Талбот Мэнди

Орудие богов

Из праха

Оплакать в Трое всем пришлось

Елены злую долю.

Но и веками горьких слез

Зло искупить не удалось,

Не стало меньше боли.

И сквозь века был слышен стон,

Усиленный ветрами,

Троянских овдовевших жен

И в рабство обращенных жен

Над павшими мужьями.

Но Троя есть. Хотя и был

Напрасен грех Елены,

Богов и фурий гневный пыл

Пусть пламя греков погасил,

Но Троя все ж нетленна.

Пусть дочери ее врагам

Служили лишь забавой,

И в рабстве спины гнули там,

Но Трою помнили, а там

Гомер покрыл их славой.

И отряды безвестных рифмачей

И на шумных пирах менестрели,

Пересилив гул невнятных речей

Быстроту троянских острых мечей

И смелость героев воспели.

Пусть превратности погубили Трою,

Болью сердца стал ее прах.

Ее дочери возродили Трою,

Из праха певцы возродили Трою,

Чтоб жила та в людских сердцах!

«Записывай мои мысли, а не свои, если эта история хоть чего-то стоит».

Ясмини

Как я получил привилегию написать правдивый отчет о юности принцессы Ясмини, – слишком длинная история…

Ясмини никогда не скрывала презрения к тем, кому случалось опалить крылья в ее пламени. Принцесса уважала только тех мужчин и женщин, которые могли вступить с ней в неравную борьбу и если не одержать победу, то хотя бы приблизиться к ней.

Ясмини не делала уступок представителям сильного пола. Страсти мужчин для нее становились оружием, выкованным для ее нужд. По-настоящему Ясмини влюблялась всего дважды, и второй роман закончился для нее плачевно. Но здесь речь пойдет о первой ее любви, когда она одержала победу…

В дни краткого затмения ее политической славы, во дворце, давшем поочередно приют сотне царей, я почти ежедневно виделся с Ясмини. Мы встречались в залах, где на стенах красовались примитивные изображения древних богов и где – если бы это знали правители! – Ясмини строила планы, как снова раздуть пожар войны.

Там, среди индийских благовоний и дыма кальянов, она поведала мне свою историю, которую я записал, изведя кипу бумаги. Иной раз принцесса замолкала, о чем-то задумавшись, и тогда ее служанки под печальные звуки деревянных флейт заводили заунывную песню. Но как только мне случалось погрузиться в размышления, Ясмини вспыхивала от негодования:

– Из какой грязи ты строишь сейчас замки? Записывай мои мысли, а не свои, если эта история хоть чего-то стоит!

Ясмини рассказывала мне о своей юности, хоть к тому времени не достигла еще и зрелости. В стране, где большинство женщин увядает в ранние годы, она, прожив более тридцати лет, сияла здоровьем и красотой и выглядела куда моложе и энергичнее многих двадцатипятилетних женщин Запада. Ибо она была дитя и Востока, и Запада, наделенная очарованием и умом разных культур. Но она не признавала западной морали, а ее мудрость казалась наградой за ее невероятную добродетель.

Стоило мне углубиться в изучение ее родословной, я тут же понял, что, несомненно, Ясмини обязана красотой и способностями родителям.

По отцовской линии она происходила от раджпутов[1], и корни ее родословного древа терялись, по крайней мере, в древних легендах о Луне (кстати, согласно индийской мифологии, Луна – мужского рода). Все великие семьи раджпутов – ее родственники; все благородство и безрассудная храбрость этого царственного народа, все достоинства его героинь и героев – часть духовного наследия принцессы.

Мать Ясмини была русской, и по материнской линии в жилах Ясмини текла царская кровь, не без примеси скандинавской. Об этом мог поведать блеск ее золотых волос и цвет глаз – такое небо можно увидеть лишь над вершинами Гималаев или, иногда, – в глубокой озерной воде долин. Но глаза принцессы часто казались полными огня, а цвет их порой становился неопределимым, и потому ходила легенда, будто Ясмини по своей воле могла менять их оттенок.

Как случилось, что русская принцесса вышла замуж за индийского раджу, легко понять, припомнив стремление русского государства приблизиться к Индии и «теплому морю». Самое легкое средство изменить политику двора – послать женщину. Пример этого являла собой Далила…

Жил в Москве один князь, поведение которого в обществе огорчало его жену. Он пользовался столь дурной славой, что, когда однажды утром его нашли убитым в постели, подозрение пало на княгиню.

Ее пытали, признали виновной и приговорили к смерти. Приговор казался слишком жестоким для члена царской семьи, и его заменили на еще более страшный: пожизненную ссылку в сибирские рудники. Пока княгиня – Софья Романова – ожидала вызывающей ужас отправки по этапу, ей сделали предложение, которое она приняла без колебаний.

Соня оказалась в Париже и там познакомилась с первым лицом среди властелинов Индии, который совершал «великий тур». В то время заграничные путешествия как раз входили в моду и начали поощряться британско-индийскими властями, но до этого высокопоставленные чиновники возражали против подобных поездок, и магараджа Бубру Сингх стал первым, кто осмелился поступить по-своему. Он смело бросил вызов браминам[2], которые поддерживали британские власти, используя железные кастовые законы, – а те, помимо других жестких ограничений, запрещали пересекать море.

Как рассказывали, стоило воину бросить взгляд на княгиню, как они влюбились друг в друга с первого взгляда. Но и русская тайная полиция не спускала с женщины глаз, намекая, что только одно спасет ее от выдачи властям и сибирских рудников. Княгиня слушала речи влюбленного раджи, и ее ничуть не останавливало сознание того, что его ждет жена, хотя и миновавшая пору расцвета, но, тем не менее, являющаяся первой женой. Однако она была бездетна, и это, несомненно, подогревало чувства Бубру Сингха.

Говорят, будто княгиня настолько потеряла голову от любви, что ее вполне устроила бы условная брачная церемония Гандхарвы, воспетая многими поэтами, но план русской дипломатии требовал, чтобы княгиня стала радже законной женой, которую не смогли бы не признать британцы.

Какой была бы дальнейшая политическая игра, удалось бы русской армии вторгнуться в земли Индии благодаря интригам княгини или магарани воспользовалась бы первой же возможностью, чтобы отомстить за себя, предав русских, – известно одним богам. Ибо Бубру Сингх умер в результате несчастного случая вскоре после рождения их дочери Ясмини.

От нового магараджи, Гангадхары Сингха, явившие милость британские власти добились, чтобы он предоставил дворец русской вдове предыдущего властителя, там и воспитывалась Ясмини, причем от матери принцесса слышала рассказы об отваге и честолюбии жителей Запада, но, кроме того, она впитывала все, что относилось к ее восточному наследию. Ясмини полюбила Индию всем сердцем, а Индия отплатила ей по-своему.

Нет на земле места прекраснее крайнего севера Раджпутаны, и нет людей, хранящих в памяти больше легенд и знаний древних, чем местные жители. Есть поговорка, что каждый раджпут – царский потомок, а каждая раджпутни достойна стать женой императора. Именно в этой атмосфере Ясмини усвоила, что она должна или использовать свой мозг, или дать себя перехитрить. На Востоке женщины рано начинают утверждаться в своих талантах. Но Ясмини опередила даже их преждевременное развитие и, будучи еще и порождением Запада, деспотически не считалась ни с кем, когда это ее устраивало, приберегая уступчивость исключительно для тех, кого ей требовалось поддержать.

Всю свою жизнь она вынуждена была играть в безжалостную игру, но козыри, которые она пускала в ход, чаще всего были совершенно неожиданными. А теперь – приступим к самой истории.

Глава 1

Я знаю край, где в тишину ночей

Моторы не врываются в тревоге,

Не ослепляет свет. Босые ноги

Купаются в пыли среди лучей

Луны. И над обилием богов

Пускай турист легко улыбки прячет

(Ведь у него – один, а не иначе!

Но он отвергнуть и его готов!).

Луна сочится янтарем, как мед,

И на стене высокой замирает,

Влюбленному дорогу освещает,

Когда он на свидание идет.

Не ювелир являет чудеса

Сверканья красок, – гордые павлины,

А лебеди свободно и картинно,

Изящно воспаряют в небеса.

Не сказка в краткой повести моей,

Я о Холмах пою. Высок и строен,

Здесь каждый житель – прирожденный воин,

Невесты все достойны королей,

И, говорят, в роду любой раджпут

Имел царей. И выскочек презренье

Всегда лишь вызывает удивленье —

Здесь вовсе не безвестные живут.

Пою я об обмане и вражде,

О том, как к гибели ведут ошибки,

Как жало в женской прячется улыбке,

Как злоба с подлостью ведут к беде,

Но и о женщине, чей долгий век

Ознаменован торжеством улыбок,

Чей взор лучист, а ум остер и гибок,

Она чиста, как первозданный снег.

Но мне к рассказу приступить пора.

Здесь речь о людях, а не о моторах,

Заставлю вас забыть я о которых

По мановенью моего пера.

Пусть быстротечный времени поток

Свободные нам крылья предоставит

И силою фантазии отправит

На понимающий любовь Восток.

«Золото там, где его находишь».

Дик Блейн

Рассвет в холмах в начале жаркого времени года – если не самое прекрасное из всех чудес Индии (ибо ночами нет луны), – это роскошная подготовка к тому, что сейчас произойдет. Первые голоса дня рождаются из молчания, наполненного музыкой; робкие рассветные краски содержат в своих переливах все цвета, какие употребит день; свежесть и чистота воздуха намекают на то, что могло бы быть, если бы сыны человеческие стали достаточно мудрыми; и красота вокруг неправдоподобная.

Счастливы те, кто спит на крышах, на верандах и готовы встретить славный, прохладный ветерок, что движется впереди поднимающегося солнца, – его создает, как говорят, хлопанье крыльев уходящих духов ночи.

И в этом отношении шелудивые шакалы, обезьяны и чандалы (низшая каста людей, неприкасаемые) – те существа, которым можно позавидовать: ведь между ними и благословенным воздухом нет никаких удушающих ширм, нет преград.

Следующие после чандал – или, как настаивают особо праведные люди, стоящие даже ниже чандал, а возможно, и ниже шакалов, – англичане, бесстрашно разглядывающие все, чего желают их глаза, и пробующие из любопытства плод не одного запретного дерева, ничуть не охваченные удивлением. Они правят этой землей – благодаря терпимости к вещам, которые для них чужие; они называют подвластную им страну «удачей». Относительно понимая друг друга, они более безжалостны к тем, кто их оскорбляет, чем брамин к чандале: они вряд ли позволили бы своим оскорбителям остаться в живых. Среди англичан то и дело попадаются американцы, напоминающие чужеродные музыкальные ритмы: они являются в неожиданные места по необычным причинам и остаются там, потому что никто не способен им воспрепятствовать. Англичане-то всюду проникают через официальные двери и никогда не нарушают границ без разрешения властей, но американцы имеют бесцеремонную привычку самим выбирать время и место, обходя чиновников с фланга.

Так что, когда Блейны, муж и жена, прибыли в Сиалпур в Раджпутане, имея лишь одно рекомендательное письмо, никто не задирал перед ними нос. И когда они арендовали единственный свободный дом, никто особо не возражал, тем более что Блейны оказались гостеприимными.

Дом был славным, с прохладной каменной крышей, он располагался в большом саду на склоне холма, обращенным к городу. Его когда-то построил подчиненный отца Ясмини для своей любимой наложницы. Но когда отец Ясмини умер и титул магараджи унаследовал его племянник Гангадхара, он уничтожил список старых должностей и убрал со службы всех людей, их занимавших, чтобы обогатить новых друзей, так что гнездышко на холме опустело. Его владелец отправился в ссылку в соседний штат и умер там. Дом приобрел на аукционе ростовщик, который сдал его Блейнам.

Передняя веранда выходила точно на восток и поднималась над садом на восьмифутовой стене – идеальное место для сна благодаря неизменному утреннему бризу. Каждый вечер там ставили рядышком кровати, а у миссис Блейн – она была десятью годами моложе мужа – образовалась привычка по ночам вставать с постели в ночной рубашке и босиком подходить почти к краю верхней каменной ступеньки, чтобы следить за волшебством наступления утра. Она была неповторимо прекрасна, как и само утро, волосы ее развевались на ветру, а сквозь рубашку просвечивала ее юная фигура: редко когда за ней никто не наблюдал.

Садовая стена из камня достигала высоты двух с половиной человек, поставленных друг на друга, что в этой беспокойной стране означает, что через нее невозможно перескочить; но Блейны, будучи родом из деревни, где соседские собаки и куры бегают повсюду свободно, редко брали на себя труд затворять обитую железом калитку под аркой, через которую бывший владелец проходил и уходил незамеченным.

Когда в Раджпутане дом переходит в другие руки, вместе с ним передаются также крысы, кобры и мангусты-попрошайки, бывшие проклятием прежнего владельца. Обычай, до такой степени основан на древней логике, что англичане, которые ценят консерватизм, даже не пытались его изменить.

Так что, когда чей-то хриплый голос нарушил утреннюю тишину откуда-то из тени садовой стены, Тереза Блейн не обратила на него особого внимания.

– Мемсагиб! Защитница бедняков!

Она продолжала наблюдать за таинственным наступлением рассвета. Заостренные и куполообразные крыши древнего города уже заблистали бледно-золотым, а жемчужный туман заклубился и окутал торговые кварталы. За ним, точно расплавленный сапфир между невидимыми берегами, протекала река, ярдов пятьдесят шириной. По мере того, как таяли бледные звезды, тонкие лучи жидкого серебра касались поверхности озера на западе, виднеющегося сквозь просветы между пурпурными холмами. Оросительные каналы, прорытые от реки к востоку, сверкали зеленью, точно гладкие жемчужины, а к югу одновременно всеми оттенками сияла пустыня.

– Колорадо! – выдохнула женщина. – И Аризона! И Южная Калифорния! И еще что-то, чего я не могу определить!

– А еще грех, отягощенный злом! – проворчал ее муж с дальней кровати. – Вернись, Тесс, накинь на себя что-нибудь.

Она повернула голову и улыбнулась, но не сдвинулась с места. Услышав голос мужчины, из тени захрипели другие голоса, все разом, но не в лад:

– Бхиб манги шахеби! Бхиб манги шахеби! (Подайте милостыню!)

– Вижу диких лебедей, – сообщила Тереза. – Иди погляди – пять, шесть, семь – летят к озеру, ох, как высоко!

– Накинь что-нибудь, Тесс!

– Мне нисколько не холодно.

– Возможно. Но какой-то бродяжка глазеет на тебя из сада. Где твое кимоно?

Однако же рассветный ветерок был великолепен, а ночная рубашка более прилична, чем иные изделия, у которых на ценниках указано, что это платья. Кроме того, Восток привычен к обнаженности и не считает ее злом, что женщины усваивают раньше мужчин.

– Хорошо – еще минутку!

– Бьюсь об заклад, у калитки стоит наблюдатель, – буркнул Дик Блейн, подходя в пижаме и становясь рядом с женой. – Ты права, Тесс: там в самом деле лебеди, да и на этот рассвет стоит поглядеть.

Он обладал глубоким голосом, какой Восток приписывает мужественности, и мускулистым телом, какое никогда не развивается от критических рассуждений в кресле. Жена рядом с ним выглядела ребенком, хотя он вовсе не был великаном.

– Сагиб! – снова вступили голоса. – Сагиб! Защитник бедняков! – Они все еще завывали из темноты, но тень становилась все короче.

– Получше накорми их, Тесс. У человека от голода живот должен прилипнуть к позвоночнику, если он встает в такую рань, чтобы попрошайничать.

– Ерунда. Это три постоянных попрошайки, они следят за нами и охраняют нас. Они, как и мы, наслаждаются утром. Попрошайничество для них только способ здороваться с людьми.

– Им кто-то платит, чтобы они сюда приходили, – проворчал муж, помогая ей затянуть бледно-голубое кимоно.

– Разумеется! – Тесс засмеялась. – Но и мы получаем свою плату. Они отгоняют других бродяг. Я иногда с ними беседую.

– По-английски?

– Не думаю, что они хоть сколько-нибудь знают наш язык.

Настала его очередь рассмеяться:

– Знавал я человека, который на пари выучил цыганское боло. Невозможно стало отогнать этих бродяг от его порога даже с ружьем в руках. Ему это очень понравилось, но порядочные люди начали забывать приглашать его. Осторожней, Тесс! Как бы Сиалпур не вычеркнул нас из списков приглашенных на обеды!

– Да ни за что! Все просто с ума сходят, желая выучиться у меня американскому и послушать твои ковбойские байки. Мы же местные светские львы. Нечего гримасничать, Дик, один неклейменый теленок еще не все стадо.

Он решил переменить тему:

– Как зовут твоих бродяжек?

– Очень смешно: Бимбу, Умра и Пинга. Смотри, теперь они на виду: тень передвинулась. Бимбу – вон тот, без передних зубов, Умра одноглазый, а Пинга постоянно моргает. Пинга улыбается по вертикали, не по горизонтали.

– Вероятно, он с Бимбу подрался и слишком сильно его укусил – вот и изуродовал рот. Кстати, не завести ли нам большого пса посвирепее?

– Нет, нет, Дик, опасности нет. И потом – есть Чаму.

– С этим паразитом бродяги легко расправятся.

– Но я в полной безопасности. Обычно, хотя бы раз в день, заходит Том Трайп, когда тебя нет дома.

– Том хороший человек, но когда-нибудь… Лучше бы сказать Тому об этих бродягах, он их живо отвадит.

– Не надо, Дик! Говорю же я, они других прогоняют. Смотри, вот Чаму идет с чота хазри.

В громадном тюрбане, облаченный в чистый белый хлопок, появился плотный индус в сопровождении своего подмастерья, который нес привычный здесь «маленький завтрак» – плоды, печенье и неизбежный чай, повсюду преследующий всех британцев. Как только помощник расстелил скатерть и расставил чашки и тарелки, Чаму оттеснил его на задний план и стоял, готовый получать похвалы и не делить их ни с кем. Когда покончили с приветствиями, Чаму отступил с надлежащим достоинством, развернулся, погнал помощника впереди себя и начал его колотить в ту же минуту, как они скрылись из виду. Из-за угла слышался звук ударов.

– Большая собака вообще-то лучше, – задумчиво сказала Тесс. – Чаму бьет слуг и берет чаевые даже у нищих.

– А ты откуда знаешь?

– Они мне говорили.

– Хм, Бимбу и Пинге лучше держаться отсюда подальше. Нет необходимости дневать и ночевать здесь.

– Только я думаю, если мы выставим Чаму, магараджа обидится. Он оказал нам такую милость, рекомендовав верного слугу.

– Гангадхара Сингх, возможно, нечестный человек. Меня-то он во всем подозревает. Я выторговал у него хорошие условия, и теперь, если он видит, что я не на работе, он думает, что я замешан в каких-то махинациях. Если мы выставим Чаму, он решит, что я нашел золото и пытаюсь его скрыть. Скажем, если я случайно не найду золота в этих проклятых холмах…

– Ты его найдешь, Дик. Тебе всегда удается преуспеть во всем, во что ты вкладываешь душу. С твоим опытом…

– Опыт не особенно много значит, – муж подул на чай, чтобы его остудить. – Золото не то, что уголь или марганец. Золото там, где его находишь. Тут никаких правил нет.

– Так давай, ищи! Это же твоя профессия!

– Я не об этом волнуюсь. Что меня грызет, так это их страсть мстить. Если их разочаруешь, они могут отравить твою жену. Мне несколько раз приходило в голову, девочка, что надо бы тебе вернуться в Штаты и ждать меня там.

– Как это по-мужски! Иди в дом, Дик, и оденься, не то солнце поднимется высоко, а твоя команда еще не начала работу.

Она взяла его за руку, и они вошли в дом вместе. Двадцать минут спустя он скакал верхом прочь и выглядел, если такое возможно, еще более мускулистым, чем в пижаме, в рубашке с закатанными рукавами и в сапогах со шпорами. Их прощание было чисто американским, тут смешивались товарищеские чувства, привязанность и просто чистая глупость, свидетелями чему стало куда больше удивленных индийских глаз, чем они подозревали.

Внимание Чаму в тот момент было всецело поглощено воронами, чудовищными черными проказницами, которые воспользовались тем, что никто не обращал на них внимания (так как Тесс шла рядом с невысокой лошадью Дика до самых ворот), чтобы утащить остатки завтрака. Одна из них взлетела с ложкой в клюве, а остальным досталось все, что можно было съесть. Чаму швырнул подушкой в птицу, стащившую ложку, и назвал ее «балибук» – это означает поедателя пожертвований храму и является в высшей степени оскорбительным.

– Таков обычай у ворон, – негодующе объяснил он Тесс, когда она вернулась на веранду и, смеясь, подобрала подушку. – Ни стыда, ни совести.

– Вороны воруют меньше, чем иные люди, – со значением произнесла Тесс.

Чаму предпочел игнорировать ее замечание.

– Надо яд добавлять к пище и оставлять ее на видном месте, – предложил он.

– Если ты будешь говорить о ядах, я с позором отправлю тебя назад к Гангадхаре. Немедленно убери остатки завтрака.

– Это обязанность гамала[3], – с достоинством возразил он. – Магараджа сагиб знает меня как прекрасного дворецкого. Он же дал мне отличную рекомендацию. Позволит ли он другим иметь свое мнение?

Слова «мнение женщины» застряли у него на языке. Его слабые мозги озарила мысль: не слишком ли часто он выказывает презрение к людям с Запада, работающих на властелинов Востока. Он подозревал, хотя и не понимал почему, что оскорбление в адрес самого Блейна может остаться безнаказанным, но к миссис Блейн следует проявлять уважение. Чаму привел младшего слугу, который выполнил свой труд с видом приговоренного к каторге. Тесс улыбнулась слуге, чтобы приободрить его, но Чаму показал столь явную ревность, что она пожалела о своей ошибке.

– А теперь позови нищих и накорми их, – приказала Тесс.

– Накормить? Не станут они есть. Каста запрещает.

– Чушь, нет у них никакой касты. Принеси хлеба и накорми их.

– У нас нет такого хлеба, чтобы им можно было есть.

– Я хорошо понимаю, о чем ты. Если я дам им хлеба, ты ничего не урвешь для себя, но если я дам им денег, ты возьмешь с них чаевые в свою пользу. Так ведь? Поди и принеси хлеб.

Чаму решил, что одержал хотя бы маленькую победу, и отправился на кухню за объедками. Вернувшись на верхние ступени крыльца, он сделал знак бродягам, что они могут приблизиться и получить подачку, изображая, будто она им выделена по его воле. Двое в лохмотьях сейчас же подошли и ждали на нижних ступенях. Чаму с гримасой отвращения бросил им хлеб.

– А где третий? – удивилась Тесс. – Где Пинга?

Они прикинулись, будто не знают. Тесс попросила Чаму пойти и разыскать отсутствующего, он, ворча, удалился вперевалку. Пять минут спустя он вернулся один.

– Там всадник, – доложил он, – он дал денег третьему нищему и теперь ждет за оградой.

– Чего?

– Кто знает? Может, чтобы сторожить.

– Сторожить что?

– Кто знает?

– Так кто там на лошади? Гость? Кто-то пожаловал к завтраку. Тебе лучше поспешить.

В Индии визит во время завтрака – одно из самых приятных частных посещений. Тесс побежала переодеваться. Чаму заковылял вниз по ступеням, чтобы с подобающей торжественностью встретить посетителя, не похожего на британского чиновника. Тот не торопливо слезал с лошади в широких воротах.

Было очевидно, что он – чистокровный раджпут. Гость обладал тонкими запястьями и тонкими лодыжками, был стройным, удивительно красивым аристократической красотой и держался с той самоуверенностью, лишенной надменности, с какой иные люди рождаются. Его тонкие черты оттенял тюрбан светло-розового шелка. Единственным недостатком, ставшим заметным, когда он зашагал по дорожке между кустарниками, казалось то, что сапоги для верховой езды были ему маловаты. Растительность у него на лице отсутствовала. Он, определенно, не достиг еще двадцатилетнего возраста, возможно, ему было семнадцать – или даже меньше. В этой стране возраст трудно определяется.

Тесс вернулась на веранду как раз вовремя, чтобы принять его; она переменила всего лишь туфли и чулки, но повязала волосы другой лентой; немногие вообще заметили бы в ней какую-то перемену, но любой с одобрением отметил бы ее элегантность. Гость не мог оторвать от нее глаз, и игнорировал Чаму. Поднимаясь по ступеням, посетитель дюйм за дюймом оценивал хозяйку, от ее белых туфель и выше, пока не встретились их глаза.

Тесс не могла припомнить, чтобы она когда-нибудь видела подобные глаза. Они обладали таинственным сиянием, это было совсем не то, что обычные сонные зрачки людей Востока, те удивляют только отказом выражать эмоции. Раджпут молча поклонился, Тесс предложила ему стул, который Чаму придвинул более хмуро, чем всегда.

– Вы завтракали? – спросила Тесс, до некоторой степени рискуя. Незнакомцы из чужого народа не всегда бывают приятными гостями, как бы славно они ни выглядели, особенно если ваш муж находится на таком расстоянии, что не сможет услышать, как вы его зовете. Тесс ощущала себя такой же юной, как этот мужчина, но она уже прошла через опыт завязывания дружеских отношений с одним принцем, который полагал, что оказывает ей честь. Привычные к тщательно охраняемым женским покоям, восточные мужчины не тратят много времени на ухаживания. Но Тесс чувствовала непреодолимое любопытство. В конце концов, ведь рядом Чаму.

– Благодарю, я позавтракал еще до рассвета.

Раджпут принял предложенный стул, не замечая существования дворецкого. Тесс протянула гостю серебряный портсигар.

– Тогда позвольте предложить вам выпить.

Гость отказался и от напитка, и от сигареты. Наступило неловкое молчание, и смущение Тесс начало расти. Вдруг мужчина заговорил.

– Я обычно гуляю после завтрака – там, на холме, откуда можно видеть нависшую скалу; и вот вы показались на веранде. Вы тоже наблюдали рассвет. Он прекрасен. И мне захотелось с вами познакомиться. Люди, которые любят одни и те же явления, не совсем чужие, знаете ли.

И Тесс впервые почувствовала радость от присутствия Чаму.

– Если бы мой муж знал, он остался бы, чтобы вас принять.

– О нет! Мне известно, что он уехал на весь день. Все меры были приняты.

На Востоке вещи проясняются для вас одна за другой, постепенно… Как будто в ночной тьме зажигаются звезды. И в конце концов появляется столько световых точек, что люди говорят о «непостижимости Востока». Внезапно перед Тесс забрезжил свет.

– Вы хотите сказать, что эти трое нищих – ваши соглядатаи?

Гость кивнул.

– Вы не должны их бояться. Они будут полезны – часто.

– Каким образом?

– Ваш дворецкий знает английский. Вы знаете русский?

– Ни слова.

– Французский?

– Весьма слабо.

– Если бы мы были одни…

Тесс решила разобраться в непонятной ситуации. Она приехала из свободной страны, и частью ее наследия было встречаться с любым мужчиной лицом к лицу.

– Чаму, ты можешь идти.

Дворецкий заковылял за пределы видимости, гость подождал, пока звук удаляющихся шагов не замер где-то возле кухни. Затем спросил:

– Вы меня боитесь?

– Вовсе нет. С чего бы мне бояться? Почему вы хотите остаться со мной наедине?

– Я хочу, чтобы вы стали мне другом. Разве вам это не приятно?

– Но я ничего о вас не знаю. Может, вы мне расскажете, кто вы и почему используете попрошаек, чтобы следить за моим мужем?

– Те, у кого великие планы, приобретают могущественных врагов и сражаются до последнего. Я делаю своими друзьями всех, кого могу, и использую как инструменты даже своих врагов. Вы должны стать мне другом.

– Вы слишком молоды, чтобы…

Внезапно свет снова вспыхнул перед Тесс, и новое открытие заставило ее зрачки сузиться. Гость заметил это и рассмеялся. Наклонился вперед:

– Как вы поняли, что я женщина? Скажите мне. Я должна знать, чтобы лучше играть роль.

Тесс откинулась назад, полностью расслабившись, глядя в небо, наслаждаясь облегчением и тем, что она взяла реванш:

– О, сначала одно, потом другое. Прежде всего, ваша походка.

– Я достану другие сапоги. Что еще? Руки я держала, как мужчина. Может, у меня голос слишком высокий?

– Нет. У некоторых мужчин бывает такой. Ну, длинная прядь золотистых волос у вас на плече – она может принадлежать кому угодно, но у вас уши проколоты.

– Как и у многих мужчин.

– У вас голубые глаза и длинные светлые ресницы. Я видела голубоглазых раджей, но ваши зубы слишком совершенны для мужчины.

– Есть еще что-то. Скажите!

– Помните, как вы повернулись к дворецкому перед тем, как я его отослала? Вы женщина – и умеете танцевать.

– Значит, это плечи? Я еще поизучаю перед зеркалом. Да, танцевать я умею.

– Но расскажите мне о себе, – настаивала Тесс, снова предлагая сигареты. На этот раз гостья взяла одну.

– Моя мать была русской женой Бубру Сингха, сына у него не было. Я законная магарани Сиалпура, но эти дурни англичане посадили на трон племянника моего отца, утверждая, что женщина не может царствовать. Они отдали Сиалпур Гангадхаре, а он настоящая свинья и льстец. Это вместо того, чтобы посадить на трон женщину, которая стала бы только смеяться над ними! А этот гад еще наплодил кучу поросят, так что, если даже отравить его и его отродье, всегда останется какой-нибудь ублюдок – у него их так много!

– А вы?

– Обещайте, что будете молчать!

– Хорошо.

– Как женщина женщине?

– Положитесь на мое честное слово. Но больше я ничего не обещаю!

– Так говорит человек, чьи обещания искренни! Мы уже друзья. Теперь я расскажу вам, что у меня на сердце.

– Для начала скажите, как вас зовут

Гостья уже собиралась дать ответ, когда к воротам подъехал верховой. Его лошадь беспокоилась, и всадник разразился сильными выражениями.

– Том Трайп! – узнала Тесс. – Что-то он сегодня рано.

Гостья улыбнулась. С подозрительной внезапностью из задней двери появился Чаму и вперевалку направился к воротам. За ним наблюдала пара голубых глаз, которые могли прожечь дыру у него в спине.

Глава 2

Бряцанье легких звонких шпор,

Блеск сабли залихватский,

Разлет бровей и смелый взор,

Непринужденный разговор

И четкий шаг солдатский.

Капризов женских суета,

Ломать и строить право.

Но подлинная жизнь крута,

Пора оплачивать счета,

Забыть свои забавы!

Амбиции всего важней,

Сраженье предлагают.

Непостояннее теней

Грез наркотических бледней,

Но крылья помогают.

Лазурный взгляд смеется: он

Не соблюдает правил,

Находит, что закон смешон,

Ведь умному есть свой закон,

Он старый дуракам оставил!

«Дружба есть дружба, а уважение есть уважение, но мне платят за то, что я выполняю свой долг!»

Мужчина задержался в воротах, чтобы осмотреть щетку над копытами лошади. Странная гостья Тесс, казалось, не спешила, но движения ее стали быстрыми, точно у вязальной спицы. Она достала авторучку и совсем уж неожиданный предмет – индийскую банкноту в тысячу рупий, новенькую, хрустящую и чистую. Подписи Тесс не разглядела, ручка вернулась во внутренний карман, а свернутая вчетверо бумажка скрылась в удлиненной ладони, прежде чем Том Трайп, позванивая шпорами, появился на дорожке.

– Доброе утро, мэм. Не хочу вас затруднять, у меня неприятность, и я позволил себе вольность. Моя лошадь поранила ногу – ничего серьезного, но я подрядил двух ваших грумов поработать при помощи губки и воды. Через двадцать минут все будет в порядке, и я отправлюсь восвояси – работа ждет.

Он остановился спиной к солнцу, держа руки на бедрах, глядя на Тесс снизу – пятидесятилетний мужчина, солдат иного поколения, в белой военной форме, напоминающий сержант-майора времен Мятежа. Усы у него были выкрашены в темно-коричневый цвет по моде викторианских военных, из той же эпохи были громадные медные шпоры, позвякивающие на черных сапогах. С солдатской четкостью отдавая салют, прежде чем снять шлем, он даже не взглянул на раджпутни.

– Как я много раз говорил, мэм, это единственный дом в мире, где Том Трайп может присесть рядом с принцами и эмиссарами.

– Вы завтракали?

Он ответил скорбной гримасой.

– Как всегда, Том?

– Как всегда, мэм. Шерсть собаки, которая меня укусила, составила весь мой завтрак.

– Полагаю, если я не накормлю вас сейчас, позже вы получите два завтрака?

Он кивнул:

– Должен бы. Один завтрак сейчас привел бы меня в норму, а тогда бы я поел в полдень.

Тесс предложила ему плетеный стул и поманила Чаму:

– Бренди с содовой сагибу.

– Благодарю вас, мэм.

– Где ваш пес, Том?

– Надеюсь, мэм, он ведет себя хорошо там, на солнышке у ворот.

– Кликните его – ему дадут кость на веранде. Я хочу, чтобы он чувствовал себя таким же другом дома, как вы.

Том пронзительно свистнул, и создание цвета золы, частично голландец, а частично раджпут, выскочило на дорожку, точно призрак, которым выстрелили из рогатки, не издавая ни звука. У нижней ступеньки пес остановился и вопросительно посмотрел в лицо хозяину.

– Можешь подняться.

Это был громадный зверь, покрытый шрамами, с крупными челюстями; очевидно, он сознавал свою нескладность. На верхней ступеньке пес остановился.

– Покажи, как ты умеешь себя вести.

Пес подошел к Тесс, принюхался к ней, один раз махнул жестким хвостом и отступил на другой конец веранды. Том Трайп налил себе побольше бренди и чуть-чуть содовой.

– Принеси ему большую кость, – приказала Тесс дворецкому.

– Нет кости, – отвечал тот.

– Кость от вчерашней бараньей ноги!

– Она для сегодняшнего супа.

– Принеси ее!

Чаму стоял между Трайпом и раджпутни, спиной к последней, и никто не заметил руку, которая опустила что-то в складку его пояса. Он вышел, ворча, а собака зарычала.

Гостья продолжала молчать, но не сделала ни одного движения, чтобы уйти. Знакомство было необычным, но таково было первое правило этого дома: здесь все ранги встречались как равные, как бы эти люди ни относились друг к другу. Том Трайп вытер усы, а Тесс все думала, как бы представить гостей друг другу, не выдавая пола своей посетительницы и того, что она и сама не знает ее имени. Тут вернулся Чаму с костью и бросил ее с безопасного расстояния. Собака только презрительно фыркнула.

– Разве он ее не возьмет? – удивилась Тесс.

– Только не от черного! Принеси кость сюда, ты!

Зверь с ворчанием бросил взгляд на дворецкого, что заставило того покрыться потом от страха, поднял кость и по знаку хозяина положил ее перед Тесс.

– Покажи, как ты умеешь себя вести!

Пес снова ровно один раз шевельнул хвостом.

– А теперь дайте ему кость, мэм.

Тесс дотронулась до кости ногой, и пес отнес добычу в сторону.

– Почему вы не зовете его по имени, Том?

– Так не годится, мэм. Когда я зову: «Сюда, эй ты!» – или свищу, он слушается. Но если я окликну его по имени: «Троттере!» – он знает, что может поступать по-своему. Собака – точно солдат, мэм, должна научиться вскакивать, услышав команду, и не пытаться думать самостоятельно.

– Кстати, об именах, – вспомнила Тесс, – я бы хотела представить вам новое лицо, Том, но, боюсь…

– Можете называть меня Ганга Сингх, – произнес невозмутимый голос с насмешкой, и Том Трайп вздрогнул, повернулся на стуле и впервые посмотрел в лицо третьему члену компании.

– Ух ты! Черт меня подери! Пропади моя выпивка и мой обед, это же принцесса!

Он вскочил и отдал салют, обнажив почерневшие от табака зубы в почти отеческой улыбке.

– Значит, принцесса Ясмини сегодня Ганга Сингх, да? А перед вами Том Трайп, который скакал вверх по холму и вниз в долину до того, что его лошадь охромела, а белая рубашка вся промокла от пота…а принцесса покуривает себе сигарету…

– В очень хорошей компании!

– В хорошей, да, но не без дурных мыслей, готов поклясться! Ах, шалунья, шалунья! – Он погрозил ей пальцем. – В один прекрасный день вашу милость поймают, и где тогда окажется Том Трайп? Я ведь должен, знаете ли, держаться за свое место! Дружба есть дружба, а уважение – уважение, но мне платят за то, что я выполняю свой долг! Вот перед вами я, муштрующий войска магараджи, ожидающий пенсии за хорошую службу, и у меня есть приказ взять вас под стражу, мисс, и прекратить ваше хождение туда-сюда без разрешения его высочества. И вот вы, которая удрала от стражи! Кто-то донес его высочеству, и хотел бы я знать, что случится, если я вас не найду!

– А вы меня не можете найти, Том Трайп! Я сегодня не Ясмини, а Ганга Сингх!

– Ну-ну, ваша милость, так не пойдет! Я поклялся магарадже на Библии, что позавчера оставил вас в Речном дворце, где вас надежно охраняет стража. А стражники дрожат за свою шкуру, и они клянутся Кришной, что вас там вовсе не было! Как же вы удрали от стражи, мисс?

– Перелезла через стену.

– Мне следовало припомнить, что вы лазите, как кошка! В следующий раз я выставлю двойную стражу на стену, они упадут на землю, если уснут. Но ведь там нет лодок, я проверял, а за мостом следят. Как же вы перебрались через реку?

– Переплыла.

– Ночью?

Голубые глаза улыбнулись.

– Ваша милость, вы не должны так поступать. Ведь в реке крокодилы, аллигаторы – или как вы их там зовете? – маггеры. Они смыкают челюсти на вашей ноге и тащат вас вниз. Чем вы симпатичнее и красивее, тем больше им понравитесь! Кроме того, вы не должны плавать – ведь это так вульгарно!

Он пытался выглядеть воплощением оскорбленной скромности, а смех над ним звучал, точно золотой колокольчик.

Тесс невероятно наслаждалась этим спектаклем.

– Можете считать мой дом святилищем, Том. По ту сторону стены приказы есть приказы. А внутри я настаиваю на свободе и равенстве всех моих гостей.

Принцесса Ясмини хлопнула по своему сапогу кнутом и расхохоталась:

– Так-то, Том Трайп! И что вы теперь будете делать?

– Буду вынужден прибегнуть к насилию, мисс! Каким же образом вы входите к себе во дворец незамеченной и снова выходите – и ни одна душа не знает?

– «Войди в мою сеть и будь пойман», – сказал охотник, но леопард остался на свободе. «Научи меня находить твои следы!» – сказал охотник, но леопард ответил: «Научись сам!»

– Колокола ада!

Том Трайп почесал голову и вытер пот с воротника. Принцесса уставилась вдаль, не склонная принимать солдата всерьез. Тесс, удивленная тем, что интересного обнаружила ее гостья на горизонте, посмотрела в ту же сторону и различила контуры фигуры третьего бродяги на той самой высокой скале, откуда, по ее признанию, Ясмини наблюдала за ней на рассвете.

– Угодно вашей светлости поехать со мной домой? – спросил Том Трайп.

– Нет.

– Почему же?

– Потому что приближается эмиссар, а дорога только одна, он меня увидит и станет задавать вопросы. Он настолько глуп, что меня не узнает, а вы так глупы, что не умеете лгать, а эта мемсагиб так боится ада, что я должна остаться и…

– Я перестала верить в ад с десяти лет, – перебила ее Тесс.

– Надеюсь, в глазах Бога вы правы, мэм, – благочестиво вставил Том Трайп, и обе женщины расхохотались.

– Тогда я буду вам доверять, и мы всегда поймем друг друга, – решила Ясмини. – Но почему вы решили, что ада нет?

– Боюсь, я время от времени совершаю грехи.

– Но потом вам стыдно? Почему? Ложь бывает необходима, раз люди такие дураки!!!

Вмешался Том Трайп, обтирая внутреннюю сторону воротника большим носовым платком:

– Откуда вам известно, ваша милость, что едет эмиссар? Вам лучше не встречаться. Мне и так придется отвечать на множество вопросов. Вам лучше спрятаться. Он же вас наизнанку вывернет!

– Спешки нет, – успокоила его Ясмини, – еще минут пять он не появится, и, в любом случае, он слишком большой дурак. Он ведет свою лошадь вверх по холму.

Тесс тоже заметила, как нищий на скале снял свой дырявый тюрбан, а затем лениво скрылся из виду.

Система сигналов была довольно проста. Весь участвующий в заговорах Восток прост, если у вас довольно простоты, чтобы это понять.

– Ваша лошадь видна с дороги? – спросила Ясмини.

– Нет, мисс. Грумы возятся с ней в задней части двора.

– Тогда попросите разрешения мемсагиб пройти через дом и выйдите с черного хода.

Тесс, которую происходящее развлекало все больше, кивнула в знак разрешения и хлопнула в ладоши, призывая Чаму проводить гостя.

– А как же вы, ваша милость? – Том Трайп в явном смущении поскреб в затылке.

– Вы меня не видели. Вы видели мужчину по имени Ганга Сингх.

– Это прекрасно, мисс, но Чаму-то вас хорошо знает. Он доведет все до ушей магараджи.

– Предоставьте это мне.

– Вы не можете ему доверять, мисс!

– Я останусь здесь, если мемсагиб позволит.

Тесс опять кивнула:

– Эмиссар будет сидеть со мной на веранде. А вас Чаму проводит в зал.

(Блейны не пытались изменить то название, к которому привыкли на родине. Кто угодно в Сиалпуре мог иметь гостиную, но люди, приходящие в этот дом сидели в зале.)

– Возможно ли, чтобы бурра-сагиб счел мою лошадь вашей? – спросила Ясмини, и снова Тесс с улыбкой кивнула.

Ясмини и Том Трайп проследовали в дом за Чаму как раз в тот момент, когда морда лошади эмиссара показалась у столба ворот. Оказавшись за занавеской, отделяющей одну комнату от другой, Том Трайп остановился, чтобы сделать последнюю попытку убедить свою спутницу:

– Ну, мисс! Ваша милость, пожалуйста!

Но она не пожелала тратить на него терпение:

– Живо! Велите вашей собаке охранять двери!

Том Трайп щелкнул пальцами и сделал движение правой рукой. Пес устроился посреди коридора, загораживая дверь в кухню. Чаму, до сих пор состоявший из льстивых улыбок, внезапно понял, что ему отрезан путь к отступлению. Но он скорее выступил бы против Тома Трайпа, чем против этой собаки.

Ясмини напустилась на него на его языке, чтобы Тесс не поняла, услышав ее через открытое окно:

– Кухонный мужик! Тебе бы только посуду бить. Разносчик грязи! У тебя есть сын?

– Истинное благословление неба. Один сын, почти мужчина – утешение старости моей!

– Бадмеш[4]!..

– Нет, небеснорожденная, он честный!

– А кто занял деньги у ростовщика Макхума Дасса и дал лживые обещания?

– Но деньги были нужны заплатить долг.

– Он проиграл – и солгал!

– Нет, клянусь, небеснорожденная, он обещал, что вернет Макхуму Дассу эту сумму с процентами! А иначе Макхум Дасс не одолжил бы денег!

– И теперь Макхум Дасс угрожает тюрьмой?

– Это так, небеснорожденная. Стыда у ростовщика нет, совести нет.

– А потому ты, собака, решил предать сагиба, соль которого ешь, – с твоими лживыми улыбками и льстивыми словами! – украл у меня деньги! Чтобы заплатить долг твоего сына, рожденного в хлеву!

– Я, небеснорожденная? Я у тебя украл? Да пусть меня побьют!

– Тебя и так побьют. Что еще хуже – и тебя, и твоего сына! Поищите у него в кушаке, Том Трайп! Я видела, куда он спрятал деньги!

В пояс дворецкого сунулись пальцы, привычные к обыскам. Не прошло и полминуты, как Том Трайп предъявил банкноту в тысячу рупий. Поверил он в кражу или нет, но план разгадал и рассмеялся.

– На оборотной стороне стоит мое имя? – спросила Ясмини.

Том Трайп предъявил подпись, и влажное лицо Чаму сделалось серым, как зола.

– А на веранде сидит эмиссар сагиб! – Ясмини уставилась на Чаму сердитым голубым глазами. – Ради репутации англичан он покажет слугам, которые воруют у гостей иностранцев, что так не поступают!

– Что же мне делать? – заплакал Чаму. – Что делать?

– В тюрьме, – с расстановкой произнесла Ясмини, – ты не сможешь шпионить за мной и докладывать, о чем я говорю!

– Небеснорожденная, я нем! Возьми деньги назад, и я онемею навсегда, никогда не услышу и не увижу ни тебя, ни этого сагиба!

Но не так легко было заставить Ясмини отказаться от ее намерения.

– Возьмите у него отпечатки пальцев, Том Трайп, и пусть он напишет свое имя!

Дрожащего Чаму отвели в комнату, где на столе стояла чернильница, и пристально следили, как он оставляет отпечаток своего большого пальца и ставит подпись. Затем Ясмини произнесла:

– Возьми эти деньги и заплати долг своего сына. И пусть Макхум Дасс даст расписку, чтобы не вздумал потребовать долг вторично!

Чаму, лишившийся дара речи от облегчения, сомнения и негодования, спрятал банкноту в кушаке и попытался выразить благодарность.

– Убирайся!

Том Трайп сделал знак Троттерсу, пес подошел и улегся, явно раздосадованный, а Чаму отступил назад, прижав руки ко лбу и непрерывно кланяясь.

– А теперь, ваша милость?

– Возьмите этого всеядного зверя и возвращайтесь во дворец!

– Ваша милость, это может стоить мне жизни!

– Скажите магарадже, что побеседовали с неким Ганга Сингхом, который сообщил, что принцесса находится в доме у эмиссара!

– Но это неправда!

– А пусть-ка эмиссар сагиб это отрицает! Идите!

– Но, мисс…

– Делайте, как вам приказано, Том Трайп! Когда я стану магарани Сиалпура, вы будете получать двойное жалованье, и вам дадут десяток лошадей, танцовщиц и титул багабура, и вы будете иметь столько бренди, сколько сможете выпить. Сипаи у нас будут носить современную форму, и вы будете их муштровать, пока они не свалятся замертво. Обещаю вам. Идите!

Кивком головы выразив свою беспомощность перед капризами женщины, Том Трайп вышел черным ходом, сопровождаемый на почтительном расстоянии своим «всеядным зверем».

Тогда принцесса направилась через зал к покрытому подушками подоконнику окна, за которым эмиссар сидел наедине с миссис Блейн, пытаясь дергать за те потайные нити, на существование которых нет ни намека в Синих Книгах, публикующих сведения обо всех лицах, имеющих отношение к правительственным кругам.

Глава 3

Клобук и четки утешают,

И колокольный звон

Нам обещает день грядущий,

Который будет праздник сущий,

Нам предопределен.

Какой восторг есть в царском праве

Пожертвовать на храм!

И, отдана по доброй воле,

В деньгах, в делах ли наша доля

Сулит спасенье нам.

Священники стремятся к власти,

Хотя в речах скромны,

Но с жертвами своими вместе

И лицемерием, и лестью

Они заражены.

Пускай проповедям внимают

И верят в правду их,

Но с яблоками где тележка,

Которая несет насмешку

Над сонмом слов таких?

Куда же истины девались,

И кто виновен в том,

Что выскочка любой, играя

И планы церкви презирая,

Морочит всех кругом?

«Всегда оставляйте за женщиной последнее слово, но убедитесь, что остался вопрос, на который вы не дали ответа».

Он был идеальным эмиссаром. Так утверждала местная газета, когда он появился здесь впервые. Правда, позже там же его называли «невыносимо медлительным» и «апостолом абсолютизма». Но, поскольку это произошло после того, как он перестал подписываться на это издание, можно считать последние слова таким же преувеличением, как и первоначальная неумеренная похвала.

Он не впервые посещал дом Блейнов, хотя почему-то Дика Блейна он ни разу не застал. Будучи холостяком, он не имел таких домашних забот, которые привязывали бы его к семье в часы, когда заканчивается утренняя работа в конторах, а будучи немногим старше сорока и имея отличное физическое здоровье, он обладал поразительной способностью работать быстро и за час до завтрака заканчивал труды, предназначенные на весь день. Это было одной из причин, почему его отправили в Сиалпур – люди более высокого ранга, получающие пособие, полагающееся после определенного количества лет службы, не любят, чтобы их торопили.

Он был красивым мужчиной – некоторые даже считали его слишком красивым. Его профиль напоминал изображение Марка Антония на медальоне. Сэр Роланд Сэмсон отнюдь не был разочарованным человеком.

Проходя по дорожке сада Блейнов, многие посетители оказывались в неприятном положении: у них появлялось ощущение, что за ними наблюдают сверху, с веранды, и требовалось минут десять, чтобы прийти в себя, окунувшись в тепло западного гостеприимства. Но Сэмсон давно усвоил, что его внешность располагает к нему. Если на него смотрели, то отношение наблюдателя складывалось в пользу Сэмсона, и он чувствовал, как истинный джентльмен, что зрителям такое зрелище не вредно.

– Совсем одни? – спросил он, чувствуя, что миссис Блейн не испытывает удовольствия при виде его и придвигая стул поближе к ней. – Муж в холмах, как обычно? В следующий раз надо мне выбраться в воскресенье, чтобы застать его.

Тесс улыбнулась. Она привыкла к этой реплике. Он всегда так говорил, но не являлся в воскресенье.

– Вчера вечером у меня были гости, и мы все согласились, что вы с вашим мужем ценное приобретение для Сиалпура. В вас столько свежести – совсем не то, к чему мы здесь привыкли.

