infoculture.rsl.ru/NIKLib/althome/news/KVM_archive/articles/2013/03/2013-03_r_kvm-s3.pdf (дата обращения: 25.04.2021)

Савчук В.В. Феномен поворота в культуре XX века // Международный журнал исследований культуры. 2013. № 1(10). С. 93–108.

Савчук В.В. Философия эпохи новых медиа // Вопросы философии. 2012. № 10. С. 33–42.

Сергеев И.Ю., Никитин П.В. Репрезентация системы религиозных агентов в компьютерной стратегии Total War: Medieval II // Spirit Time. 2020. № 1–1 (25). С. 10–12.

Сергеева О.В., Царева А.В., Зиновьева НА. «Встретимся в дополненной реальности…»: социальные компетенции игроков в многопользовательские онлайн-игры // LOGOS ET PRAXIS. 2017. T. 16. № 4. С. 51–63.

Сефер К.Э., Курамшина Ю.В. Коммеморация в современном искусстве (на материале паблик-арта и стрит-арта) // Культура в фокусе научных парадигм. 2018. № 8. С. 45–51.

Сидоров А.И. Исторические мифы и возможности современных медиа // История: электронный научно-образовательный журнал. Т. 9. Вып. 6 (70). URL: https://history.jes.Su/issue.20i8.2.6.6-70 (дата обращения: 18.04.2021)

Симбирцева НА. Метаморфозы памяти: культурологическая интерпретация // European Social Science Journal. 2011. № 8. С. 20–27.

Синергетическая философия истории / под ред. В.П. Бранского и С.Д. Пожарского. СПб: Северный колледж, 2009. 313 с.

Спиркин А.Г. Знание // Философский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1983. С. 192.

Суходолов А.П., Бычкова А.М. «Фейковые новости» как феномен современного медиапространства: понятие, виды, назначение, меры противодействия // Вопросы теории и практики журналистики. 2017. Т. 6. № 2. С. 143–169. DOI: 10.17150/2308-6203.2017.6(2).143–169.

Сыров В.Н., Головашина О.В., Линченко АА. Политика памяти в свете теоретико-методологической рефлексии: опыт зарубежных исследований // Вестник Томского университета. 2016. № 407. С. 135–143.

Теория и методология истории / Отв. ред. В.В. Алексеев, Н.Н. Крадин, А.В. Коротаев,Л.Е. Гридин. Волгоград: Учитель, 2014. 504 с.

Терехов О.Э. Историческая мысль и историческая наука Запада XIX–XX веков: учебное пособие. Кемерово: Кемеровский гос. унт, 2006. 163 с.

Тихонова С.В. Публичная сфера информационного общества: развитие электронного государства // Известия Саратовского госуниверситета. Нов. сер. Сер. Социология. Политология. 2017. Т. 17. Вып. 1. № 1. С. 80–85.

Тош Д. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка / Пер. с англ. М: Весь Мир, 2000. 296 с.

Трубникова Н.В. Становление французской квантитативной истории: методы исследований, тематические области, институциональные рамки // Известия Томского политехнического университета. 2008. Т. 312. № 6. С. 102–106.

Тульчинский Г.Н. Историческая память в символической политике и информационные войны // Философские науки. 2015. № 5. С. 24–33.

Уголев Е.М. Историческая реконструкция как феномен исторической памяти // Преподавание истории в школе. 2011. № 8. С. 10–14.

Удалов С.В. Империя на якоре: государственная идеология, власть и общество в России второй четверти XIX века. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 2018. 253 с.

Уильямсон С. История клиометрики в США (перевод А.Н. Полевой) // Экономическая история. Обозрение / под ред. В.И. Бовыкина, Л.И. Бородкина. М., 1996. Вып. 1. С. 75–106.

Фадеева ЛА. Матрица памяти, политики и пространства. О культурах общественной памяти как составной части политических культур // Полис. Политические исследования. 2006. № 1. С. 183–187.

Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов: [сборник статей] / Российская акад. наук, Отд-ние ист. – филологических наук [и др.]; [отв. редакторы А.Е. Петров, В.А. Шнирельман]. М.: ИА РАН, 2011. 381 с.

Франция-память / Пьер Нора и др.; пер. с фр. Д. Хапаевой. СПб: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та, 1999. 325 с.

