Элиан Вьенно

Маргарита де Валуа

История женщины, история мифа

Дагобер, повелитель страны,

Надел наизнанку штаны.

Однако же знаете что?

Ведь этот один лишь пример,

Поскольку король Дагобер

Мог сделать еще и не то!

Кто мне не поверит — чудак:

Ведь в книгах написано так!

Шарль Трене. Король Дагобер

Вступление

Зачем нужна новая биография Маргариты де Валуа? В XX в. их было уже одиннадцать, если считать только французские издания, посвященные исключительно первой супруге Генриха IV, и два последних датируются 1985 и 1988 гг…[1] Разве о сладострастной и кокетливой королеве Марго еще не все сказано? Утверждение, что как раз наоборот — чем больше появляется книг, тем дальше мы отходим от реального исторического персонажа, — может показаться парадоксальным, и, тем не менее, это истинная правда. На самом деле последнее серьезное исследование жизни Маргариты датируется 1928 г.[2], и ему весьма далеко до удовлетворительного. С тех пор его в лучшем случае воспроизводили, в худшем — игнорировали. Чаще всего довольствовались вариациями на тему прочно утвердившейся легенды, которая за сто пятьдесят лет заняла место знания и размышления об одной из выдающихся принцесс Ренессанса.

Дело в том, что Маргариту де Валуа перестали воспринимать как достойный объект исследования. Как давно? Трудно сказать. В 1845 г., когда вышла «Королева Марго» Александра Дюма — роман, образы которого проникнут даже в самые серьезные исследования, — младшая дочь Екатерины Медичи уже была одним из самых популярных персонажей истории Франции, и память о ней уже была изрядно искажена различными традициями. Памфлетисты, историки, а также романисты, драматурги, поэты, либреттисты, политики набрасывались на нее поколение за поколением, одни — чтобы поругать, другие — чтобы воскурить фимиам, и каждый пытался отнюдь не понять ее, а превратить в некий символ, чтобы в свое время и в своем обществе вести ту борьбу, которую он считал нужной и в которой образ королевы мог послужить примером.

Символ чего? Вот здесь-то, несомненно, и кроется одно из главных объяснений, зачем появилась ее легенда. Чего только не олицетворяла Маргарита! Она была одной из тех Валуа-Медичи, которые виновны перед Вечностью за резню Варфоломеевской ночи, а также, в глазах целых поколений блюстителей нравственности и ксенофобов, за насаждение во Франции итальянских «извращений» — эротизма, гомосексуализма, сифилиса… Она была королевой в «эпоху, когда умные женщины [держали в своей власти] европейский мир», по выражению историка Жан-Пьера Бабелона, и не отказывала себе в том, чтобы вести свою партию — как дипломат, как союзница партии Недовольных, как противница Короны, как опора первых Бурбонов. Она была одним из крупнейших меценатов своего времени, жрицей неоплатонизма, она ввела во Франции пастораль, она поощряла малербианский спор. И это еще не все: она была организатором Контрреформации, писательницей, независимой женщиной, эрудитом, а в конце жизни даже феминисткой!

Сколько у нее нашлось врагов, у каждого из которых были свои представления о роли Валуа или Бурбонов в истории, об обоснованности монархического правления, о функции знати, о пользе католичества, о праве женщин на образование, о разделении политической власти между мужчинами и женщинами… Но и сколько почитателей! Образ последней королевы Наварры разжигал страсти с начала XVII в. и до самой Великой войны [Первой мировой]. Ее трубадуры и ее хулители толковали о «натурализме» или о «легковерии», потрясали документами противоположного содержания, подделывали источники, чтобы лучше подтвердить свои заявления, угрожали друг другу… Согласия не было ни в чем — по-разному оценивали и ее политическую роль, и ее частную жизнь, и ценность ее свидетельств; но ее читали и включали ее «Мемуары» в число самых интересных и лучших произведений ее времени.

Эти страсти утихли. Двадцатый век, столь падкий на всевозможные исследования, как будто отказался понимать, что представляла собой первая жена Генриха IV, когда отказался читать одного из самых умных и наименее болтливых авторов, которых предложило нам французское Возрождение. Он позволил писать о ней, почти безо всякого смущения, самые чудовищные глупости, самые оскорбительные вещи. Сегодня наши современники знают вовсе не Маргариту де Валуа, а королеву Марго. Еще не факт, что в версии Дюма — столько за последние сорок лет было продано «Любовных историй в истории Франции»[3] (где она стала одной из главных «героинь») и столько историков, малых и великих, с удовольствием состязались с автором этой странной мешанины из фактов, сплетен и домыслов. То есть «знания» об этой королеве в конце XX в. сводятся почти исключительно к тому, что она любила литературу, любила интригу, но еще больше любила мужчин и даже любила трех своих братьев…

Иногда в книге, посвященной куда более важному предмету, какой-нибудь эрудит мимоходом возразит: нет, она не была такой-то; нет, она была не столь черна, как говорят; нет, может быть, она и слишком любила мужчин, но чтобы братьев!.. Дальше мало кто заходит. Конечно, нагромождение нелепостей и клеветы выглядит подозрительно, но проблемой следовало бы заняться всерьез, а Маргарита не представляет собой — уже не представляет — серьезный объект исследований. И потом, с чего начинать, если эти нелепости и клевету вновь и вновь воспроизводил с давних пор целый поток документов? Кстати, а нет ли зерна истины и в этой репутации? Что, если исследование — неизбежно долгое — выльется лишь в добавление нескольких «грамот» и изъятие нескольких любовников? Стоит ли в таком случае нападать на миф, за которым стоит могущество очевидности, рискуя выставить себя на посмешище? Лучше благоразумно закончить лирическое отступление.