– Мы тоже наслаждаемся новизной – хотя у Дика не так много времени для наслаждений…

– Полагаю, у него большой опыт работы в шахтах?

– О, он знает свое дело и трудится усердно. Если золото есть, он его найдет, – сказала Тесс.

– Вы мне не говорили, каким образом он выбрал Сиалпур в качестве перспективной земли?

Тесс моментально уловила отклонение от темы. Первое, что сделал ее муж после прибытия сюда – подробное заявление обо всех обстоятельствах своего приезда в местной правительственной конторе. Однако она ведь не ее муж. В повторении вреда нет.

– Секретарь магараджи написал письмо в разведывательное управление в Штатах, с просьбой порекомендовать им кого-нибудь, кто сумеет исследовать старые разработки в этих холмах. Среди прочих назвали имя моего мужа, он начал с ним переписку. Наконец, так как мы в то время освободились, мы приехали сюда, и магараджа назвал условия, которые нам подошли. Вот и все.

– Боюсь, что не все, – Сэмсон засмеялся. – Следовало бы заключить контракт с британскими властями. Я не говорю, что соглашение с Гангадхарой ничего не стоит, но…

– О, он должен платить понедельно вперед, чтобы покрыть расходы.

– Умно. А если вы найдете золото?

– Мы получим долю в процентах.

Тесс знала, что каждое ее слово эмиссар сейчас же может проверить в своем офисе. И она держалась несколько настороже, как и он.

– Боюсь, что тут возникнут сложности, – продолжал он с деланной дружеской откровенностью. – Может быть, мне лучше увидеться с вашим мужем.

– Если хотите – разумеется. Но мы с ним говорим на одном языке. Все, что вы скажете мне, дойдет до него, переданное слово в слово.

– Тогда мне лучше быть поосторожнее! – улыбнулся Сэмсон. – Умные жены не всегда все говорят своим мужьям.

– У меня нет секретов от мужа.

– Это необычно! – улыбнулся он. – Можно сказать – устарело! Но вы, американцы, с вашей репутацией быть оригинальными, иной раз ведете себя старомодно, да?

– Что вы хотите, чтобы я сказала мужу? – обрезала его Тесс.

– Не знаю, понимает ли он, какие сложные здесь условия. Например, оговаривается ли в контракте, где должно быть найдено золото?

– На территории магараджи.

– В любом месте в этих границах?

– Так я понимаю.

– Качество золота упомянуто?

– А сколько здесь его видов?

Сэмсон выиграл секунд тридцать, прикуривая сигарету, и решил переменить свою позицию.

– Я ничего не понимаю в геологии. Но известно ли вашему мужу о так называемых «островках»? В границы владений магараджи входят куски британской территории, непосредственно управляемые нами; и есть в сфере влияния британцев «островки» туземной территории, управляемые чиновниками магараджи.

– Нечто вроде наших индейских резерваций?

– Не совсем, но аналогия годится. Если ваш муж найдет золото любого сорта на любом из «островков» на территории магараджи, его контракт с магараджей не будет действителен.

– Границы «островков» обозначены точно?

– Не очень. Они, разумеется, зафиксированы. На одном из них расположен старый форт, там есть гарнизон из горсточки британцев – постоянный источник сердечной боли для Гангадхары. С крыши его дворца видна верхушка флагштока. А на нашей стороне стоит славный Малый дворец, и около половины квадратной мили вокруг него принадлежит местному штату. Ваш муж, разумеется, может там копать. Но неизвестно, окупится ли это.

Тесс постаралась не показать, что поняла, как у нее что-то выведывают.

– Вы хотите сказать – там, вниз по реке, могут быть золотые россыпи? – спросила она.

– Ну-ну, миссис Блейн! – Он рассмеялся. – Вы, американцы, не такие уж простаки, какими хотите выглядеть! Вы действительно ожидаете, что мы посчитаем, будто цель вашего мужа – вовсе не в том, чтобы отыскать сиалпурскую сокровищницу?

– Никогда о ней не слыхала.

– Полагаю, он вам не сказал.

– Поспорим, если хотите, – ответила она, – ставлю наш контракт против вашего места здесь, что мне известна малейшая подробность его условий с Гангадхарой!

– Ну-ну, разумеется, я вам верю, миссис Блейн! Нас не подслушивают?

Помня, что принцесса Ясмини прячется где-то в доме, но не подозревая о таланте этой женщины собирать факты, Тесс поднялась, чтобы заглянуть в окно зала. Ей была видна вся комната, кроме отдаленного края подоконника. Кошка, например, могла приткнуться там между подушками и остаться незамеченной.

– Слуг там нет, – Тесс снова села и кивнула в сторону садовника. – Вот ближайший из тех, кто мог бы подслушивать.

– В Сиалпуре было восемнадцать раджей, все они наследовали власть напрямую, от отца к сыну, – начал Сэмсон, выставив на обозрение ногу в сапоге из буйволовой кожи, закинув ее на другую ногу и глядя на собеседницу, сужая зрачки для конфиденциальности. – Первый из них начал накапливать сокровища, каждый следующий раджа что-то к ним добавлял. Тайной каждый из них делился только со своим сыном и наследником. У последнего мужчины, Бубру Сингха, не оказалось сына. Тайна умерла вместе с ним.

– Как же кто-то узнал, что такая тайна существует? – удивилась Тесс.

– Все это знают! Повышались налоги, министры должны были передавать чеканное золото правящему радже.

– И, я полагаю, отворачивались, когда раджа его прятал, – сказала Тесс.

Сэмсон скорчил гримасу, как будто принимал горькое лекарство.

– В этом государстве есть множество способов избавляться от тех, кто слишком много знает.

Яд, змеи, самоубийства, тюремное заключение по сфабрикованным обвинениям и болезни в тюрьме, несчастные случаи. Не стоит знать слишком много.

– Значит, нас подозревают в том, что мы охотимся за сокровищами? Идея в этом?

– Вовсе нет, раз вы это отрицаете. Я вам верю безоговорочно. Но надеюсь, что ваш муж на них не наткнется.

– Почему?

– Или, если так случится, он найдет способ сначала известить меня.

– Будет ли это честно?

Он задумался. Сэмсон гордился тем, что не ограничивал себя одним планом, как иные, но мог держать в голове две-три возможности и использовал ту, которая подходила больше всего.

– Учитывая, что мы совершенно одни и вы исключительная женщина, я посвящу вас в дипломатическую тайну, миссис Блейн. Только вы не должны о ней никому говорить. Теперешний магараджа, Гангадхара, слишком много тратит. Он бы глаз отдал, чтобы захватить эту сокровищницу. А если бы она ему досталась, нам понадобилась бы целая армия, чтобы подавить его амбиции. Мы совершили ошибку, когда умер Бубру Сингх; осталось два его племянника с примерно одинаковыми правами, и мы сделали неверный выбор – в пользу прирожденного интригана. Теперь слишком поздно его смещать – если не случится поймать его на месте преступления.

– Каким образом? С сокровищницей?

– Нет, нет. За совершением чего-то незаконного. Но вы уловили суть. Если сокровищница будет найдена, как может случиться, зарытой где-то на нашей стороне реки, наша задача окажется довольно простой. Будьте уверены, этим фондом распорядятся должным образом. Но если Гангадхара найдет ее в холмах и промолчит, что он, безусловно, и сделает, он сможет материально поддержать любой мятеж в Индии, а это чрезвычайно серьезно.

– А кто другой – которого не выбрали британцы? – спросила Тесс.

– Весьма достойный человек по имени Ютирупа. Когда нужно было выбрать, его сочли слишком юным; но он понимал достаточно, чтобы перебраться туда, где магараджа не может до него дотянуться. У них, знаете ли, есть пословица: «Ненавидят, точно кузена». Родство у них отдаленное, но они терпеть не могут друг друга.

– Так что, вам больше хотелось бы, чтобы сокровищницу не выкопали?

– Не совсем так. Магараджа изо всех сил старается изобразить свое к этому пренебрежение. Могу обещать десять процентов клада тому, кто доставит нам верную информацию о его местонахождении, прежде чем магараджа им завладеет.

– Я скажу об этом своему мужу.

– Скажите.

– Разумеется, будучи в некотором смысле компаньоном Гангадхары, он мог бы…

– Разрешите мне вас предостеречь. Мы – наше правительство – не признаем права вывезти эту сокровищницу из страны кем бы то ни было.

Десять процентов – максимум, и только в том случае, если нам вовремя сообщат точные сведения.

– Разве не соблюдается пункт пятый закона о найденных ценностях?

– В некоторых случаях – да. Но не тогда, когда властям известно о существовании клада огромной ценности.

– Значит, если его найдет магараджа, вы все у него отберете?

– Нет. Мы окажем на него давление, чтобы этот фонд расходовался должным образом, если мы о нем узнаем, но ведь он нам не скажет.

– Тогда как вы узнаете, что он уже нашел клад?

– Так ведь многие его личные счета не оплачены, а политические буревестники еще не направляют его путь. Он связан по рукам и ногам и не может открыто гоняться за кладом. Любой неосмотрительно выбранный советчик может выдать нам его находку.

– Как, должно быть, ужасно быть магараджей! – Вырвалось у Тесс после минутного молчания.

– Иногда ужасно быть и эмиссаром, миссис Блейн.

– Была бы я Гангадхарой, уж я бы разыскала эти денежки – или лопнула бы! А уж когда бы я их нашла…

– Вы основали бы приют для сирот?

– Я бы устроила вам, британцам, столько хлопот, что вы бы с радостью надолго оставили нас в покое!

Сэмсон добродушно захохотал и подергал кончики усов.

– Разрази меня гром, вы удивительная женщина! Значит, вы целиком сочувствуете Гангадхаре?

– Вовсе нет. Я считаю его преступником. Он покупает женщин, мучает животных на арене и содержит девушек, которых называют танцовщицами. Я видела его глаза по утрам и подозреваю его во всех пороках. Он вызывает презрение. Но я на его месте отыскала бы эти денежки и добилась бы, чтобы вам, англичанам, жарко стало!

– В вас есть ирландская кровь, миссис Блейн?

– Да нет же. Я янки из Коннектикута. А мой муж с Запада. Не нужно быть ирландкой, чтобы иметь собственные мысли, правда?

Сэмсон не знал, принимать ли ее всерьез, но понял, что его надежды на флирт с ней обратились в ничто. Он, разумеется, задумывал для начала легкий флирт, всегда надо начинать легко, если хочешь вывести человека из игры. Тем не менее, он привык разбираться в сложных ситуациях и предпочел пока отступить. Всегда оставляйте за женщиной последнее слово, но убедитесь, что остался вопрос, на который вы не дали ответа.

– У вас красивый сад.

Минуту-другую они беседовали о цветах, в которых он понимал немногим более, чем ничего; затем о музыке, в которой он чуть-чуть разбирался.

– У вас как следует оформлена аренда на дом? – спросил он затем.

– Думаю, да. А что?

– Мне говорили, что тут кое-что под вопросом. Кто-то затевает судебный процесс против вашего хозяина насчет его прав на владение какой-то частью земли.

– Ну и что? Если та сторона выиграет – тогда нас могут выставить?

– Не знаю. Зависит от влиятельности вашего хозяина.

– Но мы подписали соглашение. Разумеется, пока мы выплачиваем аренду…

– Я не в курсе. Что ж, если возникнут сложности, – обращайтесь ко мне.

– Но кто же затевает этот процесс?

– Не знаю ни его имени, ни подробностей. Надеюсь, вы выкрутитесь. Конечно, помогу, как сумею. Ну, передайте мое почтение вашему мужу. До свидания, миссис Блейн.

Его излюбленная теория заключалась в том, что мало кто обращает внимание на то, что происходит у него за спиной. Он эту теорию вовсе не проповедовал, ибо проповедь есть лишь способ проговориться, если собеседник тебя слушает, а если не слушает, получается напрасная трата времени.

Но он не забывал, что у людей, находящихся у человека за спиной, есть глаза. И он, соблюдая большое достоинство, ступил на дорожку сада, предоставив миссис Блейн сказать все то, чего может ожидать мужчина.

Тереза улыбнулась ему вслед, раздумывая, какое впечатление произвела она сама, но достаточно времени на раздумья у нее не оказалось. Ее внезапно схватили из окна, потащили назад и обняли.

– Вы изумительны! – промурлыкала ей в самое ухо Ясмини, целуя ее. – Определенно, вы одна из фей, посланных жить среди людей! Теперь этот надутый Сэмсон сагиб помчится в город, в суд и в другие места и начнет расспросы о хозяине вашего дома. Но Том Трайп уже сообщил, что я в доме этого надутого чиновника и Гангадхара пошлет туда людей с расспросами, и им придется долго ждать, пока эмиссар наконец приедет и начнет отрицать, что я там была. Посланный вернется к магарадже, а тот не поверит ни одному его слову. А когда он узнает, что я вернулась в собственный дворец, Гангадхара опять попытается меня отравить. Подойдите же ближе и дайте мне…

– Дитя! – протестовала Тесс. – Вы сознаете, что одеты как красивый молодой мужчина и целуете меня из окна на виду у всего Сиалпура! И как вы думаете, что от моей репутации останется через час?

– Есть только одна разновидность репутации, – засмеялась Ясмини. – Знать, как победить!

– А что это вы сказали насчет яда? – спросила Тесс.

– Он всегда пытается меня отравить. Надо быть осторожнее.

– Как вы можете ему помешать?

Тесс поняла, что ее заботит судьба этой юной бродяжки-принцессы. Сначала та ее заинтересовала, через минуту Тесс ощутила к ней привязанность, теперь уже беспокоилась. И у нее не было времени даже удивиться: Ясмини не давала ей перевести дыхание.

– Я часто буду жить у вас в доме. Потом вы поедете со мной путешествовать. А после эта огромная свинья Гангадхара пожалеет, что пытался меня отравить.

– Скажите мне, детка, разве у вас нет матери?

– Она умерла год назад. Если есть ад, она отправилась туда, а для рая никто не хорош в достаточной степени. Но я не христианка и не индуистка, так что мне нет дела до ада.

– Тогда кто же вы?

– Ясмини. Нет никого, подобного мне… Я совсем одна. Верю только в то, что знаю, и смеюсь над священниками. Я знаю все законы касты, это необходимо, чтобы понимать людей. А священники, – она засмеялась, – много глупее тех дурней, которых они обольщают и запугивают. Но у браминов есть власть. Гангадхара их страшно боится. Всякий служитель храма Джинендры прикидывается, будто может открыть, где спрятана сокровищница. Гангадхара делает им ежедневные подношения, и они всё жиреют.

– Кто вас обучил такому великолепному английскому? – спросила Тесс. Она не слышала в речи принцессы ни следа акцента, и в выборе слов Ясмини не колебалась.

– Отец Бернард, иезуит. Моя мать за ним посылала, он приходил день за днем, год за годом. У него была в Сиалпуре часовенка, куда ходили люди из всех низших каст молиться и исповедоваться. Это могло бы дать ему большую власть, но он говорил мне, что в этой стране никто не исповедуется полностью, как европейцы, они предпочитают ложь правде о себе самих. Я отказалась креститься, потому что он мне надоел, а после того, как моя мать умерла и ее похоронили по индуистскому обряду, ему пришлось уехать.

Они все еще сидели у окна. Ясмини расположилась на коленях в подушках, а Тесс спиной к свету.

– А! Хасамурти приближается, – внезапно сказала Ясмини. – Она моя чети, горничная.

Тесс быстро обернулась, но увидела только одного из трех нищих, который возле калитки плел венок из украденных им цветов.

– Теперь меня ждет коляска, придется оставить мою лошадь у вас в конюшне.

Нищий поднял сплетенные цветы, чтобы полюбоваться ими на фоне солнца.

– Мне надо ехать. Поеду в храм Джинендры, тамошний брамин не друг никому из людей, он воображает, будто я ему друг. Он пообещает мне все, что угодно, если я ему скажу, что говорить Гангадхаре. Но он может договориться с Гангадхарой меня отравить, и они в сговоре с Сэмсоном сагибом, который только что объяснял вам, как нехорошо знать слишком много. Но нехорошо и слишком опаздывать! Я выйду через калитку. Отошлите садовника. Другие слуги в задней части дома? Они будут подглядывать, но они считают, что я выхожу тем же путем, каким пришла!

Тесс отправила садовника за корзиной для цветов, и, когда она снова повернула голову, Ясмини уже ступила из окна, кутаясь с головы до пят в накидку из верблюжьей шерсти, какие носят ночами в Биканирской пустыне, верхнюю часть лица она скрыла под капюшоном.

– Вы же потом изойдете! – засмеялась Тесс. – В верблюжьей шерсти жарко!

– Разве пантера потеет под шкурой? А я сильнее пантеры. Теперь вот что! Я, наверное, скоро вернусь. Вы мне друг.

Она исчезла, точно тень, делая большие торопливые шаги, не замечая нищих и незамеченная ими. Тесс присела выкурить сигарету и обдумать все.

Не успела она задуматься, как внезапно вернулся Дик Блейн к раннему ланчу, он принес целый мешок мелкого кварца.

– Посмотри на цвет! – он так и сиял. – Еще рано говорить, но, кажется, я нашел жилу, которая может куда-то привести. Неужели Гангадхара не возрадуется?

Она рассказала ему о визите Ясмини во всех подробностях. Дик внимал, точно пьесе в театре. Тесс обладала даром рассказчика.

– Поезжай с ней путешествовать, Тесс, если хочешь, – посоветовал Дик. – Тебе здесь тоскливо одной целыми днями. Прими разумные меры предосторожности, но развлекись.

Так как Ясмини занимала ее воображение, Тесс только за ланчем рассказала Дику о визите чиновника – тоже в подробностях.

– Он что, хочет, чтобы я нашел сокровища и одурачил Гангадхару? За кого он меня принимает? За своих стукачей? Я бы предпочел один процент от магараджи большему от него. Если мне даже попадется этот клад – в гробу я видел британские власти!

– Они никогда не поверят, что Гангадхара тебя не вознаградил, – заметила Тесс.

– Ну и что? Какое нам дело, во что они поверят? В настоящее время я партнер Гангадхары.

Глава 4

Мерцают под деревьями бесшумные их тени,

Здесь голуби воркуют, здесь покой и здесь уют,

Во дворике прохладном, опустившись на колени,

Милостей Джинендры молящиеся ждут.

Здесь боги будто ближе, здесь место для желаний,

И дышит все сочувствием, и мир дарован нам.

Здесь ощущаешь отдых от вечных наказаний,

Свет доброты дарует благословенный храм.

И лишь любовь друг к другу без злобы и притворства,

И ни на ком из смертных не стало бы вины,

Когда б не лицемерие, не слепота с обжорством, —

И мудро улыбается Джинендра со стены.

«Закон – как питон, гоняющийся за обезьянами на вершине дерева».

Ясмини

Закутанная с головой в плащ из верблюжьей шерсти, Ясмини снова приняла вид ленивого достоинства. Как только она вышла за калитку, она зашагала с обычной для Сиалпура неспешностью. И это оказалось весьма кстати, потому что Макхум Дасс, ростовщик, в сопровождении едва поспевающего за ним и обливающегося потом прихлебателя, выехал верхом на резвом муле в свой обычный утренний рейд – собирать проценты у своих жертв и проверять ценные бумаги и векселя.

Он был толстый, коренастый, отвратительный на вид, в черном костюме из альпаги и с черным зонтом для защиты от солнца, на лице его застыло выражение кислого недовольства жизнью, которое дополняли его маленький принюхивающийся носик и сверкающие черные глазки, никогда не позволявшие ему заключать невыгодную сделку.

Из-за Ясмини, закутанной в плащ, ему пришлось остановиться на углу, где дорожка вокруг стены дома Блейнов выходила на широкую дорогу, ведущую вниз с холма.

– Это ваш дом? – спросила Ясмини, и он кивнул, его острые глазки сверкнули, как у зверя, в решимости узнать, кто его спрашивает.

– И нашелся такой нерасчетливый сын лжи, который затевает процесс, чтобы получить права на этот дом?

Ростовщик снова кивнул: человек он был немногословный, за исключением тех случаев, когда слова могли принести проценты.

– Дхулап Сингх, да? Он тайный агент Гангадхары.

– А ты откуда знаешь? Зачем бы магарадже моя собственность?

– Он гоняется за сиалпурской сокровищницей. Дженгал Сингх, который построил этот дом, был доверенным лицом дяди Гангадхары; а брамин говорит, что сокровища спрятаны в подполе этого дома.

– Правдоподобная сказочка!

– Прекрасно, тогда – рискни потерять свой дом!

Ясмини пренебрежительно повернулась на пятках и направилась вниз с холма. Макхум Дасс повернул мула и поехал за ней.

– Истинные сведения имеют цену, – сказал он. – Назови свое имя.

– Оно тоже кое-чего стоит, – ответила она.

Ростовщик сухо прохрипел:

– Туземцы требуют платы только у своих хозяев – в векселях!

– Тем не менее, есть цена.

– Это вперед-то? Даю полрупии.

Ясмини продолжала путь вниз. И снова Макхум Дасс поехал за ней.

– Назови свою цену.

– Во-первых, молчание, во-вторых – гарантия молчания.

– Первую часть выполнить легко.

– Нет, трудно. Женщина способна промолчать, но мужчины болтают в каждой кофейне, как обезьяны.

Он пристально заглянул ей в глаза. Ростовщик никак не мог определить, кто перед ним. Он пытался узнать мужчину, не женщину.

– Как можно дать гарантию молчания? – спросил ростовщик.

– Я уже выполняю таковую.

– Как? Где?

Взгляд ростовщика выдал злобу, и это, кажется, развлекало его мучителя.

– Отошли своего шакала подальше, тигр.

Макхум Дасс сердито рявкнул на прихлебателя, тот отошел прочь и присел на землю.

– Где документы на то, что дом принадлежит тебе?

Макхум Дасс молчал, пытаясь не показать своего гнева.

– Это Макхум Дасс или кто-то другой пришел к брамину храма Джинендры и попросил вмешательства бога, чтобы найти документ, подтверждающий право на дом, потому что бумага упала в реку, когда змея напугала мула этого человека, и он свалился на дорогу? Или это было в другой раз, когда его повозка раскололась надвое?

– Эти брамины каркают, точно старухи, – проворчал ростовщик.

– Но этот каркал, обращаясь к богу. Возможно, Джинендра сочувствовал бедняге ростовщику, который не может выиграть процесс без этого документа. Дженгал Сингх умер, а его сын клянется, что дом на самом деле продали Дхулапу Сингху, который напрасно тратит время на суд, потому что не знает, что Макхум Дасс потерял документ, а?

– А ты-то откуда все знаешь?

– Может, мне бог Джинендра сказал! Так что же лучше, Макхум Дасс, – молчать обо всем и быть уверенным, что получишь документ вовремя и выиграешь дело в суде, – или свободно болтать и поощрять к болтовне других? Кто знает, что до ушей Дженгал Сингха не дойдет, что документ потерян?

– Тому, кто выбалтывает секреты брамину, – разозлился Макхум Дасс, – лучше бы выкрикивать их, стоя на крыше дома!

– Нет, бог слышал. Священник сказал богу, а бог сказал тому, кому нашедший принес документ, требуя вознаграждения. Этот человек теперь хранит документ у себя как гарантию молчания!

– Хранить мой документ – противозаконно.

– Закон вылавливает кого может, Макхум Дасс, а остальных отпускает, как питон, гоняющийся за обезьянами на вершине дерева!

– От кого я получу эту бумагу в нужное для суда время?

– Возможно, от брамина Джинендры.

– Она теперь у него? Сучье отродье! Да я…

– Нет, она не у него. Будь добр и вежлив со жрецом Джинендры, не то бог может послать документ Дхулапу Сингху!

– Так ради чего же я стану молчать?

– Во-первых, Чаму, дворецкий, скоро заплатит долг своего сына. Дай Чаму расписку с номером банкноты и не говори ничего. Во-вторых, храни эту банкноту в течение тридцати дней и храни молчание.

– Так и сделаю. Теперь назови свое имя.

– Разве твои жертвы отдают тебе рупии, которых ты им еще не одолжил? – засмеялась Ясмини. – Нет, цена – молчание! Сначала заплати цену, потом узнаешь мое имя. Ступай и получи деньги у Чаму. Только шепни кому-нибудь, и твой документ попадет к Дхулапу Сингху!

Пожирая ее глазами, точно ястреб, ростовщик уселся на мула и смотрел, как она исчезает из поля зрения. Оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что соглядатай не следит за ней по приказу хозяина, Ясмини помчалась туда, где под прикрытием купы деревьев ждал ее экипаж.

Это была обычная четырехколесная грохочущая коляска, запряженная четверкой лошадей, на запятках стояли две прислужницы; именно в таких принцессы ездят кататься и дышать свежим воздухом. Но здесь запятки пустовали – были только кучер и женщина, которая выбежала ей навстречу. Ясмини, как и ее кузен магараджа, не доверяла большому количеству прислуги.

– Быстрей, Хасамурти!

Фыркая и хихикая над ней (само имя означало «смех»), служанка помогла принцессе сесть в коляску, и кучер, не ожидая приказаний, направил упряжку вниз по холму; очевидно, его проинструктировали заранее.

Внутри коляски под взвизгивания и хихиканье совершалась смена одежды – настолько полная, что напоминала превращение куколки в бабочку. Туалет такой госпожи, как Ясмини, требует времени; в грохочущем экипаже, не приспособленном для гардеробной, с помощью зеркала размером с блюдце, он походил на смешение игры и чуда. Они опрокинули пузырек с духами, а пронзительный вскрик во время поездки (который породил слухи во всем Сиалпуре, что Гангадхара снова принялся за свои штучки) явно означал, что Ясмини села на свои шпоры. Еще надо было расчесать длинные золотистые волосы, нарисовать карандашом брови, слой за слоем уложить шелк и пригладить его, чтобы смотрелся ровным. И поверх всего поместить шелковое покрывало, настоящее произведение искусства.

Но когда они достигли подножья высокого холма и затряслись по узким улочкам, все было закончено. К тому времени, как они добрались до храма Джинендры, стоящему в старом каменном дворике, украшенном изображениями этого безмятежного бога, внутри коляски все стихло и пришло в порядок, и из нее вышло само воплощение женской красоты, которое в сопровождении той же служанки в темном капюшоне и проследовало, точно вспышка яркого света, в полумрак храма.

Храм не был таким убогим и запущенным, какими часто бывают индийские храмы, хотя он был таким древним, что резьба на колоннах в некоторых местах почти стерлась, а в широких камнях пола после многих лет поклонения богу зияли ямы. Кое-где тусклый свет медных ламп пронизывал мрак; вырезанные на лампах изображения почернели от столетнего дыма, но за ними явно ухаживали и чистили их.

В этот час посетителей здесь было немного – женщина, которая молилась, чтобы Джинендра послал ей ребенка, да с полдюжины мужчин, которые тихонько сплетничали в уголке. Ясмини дала им возможность узнать ее, но быстрее, чем их взгляды успели последовать за ней, затворилась низкая дверца в задней части храма, рядом с громадной статуей бога, украшенной драгоценностями, а все, что осталось от видения, прозвенело эхом от железного замка, замирая в темных углах и внушая мысль, что никакой секретности тут нет.

Квадратное помещение, куда они попали, было чисто выметено и вымыто. Солнечный свет просачивался в одну его половину через окно, выходившее на внутренний дворик. Повсюду были цветы – поставленные в громадную медную вазу на маленьком столике, разбросанные в беспорядке на полу, свисающие гирляндами с крюков, предназначенных для светильников. Из мебели тут находились только длинная скамья, прикрытая подушками, поставленная вдоль стены у окна, да нечто вроде трона, на котором расположился верховный брамин Джинендры в торжественном величии.

Он не мог сразу встать, приветствуя принцессу, так как был слишком толст; примерно через минуту с ним случилось нечто вроде телотрясения, и, когда оно добралось до нижней части его грузного туловища, центр его закачался все увеличивающимися волнами, которые наконец поставили его на пол при помощи конвульсивных спазм. Он стоял в ярком солнечном освещении, босиком, вывернув внутрь ступни, придерживая обеими руками живот, а Ясмини с излишеством устроилась на покрытой подушками скамье, пряча лицо в тени и сделав жест служанке, чтобы встала у ее ног. Тогда брамин, вместо того чтобы взобраться на трон, дотронулся до лба обеими руками и придвинулся ближе, изображая нечто вроде поклона.

– Отошлите служанку, – предложил он, снова устраиваясь на своем месте. Ясмини только засмеялась в ответ, золотые нотки ее смеха содержали безграничное понимание и веселье.

– Она уже слишком много знает. В ее маленькой головкой помещается больше, чем в твоем брюхе, жрец идола!

– Берегись, женщина, чтобы боги не услышали святотатства!

– Если они истинные боги, они меня любят, – отвечала она. – Если они обладают хотя бы каплей разума, им понравится, как я смеюсь над твоим идолопоклонством. Хасамурти остается.

– Но при первом намеке на оскорбление она побежит докладывать тому, кто извлечет из этого больше всего пользы. Если бы ее как следует запугать…

Золотые нотки смеха Ясмини оборвали его.

– Если сейчас ее запугать, позже она меня возненавидит. Она будет хранить мои тайны, пока любит меня, и будет любить меня ради этих тайн, а не ради брюха с длинным языком, а потому не выдаст меня тому, кто заплатит больше. Мы с тобой заговорщики и союзники потому, что мой женский ум острее твоего жадного, потому, что я знаю слишком много о твоих дурных делах. Мы преуспеем, потому что я смеюсь над твоими жирными страхами и меня ни на миг не обманывает твоя лицемерная святость и твои самые пылкие обещания.

Она проговорила все это тихим нежным голоском и с улыбкой, которая заставила бы и менее вспыльчивого человека потерять самообладание.

– Спокойно, женщина!

– Не может быть спокойствия в присутствии браминов, – обрезала она тем же нежным голоском. – Я втянута в войну, а не в собирание меда. Слишком много я сегодня лгала Макхуму Дассу, чтобы нуждаться в десятке браминов, если бы я в них верила или боялась лжи! Он придет и спросит о документе на свои права. Скажи ему – тебе говорили, будто он у одного человека, но если этот жалкий меняла осмелится хоть слово произнести, бумага попадет прямо к Дхулапу Сингху, он ее уничтожит и благополучно выиграет процесс. А потом пусть Дхулапу Сингху скажут, что документ в чьих-то руках, и он начнет откладывать суд неделя за неделей, и у моего друга не будет неприятностей.

– А кто твой друг?

– Тот, кто не наводит туман своей святостью.

– Но он не из англичан? Берегись их!

– Нет, не из англичан. Далее – пусть Гангадхаре скажут, что Тома Трайпа охотно принимают в доме Блейн сагиба.

– А-а, – жирные щеки брамина затряслась. – Все женщины рано или поздно делают глупости. Зачем включать пьянчужку-солдата в длинный список лиц, с которыми нужно считаться?

– Затем, что Гангадхара тогда станет благоволить к Тому Трайпу, а Том мой друг, и мне нравится, когда мой друг процветает.

– И куда это все нас приведет?

– К сокровищнице, дурень!

– Но если ты точно знаешь, где сокровища, почему не скажешь мне и не…

Снова золотые нотки насмешливого веселья:

– Я доверяла бы тебе тайны, брамин, так же охотно, как пастух доверяет свое стадо тигру!

– Но я ручаюсь, что Гангадхара поделит все на три части и…

– Когда придет время, – заявила принцесса, – жрец Джинендры придет ко мне за своей долей, а не я к нему. И не будет трех долей, а только одна, с небольшими процентами для твоего жирного брюха. Гангадхара не получит ничего!

– Я умываю руки! – с негодованием воскликнул священник. – Мне – половина, иначе я умываю руки и рассказываю Гангадхаре, что ты знаешь тайну. Уж он выманит твою кобру из норы!

– Может быть, он и сумеет, – кивнула она, улыбаясь, – после того, как англичане тебя повесят за то, что ты удушил Рама Дасса. Смешно же будет выглядеть твое жирное брюхо, свисая из петли! И веревка понадобится толстая.

Брамин заморгал:

– То дело никто не сможет доказать, – произнес он, когда с трудом вернул себе спокойствие.

– Кроме меня, – отрезала принцесса, – ведь у меня то самое письмо, которое заманило Рама Дасса в твои когти, – и есть еще пяток доказательств. Два долгих года я ждала, чтобы схватить тебя с поличным, и теперь хочу воспользоваться малейшим шансом, чтобы тебя опозорить!

– Ты дьявол, – только и выдохнул он, а она расхохоталась, хлопая в ладоши, точно малое дитя.

– А теперь, – сказала она, – надо обсудить еще кое-что. Если Гангадхара будет таким суеверным дурнем, что снова явится к тебе за советом, потому что ты проницателен и благочестив…

– Он всегда приходит. Он проявляет должное почтение к Джинендре.

– Повтори ему сказку о том, что ключ к сокровищнице можно найти в доме Блейна сагиба.

– В каком виде? Он опять спросит меня, как выглядит этот ключ, чтобы он мог его узнать.

– Скажи ему, что есть карта. И непременно упомяни, что Том Трайп принят в этом доме. И еще одно: когда станет известно, что я вернулась к себе во дворец, Гангадхара приставит ко мне новых соглядатаев и удвоит стражу, чтобы снова мне было не выйти. На этот раз он не станет доверяться Тому Трайпу, а поручит охрану одному из своих офицеров. Но ему доложили, что сегодня утром я была в доме у эмиссара сагиба, и он не осмелится меня убить. Потому что эмиссар сагиб станет задавать вопросы. Предупреди Гангадхару, что, если он будет слишком заниматься мною, я попрошу помощи у эмиссара сагиба, чтобы выехать в Европу.

– Он спросит, откуда я это знаю, – сообразил брамин.

– Скажи ему, что я, как и он, приходила сюда за советом и призналась тебе во всем.

Принцесса подобрала свои юбки, прикрыла лицо, подтолкнула хихикающую горничную, сама повернула ключ в двери и выпорхнула из мрака на солнышко так же быстро, как и пришла. Коляска ждала во внешнем дворе, и опять кучер тронул лошадей, не ожидая приказаний, но на этот раз заставил их бежать быстрее, чаще щелкая кнутом и покрикивая на пешеходов, чтобы давали дорогу. Экипаж со всех сторон окружил эскорт из людей магараджи и сопровождал его до тех пор, пока они не приехали ко дворцу Ясмини.

А по улице в суматохе, обливаясь потом, спешил магараджа, который успел увидеть, как задняя часть коляски прогромыхала через ворота, которые с лязгом захлопнулись за ней.

Затем кто-то осмелился доложить ему, где побывала эта коляска и как ее проследили от храма Джинендры до этих ворот. Магараджа приказал поставить стражу и, поманив только одного слугу, чтобы тот сопровождал его, отправился в свой дворец.

Глава 5

Как-то боги сказали с небесного свода:

«Мы от песен устали, от веселья и пира.

Время и прилив нас ждут,

Так дадим себе мы труд,

Поглядим на досуге, в чем горести мира».

Сквозь лазурь они глядели все ниже и ниже

На просторы древнейших зеленых лугов.

Каждый локтем могучим

Опирался на тучу,

Громом вдруг раскатился кругом бога рев:

«Войны твердь покачнули! Аркебузы исчезли,

Вот Науки предвестье – смертоносный тротил!

Гнева новый инструмент

Будет завершен в момент.

Что ж, пред ним одним махом Закон отступил?

Здесь когда-то мы дали народу свободу,

Люди пели, согретые солнца лучом;

Нынче луч до смерти жжет

И Закон не бережет.

Людям нет от законов спасенья ни в чем.

Где теперь та свобода, что мы прежде им дали?

Где веселья, и смеха, и радости дар?

В гневе, в ярости они

Все свои растратят дни,

Уничтожит их грядущего пожар!»

«Самый драгоценный мой друг! Пожалуйста, навестите меня!»

Ясмини

Единственное, что никогда не происходит в Индии, – это то, чего ждут. Если же оно случается, то вызывает столько непредвиденных последствий, что только самый тонкий ум может надеяться распознать признаки события так быстро, чтобы их понять. Естественно, всегда находится множество людей, которые способны рассуждать о событиях задним числом; и лишь немногие выносят из них урок для себя. И нам приходится приписать к таким людям и Терезу Блейн. Тесс, очевидно, соглашалась с Гамлетом, что «пьеса – это вещь», и слишком интересовалась сюжетом, чтобы вмешиваться в него. Она откликалась на приглашения к обеду, к чаю, на теннисные партии. Когда же ей наскучила банальность, она попыталась шокировать Сиалпур, пригласив Тома Трайпа на вечеринку в своем саду, парировав все возражения Тома.

– Между нами, леди: моего общества никто не жаждет. Если кто-то хочет одолжить лошадь на конюшне магараджи, или, скажем, отряд солдат на пикник в горах, тогда: «О, доброе утро, мистер Трайп! Как сегодня ваша собачка? И, кстати…» Я, конечно, для них делаю все, что могу. И не домогаюсь ничьих денег – не больше, чем этот пес жаждет блох. Но уж в ад я из-за денег не отправлюсь, нет уж, не больше, чем Троттере из-за блох. Так вот, леди, если бы я явился на ваш праздник, меня бы за это всяко не похвалили, мэм. Сказали бы, что я не знаю своего места. Понимаете, мэм, ваш дом – единственный в Сиалпуре, куда я могу приходить и знать, что мне рады.

– Тем больше у вас причин прийти вечером, Том.

– Ох, если б вы только понимали!

Он погрозил ей пальцем, обычно этот шутливый жест помогал, но на этот раз ничего не вышло.

– Мне плевать на шапочных знакомых, Том. Если вы хотите, чтобы вас всегда принимали у меня в доме, вы должны прийти на вечер, если я вас прошу. Я действительно этого хочу.

– Ну, так и быть, приду. Я выразил протест. Это меня оправдывает. А шкура у меня толстая. Надо ли привести Троттерса?

– Разумеется. Троттере тоже мой друг. Надеюсь, что он покажет свои фокусы и развлечет всех.

– А после про вас скажут, что вы не нашли ничего лучшего, как пригласить Тома Трайпа и его вульгарного пса в порядочное общество.

– Они будут правы, Том. Я не нашла никого лучше. Надеюсь, мне скажут это в лицо.

Но когда наступил этот вечер, Тесс обнаружила, что англичан не может шокировать ни один американец. От американца и не ждут, чтобы он умел себя вести, и Тома Трайпа с его собакой, показывающей фокусы, приняли и одобрили со всей искренностью – и так же быстро забыли на следующее утро.

Особенно рад был видеть Тома Трайпа эмиссар – в данной обстановке. Один из его вопросов Трайпу был – действительно ли тот отвечает за дворцовую стражу.

– Некоторым образом, сэр. Я отвечаю за то, чтобы они знали свои обязанности.

– Это хорошо. Иные пытались бы избежать подобной ответственности. Так вы присматриваете за стражей во всех дворцах? И у принцессы Ясмини тоже? Ну-ну, могу себе представить. Говорят, эта юная госпожа… А, Трайп?

– Не могу ничего сказать, сэр. Мои обязанности не касаются внутренних покоев дворца.

– Ну-ну, Трайп! Не изображайте невинность. Говорят, она много хлопот доставляет, а вы ее поощряете!

– Некоторые сами не знают, что болтают, сэр.

– Если она попадет в беду, я думаю, она обратится за помощью к вам?

– Я хотел бы так думать, сэр. Я сделал бы для нее то же, что для собственной дочери.

– Так, так. А если бы она передала вам письмо для меня, вы бы его доставили?

– Да, сэр.

– Так, чтобы не знал магараджа?

– Так, чтобы не знал его высочество.

– Вы бы так поступили с чистой совестью?

– Солдат не имеет ничего общего с совестью, сэр, – Том Трайп задрал голову и надул щеки. – Совесть заставляет человека бояться поступить правильно, а то как бы кузина его сестры не рассказала соседям.

– Ха-ха! Ну и глубокая философия! Бьюсь об заклад, что вы десятки раз носили ее письма – ну-ка, признавайтесь!

Том Трайп снова надул щеки:

– Людей ведь вешают не за убийство, сэр.

– А за что?

– За то, что болтают до и после него.

– Отлично! Если бы хоть кто-нибудь это помнил! Вам приходило в голову, как можно было бы сохранить тайну?

– Сэр?

– Однажды может появиться письмо для принцессы Ясмини, и вы должны, как ее друг, проследить, чтобы оно до нее дошло.

– Я возьмусь доставить ей ваше письмо, сэр, если вы об этом.

Сэр Роланд Сэмсон, кавалер ордена «Звезда Индии», выглядел изрядно шокированным.

– Я-то имел в виду… э-э-э… – Он посмотрел на Трайпа сквозь монокль, как будто Том был насекомым, наколотым на булавку. – Вы сознаетесь, что заняты интригами в пользу принцессы и, без сомнения, носите письма как от нее, так и к ней, и об этом не болтаете?

– Уж если бы я передавал письма, они были бы тайными, а иначе их бы посылали почтой.

Я рисковал бы службой всякий раз, когда делал бы это. Неужели я пошел бы на еще больший риск и стал бы об этом болтать? Как только магараджа услышал бы шепот…

– Что ж – постараюсь не подать ни намека его высочеству. Как вы утверждаете, это может стоить вам места… И… ммм… – снова взгляд сквозь монокль, – буквы «п. б.» в левом верхнем углу конверта будут обозначать, что она получила письмо, ясно?

Том Трайп явно вознегодовал. От него не укрылись ни угроза, ни предложение использовать его услуги. Сэмсон, который среди прочих истин верил, что следует требовать от подчиненных, чтобы они знали свое место, решил сейчас же закрепить предложение.

– Вы найдете это выгодным. Вам, без сомнения, заплатят, когда ситуация созреет.

Тесс, беседующая с группой гостей на некотором расстоянии, заметила напряжение борьбы в глазах Тома и улыбнулась две секунды спустя, когда эмиссар опустил свой монокль. Она тотчас убедилась в двух вещах: что Том Трайп при первой же возможности расскажет ей обо всем произошедшем и что Сэмсон бойко солжет, если его спросить. Она пообещала себе, что спросит.

– Никакие деньги не купят молчания моего пса, сэр. Если у вас есть письмо для принцессы, отошлите его, а я прослежу, чтобы она его получила. Если она сочтет нужным на него ответить, я прослежу, чтобы ее письмо дошло до вас. А что до намеков магарадже о том, что я оказываю небольшие услуги принцессе, – джентльмен есть джентльмен и в инструкциях не нуждается – ничего вам не посоветую. Если завтра меня выставят со службы, я останусь человеком на двух ногах, и меня так и следует воспринимать.

Когда Сэмсон увидел, что Тесс за ним наблюдает, он заметно растерялся, но через секунду оправился. Как знаток человеческой натуры, он решил, что надо воспользоваться гордостью Тома Трайпа.

– Вы тот самый человек, которому я могу доверять, – сказал он. – Я рад, что мы побеседовали. Если когда-нибудь вам передадут маленький белый конверт с пометкой «п. б.» в левом верхнем углу, проследите, чтобы принцесса его получила, и не говорите ничего никому.

– Доверяешь мне, а? – спросил себя Том Трайп, когда Сэмсон отошел. – Да ты собственной мамаше не доверяешь! Уж я бы тебе не доверял! – Он сплюнул на цветы, ибо Том не мог претендовать на хорошие манеры для вечеринки в саду. – А если она тебе доверяет, так я съем на завтрак холодными свои шпоры и саблю!

Затем, чтобы доказать себе, что в мире есть кто-то, кто доверяет ему полностью, Том походкой мастера верховой езды направился туда, где стояла Тесс, беседующая с раджпутским князем, – он опоздал и собирался уехать рано. Этот принц совсем сбил ее с толку: он раза два-три упомянул, что торопится, один раз зайдя так далеко, что попрощался, а после так и не уехал. Как будто бы он ждал от Тесс, что она поймет что-то такое, чего не понимала раньше, и она готова была намекнуть, что он ждет напрасно. Тесс чувствовала, что он принимает ее за дурочку, и эта мысль все сильнее беспокоила ее. Но появление Тома, у которого после разговора с Сэмсоном по какой-то причине сузились глаза, кажется, подняло настроение принца.

– Если бы только мой муж был здесь, – громко сказала Тесс, – но, знаете ли, в последнюю минуту взрывные работы…

Принц – он был совсем молоденький, года двадцать два, – пробормотал что-то вежливое и с загоревшимися глазами наблюдал, как Том достал из кармана какое-то письмо и вручил его Тесс:

– Кто-то, должно быть, обронил это, мэм.

Конверт был надушен и надписан по-персидски. Тесс видела, как принц пожирает его глазами, видела, как он обменивается взглядами с Томом, и поняла, что Том невольно представил ей другого актера невидимой драмы, которая тут разыгрывалась. Ясно, следующий ход был за ней.

– Может быть, оно ваше? – спросила она.

Принц Ютирупа Сингх с поклоном принял письмо. Тут к ним подошел Сэмсон. Глядя через монокль с неукротимой яростью, но улыбаясь, Ютирупа, кажется, получал удовольствие от того, что вертел конверт в руках, а эмиссар мог видеть только оборотную сторону письма.

Принц был необыкновенно хорош собой. Благодаря игре в поло и охоте на кабанов с копьем он сохранял стройность, а общение с британскими офицерами придавало ему внешнюю открытость. Он обладал естественным восточным даром подавлять волнение, чему помогало позаимствованное у Запада искусство сдержанного поведения.

– Я вечно останусь вам благодарным, – он улыбнулся Тесс, но обращался к эмиссару. – Если бы я потерял это письмо и кто-то другой его подобрал, это было бы ужасно.

– Но ведь не я его нашла, – возразила Тесс.

Ютирупа повернулся к эмиссару спиной и тихонько сказал Тесс:

– Тем не менее, когда у меня будут пропадать письма, я стану в первую очередь приходить сюда!

Он откланялся и снова показал оборотную сторону конверта Сэмсону, выражение его лица было достойно Торквемады. Эмиссар, казалось, вот-вот выхватит у него конверт.

– Миссис Блейн, – произнес он со смехом, когда принц ушел, – боюсь, что ловкость и опыт мало помогут без удачи. Кажется, мне именно ее не достает. Думаю, если бы я подобрал это письмо, содержащиеся в нем сведения сэкономили бы мне целый год работы.

Тесс была уверена, что Том не поднимал этого письма, но не чувствовала нужды выдавать его.

– Вы что, хотите сказать, что вскрыли бы письмо, найденное в моем саду? – поинтересовалась она.

– А почему бы и нет? – Его глаза приняли вызов.

– Но зачем? Ведь, конечно…

– Необходимость, дорогая леди, не знает законов. Это первая аксиома дипломатии. Возьмем вашего мужа. Обычай, лежащий в основе всякого закона, говорит, что он должен быть среди ваших гостей и развлекать их. Необходимость, которая не считается с обычаями, обязывает его оставаться в холмах и производить взрывы, что огорчает всех, кроме меня. Я воспользуюсь преимуществом, которое дает мне его отсутствие.

Тесс ничего не знала об интриге, которую он плетет, и не собиралась становиться хранительницей его секретов: заметь он быстрый взгляд, выдававший ее чувства, он определенно не пошел бы на дальнейшие откровенности. Но яд амбиций отравляет всех, кто его пьет.

– Давайте прогуливаться взад и вперед по дорожке, чтобы все могли нас видеть, хорошо?

– Зачем? – она засмеялась. – Вы что, льстите себе, думая, что я боюсь, как бы меня не застали врасплох с вами наедине?

– Надеюсь, вам приятно быть наедине со мной! Я ничего не желал бы сильнее. Но если мы станем прогуливаться по дорожке на виду у всех, мы не возбудим подозрений и нас не станут подслушивать. Я намерен открыть вам кое-какие секреты.

Не так уж много женщин стали бы сопротивляться искушению получить тайные политические сведения. Понимая это неосознанным внутренним чутьем, Тесс знала, что ее втягивают в лабиринт тайн и каждую минуту ей грозит опасность. Но выбора у нее не было.

– Буду с вами откровенна, – созналась она. – Мне любопытно.

И они стали гулять взад-вперед по дорожке, беседуя о собаках, так как громадное животное Тома Трайпа разлеглось в тени под розовым кустом. Собак эмиссар не любил.

– Что-то в них есть дегенеративное – особенно в больших.

Тесс не соглашалась, она любила их, их холодные влажные носы не раздражали ее, даже в темноте. Том Трайп, затаившись за кустом с целью покурить глиняную трубку, свистнул собаку, она оживилась и скакнула к хозяину.

Прогуливаясь, они говорили о нищих и о том, какая это проблема для Индии, потому что они оба мельком заметили, как одноглазый Умра проник в калиточку в стене и, нимало не колеблясь, пробрался к своему любимому месту между кустами, откуда наблюдал происходящее.

– Эти трое нищих шныряют по всему дому, как привидения, – пожаловалась Тесс, – и вроде претендуют на привилегии для себя. Они и не подумают дать нам устроить вечеринку в саду без своего присутствия.

– Скажите только слово, – ответил эмиссар, – и я посажу их в тюрьму.

Но она этого слова не произнесла.

Потом эмиссар решился на явную лесть.

– Знаете, вы такая необычная женщина, миссис Блейн. Вы понимаете все, что вам скажут, и не задаете дурацких вопросов. Но, конечно, вы американка, и я могу вам доверить такие вещи, какие мои соотечественницы не поймут. Иными словами, как у американки, у вас есть свои преимущества.