Фурс В.Н. Глобализация жизненного мира в свете социальной теории (к постановке проблемы) // Общественные науки и современность. 2000. № 6. С. 130.

Хаттон П.Х. История как искусство памяти. СПб.: Изд-во Владимир Даль, 2003. 328 с.

Хитрова Т.В. Медиатизация «исторической памяти» как средство моделирования социальных процессов //Журналістыка-2016: стан, праблемы і перспектывы: матэрыялы 18-й Міжнароднай навукова-практычнай канферэнцыі, прысвечанай 95-годдзю БДУ (10–11 лістапада 2016 г., Мінск). Вып. 18. Мінск: БДУ, 2016. С. 205–208.

Хут Л.Р., Чеучева А.К. Цифровая история в эпоху антропоцена // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия 1: Регионоведение: философия, история, социология, юриспруденция, политология, культурология. 2019. № 4 (249). С. 99–109.

Чесноков В.И. Правительство и развитие структуры исторических кафедр и наук в университетах России (по университетским уставам 1804–1869 годов) // Российские университеты в XIX-начале XX века: Сб. науч. ст. Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1993. 149 с.

Чубарь П.И. Визуальный и медиальный повороты сквозь призму осмысления современной культуры // Молодежный вестник Санкт-петербургского государственного института культуры. 2016. № 1 (5). С. 5–7.

Шапинская Е.Н. История в цифровом формате: будущее нашего прошлого // Культура культуры. 2020. № 1. С. 6.

Шестак ЛА. Политическая лингвистика: фрейм события и фейк-ньюс // Cross – cultural studies: education and science. 2018. № 3. С. 194–199.

Шестакова Э.Г. Медиатекст и проблема социального забвения // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, Филология. 2013. Т. 12. № 10. С. 30–38.

Шилина М.Г. Текстогенные трансформации инфосферы. Методологический эскиз становления Интернета. М.: РИЦ «Северо-Восток», НИУ ВШЭ, 2012. 734 с.

Шиповалова Л.В. Современная историческая эпистемология. Аналитический обзор направления исследований // Цифровой ученый: лаборатория философа. 2018. Т. 1. № 4. С. 153–167.

Шмелева Т.В. Медиатизация как феномен современной культуры и объект исследования // Вестник Новгородского государственного университета. 2015. № 90. С. 145–148.

Шнедельбах Г. Университет Гумбольдта // Логос. 2002. № 5–6. С. 65–78.

Шомова СА. Выборы президента РФ – 2018 в зеркале мемов: новые реалии политической коммуникативистики // Полис. Политические исследования. 2019. № 3. 157–173. https://doi.org/10.17976/jpps/2019.03.10

Шомова С.А. Политический интернет-мем: сущность, специфика, разновидности // Бизнес. Общество. Власть. 2015. № 22. С. 2825441.

Шуталева А.В., Путилова Е.А. Интернет-мем как способ воспроизводства социальной памяти // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. вопросы теории и практики. 2017. № 12-3 (86). С. 219–221.

Amoretti M.C. On the social dimension of beliefs and concepts // Epistemology of Ordinary Knowledge. Edited by Mariano L. Bianca and Paolo Piccari. Cambridge Scholars Publishing, 2015, рр. 195–210.

Bell D.SA. Mythscapes: memory, mythology, and national identity // British Journal of Sociology. 2003. Vol. 54, No. 1. P. 63–81.

Bellinger M. «Bae Caught Me Tweetin’: On the Representational Stance of the Selfie» // International Journal of Communication. 2015. № 9 P. 1806–1817.

Bianca M.L. The Epistemological structure of ordinary knowledge // Epistemology of Ordinary Knowledge. Edited by Mariano L. Bianca and Paolo Piccari. Cambridge Scholars Publishing, 2015, рр. 3-38.

Blackmore S. The Meme Machine. Oxford: Oxford University Press. 1999. 264 p.

Bogost J. How to do something with video games Minneapolis, MN: University of Minnesota press, 2011. 180 p.

Bogost J. Persuasive Games: The Expressive Power of Videogames. Cambridge, Massachusetts; London, England: The MIT Press, 2007. 464 p.