Однако эта авантюра оказывается намного более увлекательной, чем может показаться. Прежде всего потому, что ситуация Маргариты не единична. Маргарита принадлежит к семейству, которое историки непрестанно клеймили, и только сегодня зарождается понимание, насколько несправедливо. Если ее мать, Екатерину Медичи, начали реабилитировать в середине XIX в., то ее старшему брату Генриху III пришлось ждать первой половины XX в., чтобы его робко вывели из ямы, где он гнил со времен смерти, а первых настоящих биографов он встретил только в восьмидесятые годы. С Карлом IX, тоже ее старшим братом, этого еще не произошло, но к его реабилитации недавно приступили отдельные историки Варфоломеевской ночи. Что касается младшего брата, Франсуа Алансонского, то его слишком отвратительная репутация как раз начинает вызывать подозрения у редких эрудитов. Таким образом, восстановление образа Маргариты вписывается в новый подъем исследований эпохи Возрождения, и не приходится сомневаться, что открыть здесь можно намного больше, чем список любовников, долгое время заменявший ей биографию.

Оно вписывается и в новое открытие заново, масштабы которого предсказать пока нельзя, того места, какое в политической и культурной жизни нашего прошлого занимали женщины. Я говорю именно об открытии заново: в отличие от роли суверенов Валуа, которую, отбросив пристрастные подходы, сумели понять только после утихания страстей и терпеливого выявления документов, роль знатных дам-аристократок в истории XVI в. сначала воспринимали на опыте, а потом сознавали как реальность. И это знание исчезло. Но в его исчезновении виновна не только потеря памяти, даже если, как и в других случаях, она сыграла свою роль. Это знание стало объектом различных, неоднократных, систематических нападок, рассчитанных на то, чтобы сначала его исказить, а потом уничтожить. Открывать сегодня книги по истории Франции, чтобы найти там что-нибудь о Жаклин де Лонгви, Луизе де Клермон-Таллар, Анне д'Эсте или Клод-Катрин де Клермон-Дампьер и понять, какую роль они тридцать лет играли в окружении Екатерины Медичи, значит напрасно утруждать глаза. Три века предпринимались усилия, чтобы стереть эти имена, чтобы изгладить даже память о былой власти женщин из рода Гизов, Конде, Роганов, Юзесов, Рецов… Вновь отыскать Маргариту — значит вновь отыскать целый мир, которого История лишилась столь давно.

Это значит и предпринять путешествие во времени. В самом деле, невозможно узнать, что это была за женщина, если не обратиться к самым первым высказываниям о ее персоне и не задаться вопросом, кто их произнес, в какой момент, почему; если не попытаться понять, как эти первые мнения узнавались, воспринимались, отвергались, забывались, как формировались другие, когда, на основе чего, с какой целью… И эти захватывающие поиски отвечают самым актуальным интересам науки. Ведь проследить за этапами образования этих осадочных пород значит не только постичь, как создавалась история Маргариты, но и увидеть, очень наглядно, как творится История, как она пишется, искажается, пересоздается; как знания становятся псевдознаниями как происходит циркуляция образов между «научными работами» и «популярными сочинениями», между историей и литературой, между литературой и паралитературой; как передается, удаляется или обогащается информация в зависимости от потребностей той или иной эпохи; как рождаются мифы. В этом смысле королева — более чем частный случай. Это модель, возможно, позволяющая понять, что случилось с другими фигурами ее масштаба — а именно с другими женщинами.

И потом, надо ясно сказать: в центре этой авантюры прежде всего находится сама Маргарита — индивидуальность, сложная, удивительная личность, порой сбивающая с толку, но прежде всего — талантливый писатель, мемуаристка, адвокат, мастер эпистолярного жанра, поэтесса… в самом деле, чем была бы первая без второй? Лубочной картинкой, персонажем, спящим в исторических книгах, который бы слегка тревожил время от времени какой-нибудь ученый. Несомненно, если Маргарита осталась настолько знаменитой, то прежде всего потому, что писала, потому, что позволяла слышать в течение веков страстный и насмешливый голос своих «Мемуаров», надменный голос своих защитительных речей, то жизнерадостный, то льстивый, то настойчивый голос своих писем, нежный и жалобный голос своих стихов — словом, тот неподражаемый голос, который делает ее одним из самых привлекательных авторов эпохи Старого порядка.