Когда они повернули по тропинке назад, Тесс почувствовала, как что-то холодное и мокрое ткнулось в ее ладонь сзади. Она никогда еще не отказывала в ласке собаке, которая на нее напрашивалась, и ее пальцы почти бессознательно сомкнулись на морде Троттерса и тотчас ощутили квадратные твердые края конверта. Ошибки быть не могло: пес силой вручил ей письмо и в ту же секунду, как пальцы Тесс сжали конверт, отскочил и исчез.

– Опять эта адова собака Трайпа?

– Разве? Я и не видела. – Тесс вытерла слюни с конверта юбкой: сильный аромат духов привел в возбуждение слюнные железы пса. Но Тесс и правда ничего не видела.

– Можно мне называть вас Терезой?

– Зачем?

– Доверительнее. В Сиалпуре нет другой женщины, которой я мог бы поведать то, что собираюсь сказать вам. Остальные передадут это своим мужьям или…

– Я своему мужу все рассказываю. Каждое слово.

– …или попытаются добиться от меня небольших услуг.

– Подождите, пока не узнаете меня лучше! Меня небольшие услуги не устроят. Предпочитаю большие!

– Если честно, Тереза…

– Зовите меня миссис Блейн.

– Если честно, нет ничего под небесами, чего…

– Чего бы вы обо мне уже не знали. Понятно. Вы собирались поведать какие-то секреты. Говорите. Я слушаю.

– Вы жестокосердная женщина.

К этой минуте она решилась вынуть письмо из конверта у него за спиной, но как его прочесть, чтобы Сэмсон не заметил? Когда Тесс развернулась на дорожке в шестой раз, ее внимание привлек Том Трайп, подающий тайком какие-то знаки, и это ее убедило, что поручение срочное и что не нужно ждать до тех пор, пока уйдет последний гость.

Внезапно Тесс вскрикнула в расчете на Сэмсона:

– Ой! Это змея? Я змею сейчас видела? О, пожалуйста, посмотрите!

– Вероятно, ящерица.

– Нет, нет! Я знаю, какие бывают ящерицы. Посмотрите же!

Не веря ей, Сэмсон все-таки взял палку и пошарил ею между цветами, чтобы угодить Тесс, так что она могла спокойно читать за его широкой спиной. И успела сложить записку, прежде чем он поднял голову.

– Нет тут никаких змей. Просто ящерица.

– Ох, я так рада! Пожалуйста, простите меня, но я так боюсь змей! А теперь расскажите мне все ваши тайны!

Он заметил в ее голосе признаки заинтересованности и счел это своей заслугой.

– Вы можете мне помочь. Мне сообщили, что Том Трайп постоянно носит письма от принцессы Ясмини принцу Ютирупе. Нет никакого секрета в том, что, если бы обнаружили измену Гангадхары Сингха, мы могли бы его сместить…

– То есть, его сместят британцы?

– …полностью сместить его. А тогда следующим кандидатом на пост магараджи был бы Ютирупа.

– Ну и что?

– Я хочу знать, какое отношение к этому имеет принцесса Ясмини.

– Мне кажется, вы не открываете никаких тайн, а просто просите об услуге, не давая ничего взамен.

– Не совсем ничего! Мне нужна точная информация о том, что происходит.

– И вы считаете, я могу добыть ее для вас?

– Определенно! Вы такая необычная женщина. Я убежден, все вертится вокруг сокровищ, о которых я вам рассказывал. Кто ими завладеет, у того на руках окажутся все козыри. Я бы и сам непрочь их заполучить. Говоря политическими терминами, сокровищница сделала бы мне карьеру. Достанься она Гангадхаре, он сам бы себя погубил менее чем за год, но в этом процессе он мог бы стать и причиной моей гибели. Если сокровища получат местные браминам, – а похоже на то, – на целые мили вокруг все тут будет полыхать огнем; деньги и церковь никогда не соединяются без кровопролития, и после уже невозможно будет отделить белок от желтка в этой яичнице. Признаюсь, я понятия не имею, как объявить браминам шах и мат. С Гангадхарой-то я мог бы управиться, тем более, с вашей помощью. Но у меня должна быть информация.

– А кто еще может оказаться в опасности, если узнает тайну?

– Любой, кроме меня. Любой другой человек станет добиваться возможности управлять при помощи сокровищ всей политикой, и в этой части Индии не будет мира много лет. Вот что я имею в виду. Самой опасной личностью, если она сумеет завладеть сокровищницей, будет принцесса Ясмини. Есть несколько женщин, которых я в силах заинтересовать настолько, что они будут за ней следить. Но все они болтушки, и все обзавестись связями и влиянием, и все ради своих мужей. Но вы-то, Тереза, не такая.

– Миссис Блейн, пожалуйста.

– Я знаю, Том Трайп от вас в восторге. Я хочу, чтобы вы выяснили для меня все, что ему известно о тайной договоренности насчет сокровищ.

– Думаете, он мне расскажет?

– Да. И еще я хочу, чтобы вы познакомились с принцессой Ясмини и узнали от нее, что за письма она пишет Ютирупе. Вы найдете это знакомство интересным.

Тесс скомкала в левой руке сложенное письмо.

– Если бы вы дали мне рекомендательное письмо к принцессе – говорят, увидеть ее трудно, – такое письмо помогло бы мне миновать охрану Гангадхары, – сказала Тесс.

– Сделаю. Девушка несовершеннолетняя. Я могу назначить кого-то, кто должен навестить ее и задать некоторые вопросы. Я назначу вас.

– Так дайте мне письмо прямо сейчас. Я отправлюсь к ней сегодня же.

Когда они подошли к концу дорожки, Сэмсон остановился и написал несколько слов на листке из своего блокнота. У него за спиной Тесс помахала тайно полученным ею письмом, чтобы привлечь внимание Тома Трайпа.

– Ну вот, – сказал Сэмсон. – Это для начала. Позже я подтвержу все официальным документом с печатью. Но никто не посмеет оспорить и это.

– Благодарю.

– А теперь, Тереза…

– Вы забыли.

– Я ничего не забываю. Никогда. Не думайте, что я хочу получить все за ничего. Не полагайте, что мое счастье, мой успех может быть полным без…

– Без виски с содовой. Пойдите и выпейте порцию. Я вижу, мой муж наконец идет.

– Вот черт, – буркнул Сэмсон.

Блейн был так доволен образцом измельченного кварца, который принес, что не мог скрыть свое прекрасное настроение. Он даже сердечно поздоровался с Сэмсоном, которого презирал, и великодушно предложил гостям не уходить и предоставить ему право их развлечь. Но Тесс от них избавилась, умоляя Сэмсона уйти первым и подать пример остальным.

Затем Тесс показала мужу письмо, которое сунула ей в руку собака Тома.

– Сегодня ты обедаешь один, Дик, если не предпочтешь поехать в клуб. Я отправляюсь прямо сейчас. Прочти.

Послание было написано красивым почерком на дорогой бумаге, кое-какие слова были исправлены, как если бы автор сначала действовал по вдохновению, а после справлялся со словарем.

«Самый драгоценный мой друг! Пожалуйста, навестите меня. Необходимо, чтобы вы нашли способ избе… обой… провести стражу, потому что приказано не допускать ко мне никого и не выпускать меня из дворца. Пожалуйста, принесите что-нибудь поесть из вашего дома, так как я голодная. От той пищи, которая была приготовлена для меня, сдохли одна кошка, три птички и обезьяна. И пить хочется. Моя мать научила меня пить вино, но вино кончилось, и я предпочла бы воду. Том Трайп попытается помочь вам пройти через охрану, но у него нет мозгов, так что вам нужно ему приказывать. Он человек верный. Пожалуйста, приходите скорее. С любовью, ваша ЯСМИНИ»

Дик прочел письмо и вернул ей.

– Думаешь, это правда, Тесс?

– Я знаю, что да! Вообрази только, Дик, это бедное дитя заперто во дворце, она голодает и погибает от жажды и от страха, что ее отравят!

– Но как ты собираешься к ней попасть? Ты же не сможешь пройти мимо стражи, как тень!

– Сэмсон написал для меня вот это.

Дик Блейн нахмурился.

– Наверное, рано или поздно за благодеяния Сэмсона придется платить.

– И за мои тоже, Дик. Это животное сегодня трижды назвало меня Терезой и имело наглость предположить, будто его выбор и мое будущее счастье имеют какое-то отношение друг к другу!

– Послушай, Тесс, может, мне лучше его поколотить – и покончить с этим?

– Нет. Ему меня не развратить, но он с легкостью сможет навредить тебе. Оставь его в покое, Дик, будь с ним повежливей. Сегодня у тебя это прекрасно получилось.

– Так я же не знал, что он тебе наговорил!

– Тем больше причин быть вежливым у тебя теперь. Я должна спешить к этой девочке во дворец, Дик, а Сэмсон – единственное влиятельное лицо, на которое я могу рассчитывать. Делай, как я говорю, Дик, и будь с ним вежливым. Прикинься, будто ты ни о чем не подозреваешь.

– Но ведь предположения этого парня ничего не стоят! Во-первых, я должен вытягивать деньги из Гангадхары, пока буду искать спрятанные сокровища, но сначала давать частную информацию Сэмсону. Во-вторых, я должен вести поиски, пока он делает политическую карьеру с помощью моей жены. А в-третьих… что в третьих, Тесс?

Она поцеловала его:

– В третьих – тебе надо притвориться, будто он тебя одурачил, – во всяком случае, на время. Давай узнаем, что за всем этим стоит, и поможем принцессе и Тому Трайпу, если возможно. Ты устал?

– Да. А что?

– Если бы ты не устал, я бы попросила тебя напялить тюрбан, одеться саисом[5] и отвезти меня ко дворцу Ясмини, имея на всякий случай по пистолету в каждом кармане и держа глаза и уши открытыми, пока я оттуда не выйду.

– О, на это меня хватит.

– Тогда поехали. Я соберу корзину сама. А ты возьми вина из погреба и проследи, чтобы пробки были крепко завинчены. Поспеши, Дик, – уже темнеет! Я положу для тебя на сиденье несколько сандвичей, чтобы ты поел, пока ждешь меня.

Глава 6

Громко боги смеялись, в их смехе был яд,

Боль звучала в насмешке, а в презреньи – беда,

И крестьяне все кричали

От беды и от печали,

Плесень съела их посевы, парша пала на стада.

Так пиши же, Читрагупта[6]! Подводим всему итог.

В гневе Ям[7] здесь ожидает завершенный мертвым счет.

Мы их звали к доброте,

Они погрязли в слепоте,

И поклоны нынче каждый лишь жестокости бьет.

Так пиши же, Читрагупта! Мы когда-то с ними были,

Только нынче в мрачных храмах лбы не ерзают в пыли.

Мы плясали с ними, пели,

Радостей им не жалели,

Но они жрецов призвали – мы тогда от них ушли.

Так пиши же, Читрагупта! Мы веселье им дарили,

Так пиши, чтоб было ясно взгляду яростного Яма:

Променяли смех на власть,

Удовольствия – на страсть,

И бормочут ерунду, забравшись в яму!

Так глядите и дивитесь, как живет простой народ,

Лишь лжецы и лицемеры, а других пророков нет!

Мы-то были к ним щедры,

Наши правила мудры,

Но они к жрецам воззвали, в этом весь источник бед!»

«Спокойствие, магараджа сагиб! Гнев еще никогда не давал мудрого совета!»

Брамин

Том Трайп сделал в точности все, что приказывала ему Ясмини. Как и его пес Троттере, которого он выдрессировал в совершенстве, он всегда отступал и подчинялся обстоятельствам, если они сбивали его с толку.

Ясмини приказала ему доложить о случайной встрече с человеком по имени Ганга Сингх. Он так и сделал. Когда его спросили, кто такой Ганга Сингх, он отвечал, что не знает. Она велела ему ссылаться на то, будто Ганга Сингх утверждал, что принцесса была в доме у эмиссара. Он так и доложил магарадже. Гангадхара немедленно отправил двух своих людей выспросить обо всем. Один из них подкупил слугу, чтобы тот дал ему обыскать дом Сэмсона в отсутствие хозяина, – и вернулся ни с чем. Другой встретился с самим эмиссаром и потребовал сознаться напрямую, чем тот занимался с принцессой. Вопрос был поставлен так откровенно, а слуга держался так нагло, что Сэмсон потерял терпение и отказался разговаривать, выразив отказ в самых сильных и агрессивных выражениях. Это убедило слугу, что Сэмсон лжет, что и было доложено магарадже. Так что факт, что Ясмини в то утро запиралась в доме с эмиссаром на несколько часов, был неопровержимо установлен.

Оставалось поразмыслить, зачем она к нему приходила и каков был результат ее визита. Гнев еще никогда не давал мудрых советов!

Англичане любят убеждать друг друга и иностранцев, что шпионство – это «не по-английски», что «так никогда не делается, вы же знаете, дружище». Так что было бы неприкрытой клеветой утверждать, будто бы Сэмсон, используя свою должность, нанял шпионов, чтобы наблюдать за Гангадхарой Сингхом.

Домашние слуги магараджи, которые более или менее часто навещали Сэмсона, принадлежали к местной общине. Когда они выдавали Сэмсону какую-либо информацию относительно деяний Гангадхары, это делалось исключительно из любви к сплетням; как джентльмен и в некотором роде представитель Его Величества, он, разумеется, и не думал обращать внимание на такую ерунду, но нельзя же быть столь грубым и властным, чтобы обрывать болтовню, даже если она касалась предстоящих поступков и деяний магараджи.

Что до денег, то таковые вовсе не переходили из рук в руки. Тот бесспорный факт, что определенные друзья и родные некоторых домочадцев магараджи радовались выгодным контрактам на британской административной территории, был просто совпадением. Всякий знает, как часто случаются совпадения.

А что до магараджи, так этот негодяй платит соглядатаям над британскими правительственными офисами. Невозможно определить, кто был его шпионом, а кто не был. Люди то и дело переезжали через реку из туземного штата, чтобы найти работу в том или ином правительственном департаменте, и их невозможно было проверить. Так легко подделать какие угодно документы.

Утверждали, что толстый, близорукий юный Сита Рам, который печатал на машинке корреспонденцию эмиссара, был одним из соглядатаев Гангадхары. Было тайной, где он проводит вечера. Но дядя его матери был превосходным мировым судьей, так что никто не мог лишить его места без надежных доказательств. Кроме того, он был необыкновенно усердным и деятельным.

Так или иначе, Гангадхара имел массу сведений и мог делать выводы о возможной причине визита Ясмини к эмиссару. Одно ложное заключение непременно ведет к другому, и Сэмсона обвинили в тайном сговоре с рангаром, владельцем конюшни, при чьем потворстве Ясмини держала готовый к выезду экипаж у дворцовых ворот. Теперь же, когда ворота заперли, стража будет следить, чтобы коляска стояла внутри, но никто не знал, сколько у принцессы может быть верховых лошадей в разных местах. И это, без сомнения, устроил Сэмсон. Гангадхара послал людей, чтобы они проверили, где ее могут ждать лошади. Также он отдал приказ через голову Ясмини нанять или купить для нее лошадь или сделать так, чтобы ее лошади захромали.

Мотив ее посещения эмиссара не стоило искать далеко. В Сиалпуре имелась только одна причина для чего угодно – сокровищница. Несомненно, Сэмсон так же алчно желал найти ее, как и всякий другой. Если Ясмини известно, где зарыт клад, рассуждал Гангадхара, всякий, кто не понимает, что она насчет него и договаривается с эмиссаром, – простофиля. Известно, что эмиссар написал не одно тайное донесение в Симлу об этих сокровищах и о политических последствиях, какие может вызвать находка их туземцами. Рапорты были такими секретными и важными, что Гангадхара подумывал, не стоит ли сфотографировать промокательную бумагу со стола Сэмсона и отправить фотографию в Париж к специалистам. Вскоре Гангадхара убедил сам себя, что Ясмини – союзница Сэмсона и помогает ему завладеть богатствами его предков, а Гангадхара был смуглым человеком вулканического темперамента, он не привык сдерживать гнев, взрывался тотчас же.

Мы уже наблюдали, как он проехал по улице как раз вовремя, чтобы увидеть, как экипаж Ясмини прогрохотал по вымощенному камнем двору. Приказав стражникам не допустить ее нового бегства под страхом неназванного, но, скорее всего, незаконного наказания, он бросился в храм Джинендры, где, как его уверили, Ясмини только что была, и его шпоры зазвенели на храмовом полу, точно шаги разгневанного божества.

Брамин приветствовал его с той смесью покровительственности, которую священники хорошо освоили при обращении с царскими особами – почтительность как признание царского величия и покровительственности как богоизбранности священнослужителям.

– Она предала нас! Это заграничное отродье, она нас предала! – заорал Гангадхара, захлопывая за собой дверь в личный покой брамина и с грохотом задвигая засов, – будто бы вставлял затвор в ружье.

– Спокойствие, магараджа сагиб! Гнев еще никогда не давал мудрого совета!

– Она была в доме эмиссара!

– Я это знаю.

– Знаешь? Значит, она тебе сказала?

Брамин чуть не солгал, но Гангадхара его спас:

– Я знаю, она была здесь! – проревел он. – Мои люди сопровождали ее до дома.

– Да, она была здесь. Она сказала.

– Как ты заставил ее сказать? Эта дьяволица хитрее кобры!

Верховный брамин Джинендры самодовольно улыбнулся:

– Такой слуга богов, как я, не совсем лишен власти. Я нашел способ. Она сказала.

– Я тоже найду способ! – пробормотал про себя Гангадхара. Потом обратился к брамину: – Что она сказала? Зачем она ходила к эмиссару?

– Просить об услуге.

– Какой еще услуге?

– Помочь ей уехать в Европу.

– Тогда больше нет никаких сомнений! Клянусь Сарасвати, богиней мудрости, я знаю, она открыла, где сокровища!

– Сын мой, – упрекнул брамин, – нехорошо призывать других богов в этом месте.

– Ну, так клянусь Джинендрой! Ты, сидячий мешок жира, такой ли великий у тебя бог, раз он не мог выбрать служителя поумнее! Пока ты ублажал меня сказками о том, что ключ к сокровищам должен мне присниться, она уже высосала тайну из гнезда какой-то кобры и продала ее эмиссару! Как только он выплатит ее долю, она сбежит в Европу, чтобы я ее не достал – разве не так?

– Но эмиссар отказал, – сообщил жрец, пыхтя и поглаживая живот. – Нет нужды выражать нетерпение в храме Джинендры. Мы имеем сведения изнутри.

– Так что из этого? – спросил Гангадхара.

Брамин улыбнулся. Незачем объяснять все простому магарадже. Но простой магараджа находился не в том настроении, чтобы в эту минуту отделываться от него улыбкой. Впоследствии принцесса услышала то, что рассказал брамин, от старого лысого нищего, чья набожность заслужила ему разрешение греться на солнышке, лежа на удобно вырезанных камнях под самым окном. Гангадхара разразился таким богохульством, что брамин выбежал из комнаты. Нищий клялся, что он слышал, как хлопнула дверь, и он действительно что-то слышал, но только это шумел Гангадхара, встав на путь превращения угрозы в действие.

– Ясно, что эмиссар боится отпустить ее в Европу, – решил Гангадхара. – Отсюда понятно, что они сговорились поделить между собой сокровища и молчать. Ни один из них не доверяет другому. Он глаз с нее не спустит, разве что сам уедет из Индии.

– Он обещал прислать прислуживать ей европейских мемсагиб, – сообщил брамин, а магараджа стиснул зубы и выругался, как человек, которого ужалил шершень.

– Это для того, чтобы я не мог применять к ней насилие! Ему часто станут докладывать о ее здоровье. А как только он наложит лапы на сокровища, сразу перестанет о ней так волноваться!

– Она мне еще кое-что сказала, – начал брамин.

– Так повтори это, брюхо Джинендры!

– Трайп, который тренирует солдат, желанный гость в доме, построенном Дженгал Сингхом.

– И что из этого?

– Он может входить, даже когда сагибов нет дома. Слугам приказано впускать его.

– Ну?

Брамин снова улыбнулся.

– Если бы оказалось правдой, что принцесса знает тайну сокровищницы и продает ее эмиссару, Трайп мог бы войти в дом и узнать, где спрятаны сокровища. Кто мог бы украсть у тебя клад, если бы тебе стала известна тайна?

Именно тут магараджа так вышел из себя при мысли, что другим известна тайна, которую он считал своей рамки, что его язык перешел не только границы приличия, но и богохульства. Он повернулся к брамину спиной и помчался вон из храма, от души хлопнув дверью. Брамин же, будучи жвачным животным, сидел так тихо, размышляя, с какой стороны будет теперь намазан маслом его кусок хлеба, что создавал впечатление, будто комната пуста, хотя ее покинул только магараджа. А спустя немного туда вошел Сита Рам.

Гангадхаре было не до шуток. Он хорошо знал, где найти Тома Трайпа в любой час его дежурства, так что приказал ему без всяких отлагательств, глядя на него глазами, какие бывают у зверя, когда тот выслеживает добычу, обыскать дом Блейнов при первой возможности.

– И что искать? – спросил Трайп.

– Все! Все! Обыщи погреб, обыщи сад, обыщи крышу! И если обнаружишь что-то необычное, доложи мне! Иди же!

Выпив несколько порций бренди с содовой, Гангадхара обдумал план, который мог оказаться опасным, при условии, что Ясмини была бы менее бдительна и если она и в самом деле знала тайну. Он потратил целый вечер, натаскивая Патали, свою любимицу-танцовщицу, а затем отправил ее к Ясмини, наделив почти полными полномочиями поторговаться. Патали могла предложить принцессе до половины сокровищ при условии, что Гангадхара получит другую половину, а англичане ничего не узнают.

После, докладывая своему повелителю об этом свидании, Патали, кажется, едва ли гордилась участием в этом деле. Она могла только сказать, что Ясмини отрицала, будто знает что-то о сокровищах, и делала вид, что не желает ничего знать.

– Думаю, ей ничего и не известно. Она мало что мне сообщила. Над идеей сделки с англичанами только посмеялась. Сказала «Владей на здоровье сокровищами, магараджа сагиб, а если я когда-нибудь узнаю, где они спрятаны, она, разумеется, тебе сообщу». Она играет роль женщины, дух которой сломлен и которой надоела Индия.

Гангадхара, великолепно изучивший танцовщиц, поверил рассказу Патали не больше, чем на два процента, и он был прав, за исключением того, что сильно преувеличил ее правдивость. При всем его цинизме опытного мужчины ему и в голову не приходило, что Патали предупредила Ясмини о том, что по приказу Гангадхары принцессу готовятся отравить. Собственная сестра Патали приготовила засахаренные фрукты, и колдовала с фильтром для питья, и клала в чатни[8] истолченные алмазы. Вполне возможно, что Патали знала все эти факты, а что до мотивов – они не интересуют танцовщиц. Они боятся, любят, желают, ждут удовольствий.

В течение нескольких дней, как Ясмини неприкрыто намекала в письме к Тесс, повторялись попытки добавить яд в пищу теми нераскрываемыми способами, какие изобрела Индия в незапамятные времена. Но не так-то легко отравить того, кто не ест, а пьет только вино из закупоренных в Европе бутылок; во всяком случае, чтобы сделать это, нужно призвать экспертов, которые, во-первых, дороги, а во-вторых, склонны к шантажу. Ясмини наслаждалась приятным образом жизни и растущим аппетитом, чему способствовали приставленные Гангадхарой охранники, которые следили, чтобы она не предпринимала запрещенных прогулок, не ездила верхом и не купалась при лунном свете, что делает голод поистине невыносимым. Съестные припасы провозили через дворцовые ворота только после того, как с ними проделывали черное дело.

В конце концов, Гангадхара, кусая ногти и попивая виски в промежутках между совещаниями с браминами, пошел на решительные действия. Виски, наркотики, размышления и намеки двадцати танцовщиц убедили его, что жрец Джинендры ведет двойную игру; ведь что может быть в его жирных мозгах, что укрепило бы его верность принцу со скверным характером, тогда как принцесса, обладающая умом, юностью и красотой, применяет в этой игре свою хитрость? Почему Ясмини уже десять раз не умерла от яда? Только хитрость и помощь ее союзников браминов могла бы надоумить ее приказать служанкам прокипятить подаренные ей двадцать пар французских шелковых чулок, да еще развесить их собственными руками на крыше дворца, где их отлично было видно из окна Гангадхары!

Ненависть к Ясмини овладела им полностью. Прежде он испытывал отвращение к ее матери, та осмеливалась не считаться с обычаем, согласно которому женщина должна ходить с закрытым лицом. Даже его танцовщицы на публике плотно завешивали лица, а все его отношения с женщинами любого сорта осуществлялись за непроницаемыми перегородками. А Ясмини он презирал и ненавидел еще сильнее, потому что она придерживалась западных понятий своей матери насчет свободы. Иными словами, она была для него слишком умна.

И сверх всего прочего, она еще осмелилась возмутить его царские чувства отказом быть выданной замуж за того, кого для нее выбрали – красивого черноволосого мускулистого мужчину шестидесяти лет, имеющего жену или двух, хозяина оскудевшего поместья, которое должно было поглотить состояние Ясмини в один присест. Заодно, благодаря ее приданому муж аннулировал бы свой карточный долг.

Не было ни одного пункта, по которому они с Ясмини могли бы сойтись, не доходя до открыто враждебных отношений. Ее обыкновение переодеваться стало притчей во языцех – в питейных заведениях пели песни о ее маскарадах. И, как будто это само по себе не было достаточно скверно, позже родились слухи, что она стала абхишарикой.

Слово это санскритское и поэтичное. Для простого люда, который любит слушать любовные истории при лунном свете на крышах домов или под деревьями, это означает, что она сама выбрала себе возлюбленного и по доброй воле отправится к нему, когда придет время. Для Гангадхары, разумеется, это слово имело иное значение.

Последнее и самое невыносимое преступление, кажется, она договорилась с Сэмсоном, что иногда ее будут посещать английские леди. Ни один пророк на земле не может догадаться, к чему это приведет, к каким странностям западной моды; ибо, хотя никто не может видеть женщин высшей касты, они-то видят и знают все, что происходит. Но не нужно пророка, чтобы объяснить: женщину, которую навещают жены английских офицеров, не так-то легко убить. Да и не так безопасно.

Все сводилось к одному. Он должен выдержать одно царское сражение с Ясмини. Если она пожелает сдаться – прекрасно. Он заставит ее заплатить за прошлое, но, без сомнения, есть кое-какие условия, при которых он сможет уступить, не теряя достоинства. Если ей известно, где спрятаны сокровища, он это из нее вырвет. Есть разные способы вырвать у женщины тайну. Он знает, как сделать, чтобы она никогда не поделилась известной ей тайной с кем-то другим. А если она уже рассказала кому-то – например, Сэмсону или жрецу Джинендры, – тогда уж Гангадхара позаботится об этом хранителе тайны.

Не надо спешить. Яд, очевидно, не поможет, а напрямую Гангадхара не осмеливается ее убить. Его сводили с ума мысли о том, что удар дубинкой или ножом навсегда положил бы конец ее своенравию, но в этом случае риск для него может оказаться столь же смертельным, сколь и для нее. Но всегда может произойти несчастный случай. В стране слонов, тигров, вепрей, змей и отчаянных мужчин найдется широкий выбор для гибельных обстоятельств. Чем скорее он осуществится, тем меньше риск вмешательства какой-нибудь любопытной английской леди с пропуском для посещений, выписанным Сэмсоном.

Устраивать несчастный случай во дворце Ясмини, рассуждал магараджа, почти так же рискованно, как совершать открытое убийство. Но есть подходящее местечко в горах, за пятьдесят миль, куда можно перевезти ее насильно, таким образом выведя англичанок из игры, хотя бы на некоторое время. Эта отдаленная охотничья хижина находится на берегу озера, там уже утонули сотни людей, не возбуждая подозрений; а между Сиалпуром и «Лебединым гнездом» лежат мили пустынной дороги, где может случиться все, что угодно, а после это легко будет объяснить.

Он заставит ее написать письмо к себе самому, где она будет просить разрешения поехать в горы для перемены воздуха и окружения. Есть разные способы и средства заставить женщину написать письмо.

Лучше всего, конечно, была бы сдача Ясмини без всяких условий, тогда он мог бы использовать ее ум и ее сведения, и не пришлось бы ничего объяснять, и расправляться с тем, кому она доверила тайну. Сначала нужно попытаться привести ее в чувство. Физическая боль, как он заметил, имеет более сильное воздействие на человеческие чувства, чем любые аргументы. Недавно произошел весьма забавный случай. Одна из танцовщиц магараджи, по имени Малати, отказывалась петь и танцевать перед человеком, которому Гангадхара собирался ее подарить, но одни приготовления к тому, чтобы выдрать у нее ноготь с ноги за сценой, заставили ее передумать в течение трех минут.

Гангадхара знал, что он один не будет иметь никаких шансов против Ясмини, потому что физически она сильнее пантеры и столь же быстра и грациозна. Но ведь при восточных дворах еще существуют люди, известные как евнухи, и говорят, что самое сильное их качество – отнюдь не милосердие, а главное их занятие – подчиняться приказам и до последней капли крови охранять тайны своих хозяев. Трое – это слишком много людей, чтобы посвящать их в тайну, но понадобилось двое, чтобы держать Малати покрепче, пока третий экспериментировал с ее ногтем, а Ясмини куда сильнее Малати, так что понадобятся трое.

Единственная остающаяся проблема не сильно волновала магараджу. Дворцовая стража состояла из его людей, а потому вряд ли они станут спрашивать, имеет ли он право нарушать первый закон пурды, запрещающий переступать через порог помещения женщины, особенно после наступления темноты, если она не твоя собственность. Кроме того, все они знают пристрастие господина выходить на охоту ночью, и что законы, особенно такие, были написаны для других людей, но не для магараджи.

Глава 7

Чертов солдат, рядовой – это я,

Винтик для планов офицерья.

Бываю рьяным, бываю пьяным,

Для общества и для страны – позор.

Но в чистой небесной голубизне

Изъянов не менее, чем во мне!

Я – человек. И понял давно:

В цепочке вечности я – звено.

Потяни цепочку – она тотчас

Без меня распадется – или без вас!

«Это будет конец Гангадхары!»

Чтобы приготовить корзину с продуктами, понадобилось куда больше времени, чем рассчитывала Тесс, отчасти из-за того, что было бы нецелесообразным посвящать в тайну дворецкого Чаму. К тому времени, как они с мужем садились в коляску, уже почти полная луна посеребрила небо, и шакалы жалобно выли на склонах холма. Прежде чем они достигли города с его удушающим воздухом, неспешный бриз сдвинул ползущий от реки туман, и тот превратился в плотную завесу, заслонившую кварталы базаров и торговцев от лучших в городе резиденций и дворцов. Стояла идеальная ночь для приключений и почти совершенная ночь для преступлений; можно было переходить с улицы на улицу, не оставляя следов благодаря движущемуся туману.

То и дело где-нибудь покашливал одинокий полисмен, когда они проезжали мимо, или прошмыгивал в тень, чтобы его не узнали и не донесли, что он спал на посту. Привычки у всех сагибов неразумны, и даже констебль не в силах угадать, какая из них чревата для него неприятностями. Какая-то бродячая собачонка затявкала на коляску, а с крыш не раз выглядывали чьи-то головы, пытаясь разглядеть, кто это едет, потому что сплетни, а особенно о сагибах, которые не сидят у себя дома с наступлением темноты, доставляют удовольствие всем. Но ничего примечательного не произошло, пока копыта лошади не выбили искры из гранитных плит перед воротами Ясмини и заспанный часовой не поднял ружье.

Теперь было не совсем ясно, что делать дальше. Тесс чувствовала себя в безопасности на высоком сиденье, ощущая, как пистолет в кармане мужа упирается ей в бок, но во всем остальном были незащищенность и сомнения. Как правило, никто не вылезает из экипажа в темное время суток и не предъявляет вырванный из блокнота листок в качестве пропуска во дворец раджей. Часового так тщательно предупреждали и ему так угрожали относительно попыток вырваться из дворца, что у него никак не умещалось в голове, что кто-то захочет войти. Однако, так как коляска продолжала спокойно стоять перед воротами, он вызвал стражника для чистой формальности: ведь никогда не знаешь, а вдруг сагибы станут жаловаться на непочтительный прием.

Перед ними выстроилась стража – восемь солдат и рисалдар[9], по приказу Гангадхары, в двойном количестве. Рисалдар подошел вплотную к коляске и заговорил с человеком, которого принял за саиса, на своем языке. Но Дик Блейн недостаточно владел этим языком, чтобы обмануть туземца.

– Какой дурочкой я себя чувствую! – сказала Тесс, и рисалдар приблизил свое бородатое лицо, считая, что она обращается к нему. Ей ответил Дик:

– Не отвезти ли тебя домой, малышка? Скажи только слово, и мы отъедем!

– Пока нет. Я еще не испытала свое оружие.

Она вытащила письменное разрешение Сэмсона и приготовилась вручить его стражнику. Но тут был некоторый риск возбудить лишнее подозрение.

– Что если он не вернет тебе бумагу? – спросил Дик.

– Ох, Дик, ты сегодня прямо предсказатель дурного!

Но она все-таки убрала записку, прежде чем стражник ухватил ее. И тут чья-то фигура, бесшумная, как призрак, почти заставила Тесс вскрикнуть. Дик выхватил пистолет с неожиданной быстротой, выдающей его знакомство с подобными ситуациями, и начальник стражи отскочил назад, криком предостерегая своих солдат, вообразив, что пистолет направлен на него. Тесс опомнилась первой:

– Все в порядке, Дик. Убери пистолет.

Она протянула ладонь, и холодный нос дотронулся до ее пальцев, обнюхивая. Собачьи передние лапы легли на оглоблю, глаза блеснули в свете фонаря экипажа.

– Славный Троттере! Хороший мальчик Троттере!

Она вспомнила лекцию Тома Трайпа насчет называния собаки по имени и подумала: только ли хозяина это касается или она тоже способна заставить собаку «думать самостоятельно»? Прежде чем Тесс решила, каких мыслей ей добиваться от пса, он уже исчез, так же молчаливо, как и появился. Стражник к этому времени был уже начеку. Как защитить дворцовые ворота от посторонних вторжений, если неизвестные мемсагибы в экипажах с саисами, которые знают английский, но не отвечают, если с ними заговорить на местном языке, беспрепятственно подъезжают в неположенные часы и стоят у ворот неопределенное время? Рисалдар бесцеремонно приказал Тесс уезжать, а чтобы пояснить свои слова, взялся за голову лошади и подтолкнул ее.

Дик Блейн вернул лошадь назад и обругал рисалдара за такую наглость – таким языком и в такой манере, которые не оставляли никаких иллюзий насчет его национальности, и тогда офицер велел своим людям бежать во дворец Гангадхары. Пусть один из них расскажет о происшедшем, а второй добавит то, что первый пропустит. Вместе они дадут какое-то представление о случившемся.

– Ну, довольно! – вздохнула Тесс. – Боюсь, сегодня ничего не выйдет. Если бы я посоветовалась с Томом Трайпом… Поехали домой, Дик, пока мы все не испортили окончательно.

Когда Дик дернул за вожжи, из тумана послышался звук копыт еще одной лошади и шаги двоих людей. Тишину нарушил чей-то голос. Дик снова натянул вожжи, и тут громадные лапы Троттерса опять легли на оглоблю. Тесс увидела, как виляет его длинный хвост.

– Том! – позвала Тесс. – Том Трайп!

– Иду, госпожа!

Из мрака появились три силуэта, один из них ехал верхом.

– Хотел бы я знать, что эти паршивцы стражники делают и почему они ушли с поста? Дай этим шакалам дюйм, и они захватят три мили! Стойте, вы! Где ваш офицер? Отчитайтесь в своем поведении!

Последовало объяснение на языке раджастани. Том Трайп разозлился еще больше, когда понял, что рисалдар действовал правильно.

– Леди, – обратился он к Тесс, подъезжая к коляске, – попытаться убедить этого человека – тяжелая работенка. У меня приказ Гангадхары обыскать ваш дом – Кришна знает почему! Я подъехал, чтобы спросить на это вашего разрешения. Чаму сказал, что вы и ваш муж уехали; а один из тех трех нищих просил меня кое-что вам передать, и это совпадает с тем, что вы уже получили, так что я знал, куда ехать, и послал собаку вперед. Он вернулся со вздыбленной шерстью – признак неприятностей; и тут я, к счастью, встретил этих двоих, направлявшихся к Гангадхаре. Если бы они до него добрались, завтра утром нам всем троим пришлось бы составлять другие планы! Вы, конечно, хотите навестить принцессу? Но у вас есть что-то, чтобы вас пропустила стража?

Тесс протянула записку Сэмсона. Том изучил ее при свете фонаря. И тут она вспомнила предостережение Ясмини, что у Тома Трайпа нет мозгов и что ему нужно подсказывать, что делать.

– Я – леди доктор, Том. Это приказ бурра-сагиба (эмиссара).

Том почесал в затылке и выругался – тихим голосом, но от души.

– Сложность в том, леди, что после бегства принцессы из дворца и переправы через реку вплавь магараджа полностью освободил стражу от подчинения мне. Я еще могу проверять, на посту ли они… О, понял!

Он повернулся к рисалдару со всей свирепостью, какую белый человек проявляет по отношению к своим подчиненным:

– Что это значит? – спросил он на местном языке. – Почему ты препятствуешь приказам магараджи сагиба? Его высочество послал леди доктора к принцессе, а ты, болван, стоишь у нее на дороге? Смотри – вот письмо!

Раджпут выглядел растерянным. Всем известно, какими привилегиями пользуются редкие американские леди доктора в этой стране запертых гаремов.

– Но оно на английском, – возразил он. – Магараджа сагиб не знает английского.

– Идиот! Какую пользу принесло бы американской леди доктору письмо на персидском?

– А мне какая польза от письма на английском? Ведь командую стражей и должен прочитать письмо я. Как мне его прочитать?

– Я тебе его прочту. И даже объясню. Принцесса обратилась к эмиссару сагибу…

Раджпут кивнул. По всему городу ходили разговоры о том, что Ясмини, когда она в последний раз сбежала, заперлась вдвоем с эмиссаром у него в доме. Она сама сняла жатву с этого посева.

– Эмиссар сагиб и магараджа сагиб держали совет…

Раджпут снова кивнул. Всем известно о бурной встрече эмиссара и магараджи сагиба, и его вовсе не касалось, что они спорили о дурном обращении с заключенными в сиалпурской тюрьме.

– И они решили: надо доказать, что принцесса сошла с ума, тогда магараджа сагиб сможет отправить ее в холмы. Если же она не сумасшедшая, он может дать ей свободу. Ты понял, дубина?

– Ха! Понимаю. Но почему так поздно ночью? Почему нет подписи магараджи сагиба?

– Сын кретина! Неужели магарадже сагибу нужен большой скандал после дневного визита леди доктора? Неужели он хочет нести такую ответственность? Разве ему нужно, чтобы англичане говорили – мол, это все дело рук магараджи? Ты осел! Они решили, что письмо подпишет эмиссар сагиб, чтобы освободить магараджу сагиба от подозрений. И решили прислать американку, чтобы британцы меньше болтали! Ну, понял?

– Ха, понял! Если все это правда, дело просто. Я пошлю солдата с этим письмом к магарадже сагибу. Он напишет на нем свое имя, отправит назад – и все в порядке!

– Для тебя, – огрызнулся Том Трайп. – Магараджа сагиб теперь с танцовщицами. Что в последний раз произошло с человеком, который прервал его развлечения?

Раджпут колебался. Ответ на этот вопрос можно было ежедневно видеть возле Старых Ворот, где сидят нищие в отрепье.

– Предложить ему денег? – шепнула Тесс.

– Ради бога, леди, не надо! Это честный солдат. Он откажется, а мы все пострадаем. Предоставьте это мне!

Он снова повернулся к раджпуту:

– Тебе известно, кто я такой? Ты знаешь, что моя обязанность – следить за дворцовой стражей? Потому я сегодня здесь. Если желаешь проверить мои полномочия, выясни это утром с его высочеством.

Раджпут колебался. Всем известно, что утро – не самое лучшее время, чтобы прояснять спорные вопросы с человеком, который проводит ночи так, как Гангадхара.

– Кто должен войти? Мужчина и женщина?

– Идиот! Только леди доктор. И чтобы никто не знал. Предупреди своих людей, что, если начнется болтовня о сегодняшней ночи, дворцовая стража первой попадет под тайфун. Нынче несладко изведать гнев магараджи!

– Покажите мне снова письмо, – потребовал рисалдар. – Дайте мне сохранить его на случай, если мне придется отвечать.

Том перевел это Тесс и ее мужу.

– Вот так обстоит дело. Я думаю, если вы отдадите ему письмо, он вас пропустит. Но утром он может показать его магарадже, и тогда нам всем придется несладко.

– Пусть возьмет, – решила Тесс.

Том опять повернулся к раджпуту:

– Вот письмо. Возьми его. Но помни! Сегодняшние события надо держать в секрете. Для человека, который никому ничего не скажет, возможно продвижение по службе. Если он заставить своих людей помалкивать, Том Трайп даст о нем благоприятный отзыв его высочеству. Кто тебя сделал рисалдаром, а? Кто заступился за тебя, когда тебя обвиняли в том, что ты ударил Галлама Сингха? Ну, стоит чего-то дружба Тома Трайпа? Я сказал все, что хотел.

Раджпут пробормотал что-то себе в бороду и вновь уставился на письмо, потом пристально взглянул на Тесс, сунул письмо в карман и сделал приглашающий жест.

– Теперь, леди, поспешите! – посоветовал Том. – И есть надежда, что вы правы – ада нет. Я уже столько наговорил лжи сегодня вечером, что заслужил вечное проклятие! А мы с вашим мужем отправимся в одно местечко неподалеку и будем вас ждать!

Но Тесс возразила:

– Пожалуйста, не заставляйте меня искать вас в темноте за воротами, когда я выйду! Почему не оставить экипаж здесь?

– Могут начаться разговоры, мэм. Я оставлю здесь Троттерса. Он даст мне знать, когда вы выйдете.

Том Трайп соскочил с лошади, чтобы помочь Тесс вылезти из коляски. Раджпут так стучал по железным воротам, как будто хотел разбудить мертвых, и с таким видом, будто собирается возиться целый час. Но ворота распахнулись подозрительно быстро, и бородатый африди высунул свою физиономию, с написанным на ней ожиданием, точно черепаха, выглядывающая из панциря, мигая, как будто бы хотел узнать тени, двигавшиеся в неверном свете фонаря. Он поманил Тесс согнутым пальцем, и в тот же момент, как она вошла, за ней захлопнулись, отгородив ее от мужа и от всякой надежды на чью-либо помощь.

Странный привратник выхватил корзину из рук Тесс и почти бегом проводил ее через старинный двор, контуры которого были почти неразличимы, за исключением места, освещенного желтым светом фонаря на железной скобе. Видны были только часть стены и каменные ступени, истоптанные в течение столетий. Африди повел Тесс вверх по ступеням и остановился наверху, чтобы постучать кулаком в резную дверь, но та отворилась, когда его кулак только наполовину приподнялся в воздухе, и служанка с веселыми глазами, которая отворила ее, насмешливо назвала его безумцем. Безмолвный, очевидно, из-за присутствия женщины, он снова спустился по ступеням, оставив Тесс теряться в догадках, будет ли проявлением хороших манер, если она снимет туфли перед тем, как войти. Туземцы всегда снимали обувь перед входом в дом Тесс, и она считала, что будет учтивостью поступить так же.

Однако служанка взяла ее за руку и бесцеремонно потянула внутрь, не отпуская пальцев Тесс даже для того, чтобы закрыть дверь. Она только похлопывала Тесс по руке и улыбалась, так как у них не было общих слов, чтобы она могла пригласить гостью войти.

Небольшой холл, в котором они очутились, был завешен занавесями с вышитыми на них павлинами, над которыми, очевидно, трудились терпеливые руки целых поколений. Раздвинув эти занавеси, служанка провела Тесс во внутренний зал пятидесяти или шестидесяти футов в длину, при первом взгляде на который исчезли все ее сомнения насчет обуви; но никогда она не видела такого смешения Востока и Запада, столь мягкого восточного мистицизма рядом с откровенной утилитарностью привезенных из Европы вещей, причем в этом не было дисгармонии.

Десятки находящихся здесь ламп были по большей части русскими. Предметы мебели – разностильны. Здесь висели ковры, которые можно было принять за украденные из пекинского Летнего дворца, а рядом – гобелены. Почетное место на стене занимала икона в золотом окладе. На Тесс смотрело изображение Будды из зеленоватой бронзы. Тут же красовалась голландская картина. На ней двенадцать улыбающихся апостолов получали заветы от Христа, второе имя которого без всякого сомнения было Ганс.

Из центра зала на галерею вела роскошная мраморная лестница цвета ляпис-лазури, покрытая длинными дорожками бокхара. И наверху стояла ожидающая Ясмини, ее волосы блестели золотом в свете стеклянных ламп, висевших на мраморных колоннах. Она так же отличалась от утреннего Ганга Сингха в сапогах и тюрбане, как утро от ночи – прекрасная, очаровательная девушка в легкой шелковой накидке.

– Я знала, что вы придете! – радостно воскликнула она. – Я знала, что вам удастся пройти! Я знала, что вы мой друг! Ох, как я рада!

Она проделала на верхней площадке лестницы с десяток пируэтов, кружась, пока ее шелковая юбка не превратилась в нимб, а затем затанцевала по ступенькам вниз, в объятия Тесс.

– Ох, я такая голодная! Такая голодная! Вы принесли поесть?

– Мне так стыдно! – спохватилась Тесс. – Тот человек поставил корзину за дверью, а я ее не взяла!

Но Ясмини тут же вскрикнула в восторге, и Тесс увидела, что корзину внесла другая служанка.

– Сколько же вас тут?

– Пятеро.

– Слава богу, я принесла достаточно еды для целой дивизии.

– Мы уже немного поели, каждый день съедаем чуть-чуть риса, приготовленного для слуг, сначала промываем его несколько часов, а вот сегодня две служанки заболели, и мы думаем, что их еду, возможно, тоже отравили.

Хасамурти, горничная Ясмини, открыла корзину прямо на полу и громко вскрикнула. Тесс извинилась:

– Я не знаю, каковы кастовые ограничения, но я положила мясное желе, хлеб, рис, орехи, молоко, вино и сахар.

Ясмини засмеялась:

– Я настолько западный человек, насколько мне хочется, я только притворяюсь, будто касты для меня что-то значат. Мои служанки поступают так же – или ищут другую хозяйку. Давайте!

Хасамурти устроила бы пир прямо на полу, но Ясмини повела всех вверх по лестнице, держа Тесс за руку, на площадке она повернула направо, в комнату, выкрашенную кремовым и золотым, освещенную висячими лампами; свет проходил сквозь цветные стеклянные диски. Здесь она подтолкнула Тесс, чтобы та села на мягкий диван, и все они ели вместе.

– Теперь нам всем надо поспать, – объявила Ясмини, зевая. – Там, снаружи, люди могут вас подождать!

– Господь с вами, дитя! Вы что, считаете, что я пробуду тут неопределенное время? Я должна выйти через час, иначе мой муж перебьет стражу и ворвется силой!

– Скоро и у меня будет такой же муж, – объявила Ясмини. – Если я только слово скажу, он перережет глотки тридцати мужчинам и проберется ко мне сквозь пламя! Испытаем же вашего мужа, – предложила она со смехом, чуть подумав, но заметила выражение лица Тесс. – Я тоже буду осторожна, если придется заставлять моего мужа рисковать! Кроме того, сейчас нам не до шуток – я должна бежать!

Очевидно, Тесс доставляла ей изысканное развлечение. Мысль, что ей придется участвовать в приключении, до самой глубины потрясала здравый смысл, присущий янки.

– Какая чушь, дитя! Дайте мне пойти к эмиссару и предупредить его, что вас здесь морят голодом. Пригрожу ему публичным скандалом, если он сейчас же не положит этому конец.

– Фу-у! – засмеялась Ясмини. – Сэмсон сагиб будет слишком неуклюжим соучастником! Он отправит меня в Калькутту, а там меня непременно отравят, потому что Гангадхара пошлет туда своих людей. Они будут месяцами ждать удобного случая, а я ведь не могу вечно не спать. Тем временем Сэмсон сагиб потребует одобрения своих властей, и к его имени добавят какие-нибудь инициалы и назначат его в более крупную область, где платят больше. Нет уж! Когда я стану магарани, Сэмсону сагибу не будет места в Сиалпуре!

– А разве не вы мне говорили, что у Гангадхары множество детей и все они стоят между вами и троном? Неужели вы хотите сказать…

Новый смех, подобный звону колокольчиков, показал, как принцессу забавляет растерянность Тесс.

– Нет, я никого не убью. Даже не пошлю Гангадхаре змей в корзине. Этот скорпион сам себя до смерти ужалит, когда кругом все будут смеяться над ним, и он не найдет ни одного друга, который утешил бы его, и никакой надежды, только страх и ярость! Я никого не стану убивать. И все-таки буду магарани в течение месяца.

Ясмини внезапно сделалась серьезной, ее лицо потемнело, как небо, когда туча закрывает солнце.

– Каков контракт вашего мужа с Гангадхарой? Он может копать повсюду в поисках золота? Он ведь сейчас ведет раскопки вблизи британского форта на «островке» нашей территории, правда? Флаг виден с крыши Гангадхары, да? Он только время теряет.

– Он нашел небольшую золотую жилу, – сказала Тесс, – и она скорее всего приведет к большой.

– Он теряет время! Сита Рам, у которого есть компас, дал мне знать, что эта маленькая жила ведет прямо на север. Через неделю ваш муж с его раскопками окажется под фортом. Это английская территория. Англичане не имеют отношения к контракту Гангадхары. Они заберут золото, которое найдет ваш муж, и не выплатят ему ничего. А тогда Сэмсона сагиба посчитают очень хорошим эмиссаром и дадут ему повышение. Ф-фу!