Bosman F.G. The Sacred and the Digital. Critical Depictions of Religions in Digital Games. // Religions. 2019. № 10. P. 130. doi.org/10.3390/ rel10020130

Bosman F.G, Wieringen A.L.H.M. I Have Faith in Thee, Lord: Criticism of Religion and Child Abuse in the Video Game the Binding of Isaac // Religions. 2018. № 9. P. 133. doi.org/10.3390/rel9040133

Boyd C.P. The Politics of History and Memory in Democratic Spain // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2008. N 617. P. 133–148.

Brodie R. Virus of the Mind: The New Science of the Meme. Seattle, WA: Integral Press. 1996. 260 p.

Burgess J., Green J. YouTube: Online Video and Participatory Culture (Second Edition). Medford, MA: Polity Press, 2018. 191 p.

Burns A. «Selfie-correction» // The New Inquiry. 2014. № 4 August. URL: http://thenewinquiry.com/essays/selfie-correction/ (accessed 23.04.2021)

Catechumen. 2000 // URL: https://www.old-games.ru/game/8083.html (дата обращения: 02.04.2020)

Chapman A. Privileging Form Over Content: Analyzing Historical Video Games // Journal of Digital Humanities. 2012. Vol. 1. No. 2. Spring. P. 42–46.

Davison P. The Language of Internet Memes. – The Social Media Reader. Ed. by M. Mandiberg. New York, London: New York University Press. 2009. Р. 120–134.

Dennett D. Consciousness Explained. Boston: Little, Brown a. co., Cop. 1991. 511 p.

Digital 2020: 3,8 миллиарда человек используют социальные сети / Wearesocial & Hootsuite, 2020. URL: https://wearesocial.com/blog/2020/01/digital-2020-3-8-billion-people-use-social-media.

Dosi G, Labini M. The relationships between science, technologies and their industrial exploitation: an illustration through the myths and realities of the so-called «European paradox» // Research policy. Amsterdam, 2006, vol. 35, № 10, pp. 1450–1464.

Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. The Selfie as Image (and) Practice: Approaching Digital Self-Photography // Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. (eds.) Exploring the Selfie: Historical, Theoretical, and Analytical Approaches to Digital Self-Photography. Marburg: Palgrave Macmillan, 2018. Pp. 1-24.

Epistemology of ordinary knowledge. edited by Mariano L. Bianca and Paolo Piccari. Cambridge Scholars Publishing, 2015. 321.

Evaluating information: The cornerstone of civil online reasoning. Executive summary Stanford history education group. November 22. 2016. 29 p. URL: https://stacks.stanford.edu/file/druid: fv751yt5934/SHEG%20Evaluating%20lnformation%20Online.pdL (дата обращения 28. 03. 2021).

Floridi L. Mature Information Societies – a Matter of Expectations // Philosophy & Technology, 2016, Volume 29, Issue 1, pp. 1–4.

FM-2030. Up-Wingers. N.Y.: The John Day Company, 1973. 279 p

Frandsen F., Johansen W. Organizational crisis communication. Los Angeles, CA: SAGE, 2016. 280 p.

Freudenthal G., McLaughlin P. (eds.) The Social and Economic Roots of the Scientific Revolution: Texts by Boris Hessen and Henryk Grossmann. Dordrecht: Springer, 2009 273 pp.

Frosh P. The Gestural Image: The Selfie, Photography Theory, and Kinesthetic Sociability // International Journal of Communication. 2015. № 9. Рр. 1607–1628.

Fuller S. Customized science as a reflection of «protscience» // Эпистемология и философия науки. М., 2015. Т. 46. № 4. С. 52–69.

Grove T. Hinshaw D. Russia and Poland Feud Over Putin Remarks on World War II // The Wall Street Journal, 11 января 2020 года. URL: https://www.wsj.com/articles/russia-and-poland-feud-over-putin-remarks-on-world-war-ii-11578756818 (дата обращения: 17.03.2021).

Gunthert A. The Consecration of the Selfie: A Cultural History // Eckel J., Ruchatz J., Wirth S. Exploring the Selfie: Historical, Theoretical, and Analytical Approaches to Digital Self-Photography. Marburg: Palgrave Macmillan. 2018. P. 27–48.

Heisler M.O. The political currency of the past: History, memory, and identity // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2008. Vol. 617, N 1. P. 14–24.