Этот голос мы много раз услышим в первой части книги, всецело посвященной жизни Маргариты: прежде всего потому, что королева часто является главным свидетелем событий своей жизни; далее, потому что, если ее «Мемуары» хорошо известны, остальное из написанного ею известно гораздо хуже, а то и совсем неизвестно, притом что оно бросает необходимый свет на эту многогранную личность; наконец, потому, что эти цитаты позволят, по меньшей мере я надеюсь на это, составить представление о ее стиле — можно было бы сказать: о ее стилях — и уловить глубинное единство ее творчества. Разумеется, обращаться я буду не только к ней: слова королевы будут так часто, как только возможно, сопоставляться со словами ее современников и подвергаться критике, извлеченной из позднейших исследований. В большинстве случаев эти сравнения будут выявлять достоверность речей королевы и причины ее умолчаний — или лжи. Не подменяя историю, данное исследование постарается очень внимательно воссоздать политическую, социальную, идеологическую, моральную атмосферу, в которой жила Маргарита и без учета которой невозможно понять, в какой мере она соответствовала «стандартам» своего класса, своего пола, своей среды, своего времени и в какой была глубоко своеобразна.

Во второй части данного труда этот голос умолкнет, уступая место бесчисленным сочинениям тех, кто знал ее не всегда близко, но тем не менее говорил о ней, — пасквилянтов, газетных писак, близких и далеких очевидцев, историографов, которым надлежащим образом платили за создание официальной истории, философов, занятых поиском истины, талантливых или бездарных фантазеров, биографов, побуждаемых лучшими или худшими намерениями, друзей или неведомых врагов, случайно встреченных… Опять-таки эти цитаты будут многочисленны, чтобы их услышали — и их тоже, и прежде всего потому, что краткое изложение этих идей, похвал или проклятий не имело бы эффекта: во-первых, мне бы не поверили; во-вторых, из фразы, взятой в одном месте, и слова, заимствованного в другом, не возникла бы та невероятная ткань, какая образовала легенду о королеве.

Чтобы заметить, как каждый период времени заново придумывал «свою» Маргариту, конечно, эти цитаты надо было расположить в хронологическом порядке. Использовалась та периодизация, к какой традиционно прибегают историки, — это удобные рамки, которые, кстати, превосходно соответствуют основным этапам эволюции мифа. Внутри этих больших периодов сделана разбивка на меньшие отрезки времени, поскольку этот процесс едва ли не лучше всего воспринимается при делении на поколения, когда ценности и страсти одного возраста становятся непонятными следующему. С другой стороны, я произвела и распределение по жанрам, чтобы позволить понять собственную логику каждой сферы знания, однако, не упуская из виду, что ни одна из них не «герметична» — ни по отношению к другим дисциплинам, ни по отношению к обществу в целом…

Разоблачая идеологические трактовки большинства комментаторов, которые высказывались о Маргарите де Валуа до меня, я, разумеется, сознаю, что тоже произвела идеологическую трактовку персонажа и что в своей работе исходила из запросов, гипотез или позиций, свойственных моему времени, моей социальной группе и моему полу. Во всяком случае, я испытываю чувство, что, призывая к переоценке образа Маргариты и привлекая внимание более к ее политическим и литературным дарованиям, чем к тайнам ее юбок, иду наперекор уничижительной традиции и участвую в более сложном — а также более интересном — воссоздании нашего прошлого. Эта переоценка сегодня необходима, чтобы ее творчество заново открыли, стали изучать и опять включили — на место, которое оно никогда не должно было бы утрачивать, — в состав культурного наследия нашей страны, которому оно оказывает немалую честь.

Прежде чем я уступлю место Маргарите, да будет мне позволено поблагодарить некоторых людей, которые помогали мне, подбадривали и поддерживали меня в течение всех лет изучения вопроса, — прежде всего Мадлен Лазар, научную руководительницу моей диссертации, чья огромная заслуга состоит в том, что она не только направила меня на путь этих изысканий, но и позволяла мне идти туда, куда меня влекло любопытство. Далее — Жана Бальзамо, Мари-Мадлен Фрагонар и Алена Виала, членов моей диссертационной комиссии, которые привлекали мое внимание к пробелам и, конечно, недостаткам моей работы, но всегда с целью ее улучшения, чтобы сделать ее достойной публикации. Наконец, Жоэль Вилье, которая терпеливо перечитала все эти страницы и умело отметила то, что следовало еще подправить… Пусть все они, равно как и те, кого я не упоминаю, примут выражение моей искренней благодарности.

Первая часть

История женщины

Предварительная глава

Дочь короля или дочь королевы?