– Возможно, моему мужу удастся заключить сепаратный контракт с англичанами.

– Ф-фу! Сэмсон сагиб идиот, но не настолько, чтобы отдать то, что уже у него в руках! Ведь когда я пряталась под вашим окном, я сама слышала, как он вас предостерегал! Нет, надо, чтобы ваш муж имел право копать повсюду.

– Но, моя дорогая, Гангадхара уже знает, что мой муж нашел жилу. Он весь в нетерпении и каждый день приезжает, чтобы посмотреть, как продвигается дело.

– Конечно – он же знает не хуже меня, что эта жила ведет к форту. А потом он едет к брамину и молится, чтобы жила повернула в другую сторону и спасла его от банкротства! Я правду говорю! Говорю с вами, как женщина с женщиной, – чрево к чреву! Я буду считать себя проклятой, и пусть кобра меня ужалит, если я говорю вам хоть слово неправды! Вы мне верите? – Тесс кивнула. – Если ваш муж будет продолжать вести раскопки у форта, он не получит ничего, потому что все заберут англичане. В любом другом месте он получит целое состояние.

– Но, моя дорогая, предположим, это правда. Как ему убедить Гангадхару, что после всех затрат и хлопот это место надо оставить и копать где-то еще?

Ясмини откинулась на подушки, вытащила что-то из-под одной из них и мягко рассмеялась, как будто наслаждалась каким-то тайным знанием.

– Гангадхара сам будет на этом настаивать!

– На чем? На том, чтобы начать искать новое место?

Ясмини кивнула.

– Только сделайте, как я скажу, и Гангадхара станет настаивать на этом!

– Чего же вы от меня хотите?

Тесс снова встревожилась. Она знала до рупии, сколько магараджа должен заплатить за раскопки. Хоть в какой-то степени нести ответственность за то, чтобы оставить это месторождение, – слишком рискованно.

– Тому Трайпу уже велели провести обыск у вас в доме?

– Да, так он говорит.

– Вы знаете погреб в вашем доме?

– Да.

– Там темно. Вы боитесь туда спускаться?

– Нет. С чего бы мне бояться?

– В углу есть на полу такой плоский камень, где некогда было кольцо, но теперь оно сломано?

– Да.

– Прекрасно. Значит, Сита Рам мне не солгал. Возьмите это, – она протянула Тесс небольшой серебряный цилиндрик, запаянный с обоих концов и запечатанный воском. – Там внутри надпись на персидском. Спрячьте под тот камень, позвольте Тому Трайпу обшарить погреб и пусть он это найдет; но не разрешайте ему убирать находку оттуда.

– Если бы я только поняла, к чему вы ведете, – криво улыбнулась Тесс.

Здесь и более искусный интриган проиграл бы, поэтому Тесс колебалась между отказом и тем, чтобы отложить ответ, получив время посоветоваться с мужем. Ясмини снова откинулась на подушки, она лениво закурила сигарету.

– Моя ставка в этой игре, – произнесла она через минуту, – слишком велика, чтобы ею рисковать. Если вы боитесь, давайте забудем все, что я говорила. Останемся друзьями – и никем больше.

Тесс не ответила. Она думала о чудовищности Гангадхары, о его попытках устранить Ясмини, о его угрозе женщинам вообще, о его жестокости к животным на арене, о его порочности, о том, насколько царственней Гангадхары была бы эта девочка. Было достаточно соблазнительно протянуть руку помощи Ясмини, если бы это оказалось реальным.

Ясмини, кажется, прочла ее мысли – во всяком случае, угадала их.

– Когда я стану магарани, – сказала она, – придет конец свинствам Гангадхары. И даже больше: будут выполняться все обещания – и устные, и письменные. Обязательства Гангадхары по контракту будут выполнены. Вы мне верите?

– Да, кажется, этому я верю.

– Пусть Том Трайп найдет эту серебряную трубочку у вас в погребе. Но послушайте! Когда Гангадхара придет к вашему мужу и станет настаивать, чтобы перенести раскопки в другое место, пусть ваш муж с ним поторгуется. Пусть сначала откажется. Гангадхара может разрешить ему продолжать раскопки там же, а сам пошлет своих людей начать разработки в другом месте. Если так – отлично!

– Я предпочла бы такой вариант, – вздохнула Тесс. – Мой муж – инженер-геолог. Ему не захочется бросать настоящую жилу ради другого места.

В ярких глазах Ясмини блеснуло понимание. В те дни она еще только училась склонять других к своей царственной воле и использовать добродетели людей, как и их пороки, для своих целей. Она поняла необходимость отступить перед угрызениями совести Тесс, это было правильнее, чем подозревать Дика Блейна в том, что он сможет изменить свои намерения, чтобы угодить жене. И она поняла, как сделать свой план еще лучше, уступив Тесс.

– Решено, – согласилась она лениво. – Ваш муж будет продолжать копать возле форта, если ему так угодно. Но пусть он покажет Сэмсону сагибу некоторые образцы золота, даже маленькие. Это будет конец Гангадхары. А теперь – мне пора отсюда бежать, а вам – помочь мне в этом.

Тесс подчинилась необходимости. Какие бы ни были последствия, она не могла оставить Ясмини умирать от голода или быть отравленной.

– Я готова, – сказала она. – Что вы задумали?

– Служанок я оставлю здесь. Им хватит еды на утро. После того, как станет известно о моем побеге, Сэмсону сагибу дадут знать, что женщинам в этом дворце не дают иной пищи, кроме отравленной. Ему придется выступить против Гангадхары – или он потеряет свое положение среди англичан.

– Как же вы сбежите?

– Ну, это нетрудно. Ваш муж с Томом Трай-пом ждут с коляской. Моя роль проста. Проблема в том, как вам последовать за мной.

– Не понимаю.

– Мне надо переодеться в вашу одежду. В темноте я пройду мимо стражи и заставлю их поверить, что это вы.

– Тогда – как же быть мне?

– Вы должны слушаться меня. Мы со служанками сделаем из вас настоящего раджпута. Мне только следует научиться ходить так, как вы; пожалуйста, пройдитесь передо мной – вот так – я посмотрю, как вы ставите ноги и как двигаете плечами.

Тесс пошла за Хасамурти и, оглянувшись, увидела карикатуру на себя. Это заставило ее расхохотаться так, что слезы выступили из глаз.

– Хорошо! – сказала Ясмини. – Ночь началась с голода, и я похудела, как молодая луна. Теперь – смех, не зовущий ко злу. Через несколько часов настанет рассвет, а там – успех!

Глава 8

Будь осторожен, если слоны

Качаются медленно у стены,

Харрамди-диддлди – ам-ны-ны!

Только раскачиваются в ряд,

Только цепями своими гремят,

Ногами топают и пылят;

То, что из ряда выходит вон,

Заметит сейчас же каждый слон,

Странностями развлекается он.

Однообразный наскучил уют:

Целыми днями еда и труд.

Хоботы часто предметы крадут!

Ну-ка, попробуйте вникнуть в суть:

Нас ведь, двухвостых, не обмануть,

Когда мы ступаем на собственный путь!

Мы ведь не ищем иной судьбы:

Вы наши монархи, мы ваши рабы,

С любовью склоняем колени и лбы.

Громады, послушные вам – ам-ам, —

Пока подчиняться хочется нам!

Харрумти, тиддл-ди, ди-ди-ам!

«Они слоны, а я солдат. Вся беда в том, что вы нервничаете, мальчик мой».

Том Трайп

В известном Тому Трайпу местечке были бренди, табак и запах слонов. Дик Блейн, который едва ли прикасался к крепким напиткам после того, как близко познакомился со злоупотреблением ими в западных лагерях геологов, вынужден был сидеть и созерцать, как Том Трайп потакает своей основной слабости. Стакан за стаканом огненного напитка опускался ему в желудок, давно уже закаленный питанием перченой пищей в климате, отнюдь не дружественном человеку. Дик пытался протестовать:

– Сегодня нам могут понадобиться мозги, Том. Лучше бы нам обоим оставаться трезвыми.

– Господи, да я годами пью. Бренди моим мозгам полезен. Оставьте меня без него – и к вечеру я инвалид. Дайте мне столько, сколько мне хочется, – и я искусный солдат.

Дик Блейн набил свою трубку. Он прежде уже слышал этот аргумент от Тома, который много раз выручал его в трудных ситуациях, и ему не раз доводилось проходить огонь и воду с помощью этого самого человека, который его высказывал.

Они сидели в низком продолговатом сарае с широкой дверью, выходящей на боковую улочку за четыреста ярдов от ворот дворца Ясмини. Там имелись стол, два стула и койка для Тома Трайпа, которой он пользовался, когда ему случалось оставаться тут дежурить по делам магараджи, так как его жилище было почти в миле отсюда. Рядом находилась довольно незамысловатая конюшня, где могли поместиться одна-две лошади, а задняя стена представляла собой перегородку из слепленного из грязи кирпича, за ней под тростниковым навесом жили слоны магараджи. В стене было прорезано два окна, через них смутно виднелись зады этих громадных тварей. Слоны неустанно поворачивались на утыканных кольями площадках. Сквозь сломанную раму оттуда шел запах, и лошадь Блейнов, стоящая наготове в оглоблях и накрытая попоной, то и дело пронзительно ржала, негодуя.

Лошадь Тома, привычная к слонам, дремала в конюшне.

Дик раза два вставал, чтобы поглядеть на слонов.

– Они привязаны и за передние, и за задние ноги? – спросил он.

– Нет, – ответил Том, – только за одну заднюю.

– Почему же они не поворачиваются и не обрушивают эту гнилую стену?

– Да только потому, что они слоны. Они могли бы разбить эти деревянные препятствия так же, как я мог бы разбить башку Гангадхаре – и потерять работу. Но я этого не сделаю, и они тоже. Они слоны, а я солдат. Вся беда в том, что вы нервничаете, мальчик мой. Выпейте бренди. Вы о жене беспокоитесь, но я же говорю, что с ней все в порядке. Я бы до конца доверял этой маленькой принцессе. Я это часто делал. Бренди – это то самое, что вас успокоит. Выпейте же!

В бутылке было только на треть. Том вылил остаток в каменную чашу и поставил ее на стол, поближе к стене.

– Что за слоны здесь привязаны? – спросил Дик. – Вот этот – тот большой, который вчера убил тигра?

– Да. Вы видели? Акбар почти не поцарапан. Быстрейшая победа из всех, что мне приходилось видеть. Он заревел в ту же минуту, как его отвязали, прижал тигра к стене, опрокинул его передней ногой и превратил в желе, быстрей чем можно было бы выговорить «Британская конституция».

– Наверное, этого тигра слишком долго держали в клетке, – предположил Дик.

– Не думаю. Он был в боевой форме. Просто Акбару налили полную меру рома, а он от этого в бешенство приходит. В остальное-то время он очень спокойный.

Дик взглянул на часы. Уже три часа прошло, как Тесс во дворце, а он был уверен, что она выйдет, как только будет возможно, если не по какой иной причине, то для того, чтобы положить конец его тревоге. Она может появиться в воротах в любую минуту. И в любую минуту Том Трайп может накинуться на чашу. Если до сих пор все было в порядке, то в этом случае он может оказаться более чем бесполезным. Пока что он погрузился в воспоминания.

– У Акбара как-то живот разболелся, и ему дали аррака. Так его два дня поймать не могли! Он отодвинул свою загородку вместе с кольями и сбежал на волю, охотился за собаками, курами, мартышками – за всеми, кто его раздражал. Вопил, что твой локомотив. Жуткое зрелище!

Дик разглядывал стену между сараем, где они сидели, и конюшней. Она была куда крепче, чем стена между сараем и слоновьим загоном. Том Трайп покончил со своим стаканом, в воздухе повисло молчание…

– Как вы думаете, может человек заблудиться в темноте между этой точкой и дворцовыми воротами?

– Нет, даже если он пьян, как Ной. Надо только держаться за стену и идти вперед. Другого пути нет, только мимо дворца. Сидите спокойно, дружище. Ваша жена в порядке.

– Что ж, может, мне лучше ждать ее тут.

– Конечно.

– А как вам кажется, не поставить ли мне свою лошадку в стойло, к вашей? Не хочется оставлять ее под открытым небом, но пусть она стоит в оглоблях, вдруг понадобится удирать в спешке.

– Да, дверь широкая. Но глотните рома, пока не вышли отсюда. Ночной воздух вреден для легких. Отпейте и передайте бутылку, как сказала королева епископу Кентерберийскому.

Дик плеснул немного рома на носовой платок, просунул его в сломанную раму и помахал им, чтобы запах распространился. Потом он поставил чашу на край стола, дальний от стены, куда невозможно было дотянуться от окна.

– Пошли, Том. Поможете мне управиться с лошадью.

– А куда спешить? Сначала выпейте

Через плечо Дик уже видел длинный хобот, осторожно просунувшийся через разбитую раму в поисках источника привлекательного запаха. Дик подтолкнул Тома, и они поставили лошадь с коляской в стойло, что вышло неуклюже по трем причинам: Том был не слишком трезв, лошадь обезумела от страха перед находящимися за стеной чудовищами, а Дик слишком спешил по своим собственным причинам. Однако они успели управиться и закрыть дверь, прежде чем начался разгром.

Загрохотала падающая кирпичная стена, которую плечами свалило толстокожее животное, жаждущее алкоголя. Зверь умел пить из различных сосудов, а в такой чаше помещалась как раз его привычная доза.

Две минуты спустя, пока Дик и Том Трайп держали лошадь в ее невыносимом заточении, причем лошадь Тома из сочувствия пыталась лягнуть каждую тень, до которой могла достать, дверь и часть стены сарая обрушились на темную, как деготь, улицу, и Акбар, одиннадцати футов и четырех дюймов в плечах, шагнул вперед, чтобы завоевать ту часть мира, которая, по его предположению, еще оставалась незавоеванной. Остальные слоны неподвижно стояли у своих кольев. Погонщик, охваченный ужасом, пробирался сквозь обломки, призывая своего слона при помощи всех известных ему ласкательных эпитетов вперемешку с ругательствами. Лошади немного успокоились и подчинились ласке, как дети; через некоторое время все в ночи затихло.

– Как думаете, это чудовище проглотило мою выпивку? – спросил Том. – Подержите лошадей, пока я взгляну.

Но внезапно по улице прокатился дикий трубный звук, сопровождаемый собачьим лаем и визгом ужаса.

– Черт! – выругался Том. – Это же Троттере за нами бежит! Акбар его назад гонит! Держите же лошадь, я пойду, взгляну.

Прежде чем Дик успел возразить, Том уже выскочил на улицу. Как только началась паника, они связали колеса экипажа, но даже при этом Дику пришлось тяжко, потому что трубный звук все приближался, и лошадь была охвачена безотчетным страх. Это была борьба между мыслящим человеком и живущим инстинктами животным, и Дику наконец удалось опрокинуть лошадь, опутать ей ноги вожжами и усесться животному на голову. К счастью, ни оглобли, ни сбруя не пострадали.

В темноте Том Трайп расширенными глазами наблюдал за огромной тенью, которая металась взад-вперед, преследуя что-то невидимое, но создающее довольно шума, чтобы разбудить мертвого.

– Троттере! – отчаянно взвыл он. – Троттере!

Миг спустя стала различима маленькая тень, она, задыхаясь, мчалась во весь опор, а от нее не отставала большая.

– Троттере! Возвращайся назад! Слышишь? Назад!

Пес остановился подумать в десяти шагах от хозяина, а слон завопил в охотничьем экстазе и кинулся на него. Но мысль быстра, а послушание – хорошее качество. Пес ловко проскочил между ногами Акбара, и слон проехался на собственной заднице в безуспешной попытке повернуть за ним, затем стукнулся о противоположную стену.

– Эта тварь сожрала мой добрый ром, будь она проклята! – выругался Том, открывая дверь конюшни. – Эй! Лошадь свалил? Что-то с ней неладно? Надо ее поднять. Лучше поспешить – Троттере ведь за нами прибегал.

Глава 9

Столь многие смотрят на краски,

Столь многие ценят узор,

А кто-то неглупый с помощью лупы

Убедится, что прочен ковер.

Кто щупает, кто прикинет тяжесть,

Кто цену его узнает.

Но однажды найдется тот, кто улыбнется,

Оценит – и все поймет.

Гляди-ка!

Его продадут вот-вот!

План действий готов.

Хороший повар без лишних слов

Мясо в котел кладет.

Поймет, кому действовать будет черед!

«Сети стягиваются на Гангадхаре».

Ясмини

Тесс наслаждалась водевилем, разыгрывавшимся во дворце. У Ясмини отсутствовали западные представления о скромности. Восток пользуется одеждой для украшения и понимает лишь такое ее назначение. Для таких мест, на которые мужчины могут посмотреть слишком смело и с желанием, предназначена завеса.

Ясмини полюбила танцевать еще тогда, когда она делала свои первые шаги, к восторгу своей матери и Бубру Сингха. Задолго до того, как американцы принимали русский балет и русский балет покорил всю театральную публику Запада, у Ясмини выработались собственные представления о танце, и она довела их до совершенства неутомимой практикой.

Сознание важности этой ночи подняло ее настроение до той точки, когда оно стало неуправляемым. Она танцевала, срывая с себя один предмет одежды за другим, украшая каждым из них свое выступление, пока, наконец, на ней не осталось ничего, и она танцевала перед высокими французскими зеркалами еще более изящно.

Раздевание Тесс выглядело иначе. Очень стыдливой она вовсе не была, но глаза служанок переполнило любопытство, а Тесс понимала, что ей не достает способности Ясмини украшать наготу поэзией движений, поэтому она скрылась за занавеской и была осмеяна королевским смехом за свои страдания.

Затем наступило неистовое веселье: принцессу одевали в одежду Тесс. Когда наступала очередь каждого следующего предмета, она в нем танцевала и над каждым смеялась, так что Тесс сама поверила, что одежда западных женщин нелепа и смешна, – пока Ясмини, наконец, не предстала перед ней полностью одетая, ее золотые волосы закололи под шляпкой, и она выглядела так же мило, как любая женщина. Размеры обеих женщин в точности совпадали, даже туфли оказались по ноге. Когда Ясмини прошлась по комнате походкой Тесс, та впервые увидела себя со стороны – бесценный и вовсе не унизительный опыт.

Тесс одели в наряд юного раджпута – этот костюм надевала Ясмини во время одной из своих самых безумных эскапад, а к нему добавили желтый шелковый тюрбан и накладные черные усики, и она почувствовала себя счастливой, как ребенок в маскарадном костюме. Но Тесс обнаружила, что ей труднее подражать раджпуту, чем Ясмини повторять ее манеру держаться. Несколько минут они играли, вместе расхаживая взад-вперед перед зеркалом, а хихикающие служанки им аплодировали. Но тут внезапно раздался сильный стук во внешнюю дверь, и одна из служанок побежала узнать, в чем дело, а они ждали, затаив дыхание.

Служанка принесла худшую из ожидаемых новостей. Наблюдатель за северной стороной стены (Ясмини следила за своими тюремщиками не менее усердно, чем они за ней) примчался к привратнику с вестью, что сюда пешком идет сам Гангадхара в обществе трех евнухов.

И снова раздался стук, и на этот раз Хасамурти спустилась вниз, чтобы ответить. Но весть была еще хуже. Гангадхара у внешних ворот требовал, чтобы его впустили, и угрожал приказать разнести ворота, если ему откажут.

– Да что он сможет сделать? – спросила Тесс. – Он не осмелится на насилие при мне. Поменяемся снова одеждой.

Ясмини только засмеялась:

– Когда властитель зол, он может ехать верхом. Когда же властитель идет пешком, пусть люди берегутся! Он собирается показать мне свою волю. Евнухи – это свора, которая всегда охотится с ним по ночам. Они и вас изобьют, если ворвутся сюда, а страж не посмеет ему отказать.

– Что же делать? – спросила Тесс. – Мы можем спрятаться? Впрочем, если мы будем сильно шуметь у ворот, мой муж сюда явится. Мы вне опасности.

– Если есть какие-то боги, – небрежно проговорила Ясмини, – они не оставят без внимания нашу мольбу. Наверно, это месть мне за то, что я хотела оставить здесь служанок. Хасамурти – ты и остальные – готовьтесь выйти из дворца!

Все женщины вернулись в комнату, закутанные с головы до ног. Но стук в парадную дверь повторился, громче, чем прежде. Можно ли надеяться, думала Тесс, что рисалдар стражи уже доложил Гангадхаре о визите леди доктора – или надеяться, что он не успел?

– Теперь мы все спустимся, – решила Ясмини и поспешно повела их. Но Хасамурти подскочила к ней и стала со слезами настаивать на том, что она сама переоденется в свою хозяйку и останется, чтобы попытаться спасти остальных.

– В темноте вы сойдете за мемсагиб, – твердила она. – Мемсагиб сойдет за мужчину. Ждите у ворот, пока магараджа не войдет, а я встану под фонарем у дверей, как приманка. Побегу в дом, а он за мной с евнухами, и все остальные проскочат в ворота, пока их не успеют закрыть.

Но Ясмини не соглашалась. Ей не хотелось жертвовать верными друзьями.

К тому времени, как они достигли завешенного занавесями внешнего холла, служанки дошли до грани истерики. Тесс отлично владела собой и молилась, чтобы ее муж оказался как можно ближе, когда обрушатся ворота. И хорошо бы, чтобы с Диком был Том Трайп. Снаружи стояла тишина, и она, даже опасаясь за свою жизнь, забывала шагать по-мужски. Ясмини не раз оборачивалась, чтобы напомнить ей об этом.

Сама Ясмини выглядела необычайно кроткой в наряде западной женщины, но ее голубые глаза горели яростью. Снова подошел привратник, чтобы доложить, что Гангадхара предостерег в последний раз. Еще три минуты – и внешние ворота распахнутся по его приказу.

– Передай магарадже сагибу, что я иду лично приветствовать его! – И привратник в темноте поспешил к своему посту.

Внешние ворота не освещались. Магараджа прикрылся капюшоном, чтобы его никто не узнал, евнухи стояли позади него, спрятав плети в своих широких одеждах, а привратник на почтительном расстоянии являл полное внимание. В Сиалпуре не было ни одного сипая, который осмелился бы возражать Гангадхаре, в темноте или при дневном свете.

Только когда они проходили под желтым лучом фонаря, Тесс поняла намерения Ясмини. Луч света сверкнул на длинном кинжале, улыбка принцессы была холодной и непроницаемой.

– Разве вы не обещали никого не убивать? – спросила Тесс. – Вот был бы у нас пистолет, мы могли бы выстрелить в воздух, и через минуту примчался бы мой муж!

– Откуда мы знаем, что Гангадхара не убил вашего мужа или не запер его где-нибудь? – Возразила Ясмини. Тесс обдало холодом, и она не могла вымолвить ни слова. Громадным усилием она стряхнула с себя это состояние:

– Но у меня нет оружия, а вы не можете убить Гангадхару, трех евнухов и всю стражу сразу!

– Подождите и увидите, что я смогу сделать, – был ответ. – Гангадхара приказал выкрасть мои пистолеты. Но тьма – наш друг, и, я думаю, боги на нашей стороне и помогут нам!

Тесной группой они подошли к воротам и убедились, что привратник смотрит в квадратное отверстие, предназначенное для общения с пришедшими, и в третий раз сообщает магарадже, что принцесса сама идет сюда. Голос Гангадхары, изрыгающего угрозы, был едва слышен.

– Отойди! – приказала Ясмини. – Я сама буду вести переговоры!

Она подошла вплотную к отверстию, но загородила лицо ладонью.

– Что хочет его высочество Гангадхара Сингх от своей родственницы в столь странный час? – спросила она.

– Откройте ворота! – был ответ. Магараджа стоял очень близко, готовый налечь на ворота плечом, как только отодвинут засов, весь во власти черной злобы.

– Нет, откуда я знаю, что это Гангадхара Сингх?

– Спроси стражу. Эй, вы! Скажите ей, кто требует впустить его!

– Нет, они могут мне солгать! Голос незнакомый. Я открою, только если это сам Гангадхара Сингх.

– Тогда смотри!

Он приблизил лицо к отверстию. В следующую секунду он уже отступил назад, и длинный кинжал Ясмини, просунутый в окошко с быстротой молнии, всего лишь расцарапал щеку под глазом и соскользнул на угол рта.

Кровь, заструившаяся по бороде, добавила ярости.

– Стража, врывайтесь в ворота! – заорал он, и Ясмини отступила в тень, опасная, точно кобра, защищающая детенышей. Левой рукой она сделала знак пяти женщинам отойти и скрыться в тени, но Тесс подошла и встала рядом с ней. Отчаянно пытаясь придумать, чем противостоять вооруженным мужчинам, она внезапно схватила одну из длинных шляпных булавок со своей шляпы на голове у Ясмини.

– Больше, чем сестра! Больше, чем друг! – шепнула Ясмини и поцеловала ее.

Гангадхара отправил нескольких стражников найти подходящее бревно для тарана. Ружейные приклады против железа были бы бесполезны.

От первого удара ворота дрогнули, но стражники держали таран неумело и не собрали все силы воедино. Гангадхара выругался и потратил три драгоценных минуты, пытаясь объяснить им, как проделать это успешно. Кровь, струившаяся по его бороде и превратившая его рот в багровую массу, не сделала его яростные приказы более вразумительными.

Второй удар по воротам грянул сильнее. Металл прогнулся вовнутрь, оставалось ждать несколько минут, чтобы поддался засов. Привратник подполз к принцессе и, оскалив желтые зубы в улыбке, протянул кривую саблю.

– Исмаил! – воскликнула принцесса. – Я думала, ты испугался, убежал и спрятался!

– Нет! – ответил он. – Моя жизнь принадлежит тебе. Гангадхара забрал все оружие, но я припрятал это и пошел за ним. Смотри! – он ухмыльнулся и попробовал лезвие на своем большом пальце. – Оно еще может перерезать глотки!

– Я не забуду! – воскликнула Ясмини, но ее слова потонули в грохоте третьего удара дерева о железо.

Соотношение сил выглядело уже не так скверно: две отчаянные женщины и верный боец, вооруженный тем, что он любил и понимал, против раненого мерзавца и трех евнухов. Возможно, стража останется на месте и не вмешается. Возможно, поднимется такой шум, что Дик Блейн с Томом Трайпом примчатся на помощь. Может, магараджа его заметил и прикончил?

– Послушайте, – обратилась Тесс к Ясмини, – скажите своим служанкам, чтобы выскакивали на улицу сейчас же, как только откроются ворота!

– Бум-м! – снова ударило дерево по железу, и петли содрогнулись.

– Слушайте! – приказала Ясмини.

На улице раздался громкий топот и трубный звук, в происхождении которого никто бы не ошибся.

– Я сказала, что…

Бум-м-м!

На этот раз не так сильно… На фоне этого звука ясно слышался рев сражающегося слона и собачий вой где-то поблизости.

– Я же сказала, что боги…

Ее прервал грохот очень тяжелого тела, натолкнувшегося на стену, и новый, леденящий кровь в жилах вой ярости, затем грохот, который мог означать падение ближайшей стены. Зверь, громадный, как Левиафан, приближался на высокой скорости.

Новый грохот – это бревно свалилось на землю, когда евнухи вместе с Гангадхарой бросились бежать.

– Слава Аллаху! – вырвалось у привратника.

– Говорила же я, что боги нам помогут! – возбужденно воскликнула Ясмини.

– О боже, что же это такое? – простонала сквозь зубы Тесс.

Грохот какого-то преследования приблизился. Руководимая инстинктом, который она не смогла бы объяснить, Ясмини шагнула к воротам, отодвинула засов и приоткрыла створки на несколько дюймов. И тут же внутрь ворвалась собака Тома Трайпа, язык свисал из пасти, в глазах сверкал жуткий страх. Ясмини снова захлопнула ворота – перед самым носом у разъяренного слона – и задвинула засов.

Слон был настроен только наполовину серьезно, не то он разнес бы ворота. Слон – зверь близорукий, а тьма стояла кромешная. Он не мог поверить, что собака прошла сквозь железо и исчезла. Натолкнувшись на препятствие, сердито ворча, слон остановился, чтобы принюхаться и прислушаться. Дальше по улице послышался какой-то топот. Возможно, это его добыча. С криком бешенства, смешанным с восторгом, он со всех ног помчался прочь.

– О, Троттере! Хорошая собачка, Троттере! – Тесс опустилась на колени и всхлипывала, не сопротивляясь реакции, наступившей и у женщин, и у мужчины. – Где же твой хозяин? Ох, если бы ты мог сказать, где мой муж!

Ей не пришлось долго ждать ответа. У двух мужчин ушло всего несколько секунд, чтобы поставить лошадь на ноги, и ни один паровоз не отходил от станции быстрее, чем Дик отъехал на своей повозке от конюшни. Они забыли развязать колеса, так что коляска мчалась по улице толчками. Тем легче оказалось остановить перепуганную лошадь прямо перед дворцовыми воротами – еще одно доказательство правоты Ясмини насчет того, что боги готовы им помогать в эту ночь. При этом она вряд ли верила в то, что боги хотя бы чуть-чуть последовательнее людей.

Ясмини отодвинула засов, ворота с недовольным скрипом распахнулись. Том Трайп спешился и вошел первым.

– Где моя собака? – потребовал он ответа. – Где Троттере? Неужели Акбар его достал?

Ответом был холодный нос, сунувшийся ему в ладонь.

– А, вот ты где, негодник! А ну, – лежать!

Вот и все, что произошло между ними, но оба остались довольны.

Тесс, кажется, выскочила за ворота быстрее, чем Том Трайп вошел. Они столкнулись плечами. Сидя в коляске, Дик и его жена смеялись в объятиях друг друга, каждый в маскарадном костюме, и ни один не имел представления о том, что случится дальше, кроме того, что Дик твердо знал: колеса надо развязать.

– Сколько народу поместится в коляске? – в свете фонаря неожиданно появилась Ясмини. И Дик Блейн снова рассмеялся, потому что, если отвлечься от золотистых волос, она выглядела до того похожей на его жену, а его жена, сидящая слева от него, до того походила на раджпута, что комизм ситуации был единственным очевидным фактом.

– Мне нельзя брать мою коляску, – объяснила принцесса, – потому что ее выследят, да и времени нет. Можем мы все уехать в вашей? Нас пятеро.

– Вероятно, поместимся. Но куда ехать? – спросил Дик.

– Я покажу. Исмаил нам тоже нужен, но ему придется бежать.

Теснота получилась ужасная, потому что коляска была рассчитана самое большее на четверых.

В конце концов, Тесс настояла на том, что поедет верхом за спиной Тома Трайпа, тем более, что одета мужчиной. Исмаила послали закрыть ворота изнутри, а после перелезть через них.

– Пусть-ка те, кто испугался и спрятался, останутся, чтобы отчитаться перед Гангадхарой, – презрительно усмехнулась Ясмини. – Они больше мне не служат!

– Ну, так куда? – спросил Дик. – Ко мне в дом? Там вы будете некоторое время в безопасности.

– Нет. Там нас могут выследить.

Ясмини сидела рядом с ним, втиснувшись между Хасамурти и им, и, если не считать ее духов, она так напоминала ему жену, что Дик не мог говорить с ней как с чужим человеком.

Ясмини заговорила возбужденно:

– Я повсюду держала своих лошадей на случай нужды. Но Гангадхара послал своих людей и отобрал их. У меня осталась только одна лошадь – в вашей конюшне, и мне надо забрать ее сегодня ночью. Но сначала отвезем моих служанок туда, куда я покажу.

На расстоянии они могли слышать, как трубит Акбар и как кричат люди, которые вскочили с постелей, чтобы попытаться поймать зверя. При каждом крике лошадь охватывала дрожь, и справиться с ней было мудрено, да и коляска стала для нее тяжеловата, и она не могла тащить ее рысью.

– Если этот слон будет продолжать с нами дружить и побежит для разнообразия в другую сторону – так, чтобы нас не заметили, я когда-нибудь подарю ему золотой паланкин, – пообещала Ясмини.

Акбар именно так и поступил. Коляску на улицах никто не замечал, потому что даже редкие ночные сторожа покинули посты, чтобы поучаствовать в охоте на слона.

Ясмини руководила маршрутом. Когда доехали до места, она велела остановиться и умоляла Тесс, чтобы она разрешила Тому Трайпу доставить ее домой. Но Тесс уже пришла в себя после встряски и намеревалась пройти через все приключение до конца, хоть и неудобно было сидеть позади Тома на крупе лошади.

Они прибыли к темному приземистому зданию на окраине города. Оно стояло особняком среди полей, но выглядело достаточно богатым, чтобы принадлежать кому-то из свиты магараджи.

– Дом Макхума Дасса! – объявила Ясмини.

– Ростовщика?

– Да.

Дик скорчил кислую гримасу. Исмаила, разгоряченного и запыхавшегося от бега, послали стучать в дверь. Наконец перепуганный ростовщик, прихватив дверь на цепочку, спросил, в чем дело.

– Я не одалживаю денег по ночам!

Он всегда так говорил, когда к нему приходили неудачливые игроки в неположенные часы, иной раз разговор кончался тем, что он одалживал деньги под немыслимо высокий процент.

Ясмини подошла к самой двери.

– Но люди выигрывают судебные процессы, собирая доказательства. Разве документ, подтверждающий право на собственность, в темноте не имеет силы?

– Кто ты? – спросил Макхум Дасс и потянулся за небольшим фонарем, висящим на стене у него за спиной, чтобы увидеть ее лицо.

– Я тот человек, который встретился тебе сегодня утром на холме и купил у тебя молчание за определенную цену.

Подняв фонарь над головой, ростовщик выглянул в узкую щель.

– То был мужчина. А ты женщина.

Вместо ответа Ясмини поднялась на цыпочки и задула фонарь. Хозяин дома захлопнул бы дверь, но мешала ее нога.

– Разве мой голос тебе ни о чем не говорит?

– Да, голос тот же самый.

– Завтра на рассвете получишь документ на определенных условиях.

– Откуда мне это знать?

– Оттуда, что так говорю я – я, которая сказала, что Чаму заплатит заем своего сына; я, которая знает все насчет твоего документа; я, которая знает, где он в данную минуту; я, которая знает тайны жреца Джинендры; я, которая знает, чье имя стоит на банкноте в тысячу рупий, отданной тебе дворецким как выплату долга его сына!

– Принцесса! Принцесса Ясмини! Это ее имя было на банкноте!

– Ее имя – мое имя!

Ростовщик стоял, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. По опыту он знал, что, когда высокорожденные люди таинственно являются к нему ночью, в этом всегда есть для него выгода. Да еще документ… Он купил тот дом задешево, но теперь его ценность возросла впятеро. Эта потеря будет значить для него больше, чем для кого-то другого потеря жены. На это Ясмини и рассчитывала.

– Открой и впусти меня, Макхум Дасс. Условия таковы…

– Нет, мы можем говорить через дверь!

– Прекрасно, тогда ты потеряешь свой документ. Твой враг Дхулап Сингх получит его через час!

Она убрала из дверей ногу и резко повернулась. Ростовщик рывком распахнул дверь и позвал принцессу.

– Я ничего не обсуждаю! – Ясмини засмеялась. – Я диктую условия.

– Так назови их.

– Со мной тут четверо служанок. Они должны погостить в безопасности в твоем доме, пока не останется час до рассвета.

– О, господи!

– За час до рассвета я за ними приеду. Если кто-то явится и спросит о них или обо мне, ты ничего не знаешь!

– Уж это я точно выполню! Неужели я допущу, чтобы болтали, будто Макхум Дасс держит у себя в доме десяток женщин!

– Когда я за ними приеду, я напишу письмо одному человеку, который после предъявления письма вручит тебе документ безо всякой платы.

– Правдоподобная сказочка!

– Разве не было правдоподобной сказочкой, что Чаму выплатит долг своего сына?

– Ну, веди их. Но кормить их я не стану. И если тебе не удастся приехать за ними до рассвета, я их выставлю, и по всему Сиалпуру пойдут разговоры, что принцесса Ясмини…

– Минутку, Макхум Дасс. Если хоть слово об этом сорвется с твоих уст в течение следующего месяца, ты отправишься в тюрьму за то, что получил в уплату долга украденные деньги! На банкноте, которую дал тебе Чаму, стоит мое имя. Ты знаешь, что он ее украл!

– Я не знал!

– Тогда докажи это в суде!

– Веди служанок, – буркнул он.

Ясмини не стала ждать, пока он передумает, и провела служанок в дом, и кликнула Исмаила.

– Ты видел, как вошли эти женщины?

– Да, видел. Или у меня нет глаз?

– Останься дежурить снаружи. Но, если я тебе намекну, расскажешь всему Сиалпуру, что Макхум Дасс – сатир, который ночами устраивает у себя в доме оргии! И приведи еще десять человек, которые поклянутся вместе с тобой, пока даже дети на улицах не начнут кричать об этом и бежать за ним следом, когда он выезжает в свои рейды! Ты понял? Молчание за молчание! Но и болтовня за болтовню. Ты тоже слышал, Макхум Дасс? Хорошо! Закрывай свою дверь крепко, но рот еще крепче! И лучше уж позволяй себе вольности с шершнями, чем с этими женщинами!

Прежде чем он успел ответить, принцесса развернулась и села в коляску, оставив Исмаила, скользнувшего в тень. Тесс спешилась и села рядом с мужем, и на переднем сиденье опять оказалось трое.

– Теперь – Том Трайп! – Ясмини окликнула его тем же командирским голосом, каким он привык разговаривать с подчиненными. – Ведите себя так же, как этот слон, и сбейте со следа Гангадхару!

– Да черт меня побери, ваше высочество, – ответил он. – Все отвлекающие маневры, какие я выполню после сегодняшней ночи, приведут к тому, что я получу свое последнее месячное жалованье, и еще счастье, если я его увижу! Один господь ведает, что стражники расскажут магарадже и насколько усилится его гнев!

– Чушь! Гангадхара со стражниками удирали от слона, как пыль от ветра! Стражники-то вернутся на свой пост, а вот Гангадхаре придется поискать надежного доктора, чтобы тот перевязал его раненое лицо! Навестите стражу прямо сейчас и объявите, что Гангадхара желает с ними побеседовать о том, как они выполняли свою службу нынешней ночью. Затем ступайте в дом Блейна сагиба и обыщите погреб, пусть Чаму видит, как вы это делаете, но будьте внимательны, чтобы он не заметил того, что вы найдете. И оставьте эту находку там, где она лежит. А рано утром пойдите к Гангадхаре…

– Господь с вами, ваше высочество, так ведь он…

– Нет, он так не сделает. Он захочет узнать, что вам известно о его поведении у ворот. Скажите, что вы знаете все и что вы велели стражникам молчать. Этот трус успокоится. Но если он станет вам угрожать, угрожайте ему сами! Пригрозите, что пойдете к Сэмсону сагибу со всей этой историей. (Но если и в самом деле так поступите, никогда больше не смейте посмотреть мне в лицо!) Потом доложите Гангадхаре, что обыскали погреб, – и то, что нашли, лежит под камнем, и что Блейн сагиб что-то заподозрил и запечатал дверь погреба. Вы меня поняли?

– Я понял, что мне предстоит бессонная ночь и адское утро!

– Ф-фу! Разве вы не солдат?

– Я полковник и покорный раб вашего высочества.

– Так докажите это!

– Как будто я уже не доказал! Ну ладно, все нормально, ваше высочество. Я на службе.

– Когда побеседуете с Гангадхарой, найдите Блейну сагибу повара и дворецкого, таких, чтобы можно было поверить, что они его не отравят!

– Если смогу.

– Конечно, сможете. Скажите Сите Раму, он найдет людей за час. Скажите, что это я ему приказала. Поняли? Так отправляйтесь!

Том свистнул собаку и пустил лошадь легким галопом. Дик направил лошадь к дому самым быстрым аллюром, какой позволяла крутизна холма. Ясмини почти всю дорогу разговаривала с ним.

– Вам надо уволить Чаму, – сказала она. – Он человек Гангадхары, а повар у него под каблуком. Каждый из них мать родную отравил бы за однодневную плату! В первую очередь с утра увольте обоих, если дорожите жизнью. И пусть Чаму увидит, прежде чем уйдет, как вы вешаете большой замок на дверь погреба, да еще досками ее забейте и положите сверху груз. Если кто-то придет и станет рыскать по дому, попросите Сэмсона сагиба прислать кого-нибудь для охраны.

– И к чему это приведет? – не понял Дик. – Что это значит?

– Это значит, – произнесла она с расстановкой, – что сети стягиваются на Гангадхаре! Ваша жена вам рассказала, что пытался сделать магараджа?

– Да, пока вы были у ростовщика, – кое-что.

– Если стражники расскажут Гангадхаре, что ваша жена была во дворце со мной и может свидетельствовать против него, как вы думаете, что он скажет?

– Будь он проклят! – пробормотал Дик.

– Способов много: змеи, яд, кинжалы в темноте…

– Что вы предлагаете? – спросил он. – Уехать ей из Сиалпура?

– Да, только со мной. Я знаю надежное место. Мы можем поехать вместе.

– Когда?

– Сегодня ночью. До рассвета.

– Как?

– На верблюдах. Гангадхара отобрал всех моих лошадей, но у него слишком мало мозгов, чтобы подумать о верблюдах, а у меня они есть! Я возьму из вашей конюшни свою лошадь и поеду за верблюдами, пригоню их к дому Макхума Дасса. Пусть ваша жена ждет меня там за час до рассвета.

– Дик, – Тесс обняла его. – Я хочу поехать! Знаю, это кажется безумием, абсурдом и дерзостью, но я уверена, что это не так! Я хочу, чтобы ты отпустил меня с ней.

Прежде чем он успел ответить, они доехали до дома. Он как следует все обдумал.

– Что ж, – сказал он наконец, – может быть, я свихнулся, но – поступай по-своему, девочка, поступай по-своему!

Глава 10

Я в священном аромате расцветаю,

И блаженство воцаряется вокруг:

Все я больше или меньше в жизни знаю,

Я самой судьбы поверенный и друг.

Если лгу, то ради правды я стараюсь,

Чтоб была ясней и крепче правды суть;

Если с вдовами сурово обращаюсь,

Я хочу их к жизни праведной вернуть.

Справедливо я решаю все задачи,

И стараюсь мир избавить от грехов.

Потому лишь я встречаю неудачи,

Что на свете слишком много дураков!

«Осмотрительность – лучшая часть секретности».

Кое-что из того, что последует дальше, рассказал принцессе Сита Рам, кое-что – Том Трайп, немного – Дик Блейн, который узнал это от самого Сэмсона. Об остальном она составила представление из признаний жирного жреца Джинендры и из сплетен танцовщиц.

Сэр Роланд Сэмсон, кавалер ордена «Звезда Индии» 2-й степени, был истинным гением ускоренной чиновнической работы, рутинные дела стекали с него в руки его подчиненных, как вода с крыши в сточную канаву, оставляя ему свободу в полное свое удовольствие наслаждаться солнцем. Не бывает такой работы, которую нельзя сбагрить подчиненным.

В ночь бегства Ясмини Сэмсон исходил потом в своей комнате, сотни разнообразных мотыльков раздражали его шумными столкновениями с масляной лампой. Но хуже всего на него действовало движение подвешенного опахала, которое сдувало его бумаги со стола. Он мог изучать их только, когда все они были перед ним, а без опахала казалось, что его хватит удар. До полуночи нужно было принять решение.

Предполагалось, что Сита Рам сидит под опахалом в соседнем помещении и запертая дверь отделяет его от комнаты его хозяина. Он засиделся допоздна по особой просьбе и особой милости переписать несколько важных, но не секретных документов, чтобы вовремя передать их курьеру на следующий день. И здесь было не меньше насекомых, которые могли раздражать, и опахало так же разбрасывало его бумаги, но, несмотря на жирность и на проливаемый им пот, он улыбался улыбкой охотника. То и дело он прекращал переписывать, бесшумно прокрадывался к двери между помещениями, живо отодвигал в сторону отставший кусочек филенки и приникал к образовавшемуся отверстию то одним глазом, то другим.

Сэмсон нуждался в ком-то, с кем он мог бы посоветоваться. Были, разумеется, другие англичане, но все они обладали такой же амбициями, как и он сам. Он чувствовал, что его планы на продвижение по службе в опасности. До государственного департамента дошло (по каналам, которые мог открыть для него Сита Рам) известие, что Гангадхара переговаривается с племенами на северо-западной границе.

Племена эти находились слишком далеко, чтобы войти в непосредственный контакт с Сиалпуром, хотя, наверное, они были слишком дикими и наивными, чтобы принять во внимание этот факт. Гангадхара обещал им вооруженную поддержку британцев, – которую на самом деле мог бы оказать и сам. Он определенно намеревался, как только начнется восстание, предложить свои небольшие силы британцам, восстанавливая таким образом утраченное доверие.

Это не было новостью в анналах государственных дел Индии, и не стоило этого опасаться, но что желал знать государственный департамент, так это – почему он, сэр Роланд Сэмсон, кавалер ордена «Звезда Индии», не следит пристально за Гангадхарой, что он предлагает в качестве наименее беспокойного и наиболее безболезненного решения и не будет ли он так добр, чтобы ответить обратной почтой.

Все это достаточно скверно. Но он справится. Не так уж трудно составить донесение, которое обелит его и даст ему время.

Но именно сегодня ни кто иной, как верховный брамин Джинендры, передал с Ситой Рамом, что просит принять его.

– Насчет сокровищницы Сиалпура, – добавил Сита Рам с затаенным восторгом.

– Зачем бы ему приходить поздним вечером? – удивился Сэмсон.

– Потому что дело секретное, – объяснил помощник, положив руку себе на живот, как будто съел что-то острое.

Так что Сэмсон недоумевал, просматривая секретные отчеты и готовясь к встрече с брамином. Его донесение нужно было подготовить к утру, но он не смел его начать, не зная, что на уме у брамина. От этого может зависеть то, что напишет Сэмсон начальству. Его репутация определенно на волоске, и в воздухе точно повис опасный заговор, иначе брамин никогда не нанес бы ему визит.

Сита Рам то и дело подглядывал за ним в дырочку, как повар глядит в отверстие печи, чтобы убедиться, в какой степени готовности блюдо.

В маленький офис Сита Рамы вело две двери и две – к Сэмсону; всего дверей было четыре; одна из них, между офисами, общая, была теперь заперта на замок. При первом звуке долгожданных тяжелых шагов на крыльце Сита Рам поспешил оказать честь гостю и провести его к Сэмсону. Он усадил посетителя в кресло, предварительно постелив на сиденье чистую салфетку, ибо каста брамина не позволяла тому опуститься на кожу, оскверненную европейскими брюками.

Затем, пока имели место обычные приветствия и привычные вопросы о здоровье и других материях, на которые обоим было плевать, Сита Рам демонстративно завесил шторой дверь, соединявшую комнаты, и удалился в другую дверь, через коридор.

Гордостью Сэмсона и важной ступенькой в его карьере являлось то, что он знал больше индийских языков, чем любой другой служащий его ранга, – и знал их хорошо.

– Ну? – резко оборвал он приятные вежливые фразы, как только закрылась дверь за Ситой Рамом.

– Я пришел побеседовать о политике.

– Слушаю.

Сэмсон откинулся назад посмотреть, что это в оригинале. Имея преимущество, он предполагал удержать его.

Но верховный жрец Джинендры тоже не был новичком в карточной игре «Облапошь соседа».

– Местонахождение сиалпурской сокровищницы стало известно!

– Вот черт! – вырвалось у Сэмсона на чистейшем английском. – Кто его знает?

Брамин улыбнулся.

Сэмсон ощутил покалывание в позвоночнике и ускорение сердцебиения в предвкушении неприятностей, но скрыл это на удивление хорошо. Наступила очередь реплики брамина. Сэмсон ждал.

– Половина принадлежит браминам Джинендры, – проговорил наконец жрец.

– С каких пор?

– С самого начала.

– Почему?

– Много лет назад мы были хранителями клада, до того как пришли англичане. Наступило время, когда раджа обманул нас и совершил убийство; а с тех пор, как правят англичане, брамины значат все меньше и меньше. Восстановить наши права не было возможности. Но их никогда и не отрицали.

– Поточнее – что вы имеете в виду?

– Теперь англичане истинные правители Сиалпура.

Значительное признание в устах брамина. Сэмсон кивнул.

– Они будут претендовать на сокровища, но они не могут ничего требовать, не зная, где оно. Брамины Джинендры претендуют на половину.

– Вы хотите сказать, что желаете, чтобы мое правительство взяло половину сокровищ, а брамины завладели второй половиной?

Брамин повел головой и пошлепал губами, что могло означать все, что угодно.

– Если вам известно, где сокровищница, выкопайте ее, – предложил Сэмсон, – и получите ответ.

В пылу возбуждения Ясмини назвала Сэмсона идиотом, но он был далеко не идиот, что и она прекрасно знала. Он в этот момент решил, что, если бы жрец Джинендры на самом деле знал место клада, он никогда не пришел бы торговаться за половину сокровищ, а взял бы все и никому не сказал бы.

С другой стороны, могло случиться и так, что на него натолкнулись бы ищейки Гангадхары. На этот случай существовало секретное письмо начальству, поспешно спрятанное в ящик стола, как только вошел брамин. Это письмо будет хорошим оправданием для нажима на Гангадхару.

– Это не я знаю, где клад, – забеспокоился жрец. – Я только знаю того, кто знает.

– Уж не Гангадхара ли знает?

Брамин опять улыбнулся. Эмиссар, в конце концов, не такой уж опасный противник. Глаза Сэмсона выдали его разочарование.