HeyenN.B. Quantified Self as Personal (Citizen) Science // URL: http:// blogs.harvard.edu/billofhealth/2017/05/11/quantified-self-as-per-sonal-citizen-science/ (дата обращения: 10.04.2021).

Hofstadter D.R. Metamagical Themas. Questing for the Essence of Mind and Pattern. New York: Basic Books. 1986. 853 p.

Howe J. Crowdsourcing. Why the Power of the Crowd Is Driving the Future of Business. N.Y., 2008. 280 p.

Hunt E. What is fake news? How to spot it and what you can do to stop it // https://www.theguardian.com/media/2016/dec/18/what-is-fake-news-pizzagate. (дата обращения 2 февраля 2021).

Johann M, Bhlow L. One Does Not Simply Create a Meme: Conditions for the Diffusion of Internet Memes // International Journal of Communication. 2019. 13. P. 1720–1742.

Laird S. Behold the First ‘Selfie’ Hashtag in Instagram History. // Mashable. 2013. № 19 November. URL: http://mashable.com/2013/11/19/ first-selfie-hashtag-instagram/ (accessed on 15.02.2021).

Ledford H. Garage biotech: Life hackers // Nature. 2010. № 467. P. 650–652.

McClelland J S. The Crowd and the Mob: from Plato to Canetti. L., 1989. 343 p.

Merton R. The Thomas Theorem and The Matthew Effect // Social Forces. 1995. Vol. 74. Iss. 2. P. 379–424.

Milner RM. Pop Polyvocality: Internet Memes, Public participation, and the Occupy Wall Street Movement // International Journal of Communication. 2013. Vol. 7. P. 2357–2390.

Mink G. Between Reconciliation and the Reactivation of Past Conflicts in Europe: Rethinking Social Memory Paradigms // Czech Sociological Review. – 2008. Vol. 44, N 3. P. 469–490.

Nijakowski LM. Polska polityka pami^ci. Esej socjologiczny. Warszawa: Wydawnictwa Akademickiei Profesjonalne, 2008. 286p.

Noveck B. Wiki Government: How Technology Can Make Government Better, Democracy Stronger, and Citizens More Powerful. Washington, 2009. 224 p.

Onken E.-C. The Baltic States and Moscow’s 9 May Commemoration: Analyzing Memory Politics in Europe // Europe-Asia Studies. 2007. Vol. 59, N 1. P. 23–46.

Pence Ch.H. How to do digital philosophy of science // Philosophy of Science. 2018. Vol. 85. № 5. P. 1–20

Piata A. When Metaphor Becomes a Joke: Metaphor Journeys from Political Ads to Internet Memes // Journal of Pragmatics. 2016. No. 106. P. 39–56. https://doi.org/10.1016/j.pragma.2016.10.003

Rettberg J.W. Seeing Ourselves Through Technology: How We Use Selfies, Blogs and Wearable Devices to See and Shape Ourselves. New York, Palgrave Macmillan. 2014. 101 p.

Rheingold H. Smart Mobs: The Next Social Revolution. Cambridge, 2002. 266 p.

Rodin P, Ghersetti M, Oden T. Disentangling rhetorical subarenas of public health crisis communication: A study of the 2014–2015 Ebola outbreak in the news media and social media in Sweden // J Contingencies and Crisis Management. 2018; 00:1-10. https://doi.org/10.1111/1468-5973.12254

Rubinstein D. Gift of the Selfie // Bieber A. (ed.) Ego Update: The Future of Digital Identity. Dusseldorf: NRW-Forum. 2015. pp. 162–177.

Ruchatz J. Selfie Reflexivity: Pictures of People Taking Photographs // Eckel J., Ruchatz J., Wirth S Exploring the Selfie: Historical, Theoretical, and Analytical Approaches to Digital Self-Photography. Marburg: Palgrave Macmillan. 2018. pp. 49–82.

Runia E. Presence // History and Theory. 2006. № 45. P. 1–29. DOI: I0.iiii/j.i468-2303.2006.00346.x

Rushkoff D. Media Virus: Hidden Agendas in Popular Culture. N. Y.: Ballantine Books. 1996. 345 p.

Santayana G. Soliloquies in England and later soliloquies. London: Constable, 1922. 282 р.