В сентябре 1577 г. Маргарита Валуа возвращалась из дипломатического путешествия во Фландрию, куда ездила, чтобы поддержать кандидатуру своего младшего брата на престол Нидерландов. На въезде в Динан ее остановили чрезмерно возбужденные горожане, пытавшиеся помешать ее кортежу проехать. Она знала, что с недавних пор в стране разгорелись волнения, но к этому добавлялась и еще одна причина для тревоги: был вечер дня муниципальных выборов, жители города радостно поздравляли своих избранников, и многие из них были пьяны. Маргариту обступила толпа. «Я поднялась в полный рост в своих носилках, сняла маску и жестом дала понять ближайшему [горожанину], что желаю говорить с ним. Когда он приблизился ко мне, я попросила его помочь установить тишину, чтобы я имела возможность быть услышанной; сделано это было с большим трудом. Я представилась им, кто я такая, и назвала причину своей остановки»[4]. В конце концов ее пропустили. Немного позже в городе снова началась суматоха: в ее свите опознали главного распорядителя двора епископа Льежского, злейшего врага города, — почтенного старика, которого толпа пожелала схватить и которого королева срочно провела в свое жилище, потребовав немедленного вмешательства бургомистров. Когда те пришли, они были «пьяными до такой степени, что не понимали, о чем говорили». Маргарита постаралась успокоить горожан, «убедив их в своем неведении относительно того, что главный распорядитель является их врагом», и «ясно дала им понять, какие последствия принесет им оскорбление персоны моего ранга, являющейся другом всех главных сеньоров [Генеральных] Штатов, [добавив], что убеждена в том, что господин граф де Лален и все иные именитые руководители [Штатов] найдут весьма дурным прием, который мне здесь оказали. Бургомистры, услышав имя графа до Лалена, поменялись в лице. Изъявляя в его отношении столько же почтения, сколько проявляют ко всем монархам вместе взятым, включая меня саму, самый старый из них спросил меня, улыбаясь и запинаясь, правда ли то, что я друг господина графа де Лалена? Понимая, что знакомство с графом сейчас поможет мне более, чем родственные связи со всеми государями христианского мира, я ответила ему: "Да, я его друг и даже родственница". После чего они склонились в поклоне и облобызали мою руку, оказывая столько же куртуазных знаков внимания, сколько дерзостей я претерпела от поведения горожан…».

В этом отрывке из «Мемуаров» Маргариты де Валуа, как и во многих других, где она упоминает своих царственных родственников, ее биографы часто видели проявление безмерных притязаний этой принцессы. Они плохо его прочли и плохо поняли. Ни здесь, ни в других местах принцесса не гордится тем, что она — это она. Если и есть качество, каким она могла бы похвалиться, рассказывая об этом эпизоде, так это смелость перед лицом угрожающей толпы, уверенность в себе в ситуации, какой она никогда не переживала (ведь ей были знакомы только придворные интриги), присутствие духа. Об этом она не думает. Она хочет сообщить Брантому, к которому обращается, факт, который кажется ей немыслимым и, конечно, ошеломит его: перечисление имен королей, которым она приходится родственницей, на этих фламандских буржуа подействовало [бы] меньше, чем упоминание графа де Лалена! Если эта сцена и важна, то прежде всего потому, что позволяет нам оценить чрезвычайно сильное «чувство рода» (conscience de race) у Маргариты, по выражению Арлетт Жуанна, неколебимую уверенность в том, что она родилась среди избранных, что она — отпрыск прославленного рода. Говорить, кто она такая, значило прежде всего говорить, откуда она взялась, но это значило и продемонстрировать свой талисман. Она находится в «родственной связи» с «государями христианского мира», следовательно, она неприкосновенна. Она и дальше всю жизнь действовала, исходя из этого высокого представления о себе, исходя из того, что ее имени, ее дому, ее предкам причитается уважение — даже в моменты, когда осторожность, казалось бы, требовала поступиться этой надменной верой; и, надо полагать, она была права, коль скоро эта позиция в конечном счете позволила ей преодолеть все козни, каких в ее жизни было множество.

Кстати, притязания Маргариты были не столь уж чрезмерны. В самом деле, последняя королева Наварры находилась в родстве с самыми блистательными и прославленными персонами, каких только знала французская монархия, и с определенным основанием могла гордиться тем, что была наследницей или родственницей стольких королей. Судите сами. Она была внучкой Франциска I (1515–1547), которого не знала, но на которого была похожа — однажды она засмеется, увидев, каким длинным стал ее нос после болезни, из-за которой у нее впали щеки, — и от которого несомненно унаследовала любовь к искусствам и стремление к строительству. Она была дочерью Генриха II (1547–1559), «короля-рыцаря», которого вспоминала с ностальгией: он скончался, когда ей едва исполнилось шесть лет, но его слава, связанная со временем, когда Франция зажгла на европейской сцене все свои огни, сопровождала ее всю жизнь, и именно его, очень представительного мужчину, она больше всех напоминала физически. Она была сестрой трех королей: Франциска II (1559–1560), который процарствовал всего год и был несомненно самым безликим в этой портретной галерее (королева ни разу его не упоминает); Карла IX (1560–1574), «доброго брата», о смерти которого она горько сожалела, потому что последняя означала для нее наступление тревожных времен; наконец, Генриха III, последнего короля из дома Валуа, брата утонченного, блестящего, очаровательного, привлекательного, с которым она была так близка во времена их юности и который постепенно стал ее заклятым врагом. Что касается Франсуа, ее младшего брата, то он никогда не был королем, но королева несомненно причисляла его к знаменитым, потому что он едва не надел корону Англии и корону Нидерландов. И еще она «принадлежала» последнему королю Наварры, своему супругу, в период ее поездки во Фландрию, и позже — королю Франции в момент, когда она писала эти строки, помазанному под именем Генриха IV и окруженному ореолом славы, которую он приобрел как в годы гражданской войны, так и в годы мира, который он принес французам, став католиком.