– За половину сокровищницы я скажу вам, кто знает. И вы сможете завладеть этим человеком. Тогда…

– Это незаконно. По какому праву я мог бы арестовать человека только потому, что кто-то другой бездоказательно утверждает, будто ему известно, где сокровищница?

– Ну, возможно, не арестовать. Но вы могли бы защитить. Гангадхара что-то подозревает. Он может прибегнуть к яду… к пыткам… Может этого человека упрятать… к…

Он осекся, потому что глаза Сэмсона опять выдали его волнение. Он понял! В эту минуту он знал столько же, сколько брамин!

– Чепуха! – фыркнул он. – Гангадхара ответил бы мне за беззаконие.

Брамин чуть напрягся, но продолжал:

– Есть опасность. Если магараджа завладеет всеми деньгами, в Раджпутане не будет мира. Я бы не стал уступать то, что принадлежит браминам, но, если вы не согласитесь, я приму чуть меньше половины.

Сэмсону нужно было подумать, и он поспешил закончить беседу, даже не пытаясь выглядеть вежливым.

– Если вы мне принесете определенные сведения, – произнес он с расстановкой, – и на их основании мое правительство завладеет сиалпурской сокровищницей, я письменно пообещаю вам пять процентов ее для фондов браминов Джинендры.

Верховный брамин Джинендры высвободил свою тушу из кожаного кресла и начал формальное прощание. Сэмсон указал ему на дверь и закрыл ее, предоставив Сите Раму оказать гостю честь и одеть его в коридоре.

– Целую ноги! – сказал помощник. – Благослови меня, отец! Целую ноги!

Брамин благословил его.

– Я могу что-нибудь сделать, о святейший?

Идя, а точнее перекатываясь к ожидающей его коляске, запряженной волами, брамин на миг задержался, поглядел на Ситу Рама глазами питона, созерцающего пищу, и ответил:

– Передай этой женщине от меня: если у нее есть план действий, она должна быстро приступить к его выполнению. Скажи ей, что Сэмсон сагиб сам гоняется за сокровищем, что он пригласил меня помочь и разделить его со мной. Пусть скорее даст мне знать.

– Что за сокровище? – невинно спросил Сита Рам.

– Неважно, – ответил брамин. – Скажи ей, что я велел. Те, кто повинуются и не задают глупых вопросов, после получают награду.

В офисе Сэмсон сидел в приподнятом настроении, вытирая лоб и прикрывая бумагу промокашкой, чтобы пот с его запястий не растворял чернила. Вечер был трудный, но он видел свой путь – блестящую карьеру, которая приведет его к вершинам вечного официального признания. Теперь жара так не раздражала. Слуга у опахала заснул, но Сэмсон не озаботился тем, чтобы его разбудить.

А возле тайного отверстия бабу Сита Рам наблюдал, как он пишет – писем десять, он рвал каждое из них по очереди, пока, наконец, не остался доволен последним. Запечатал это письмо и написал в верхнем левом углу две маленькие буквы.

– Сита Рам! – закричал Сэмсон после того.

Бабу подождал, пока он позовет трижды, в доказательство того, как плохо слышно через плотно закрытую дверь.

– Вы звали, сэр?

– Хватит переписывать, Сита Рам. Хочу попросить о небольшом одолжении.

– Все, что угодно, сагиб! Рад услужить вашей чести!

– Ты знаешь Тома Трайпа – инструктора гвардии магараджи?

– Да, сагиб.

– Можешь его найти?

– Сегодня ночью, сагиб?

– Да, сегодня ночью.

– Сагиб, ночью он обычно пьян в доску! Но я могу его найти.

– Пожалуйста, сделай это. И отдай ему это письмо. Скажи, что оно от меня. Он знает, что с ним сделать. О, и еще, Сита Рам…

– Да, сагиб?

– Ты получишь от меня дополнительную плату за сегодняшнюю сверхурочную работу.

– Благодарю, сагиб. Вы так добры и великодушны!

– И еще… Сита Рам…

– Да, сагиб?

– Не болтай ничего. Под этим я подразумеваю – ничего. Придерживай язык!

– Конечно, сагиб. Горжусь вашим доверием.

– Что ты делаешь с корзиной для бумаг?

– Собираюсь вынести, сагиб.

– Уборщица вынесет утром.

– Я всегда осмотрителен, сагиб. Осмотрительность – лучшая часть секретности! Всегда лучше сжечь выброшенные бумаги до того, как настанет утро.

– Ты совершенно прав. Спасибо, Сита Рам. Да, сожги бумаги!

И Сита Рам, сложив вместе обрывки, получил представление о том, что написано в письме, которое он нес. Костер на дороге был прекрасен и порадовал его эстетическое чувство, но тайные сведения его будоражили. Он переправился через реку и очень поздно ночью отыскал Тома Трайпа, трезвого, как стеклышко, который разъезжал верхом возле дома Блейна. Сита Рам вручил письмо и получил рупию за то, что собака Тома перепугала его до смерти. При виде письма Том выругался, но это уже была проблема Тома, а что в том письме – он и не догадывался.

На рассвете Сита Рам, заспанный, как сова, подошел к своему дому. Он протянул руку к двери, но чья-то чужая рука дотронулась до него сзади.

– Ты меня знаешь? – спросил голос незнакомца.

– Макхум Дасс! Я тебе ничего не должен!

– Лжец! У тебя мой документ на право владения домом! Отдай его, не то позову констебля!

– У меня? Твой документ? Ничего не знаю. Какой еще документ?

Макхум Дасс отказал себе в удовольствии поугрожать дальше:

– Смотри. Вот письмо. Прочти – и отдай мне мой документ!

– A-а. Тогда дело другое, – протянул Сита Рам, пряча в карман письмо Ясмини. – Подожди, я его принесу.

Через две минуты он вернулся с пергаментом, уложенным в жестяную трубочку.

– Разве я не получу компенсацию? – спросил Сита Рам. – Разве я не нашел эту бумагу и не сохранил ее? Где же награда?

– Компенсацию! – зарычал Макхум Дасс. – Ты не в тюрьме – вот тебе компенсация! В следующий раз, когда найдешь мою собственность, принеси ее мне, не то констеблю будет работенка!

– Пес! – огрызнулся бабу ему вслед. – Пес-ростовщик! Погоди – еще увидишь!

Глава 11

«Отыскать след – меньше, чем полдела, ведь каждая собака может его почуять. Нужно запастись ложным следом, чтобы обмануть умных людей».

Восточная мудрость

«Девушка, с которой вы хотите бежать, – моя жена».

Дик Блейн

В доме Блейнов Ясмини отдавала распоряжения из спальни Тесс, где хозяйка спрятала ее от проницательных слуг. Принцесса пожелала снова переодеться, на этот раз в костюм для верховой езды Тесс: брюки, сапоги и шлем. Но Ясмини настояла, чтобы Тесс оставила себе костюм раджпута, хотя позволила уложить в сумку юбку, блузку и прочие женские вещи.

– Если меня увидят, будут уверены, что это вы! Но Чаму не должен меня видеть. Когда его уволят, он станет всякие сказки рассказывать, в том числе и то, что я обвинила его в воровстве; так что убедитесь, что Том Трайп обыскал погреб.

И пусть Чаму после подтвердит магарадже, что видел, как Том это делал – и что-то там нашел, и что Блейн сагиб разгневался и запер погреб и сверху положил груз. Мы должны выехать до рассвета. А теперь дайте мне бумагу и ручку – я напишу Макхуму Дассу.

В спальне не было чернил. Дик проводил принцессу в свой кабинет и под благовидным предлогом запер дверь. Он вознамерился узнать больше о заговоре, прежде чем в ту же ночь отпустить жену в какое-то новое сумасшедшее приключение. Он начал с того, что предложил Ясмини денег, подозревая, что беглая принцесса будет нуждаться в них больше, чем в чем-то ином. Но она в ответ достала припрятанный на груди сверток с тысячами индийских рупий и силой вынудила принять у нее некоторое их количество.

– Для троих нищих. По три рупии каждому.

– Послушайте, – сказал Дик, – не считаете ли вы, что надо было бы рассказать мне больше? Я не проговорюсь ни единой душе, но девушка, с которой вы хотите бежать, – моя жена, и я некоторым образом о ней беспокоюсь.

Ясмини встретилась взглядом с его серыми, как металл, глазами.

– Я еще никогда не доверяла мужчинам, даже тому, за кого выйду замуж, я не скажу всего, что скажу вам. Обещаете ли вы молчать?

– Нем как могила, – ответил Дик Блейн.

Они с Ясмини пробыли в кабинете куда дольше, чем требовалось, чтобы написать страничку письма.

Дик подвел к воротам лошадь Ясмини, она села в седло и без единого слова прощания помчалась по дороге, точно ветер с холма.

– Если кто-нибудь ее увидит, по городу пойдут слухи, что я умираю или уже умер, – сказал Дик жене. – Можно поклясться, что это ты, Тесс, мчишься за доктором!

Вскоре явился Том Трайп и заставил Чаму держать ему свечу, пока он обыскивал погреб.

– Держи свечу – и язык свой придержи, черт бы тебя побрал! – велел он дворецкому, негодующему, что его подняли с постели.

Дик уже положил серебряную трубочку на место. Том Трайп поднял камень, увидел ее, выругался и снова опустил камень.

– Вы что делаете? – Дик появился с фонарем на верхней площадке лестницы.

– Ищу ром! – отрезал Трайп. Потом повернулся к Чаму: – Видел, что я нашел? Скажи об этом хоть слово, черт этакий, и я тебе глотку раздеру!

– А ну, убирайтесь! – сердито приказал Дик. – Придется запереть погреб. Удивляюсь вам, Том Трайп, вы пользуетесь тем, что я отвернулся!

Сразу же, как только они поднялись, он запер погреб на висячий замок и прибил крышку к балке. Потом с помощью Тома водрузил на люк сейф, в котором хранил свои образцы и деньги.

– С меня довольно, Чаму, – сказал он наконец. – Не хочу держать дворецкого, который водит посторонних в погреб в такой час ночи! Можешь уходить. Даю тебе время до утра.

Чаму обнажил зубы. Это был его любимый метод.

– Магараджа сагиб, который меня рекомендовал, не будет доволен, что меня уволили.

– Да иди ты к чертям вместе со своим магараджей! – взорвался Дик. – Передай ему от меня, что мне не нравится, когда любопытные лезут ко мне в погреб! Иди, больше разговаривать не о чем. А повару скажи, как только он проснется, что мне не нравится пережевывать куски стекла в омлете. Их там не было? Ну и что? Скажи ему, что он уволен!

Позже Дик Блейн повез Тесс в коляске с холма, предварительно сменив свой костюм на обычную американскую одежду: имей он вид саиса, это увеличило бы риск навести людей Гангадхары на след Ясмини.

Во время поездки по темным улицам сказано было немного. Эти двое были привязаны друг к другу, и не требовалось много слов, когда приходилось расставаться, каждый знал о любви другого. У Тесс есть деньги, пистолет, патроны, съестное, перемена одежды, солнечные очки. Он убедился в этом дважды.

– Если на верблюде тебя затошнит, потерпи – это пройдет, – посоветовал Дик.

Верблюды стояли на коленях в темноте возле дома Макхума Дасса.

– Сюда! – позвала Ясмини. – Быстрей!

Дик поцеловал жену, помахал Ясмини, помог Тесс забраться на последнего верблюда в ряду стоявших на коленях животных, – и они отправились в темноту, точно призраки, абсолютно бесшумно, прежде чем Дик успел успокоить свою занервничавшую лошадку.

Исмаил хотел привязать оставленную Ясмини лошадь к запяткам коляски, но Дик отправил его с этой лошадью в какую-нибудь конюшню на другом конце города, чтобы сбить со следа ищеек. Сам же он поехал домой кружным путем, среди холмов, мимо своих раскопок, чтобы слуги увидели у него на колесах красноватую грязь и поверили в то, что он там был.

Имелся некоторый риск, что пантера или даже тигр могут напасть на лошадку в темноте, но не эта опасность волновала Дика Блейна. Он приехал домой при дневном свете на усталой лошади и сейчас же велел слугам отмыть колеса, чтобы цвет грязи запечатлелся у них в памяти. Они остались совершенно уверены, что он всю ночь провел на раскопках. Затем Дик расплатился с Чаму и с поваром и отправил их собирать вещи.

Дик искал нищих, чтобы заплатить им, когда появилась собака Тома Трайпа и начала носиться взад-вперед в поисках Тесс. В зубах Троттере держал что-то, завернутое в тряпку и в кусок кожи. Отдать это Дику он отказался. Дик предложил псу поесть, потом попить, – но пес от всего отказывался.

Затем явились трое нищих и наблюдали за попытками Дика с таким интересом, будто смотрели спектакль.

– Послание, – сказал, наконец, Бимбу, кивая в сторону пса. – Принцессе, – добавил он, видя, что Дик не понимает.

Дик сообразил, что на шкафу в спальне лежит шляпа Тесс, которую надевала Ясмини. Он помчался за ней, пес – следом за ним, ему не терпелось проникнуть в дом. Дик протянул шляпу псу, тот понюхал и завыл.

Дик отнес шляпу Бимбу.

– Ты умеешь ездить на верблюде? – спросил он.

– Если кто-то другой будет управлять, – кивнул нищий.

– Знаешь, где достать верблюда?

Бимбу снова кивнул.

– Возьми эту шляпу, пусть собака бежит за тобой, поезжай на верблюде к дому Ютирупы Сингха. Вот деньги на верблюда. Если догонишь принцессу, награда будет сказочной. Если доберешься туда вскоре после принцессы, получишь хорошее вознаграждение. Если слишком промедлишь в пути, не получишь ничего, кроме порки. Пошевеливайся же! И не потеряй из виду собаку.

Глава 12

Те, кто помнит паровоза резкий свист и дробный стук,

Лязг колес и грохот истинно великий,

Согласятся: пассажиров утомляют шумный звук,

Суматоха при посадке, рев и крики.

Лязг желез, пыхтенье пара, резкий рев над головой

Всех порою до безумия доводили,

И невольно мысль приходит под привычный шум

и вой:

Где-то есть еще нехоженые мили!

«Я готова ко всему!»

«Если я сдамся, привяжите меня к верблюду!»

Тесс Блейн

Они ехали цепочкой, каждого верблюда, на котором сидела женщина, вел мужчина, только Ясмини сама направляла движение своего верблюда и большей частью показывала дорогу, проводник же ее держался со своим животным рядом с ней. Езда на верблюдах – особый дар, им редко владеют рожденные в городах; тот же, кому знакомо это искусство, наслаждается весь путь от Китая до Дамаска, от Пешевара до Марокко. Верблюды распознают умелую руку еще быстрее, чем лошади, и, подобно лошадям, больше стараются для всадника, который понимает.

Когда выехали, ночь была пурпурной, а небо густо усеяно яркими самоцветами звезд. Но постепенно звезды бледнели, а небо сделалось светло-розовым. Потом, без всякого предупреждения, на западе у них за спиной зажегся пояс из бледного золота, поднялся прохладный ветер, словно наследие добрых ночных богов, которые хотят воодушевить людей на то, чтобы пережить день. Чуть позже ветра пришел истинный рассвет, горящий огнем, обещавшим жару, и Тесс поняла назначение плаща, который Ясмини заставила ее надеть. Он закрывал все лицо, кроме глаз, не оставляя ни дюйма кожи, к которой мог бы прикоснуться, мучительно жаркий ветер. Благодаря плащу не пересыхали губы и не затруднялось дыхание.

Самое простое, что Гангадхара мог бы сделать, если бы до его ушей дошло, что Ясмини исчезла из Сиалпура, было бы окружить ее своими людьми. Наблюдатели с холмов и соглядатаи, прячущиеся в дюнах пустыни, могут отправить весть о том, куда едет принцесса. Не было бы свидетелей, и перед Гангадхарой стояла бы простая задача. Но, если убийство было слишком опасным, в горах ждал охотничий домик «Гнездо Семи Лебедей», да можно было бы отправить принцессу и Тесс и в другие места. Тесс еще, возможно, могли предоставить возможность самой объяснять причины, заставившие ее бежать с дочерью магараджи; но для Ясмини ссылка в холмы означала одно из двух: полную покорность либо верную смерть от одной из ста тайных причин.

И так их путь лежал по дикой и пустынной местности, посещаемой только шакалами, которые питались не известно чем. Примерно через тысячу шагов они вышли на протоптанную дорогу, отмеченную по краям высушенными солнцем костями верблюдов (потому что, если верблюд чувствует приближение смерти, он ложится в первом попавшемся месте).

Прошло всего несколько часов после восхода солнца, а их видели уже дважды. В первый раз им встретился караван, направляющийся в Сиалпур, во второй раз – четверо мужчин на верблюдах, чьи ружья военного образца на перевязи выдавали в них людей Гангадхары. Он называл их «полицией пустыни». Народное и более точное название было «собиратели податей». От спешащего каравана всегда можно получить хорошую плату, чтобы его не задерживали. Отказаться остановиться по их приказу считалось преступлением, они были полувоенной полицией и носили форму. Но сейчас они с их вечной привычкой совать свой нос во все дела и допрашивать, могли докопаться до истины. В холмах за две мили от этого места у них была сигнальная станция, откуда они могли связаться с другими: на юге, на севере, на западе и на востоке. Тесс потрогала пистолет, который муж заставил ее взять с собой.

Но полицейские направились в обход, в песчаную долину внизу, давая своей добыче скрыться из виду, явно намереваясь поджидать их на сто ярдов впереди.

Ясмини внезапно переменила направление, повернув своего верблюда вправо, спустилась в глубокую впадину и во всю прыть поспешила по направлению, перпендикулярному к прежнему курсу. Прошло десять минут, прежде чем спрятавшаяся Ясмини и ее спутники снова увидели полицейских, которые явно потеряли напрасно время. Они дали с полдюжины выстрелов, чтобы привлечь внимание, и поскакали прочь, к сигнальной станции на холме.

Еще с час Ясмини придерживалась выбранного курса, потом остановилась, хотя верблюды еще не нуждались в отдыхе. Она беспокоилась о Тесс.

– Вы в состоянии продержаться весь этот жаркий день? – спросила принцесса. – Эти-то женщины выносливые и гибкие, как леопарды, я ведь заставляю их танцевать. А вы? Не отправить ли мне вас назад в Сиалпур с двумя мужчинами?

У Тесс болела спина и кружилась голова, но это была всего лишь двойная нагрузка по сравнению с теми, какие она выдерживала раньше. Она была убеждена, что, раз служанки Ясмини могут такое выдержать, она скорее погибнет, чем сдастся.

– Конечно же, нет! – ответила она. – Я выдержу.

Ясмини разразилась своим похожим на россыпи золотых колокольчиков смехом, выразив полное понимание и радость.

– В конце пути служанки сделают вам хороший массаж, – пообещала она. – Храбрость – это хорошо! Вы моя сестра! Вы увидите такое, чего никогда не видели бы Западе. Если бы эти проклятые сборщики подати нас не видели, мы добрались бы до цели к полудню. Но они, конечно, просигнализируют другим полицейским Гангадхары, и те подстерегут нас. Когда я стану магарани, будет совсем другая система защиты дорог в пустыне! Теперь же нам придется сделать большой круг и прибыть на место к ночи. Вы справитесь?

– Я готова ко всему! – ответила Тесс. – Если я сдамся, привяжите меня к верблюду!

– Хорошо! Так говорит Женщина! Одна сильная духом женщина управляет десятком мужчин – всегда!

Они немного попили тепловатой воды, поели каждая из своих припасов и снова отправились в путь, не дав верблюдам опуститься на колени. Теперь они удалялись от холмов к серебристым пескам, на просторах которых глаз терял ощущение перспективы; это была земля миражей и монотонности. Жара все усиливалась, но скорость не снижалась ни на мгновение. Налетели мухи, накидываясь на незащищенную кожу, единственным спасением от них были нагретые солнцем плащи и ветер. Но и в этой ужасной пустыне водились другие живые существа. То и дело перед ними прокрадывался стройный леопард, а однажды они заметили, как тощий обнаженный человек шагает вдоль горного хребта, бог весть за каким делом. И повсюду кишели скорпионы.

Час за часом, ведомые насекомыми пустыни, которым не требуется компаса, Ясмини с проводником сворачивали на новые и новые пути; проводник полагался на принцессу, когда их мнения не совпадали. И была ли она права или нет, но она, в конце концов, вывела их к маленькому оазису в пустыне с солоноватой водой и высокой скалой, дававшей тень для отдыха.

Они лежали там, пока солнце не опустилось и не перестало печь со страшной силой, а неутомимые верблюды, не испытывающие жажды, что-то бубнили друг другу, собравшись в круг и опустившись на колени, задами наружу, каждый ощущал близость соседа и, сверх того, свободу от тирании человека.

– Вот теперь, – смеялась Ясмини, дымя сигаретой Тесс в тени от скалы, – Гангадхара уже точно знает, что мой дворец пуст, а птичка улетела. Десятки разных людей доложат это ему по-разному, каждый даст свое объяснение и совет! Хотела бы я знать, что об этом скажет жирный брамин Джинендры. Гангадхара за ним пошлет. Вряд ли он сам поедет по улицам в храм с отметиной, какую я оставила у него на морде! К нему уже поступили два рапорта о направлении, которое я избрала.

– Что же он может сделать? – спросила Тесс.

– Он войдет в мой дворец и перевернет всю мебель, заберет все наследство моей матери, – а я его верну в течение трех недель, да еще прихвачу его имущество! Еще месяц – и я стану магарани!

– Не опережаете ли вы события? – усомнилась Тесс.

– О нет! Я никогда не хвастаюсь, этому меня научила мать. Хвастаюсь только для того, чтобы сбить людей со следа. Однажды я похвасталась Сэмсону сагибу: когда он предложил послать меня в колледж, я сказала ему, что могла бы поступить в ту школу, где учился он сам, но окончила бы ее быстрее. Он до сих пор гадает, что я хотела этим сказать. Кришна! – она ехидно рассмеялась. – Интересно, что бы отдал Сэмсон сагиб за то, чтобы захватить меня в свои когти в эту минуту! Я вам говорила, что Гангадхара вступил в заговор с северо-западными племенами, а англичане об этом не знают? Нет? Неужели? Сэмсон сагиб отдал бы мне все что угодно, если бы он знал, что это я рассказала властям о заговорах Гангадхары; тогда он понял бы, что при моем руководстве он стал бы полноправным противником Гангадхары, а не мячом, который пинают друг другу Гангадхара и англичане. Иногда мне даже кажется, что он согласился бы сделать меня магарани!

– Тогда почему бы не дать ему такую возможность?

– По двум причинам. Англичане слишком часто меняют своих эмиссаров. Другую же причину вы скоро поймете. Не знаю… я надеюсь, что жирный брамин Джинендры ведет со мной нечестную игру и уже торговался с Сэмсоном.

– Но о чем же торгуетесь вы, брамин и Сэмсон? – спросила Тесс.

– О сиалпурской сокровищнице. Но я не устраиваю заговоров. Я же знаю, где эта сокровищница! Зачем бы я стала предлагать делить ее, когда она моя? У меня будет брачный контракт, вы будете свидетельницей. Эти сокровища – мое приданое. Бубру Сингх, мой отец, умер, не оставив сына. По обычаю он должен был открыть своему сыну, и никому другому, тайну местонахождения сокровищ. Он терпеть не мог Гангадхару и перед смертью сказал только моей матери, что если у меня, его дочери, хватит ума, чтобы когда-нибудь разгадать тайну сокровищ, то их может хватить и на то, чтобы занять трон и преуспеть.

– И вы разгадали тайну? Каким образом?

– Нея.

– Кто же?

– Ваш муж.

– Мой муж? Дик Блейн? Быть не может, он мне ни разу не сказал, а он рассказывает мне все.

– Вероятно, он бы рассказал, если бы понял.

– Так какого же черта…

Золотистый смех Ясмини оборвал этот вопрос, она поднялась, глядя на солнце на западе.

– Поехали. Еще два часа – и мы пересечем границу другого штата. Через два часа после наступления ночи наше путешествие заканчивается и начинается последняя игра. Последний тайм – и я выиграю!

Тесс пожалела, что они останавливались. После отдыха ее мышцы одеревенели. Верблюды бодро встали и пошли за проводником тем же быстрым шагом, а у Тесс болели все кости, и она чувствовала себя больной. Сознание у нее настолько затуманилось, что она едва ли ощущала время, расстояние и направление пути.

Их опять кто-то преследовал, но Тесс едва ли это осознавала, едва ли слышала выстрелы. Она приникла к седлу, ее мучила тошнота – более сильная, чем та, какая бывает когда плывешь по морю.

Солнце село. Тесс почувствовала прохладу, но не пришла в себя. Для нее ничего не значило, что они приближаются к границе, что пейзаж переменился. Теперь они проезжали мимо высоких деревьев, а однажды перешли через поток по широкому каменному мосту. В голове у нее вертелась одна мысль – что Дик, всегда такой надежный, дал ей неверный совет. Да, она терпела, но недомогание не проходило. Она чувствовала себя больной и усталой, с каждой минутой ее тошнило все сильнее.

Наконец, через два часа после наступления ночи, караван остановился в тени высоких деревьев перед каменным домом, окруженным стеной. Верблюд опустился на колени, и Тесс свалилась вперед, на землю, потеряв сознание. Чьи-то сильные руки мгновенно подняли ее, и верблюд не успел ее укусить. Потом она смутно ощущала, как ее кладут на что-то мягкое, женские руки массировали и массировали ее тело, и боль в мышцах утихла.

Она не видела, как прибежал Троттере, держа в зубах пакет, как он отказывался разжать челюсти, чтобы его отдать, как Ясмини, презиравшая законы касты, вытащила пакет из его пасти своими сильными пальцами. Это она поухаживала за псом – накормила его, напоила, вынула колючки из передней лапы. Она даже собственными руками дала поесть Бимбу и проследила, чтобы его проводника и верблюда устроили на отдых. И все это прежде чем развязать шнурок на кожаной обертке пакета.

Первое, что осознала Тесс, придя в себя, была большая собака, беспокойно спавшая на полу рядом с ее пыльной пятидесятидолларовой шляпой, временами просыпавшаяся, чтобы понюхать руку Тесс, а затем вернуться к шляпе и задремать. В этой громадной собаке она узнала Троттерса.

Потом пришли служанки, ужасно испугавшиеся пса, но помнящие приказы Ясмини. Они снова массировали ее затекшие мышцы, втирая в них масло, пахнущее жасмином и пели заклинания. Потом отодвинули кровать от стены, и одна из женщин стала танцевать вокруг: весь Восток знает, что так отгоняют злые чары.

Позже, когда уже зажгли свечи, пришла Ясмини, отдохнувшая и улыбающаяся, одетая в светлое шелковое платье.

– Откуда оно? – удивилась Тесс.

– О, у меня здесь друзья. Не бойся – у нас везде друзья.

Она показала Тесс письмо, прикушенное собачьими зубами.

– От Сэмсон сагиба. Помнишь, я говорила, что он захочет меня продать. Так и есть. Слушай: «Принцессе Ясмини Романовой Сингх. Ваше высочество, до меня дошли сведения о давлении на вас определенных кругов, делались намеки на то, что у вас хотят вырвать секрет, которым вы обладаете. Разрешите заверить вас, что моя официальная защита вас от незаконного давления к вашим услугам. Особа, которой можно доверить вашу тайну, – это я. Можете быть уверены, что о ваших интересах позаботятся всеми возможными способами. Честь имею быть покорным слугой вашего высочества, Роланд Сэмсон, КОЗИ (Кавалер Ордена «Звезда Индии»).

– Выглядит вполне честно, – заключила Тесс. – Мне Сэмсон не нравится по личным причинам, но…

– Ха-ха! – засмеялась принцесса. – Он за тобой приударяет! Разве не так? Он бы и за мной ухаживал, если бы я дала повод! Ну и весело было бы, если бы я приняла эту игру и женила Сэмсона на себе! Я могла бы сделать его силой в Индии! Но он надоел бы мне за неделю. Я могу получить власть и без его помощи. Ну и королевская шутка была бы – выйти замуж за Сэмсона и провести всех ревнивых английских женушек, которые воображают, будто дергают за ниточки всех членов правительства!

– Хуже всего было бы вам, – засмеялась Тесс.

– Может быть. Я и пытаться не стану. Во мне больше от Востока, чем от Запада. Бимбу останется здесь, чтобы не болтал, а пес на рассвете отнесет письмо Тому Трайпу. Сэмсон давным-давно знал, что я упорхнула из гнездышка. То-то он удивится, как это Том Трайп поддерживает со мной связь, да так быстро, – и зауважает его, а это пригодится позже.

– Разрешите добавить мое письмо к мужу, чтобы он знал, что я в порядке.

– Конечно. Но сначала поешь. Стоять можешь? А ходить? Вложили в тебя служанки новую жизнь?

Тесс сама удивилась, что так скоро оправилась. Она была чуть слаба и немного устала, но прошлась по комнате, и Ясмини захлопала в ладоши:

– Я велю принести поесть. Слушай! Сегодня я абхишарика. Знаешь, что это значит?

Тесс покачала головой.

– Я сама по своей воле иду к моему возлюбленному!

– Это больше похоже на то, как ведут себя на Западе.

– Ты так думаешь? Пойдешь со мной и увидишь. Будешь изображать чети (горничную) вместе с Хасамурти. Оденься как она. Молчи и наблюдай – и увидишь!

Глава 13

Какой ей прок в дарах богов,

В изяществе девического тела,

И в юности, и в красоте,

Что обещают плод весенний спелый?

Неужто подарить льстецу

И танца шаг, и звонкой песни слово,

Чтоб только угодить ему?

Нет, лучше положить к ногам другого!

«Я царская дочь!»

В ту ночь полная луна выплыла из серебряного моря и, поднимаясь в небо, сделалась янтарной. Свет ее напоминал жидкий мед, освещенная земля была тихой. В глубоких тенях переливались оттенки. Не было ни ветерка.

– Видишь, – сказала Ясмини, – боги служат нам! Они приготовили сцену!

Рука в руке – Ясмини посередине в безукоризненном белом шелке, Тесс и Хасамурти с головы до пят в черном, – они вышли через высокую тиковую дверь в стене сада и пошли по дороге, полускрытой кружевными тенями. На всех троих были сандалии на босу ногу, и Тесс сначала опасалась насекомых и змей.

– Не бойся сегодня ничего, – шепнула Ясмини. – Боги на нашей стороне. Васука, царь змей, за нас.

Из-за очарования тайны, лежавшей на всем, не хотелось говорить громко. Они шли любуясь молчаливой красотой. Над головой огромные деревья, на которых спали священные обезьяны, протягивали ветви, точно длинные руки, тянувшиеся с любовью к матери-земле. Там и сям горели темно-красные угли умирающего костра, и единственным нарушителем тишины были коровы, бесконечно жующие жевачку или обезьяна, шевелившаяся во сне, чтобы поменять ветку.

Держась за руки, они прошли до конца дороги и повернули в проход между колючими кустарниками. Теперь свет луны падал прямо на них, так что они не отбрасывали теней, а земля под ногами стала ярко-золотой. Потом они вышли на опушку, где в тени густых деревьев виднелись развалины древнего храма; каменный фасад и сидящая фигура давно забытого бога при прохладном ласкающем лунном свете располагали к молитве и покою.

– Снова Джинендра, – шепнула Ясмини. – Вечно Джинендра! Его брамин негодяй, но сам бог добрый. Когда я стану магарани, этот храм восстановят!

Перед храмом блестел пруд с выложенным резным камнем берегом. По воде плавали листья лотоса, единственный голубой цветок широко раскрылся.

Все еще держась за руки, они прошли полпути до воды, и здесь Ясмини сделала им знак остановиться. У нее на груди большой голубой цветок то поднимался, то опускался, выдавая ее волнение. Рука Хасамурти дрогнула, когда она подвинулась ближе к Тесс, а Тесс почувствовала, как у нее самой учащается пульс.

Ясмини подошла одна к самому краю пруда и стояла несколько минут неподвижно, глядя на собственное отражение в освещенной луной воде, – может быть, прислушиваясь. Затем, как бы довольная отражением или услышав чей-то шепот, предназначенный ей одной и никому другому, она начала танцевать, двигаясь очень медленно, похожая на богиню воды; шуршащий шелк облегал контуры ее фигуры.

Вероятно, она все еще следила за своим отражением: она танцевала так близко к краю пруда, спиной к луне… Но вот танец сделался быстрее, ее протянутые руки, на которых блестел лунный свет, усиливали совершенство каждой позы. В танце не было ничего дикого – ничего, кроме самого духа лунного света, прекрасного, доброго и полного покоя.

Затем танец изменился. Несомый на крыльях фантазии, он стал воплощением тех бесконечных идей, которые переполняли ее. Она, Ясмини, была частью всего, что видела, хозяйкой всего, что знала, сестрой красоты лунного света и покоя, разлитым над поляной…

Сама ночь, луна, небо и пруд с цветущими лотосами были частью ее, а она – частью их. Воистину, в эти минуты Ясмини танцевала вместе с богами и понимала их сущность.

Затем, как если бы это понимание было высшей точкой и обладанием чарами, которые могли овладеть губами самой ночи, мужской голос позвал из храма на древнем языке раджастани:

– О, луна моих желаний! О, восторг! О, дух всех радостей! Приди!

Сейчас же танец прекратился и ощущение победы покинуло ее. Точно цветок, в благоухании которого ощущается обещание завтрашнего рассвета, она стояла, чтобы проникнуться новым настроением смирения, ибо это достижение торжества было для нее ничто, если теперь она не подарит его. Этой ночью ее целью было отдать все, что составляло ее существо…

Опустив руки и подняв голову, она пошла прямо к храму, а навстречу ей вышел мужчина, высокий и сильный, он выступал, как потомок рода воинов. Они встретились на полпути, ни один из них не заговорил, но оба заглянули друг другу в глаза, потом взялись за руки и молча стояли – минуту за минутой. Хасамурти сжала пальцы Тесс, а Тесс не могла думать ни о чем, кроме клятвы Брунгильды:

– О, Сигурд, Сигурд! Слушай, я клянусь! День навсегда умрет, а солнце уйдет во тьму, если я забуду тебя, Сигурд…

Губы Тесс твердили и твердили эти слова, как молитву, пока этот мужчина не обнял Ясмини. Они повернулись и пошли к храму вместе. Хасамурти прижалась к Тесс, и они пошли следом, держась на расстоянии, пока Ясмини и ее возлюбленный не сели на камень, и луна освещала их лица.

Тесс с Хасамурти тоже остановились, держась за руки, и смотрели.

Это были такие любовные ласки, о каких Тесс никогда даже не знала: нежные, поэтичные, полные достоинства с его стороны, мужественные, как и должно быть у потомка воинов. Ясмини полностью отдалась его власти, лишившись всякой претенциозности, у нее осталось только желание отдать себя и все, чем она владела; она знала, что ее дар – дороже всех сокровищ.

Они сидели так целый час, шепча вопросы и ответы, сердце отвечало сердцу, глаза читали в глазах, пока наконец Ясмини не встала и не отпустила его, а он стоял, точно командир сабельного эскадрона, и смотрел, как она уходит.

– Луна моей жизни! – так он с ней попрощался.

– Дорогой господин мой! – ответила она.

Затем она повернулась и пошла, не оглядываясь на него, ступая гордо, как женщина, чей возлюбленный – потомок двадцати царей. Не говоря ни слова, она взяла за руки Тесс и Хасамурти, глядя прямо перед собой сверкающими голубыми глазами, и повела их на улицу – и снова через дверь в стене. Когда Тесс посмотрела назад, мужчина все еще стоял и смотрел им вслед, прямой и неподвижный, но Ясмини ни разу не оглянулась.

– Почему ты никогда не называла мне его имени? – спросила Тесс.

Если Ясмини и слышала ее вопрос, она не была расположена на него отвечать. Ни слова не сорвалось с ее уст, пока они шли к дому через гранатовый кустарник дикого сада и вошли в темную дверь мимо спящего привратника. Потом она сказала просто:

– Спокойной ночи! Приятных сновидений! Пойдем, Хасамурти, твои руки более умелые, чем у других!

В эту ночь Тесс разбудила рука Ясмини, поглаживающая ее по волосам. Опять не последовало ни объяснения, ни извинения.

– Что ты о нем думаешь? – спросила Ясмини. – Он тебе понравился?

– Он прекрасен! – ответила Тесс, садясь, чтобы ее слова звучали более торжественно. – Но почему ты никогда не называла мне его имени?

– Ты его узнала?

– Конечно. Сразу же.

– Ни одна истинная раджпутни не называет по имени своего возлюбленного или мужа…

– Но ведь ты знаешь, что я знакома с принцем Ютирупой Сингхом? Он приезжал на мою вечеринку в саду.

– Ни одна раджпутни не называет своего возлюбленного никому, зовет его по имени только наедине.

– Но он… разве не его называл мне сэр Роланд Сэмсон, как человека, который должен был стать магараджей вместо Гангадхары?

Ясмини кивнула и сжала руку Тесс.

– Завтра ты увидишь другое представление. Некогда, когда Раджпутана была страной со своими царями, а не провинцией, завоеванной англичанами, там был обычай: каждый великий царь устраивал дурбар (торжественный прием), куда собирались принцы отовсюду, чтобы царская дочь могла выбрать себе мужа из их числа. Этот обычай умер вместе с другими. Его убили брамины, понимая, что только порабощенная женщина усилит их власть. Но я его возобновлю – хотя англичане при помощи своих соглядатаев подслушивают каждый шепот. У меня нет отца, но он мне и не нужен. Я царская дочь! Завтра вечером я выберу себе мужа и назову его титулом, под которым выйду за него, в присутствии людей королевской крови, которым можно доверить тайну на день-другой! Многие с радостью увидят конец Гангадхары! Но мне надо поспать – я спала едва ли час. Если бы служанки могли мне спеть – но они спят мертвым сном после езды на верблюдах, а Хасамурти, которая поет лучше всех, устала больше других!

– Может, я тебе спою? – предложила Тесс.

– Ты могла бы? Ты хочешь? Я полна радости, у меня в голове крутится тысяча мыслей, но мне необходимо поспать.

И Тесс отправилась в спальню Ясмини и пела ей гимны и колыбельные, пока принцесса не ушла в страну сновидений. А потом, под равномерное хлопанье опахала, Тесс упала на руки, лежа наполовину на кровати, наполовину на стуле, пока в комнату тихонько не скользнула Хасамурти и, смеясь, не уложила ее на кровать рядом с Ясмини.

Глава 14

«Действуя по распоряжениям вашего высочества!»

Самолюбие Гангадхары приятно щекотало то, что у него на службе состоит англичанин, но Том Трайп никогда не знал, как его примут в следующий раз. Временами, по настроению, деспот унижал ветерана-солдата из так называемой вышестоящей расы, и он предпочитал это делать, когда у него находилось хоть малейшее извинение. С другой стороны, он признавал, что Том почти незаменим: никто не умел так муштровать войска магараджи. У Тома были свои особенности. Рожденный в хижине Шорнклиффа, он питал феодальное подобострастие к людям высокого происхождения. А что до принца – почти не было предела тому, что он мог выдержать от него, не отдавая себе отчета, прав принц или нет. Он, разумеется, знал свои права и всегда бы их отстаивал, он мог бы окоротить магараджу более смело и даже в резких выражениях. Что, например, Сэмсону даже и не снилось. Но принц – это принц, и все тут.

Так что утром после бегства Ясмини и Тесс, Том, с воспалившимися от недосыпа глазами, но с бренди в желудке, что помогало ему держать глаза раскрытыми, раздраженный отсутствием своей собаки, отругал девять погонщиков, допустивших, что один слон украл у него ром, потренировал два взвода тяжелой пехоты, пока стекавший с сипаев пот не дошел до самых сапог и каждый из этих несчастных не увидел два солнца там, где должно находиться одно, отпустил их, угрожая устроить дополнительный смотр, чтобы они получше поднимали ноги, – и, чувствуя, что душа у него в пятках, отправился во дворец Гангадхары.

Сикх, врач, как раз выходил. Он сообщил Тому, что магараджа не в таком настроении, чтобы с ним разговаривать, и не в таком состоянии, чтобы его видели.

– Тогда вернитесь и доложите его высочеству, что мне надо потолковать с ним! – сказал Том. – Дело – это дело!

– Но у него вся щека разрезана, вот отсюда и досюда! – Врач поднял обе руки, чтобы показать. – Вчера вечером он испытывал лезвие меча в оружейной, оно сломалось и порезало его.

– Разве такой солдат, как я, никогда не видел ран? Я не падаю в обморок при виде крови! Он может говорить через занавеси, если хочет!

– Я бы не осмелился, мистер Трайп! Попросите кого-нибудь из евнухов.

– А я думал – мы с вами друзья! – усы Тома ощетинились.

– Всегда! Но в этом случае…

Том сложил руки за спиной, как офицер, принимающий парад.

– Дружба есть дружба, – произнес он. – Почешите мне спину – и я почешу вам. Мне нужно повидать его высочество. Очень нужно.

– Ладно, мистер Трайп, попробую. Но что ему сказать?

Том поколебался. Этот врач более или менее надежен, иначе за ним бы не послали. Кроме того, он так умело солгал насчет раны от меча.

– Скажите ему, что я отыскал человека, который оставил тот меч в его оружейной – специально, чтобы он, если и поранился, то несильно!

Доктор поднялся на ступени дворца. Через десять минут он вернулся, улыбаясь, и сказал, что Том может войти. Том поспешно зазвенел шпорами по мраморным ступеням, запыхавшийся мажордом едва поспевал перед ним. В комнате, куда провели Тома, стоял единственный диван и стол. Магараджа в шелковом белье и с перевязанной головой расположился на диване, он не счел нужным приветствовать Тома Трайпа, а только рыкнул на мажордома, чтобы тот вышел и ничего не слышал и не видел.

Как только закрылась дверь, Том, не соблюдая церемоний, сразу заговорил:

– Вчера вечером, ваше высочество, вышел скандал за воротами одного дворца. Слон вырвался на свободу, ударился о ворота и погнул их. Стража спаслась бегством, так что я их арестовал и запер, чтобы они обдумали свое поведение.

– Хорошо! – кратко кивнул магараджа.

– Я предупредил сменившую их стражу, что, если они скажут о происшествии хоть словечко кому-нибудь, они, как и прежние, отправятся в камеру. Нельзя допускать, чтобы знали, что слоны вырываются на волю так легко.

– Хорошо!

– Далее: действуя по распоряжению вашего высочества, я обыскал погреб дома мистера Блейна. Чаму, дворецкий, держал для меня свечу.

– Что видела эта подлая свинья? – рявкнул Гангадхара, в раздражении отдергивая повязку от уголка рта.

– Ничего, ваше высочество, кроме того, как я поднял камень и заглянул под него.

– Что вы увидели под этим камнем?

– Серебряную трубку, покрытую персидскими письменами и запаянную с обоих концов серебряными крышками и воском.

– Что же вы ее не взяли, идиот вы этакий?

– По двум причинам. Ваше высочество мне велели доложить, что я там найду, но ничего не брать. А мистер Блейн подошел к верхней площадке лестницы и черт знает как разозлился. Он бы увидел, если бы я взял даже таракана. Мистер Блейн так разгневался, что позже запер крышку погреба на замок, да еще гвоздями заколотил и поставил на нее сейф.

– Он что-то заподозрил?

– Не знаю, ваше высочество.

– А что вы ему сказали?

– Что я искал ром.

– Он, безусловно, поверил: у вас такая репутация! Вы идиот! Если бы вы унесли то, что нашли под камнем, вы бы сегодня же получили свою пенсию и могли бы уехать из Индии!

Том не ответил. Следующий ход оставался за Гангадхарой.

– Вы идиот! – нарушил молчание магараджа спустя несколько секунд. – Упустить такую возможность! Но если вы сумеете удержать язык за зубами, через месяц-другой получите пенсию, десять тысяч рупий золотом!

– Да, ваше высочество.

Туземец начал бы торговаться, как будто действительно собирался выплатить эти деньги. Том сильно сомневался в перспективе получить пенсию от Гангадхары – или какую-то иную милость – через месяц-другой.

– Держите стражу под замком. Разрешаю вам идти.

Том отдал честь и удалился. Он собирался сплюнуть на ступеньки дворца, но воздержался, так как стражник непременно доложил бы Гангадхаре, а тот придал бы такому поступку определенный смысл.

Выходя со двора, Том миновал двуколку с занавешенными окнами, запряженную небольшими горбатыми волами, и повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как верховный брамин Джинендры протискивается между занавесками и, задыхаясь, поднимается по ступеням дворца.

– Некоторое призрачное утешение магарадже за его грехи! – буркнул Том, поворачивая к своей квартире, для того чтобы выпить стаканчик бренди и немного поспать. – Если ада и вправду нет, так мне здорово повезло! Но какой я лжец! Был бы я одним из этих индусов, я бы заказал брамину петь гимны и как следует очистить меня.

Давать столь несвоевременное интервью – это противоречило всем законам касты и приличия, – а в особенности принимать верховного брамина. Но Гангадхару позабавило, что он посмеется над мнимым аскетизмом брамина. Голова магараджи лежала на коленях у Патали, его любимой танцовщицы, голова у него болела, и он нуждался в сочувствии Патали.

Священник уселся и несколько минут восстанавливал дыхание и равновесие. Как только боль в бедрах оставила его, он начал с главной новости:

– Макхум Дасс, ростовщик, приходил ко мне, чтобы принести благодарственное пожертвование за свой документ о праве на владение, который он утратил! Он его снова нашел.

Гангадхара выругался так свирепо, что Патали вскрикнула.

– Как он его нашел? Где?

Макхум Дасс поведал ему чистую правду, но брамин выдал собственную версию: документ вернул бабу, работающий у Сэмсона. Он подозревал, что возник какой-то новый заговор на английской стороне реки, и не собирался рассказывать магарадже о том, что того напугает и взволнует.

– Он сказал, что чья-то рука вручила ему документ в темноте. Несомненно, это был Джинендра.

– Ф-фу! Значит, твой бог действует без тебя? Удивительная для твоего ума выдумка! А известно ли тебе, что принцесса бежала из дворца?

Брамин Джинендры изобразил крайнее удивление.

– Разве не так же ясно, как то, что глупость написана у тебя на физиономии, что за этим стоит не имеющая касты дерзкая девка? Я должен купить этот дом у Макхума Дасса и заплатить этому скоту!

– А сначала возьмете у него взаймы денег? – никто лучше брамина не знал, насколько дебоши опустошили кошелек магараджи.

– Иди-ка молись! – рявкнул Гангадхара. – Неужели твоя служба в храме не годится больше ни на что, кроме как приводить тебя сюда, чтобы упрекать меня в бедности? Иди, уложи свое брюхо на мозаику пола и выбей свои дурацкие мозги о ступени алтаря! Джинендра обрадуется, когда увидит, что твоя темная душонка уже на пути к Яму, в царство мертвых. Возможно, он после наградит меня! Ступай же! Убирайся отсюда! Дай мне подумать!

Жрец начал его благословлять, затянув эту церемонию ради скуки. Гангадхара был слишком суеверен, чтобы его прерывать.

– Скажи лучше Макхуму Дассу, чтобы продал мне дом задешево, – сказал магараджа как бы после раздумья. На самом деле ему шепотом подсказала это Патали.

– Задешево? – брамин уже у самой двери оглянулся через плечо. – Я ему это предлагал. (На самом деле он предлагал Макхуму Дассу передать документ храму в качестве благотворительного жеста.) – Он ответил, что возвращенное ему богами следует ценить вдвойне: ведь ему доверено это хранить, а потому он посчитает смертным грехом расстаться с документом на любых условиях.

– Пошел отсюда! – зарычал Гангадхара. – Убирайся вон!

После ухода брамина они обсудили дело с Патали, и она поглаживала его по голове, страдающей от боли. Кто может знать, что на уме у индийской танцовщицы. Все они способны и на предательство, и на преданность одновременно. Но даже Патали не знала истинной причины, почему Гангадхара так жаждал купить этот домик в холмах. Она считала, что это будет гнездышко для ее развлечений.

– Заставь этого американского копателя золота прекратить аренду, – посоветовала она. – Он твой слуга. Он не посмеет отказать.

Но Гангадхара достаточно хорошо понимал, что Дика Блейна невозможно выставить из дома без законного судебного процесса. Патали, видя хмурое выражение его лица, расчетливо переменила тактику:

– Сегодня суд закрыт, – напомнила она. – Завтра Макхум Дасс пойдет перерегистрировать документ и аннулировать дело Дхулапа Сингха. Он поедет верхом между храмом Шивы и тем местом, где умерший афганец держал верблюдов.

Но Гангадхара замотал головой. Он не осмеливался захватить Макхума Дасса или ограничить его перемещения, потому что ростовщик был зарегистрирован как британский подданный и мог находиться в любом штате, где хотел, и получать защиту в случаях вмешательства в его дела. Внезапно он понял, что надо сделать. Патали перестала поглаживать его по голове, она увидела, как у него в глазах сверкнула решимость.

– Перо, чернила и бумагу! – приказал он.

Патали принесла ему требуемое, и он начал прежде всего надписывать конверт, упражняясь в английском языке.

– Почему ему? – удивилась она, следя через его плечо за движениями пера. – Если ты пошлешь ему письмо, он сочтет себя важной особой. Устное послание…

– Молчи, дура! Без письма он не придет.

– Тогда лучше его встретить, как бы случайно, и…

– Нет! Нет времени. Проклятая дочь моего дяди задумала недоброе. Она договорилась с англичанами перехватить сокровищницу и ограбить меня!

Он написал письмо, старательно выводя буквы, запечатал и отослал со слугой. Но Патали, решив, что дом должен принадлежать ей, отправила соглядатаев, чтобы не спускали глаз с Макхума Дасса и ежечасно давали ей знать о каждом шаге ростовщика.