Schmitt Fr.F. Socializing Epistemology. In: Socializing Epistemology. The Social Dimensions of Knowledge. Ed. by Fr.F. Schmitt. Rowman a. Littlefield pbl., inc. 2004.

Seefeldt D, Thomas W.G. Intersections: History and New Media. What is Digital History? // Perspectives on History. 2009. № 5. URL: https://www.historians.org/publications-and-directories/perspec-tives-on-history/may-2009/what-is-digital-history#note3 (дата обращения: 06.04.2021)

Senft T.M., Baym N.K. What Does the Selfie Say? Investigating a Global Phenomenon. Introduction // International Journal of Communication. 2015. № 9. P. 1588–1606.

Shao Ch., Ciampaglia G.L., Varol O., Yang K.-Ch., Flammini A. & Menczer F. The spread of low-credibility content by social bots. // Nature Communications. 2018. Vol. 9. Article number: 4787. URL: https://www.nature.com/articles/s41467-018-06930-7 (Дата обращения 29.03.2021).

Shifman L. Memes in Digital Culture. Massachusetts: MIT Press. 2014. 200 р.

Silence, Screen, and Spectacle / Eds. Lindsey A. Freeman, Benjamin Nienass, Rachel Daniell. N.Y.; Oxford: Berghahn, 2014.

Solber J. Googling, the Archive: Digital Tools and the Practice of History // Advances in the History of Rhetoric. 2012. Vol. 15. Issue 1. P. 5376. DOI: 10.1080/15362426.2012.657052

Surowiecki J. The Wisdom of Crowds: Why the Many Are Smarter Than the Few and How Collective Wisdom Shapes Business, Economies, Societies and Nations. N.Y., 2004. 296 p.

Tapscott D., Williams E. Wikinomics: How Mass Collaboration Changes Everything. N.Y., 2006. 324 p.

Thaller M. The Need for a Theory of Historical Computing // History and Computing II / Ed. by P. Denley, S. Fogelvik, and C. Harvey. Manchester: Manchester University Press, 1989. P. 2–11.

The Invention of tradition / Ed. by Eric Hobsbawm a. Terence Ranger. Cambridge etc.: Cambridge univ. press, 1983. 320 p.

Tifentale A. Making Sense of the Selfie: Digital Image-Making and Image-Sharing in Social Media // Scriptus Manet. 2015 № 1. P. 47–59.

Tifentale A., Manovich L. Selfiecity: Exploring Photography and SelfFashioning in Social Media // Berry DM, Dieter M. Postdigital Aesthetics. Art, computation and design. UK: Palgrave Macmillan. 2014. P. 109–122.

Uricchio W. Simulation, History, and Computer Games // Handbook of Computer Game Studies, edited by Raessens J. and Goldstein J. Cambridge: MIT Press. 2005. P. 327–338.

Vosoughi S., Roy D, Aral S. The spread of true and false news online // Science. 09 Mar 2018. Vol. 359. Issue 6380. P. 1146–1151. DOI: 10.1126/science.aap9559.

Winter J. Historical Remembrance in the Twenty-First Century // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. 2008. N 617. P. 6–13.

Wolff R.S. The Historian’s Craft, Popular Memory, and Wikipedia // Writing History in the Digital Age, edited by Jack Dougherty and Kristen Nawrotzki, University of Michigan Press, Ann Arbor, 2013, pp. 6474. JSTOR,www.jstor.org/stable/j.ctv65sx57.10. (accessed 6.04.2021).

Zhu F. The “affective” ethics of computer games: ‘aesthetic education’, the ‘technologies of the self, and the cultivation of an “affectivity” // The Philosophy of Computer Games Conference. Copenhagen, 2018. URL: https://www.academia.edu/37878789/The_affective_ ethics_of_computer_games_aesthetic_education_the_technolo-gies_of_the_self_and_the_cultivation_of_an_affectivity (accessed: 19.04.2021).

Примечания

1

Републикация письма от 05.10.2013 // URL: http://mosvedi.ru/article/20608.html (дата обращения 28. 03. 2021).

2

Посещение Лебединского горно-обогатительного комбината // URL: http:// www.kremlin.ru/events/president/news/55052 (дата обращения 28. 03. 2021).