Окруженная королями, Маргарита бесспорно находилась и посреди необыкновенного цветника обоснованно прославленных королев, несомненно прекраснейшего из собраний могущественных женщин в нашей истории. Она была сестрой королевы Испании и герцогини Лотарингии. Она была золовкой трех королев Франции: неустрашимой Марии Стюарт, супруги Франциска И, ставшей после его смерти королевой Шотландии, честолюбивой и ученой женщины, наделенной теми же дарованиями, что и Маргарита, и тоже испытавшей превратности судьбы; нежной Елизаветы Австрийской, жены Карла IX, которая будет отправлять ей средства, позволившие выжить в первые, столь трудные годы пребывания в Оверни; и благочестивой Луизы Лотарингской, супруги Генриха III. Она была дочерью королевы Франции Екатерины Медичи, которая взяла в свои руки судьбу королевства с раннего детства Маргариты и отправляла здесь власть или делила ее с сыновьями почти тридцать лет. Она была невесткой Жанны д'Альбре, влиятельной королевы Наварры, которая ввела в своих землях протестантский культ и основала гугенотскую партию вместе с адмиралом Колиньи и принцем де Конде. Она была внучатой племянницей писательницы Маргариты Наваррской, «светоча» дома Валуа, которой была столь многим обязана и которую напоминала гораздо больше, чем думают сегодня. Она была правнучкой регентши Франции Луизы Савойской и дальней родственницей Анны Французской, дочери Людовика XI, тоже регентши и первой в том долгом ряду выдающихся женщин, где Маргарита была одновременно наследницей и продолжательницей.

Когда в Динане королева Наварры не устрашилась толпы, а потом собрания нотаблей, она была сильна и даже неуязвима благодаря всем этим родичам, которые творили и продолжали творить историю Европы. Но богатство смыслов этого эпизода этим не ограничивается, и нам следует их прояснить, прежде чем приступать к ее биографии, чтобы понять, в каком состоянии духа она переживала важнейшие эпизоды своей жизни и собственноручно писала тексты, которые будут служить нам отправными точками в течение всего исследования. Маргарита говорит здесь о «монархах вместе взятых, включая меня саму», а не о монархинях. Если этот факт рассматривать сам по себе, его можно было бы объяснить грамматикой французского языка (якобы она сказала «монархи», имея в виду «монархи и монархини», а у слова potentat нет аналога женского рода) или объективным соотношением сил между разными полами (якобы она упомянула только королей, потому что королевы менее значимы). Но этот эпизод — только один среди десятков других, где бросается в глаза, что она странным образом забывает о женском начале, говоря о своей крови, своей истории, своем глубинном «я». Она назовет себя «братом» Генриха и его альтер эго, назовет себя «государем», сравнит себя с Брутом, Юпитером, Фемистоклом, Кастором, Крезом, с моряками, купцами, святыми… в своих текстах она лишь очень редко будет упоминать женщин своего дома, за примечательным исключением матери, о которой немало говорит в «Мемуарах», но которая в «воображаемом» Маргариты занимала место короля в той же мере, что и место королевы. В то время, когда последняя дочь Екатерины записывала свои воспоминания, в середине 1590-х гг., она не всегда сознавала, что она женщина.

Наконец, в этом отрывке, где Маргарита желает описать лишь поразительный образ мыслей фламандских буржуа, заметим признание ею своей зависимости, хрупкости ее личного положения — несмотря на демонстрацию смелости и высокомерия. Пусть родственные связи Маргариты ставят ее выше прочих смертных, она, тем не менее, остается подданной, которая «принадлежит» тем, кто более могуществен. Талисман действует за пределами ее семейства, но не внутри него, она слишком часто убеждалась в этом на горьком опыте. Однако когда она взялась за перо, чтобы записать свои воспоминания, эти монархи были в большинстве мертвы, и некоторые — уже давно. Она была «последней из своего рода», как говорили современники, и, несомненно, могла спокойней отнестись к тому, чем была обязана этим монархам, могла гордо поднять знамя тех, кто когда-то имел над ней власть, — они были уже не опасны, даже если на некоторых она еще питала обиду. Она питала обиду на Генриха III, это очевидно, даже если часто пыталась оправдать его, обвиняя злых духов, которыми он был «одержим»: именно из-за него она оказалась в изгнании, в мрачном оверньском замке, обреченная на бездействие и нужду. Она питала обиду на Екатерину, которая недостаточно ее любила, которая всегда с излишней готовностью прислушивалась к любимому сыну: это по ее вине Маргарита, прибыв в свою крепость, натолкнулась на самое недостойное обращение, какое только могла встретить дочь Франции. И она питала обиду на Генриха IV, своего супруга, который пользовался ею, когда она была ему необходима, а потом бросил, как ставший ненужным предмет, который всегда вынуждал ее терпеть его любовниц и, главное, что было худшей трагедией, недостаточно усердно старался заиметь с ней детей… Если бы совместная жизнь могла продолжиться, она, может быть, в тот момент находилась бы на троне Франции, на который он только что взошел один.