Менее чем через час в коляске прибыл Дик Блейн, чтобы ответить на письмо. Патали сделала все, чтобы подслушать из разговора через замочную скважину, но ее поймала жена Гангадхары и отправила в другую часть дворца, наградив весьма нелестными титулами, отозвавшимися звоном в ушах танцовщицы.

А послушать было что. Дик Блейн был весьма удовлетворен тем, что позволил магарадже обыскать его погреб. Он не возразил против того, чтобы дать ключ и объяснить, как легче всего выдрать гвозди. Его целый день не будет дома, но Чаму, дворецкий, несомненно, впустит магараджу и его слуг. Он надеется, что они найдут то, что ищут, где бы оно ни оказалось, и надеется, что голова у магараджи серьезно не пострадала.

Когда Дика спросили, зачем он забил гвоздями люк в погреб, он ответил, что не желает, чтобы всякие посторонние туда совались.

– Кто был в погребе? – спросил Гангадхара.

– Только Том Трайп.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Что ж… Спасибо за разрешение.

– Не за что. Надеюсь, голова у вас не сильно болит. До свидания.

Когда Дик переезжал через мост, направляясь к своему клубу, усмехаясь при мысли об успехе Ясмини, он не подозревал, что сам уже поднялся на сцену, где будет разыгрываться трагедия.

Глава 15

Кто на тигра ставит сеть

(Не спать, хоть и устал он!),

Должен ночь в кустах сидеть

И как следует смотреть,

И стеречь приманку: ведь

Вдруг сожрут шакалы!

Так до утра, охотник мой,

Не закрывай ты глаз:

Не только тигр в тиши ночной

Выслеживает нас!

«Я за принцессу!»

Дик Блейн

Уволить слуг в Индии не всегда бывает так просто. Прежде всего, было воскресенье, получить наличные деньги по чекам невозможно, а Дик Блейн заранее об этом не подумал. Едва ли возможно надеяться, что Чаму и повар уйдут, не получив жалованья.

Затем, Сита Рам еще не прислал им замену, а Чаму начал жалобно нюнить, используя каждый аргумент, начиная с того, что он сирота и отец своего сына, и кончая тем, что Гангадхара рассердится. Напрасно Дик уверял его, что он вместе с поваром и магараджей может отправиться ко всем чертям с его, Дика Блейна, разрешения. Напрасно советовал дворецкому устроить своего сына на работу, дабы тот мог содержать отца, пока тот без места. Наконец Дик пошел на компромисс и позволил слугам остаться еще на один день, решив, что они не смогут сильно испортить вареные яйца ему на завтрак, а ланч и обед он съест в клубе за рекой.

Тост, который принес ему Чаму, он разломал и выбросил в сад, где его с удовольствием сожрали вороны без явного ущерба для себя; Дик обошелся без чая и около часа провел с хорошей сигарой и невадской газетой месячной давности.

Затем дважды побрился и отправился побродить по саду, чтобы взглянуть на лошадей.

– Если бы я знал, кто будет магараджей этого штата через неделю, – сказал он себе, – я бы потребовал у него контракт на то, чтобы провести воду с холмов сюда.

Он сидел в тени, пожевывая незажженную сигару и мечтая о водяном насосе, когда прибыла записка Гангадхары, Дик сейчас же приказал подать коляску, обрадованный, что появилось хоть какое-то занятие. Выезжая, он не заметил Макхума Дасса, который повернул к маленькой калитке. Макхум Дасс, в свою очередь, не заметил Пингу, одноглазого нищего с улыбкой по вертикали, который наблюдал за ним из-за скалы. За самим Пингой пристально наблюдал еще один человек.

В ту же минуту, как Дик скрылся из виду, Макхум Дасс прошел в калитку в стене и кликнул Чаму. Тот встретил его на верхней ступеньке крыльца, но Макхум Дасс вошел в дом, не ожидая приглашения.

– Погреб, – сказал он. – Я пришел осмотреть погреб. Есть жалоба на фундамент. Я должен посмотреть.

– Но, сагиб, дверь заперта.

– Так отопри ее.

– У меня нет ключа.

– Тогда взломай замок.

– Дверь в погреб заколочена гвоздями.

– Выдери гвозди!

– Я не смею.

– Это мой дом! Я приказываю!

– Но, сагиб, только вчера Блейн сагиб меня уволил в большом гневе за то, что я позволил чужому человеку заглянуть в погреб!

– Какими деньгами ты выплатил мне долг сына? – спросил ростовщик.

– Я? Как это? Я же заплатил. У меня расписка. Этого достаточно.

– На расписке стоит номер банкноты. Я ее сохранил. Она была украдена у принцессы Ясмини. Ты что, в тюрьму захотел? Так открывай погреб!

– Сагиб, я ее не украл! – взмолился Чаму. – Ее сунули мне в пояс сзади.

Но лицо Макхума Дасса напоминало кремень, а несчастный Чаму ничего не знал о законе против подлогов. Жалея, что не проявил любопытства прежде, когда погреб еще не был заперт, он сдался перед угрозами ростовщика, и они вместе, ворча и покрываясь потом, отодвинули сейф. Затем им предстояла еще более тяжелая работа – выдергивать гвозди, не имея подходящих инструментов. Все инструменты у Дика Блейна были под замком.

– Есть еще дверь в погреб в задней стене дома, – вспомнил Чаму.

– Но она железная, идиот! И болты с внутренней стороны. В саду нет инструментов?

Чаму не знал, и ростовщик пошел посмотреть. Пинга с вертикальной улыбкой увидел, как он выбрал лом и вернулся с ним в помещение. Пинга передал это другому нищему, который сообщил третьему, а тот со всех ног помчался во дворец Гангадхары.

А Макхум Дасс не терял времени, считая, что, раз он владеет тайной сиалпурской сокровищницы, не имеет значения, какие разрушения он произведет. Он выломал засов и поднял крышку, расколов ее и сломав обе петли, а Чаму, позеленев от страха, наблюдал за ним.

Затем ростовщик приказал подать ему фонарь и спустился в погреб один, а Чаму, решив, что отчаянные действия вызовут отчаянную расплату, поднялся по лестнице и отправился по своим делам. У Макхума Дасса ушло около двух минут на то, чтобы найти шатающийся камень, и не меньше двух, чтобы поднять его, да около десяти секунд, чтобы разглядеть серебряную трубку. Он был слишком занят, чтобы заметить, как через люк на него смотрит человек с вертикальной улыбкой. Пинга скрылся после того, как увидел, что ростовщик прячет находку под одеждой, и через минуту худощавый мужчина уже мчался как ветер ко дворцу Гангадхары, чтобы подтвердить первое донесение.

С кислой физиономией при виде треснувшей крышки погреба и пожимая плечами, как он делал, когда клиенты в слезах умоляли его продлить срок выплаты, Макхум Дасс поискал Чаму с таким видом, будто хочет дать ему немного на чай. Но Чаму не было видно, так что он ушел из дому тем же путем, оседлал мула, которого оставил в лощине поблизости, и, улыбаясь, уехал.

Десять минут спустя Чаму с поваром ушли через тот же выход. Чаму, кроме узла со своими пожитками, прихватил пистолет, принадлежавший Дику Блейну, два браслета, принадлежавших Тесс, авторучку, на которую давно положил глаз, множество чековых квитанций, которые можно будет подделывать, дюжину шелковых носовых платков Дика и бирюзовую булавку для галстука. Один только пистолет в этой стране можно будет продать за такую сумму, чтобы уехать в Бомбей, где масса рабочих мест у вновь прибывших сагибов. Повар же взял только несколько ножей да фунт какао. Всю дорогу вниз с холма они переругивались на тему о том, должен ли Чаму оплачивать дорожные расходы повара.

Немного времени спустя в горном ущелье между храмом Шивы и строением, где умерший афганец держал верблюдов, улыбающегося Макхума Дасса сразил удар ножом сзади, и он свалился с мула головой вперед. Мул убежал. Тело ростовщика осталось лежать в луже крови, а одежда на нем оказалась разорвана.

Позже в тот же вечер Дик Блейн, возвратившись из клуба, чуть не свалился в открытую крышку люка, потому что младший слуга тоже удрал, боясь, что его обвинят во всем беспорядке, и ни одна лампа в доме не горела.

– Ну и ну! – заметил Дик, зажигая спичку и оглядываясь вокруг. – Можно подумать, после того, как я дал Гангадхаре ключ, он весьма вежливо им воспользовался и отодрал гвозди! Мало у него еще голова болит! Я за принцессу! Если у меня и были какие-то сомнения, они все исчезли – испарились! Эта юная особа победит все чертовы партии, английские и индийские! Я за нее! Чаму! Где Чаму? Почему не зажгли лампы?

Глава 16

Дома упорно в небеса ползут,

Устаревают прежние стандарты.

Ступенька за ступенькой нас ведут

Все выше, и пределов нет азарту.

Не оглянуться нам и не вздохнуть,

Мы точно пущенные луком стрелы,

И только скорость направляет путь,

Ее увеличенью нет предела.

Быстрей, быстрей спешим за годом год,

Колеса, скорости ища, грохочут.

И живо от других отстанет тот,

Кто скорость наверстать в пути не хочет.

Удобства возросли. Жить веселей.

Нельзя остановиться, скорость гложет.

Быстрей! Еще быстрей! Еще быстрей!

Но в прежние деньки уютней было все же.

«И так как, господа мои, в древности часто случалось».

По совету Тесс Троттерса накормили сырым котлетным фаршем. Бимбу целый час расчесывал его, чтобы смягчить шерсть, и в полуденную жару пса отправили с двумя письмами к его хозяину, одно было адресовано Сэмсону, другое – Дику Блейну; оба завернули в тот же изжеванный клочок кожи, чтобы пес понял.

– Если бы все мои друзья были похожи на этого, – сказала Ясмини, – да я бы стала императрицей всей земли, а не магарани крохотной части Раджпутаны! Однако все своим чередом.

Сквозь жалюзи своей спальни Тесс едва могла видеть что-нибудь, кроме деревни. Комната была угловая, так что имела обзор в двух направлениях. Перед взором Тесс проходили вся жизнь индийской деревни – низкие, крытые пальмовыми листьями дома, обнесенные оградами из колючих растений, храмы, мастерские в тени старых деревьев, грязь и красота, богатство, нищета и великолепие. Тесс видела спины слонов, стоящих под деревьями, павлинов, расхаживавших повсюду и поедающих те же объедки, что и куры. В отдалении, за слонами, в зелени громадных деревьев, сверкала на солнце черепичная крыша большого дома, виднелись и дома поменьше, жавшиеся друг к другу в том квартале, где протекала река.

Пришла Ясмини и присела на подоконник возле Тесс. Она была одета в простое белое платье, ее золотые волосы были аккуратно уложены.

– Вон в том большом доме, – показала она, – сегодня вечером будет церемония. Отец моего отца его построил. Здесь не наш штат, но он владел этой землей.

– Разве теперь она не принадлежит Гангадхаре? – удивилась Тесс.

– Нет. Это часть моего наследства. И этот дом, в котором мы находимся, тоже. Смотри, кое-кто прибыл сюда на слонах, чтобы приветствовать меня. Теперь многие знатные жители этой земли бедны; мне говорили, что один из них пришел пешком, целую ночь шел, хотя невоспитанные люди над ним смеялись. Теперь у него есть лошадь. Когда я стану магарани, их у него будет десять.

– Разве англичане об этом не слыхали? – спросила Тесс.

– Их шпионы повсюду. Но было много разговоров о том, что в Сиалпуре на английском берегу реки должна состояться игра в поло. Англичане поощряют игры, считая, что они сохраняют раджпутов в хорошей физической форме, и это правда. Шпионы проявляют большой интерес к этой игре.

– А вдруг какой-нибудь шпион попадет сюда, на церемонию? – спросила Тесс.

Голубые глаза Ясмини сверкнули ледяным блеском, напоминая о скандинавских фьордах, откуда происходил один из ее предков.

– Пусть себе! – сказала она. – Тут ему и конец! Я не вполне понимаю англичан, – добавила Ясмини, – но в некоторых отношениях они просто открытая книга. Им нравится ссорить нас из-за поло.

– Но когда церемония закончится, – сказала Тесс, – и ты сама объявишь принца Ютирупу правителем Сиалпура, то будет проблемой заставить англичан его признать. Есть ведь еще Гангадхара и его сыновья – сколько их?

– Пятеро. Но эти псы пострадают из-за своего происхождения. Англичане отвернутся от порождений Гангадхары.

– Но как же сам Гангадхара?

– Он уже в западне! Англичане всегда медлят с выводами, а еще медленнее меняют свою политику, но когда все уже решится, они действуют быстро! Гангадхара все посылает сообщения северо-западным племенам. Откуда я это знаю? Ты видела Исмаила, моего привратника, его брат носит письма взад-вперед! Гангадхара хочет доказать, что племена взбунтовались, а после предложить свою армию англичанам. Его Патали настраивает. Может, она хочет получить ожерелье из зубов жителей холмов – кто знает? Гангадхара сильно в долгу у Макхума Дасса, он назанимал денег, чтобы послать племенам, которые больше думают о золоте, чем о своих обещаниях. И этот дурень магараджа воображает, что англичане ему что-то дадут, чтобы он компенсировал затраты. Но будут ведь еще ежедневные расходы на армию.

– Ты сама придумала такой сложный план? – поинтересовалась Тесс.

– Вместе с богами! Индийские боги любят заговоры. Мой отец оставил меня, некоторым образом, под покровительством Джинендры, хотя мать пыталась сделать из меня христианку, и я всегда не доверяла брамину Джинендры. Но сам этот бог ко мне добр. Когда я стану магарани, он получит два новых храма.

– И ты искала сокровищницу с тех пор, как умер твой отец?

– С тех пор. Мой отец на смертном ложе предсказал, что я в конце концов ее найду, но его подсказка была всего лишь головоломкой. «Кто ищет цветы, находит счастье», – так он сказал. «Кто ищет золото, находит ярмо и зубы войны. Сотня охраняет сокровища день и ночь, сменяясь в полнолуние!» Вот я всегда и искала цветы, и я часто была счастлива. Каждый день я посылала цветы в храм Джинендры.

– Что это может быть за сотня, которая охраняет сокровища день и ночь? – не поняла Тесс.

– Это и поставило меня в тупик. Ребенком я считала, что это змеи. И старалась дружить со змеями, узнавала, как с ними обращаться, даже с кобрами, и их не бояться. Потом я поняла, что змеи не скажут мне ничего, и решила, что змеи – это брамины. И я стала дружить с браминами, училась всему, чему они могли меня научить. Но они не знают ничего! Они паразиты. Учат только тому, что заставляет людей подчиняться их власти. Я скоро поняла, что, если бы золото охраняли брамины, их давно лишили бы этой чести. Тогда я стала высматривать сотню деревьев – и нашла их! Все сто деревьев в одном месте! Но это был только выигрыш первого тайма в сложной игре – как ты скоро узнаешь.

– Тогда я, конечно, знаю! – взволновалась Тесс. – На территории дворца за рекой, откуда ты сбежала перед тем, как пришла ко мне, растет целый лес!

– Девяносто шесть и корни шести, – пояснила Ясмини. Глаза у нее разгорелись так, как будто в них полыхали костры. – Беда в том, что в полнолуние они не меняются! Меняются только в размере. Они переживают людей на столетия. И все-таки они помогли мне отгадать, и не только как подобраться к сокровищам, но и как победить!

Больше Ясмини ничего не сказала. Никакие вопросы Тесс не могли заставить ее продолжить эту тему. Хотя она была молода, но уже хорошо понимала преимущество неожиданности.

Ранним вечером они вместе поели за низким столиком, уставленном всевозможными яствами, – Тесс и не думала, что в Индии их столько видов. Во время их трапезы Хасамурти пела балладу за балладой из военной истории Раджастана и о его царственных героинях, аккомпанируя себе на струнном инструменте; баллады, казалось, задевали важную струну в ее сердце Ясмини, потому что в конце трапезы она выглядела царственной и решительной, ее глаза так и сверкали голубым пламенем.

Наступило время заняться одеванием; две служанки повели Тесс в ее комнату, чтобы вымыть, причесать, надушить и нанести грим. Через некоторое время она поймала себя на том, что удивлятся, как это большая часть человечества обходится без горничных. И что у нее не было личной прислуги с тех пор, как ее пестовала нянька, не вызвала у нее улыбки. Привычка к роскоши образуется быстро: Тесс даже стала надеяться, что ее муж разбогатеет достаточно для того, чтобы всегда нанимать ей служанку!

Пока эти мысли проносились у Тесс в голове, служанки закончили свои хлопоты, и она была совершенно готова: одета весьма просто, без драгоценностей, как будто сама была служанкой, но служанкой царственных особ. На ногах были чулки и светлые сандалии, ниже колен свешивалась простая кремово-белая шаль. Тесс посмотрела на себя в зеркало и пожелала, что и Дик увидел ее такой, не догадываясь, как скоро Дик увидит ее, одетой куда более роскошно.

Ясмини являла собой такую картину, что у зрителей замирало дыхание: рапсодию из кремового и янтарного, с блистающими драгоценностями. На поясе у нее сверкали бриллианты, а еще на груди, в ушах, на руках; рубины – на горле, изумруды и сапфиры – на платье, в прическе тоже блестели бриллианты; все это переливалось, когда принцесса двигалась. Крупные жемчужины украшали ее плечи и сандалии.

– Детка, откуда, ради всего святого, ты взяла все это? – изумилась Тесс.

– Эти камни? Некоторые – дары знатных раджпутов. Другие – наследство. А эти, – она дотронулась до рубина и одного бриллианта, – эти он мне подарил. Прислал со своим братом. Я и о тебе подумала.

Собственными руками она надела Тесс на шею опаловое ожерелье, и оно заблистало, как живое, а на правую руку – золотые браслеты.

– Ты отлично выглядишь! Вы с Хасамурти будете стоять около меня до самого конца, остальные – сзади. Теперь мы готовы. Пошли!

Снаружи во тьме пылали факелы, присутствовало около шестидесяти гостей. Служанки накинули на себя темные покрывала, чтобы предохранить платья от пыли, поднятой толпой, и, вероятно, еще в угоду старому обычаю, по которому женщины закрывали лица на улице.

Привратник открыл ворота, и Ясмини, держа Тесс за руку, во главе всех прошла сквозь двойной ряд знатных раджпутов; те, повинуясь чьей-то команде, отданной хриплым голосом, подняли сабли и образовали над головами стальную арку, сверкающую в ярком свете факелов. Если не считать приказа обнажить сабли, никто не произносил ни слова.

Тесс смотрела прямо перед собой, боясь встретиться взглядом с каким-нибудь воином, чтобы никто из них не стал возражать – как же это, в такую ночь всех ночей среди них находится христианка.

На дороге стояли три больших слона с прислоненными к ним лестницами. Впереди – громадный зверь с одетыми в золоченые чехлы бивнями, увешанный цепями, с паланкином на спине, напоминающим миниатюрную пагоду; он служил трем поколениям раджпутов и был полон чувства собственного достоинства. Ясмини взобралась на него, за ней – Хасамурти и Тесс, они заняли места позади принцессы. Хасамурти подтолкнула Тесс к ее сиденью, после чего ее обязанности свелись к тому, чтобы следить за царским опахалом из страусовых перьев, мягко движущимся в воздухе над головой Ясмини.

Еще одна женщина забралась на слона сзади, ее подсадил мужчина, похожий на принца, если судить по драгоценным камням, сияющим на тюрбане.

– Его брат, – шепнула Хасамурти.

Снова тишину нарушила чья-то хриплая команда. Лошади, ведомые саисами, отошли от стены, и раджпуты сели в седла. Слуги с факелами шли по бокам. Никто не произносил ни слова.

Слон торжественно шагал по дороге под величественными деревьями, где без умолку трещали обезьяны, перепуганные светом факелов, и покачиванье его спины говорило о веках прошлой истории и о бесконечности грядущих лет. Лошади били копытами и ржали, но ничто не нарушало медленную размеренную походку слона, равно как и спокойствия его проводника.

Жители деревни вышли из домов, стояли под деревьями и, улыбаясь, разглядывали процессию. Все, включая и детей, низко кланялись.

– Почему все молчат? – шепотом спросила Тесс. Ясмини ответила:

– А ты бы хотела, чтобы англичане узнали, что меня приветствовали на улицах как магарани? Дали бы им волю, они бы били в тамтамы и танцевали под деревьями. Здесь все мои друзья.

Большой дом окружала высокая стена, но ворота были широко распахнуты, и процессия ни разу не остановилась, пока ведущий слон не застыл у крыльца, освещенного десятком масляных фонарей. На крыльце стояли четыре женщины с закрытыми покрывалами лицами, но на них блестели самоцветы, а из-под покрывал виднелись нарядные платья; они первые в тот вечер подали голос, чтобы приветствовать и поздравить Ясмини. Как только принцесса сошла со слона, они обступили ее и за руки повели в переднее помещение, произнося тысячи поздравлений и пожеланий счастья.

– Четыре царицы, – шепнула Хасамурти.

Тесс с Хасамурти пошли вместе не в главное помещение, но налево, в покой для женщин, где они сняли покрывала, и тут возобновились болтовня и смех. Там находилось еще десятка три женщин, и они производили больше шума, чем толпа первокурсников в конце семестра.

Самая большая комната возвышалась над остальными на полдюжины ступенек. В дальнем конце виднелась позолоченная дверь, с каждой стороны ее помещалась резная деревянная панель, так что тут был слышен каждый шепот из торжественного зала, когда все женщины умолкли, и было видно каждое движение. Ясмини встала возле позолоченной двери, а Хасамурти с Тесс стремились занять места рядом с ней – нелегкое дело в помещении, где толкутся пятьдесят женщин.

Но тут из зала послышались громкие мужские голоса, и началась перекличка, имя каждого записывалось в пергаментную книгу, так что впоследствии ни один из тех, кто не присутствовал, не мог претендовать на то, что он там был. Женщины притихли, как лес, шелестящий на ночном ветру; кто-то погасил свет, так что легче стало видеть сквозь резные панели – и не так легко быть увиденными. Сразу за панелью начиналось возвышение, покрытое ковром. С его центра ступеньки вели вниз, к полу зала торжеств.

Пол в зале был из тикового дерева, и все колонны, поддерживавшие высокую крышу, были из того же материала, а на них вырезан фантастический узор. В центре свешивался громадный стеклянный канделябр, усиливающий свет тысячи свечей; во всех углах зала висели еще канделябры и зеркала, отражающие свет во всех направлениях.

Около двухсот мужчин сгруппировались в центре зала, вооруженные саблями, – люди всех возрастов, любого роста и всех оттенков смуглости, от крепких седобородых ветеранов до юнцов, не достигших и двадцати лет; и одеты они были в костюмы всевозможных цветов и оттенков, от алых мундиров и белых брюк с черными сапогами рисалдар-майоров до шелковых костюмов с самоцветами у модничающих юношей. Это было племя, которое, как поляки, знало, что их покорили из-за отсутствия единства в их рядах, а не из-за недостатка храбрости и ловкости.

Здесь собрался цвет патриотов Раджпутаны – люди, любящие старые обычаи и все же понимающие преимущества новых. И Ясмини с ее даром читать в людских сердцах, который был ее секретом и источником ее силы, оживляла для них древние обычаи, и она могла вести их по новым путям.

Перекличка закончилась, ветеран с украшенным драгоценностями султаном на тюрбане отделился от остальных и произнес речь, которая была выслушана в молчании, хотя женщины, смотрящие через панель, в волнении щебетали, а глубокое дыхание зала звучало, точно отдаленное бормотание прибоя. Потому что он говорил о переменах в древнем царстве Раджастана и о святости старинного обычая, о праве следовать тому, что их сердца считают лучшим.

– И в минувшие дни, – говорил он, – наши царственные женщины выбирали себе мужей; в старые времена, когда Раджастан был страной царей и царственных юных женщин, как говорят бесчисленные страницы нашей истории, эти обычаи были признаны достойными для того, чтобы править, и защищать, и умирать в отсутствие их господ; а потому мы нынче сочли подобающим посетить это торжественное собрание, чтобы стать свидетелями и благословить. И опять, мои господа, царская дочь на троне Раджастана выбирает себе мужа в присутствии всех нас!

Он умолк, и толпа разразилась приветственными криками. После Ясмини перевела его речь для Тесс. Он ни слова не сказал о Гангадхаре или о троне в Сиалпуре, предоставив произнести это женщине, которая была вождем их всех в тот вечер.

Теперь все взоры устремились на возвышение и на дверь позади него. Во внутреннем помещении женщины оживились и зашептались, а с десяток их, снова прикрыв лица покрывалами, сгруппировались вокруг Ясмини, молча ожидая, когда она даст команду. Она выжидала достаточно долго. Хасамурти широко распахнула дверь, и Ясмини выступила вперед, сверкая своими драгоценностями.

– А-а-а! – таково было приветствие, удивленный выдох, в котором соединились разные чувства толпы, увидевшей большее чудо, чем ожидалось.

Двенадцать принцесс заняли места вокруг Ясмини на возвышении, по шесть с каждой стороны. Сразу за ней стояли Хасамурти и Тесс. Остальные служанки расположились позади, спиной к позолоченной двери. Лица открыты только у Ясмини, Тесс и Хасамурти.

Две долгих минуты Ясмини стояла, молча улыбаясь, а сердце у Тесс колотилось, и она уже не могла считать удары. Тесс подозревала, что принцесса нервничает.

– Ты не одинока, – шепнула Тесс. – У тебя за спиной двое друзей.

И Ясмини заговорила.

– Мои господа, – начала она. – Вы почтили наш древний обычай. Истинные воины почти вымерли, начали процветать упадок и недоверие. Но ни брамин, ни чужеземец не могли сделать позором для девушки выбирать, по какому пути следовать, чтобы прийти к чести. Вы знаете, к чему стремится ваше сердце. Доброта, любовь и преданность – вот качества, в которых нуждается ваша мужественность. Это три элемента женственности. И так же, как Шри – богиня доброй судьбы – всегда приходит к тому, кого она любит, по собственному выбору и приносит в приданое куда большее благословение, чем он мог рассчитывать и о чем мог мечтать, истинная женственность должна выбирать себе спутника, а выбрав, оказывать ему почести.

Начав с левого края первого ряда, она одна медленно проходила перед ними, заглядывая каждому мужчине в глаза, улыбаясь каждому.

Ясмини дошла до третьего ряда, а у Тесс мурашки прошли по телу: а вдруг Ютирупы там нет! Ясмини оглядела их всех, одного за другим, потом взяла за руку последнего мужчину и повела его. Снова тот же голос выкрикнул приказ – и двести сабель выскочили из ножен. Под аркой из сверкающей стали, в тишине, Ясмини и ее избранник вышли на возвышение и стояли там рука об руку лицом к собранию, а сабли вернулись на место. Началось какое-то шевеление – слуги внесли корзины и расставили их возле обутых в сапоги ног. Когда слуги покинули зал, заговорила Ясмини:

– Господа мои, в присутствии всех вас я клянусь в любви, верности и женской преданности принцу, которого выбрала, человеку, который будет моим мужем, который уже им является по церемонии Гандхвары, потому что я пришла к нему по собственной воле ночью. Господа мои, представляю вам…

Наступила тишина, все мужчины задержали дыхание, все женщины зашелестели за панелью.

– …Гангу Кхатиавару Дхудиппа Ахакапуши Ютирупу Сингха – магараджу Сиалпура!

Снова взвились двести обнаженных сабель, загремели канделябры, балки отразили рев двухсот глоток:

– Ганг-хо! – и все правые ноги одновременно притопнули, сотрясая здание.

Крышки корзин разрезали кончиками сабель, и на возвышение посыпались цветы, и вот уже под ними утонул ковер. Тот же ветеран, который произносил речь, поднялся на помост и возложил венки на Ясмини и на ее принца, и снова здание сотряслось от рева приветствий и резкого звона стали.

Но Ясмини еще не кончила говорить. Когда крики замерли и клинки вернулись в ножны, ее голос снова возбудил их эмоции, до странного спокойный, но доходящий до каждого уха, точно мелодия скрытого колокола.

– И так как, господа мои, в древности часто случалось, что раджпутская женщина поддерживала своего мужа на троне, оказывая честь ему и Раджпутане своей смелостью и умом, и осмеливалась даже проявлять свое искусство в войне, так и теперь этот принц получает трон благодаря уму женщины. Прежде, чем взойдет полная луна, он займет трон во дворце своих предков, и вы, любя Раджастан, должны теперь ответить, мудро ли я выбрала!

И они ответили во всю силу своих легких. И пока зал звенел от аплодисментов, она выпустила руку Ютирупы, низко поклонилась ему и удалилась через позолоченную дверь в окружении своих прислужниц.

Еще два часа после этого она принимала поздравления, выслушивала вопросы, шепот, смех и ответы, а женщины суетились вокруг нее, и она каждой из них представляла Тесс. Тесс едва ли понимала хотя бы слово из того, что говорилось, но разделяла с Ясмини почести, наблюдала этот дух новизны, который позволил девушке отчасти иностранного происхождения и, таким образом, не имеющей касты в том смысле, какой вкладывают в это понятие индусы, возродить древний царский обычай.

Имели место неизбежные сласти и неизбежные подслащенные напитки. А затем снова выступали слоны и факиры под таинственными деревьями с вооруженным саблями эскортом. Те же самые освещенные факелами лица выглядывали из деревенских дверей, и, наконец, снова ворота в садовой стене.

– Я хорошо справилась? – спросила Ясмини. – О, сестра моя! Без тебя, которая одолжила мне смелость, я потерпела бы неудачу!

Глава 17

– Кто-нибудь запер дверь в этот дом?

– Я, – сказал начальник. – Ключ в кармане моем.

– Кто закрыл окно?

– Я, – сказал зам.

– Решил, что так лучше, признаюсь вам!

– А я, – сказал клерк, – заглянул под стол,

Но, по правде, там никого не нашел!

– Так кто же подслушал и выдал секрет?

– Мышка или птичка – других шпионов нет.

«Лучше мне запереть дверь!»

Том Трайп ощущал себя обновленным, и его усы так и топорщились от самодовольства. Прежде всего, его Троттере вернулся – правда, со сбитыми лапами и не в состоянии сопровождать хозяина в его обходах, да еще сильно исцарапанный в тех местах, где, казалось, леопард промахнулся в прыжке в освещенной луной пустыне.

В то утро Том поехал сперва к Дику Блейну на шахту: Дик ведь друг и нуждается в доброй вести от своей жены. Затем Том отправился через мост к Сэмсону, а по пути распрямлял письмо от Ясмини и ухмылялся при мысли о том, как будет мистифицировать эмиссара. И все получилось именно так, как он надеялся.

– Как это вам удалось? – недоумевал Сэмсон. – Ведь принцесса исчезла. Ходят слухи, что она переправилась через границу в соседний штат. Гангадхара захватил ее дворец и обыскал его. Как вы доставили мое письмо к ней и получили ее ответ – да так быстро?

– Ох, сэр! – лукаво ответил Том Трайп. – У нас в колониальной службе есть свои пути и средства!

Это было получше, чем развеять ладан и мирру, – озадачить самого эмиссара! Том возвращался к себе на квартиру, ощущая во рту вкус бренди, – он совершил налет на запасы Сэмсона, – и весь так и светился от хорошего настроения.

Совсем не то чувствовал Сэмсон. Он был крайне раздражен и еще больше разозлился, когда вскрыл доставленное Томом благоухающее письмо. Оно оказалось очень кратким, в нем содержался замаскированный смех.

«Принцесса Ясмини Романова Сингх спешит выразить благодарность сэру Роланду Сэмсону за его доброе письмо. Однако она не боится тюремного заключения или неподобающего давления, а что до ее тайны, то она так же верно сохранится, как то, что река протекает через штат Сиалпур».

Ни слова больше. Сэмсон хмурился, читая и перечитывая письмо, обнюхивая его и держа на свету, так что Сита Рам имел возможность прочесть это послание через отверстие. Последняя фраза содержала загадку. Сначала она казалась похвальбой. Но Сэмсон размышлял над ней. Как специалист по Востоку, он уже давно понял, что восточные гиперболы всегда основаны на фактах, скрывающихся в голове того, кто ими пользуется, зачастую ненамеренно. Он позвонил в колокольчик, вызывая Ситу Рама.

– Принесите мне карту провинции.

Сита Рам держал карту под опахалом за два уголка, пока Сэмсон водил пальцем по границам. Точно так, как он и думал: без этого дворца и его территории границы штата Сиалпур проходят аккурат по течению реки. Убрать так называемый Речной дворец с окружающими его землями – и река уже не будет протекать через штат Сиалпур. И тогда тайне настанет конец. Здесь заключалось поле для размышлений.

А что, если знаменитая сиалпурская сокровищница находится где-то в этих землях вокруг Речного дворца? Например, где-нибудь среди гигантских деревьев, священных фикусов?

Сэмсон сложил карту и вернул Сите Раму.

– Вскоре я ожидаю с полдюжины офицеров. Проведи их в ту же минуту, как они придут. И… лучше закрой-ка внутреннюю дверь!

Сита Рам усердно запер дверь со стороны Сэмсона и завесил ее занавеской. В занавеске была крохотная дырочка: когда Сэмсон впервые заметил ее, они решили, что ее проела моль, и Сита Рам посоветовал принять меры против этих насекомых, что Сэмсон и сделал, после чего дыра уже не увеличивалась.

Сэмсону пришлось созвать конференцию, хотя он не любил этого делать. Правила предписывали обеспечить присутствие чиновника, известного как резидент, чья обязанность состояла в том, чтобы жить недалеко от местного правителя и присматривать за ним. Но за три месяца до того Сэмсон счел нужным отправить этого чиновника в Англию в долгосрочный отпуск и вызвался в его отсутствие нести двойную нагрузку. Такое предложение имело экономическую ценность, и, поскольку тогда не предвиделось никаких неприятностей в Сиалпуре, государственный департамент дал согласие.

Хуже всего было то, что теперь никто не находился в непосредственной близости к Гангадхаре. А лучше всего – то, что никто не сумел узнать планы Сэмсона относительно добывания лавров для себя. Хуже было то, что соблюдение формы и официальный прецедент обязывали его созвать конференцию прежде, чем он мог рекомендовать властям определенные крутые меры. Поскольку у него не было официального резидента для того, чтобы посоветоваться, приходилось просить официальную консультацию у кого-то другого.

Первым прибыл Росс, глава медицинской службы. Затем – сэр Хукам Баннерджи, окружной судья – скорее всего, ради того, чтобы наговорить побольше всякого, не имеющего никакого смысла, и обеспокоенного, как бы угодить. Потом Сита Рам ввел Норвуда, возглавляющего полицию. Затем явился Тоуфем, помощник Сэмсона, откомандированный из другого штата, чтобы заменить больного Уилкинсона, озабоченный тем, чтобы скорее вернуться в свой район. И последним появился полковник Уиллоуби де Уинг – небольшого роста, плотный и краснолицый, командир 66-го уланского полка сикхов, предпочитавший это занятие всякому другому. «Ничего общего не имею с полицией, друг, – так уж я устроен. Мое дело – командовать солдатами».

Секретность этого совещания была известна всем…

– Лучше мне запереть дверь, – сказал Сэмсон – и сделал это, возвращаясь к своему стулу с таким выражением лица, какое предполагало серьезность ситуации, хотя он улыбался и его закрученные усы не скрывали уголков рта.

– У меня тут секретные телеграммы, – начал он, – о том, что Гангадхара тайно общается с северо-западными племенами. Он послал им деньги и дал определенные обещания. На этот счет нет ни тени сомнения. Вопрос в том, что должно быть сделано?

Присутствующие передавали телеграммы из рук в руки. Первым заговорил самый молодой.

– Я думаю, надо сместить его и посадить вместо него его сына, – предложил Тоуфем. – Есть масса прецедентов.

– Знаю я Гангадхару, – покачал головой доктор. – У него дурная наследственность. Физиология. Я эти вещи изучал, и я так же убежден, как и в том, что сижу здесь, что сын Гангадхары проявит те же черты. Если вы можете избавиться от Гангадхары, избавьтесь и от всего его племени.

– А тогда – что делать с сыновьями? – спросил сэр Хукам Баннерджи, отец полудюжины подающих надежды юристов.

– О, полагаю, их можно отправить учиться в Англию, – сказал Сэмсон. – Тут тоже были прецеденты. Но есть еще кое-что. Макхум Дасс, ростовщик, жестоко убит, его ударили сзади ножом и освободили от денег. Или случай обыкновенного разбоя, или…

– Или – что? – полковник Уиллоуби де Уинг водрузил на место свой монокль.

– Очевидно как дважды два. Этот мерзавец Макхум Дасс был обречен на гибель от насильственной смерти, рано или поздно. Он был самым жестоким ростовщиком и захватчиком чужих земель в этой части Индии. Однажды он потребовал у меня восемьдесят пять процентов за заем совсем небольшой суммы – причем вполне согласно закону! Знаю я его!

– С другой стороны, – продолжал Сэмсон, – меня известили, что погреб в доме, в настоящее время занимаемом американцем, геологом Блейном, был взломан утром в прошлое воскресенье. Блейн сам мне пожаловался. Кажется, он дал согласие Гангадхаре обыскать этот погреб, ему неизвестно, с какой целью. Сам Блейн в воскресенье обедал в клубе и обучал нас троих играть в покер. Обыск произошел, пока он был с нами в клубе. Он установил, расспросив свидетелей, нищих, слонявшихся возле его дома, что Макхум Дасс входил в этот погреб, ограбил его, достал что-то, имеющее ценность для Гангадхары, и удрал с этой находкой. По пути домой его убили.

– Об убийстве Макхума Дасса, разумеется, вскоре стало известно полиции, – вставил Норвуд. – Но без приказа мы не можем предпринимать ничего по ту сторону реки. Почему мистер Блейн не подал жалобу нам?

– Потому что я просил его этого не делать, – объяснил Сэмсон. – Тут мы оказываемся замешаны в политическое дело.

– Будь проклята полиция! – простонал Уиллоуби де Уинг.

– Если возможно доказать, что Гангадхара убил Макхума Дасса или послужил инициатором его убийства, я бы сказал – арестуйте его, пытайте, повесьте! – высказался Тоуфем. – Будь они прокляты, эти туземные князьки, которые берут закон в собственные руки!

– Я бы предложил – давайте докажем обвинение, если сможем, – сказал Сэмсон, – и используем доказательство как аргумент для отставки Гангадхары. Нет нужды его вешать. Если бы он убил принцессу или какого-нибудь англичанина, мы были бы обязаны принять экстренные меры, но, как говорит де Уинг, Макхум Дасс был личностью нежелательной. Если бы мы повесили Гангадхару, нам бы почти точно пришлось возвести на трон одного из его сыновей. Если же он отречется, мы можем поступать по своему усмотрению. Думаю, я смогу вынудить его отречься – если Норвуд знает, как добыть секретное свидетельство об этом убийстве – секретное, вы понимаете меня, Норвуд?

– Кто ему наследует в этом случае? – спросил Росс, офицер медицинской службы.

– Я буду рекомендовать Ютирупу Сингха, – ответил Сэмсон.

– Ютирупа – один из тех, кто заставляет меня считать, что племя раджпутов еще не выродилось!

– Он хороший спортсмен, – вставил Тоу-фем. – В поло хороший игрок.

– Платит проигрыши в пари, как джентльмен, – добавил полковник Уиллоуби де Уинг.

– Я убежден, – завершил сэр Хукам Баннерджи, дабы что-то сказать, – что Ютирупу Сингха примут и сами раджпуты, им Гангадхара давно поперек горла. Но Ютирупа не женат. И тут много возможностей для интриг и ошибок.

– Черт! – воскликнул Уиллоуби де Уинг, роняя свой монокль. – Какой удобный случай женить его на этой принцессе, – как ее там, – ну, вы знаете, о ком я. Ну, она еще переодевается в мужское платье, танцует, как дьявол, и все такое.

– Боже упаси! – засмеялся Сэмсон. – Эта юная особа и без трона причиняет достаточно неприятностей! Я подозреваю ее в определенных опасных намерениях относительно другой линии, связанной с сиалпурским троном. Но я знаю, как оставить ее ни с чем и остановить ее игру. Я намерен рекомендовать – и это уже вторично! – послать ее в Европу для получения хорошего образования! Но мы все согласились относительно того, что предпринять с Гангадхарой?

Все присутствующие кивнули.

– Тогда, как я понимаю, нет никакой спешки. Норвуду нужно время, чтобы собрать доказательства; мне нужны факты, а не сплетни, чтобы расправиться с Гангадхарой. Я отправлю телеграмму верховному начальству со всеми нашими рекомендациями, и… что бы вы сказали насчет того, чтобы послать за батареей-другой?

– Отлично! – обрадовался полковник Уиллоуби де Уинг. – Я в политике ничего не смыслю, кроме того, что нет ничего лучше пушек, чтобы напугать туземца и убедить его в том, что игра окончена! Кто прибудет с пушками? Коберн, так? Он мой подчиненный. Да, прекрасная мысль. Просите, по крайней мере, две батареи.

– И скажу, чтобы поспешили, – кивнул Сэмсон. – Здесь будет жарко!

– Вот черт! – вспомнил Тоуфем. – Они прибудут как раз к началу игры в поло!

– Кстати, о поло. Кто капитан другой стороны? Это известно? – поинтересовался де Уинг.

– Ютирупа, – ответил Тоуфем. – Без сомнения. А наш капитан Коллинз, да еще с нами Латам и Картрайт, кроме меня. Мы устроим ему игру его жизни!

– Это решает важную проблему, – обрадовался Сэмсон. – Матч в поло – а после него как раз и придет время потолковать с Ютирупой… Если до тех пор мы притихнем, – мы все, я разумею, – не появится никакого шанса для кота прыгнуть до того, как государственный департамент дернет за веревочку. Объяснения после, и чем меньше, тем лучше! А теперь – все выпейте!

За занавеской, во внешнем офисе, Сита Рам вернул дощечку на место и поспешно уселся записывать, пока подробности не испарились из его памяти. Через десять минут, когда совещание закончилось, он попросил разрешения отлучиться на часок-другой. Объяснил, что ему надо заплатить долг человеку по ту сторону реки, у которого больна жена.

Через полтора часа по наручным часам Ситы Рама Исмаил, привратник, в настоящее время не имеющий работы, рысью отправился на верблюде к границе с письмом в кармане, адресованном торговцу, и с десятью рупиями в пользу полиции пустыни. В складках его тюрбана было спрятано письмо к Ясмини с подробным отчетом Ситы Рама обо всем, что произошло на секретном совещании.

Глава 18

Чтоб плута повергнуть, три правила есть:

Во-первых, сыграй с ним в согласье и лесть.

Второе: в неважных делах уступай,

Расходов и прибыли ты не считай.

И третье: свой ум показать не спеши,

Свой план разработай во тьме и в тиши.

И если сумеешь все три соблюсти,

С дороги и черта сумеешь смести!

«Будьте осторожны, Блейн, – пожалуйста, будьте осторожны!»

Тем временем Гангадхара не бездействовал (не без помощи своих соглядатаев, которые намекали ему туманно, что в английском лагере готовятся для него неприятности). Письмо, которого он ждал от племени махсуди, до него не дошло. Именно это письмо он собирался показать Сэмсону в доказательство коварства махсуди и своей лояльности; но теперь опасался, что оно попало в руки секретной службы, и тогда ему пришлось бы тяжко. Очиститься от подозрений было бы нелегко.

А тут еще убийство Макхума Дасса. Теперь у него имеется тайна сокровищницы – направление, в каком следует искать, и карта! Он подозревал, что все это изготовлено каким-нибудь брамином или бывшим слугой раджи в надежде получить шанс на предательство, и было припрятано Дженгалом Сингхом с той же целью. Дженгал Сингх сделал на полях свои пометки. Документ подлинный. Но хуже всего, что Патали теперь о нем знает и что этот идиот Блейн пожаловался Сэмсону на взлом после того, как в его погреб проник ростовщик. Почему же он не пришел к нему, Гангадхаре? А теперь повсюду рыщут шпионы Сэмсона, и одни только боги знают, что они могут отыскать. Убийца благополучно скрылся от греха подальше – возможно, он сейчас в Дели или по пути туда; но этот сующийся во все осел Норвуд может спохватиться. Если убийцу поймают и он сознается, как делают иной раз наемные убийцы, – понадобится куча лжи – и денег, – чтобы оправдаться.

Может открыться, что Гангадхара сам должен ростовщику огромную сумму денег. Деньги, соединенные с мозгами, могут совершить практически всё. В Дели, Калькутте и Бомбее полно ловких адвокатов. Главное – ему следует поторопиться. Он не решался доверить свою тайну никому, кроме Патали, которая выудила у него кое-что, а об остальном догадалась.

Гангадхара пришел к выводу, что единственный надежный для него человек – это Дик Блейн. Американец, кажется, одержим письменными контрактами и выполняет их до последней буковки. И прекрасно. Гангадхара подпишет с Диком Блейном еще один контракт, он сказал об этом Патали, и она согласилась, что Блейн самый надежный инструмент, какой можно использовать. Она уже видела себя, погрузившейся в сокровища по самые плечи.

– У американца мало друзей, – сказала она. – Он курит трубку, и теперь, когда, говорят, его жена уехала, еще меньше вероятности, что он будет с кем-нибудь болтать.

– Ему придется заплатить, – напомнил Гангадхара.

– Так будет из чего ему платить, – глаза Патали загорелись.

И Гангадхара, по-прежнему с перевязанным лицом, поехал в закрытом экипаже по ухабистой дороге к тоннелю, который Дик прорыл взрывами в холмах. Его экипаж не мог подобраться к тоннелю вплотную, потому что дорога не была достаточно широкой. Так что магараджа вылез и пошел пешком. Дик привык к его посещениям и наблюдениям за поисками и охотно объяснял, как обстоят дела.

Дик руководил работой по тщательному выпрямлению стены из скалы и бетона, и Гангадхаре на минуту показалось, что он недоволен появлением магараджи. Но тут же выражение лица Дика сделалось непроницаемым, и поди догадайся, доволен он или расстроен.

– Вы блокируете тоннель? – спросил магараджа.

– Жила исчезла, – объяснил Дик. – Скалы здесь ненадежные. Я укрепляю их на концах, чтобы они не свалились на нас, а потом попытаюсь отыскать окончание этой жилы.

– Вы близко к форту, – забеспокоился магараджа. – Бесполезно копать под фортом.

– А что вы предлагаете мне делать?

– Копать в другом месте.

– А как же расходы на эти работы?

– У меня есть причина на них плевать. Особая причина.

Лицо магараджи было скрыто повязкой, а свет из тоннеля проникал слабо. И он стоял спиной ко входу, так что американец вряд ли мог между словами прочесть что-то на его лице.

– Могу ли я… могу ли рассчитывать на ваше абсолютное молчание?

– Я болтаю, как попугай в той истории, – пошутил Дик.

– Вы… ммм… теперь немного знаете Сиалпур, мистер Блейн. Вы… ммм… понимаете, как легко… ммм… расходятся слухи. Эээ… мне хочется знать… сможете ли вы взять своих рабочих и… ммм… выполнить для меня небольшую работу в другом месте?

– В моем контракте говорится… – начал Дик.

– Конечно, за некоторую компенсацию, – заверил Гангадхара.

– Ну, так каково предложение?

Дик уселся, опираясь спиной о каменную стену, скрестил ноги и выбил золу из своей трубки. Магараджа дважды прошелся ко входу в тоннель и обратно.

– Как долго у вас займет… ммм… укрепление здесь стены?

– Понятия не имею.

– Небольшая задержка будет… очень значима?

– Нет, если я сохраню ту же команду.

– Тогда… ммм… не покопаете ли вы для меня в другом месте?

– На каких условиях?

– На тех же самых.

– Вы оплачиваете расходы и… что я должен выкопать?

– Золото.

– Получу ли я процент от найденного золота?

– Да. Но, так как это наверняка, и я оплачиваю все расходы… ммм… конечно… за секретность вы получите хорошо, но… будет достаточно для вас получить твердую сумму… или маленький процент?

– А если перейти к цифрам? – предложил Дик.

– Пятьдесят тысяч рупий – или один процент.

– Тогда должно быть указано ограничение во времени. Не могу же я копать вечно за пятьдесят тысяч.

Здесь Гангадхара проявил волнение, молотя воздух обоими сжатыми кулаками.

– Ограничение во времени? Да времени вообще нельзя терять! Разве вы не обещали мне молчать? Ни словечка не проронить никому – ни вашей жене, ни Сэмсону? Тогда я вам скажу.

Гангадхара огляделся вокруг с видом заговорщика.

– Продолжайте, – успокоил его Дик. – Здесь никто не говорит по-английски, кроме нас с вами.

– Вы должны откопать сокровищницу Сиалпура! Богатство моих предков!

– Пятьдесят тысяч рупий или один процент по моему выбору? Пусть будет два процента, и давайте ваш контракт!

– Два процента слишком много!

– Тогда ищите другого, кто будет копать.

– Хорошо. Согласен на два процента. Но надо спешить!

– Давайте контракт. Каков срок?

– Две недели – или три – в крайнем случае, не больше месяца. Составьте контракт по-английски, а я его подпишу сегодня же. Вы должны начать раскопки завтра на рассвете!

– Где?

– На территории Речного дворца, за рекой, начиная с рощи больших священных фикусовых деревьев.

– Они по ту сторону дворцовой стены. Какого дьявола я смогу сохранить дело в тайне?

– Начните в пределах дворцовой стены и сделайте подкоп.

– Там почва мягкая, много грязи, – припомнил Дик. – Придется устанавливать подпорки по мере продвижения. Где брать материал?