3

Яценюк поведал миру о «вторжении СССР в Германию» // Официальный сайт «Вести интернет-газета» (VESTI.RU) [М., 2015] // URL: http://www.vesti.ru/doc.html?id=2262213 (дата обращения 28. 03. 2021).

4

МИД Польши – Освенцим освобождали украинцы // URL: https://versia.ru/gzhegozh-sxetyna-podelilsya-istoricheskimi-poznaniyami (дата обращения 28. 03. 2021).

5

О. Кашин. Быков и Гитлер. Наши «карикатуры на пророка» – про войну // URL: https://republic.ru/posts/92830?code=593103b386bd0e0f4c97f65f705c2b55 (дата обращения 28. 03. 2021); Д. Быков. Как можно было там увидеть реабилитацию фашизма? // URL: https://echo.msk.ru/blog/partofair/2355047-echo/ (дата обращения 28. 03. 2021).

6

Русский летописец // URL: https://ruvera.ru/news/russkij_letopisec (дата обращения 28. 03. 2021).

7

Там же.

8

Там же.

9

Там же.

10

Историк оспорил подлинность «Русского летописца», опровергающего роль Киева в рождении Руси // URL: https://tsargrad.tv/news/istorik-osporil-podlinnost-russkogo-letopisca-oprovergajushhego-rol-kieva-v-rozhdenii-rusi_188489 (дата обращения 28. 03. 2021).

11

Старообрядческий портал заявил, что «матерью городов русских» был не Киев // URL: https://ria.ru/20190313/1551763519.html (дата обращения 28. 03. 2021).

12

Русский Летописец 1649 года – это Повесть временных лет или фальсификация Русской Веры? // URL: http://starove.ru/izbran/russkij-letopisets-1649-goda-pervoistochnik-povesti-vremennyh-let-ili-falsifikatsiya-russkoj-very/ (дата обращения 28. 03. 2021).

13

Древнейшая летопись объяснила, как намеренно внедряли фейк о «Киеве – матери городов русских» // URL: https://tsargrad.tv/news/drevnejshaja-letopis-objasnila-kak-namerenno-vnedrjali-fejk-o-kieve-materi-gorodov-russkih_188450 (дата обращения 28. 03. 2021); Хохлы исторически не являются славянами вообще // URL: http://arhivach.ng/thread/434795/ (дата обращения 28. 03. 2021).

14

Битва украинцев за Ярославну: как Россия и Украина не поделили княжну // https://ria.ru/20170531/1495444588.html (дата обращения 28. 03. 2021).

15

Свод законов Киевской Руси не имеет отношения к России, заявил Порошенко // https://ria.ru/20171201/1510012643.html?in=t (дата обращения 28. 03. 2021).

16

На Украине вновь обвинили Россию в попытке «приватизировать» историю // https://ria.ru/20180814/1526515046.html?in=t (дата обращения 28. 03. 2021).

17

См.: История страны: ставим «отлично», в уме держим «неуд» // ВЦИОМ: [сайт]. URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=3581 (дата обращения: 18.04.2021).

18

История страны: ставим «отлично», в уме держим «неуд» // URL: https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=3581 (дата обращения: 12.03.2021).

19

См.: Memejacking: использование мемов для достижения маркетинговых задач // Cossa: [сайт]. URL: https://www.cossa.ru/152/20238/ (дата обращения: 18.04.2021); Memejacking: что это и с чем его едят? // FreshIT: [сайт]. URL: https://freshit.net/memejacking/ (дата обращения: 18.04.2021); Мемы в рекламе и брендинге // Sostav.ru: [сайт]. URL: http://www.sostav.ru/news/2012/12/29/memy/ (дата обращения: 18.04.2021).

20

Миллер А.И. «Мы находимся в состоянии войн памяти». Восточно-Сибирская правда от 19.09.2017 // URL: http://www.vsp.ru/2017/09/19/my-nahodimsya-v-sostoyanii-vojn-pamyati/ (дата обращения: 11.03.2021); Миллер А.И. Войны памяти и первое лицо // Новая газета от 15 января 2020 № 3. URL: https://novayagazeta.ru/articles/2020/01/13/83431-voyny-pamyati-i-pervoe-litso (дата обращения: 12.03.2021); Миллер А.И. Враг у ворот истории // Московский центр Карнеги [Сайт]. URL: https://carnegie.ru/commentary/81207 (дата обращения: 12.03.2021).