Однако написать «Мемуары» Маргариту побудили не озлобление, не желание свести счеты, не стремление восторжествовать на бумаге над врагами, которые некогда были слишком сильны. Она намеревалась пересказать свою жизнь, исправить ошибки, которые вкрались в «Жизнеописание», посвященное ей старым другом Брантомом, тоже находившимся в изгнании, недалеко от ее жилища. Раны Франции как раз заживали, устанавливался новый порядок, подходило время для подведения итогов. Кроме труда Брантома она задумывала поправить нечто большее, — она должна была объясниться перед потомством, чтобы не оставить ему образ, замаранный двадцатью годами братоубийственной борьбы в королевском семействе и десятилетием гражданской войны. Делая это, Маргарита опять-таки поступала по-мужски: ни одна женщина до нее не отваживалась рассказать о своей жизни. Но у ремесла мемуариста есть свои законы: рассказывать о своей жизни часто значит переживать ее заново, а ведь эта жизнь была увлекательной и славной, даже в несчастье. При этом желание оправдаться отходит на второй план, уступая место чистому удовольствию от процесса письма, — именно это удовольствие мы и ощутим на столь многочисленных страницах этого исторического документа и в то же время настоящего произведения литературы.

Впрочем, жизнь Маргариты еще не кончалась, и ее «Мемуары» представляют собой отнюдь не способ попрощаться с миром — в крайнем случае, их составление было занятием в ожидании лучших времен. Если это была пора подведения итогов, то они подводились ради того, чтобы удачнее начать следующий период, когда последняя из Валуа сделает всё, чтобы вернуться в первый ряд, как никогда умело воспользовавшись тем, что она представляет собой, то есть своим именем, своей кровью, своим родом, «всеми монархами», которые ей предшествовали. Но тут не надо заблуждаться. Главное она унаследовала от Екатерины — смелость, стойкость, оптимизм, чувство юмора, вкус к политике, умение вести переговоры… Именно благодаря этим исключительным способностям ей удастся выправить свое положение и ловко избавиться от единственной опеки, еще тяготевшей над ней, — опеки ее супруга, единственного «государя», которому она все еще принадлежала.

Глава I

Детство принцессы

(1553–1569)

Маргарита Валуа была седьмым ребенком и третьей дочерью Екатерины Медичи и Генриха II. Она родилась 14 мая 1553 г. в Сен-Жермен-ан-Лe, одной из любимых резиденций Валуа. Это рождение, которое в традиционной форме приветствовал официальный поэт Оливье де Маньи, секретарь Франциска I, оставило след лишь в очень немногих документах. Екатерина в своей переписке его не упомянула, и сама Маргарита в «Мемуарах» о нем умалчивает. Надо сказать, у французской монархии тогда хватало дел: она только что отбила Мец у войск императора Карла V и готовилась завоевать Корсику, чтобы упростить планируемое наступление на Сиену, в центральную Италию, на которую французы притязали уже лет сто, то завоевывая, то теряя там земли.

О раннем детстве Маргариты мы знаем немного. Один из первых ее биографов, отец Иларион де Кост, сообщает, что «первоначально она воспитывалась в Сен-Жермен-ан-Ле со своими сестрами»[5], Елизаветой и Клод, которые были старше соответственно на семь и шесть лет. Замок, перестроенный Франциском I, славился красотой, и двор, в ту пору скорей кочевой, чем оседлый, часто посещал его. Маленькие принцессы были окружены кормилицами и гувернантками, которым было поручено их воспитание в раннем детстве и которые следовали за ними повсюду. В самом деле, предназначение дочерей высшей аристократии состояло в том, чтобы выйти замуж, то есть быть отданными в другие семьи, которые ищут своим сыновьям супруг, способных рожать законных детей. Вся их ценность — цена на брачном рынке — заключалась в девственности, которая одна лишь, незапятнанная и бесспорная, гарантировала передачу по наследству крови и достояния славных предков. Поэтому с раннего детства они находились под непрестанным и усердным надзором, тем более что тогда, в эпоху, для второго пола еще мало в чем ставшую «возрождением», по-прежнему считали, что похотливость дочерей Евы безмерна и что их природа сводится к тому, чтобы либо «идти к самцу, либо сгорать заживо»[6]. Нет никаких оснований думать — как делало столько историков без каких-либо доказательств, следуя только злопыхательской традиции, — что этим требованием пренебрегли в отношении Маргариты, к которой Екатерина для выполнения этой задачи приставила женщину безупречной нравственности из старинного рода, г-жу де Кюртон.

Под таким жестким контролем юные принцессы получали, в Сен-Жермен-ан-Ле или в любом другом месте, куда их переселяли, приличное образование, которое начиналось с самого раннего возраста. В самом деле, дочерей высшей аристократии нередко выдавали замуж в тринадцать-четырнадцать лет; конечно, они могли продолжать учиться и дальше, но основные знания должны были получить в начале отрочества. А ведь в багаже принцесс — единственных женщин, имевших в эпоху Возрождения «право» на хорошее образование, — ничто не было скудным, как показывают примеры всех этих дам, удивлявших современников ученостью. Чему их учили? Об этом приходится делать выводы самого общего характера на основе свидетельств и текстов, которые они оставили, — хотя последние больше говорят о культуре, усвоенной дамами в течение ряда лет, чем о первых познаниях. Действительно, Возрождение придавало очень большое значение вопросам просвещения и в эту эпоху появилось множество педагогических трактатов, но всех интересовало исключительно образование мальчиков из аристократии[7]. Для них и открывались школы и коллежи, тогда как девочки учились дома: иногда им давали уроки наставники братьев, как Маргарите Наваррской и Елизавете Английской, или же выделяли собственных учителей, как Марии Тюдор и ее матери Екатерине Арагонской, которых обеих учил Вивес[8]. Трех младших дочерей Екатерины Медичи обучали Клод Сюбле, сеньор де Сент-Этьен, и Анри Ле Меньан, будущий епископ Диньский[9].