– Рубите деревья.

– Господи, да тогда целый завод нужен!

– Материала для подпорок нет: слишком дорого время.

– Так что делать? Я не могу допустить возможность несчастных случаев.

– Ха! Жизнь нескольких кули, мистер Блейн!

– Нет уж, магараджа сагиб. Убийство – не моя специальность.

– Тогда берите балки из дворца.

– Это должно быть зафиксировано письменно.

– Значит, включите в контракт! Теперь договорились?

– Наверное. Если еще что-то придет мне в голову, я скажу вам, когда сегодня попозже принесу контракт.

– Хорошо. Тогда я дам вам карту.

– Лучше дайте сейчас, чтобы я мог изучить ее.

– Но… Риск слишком велик, мистер Блейн.

– Мне кажется, вы и так сильно рискуете, – заметил Дик. – Если бы я захотел нарушить вашу тайну, я бы это сейчас же сделал, с картой или без карты.

Гангадхара еще трижды прошагал по тоннелю, разрываемый недоверием, нетерпением и тревогой. Наконец он приблизил лицо в бинтах к Дику и слегка улыбнулся:

– Хорошо, мистер Блейн, я доверю вам карту. Но позвольте сначала сказать вам кое-что. Всякая попытка украсть сокровищницу всегда кончалась скверно. Попыток было много. Все заговорщики умерли – от яда, от кинжала, от змеиного укуса, от меча, от пуль – все они умерли! Вы поняли?

Дик пожал плечами.

– Тогда возьмите карту!

Гангадхара повернулся к нему спиной и порылся в складках своего полуевропейского одеяния. Через минуту он вынул серебряный цилиндр, снял с одного конца крышку и вытряс кусок пергамента. На нем виднелось выцветшее темно-красное пятно.

– Кровь человека, который пытался выдать тайну! – прокомментировал Гангадхара. – Видите – нож убийцы коснулся трубки, и кровь попала в дыру. Это произошло давным-давно.

Но он не вручил цилиндр Дику, чтобы тот мог разглядеть пятно.

– Эти заметки на полях, очевидно, сделаны рукой Дженгала Сингха, который украл карту и умер от укуса змеи около года назад. Они на персидском. Он отмечает, что четыре дерева мертвы, остались только их корни. Вы должны найти корни последнего дерева, мистер Блейн, и точно отмерить расстояние в оба конца, а потом копать по прямой линии от внутренней стороны дворцовой стены, ясно?

– Кажется, да. Оставьте карту мне, я ее изучу.

Магараджа оставил цилиндрик у себя, а карту отдал Дику.

Когда Гангадхара ушел, Дик возобновил тщательное возведение стены, последние камни он уложил собственными руками. Затем вышел посидеть на солнышке с картой, разглядывая ее при помощи карманной лупы.

– Умно, – произнес он вслух минут через десять. – Обмануло бы даже принца Уэльского. – Дик обладал потрясающими иллюзиями относительно знаний наследника английского престола. – Чернила старые, а пергамент просто-таки древний. И даже разные чернила использовали для самой карты и для пометок на полях. Но кровь свежая, или меня зовут Майк! Этой крови и недели нет. Держу пари, что это кровь бедняги Макхума Дасса! Он вторгся в мой дом и был убит через час после этого. Могу поклясться, что цилиндрик в руках Гангадхары был тот самый, который я спрятал у себя в погребе, его украл Макхум Дасс, а магараджа теперь носит в кармане. На карте кровь. И каков вывод?

Дик наполнил трубку и задумчиво закурил.

– Вывод таков, что я соучастник убийства ростовщика, если только…

Он докурил трубку и вытряхнул золу.

– …если я не нарушу обещание и не вручу этот пергамент Норвуду. Он, кажется, здесь верховный полицейский чин.

Вероятно, ангел-хранитель совести Дика был за работой, потому что в ту же минуту послышался звон копыт приближающейся лошади, и из-за угла выехал Сэмсон.

– О, привет, Блейн! Как поживает золото?

– Так себе. Еще не нашли убийцу Макхума Дасса?

Сэмсон бросил повод, чтобы раскурить сигару.

– Не совсем.

– Гм. Убийцу либо находят, либо нет.

– У нас есть подозрения.

– И они куда-то ведут?

– Слишком рано судить.

– Если бы я подвел вас близко к хорошему доказательству, это бы вас устроило?

Сэмсону пришлось заново раскуривать сигару, чтобы прочесть выражение лица Дика, прежде чем ответить.

– Не думаю, Блейн, спасибо. Если бы вы привели меня к свидетелю, который это видел…

– Ничего подобного, – перебил Дик.

– Что ж, буду откровенен. Мы хорошо знаем, кто убийца. В настоящий момент мы глаз с него не спускаем. Но, понимаете ли, нам нужно выбрать подходящий момент – по политическим причинам. Теперь все доказательства в криминальных случаях должны поступать в полицию, а полиции надлежит действовать слишком поспешно – вы меня понимаете?

– Если вам известно, кто это, – сказал Дик, – тогда я ничего больше не могу сделать.

– Кроме того, чтобы быть осторожным. Будьте осторожны, Блейн, пожалуйста, будьте осторожны! Мы его достанем. Не сомневайтесь! Вы и ваша жена показали тут нам всем – не следует лезть ни в чьи дела, кроме своих собственных. Буду страшно обязан вам, если вы станете держаться как можно дальше от этих осложнений. Если нам понадобятся доказательства того, что мы уже знаем, я, разумеется, спрошу вас о них.

– Это мне вполне подходит, – обрадовался Дик. – Я нем как рыба!

– Страшно благодарен, Блейн. Могу я предложить вам сигару? Я хочу взглянуть на форт.

Кажется анахронизмом, что мы держим старомодный форт так близко к нашей границе с туземной территорией. Не хотите ли со мной? Ну, тогда до свидания – надеюсь увидеться с вами в клубе.

И Сэмсон поскакал дальше.

– Чуть не попался! – упрекнул себя Дик, убирая карту, которую он все время держал на самом виду в правой руке.

Глава 19

Ты, о Колумбия, наша сестра,

Дай нам свои неуемные крылья.

Мудростью с нами, сестра, поделись,

Жаждем и мы твоего изобилья.

Нам заклинанье удачи напой,

Будем мы счастливы рядом с тобой!

Заокеанская наша сестра!

Где же хранишь ты успеха секреты?

Где твой счастливый зарыт талисман?

В горных вершинах скрывается где-то?

Горы молчат, только видится с гор

В даль убегающий вольный простор.

Как же мы можем успеть за тобой?

Грузом земля на стремлении нашем.

Только лишь взгляд на твои чудеса

Манит лететь – и полет нам не страшен.

Ты, о Колумбия, вечно мудра!

Так научи нас летать, о сестра!

«Я проста, как солнечный свет!»

Ясмини

Тесс была в какой-то степени близко к раю, если рай постоянно удовлетворяет любопытство в окружении, которое приводит к праздности. В этой местности было множество людей, которые не осмелились бы допустить женщину Запада в свои дома, но даже они не могли препятствовать своим женам и дочерям посещать Ясмини. А были еще и другие мужчины, более бесстрашные, они желали, чтобы Тесс, при условии, что закроет лицо, переступила их порог.

Так что тут последовали визиты и ответы на них или другие чудесные поездки на слоне по вечерам, потому что в дневное время было слишком жарко, чтобы получать удовольствие от хождения в гости. Часто совершались долгие поездки в колясках со слугами на запятках и эскортом, едущим впереди.

Ясмини была желанной гостьей повсюду и, в свою очередь, держала открытый дом. Женщинам нравились ее свободные мысли и ее ум и то, что она выражала презрение к браминам, которые столетиями держали всю Индию в цепях; она насмехалась над жрецами при некотором риске впасть в богохульство.

Почти столько же, сколько смелостью Ясмини, они восхищались Тесс, побуждая Ясмини переводить вопросы и ответы или приводя с собой какую-нибудь женщину, владеющую английским.

Почти у всех несвободных людей, а в особенности у женщин, ограниченных жизнью на женских половинах Востока, ощущение себя выходит за рамки ограниченной морали. Они были на удивление хорошо знакомы с внешним миром, но все же задавали массу детских вопросов, и только немногие из них умели написать собственные имена.

– Погодите, пока я стану магарани! – говорила Ясмини. – Индией всегда правили женщины. И Англией управляют женщины, хотя англичанам не нравится эта истина и они заставляют всех считать иначе. С помощью женщин я изменю лицо Индии – женщин и богов!

Но она соблюдала осторожность в своих обещаниях.

– Обещайте богам слишком много, – говорила она, – и они вас погубят. Они любят служить, это их занятие, но они терпеть не могут, чтобы их силы растрачивали понапрасну. Скажите женщинам, что они правят, и они начнут разрушать собственную империю, делая публичным то, что является тайным! Если сказать мужчинам, что ими управляют женщины, что они сделают?

– Заткнут им рты, я полагаю, – сказала Тесс.

– Неужели они это когда-нибудь делали? Нет. Они выберут для них должности, какие женщины не смогут исполнять по неопытности, назначат на них самых шумных женщин и станут их дразнить и насмехаться над ними! Ненадолго Индия узнает, что именно управляет ею.

– Детка, где ты научилась своей философии? – спросила ее Тесс однажды ночью, когда они вместе смотрели на звезды с подоконника спальни.

– О, меня научили мужчины: кто одному, кто другому, а я всегда переворачивала их истины и верила противоположному. Зачем мужчины учат? Чтобы сделать тебя свободной или чтобы привязать тебя к своему колесу? Пандиты говорят, что надо изучать философию. Зачем? Чтобы привязать нас к колесу этой философии и извлечь из этого пользу! Философия хороша для пандитов, как пруд для лягушек; но неужели я стану лягушкой и буду квакать о красоте грязи? Брамины говорят, что мы должны их слушаться и соблюдать законы религии. Но религия хороша для браминов, вот почему они лелеют ее и побуждают глупых женщин верить в нее! А что до богов, так они наши слуги, если они вообще существуют!

– Твой муж станет интересно проводить время! – засмеялась Тесс.

Голубые глаза Ясмини внезапно сделались мягкими и серьезными.

– Думаешь, я не смогу быть женой? – спросила она. – Полагаешь, во мне нет материнской любви? Думаешь, я стану читать проповеди мужу и противодействовать его планам? Нет. Я стану поступать, как боги, когда брамины спят. Я дам ему поступать по-своему и пойду вместе с ним, никогда не отступая, и понемногу он усвоит то, что я понимаю. Понемногу он дорастет до понимания тех вещей, какие я знаю, и он станет великим человеком!

Ютирупа ее не посещал, потому что иначе деревня была бы шокирована. Только цветы поступали каждый день в неимоверных количествах, и в распоряжении невесты находились лошади, экипажи, драгоценности и вооруженные мужчины, и все это доказывало, что он не забыл о ее существовании и о ее нуждах.

– Если дойдет до ушей Сэмсона, что мы женаты, это будет концом его надежд на трон Сиалпура. Сэмсон англичанин из англичан. Он станет протестовать против назначения магараджей того, чья жена отличается своеволием – что известно обо мне! Им нравится мой муж, потому что он хорошо играет в поло и умеет играть в крикет и потому, что он не следует определенной линии в политике. Но если бы стало известно, что у него есть умная жена, – что я его жена! – они бы не захотели иметь с ним дело. Я окажусь для них сюрпризом, когда жребий будет брошен!

Почти ежедневно Тесс общалась с Диком, потому что Ясмини постоянно получала весточки через Тома Трайпа, Ситу Рама и десяток других людей и отправляла им ответы. Верблюды обычно приходили через несколько часов после наступления темноты, их преданные всадники прятали письма от любопытной полиции и доставляли их в целости. Большинство из них брали в обратный путь письма к Дику. Но в своих кратких неподписанных посланиях он ничего не сообщал о сокровищнице.

Только когда он упомянул, что теперь роет в другом месте, и Тесс прочла эту фразу вслух, Ясмини взвизгнула от восторга. На следующий день Сита Рам прислал длинный отчет о новом развитии раскопок и добавил, что «Сэмсон сагиб немало ломает голову над этим».

– Все идет хорошо! – проворковала Ясмини своим золотистым голоском. – Сэмсон понял скрытый смысл моего письма! Если бы я ему прямо сказала, где сокровища, он бы посмеялся и забыл! Но он воображает, будто читает секреты в моей душе, и льстит себе – и попадает в ловушку!

– Я бы сказала – нужно быть очень хитрым, чтобы читать секреты в твоей душе! – засмеялась Тесс.

– Я проста, как солнечный свет! – простодушно ответила Ясмини. – Это Сэмсон темная личность, а не я!

Ясмини начала готовиться к отъезду. Она спросила у Тесс:

– Если англичане тебя спросят, где ты была, что ты ответишь?

– Почему не сказать правду? Сэмсон все время мне внушает, чтобы я сблизилась с тобой.

– Отлично! Расскажи, как ты ехала ночью по пустыне на спине у верблюда вместе со мной! А когда этому поверят, мы придумаем, что еще добавить. Мы вернемся в Сиалпур на слоне – прямо к матчу в поло. И тогда разделимся. Ты будешь смотреть игру вместе со своим мужем. Я буду в закрытом фургоне – правда, не все время, но нужно, чтобы ты со мной не виделась.

– Ты говорила, что потеряла свой дворец – где же ты будешь ночевать? – удивилась Тесс.

– В твоем доме на холме!

– Но он на территории Гангадхары! Разве ты его не боишься?

– Гангадхару? Да никогда я его не боялась! Я слыхала, что этот дурень убил Макхума Дасса. Можешь поверить, что после этого англичане за него как следует возьмутся! Гангадхара – как тигр, попавший в сеть, которую не в силах разорвать!

– Он может послать людей, чтобы они ворвались в дом, – не согласилась Тесс.

– Есть и более зоркие глаза, чем у него.

Но Тесс такая перспектива тревожила. Она предвидела, что ее домик станет центром междоусобной борьбы и что ее мужу придется воспользоваться своим шестизарядным пистолетом, и бог знает, что из этого выйдет и сколько прольется крови.

– Сестра! – Ясмини взяла ее за обе руки. – Я должна воспользоваться твоим домом. Другого места нет.

Никто не смог бы отказать ей, когда она смотрела своими голубыми глазами, и они становились мягкими и умоляющими, а тем более Тесс, которая целую неделю прожила вместе с ней и полюбила ее.

– Хорошо, – согласилась она, и глаза Ясмини смягчились и засияли еще сильнее.

Собраться в путь не было детской игрой. Следовало взять с собой палатки, слуг и личное имущество; теперь караван пойдет не через пустыню, а в обход, тем же путем, каким проследуют пони для поло, и так, чтобы до них не добрался Гангадхара. Ведь, как бы правдиво ни утверждала Ясмини, что не боится магараджу, она подвергалась ненужному риску: последние крысы очень долго не могут удрать с тонущего корабля, а упрямцы отправляются на дно вместе с ним.

Секрет безопасности Ясмини лежал в уединенном образе жизни женщин в этой части Индии – уединенности, которую уважали англичане, отчасти из-за своей собственной приверженности к неприкосновенности частной жизни, отчасти потому, что так проще, но главным образом из-за того, что женщины не имеют явной возможности участвовать в политической жизни. Так что слухи о ее жизни среди этих женщин не так быстро достигали ушей чиновников, как разговоры о каком-то заговорщике мужского пола. Ютирупа целыми днями тренировался в игре в поло, и власти были довольны. Что знал и о чем догадывался Гангадхара – это дело другое, но у магараджи и так был хлопот полон рот.

Итак, сформировался караван, и он мог тащиться целые мили: из слонов, верблюдов и пони, из телег, нагруженных палатками, из щебечущих прислужниц, из компаний раджпутских мужчин, нищих, приживал, слуг, вооруженных старинными мечами, шарлатанов, нескольких экипажей, нагруженных певицами и танцовщицами, неизбежных факиров, проводников верблюдов, водоносов, овец, ослов, поскрипывающих двуколок, которые тащили волы вместе со всем грузом съестного для всех. Три дня и три ночи цирковой жизни, как Тесс после рассказывала Дику.

Ясмини и Тесс часть пути проделали на слоне, вытянувшись под паланкином, разглядывая пейзажи и отдыхая в жаркое время дня. Но монотонность не была свойственна образу жизни принцессы, а отвага являлась воздухом, которым она дышала. Часто они обе в мужской одежде скакали верхом на лошадях и сворачивали в поля, когда другие участники процессии оказывались слишком близко. А иногда Ясмини оставляла Тесс одну на слоне, а сама свободно смешивалась с толпой; принцессу достаточно защищали ее возможности и знание языка и обычаев.

Ночью наступало удивительное время. Под вековыми деревьями разбивали большой лагерь, повсюду горели костры, люди сидели вокруг на корточках, а рядом располагались лошади и слоны, окруженные тенями, раскачивающимися над их группами, слышались крики, смех, музыка, а надо всем этим царила пурпурная тьма, усыпанная звездами.

Тут было нечто большее, чем поездка на игру в поло. Все основывалось на обычае ежегодных поездок в Сиалпур с целью развеяться и подать нужные жалобы и прошения, уничтоженном британскими властями. Этот обычай существовал задолго до британского завоевания, когда принцы разных штатов соперничали между собой и была лишь одна возможность встречаться на разумной и дружественной почве. В последние годы казалось, что образуется некое политическое единство, так что какой-то неглупый эмиссар учредил игры в поло, которые постепенно исключили все остальное. Затем время проведения игр сдвинули на самую жаркую пору, чтобы уменьшить их посещаемость, но в результате только устранились англичане из ближайших провинций. В этом был единственный шанс для Раджпутаны объединиться с остальными, и раджпуты стремились на игры – по той главной дороге, которую построили англичане в ранние дни своего владычества, чтобы их пушки передвигались быстрее. Она не была проложена по торговому пути, хотя торговля нашла себе путь и сюда.

Каждый вечер Ясмини виделась с Ютирупой, она, как и он, наряжалась в тюрбан и удобный раджпутский костюм. Обычно Тесс с Хасамурти наблюдали за ними, сидя под деревьями, готовые подать сигнал тревоги в случае чего. Участие в этих тайных свиданиях объединяло их. Всем было известно о присутствии Ясмини в лагере, но предполагалось, что она всегда находится в безопасности в палатке со своими прислужницами и охраной.

Каждый вечер среди костров устраивались развлечения: канатоходцы, борцы, ученые лошади, исполнители баллад – и, что вызывало особенный восторг, рассказчики восточных сказок, которые сидели в кольце молчаливых слушателей и излагали любимые старые невероятные приключения тех времен, когда боги ходили по земле вместе с людьми, истории о чудесах, любви и отважных деяниях, о героях, которые могли победить сотню воинов и остаться невредимыми, о героинях, способных зажечь сердца огнем.

А затем, перед рассветом, снова все приходило в движение, в утренней прохладе раздавались крики, начиналась суматоха свертывающегося лагеря; надо было ловить отбившихся пони, а слоны беспрепятственно бродили повсюду, и хоботы их готовы были ухватить сена с телег. Это были дни и ночи, полные великолепия, развлечений и смеха.

И вот к вечеру третьего дня пути, приближаясь к Сиалпуру, они продвигались мимо двух батарей королевской конной артиллерии, оттесненной на ровное место вдоль дороги, чтобы дать им пройти, что было актом вежливости, предпринятым не без надежды на вознаграждение. Всегда неплохо показать возможным мятежникам мощное вооружение.

– А! – обрадовалась Ясмини, на этот раз восседавшая на слоне рядом с Тесс. – Орудия богов! Я же сказала, что боги нам помогают!

– По-моему, пушки английские, – удивилась Тесс.

– Англичане тоже так думают. Так считает Сэмсон, который за ними послал. Может, и Гангадхара так подумает. Но я знаю лучше. Говорю тебе, это орудия богов!

Глава 20

Кому удача изменила,

Сгребает ил в реке, да.

Построить что-то хоть из ила,

Ведь все в твоей руке, да,

Надежда есть в руке, да.

Но если ты не понимаешь:

Кто разорил тебя – сильней,

И если мести ты алкаешь,

Тебе приходится трудней,

И приз судьбы другому дан.

Медведица с семьей – добрее,

Акула на крючке – хитрее,

А тигр ужаленный – умнее

Того, кого сгубил обман.

«Миллионы! Подумать только!»

Процесс свержения магараджи с трона, даже в стране, где верховные правители нервничают и где имеется прецедент, совсем не такой простой, особенно когда рекомендующий его эмиссар имеет репутацию неблагоразумного и амбициозного человека. Власть победителей в покоренных странах почти настолько же зависит от того, умные ли люди посажены на места правителей, насколько и от организации разделения покоренных.

Так что, против своей воли, Сэмсону пришлось навестить верховного эмиссара, который на самом деле является весьма важной персоной, и в пространстве, ограниченном четырьмя стенами, устно убедить его в своей правоте. Ситу Рама он с собой не взял, так что о подробностях визита история умалчивает, но этот пробел отчасти восполняется кратким отчетом самого Сэмсона полковнику Уиллоуби де Уингу, подслушанному Карлосом де Суозой Браганца, дворецким клуба, и дошедшим до Ясмини через третьи руки.

В те времена не было самолетов или автомобилей, чтобы возить чиновников по неотложным делам на невероятной скорости. Но Сэмсон любил в свободное время изучать жизнь Юлия Цезаря, который путешествовал на большие расстояния, проходя в день более ста миль пешком, а он, наверное, страдал одышкой из-за своих кутежей. Сэмсон решил, что и он может не хуже великого Цезаря путешествовать; но, несмотря на хлыст, шпоры и на то, что он безжалостно отнимал у других путников предназначенных для них лошадей, дорога у него заняла семь дней и семь ночей. И пришлось еще задержаться из-за того, что верховному эмиссару нужно было давать срочную телеграмму в Симлу, чтобы получить разрешение на принятие решительных мер.

Телеграмма от секретаря штата, как и предвидел Сэмсон, выражала желание по возможности избежать вмешательства в туземные дела, так как это может вызвать недовольство в штате, а парламент на родине ни в коем случае не желает брать на себя ответственность за такое вмешательство.

– Заставьте его отречься, – к такой сути сводился длинный текст.

– Вы в состоянии это сделать? – спросил верховный эмиссар.

– Предоставьте это мне! – самоуверенно заявил Сэмсон. – И еще одно. Эти так называемые «островки». Слишком бессмысленно и дорого содержать форт на территории магараджи. Наши военные силы не получают преимущества, держа этот форт так близко к границе. Только лишние проблемы с администрированием. Я могу представить на ваше одобрение договор, его составил сэр Хукам Баннерджи, где говорится, что Ютирупа и его наследники, как правители штата Сиалпур должны дать согласие обменять его дворец и землю, расположенные на нашем берегу реки, на форт, расположенный на его стороне. Что вы об этом думаете?

– Не особенно хорошая сделка. За наш форт он должен отдать нам больше.

– Это в высшей степени замечательная сделка! – взорвался Сэмсон. – Если учесть, какую мы получаем финансовую выгоду, когда отпадает необходимость содержать гарнизон этого нелепого форта, – да это лучшая сделка, какую когда-либо можно было заключить в этой провинции!

– Это вы о чем?

Сэмсон прошептал, считая, что четыре плотные стены недостаточно надежны:

– На территории Речного дворца зарыта сокровищница Сиалпура! Миллионы! Подумайте только – миллионы!

Верховный эмиссар присвистнул.

– Это кое-что значит! Представьте мне ваши доказательства.

Как Сэмсон справился с тем, что никакими доказательствами он не располагал, он не сказал никому. Но он убедил верховного эмиссара, который тоже никому не признался, разве что кому-то в Симлу, а тот человек оставил тайну у себя в файлах.

– Я телеграфирую в Симлу, – сказал верховный эмиссар, – попрошу их разрешения уполномочить вас подписать этот договор от имени правительства. Как только получу ответ, я телеграфирую. А теперь вам лучше побыстрей вернуться на ваш пост. И не забывайте, в подобном случае трудно обеспечить молчание. Кому вам придется сказать?

– Никому, кроме Уиллоуби де Уинга. Я должен просить у него войска для охраны Речного дворца и его территории. Следует остановить Гангадхару, и это нужно чем-то объяснить.

– А что делает в Сиалпуре американец?

– У него контракт с Гангадхарой.

– Ммм… Этак с следующий раз мы будем иметь дело со «Стандарт Ойл»! Лучше бы указать Ютирупе, что контракты с иностранцами нежелательны.

– Это нетрудно, – заверил Сэмсон. – Он уж постарается угодить.

– Да, Ютирупа славный юноша. И, как мне говорили, хороший спортсмен.

– Это еще не причина, чтобы он признал контракт между Гангадхарой и этим американцем. Это же личный контракт – он не утвержден официально.

– Вот именно. Что ж – до свидания. Жду от вас благоприятного донесения.

Поездом, верхом и на двуколке Сэмсону удалось добраться до Сиалпура к утру накануне игры в поло. Он наскоро побрился и отправился навестить Дика Блейна. Как и ожидал, он нашел американца в конце тоннеля почти в сто ярдов длиной, который начинался от дворцовой стены с внутренней стороны и шел под ней. Стражник у ворот не осмелился препятствовать эмиссару войти.

– Не отойдете ли вы в сторонку поговорить? – Сэмсону пришлось перекрикивать стук и лязг лопат.

– Конечно.

Дик встал спиной к солнцу и вынудил Сэмсона занять самую неудобную позицию.

– Вы напрасно тратите деньги, Блейн. Я пришел вас предупредить.

– Ну что ж… Это очень мило с вашей стороны.

– Ваш контракт с Гангадхарой не стоит той бумаги, на которой он написан.

– Как это?

– Сегодня после полудня он уже не будет магараджей!

– Да что вы говорите!

– Информация конфиденциальна, но завтра новость будет объявлена. Британская администрация намерена взять себе все земли по эту сторону реки. Это тоже не для распространения. Между нами, наши власти никогда не признали бы контракта между вами и Гангадхарой. Однажды я уже предупреждал вас, а в другой раз говорил с вашей женой…

– Знаю, она мне передала.

– Ладно. Мы с вами были друзьями, Блейн. Не хочу, чтобы вы рассматривали это как личный выпад. Но…

– О, я вас понял. Я должен отозвать рабочих. Так?

– В любом случае – времени у вас только до завтра. Я бы на вашем месте расплатился с ними.

– Они хорошая команда.

– Не сомневаюсь. Мы все восхищались вашей способностью заставить людей работать. Но через день-два будет новый магараджа. Между нами, по-дружески, очень мало шансов на то, что вы будете иметь контракт от будущего магараджи, чтобы продолжать работы в холмах. Мне бы хотелось избавить вас от хлопот и затрат.

– Вы в самом деле очень добры.

– Эээ… нашли что-нибудь? – Сэмсон кивнул через плечо в сторону устья тоннеля.

– Пока нет.

Сэмсон вздохнул с облегчением.

– Между прочим. Вы как-то говорили насчет доказательства, относящегося к убийству Макхума Дасса.

– Говорил.

– Это что-то важное?

– Возможно. Мне так показалось.

– Вы бы не согласились изложить это мне?

– Вы в тот день упомянули, что вам известно, кто убил Макхума Дасса?

– Да. Когда я вошел сегодня в контору, на столе лежала записка от Норвуда, начальника полиции, что они арестовали вашего дворецкого, повара и убийцу Макхума Дасса, они все вместе прятались рядом с железнодорожной станцией. Убийца раскололся, как говорите вы, американцы. Они часто так делают, когда их поймают. Он выдал того, кто его подбил на убийство.

– Тогда я должен отдать вам эту карту, она из серебряного цилиндра, который Макхум Дасс украл из моего погреба. Гангадхара отдал ее мне вместе с инструкциями копать здесь. Заметьте, что на ней кровь.

Сэмсон не казался особенно заинтересованным. Но посмотрел – и глаза у него вспыхнули. Он поспешно спрятал карту во внутренний карман.

– Скверно, Блейн! – засмеялся он. – Значит, у вас даже была карта? Еще день-другой – и вы бы нас опередили! Наверно, у вас был контракт с Гангадхарой на долю из сокровищницы, а?

– Будьте уверены!

– Ну – он же не зарегистрирован. Сомневаюсь, что вы могли бы получить свои деньги. Гангадхара жуткий мошенник.

– Да что вы! – солгал Дик. – Вот бы никогда не подумал! Но другой мой контракт зарегистрирован, как положено, – у вас в конторе. Помните?

– Да. Я вас еще тогда предупреждал насчет Гангадхары.

– Предупреждали, теперь я вспомнил. Что ж, наверно, мы с женой вскоре отправимся в США, обогащенные опытом. Но все-таки – наверное, я подожду и посмотрю на нового магараджу в седле и узнаю, что из этого выйдет.

– Такой возможности у вас нет, Блейн, поверьте мне.

– Хорошо, я подумаю. А пока свистну своим рабочим.

Следующий, с кем побеседовал Сэмсон, был Уиллоуби де Уинг.

– Дайте мне сопровождающих, – потребовал эмиссар. – Теперь я навещу Гангадхару! А вы последуете со мной и с отрядом, чтобы снять стражников магараджи вокруг дворца. Мы не можем взять его под арест без обвинения, но дайте понять стражникам, что они защищают человека, который вот-вот отречется. Пусть никого не впускают и не выпускают, пока он не даст объяснений. И еще – мне нужно человек двадцать в Речной дворец – сейчас же. Чтобы никто не входил на территорию. Отошлите прочь стражу магараджи. Это немного преждевременно. Его офицеры постараются создать трудности. Но извинение в соответствующее время все исправит.

– Из-за чего новые волнения? – удивился полковник. – Опять убийства? Опять сбежавшие в ночь принцессы?

– Только между нами. Ни слова ни одной живой душе, де Уинг! – Сэмсон выдержал паузу, затем прошептал: – Сиалпурская сокровищница!

– Как – во дворце?

– На территории! Тоннель уже наполовину выкопан, он ведет с внутренней стороны стены. У меня в кармане доказательства местоположения!

– Зубы господа! – рявкнул Уиллоуби де Уинг. – Хорошо, будет вам эскорт. Выпейте же виски с содовой, мой мальчик, перед беседой с Гангадхарой!

Не прошло и получаса, как Сэмсон ехал в ландо через мост, сопровождаемый офицером, джемадаром, наиком и восемью солдатами из кавалерии сикхов де Уинга. Уиллоуби де Уинг ехал за ним в экипаже как свидетель. Они вошли во дворец вместе, и их заставили ждать так долго, что Сэмсон отправил мажордома вторично со скрытой угрозой:

– Скажи, что дело срочное, и что я не отвечаю за последствия, если он не примет меня сейчас же!

– Черт! – выругался де Уинг, вертя свой монокль. – Я бы выпил еще виски с содовой. Терпеть не могу смотреть на поверженного, даже на такого подлеца!

Наконец, Гангадхара принял их, сидя в официальном зале для дурбара. Бинты исчезли у него с лица, но от глаза к губе шла полоска свежего пластыря, придавая магарадже почти комический вид; он прислонился к трону спиной и опустил голову, хмурясь, как делает человек, предвидящий, к чему может привести разговор.

Сэмсон прочистил горло и прочел то, что должен был сказать, держа бумагу прямо перед собой:

– На мне лежит неприятная обязанность известить ваше высочество, что ваша переписка с племенем махсуди известна правительству его величества.

Гангадхара нахмурился сильнее, но не ответил.

– Ваши действия равносильны измене, а в такое время, когда правительство его величества занято внутренними беспорядками, они не могут остаться без внимания.

Гангадхара сделал движение, как бы собираясь возразить, но передумал.

– В данных обстоятельствах я имею честь дать совет вашему высочеству. Самое разумное, что можно сделать, чтобы избежать обвинения, – это отречение.

– Я могу объяснить, – Гангадхара энергично затряс головой. – У меня есть доказательства…

Сэмсон перевернул лист и прочитал на обороте бумаги:

– Стало известно, кто убил Макхума Дасса. Убийца схвачен – и сознался.

Глаза Гангадхары, до сих пор тусклые, вспыхнули, как у зверя.

– У меня здесь, – Сэмсон сунул руку в карман, – некий кусок пергамента – карта, она украдена с трупа Макхума Дасса. Быть может, ваше высочество ее узнает. Взгляните!

Гангадхара взглянул – и вздрогнул, как будто его ужалили. Сэмсон вернул карту в карман, потому что магараджа чуть ли не попытался выхватить ее, но вместо этого снова упал на сиденье трона.

– А если я отрекусь? – спросил он, слова с трудом сходили с его губ.

– Этого будет достаточно. Тогда убийце будет предъявлено другое обвинение, а это дело будет закрыто.

– Я отрекаюсь!

– От имени правительства Его Величества принимаю отречение. Подпишите здесь, пожалуйста.

Сэмсон положил на столик возле трона официальный акт об отречении. Гангадхара его подписал. Уиллоуби де Уинг поставил свою подпись как свидетель. Сэмсон взял документ и сложил его.

– Завтра утром будут сделаны все приготовления для вашего высочества, чтобы вы могли покинуть Сиалпур с эскортом. Вы можете выехать в любую свою частную резиденцию.

– Но мой сын! – воскликнул Гангадхара. – Я ведь отрекаюсь в пользу сына!

– В случае отречения правящего принца или смещения правящего принца, – сказал Сэмсон, – власти Индии располагают правом назначить его наследника из числа подходящих членов его семейства. Существует прецедент.

– А мой сын?

– Безусловно, не будет принят во внимание.

Гангадхара оглядел комнату, затем откинулся назад в состоянии, близком к обмороку. Сэмсон с де Уингом вышли.

– Бедняга! – вздохнул де Уинг. – Мне его жаль.

– Не будете ли вы так добры, – проговорил Сэмсон, – и не отправите ли для меня телеграмму? Сейчас – я добавил точное время отречения. Теперь мне надо идти и собрать дурбар чиновников Гангадхары – сообщить им конфиденциально о происшедшем. Намекну, что наш человек – Ютирупа, а потом спрошу их, кого бы они хотели выбрать.

– Хорошо, – одобрил его де Уинг. – Почему бы нам не встретиться после в клубе и не выпить виски с содовой?

Гангадхара сидел один в зале дурбара – до тех пор, пока не раздался звук захлопывающейся двери в знак окончания заседания. Тут же открылась другая дверь, рядом с троном, и вошла Патали. Она поглядела на него с жалостью и любопытством.

– Этот американец тебя продал, – выдала она через минуту.

– А?

– Я говорю, продал тебя этот американец англичанам – и тебя, и карту, и сокровищницу!

– Знаю! Знаю!

– Была бы я мужчиной… – Она подождала, но он не проявил признаков мужественности. – Была бы я мужчиной, я бы знала, что делать!

– Спокойно, Патали! Я человек конченый. Все меня покинут, как только новость станет известна. Они уже уходят, я чувствую. У меня нет никого, чтобы послать.

– Послать? Посылает только магараджа. Мужчины выполняют свою работу сами. Я-то знаю, что надо делать с американцем или с любым мужчиной, который меня продал!

Глава 21

«Царь послал свою армию и сказал: “Ха, я это сделал! Оцените же мою отвагу и мою стратегию!” Но боги засмеялись».

Восточная мудрость

«Орудия богов!»

Утром, когда началась игра в поло, вскоре после рассвета Ясмини ушла из дома Блейнов по собственным делам. Новость об отречении Гангадхары уже обошла всех, а две артиллерийские батареи стояли в качестве военных частей. Но еще большее волнение вызвала новость о том, что сам Гангадхара исчез.

Это тревожное известие помешало Ясмини вернуться в собственный дворец и им воспользоваться, потому что обеспечение дворца надежной охраной потребовало бы времени. Никто не мог себе представить, где находится Гангадхара. Ясмини решила, что он, очевидно, догадался о ее заговоре, и в этом случае ее жизнь подвергалась опасности, пока он на свободе. Она сообщила и Ютирупе, чтобы он был начеку. И в то утро она сама увиделась с ним, наряженная в свой излюбленный костюм рангара заминдари – раджпутского землевладельца, принявшего ислам. Такое переодевание исключало всякое любопытство индусов, а мусульмане в этой местности попадались редко.

Игра в поло начиналась ближе к вечеру из-за жары, но задолго до назначенного времени площадки были полны народу. Артиллеристы, вызванные на подмогу в качестве живого заслона, с трудом удерживали болельщиков разных цветов позади своей шеренги. С трех сторон вокруг поля были протянуты веревки, но они то и дело рвались, и артиллеристам пришлось выстроиться в нескольких футах от ограждения напротив трибуны, чтобы не дать толпе прорваться.

Вокруг стояли экипажи, от двуколок младших офицеров до принадлежавших раджпутской знати карет, запряженных четверками лошадей, поставленных в сторонке. Покорители Индии не смешиваются с покоренными. И было еще с полдюжины экипажей с завешенными окнами, возможно, в них сидели дамы, а возможно, и нет, кто знает.

В этой толпе знали про поло все, и когда, наконец, пригнали пони и поставили их возле трибуны, каждую на попечении своего саиса, поднялся шум одобрения, потому что лошадь в Раджпуте все равно что яхта в Марблхеде или собака в Йоркшире, в них понимает толк каждый уличный мальчишка.

Был там и Том Трайп со своим псом. У Трот-терса было важное задание – отгонять всех собак.

Но сам Том Трайп держался в тени, потому что, как служащий Гангадхары, он оказался в щекотливом положении. Чей-то голос, который он почти узнал, шепнул ему, что англичане собираются запретить новому магарадже нанимать служащих не своей расы. И смех, который он узнал бы из миллиона подобных, выдал радость оттого, что выражение его лица изменилось. Но, хотя Том очень быстро обернулся, а с утра он не пил бренди, чтобы зрение оставалось незатуманенным, он не смог увидеть мучителя.

Тесс с Диком, как они воображали, приехали в надлежащее время, – но обнаружили, что втиснуть свою коляску среди уже поставленных экипажей – довольно тяжелая работа. Когда они поднялись на трибуну, оказалось, что там не осталось ни одного свободного места, так что Сэмсон, тоже опоздавший, великолепный в своих новых сапогах, пригласил их сесть впереди себя.

Площадка была совершенна – твердовата из-за времени года, но плоская, как стол для бильярда, и такая прочная, какую только могут пожелать раджпуты.

Когда прозвонил колокол и в полной тишине вышли команды для первого тайма, сразу стало очевидно, какова будет стратегия раджпутов. Они привели своих самых быстрых пони, полные решимости вырваться вперед с самого начала и удержать первенство.

Можно было слышать, как дышит толпа, потому что в Индии поло – это игра, которую надо смотреть, а не удобный случай поболтать между собой. Мяч моментально отправился к английским воротам, и его отбил Тоуфем. Но юный кузен Ютирупы отбросил его, как стрелу. Мяч перелетел к правому крылу, где его взял Ютирупа, подоспевший к черте на гнедой кобыле, которая мчалась со скоростью ветра.

– Дик! – воскликнула Тесс. – Ты можешь меня презирать, но я болею за раджпутов, против своих!

– Я тоже, – ответил он. – Хотел бы я держать с кем-то пари!

– Сколько вы ставите? – услышал его Сэмсон.

– Тысячу за раджпутов.

– Тысячу чего?

– Долларов. Три тысячи рупий.

– Черт побери, вы, американцы, слишком богаты! Но я принимаю.

Первый тайм закончился со счетом 1–0 в пользу раджпутов.

На второй тайм обе команды поставили свежих пони, раджпуты опять попытались применить свою излюбленную тактику невероятной скорости. Но и англичане не медлили. Тайм закончился с тем же счетом. 1–0.

– Как вы себя чувствуете теперь? – Сэмсон выглядел спокойным, что обычно для англичан, когда пульс у них бьется неистово.

– Я тоже хочу пари! – засмеялась Тесс.

– На такую же сумму?

– Нет, на сотню!

– Долларов?

– Рупий! – она опять засмеялась. – Я не так богата, как мой муж!

– Не могу отказать леди! – ответил Сэмсон, записывая условие. – Сегодня я разбогатею. Эти ребята отлично играют, но в конце мы их обставим!

– На что вы рассчитываете? – спросил Дик с определенным неодобрением.

– О, они все так ревнуют друг к другу, а наши ребята играют единой командой!

Как бы в подтверждение слов Сэмсона, в третьем тайме раджпутская команда распалась на части. Они били все так же блестяще каждый по отдельности, с той же скоростью, но это не давало выигрыша. Напрасно Ютирупа трижды брал мяч из общей свалки и уезжал с ним. До конца третьего тайма счет вели англичане.

– Вы бы лучше ликвидировали пари, – смеялся Сэмсон.

Дик едва ли его расслышал. Он наблюдал за Ютирупой. Тот стоял возле пони, а саис что-то делал с подпругой. К принцу подошел рангар и что-то сказал ему – стройный и юный, на голову ниже обоих, в низко надвинутом на глаза тюрбане, закрывающем пол-лица. Дик подтолкнул Тесс, и она кивнула. После этого Ютирупа вполголоса сообщил что-то каждому члену команды.

– Извините. Вы что-то сказали? – спросил Дик Сэмсона.

– Я говорю – не лучше ли ликвидировать эти пари?

– Я удвою сумму, если хотите!

– Бог с вами! Я уже поставил свое месячное жалованье. Поспорьте лучше с Уиллоуби де Уингом! Или с кем-то из артиллеристов.

Рангар исчез в толпе, а Тесс, которая решила понаблюдать за экипажами с занавешенными окнами, слишком увлеклась игрой. С раджпутами что-то случилось. Они больше не играли с той яростью, которая дала им выигрыш в первом тайме, хотя скорость у них оставалось отличной. Но теперь они, кажется, пытались перенести игру в центр поля и больше не старались отличиться каждый персонально.

До восьмого тайма раджпутам удалось изменить тактику, люди и пони то и дело смешивались в кучу, счет не менялся.

– Похоже, кончится вничью, – вздохнул Сэмсон. – В таком случае, я думаю, пари аннулируется? Безнадежная игра.

– Она еще не окончена, – напомнил Дик.

К последнему тайму раджпуты вышли на пони, участвовавших в первом тайме, самых быстрых, да еще успевших отдохнуть. Игроки улыбались. Ютирупа произнес, вроде бы, какую-то шутку. На самом деле он призвал играть как вначале.

Напрасно англичане пытались вернуться к той тактике, когда все сбиваются в общую кучу: было слишком поздно. Раджпуты заставили англичан занять оборонительную позицию. За две последние минуты раджпуты забили два гола, последний выполнен самим Ютирупой.

– Значит, ваше месячное жалованье! – засмеялся Дик. – Надеюсь, вы не будете голодать все тридцать дней!

Толпа обезумела от восторга и устремилась на поле с криками и с пением. Сэмсон выглядел так, как будто был доволен, проиграв три тысячи рупий в один день.

– Если вы меня извините, – сказал он, – я пойду пожать руку Ютирупе. Он заслуживает поздравлений. Это работа его ума помогла выиграть.

– Интересно, что же она ему сказала после третьего тайма, – шепнула Тесс Дику.

Ютирупа отдавал приказания саисам. Сэмсон пожал ему руку:

– Хорошая игра, Ютирупа! Поздравляю. Кстати, через полчаса будет очень важное совещание в моем офисе. Мы хотим вам кое-что сообщить.

– Куда это направляются артиллеристы? – удивилась Тесс. – Которые стояли строем, удерживая народ? Смотри – они все уходят от поля и двигаются в одном и том же направлении!

– Не знаю, – ответил Дик. – Пошли-ка к коляске и поедем домой. Если мы будем тут слоняться, Сэмсон подумает, что мы ждем его денег!

Через полчаса Ютирупа появился в офисе Сэмсона в обычной аккуратной раджпутской одежде, подчеркивавшей его стройность и подтянутость. Его встретили Сэмсон, Уиллоуби де Уинг, Норвуд. сэр Хукам Баннерджи, Тоуфем, несколько утомленный после игры. Снаружи, на открытой площадке, в полной готовности ждали две артиллерийские батареи. Но, если Ютирупа и удивился, он этого не показал.

– Если изложить долгую историю вкратце, – с места в карьер начал Сэмсон, – вчера Гангадхара подписал отречение. Трон Сиалпура свободен, и вы приглашаетесь занять его. Я имею необходимые полномочия из Симлу.

Ютирупа поднялся со стула и поклонился.

– Я принимаю его, – произнес он бесстрастно.

– Но есть одна оговорка, – добавил Сэмсон. – Нам надоели эти «островки»: наша территория в пределах вашей, ваша – среди нашей. Вот договор. Мы хотим, чтобы вашим первым официальным деянием стал обмен Речного дворца на этом берегу на форт с вашей стороны.

Ютирупа не ответил ни слова.

– Вам известно, сколько может стоить этот дворец, – продолжал Сэмсон, – и что может находиться в нем. Если вы хотите увезти какую-то ценную мебель, мы не станем на нее претендовать, но по условию договора мы оставляем вам форт вместе с орудиями и со всем, что там есть, кроме личного имущества гарнизона, обменивая его на землю и дворец со всем, что там находится, кроме мебели.

Ютирупа улыбнулся – возможно, потому, что было известно – пушки относятся к эпохе Мятежа.

– Вы согласны?

– Я подпишу, – сказал Ютирупа.

В присутствии всех свидетелей он подписал договор. Затем покинул офис. Ожидающие батареи дали в его честь салют из четырнадцати залпов, чтобы мир мог узнать – новый магараджа занял трон Сиалпура.

Тем временем в доме на холме Тесс с Диком обнаружили Ясмини, расположившуюся там лежа, одетую как женщина из женщин, она курила сигарету на подоконнике спальни, предоставленной в ее распоряжение хозяйкой.

– Что ты ему сказала после третьего тайма? – был первый вопрос Тесс.

– Ты меня узнала?

– Конечно. И мой муж тоже. Так что ты ему сказала?

– О, всего лишь – если он надеется выиграть, он должен играть, как англичане, только лучше них – вот и все. Он победил, да? Я не оставалась до конца. Я знала, что он победит.

И тут за рекой прогремел салют в четырнадцать залпов и эхом прокатился по холмам.

– А! – воскликнула Ясмини. – Слушай! Орудия богов! Он теперь магараджа!

– Но что с сокровищницей? – спросила Тесс. – Дик сказал мне сегодня утром, что англичане поставили охрану вокруг Речного дворца и хотят сами выкопать сокровища.

– Возможно, англичанам они нужны больше, чем мне и ему, – пожала плечами Ясмини.

Вечером явился Том Трайп, и Ясмини спустилась потолковать с ним. Троттере остался за окном, разражаясь громким рыком.

– Что это с псом, почему он не входит? – удивилась Тесс.

– Ничего, мэм. Он просто собирается с духом. Он остается тут ночевать.

– Троттере? Почему?

– Всему Сиалпуру известно, что ее милость гостит здесь, а Гангадхара где-то поблизости. Охрана у вас хорошая, об этом позаботились. Но Троттере остается за дополнительного внутреннего стража. Один или двое из людей могут уснуть. Гангадхара может передать им отравленное питье или подмешать им в пищу слабительное. И потом, каждый из них имеет зафиксированный пост, и им внушено, что с них шкуру сдерут, если они уйдут с него. Троттере же может бродить повсюду и все вынюхивать. Отравить его нельзя, он ничего не возьмет от чужих. Зарезать в темноте его нельзя, потому что у него шкура цвета золы и он передвигается слишком быстро. А если явится Гангадхара и выстрелит туда, где сверкнут глаза Троттерса, проснется мистер Дик Блейн и покажет его высочеству, как Билли Буффало стреляет из пистолета! Дом в полной безопасности, просто мне хотелось прийти и сказать вам об этом.

– Когда будет готов мой дворец? – спросила Ясмини.

– Завтра или послезавтра, ваше высочество. Не так-то много оттуда и взяли, хотя кое-что украдено. Первый приказ, отданный новым магараджей, – привести в порядок ваш дворец, а первые вещи уже прибывают. Понаблюдав часа два, я сделал вывод, что магараджа у нас с мозгами.

– А вам-то что, Том, до того, хорош он или нет? – ехидно спросила Ясмини. – Разве не прошел слух, что после всего этого англичане не допустят никаких инструкторов по муштровке, кроме урожденных местных?

– Ах, шалунья, шалунья! – засмеялся Том, грозя указательным пальцем. – Мне почудилось, будто я слышал в толпе ваш голос. Ваша милость хотели, чтобы я нервничал, да? Что ж, если Том Трайп завтра окажется без работы, то самое первое лицо, к которому он обратится с просьбой дать ему новую, будет принцесса Ясмини – и она даст ему место!

– Что у вас есть при себе? – спросила Ясмини.

– Тюрбан Гангадхары, он был у него на голове, когда Акбар гонял его по улице.

Ясмини тотчас поняла и кивнула.

Пять минут спустя Том ушел. Они услышали его голос за окном:

– Троттере!

Собачий хвост трижды стукнул по веранде.

– Понюхай это!

После минуты молчания пес зарычал.

– Если он придет – убей его! Понял? Убей его! Ложись на этот тюрбан и запоминай запах. Убей его! Понял?

В ответ послышалось глухое рычание, и Том Трайп пошел к конюшне за своей лошадью, насвистывая «Анни Руни», чтобы какой-нибудь бдительный часовой не ткнул его из тени ножом.

– Когда я стану магарани, – сказала Ясмини, – Том Трайп получит титул сирдара, захотят этого англичане или нет.

Глава 22

«Творец заставил цветы расцвести в пустыне и зарыл драгоценные камни в грудь земли. Это для того, чтобы люди не стали праздными, предаваясь наслаждениям, вместо того, чтобы приобретать достоинство в поисках недоступной красоты».

Восточное изречение

«Составляет ровно одну сотню».