21

Кузьмин Е. Великая мемная война // URL: https://tjournal.ru/stories/68373-velikaya-memnaya-voyna (дата обращения: 13.03.2021).

22

Гитлер против Сталина // URL: https://ru.meming.world/wiki/Гитлер_против_Сталина (дата обращения: 14.03.2021).

23

Повально превращающий «мое» в «наше» Сталин стал мемом // URL: https://lenta.ru/news/2017/10/03/ourstalin/ (дата обращения: 14.03. 2021).

24

Откуда на Западе взялись поклонники Сталина, и почему они мечтают о ГУЛАГе // URL: https://news.rambler.ru/world/43453376-otkuda-na-zapade-vzyalis-poklonniki-stalina-i-pochemu-oni-mechtayut-o-gulage/?updated (дата обращения: 15.03. 2021)

25

Know Your Meme // URL: https://knowyourmeme.com/memes/kitler (дата обращения: 16.03. 2020).

26

Бирюков А. Что значит мем с Гитлером-кемпером // URL: https://thequestion.ru/questions/389130/chto_znachit_mem_s_gitlerom_kemperom_3249fa2a (дата обращения: 16.02 2021).

27

В интернете появился новый мем – Гитлер под амфетамином // URL: https://www.vladtime.ru/internet/550841 (дата обращения: 16.03.2021).

28

Ролики-мемы про Гитлера удалили с YouTube // URL: https://lenta.ru/news/2010/04/21/constantin/ (дата обращения: 16.03.2021).

29

Кролик Джоджо с лидером нацистов в лесу – ваш новый мем о зле. Под раздачу попали веганы, СМИ и даже учителя // URL: medialeaks.ru/0603amv-jojo-memes/ (дата обращения: 16.03.2021).

30

European Parliament resolution of 19 September 2019 on the importance of European remembrance for the future of Europe. URL: https://www.europarl.europa.eu/doceo/document/TA-9-2019-0021_EN.html (дата обращения: 16.03.2021).

31

«Бессмертный Грут». В Украине сделали пародию на «Бессмертный полк» // URL: https://memepedia.ru/bessmertnyj-grut/ (дата обращения: 17.03.2021).

32

Зайков Н. Названы лучшие селфи-достопримечательности России // Российская газета [Сайт]. URL: https://rg.ru/2018/06/28/reg-sibfo/nazvany-luchshie-selfi-dostoprimechatelnosti-rossii.html (дата обращения: 25.04.2021).

33

В Нововоронеже демонтировали памятник Аленке // РБК [Сайт]. URL: https:// www.rbc.ru/rbcfreenews/5fe0901a9a794787587c4edf? (дата обращения: 25.04.2021).

34

Аленка придет за тобой. Страшный памятник из Нововоронежа напугал весь мир // Аргументы и факты [Сайт]. URL.: https://aif.ru/culture/art/alenka_pridet_za_toboy_strashnyy_pamyatnik_iz_novovoronezha_napugal_ves_mir (дата обращения: 25.04.2021).

35

Российские музеи присоединятся к международной акции #MuseumSelfie // Российская газета [Сайт]. URL: https://rg.ru/2020/01/13/rossijskie-muzei-prisoediniatsia-k-mezhdunarodnoj-akcii-museumselfie.html (дата обращения: 25.04.2021).

36

Historical accuracy and Kingdom Come Deliverance: interviewing Rick Lagnese // URL: https://monstervine.com/2017/07/historical-accuracy-and-kingdom-come-deliverance-interviewing-rick-lagnese/ (дата обращения: 25.04.2021).

37

Is a medieval video game historically accurate without people of color? // URL: https://www.dailydot.com/parsec/reddit-tumblr-medieval-video-game-poc/ (дата обращения: 25.04.2021).

38

Лучшие игры про Средневековье // URL: https://cubiq.ru/luchshie-igry-pro-srednevekove/ (дата обращения 08.04.2021).

39

ЛитРес [Сайт] // URL: https://www.litres.ru/tags/velikaya-otechestvennaya-voyna/page-2/ (дата обращения 04.04.2021).