Большинству из этих девочек давали классическое и гуманитарное образование. Обучение древним языкам, почти всегда латыни, иногда греческому, было для них едва ли не обязательным этапом, к которому добавлялось изучение грамматики и риторики, благодаря чему принцессы Франции, Испании или Англии, как правило, с тринадцати-четырнадцати лет умели сочинять стихи или торжественные речи как по-французски, так и на латыни. Непохоже, чтобы Маргарита в юные годы была сверходаренным ребенком или особо блестящей ученицей — не осталось ни одного упоминания о ее достижениях, подобных тем, на какие были способны Екатерина Арагонская и ее сестра Хуана, Елизавета Тюдор, Джейн Сеймур и ее сестры или та же Мария Стюарт. Но мы знаем, что в двадцать лет она в совершенстве понимала латынь и что она читала по-гречески. По ее сочинениям мы также видим, что она, как и все дети, обучавшиеся в то время, была воспитана на культе героев благодаря чтению римских и греческих историков — Цезаря, Тацита, Плутарха, — а также рыцарских романов, столь модных в ту эпоху, включая неизбежного «Амадиса Галльского» Монтальво. Все принцессы также отличались широкой религиозной культурой и, наконец, все говорили на нескольких живых языках. Маргарита не стала исключением из этого правила: узнав очень рано азы итальянского и испанского, она освоит эти языки, по словам Брантома, владевшего ими, настолько, «словно родилась, была вскормлена и росла всю жизнь в Италии и в Испании»[10]. Одновременно с этими «науками» принцессу и ее сестер обучали дисциплинам более социального характера — музыке, танцам и верховой езде, трем сферам деятельности, в которых Маргарита позже будет отличаться.

В апреле 1558 г. все «дети Франции» собрались в Париже на свадьбу старшего из них, дофина Франциска, с Марией Стюарт, дочерью королевы Шотландии и в то же время племянницей герцога де Гиза, которая выросла при французском дворе. Не с этим ли случаем надо связывать единственное воспоминание, которое королева сохранила об отце? Она написала, что ей было «около четырех или пяти лет от роду». Король усадил ее к себе на колени и попросил выбрать, кого она хочет себе в услужение: либо принца де Жуанвиля, которого она позже полюбит, либо маркиза де Бопрео, сына принца де Ла Рош-сюр-Йон. Девочка выбрала маркиза, хоть он был и менее красив, «потому что он более послушный, а принц не может оставаться в покое, не причиняя ежедневно кому-нибудь зла, и стремится всегда верховодить»[11]. Эти детские слова, возможно, позже ей напомнили, и со временем они приобрели особый смысл: ведь принц де Жуанвиль, ставший герцогом де Гизом, погиб к тому моменту, когда Маргарита писала эти строки, — погиб как враг Короны, виновный в том, что хотел ее присвоить, возглавил мятеж, продался Испании. Впрочем, Маргарита смутно помнила годы раннего детства, о которых писала, что «в это время мы живем, скорее направляемые Природой, подобно растениям и животным, но не как здравые люди, подвластные разуму», — годы, которые почти не интересовали ее и распространяться о которых она не хотела, называя старания воссоздать те времена «маловажными». Пусть она и допускала, что, «возможно, в моих ранних поступках найдется также что-либо достойное быть описанным, подобно событиям из детства Фемистокла и Александра», — маловероятно, чтобы в годы ученичества в жизни принцессы произошло что-нибудь героическое. После свадьбы Франциска де Валуа и Марии Стюарт Екатерина поселила самых младших детей неподалеку от Лувра и дала им новых гувернеров — Луи Прево де Санзака и Жака де Лабросса. В следующем году были заключены новые браки: в январе — брак Клод де Валуа и герцога Карла III Лотарингского, в июне — брак Елизаветы де Валуа и Филиппа II Испанского, а также брак Маргариты Французской, сестры Генриха II, и герцога Эммануила-Филиберта Савойского, причем оба последних союза скрепляли Като-Камбрезийский договор, подписанный с Испанией в 1559 г. Празднества были грандиозными, но долго праздновать не пришлось: во время одного турнира Генриху II угодило в глаз копье капитана его гвардии Монтгомери. В начале июля король скончался.