На деле Ясмини стала магарани Сиалпура с того момента, как четырнадцать залпов прогремели за рекой. Ведь англичане признают титул магарани только из вежливости. Правящий принц является магараджей; будучи индусом, он может иметь одну жену – или сколько ему будет угодно. Ютирупа и Ясмини поженились по обряду Гандхарвы, и, если бы она захотела, она могла жить вместе с ним с той самой минуты.

Но по-настоящему это бы ее не устроило. Брамины, которых она презирала, пришли бы в ярость и стали бы ее врагами на всю жизнь, а она знала, какая у них власть.

– Одно дело решить избавиться от кобр, – объяснила она Тесс, – и совсем другое – хватать их руками и пинать ногами. Они кусаются!

Кроме того, она вовсе не хотела тихонько пробраться во дворец Ютирупы и взять вожжи тайного влияния так, чтобы это не стало известно англичанам. Она собиралась извлечь наибольшее преимущество из закона «женской половины», который защищает индийских женщин от постороннего наблюдения и делает сообщение между ними и англичанами почти невозможным. Но она намеревалась вынудить власти в какой-то форме признать ее.

– Если они меня признают, они скрестят мечи с каждой женщиной страны. Пусть-ка они после мне откажут, тогда все эти мечи вопьются им в глотки! У женщин мечи тоньше, чем у мужчин.

В этом и заключается секрет ее истинной силы в течение всех последующих лет. Так что она вернулась в свой дворец, где из всех англо-саксонских женщин принимала только Тесс.

– Почему же ты не держишь открытый дом для англичанок, раз что-то начинаешь? – спросила ее Тесс. Но Ясмини засмеялась:

– Разве надо сражаться с тигром, опускаясь перед ним на четвереньки и пуская в ход клыки и когти?

– Но англичанки вовсе не тигрицы.

– Если бы было так, я бы над ними смеялась. Если я стану приглашать к себе во дворец англичанок, они из любопытства придут. И из жалости, из сочувствия, начнут приглашать меня к себе и устраивать из меня зрелище для своих друзей. А вот буду ли я одной из них? Да никогда! Допустят ли они вместе со мной к себе других индийских женщин? Конечно, любую, какую я им порекомендую. И станут побуждать нас пытаться стать равными им в обществе, как они это назовут, уступая нам, мы будем стараться изо всех сил, а они нам льстить. Нет уж! Я бы хотела наоборот. Пусть-ка англичанки борются за то, чтобы войти в наше общество! В один прекрасный день они проснутся и обнаружат, что у нас есть что-то стоящее, чего им не достигнуть. Сегодня они говорят, если вообще дают себе труд нас заметить: «Приходите к нам, наши обычаи хороши, мы вам дурного не сделаем, приходите!» – как говорят дети уличному котенку. А потом они скажут: «Мы можем вам предложить то и это. Примете ли вы нас в свое общество, если мы вам предложим эти наши дары?» Это будет уже другая история, но она потребует времени.

– Больше чем времени, – поправила Тесс. – Одаренности.

– А я одаренная. Вот почему я так много знаю, чтобы объявить войну браминам. У меня будет настоящая свадьба, и брамины о ней объявят официально. Я их презираю, и они это знают. Это будет их первым поражением. Им придется явиться ко мне на свадьбу, как собакам приходится прибежать к своей хозяйке по ее зову, а их отгонят кнутами, если они станут слишком усердно раболепствовать! Они не посмеют отказаться явиться, потому что иначе развяжется война, и я смогу доказать людям, насколько бесполезны брамины. Но с ними труднее иметь дело, чем с англичанами. Жирный жрец, вроде верховного брамина Джинендры, походит на карпа, которого ловят на червя, или на осла, которого бьют палкой; но ведь есть и другие – настоящие аскеты, сильнее жаждущие приобрести влияние, чем набить себе брюхо. С этими людьми нелегко. Пока что я играю по их правилам, но им известно, что я их презираю.

Так что шли грандиозные приготовления к царской свадьбе. А когда Сэмсон услышал, что невеста Ютирупы – Ясмини, он просто в ужас пришел. Рассказ Ситы Рама о ярости Сэмсона получился почти эпическим.

– Будь проклята эта баба! И проклят он сам! Она же известна как возмутительница спокойствия. В Симлу меня будут спрашивать, какого дьявола я такое допустил. Особенно они захотят узнать, почему я не предостерег Ютирупу от этой принцессы.

Она собирается продефилировать по улицам у меня перед носом и бросить вызов нашим властям как раз в то время, когда я объявлен покровителем Ютирупы. Я их заверил, что он не станет следовать дурным советам и что я принял особые меры, чтобы он правильно выбрал жену. Но было слишком рано говорить об этом ему. И тут-то он швыряет такое оскорбление мне прямо в лицо! Это уже слишком!

– С Симлу все будет в порядке, – успокоил его Уиллоуби де Уинг. – Откопаете сокровищницу, и вас порекомендуют на кавалера ордена Бани.

– Орденом Бани не награждают представителей моей профессии, – мрачно сказал Сэмсон. – Его приберегают для людей ваших занятий.

Он грезил о сокровищнице всю ночь, что не способствовало уменьшению просыпающихся страхов. Послали за целой командой саперов; из-за необходимости в настоящее время соблюдать секретность следовало выделить специальные ассигнования, чтобы покрыть стоимость вспомогательных материалов для тоннеля, который начал Дик и закончили саперы. Они прорыли землю под самыми священными фикусами и чуть не погубили деревья, но ничего не обнаружили, кроме нескольких старинных монет. (Старинная золотая монета в стеклянной витрине аллаха-байского музея с пометкой «Сиалпур» – одна из них.) Тогда они собрались прокапывать тоннель с другой стороны – и этим окончательно погубить деревья.

Обладая определенной смелостью, Сэмсон собирался послать карту эксперту. Вот только он терпеть не мог экспертов – они вечно помешаны на том, чтобы доказывать свои собственные теории. Да и поздно было получать квалифицированное мнение насчет карты. Самое мудрое действие на тот момент – молчать и продолжать раскопки, даже если эта операция, например, разрушит старинные межевые столбы по ту сторону реки.

И он, разумеется, не мог отказаться официально признать этот брак и записать имя, происхождение и титул первой жены магараджи. Не мог он и устраниться, так как Ясмини намеревалась объединить свадьбу и коронацию в единый праздник. Вместо двух безрассудных затрат совершится только одна. Невозможно не одобрить такой экономический прогресс. Сэмсону придется явиться лично, улыбаться, сделать ценный подарок (разумеется, оплаченный властями!) и произнести соответствующую речь.

Одно было утешение у Сэмсона в этой ситуации. Было бы не легче, рассуждал он, выговорить должные слова на церемонии коронации, а особенно соответственным людям, если бы эти сокровища уже были вырыты и уложены в сундуки индийских властей. После определенного рода сговора язык неуютно чувствует себя за щекой.

Однако Сиалпур куда больше был занят подготовкой к коронации-свадьбе, чем раскопками Сэмсона. Ясмини ежедневно поднималась на крышу своего дворца поглядеть, как деревья склоняются то туда, то сюда, по мере того, как из-под них вынимали почву. И Том Трайп, стоя на посту на бастионе форта, чтобы проследить за вывозом определенных предметов перед тем, как англичане удалятся оттуда окончательным маршем, а люди магараджи промаршируют внутрь, тоже наблюдал гибель деревьев. Точно так же мог ее видеть и Дик Блейн в тот день, когда он привел нескольких рабочих и замуровал вход в тоннель на холме цементным раствором, чтобы предотвратить воровство, а после ругал себя за то, что по-глупому замуровал внутри тоннеля свою корзину с завтраком, не говоря уже о бутылках с водой, принадлежащих рабочим, и кое-что из их еды и инструментов. Но больше никто в Сиалпуре не обратил особого внимания на раскопки Сэмсона, и никто не заботился об изыскательских работах Дика.

Каждый магараджа старается сделать церемонии своей коронации и своей свадьбы как можно грандиознее и пышнее, чтобы они запомнились больше, чем что бы то ни было другое в истории, и находится множество людей, в интересах которых его поощрять и помогать ему в этом; например, ростовщики. Но у Ютирупы были не только две церемонии, объединенные в одну, у него была еще Ясмини, чтобы давать мудрые советы. Приготовления заставляли браминов задерживать дыхание; а ведь они привыкли к настоящим оргиям.

Раз или два Тесс пыталась сдержать Ясмини, но та и слушать не хотела:

– А что ты от нас хочешь? Чтобы мы вкладывали деньги под восемь процентов, и богатые купцы могли увеличить свой капитал, или чтобы мы построили приют, где Бимбу, Умра и Пинга смогут жить в праздности и предаваться веселью?

– Бимбу, Умру и Пингу можно устроить на работу, – возражала Тесс. – А что до веселья, они смеются над такими неподходящими вещами. Надо их научить, что такое настоящий юмор.

– Разве они не работали? – удивилась Ясмини. – Неужели хоть один человек входил к тебе в дом в твое отсутствие или кто-то наблюдал за тобой так, чтобы ты знала? Неужели кто-то другой мог делать это лучше? Разве не надо выполнять такую работу? А что до юмора – разве они не наслаждались, выполняя поручения? Разве для их ушей это не было более приятной историей, чем то, что исполняет рассказчик на углу, потому что они рассказали себе ее сами и принимали в ней участие?

– Ты меня не убедишь, – настаивала Тесс. – Есть масса учреждений, какие ты и твой муж могли бы основать на те деньги, которые вы собираетесь потратить на церемонию, и они принесли бы пользу.

– Учреждения? – Глаза Ясмини вспыхнули синим пламенем негодования. – В этой стране были учреждения, до того как пришли англичане, и нам нужно заняться ими прежде, чем мы откроем новые. Люди любили танцевать под деревьями при лунном свете. Разве сейчас они это делают? Правда, они, бывало, умирали от голода в тяжелые годы, но в хорошие времена делались слишком упитанными. Англичане это изменили. Но я бы вернула веселье и радость, если бы смогла, те, которые были уничтожены слишком большим количеством учреждений!

– Ты предпочла бы увидеть Бимбу, Умру и Пингу счастливыми, чем процветающими и хорошо одетыми?

– А ты? Подожди, скоро ты увидишь их хорошо одетыми!

С браминами начались бесконечные перестановки. Было известно, что Ютирупа склонен к вере сикхов – либеральной форме религии, одно время она подвергалась гонениям, как протестантизм в Европе. Открыто жениться на женщине, у которой нет касты, как у Ясмини, из-за того, что она дочь иностранки, – в глазах брамина это было такое же оскорбление, какое нанес им отец Ясмини, переплыв «кали пани» (океан) и женившись за границей. Тем самым он бросил им вызов. И брамины потребовали обряда очищения, требовавшего ошеломляющего количества денег. Угроза Ютирупы провести в Раджпутане реформистское движение все-таки заставила их посмотреть на вещи более трезво, и они пошли на компромисс, договорившись, что общественность не поставят в известность о том, сколько деталей церемонии будет опущено.

Целую неделю перед церемонией люди пировали на улицах. Повсюду расставили столы, и всякий желающий мог бесплатно есть, сколько душе угодно. К вечеру улицы освещались разноцветными огнями, сверкали и гремели фейерверки на фоне бархатного неба, придавая минутное великолепие деревьям и вершинам храмов.

Можно было наблюдать небольшие процессии принцев, приезжающих к великому дню издалека на слонах, нагруженных дарами. Ежедневно прибывали гости, не работал никто, кроме тех, кто призван был облегчить жизнь остальным, – они-то трудились сверхурочно.

Только одно обычное зрелище отсутствовало. Ютирупа не пожелал устроить борьбу между дикими животными на арене, что составляло основную часть развлечений для публики при Гангадхаре. Зато демонстрировали борьбу между людьми, какой никогда еще не видел Сиалпур; лучшие борцы из отдаленных частей Индии прибыли бороться за призы. По вечерам выступали танцовщицы, акробаты, дрессированные животные. И конечно, ежедневно устраивались петушиные бои.

Когда, наконец, наступил великий день, город казался полным слонов. Этими чудовищами было занято все свободное пространство, и многие погонщики жаловались, что их животных не кормят достаточно. Ежедневное купание слонов в реке было таким зрелищем, что стоило проехать всю Индию, чтобы его увидеть. Кроме того, всегда имелась возможность увидеть волнующий спектакль, если какая-нибудь лошадь пугалась слонов.

В своем большом дворце Ютирупа целыми днями пировал и развлекал вельмож – частично и ночами тоже. Большая часть царских развлечений была скрыта от широкой публики. Патали, например, огорченная падением Гангадхары, в поисках нового поля для деятельности, устраивала представления в кругу обученных ею девиц, которые не рискнула бы повторить при большом количестве народа.

Ясмини оставалась в своем дворце. Она тоже занималась устройством развлечений. На праздник приехало около десятка жен принцев из дальних штатов, не говоря уже о женах местных магнатов. Но сама она не выходила за пределы дворца, пока не наступила ночь кануна полнолуния – за день до церемонии.

Она снова оделась рангаром и поехала вместе с Тесс и Диком в форт на холме, который англичане обещали эвакуировать в ту ночь. За ними, как собачонка, в тени бежал Исмаил. Гарнизон форта сменялся только по ночам, потому что днем было слишком жарко для долгого марша солдат.

Приблизившись к форту, они увидели Тома Трайпа с его громадной собакой, силуэтом выделяющегося на фоне бастиона. Том стоял, точно бодрствующий Наполеон. С высоты он мог видеть запечатанное устье тоннеля Дика. При ярком лунном свете было бы затруднительно приблизиться к шахте или к форту незамеченным, потому что дорога была только одна.

Том увидел их. Дик свистнул, пес ответил лаем, узнав их. Том спустился с бастиона.

– Пришли посмотреть, как старые жильцы уйдут, а новые прибудут? – спросил он. – Я постою тут с вами, если можно.

– Все готово? – спросила его Ясмини.

– Да, ваша милость. Они уже час как приготовились, и все в нетерпении. Ходит легенда о том, что форт населен привидениями, и если когда-нибудь гарнизон был рад его покинуть, так это именно эти солдаты! Будем надеяться, что новый гарнизон не поверит в привидения. Хелло, вот и они!

Послышался звук уверенных шагов, и труба где-то в отдалении дала знать, что уходящий гарнизон услышал. Вскоре показался подъехавший Ютирупа в сопровождении полудюжины своих гостей, за ним следовал взвод сипаев. Если он и знал, что Ясмини наблюдает, стоя в тени, он не показал виду, но поскакал прямо вверх по холму. Тяжелое дыхание его солдат в темноте звучало, точно шепот великанов, а их громкая поступь напоминала шаги гигантов. Том Трайп как следует их вымуштровал, даже притом, что их оружие было таким же древним, как форт, в который они маршировали.

После бесконечного перерыва снова раздался горн, и маршем выступил уходящий гарнизон.

– Сосчитаем их! – прошептала Ясмини, и Тесс удивилась – зачем.

Солдаты спускались с холма со всей скоростью, на какую были способны, – полк пенджабской пехоты под командованием местного субахдара, боеприпасы, погруженные на двух мулов, да еще телега с личным имуществом; они болтали и смеялись, как будто сожаление было последним испытываемым ими чувством.

– Девяносто семь, – объявила Тесс, когда мимо прошел последний солдат.

– Ты считала сидящего рядом с возницей на телеге?

– Да.

– А еще один больной в дхули. Его считала?

– Нет.

– Значит, девяносто восемь. Том!

– Да, ваша милость?

– Не было ли там английских офицеров?

– Двое. Капитан и субалтерн. Они ушли ранним вечером.

– Что составляет… – начала Ясмини.

– …ровно сотню, – закончил Том.

– Теперь пошли отсюда, – скомандовала Ясмини. – Нам придется подняться на рассвете, чтобы встретить великий день. Я буду ждать вас всех очень рано, не забудьте. Том! Поедем с нами. Его высочество будет лично назначать стражу. Вы должны отправиться ко мне во дворец. У меня есть к вам дело.

Глава 23

«Лучше отпраздновать подходящий повод, чем надоедать богам притворной добродетелью и слишком большим количеством обещаний».

Восточная мудрость

«Три янтарных луны на пурпурном небе».

День великой церемонии начался дурным предзнаменованием для кого-то. Взрывчатка, положенная под деревьями для того, чтобы задействовать ее на следующий день, взорвалась накануне. Возможно, какой-то идиот оставил в раскопе керосиновый фонарь, и его перевернула крыса, или случилась другая из миллиона возможностей. Никого не убило, но около десятка деревьев разнесло вдребезги, а образовавшаяся глубокая яма показала, что здесь нет и намека на сокровищницу, что было немедленно сообщено Сэмсону.

Так что эмиссару пришлось посетить церемонию, умалчивая об этой печальной новости. Но это еще не все. Ночной телеграфист, сменившись с дежурства, принес ему телеграмму от верховного эмиссара о том, что все возможные военные оркестры на весь день должны быть предоставлены магарадже и что все возможные британские офицеры всех рангов должны принять участие в процессии, чтобы почтить ее официальным одобрением.

Это особенно раздражало Сэмсона, потому что до его ушей дошло, что принцесса Ясмини намеревалась, прикрыв лицо вуалью, ехать в процессии, а на дурбаре сидеть возле своего мужа с открытым лицом. Таким образом, Сэмсон обязан был признать ее более или менее официально как консорта правящего принца. В Симлу, конечно, этого не понимают, но уже слишком поздно телеграфировать, чтобы инструкции изменили. У Сэмсона появилось мрачное предчувствие, что ему достанется позже, когда обнаружатся факты, что непременно произойдет.

Но первому досталось Сите Раму. Через два дня Сэмсон узнал, что Сита Рам посылал официальные телеграммы своим собственным кодом, весьма умно составленные и предназначенные для того, чтобы верховный эмиссар дал именно те последние инструкции. Было очевидно, что ум, куда более острый, чем у бабу, вдохновлял его; но он не выдал Ясмини. И после того, как его уволили, она наняла его своим секретарем с той же оплатой.

Но и это было еще не все. Убийца Махмуда Дасса упорно отказывался признавать себя виновным по другому обвинению, и тут выступил дворецкий Блейна со всей историей ограбления. Парламент выслушает его после, и придется заплатить огромную сумму. Полиция предлагала ему как побудительный мотив «религиозные убеждения», но он настаивал на варианте «деньги на бочку» и не находил слишком уж невыносимым то, что происходило с ним в перерывы в темной камере. Есть пределы даже тому, что может проделать индийский полицейский, не оставляя следов на теле человека и не привлекая внимания европейских офицеров.

Сверх всего этого, Сэмсону пришлось вручить Дику Блейну чек на сумму, равную его месячному жалованью, выглядеть при этом любезным, да еще более того – выглядеть любезным на дурбаре.

С другой стороны, были люди, которые наслаждались происходящим. На другом берегу реки в Сиалпуре царило радостное возбуждение – флаги, триумфальные арки, праздничная одежда и смех повсюду. Дик Блейн, который в то же утро отвозил Тесс во дворец Ясмини, вынужден был ехать медленно, чтобы избежать столкновения, потому что, несмотря на ранний час, улицы уже были полны народа. Он сам должен был во время процессии ехать верхом позади царского кортежа, в любом месте, какое он себе выберет, и он помнил, что хорошо бы поехать рядом с Томом Трайпом. Том мог бы давать ему пояснения.

Но пришлось ждать больше часа, пока не прибыли царские слоны, величественные в своих серебряных паланкинах; и Дик смотрел, как Тесс взгромождается на слона с другими женщинами. На Тесс были взятые напрокат драгоценности и вуаль, сквозь которую виднелось ее лицо; но Ясмини была плотно задрапирована с головы до пят, как будто бы ее никогда не видел ни один мужчина – и никогда не увидит. Все шло так спокойно и гладко, как и должно было быть, хотя Том Трайп носился галопом то туда, то сюда, и шея у него покраснела от натуги. Прошло еще полчаса, пока прибыл эскорт войск магараджи в ослепительно алой форме и зашагал спереди, позади и по бокам слонов. Так что Дик имел возможность подшучивать над Тесс, и он вовсю этим пользовался.

Процессия направилась сначала на большой майдан[10] между городом и рекой, оркестры звучали в полную силу, барабаны гремели так, что уши разрывались, распорядители орали, а слоны развлекались больше всех, что происходит с ними всегда, когда они играют в обществе важную роль.

Во главе всех Ютирупа ехал в золотом паланкине на Акбаре, самом крупном слоне, отличавшемся трезвостью после случая с ромом Тома Трайпа. Акбар был разрисован яркими красными и синими узорами и выглядел так, как будто у него во рту не могло растаять даже масло.

За Ютирупой следовали принцы, согласно своему рангу, у каждого сзади находились два служителя, обмахивающие господина опахалами из страусовых перьев. Затем шел оркестр. Дальше – Сэмсон с двумя десятками британских офицеров в колясках, их лошади совсем обезумели от шума и от запаха слонов, и приходилось подпирать им головы оглоблями, что добавляло веселья. Затем следовал еще один оркестр и войско магараджи. Потом шли еще слоны, нагруженные менее значительной знатью; а за ними чуть ли не на милю тянулась колонна раджпутских землевладельцев верхом на самых роскошных лошадях, ради которых они влезли в долги.

Далее следовал третий оркестр, еще войско магараджи, а после – Ясмини на слоне, сопровождаемая двадцатью принцессами и Тесс, каждая на отдельном слоне, и служанки, махавшие украшенными драгоценностями опахалами. А дальше – еще войска, а за ними Дик и Том Трайп верхом. Троттере притулился между Томом и Диком, он пытался обеими передними лапами сорвать с себя ошейник, увешанный золотом, что он считал унижением своего собачьего достоинства.

Торговцы водой собирали свой урожай; разносчики фруктов и сластей лелеяли мечты об открытии лавок и о том, как надуть собирателей налогов. Полисмены расхаживали с важным видом, покрикивали и приказывали всем отойти туда или сюда, но никто не обращал на них ни малейшего внимания, а полисмены не пытались с этим бороться, так как толпа была слишком настроена поступать по-своему, и потому опасно было ей противоречить.

Среди толпы людей, идущих пешком, шагал маленький слон, а на нем ехали три мужчины в новых белых одеждах – Бимбу, Пинга и Умра. К сожалению, приходится отметить, что они были сильно пьяными; они преувеличенно хохотали над тем, что вовсе не казалось смешным, обмениваясь с толпой такими шуточками, какие заставили бы волосы на голове у Тесс встать дыбом, если бы она могла их слышать и понимать. Из окон и с крыш люди бросали цветы Бимбу, Умре и Пинге, потому что весь Индустан знает: большое достоинство состоит в том, чтобы обращаться с нищими так, будто они аристократы; а Бимбу сплел себе венок, нацепил на тюрбан и выглядел еще более загулявшим весельчаком.

Процессия шла через весь древний город; иногда по таким узким улочкам, что жители вполне могли стукнуть Ютирупу из окон верхних этажей, но они только бросали в него цветы и называли его «багадуром», царем слонов, великим принцем и десятком других имен. Он играл именно ту роль, какой от него ждали, сидя прямо, как стрела, в своем паланкине, точно принц из волшебной сказки, драгоценные камни украшали плюмаж его тюрбана, а на его шелковом одеянии сверкало больше бриллиантов, чем на куртизанке в Монте-Карло. Другие принцы по внешности вполне соответствовали ему, разве что ехали на слонах поменьше: у Акбара не было равных, когда он был трезв и вел себя как следует.

А когда проезжала Ясмини, а за ней Тесс и все другие принцессы, тут уж толпа необыкновенно оживилась, потому что, если смотреть внимательно, защищая глаза от солнца ладонью, можно было увидеть очертания их лиц сквозь покрывала! И видеть такую красоту! Такое великолепие!

Такую гордость! Такие драгоценности! И такую непостижимую таинственность и признаки интриг и заговоров! Пышность обходится дорого, но поверьте Сиалпуру, она стоит того!

Перед входом в зал дурбара среди шума и ужасной жары животные, люди и экипажи смешались в беспорядочный водоворот; и в это время знатные люди стали входить в зал, стараясь занять лучшие места, а толпе предоставили рассортироваться снаружи. И все сделалось еще интереснее из-за того, что Акбар начал проявлять признаки дурного характера: он несколько раз вытянул вверх хобот и затрубил в знак недовольства. Его погонщик то окликал его ласковыми именами, то пользовался хлыстом, обещая ему то рома, то хорошую порку. Но Акбару нужен был алкоголь, а не обещания, а никто не осмеливался дать ему выпить раньше, чем начнется вечер, когда он сможет пить, сколько влезет, за стенами своей загородки.

А тут еще лошадь Сэмсона перепугалась трубных звуков Акбара, и эмиссар выскочил из экипажа и мгновенно нырнул в помещение. Лошадь ворвалась в толпу, а негодующий слон вдребезги разбил коляску, но никто не пострадал, разве что получил синяк-другой, хотя пошли слухи о том, что сто тридцать шесть человек были раздавлены насмерть и один ребенок ранен, что сделало событие еще более волнующим, и сенсация была такая, как будто все эти смерти произошли на самом деле.

В зале дурбара происходила невиданная в истории сцена: такое море тюрбанов, такой блеск драгоценных камней, такое сборище представителей древних родов! Ютирупа уселся на трон возле украшения из павлиньих перьев, а рядом с ним – о ужас! – на другой трон села Ясмини с открытым лицом, и подле нее заняла место очень красивая принцесса, тоже без покрывала, и никто, кроме Сэмсона, не заподозрил бы, что это Тесс.

Но глаза принцессы Ясмини – они так украшали всю церемонию! Можно было любоваться и ее золотыми волосами, но ее глаза – их, конечно, одолжили сами боги для этого события! Глубже, чем воды озер в Гималаях, голубее, чем бирюза и сапфиры, чем небо или любой другой голубой предмет, какой только можно вспомнить, – полный любви, понимающий, удивленный голубой, – два драгоценных камешка, которые в тот день светились сильнее всех других в зале дурбара.

И так как каждый из принцев в порядке старшинства подходил к Ютирупе, чтобы произнести вежливую речь, поклониться и получить в ответ царственный поклон, то каждый принц вынужден был сначала пройти мимо Ясмини и поклониться ей, хотя речь он обращал к Ютирупе. И когда наступила очередь Сэмсона, ему тоже пришлось сначала поклониться Ясмини, ибо, как джентльмен, он не мог пойти на меньшее. Ее изумительные глаза, встретившись с его гневным взором, засмеялись ему навстречу, когда она отдавала ответный поклон, и засветились таким весельем и такой радостью, что и он не мог не улыбнуться; он прощал почти все красивой женщине. Он смог простить ей и то, что не менее девятнадцати британских офицеров разных рангов и ста двадцати трех туземцев своими глазами видят, как он отдает официальный поклон супруге правящего магараджи. Он официально признал ее!

Что же, он полагал, что может пережить неприятные последствия не хуже всякого другого, и он ехал домой с улыбкой и высоко задрав подбородок, чтобы излить душу полковнику Уиллоуби де Уингу над виски с содовой в клубе, как впоследствии поведал Фердинанд де Соуза Браганца.

Поздно ночью, когда кончились фейерверки и огни на крышах и в окнах начали угасать, возник вопрос, кто сильнее пьян: Акбар, трое нищих или Том Трайп. По всему городу было слышно, как ужасающе трубит Акбар, гоняясь за тенями, мышами, крысами и за всеми, кого он мог увидеть и вообразить. То, что видел Том Трайп, удерживало его у него на квартире, где за ним с грустью наблюдал Троттере. Трое нищих, Бимбу, Пинга и Умра, видели янтарные луны в пурпурном небе, ибо так они сказали. Они также сказали, что мир прекрасен и что Ясмини – королева из королев и что из ее украшенной драгоценностями руки едят сами боги. А когда их стали бранить за богохульство, они начали отпускать такие смешные и неподобающие шуточки, что все опять рассмеялись.

Пьяный или трезвый, но каждый в Сиалпуре веселился и развлекался, кроме Сэмсона, у которого перед мысленным взором стояла громадная пустая яма в земле, где он мог похоронить все свои надежды стать верховным эмиссаром, и бедняги Тома Трайпа, который поработал больше, чем кто бы то ни было, а теперь наслаждался результатом меньше всех.

Весь Сиалпур отправился спать в хорошем настроении, уверенный, что принцы, слоны и церемонии – сливки жизни и что тот, кто так не считает, не заслуживает пышности.

Рано утром на другой день Дик Блейн поехал взглянуть на Тома Трайпа, нашел его, связал одеялом, засунул ногами вперед в коляску и повез его, в сопровождении Троттерса, который сомневался, выказать ли ему сомнение или одобрение, – повез его к себе в дом на холме, где они с Тесс ухаживали за старым солдатом, приводили его в трезвое состояние и заставили испытать угрызения совести.

К тому времени Бимбу, Пинга и Умра опять сидели в пыли у садовой калитки в своих старых лохмотьях и завывали:

– Бхиг манги, сахиби! (Милостыню, небеснорожденные! Подайте милостыню!)

Глава 24

«“Дура ты!” – сказала ворона. “Разве?” – удивилась курица. “Конечно, дура. Сидишь в темном углу и высиживаешь свои яйца, когда вон там бродят живые цыплята”. И курица оставила свое гнездо в поисках готовых цыплят, а ворона прекрасно пообедала».

Восточная мудрость

«Их охраняет сотня».

Через некоторое время поползли слухи, что Ютирупа не склонен признавать контракт Блейна с его предшественником. Сэмсон поддерживал эти слухи, и тот факт, что раскопки были замурованы камнями и цементом, более или менее их подтверждали. Но Блейны не уезжали, хотя Дик не показывался в клубе. Затем Патали, которая рьяно искала покровительства Ясмини, не без расчетов на Ютирупу, сказала мужу сестры служанки жены Норвуда, что американец получил новый контракт, и это известие, разумеется, достигло ушей Сэмсона.

Так что Сэмсон явился к Ютирупе и потребовал объяснений. Ему сказали, что контракт на раскопки был выдан не без раздумья, что, так как американец эксперт в таких делах, его попросили исследовать фундамент форта. Новый магараджа, кажется, вбил себе в голову фантазию выстроить на месте форта дворец, и для этого заранее начали проводить оценку местности и исследовательскую работу.

Возразить Сэмсон не мог. Этот фундамент как следует не осматривали в течение восьмисот лет. Проект нового, отлично выстроенного дворца появился по инициативе самого же Сэмсона, и у магараджи не было никакой причины не построить еще один. С военной точки зрения форт никакой ценности не имеет.

– Надеюсь, вы не намерены оплатить новый дворец за счет налогов? – спросил Сэмсон.

Ютирупа только улыбнулся. Он надеется, что ничего подобного не понадобится. Не мог же Сэмсон идти знакомиться с тем, что делает Блейн, ему ведь ясно дали понять, что новый дворец – дело магараджи и что нечего соваться в дела Востока. Попытки послать шпионов тоже ни к чему не привели. И Дик был предоставлен самому себе, за исключением времени, когда Тесс приносила ему обед или когда сама Ясмини, в сапогах и тюрбане, подъезжала на несколько минут взглянуть на работы. Стражники ничего о происходящем не знали, потому что вся деятельность Дика происходила под землей, а Том Трайп со своим свирепым псом сторожил возле старинной двери, которая вела в нижние коридоры. Каждый вечер Дик возвращался домой воодушевленный, но Том Трайп, остававшийся трезвым, как стеклышко, ночевал в форте и ничего важного никому не сообщал. Выглядел он усталым и нервным, как будто что-то его тревожило, но народ приписывал это «змеям» вечера коронации.

Затем однажды, во время заката солнца, Том Трайп в большой спешке галопом примчался во дворец Ютирупы. Это не вызвало никаких взволнованных толков, потому что по роду его деятельности всегда можно было ожидать, что он мчится галопом то туда, то сюда, исполняя какое-то поручение. Но после наступления темноты Ютирупа с Ясмини поскакали верхом куда-то из дворца, что уже вызвало разговоры. Ясмини оделась по-мужски, как всегда, когда отправлялась в какое-то приключение. Никто не заметил, по какой дороге они поехали, что в данных обстоятельствах было удачей.

Тесс успела добраться до форта раньше, она поджидала Дика снаружи у запертой двери, ведущей к старым нижним коридорам. Они не сказали друг другу ни слова сверх обычных приветствий, только взяли каждый по керосиновому фонарю и единой цепочкой устремились через дверь, причем Том вел всех, а дверь за собой заперли. Стражники форта ничего больше не знали о том, что произошло.

– Я внутри и не был, – послышался позади всех голос Дика. – Только у входа работал.

– А мне ваша работа не нравилась, сэр! – отозвался спереди Том. – Так было скверно стоять и караулить эту дверь. После вашего ухода я часами сидел по ночам, прислушиваясь, а пес рядом рычал, как будто видел привидения!

– Может, это были змеи, – вставила Ясмини. – Они уползают от света фонарей.

– Нет, ваша милость. Змей-то я не боюсь – кроме тех, которые появляются из-за бренди! То были звуки, как будто кто-то копает землю. Берегись!

Все подскочили, но оказалось, что это всего-навсего тень Тома, а он ее перепугался. Нервы у него никуда не годились, и место ведущего занял Дик Блейн.

Они спустились по длинной каменной спирали лестницы в нечто вроде пещеры, она некогда служила оружейной. Ушедшие британские войска оставили тут с десяток старых пушечных ядер, они валялись в разных местах. Плиты пола были разбиты, в дальнем конце виднелся вывороченный тяжелый камень, а за ним открывалось темное отверстие.

– Я воспользовался ядрами, – объяснил Дик, – бросал их на камни и слушал звук. А когда обнаружил это, остальное было просто.

В темное отверстие вели еще двенадцать ступеней, сначала прямо, а внизу резко поворачивали. Дик шел впереди.

– Дальше будет жуткое зрелище, – предупредил он, и голос его глухо раздавался между тенями.

Проход поворачивал в помещение, вырубленное в скале; стены здесь когда-то были выложены шлифованым камнем, но теперь часть отделки обрушилась. В одном конце зала среди теней самодовольно улыбалась статуя Джинендры, а вокруг с вырубленных в скале арок свисали на цепях старинные медные светильники.

– Вот он, ужас, – сказал Дик, поднимая фонарь повыше.

Свет упал на лежащие кругом скелеты, все превосходно сохранившиеся, их головы были повернуты к медному сосуду в центре.

– Ух ты! – простонал Том Трайп. – Так вот они, призраки, которые по ночам копают? Иди, понюхай их, Троттере. Это враги?

Пес пофыркал над костями и равнодушно отступил.

– Ничего подобного! – засмеялся Дик. – Вы пока еще не сразили призрак, Том!

– А у вас пистолеты с собой? – отпарировал Трайп, оттягивая полу своей куртки, чтобы продемонстрировать оружие.

– Это кости браминов, – пояснила Ясмини, становясь между скелетами, – которые умерли, когда кто-то узнавал у них тайну этого места! Мой отец мне рассказывал, что их оставляли тут умирать от голода. Здесь был храм Джинендры.

– Вы полагаете, этот камень отодвинули от стены, пытаясь отсюда выйти? – осмелился возразить Дик. – Крышка над отверстием, через которое мы спустились, имеет фут в толщину и была крепко заделана цементом, они не смогли бы ее поднять, даже если бы пытались целую неделю. Все здесь очень прочно. Я испытал каждый дюйм пола пушечными ядрами.

– Я бы прошла прямо к статуе Джинендры, – сказала Ясмини. – Джинендра улыбается и так хорошо хранит свои секреты, что я бы сейчас же его заподозрила.

– Я к этому и пришел, – согласился Дик. – Похоже, что он высечен из каменной стены. Здесь около шести тонн кварца с золотой жилой внутри – видите эту прямую золотую линию, она идет по его носу и посередине головы? Я отодвинул статую от стены при помощи стальных клиньев, и образовалось пространство, в которое можно протиснуться. Позади него – еще одна стена, мне пришлось разрезать ее зубилом. Кто идет первым?

– Кто ищет золото, тот его находит! – процитировала Ясмини. – Золотая жила, которую вы обнаружили, оказалась ключом ко всей тайне!

Она бы и пошла впереди, но Ютирупа ее остановил:

– Если там опасность – моя очередь вести всех!

Но никто и его не хотел пустить, и сильнее всех – Ясмини.

– Неужели Сэмсону придется так скоро выбирать нового магараджу? – засмеялась она.

– Пусть вперед пойдет пес! – предложил Том.

Троттере принюхивался к темному отверстию за спиной Джинендры, глаза у него горели, он испускал низкое рычание, обнажив зубы. Но не захотел идти первым.

Наконец Дик вытащил пистолет и, держа в другой руке фонарь, храбро шагнул вперед. Троттере последовал за ним, потом – Том. Затем Ютирупа. А в конце женщины.

Ничего не произошло. Проход был около десяти футов в длину и в ярд шириной. Они по одному протиснулись в узкий проем, сделанный Диком в конце туннеля, в высокую темную пещеру, где необъяснимо пахло древесным дымом. Дик остановился, чтобы осветить путь остальным, и помог им пройти.

Довольно было первого взгляда, чтобы понять, что они стоят в тайном склепе сокровищницы Сиалпура. На полу грудами лежали древние золотые монеты – там, где они когда-то вывалились из мешков под собственной тяжестью; бесчисленные монеты, сумки, мешки, ящики. Но Дик вскрикнул, увидев слитки серебра, уложенные позади рядами высотой с человеческий рост:

– В моем контракте сказано – золото! Проценты от количества золота. И ни слова о серебре. Кто бы мог подумать, что мы найдем серебро?

– Ваш процент от золота вас обогатит, – успокоил его Ютирупа. – Но вы и серебра можете взять. Без вас мы бы за годы ничего не нашли.

– Контракт есть контракт, – возразил Дик. – Я сам его составил, и он остается в силе.

– Берегись! – внезапно возопил Том Трайп. Но слишком поздно.

Из тени за уложенными слитками серебра выскочил мужчина с длинным кинжалом и свирепо бросился на Дика. Том промахнулся из своего большого армейского револьвера, помещение наполнилось шумом и черным дымом – он пользовался черным порохом.

Дик пригнулся, кинжал поднялся и опустился спазматическим рывком. Дик схватил противника за запястье, но кончик кинжала ранил американца, и ярость атаки возросла, в то время как Дик начал слабеть.

Ютирупа подскочил, чтобы оттащить убийцу, но первым подлетел Троттере, он вцепился тому в глотку, точно волк в битве, – и в следующую секунду Дик освободился и упал на пол, а Тесс опустилась над ним на колени, в то время как битва не на жизнь, а на смерть разразилась между человеком и животным среди слитков серебра.

– Гангадхара! – крикнула Ясмини, когда ее раскачивающийся фонарь осветил лицо сражающегося мужчины. Он яростно нацеливал свой длинный кинжал, но собака крепко держала его шею, а он наносил ей только поверхностные раны.

– Колокола ада! – вскричал Том Трайп. – Он же мою собаку убьет! Эй, Троттере! Ко мне, Троттере!

Но пес принял крик за призыв действовать по собственному усмотрению и вцепился в горло противнику еще крепче. Его клыки сомкнулись на яремной вене жертвы и порвали ее. Кинжал лязгнул по каменному полу, а затем Том разжал собаке челюсти и отодрал ее от жертвы.

– Пса нельзя винить, – пробурчал Том. – Он узнал запах. Ему было приказано убить этого человека, если представится возможность!

– Гангадхара! – повторила Ясмини, держа фонарь над умирающим. – Так это Гангадхара был тем призраком, которого слышал Том Трайп! Какая жалость, что его убила эта собака, ведь ему нужна была битва со мной! Я бы ему показала!

Дик оказался не в таком уж скверном состоянии. Он получил три мышечные раны в правый бок, и ни одна из них не была серьезной. Тесс забинтовала их кусками разорванного белья, они с Томом подперли его несколькими мешками, а Ютирупа прикрыл своим плащом Гангадхару.

– Как же Гангадхара пробрался сюда? – удивилась Тесс.

– Наверно, через отверстие в моей шахту, – догадался Дик. – Однажды он пришел и увидел, как я его делаю. А после я замуровал отверстие тоннеля и запер его там. Он нашел тут рис, оставшийся от обедов рабочих, и их бутылки с водой. И они, мне помнится, оставили тут массу хвороста. Это объясняет запах дыма.

– Но что за звуки рытья я слышал по ночам? – спросил Том. – И не только я. Весь британский гарнизон от страха помешался!

Ютирупа с фонарем в руке искал вокруг, видя, как собака принюхивается к теням.

– Подойдите и взгляните, что он тут делал! – воскликнул он внезапно, и к нему подбежала Ясмини.

Один из облицовочных камней в углу склепа был сдвинут, открывая глубокую трещину в скале. Рядом лежал лом, оставленный здесь Диком.

– Посмотрите, зачем ему было это нужно! – сказала Ясмини. – Он засовывал в эту щель золото, надеясь спрятать его там, чтобы никто не нашел!

– Но почему же он не вышел наверх при помощи лома? – спросил Дик, лежащий между мешками.

– А что стоила его жизнь снаружи? – ответила вопросом на вопрос Ясмини. – Ведь Сэмсон знал, кто убил Макхума Дасса. Всю свою оставшуюся жизнь Гангадхара был бы пленником его желаний и намерений. Нет уж! Он предпочел снова запрятать сокровищницу, а потом ждал бы здесь меня, предполагая, что я знаю это место и приду за золотом! Только мы появились слишком быстро, он еще не успел все припрятать!

Это объяснение всех удовлетворило, но впоследствии Патали объяснила, что истинным объектом мести Гангадхары был Дик. Бывший магараджа предпочитал отомстить американцу, а не предъявлять счет Ясмини. Должно быть, он случайно наткнулся на сокровищницу, когда прополз в незаделанную трещину в стене, и стал ждать, пока не явится Дик.

– Деньги нужно оставить здесь и брать понемногу, – решил Ютирупа.

– Прежде всего, надо выделить долю Блейну сагибу, – добавила Ясмини. – Кто ее рассчитает? Кто?

– Деньги теперь не имеют значения, – перебила Тесс. – Дик жив! Когда ты впервые понял, что найдешь клад, Дик?

– Я не знал – до того дня, когда Гангадхара обнаружил, что я прекращаю здешние раскопки, и попросил меня копать в другом месте. Принцесса мне сказала, что я напал на след, в ту ночь, когда вы с ней отправились в путь на верблюдах, но я не знал, что я уже все нашел, – до тех пор, пока в тот день не пришел Гангадхара.

– Откуда же ты узнал, где сокровища? – спросила Тесс, и Ясмини рассмеялась.

– Их охраняет сотня. Я искала сто деревьев – и нашла их возле Речного дворца. Но они не сменяются раз в месяц. Я стала смотреть оттуда – и обнаружила другую сотню деревьев, здесь, возле форта, в точности сто. И тут я поняла. Я вспомнила: кто ищет золото, тот его находит, – и увидела, как твой муж копает, чтобы его найти. Мне показалось, что золотая жила, которой он следует, приведет к сокровищнице, а тут вмешался Сэмсон, пытаясь нас одурачить. А теперь – сокровища наши, и англичане ничего не знают! И я теперь магарани, что им известно, и будет известно еще лучше! Но как быть с трупом Гангадхары? Его нельзя оставлять здесь гнить: надо устроить достойные похороны.

Очень поздно ночью Том Трайп убрал стражу с бастионов, утверждая, что никто не должен наблюдать за дорогой внизу. Луна зашла, так что невозможно было видеть дальше десяти шагов. Он достал где-то двухколесную тележку, запряженную одним невзрачным пони, какие делают в Индии всю незначительную работу, и они с привратником Исмаилом вывезли прикрытый груз во тьму.

Рано на следующее утро тело Гангадхары нашли в той огромной яме, которая образовалась после взрыва на территории Речного дворца, и предположили, что шакал обглодал тело после смерти.

(Из-за этого впоследствии возникла история о том, что сокровищницу нашли англичане и что Гангадхара, в ярости от того, что она от него ускользнула, покончил с собой в той яме, где нашли его труп. Большое фикусовое дерево, единственное уцелевшее из ста, называют виселицей Гангадхары; и многие, в том числе и англичане, поверили, что деньги захватили индийские власти. Но я скажу – нет, потому что Ясмини рассказывала мне иначе. А если бы и вправду деньгами завладели англичане, то что они с ними сделали и почему Сэмсона вскоре переместили на менее выгодную службу? А теперь все видят, насколько процветает Ютирупа, а налоги он ни разу не повысил.)

У Сэмсона появились различные горькие подозрения, одним из которых было то, что этот проклятый американец со своей смазливой женушкой одержали над ним верх в некотором отношении. Но он отправился по своему новому назначению примерно в то же время, когда уехали Блейны, и горечь не так уже грызла душу Сэмсона, потому что он получил ружье Дика, его лошадь и коляску, да еще верхового пони – более чем достаточное возмещение трех тысяч рупий, проигранных на игре в поло… Весьма благородно со стороны Блейна, подумал он. Никаких споров. Никаких сложностей. Только короткая прощальная записка и просьба, чтобы он «нашел для лошадей дом и применение». Неплохо. Не такой уж он дурной, после всего этого.

Глава 25

Вот и кончилась история любви и вероломства,

И того, к чему обычно гнев и зависть нас ведут.

И за сцену лягут скоро

Деревянные актеры:

Офицеры, царедворцы, и принцесса, и верблюд.

Возвращайтесь же скорее

К кораблям, заводам, лавкам,

Возвращайтесь в гул и грохот шумных душных городов.

Но принцесса в тишине

У верблюда на спине

Показала вам свободу от промышленных оков.

Возвращайтесь в мир для белых после этих

приключений,

Вас несло воображенье в мир, который свеж и нов.

Слушали красавиц пенье…

Но настало возвращенье

В мир гудков автомобильных, в мир дорожных катастроф.

Погружайтесь вновь в рутину скучных дней однообразных,

Мелких горестных волнений и мучительных тревог.

Но хотя бы иногда

Вы садитесь в поезда,

Чтоб сквозь суету достался свежий воздуха глоток.

Скорость, грохот, суматоха! Вам мой голос был ли слышен?

Или был мой труд напрасен, вас не взволновал рассказ?

Деревянные актеры

Отдохнут еще не скоро,

Но скажите только слово – сцену оживим для вас!

«Вот и вся история».

Лениво покуривая сигарету на крыше дворца Ютирупы, Ясмини дотронулась до руки Тесс:

– Подвинься поближе. Погляди – возьми это. Оно стоит столько же – или даже больше, – сколько серебро, которое твой муж отказался взять.

Она надела на шею Тесс бриллиантовое ожерелье и полюбовалась, как оно блестит и переливается в солнечном свете.

– Разве тебе не нравится? А теперь – вы получили много денег, так что, я думаю, вы оба вернетесь в Америку и проститесь со мной навсегда?

– На долгое время.

– Но почему – на долгое? Ты должна вскоре приехать. Приезжайте на будущий год. Ведь мы с тобой любим друг друга. Ты меня учишь тому, чего я не знаю, и ты никогда меня не раздражаешь. Я люблю тебя. Ты должна вернуться в будущем году!

Тесс покачала головой.

– Но почему?

– Говорят – здешний климат вреден для них, пока они не достигнут восемнадцати лет; некоторые считают, что двадцати.

– О! О, я тебе завидую! Как ты его назовешь? Это будет мальчик – уверена, что мальчик!

– Одно из имен будет Ричард – в честь моего мужа.

– А другое? Ты должна его каким-то образом назвать в мою честь. Ты не можешь дать ему имя Ясмини. А Ютирупа не будет слишком странно для Америки?

– Лучше звучит – Руперт.

– Отлично! Он будет Руперт, и я пошлю ему подарок!

(Этим объясняются инициалы Р. Р. Б. на чемодане одного молодого человека в Йелле и породистая лошадь, на которой он ездит во время каникул, – кстати, уже третья, которую он получает из Индии.)

Вот и вся история, как мне рассказала ее Ясмини в роскошном старом дворце в Бухле, много лет спустя, когда Ютирупа скончался и британские власти на некоторое время заставили ее жить затворницей и искупать ее разнообразные политические грехи, как они считали, – и начинать новые предприятия, как оказалось. Она больше не виделась с Терезой Блейн, как она мне сказала, хотя они всегда переписывались, и она уверяла меня снова и снова, призывая в свидетели раскрашенные изображения старых богов на стенах, что, если бы не дружба и привязанность Терезы Блейн в нужный момент, у нее никогда не хватило бы смелости совершить то, что она совершила, даже при том, что орудия богов помогали ей.

Примечания

1

Раджпуты (санскр.) – народ пенджабской группы Пакистана и Индии. Общая численность 17 млн человек. Проживают на приграничных территориях Индии и Пакистана, а также в штатах Пенджаб, Раджастан и Махараштра. Исповедуют ислам, индуизм. «Раджпут» – санскритское словосочетание «раджа путра», что означает «сын царя» или «сын раджи». Этническое происхождение раджпутов Индии до сих пор точно не установлено. Существует западноевропейская версия, что по происхождению они восходят преимущественно к сакам, юэчжи, эфталитам и гурджарам, переселившимся в Индию из Центральной Азии в период между началом I и VI веков. Также интересна индийская версия, утверждающая, что раджпуты жили в Северной Индии и носили название «кшатрии» (воины), а название «раджпуты» приобрели в период раннего Средневековья. (Примеч. ред.)

2

Брамины – это варна, или социальная группа, существующая во всех штатах Индии. Они составляют около 2–5% населения Индии.

3

Младший слуга.

4

Вор и негодяй.

5

Возница.

6

Читрагупта – в индийской мифологии записывает все сведения о мертвых для Яма.

7

Ям – в индийской мифологии судья мертвых.

8

Кисло-сладкая фруктово-овощная приправа к мясу.

9

Офицер.

10

Открытое пространство.

Content

Талбот Мэнди
Орудие богов

Из праха

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Примечания