40

LiveLib [Сайт] // URL: https://www.livelib.ru/selection/729877-popadantsy-v-19391945-gg (дата обращения 04.04.2021).

41

Игры про Вторую мировую войну инди-разработчиков // Сайт Onyxgame. URL: https://onyxgame.com/ru/mode/the-second-world-war/indie (дата обращения 04.04.2021).

42

Кумейко В. Тридцатьчетверки против «тигров». 75 лет спустя под Прохоровкой вновь жарко // БелПресса. 06.05.2018. URL: https://www.belpressa.ru/news/news/tridcatchetvyorki-protiv-tigrov-75-let-spustya-pod-prohorovkoj-vnov-zharko21104/ (дата обращения 06.04.2021).

43

28 Панфиловцев // URL: http://boomstarter.ru/projects/36881/28_panfilovtsev (дата обращения 08.04.2021).

44

Мединский сравнил 28 панфиловцев со «святыми» // РБК [Сайт]. URL: https://www.rbc.ru/society/26/11/2016/5839b8d39a794770ed6331f4 (дата обращения 08.04.2021).

45

Russians Mobilize Online to Fight New War Video Game // The Moscow Times [Сайт]. URL.: https://www.themoscowtimes.com/2013/07/26/russians-mobilize-online-to-fight-new-video-war-game-a26179 (дата обращения 06.04.2021).

46

Движок «русского WoW» оценили в 90 миллионов рублей // Lenta.ru [Сайт]. URL.: https://lenta.ru/news/2011/09/01/wowrussia (дата обращения 08.04.2021).

47

Day of Infamy – крайне атмосферный шутер про Вторую мировую войну //

URL: https://pikabu.ru/story/day_of_infamy__krayne_atmosfernyiy_shuter_pro_vtoruyu_mirovuyu_voynu_5486341 (дата обращения 08.04.2021)

48

Day of Infamy. Новобранцам лично в руки [Совершенно секретно] // URL: https://stopgame.ru/blogs/topic/79784 (дата обращения 08.04.2021).

49

Настоящий военный хоррор: впечатления от Day of Infamy // URL: http://www.playground.ru/articles/nastoyaschij_voennyj_horror_vpechatleniya_ot_day_of_infamy-52342/ (дата обращения 08.04.2021).

50

Инди-разработчик создает игру, основываясь на воспоминаниях своей бабушки о Второй мировой войне // URL: https://genapilot.ru/indi-razrabotchik-sozdajot-igru-osnovyvajas-na-vospominanijah-svoej-babushki-o-vtoroj-mirovoj-vojne (дата обращения: 25.04.2021).

Выходные данные

Издание осуществлено при финансовой поддержке РФФИ, проект № 19-011-00265 «Социальное конструирование исторической памяти в цифровом мире»

Рецензенты:

доктор философских наук, доцент А. Г. Иванов (Липецкий государственный технический университет) доктор философских наук, доцент А. А. Дыдров (Южно-Уральский государственный университет)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© С. В. Тихонова, Д. С. Артамонов, 2021

Content

Тихонова Софья Владимировна и др Историческая память в социальных медиа

Софья Тихонова, Денис Артамонов    Историческая память в социальных медиа

Введение

Глава 1 Методологические основы изучения конструирования образов прошлого

1.1. Цифровое общество: новая платформа эпистемических арен

1.2. Образы Прошлого как продукт управления исторической памятью

1.3. От управления к конструированию: медиапамять в условиях медиального поворота

Глава 2 Хисторитейнмент: образы прошлого в информационно-развлекательном пользовательском контенте

2.1. Исторический фейк как инструмент постправды

2.2. Исторический интернет-мем: от развлечения до мемориальных войн

2.3. Селфи как форма репрезентации исторического опыта

Глава 3 Хисторихакинг: исторические компьютерные игры

3.1. Геймификация истории и хисторихакинг

3.2. Длинный хисторихакинг

3.3. Короткий хисторихакинг

Глава 4 Цифровые историки и независимые исторические исследования

4.1. Цифровая история и цифровая философия истории

4.2. «Гараж» истории: гражданская наука и конструирование медиапамяти

4.3. Цифровой историк в пространстве социальных медиа

Заключение

Примечания

1

50

Выходные данные