Это было «несчастное событие, которое лишило покоя Францию, а нашу семью — счастья», — напишет Маргарита через годы. Действительно, после смерти Генриха II начался особо трудный период. На трон вступил Франциск II, которому было пятнадцать с половиной лет и который опирался на дядьев своей юной супруги — герцога Франсуа де Гиза и его брата кардинала Лотарингского, заставивших признать себя регентами, в то время как прежние фавориты, в том числе Диана де Пуатье, любовница покойного короля, и коннетабль Анн де Монморанси, оказались в опале. Эта перемена была чревата последствиями в том смысле, что знаменовала конец политики относительного равновесия между обеими религиями. Перед лицом усиления реформатов, которые созвали свой первый собор в Париже и ежедневно приобретали новых адептов как из числа старинной знати, так и из числа членов парламента, власть под ферулой Гизов предприняла ряд арестов и ужесточила репрессивное законодательство, что спровоцировало в марте 1560 г. первую пробу сил со стороны гугенотов — Амбуазский заговор, за который они поплатились репрессиями и арестом принца крови Луи де Конде[12]. Именно тогда Екатерина Медичи по-настоящему вышла на первый план. Поскольку ее дружеские связи со знатными дамами, поддержавшими Реформацию — Элеонорой де Руа, Мадлен де Майи, Жаклин де Лонгви, — ставили ее в положение посредницы, она тайно возобновила переговоры с реформатами. От опеки Гизов ее избавила прежде всего смерть Франциска II в декабре 1560 г.; добившись, чтобы Генеральные Штаты в Орлеане назначили ее «правительницей Франции», она встала во главе королевства на время несовершеннолетия своего второго сына Карла IX и нашла себе опору в лице канцлера Мишеля де Лопиталя, известного умеренными убеждениями. Именно он в сентябре 1561 г. председательствовал на диспуте в Пуасси — реальной попытке примирения обеих религий.

Это событие породило второе воспоминание, приведенное Маргаритой в «Мемуарах». В самом деле, мемуаристка не рассказала больше ни о чем из того, что случилось после смерти отца: ни о политических и религиозных потрясениях, для понимания которых она еще была слишком юна, ни о Генеральных Штатах, на которых она, вероятно, присутствовала[13], ни о помазании Карла IX в Реймсе в мае 1561 г., ни даже о событиях, которые должны были задеть ее сильней, таких, как отъезд ее сестры Елизаветы в Испанию в 1559 г. или смерть ее брата Франциска II в следующем году. Впрочем, обе этих персоны, исчезнувшие из жизни принцессы до того, как ей исполнилось семь лет, ни разу не будут упомянуты в ее произведении. Иное дело — будущий Генрих III, главное действующее лицо данного эпизода. Весь двор, — рассказывает она, — «склонялся к ереси. Многие придворные дамы и кавалеры побуждали меня изменить решение, и даже мой брат герцог Анжуйский, позднее король Франции[14], в свои детские годы не смог избежать пагубного воздействия гугенотской религии и неуклонно убеждал меня изменить мою веру. Он бросал в огонь мои часословы, а взамен давал псалмы и молитвенники гугенотов, заставляя меня носить их с собой». Приверженность Маргариты к христианской религии, которая никогда не будет поставлена под вопрос, побуждала ее упорствовать в своих убеждениях. Ее решительный, почти упрямый характер в этом эпизоде проявился полностью. «Даже если Вы прикажете меня высечь и даже убить, если того пожелаете, — ответила она брату, — но ради моей веры я вытерплю все адские муки, если доведется их испытать». Маленькая принцесса находила тогда утешение только у своей гувернантки, г-жи де Кюртон, дамы, очень приверженной к католичеству: ей она передавала полученные сборники псалмов, и та часто сопровождала ее «к добрейшему господину кардиналу де Турнону, который советовал мне и наставлял меня стойко переживать все, чтобы сохранить истинную веру, и вновь одаривал меня часословами и четками вместо сожженных». Мемуаристка уверяет, что ее мать тогда не ведала «о его [сына] ошибочных суждениях» и что та «изрядно наказала его и заодно его гувернеров», когда узнала об этом, заставив сына вернуться к «истинной, святой и древней религии наших отцов». Пусть это верно в дальней перспективе, но надо отметить, что во время диспута в Пуасси сыновья королевы-матери открыто насмехались над католичеством и что ее это мало смущало[15].

Однако диспут закончился неудачей, поскольку каждый лагерь остался при своем мнении. В марте следующего, 1562 г., резня гугенотов в Васси, которую устроили Франсуа де Гиз и его люди, зачеркнула все надежды на примирение и ознаменовала начало религиозных войн. «Меня вместе с младшим моим братом герцогом Алансонским[16] как самых маленьких отослали в Амбуаз, где собрались все окрестные дамы». Среди них были г-жа де Дампьер, тетка Брантома, подружившаяся с Маргаритой, и ее дочь, будущая герцогиня де Рец, которая станет одной из ее лучших подруг. От этого очень беспокойного периода в памяти Маргариты не сохранилось почти ничего, кроме благотворной дружбы старой дамы и удачи молодой женщины, избавившейся от «тягостных оков» мужа, который погиб в битве при Дрё.

После Первой религиозной войны Екатерина стала чувствовать себя свободней: король Наварры, маршал де Сент-Андре и Франсуа де Гиз осенью 1562 г. погибли, а принц де Конде и коннетабль де Монморанси попали в плен. Избавившись от главных вождей обеих партий, она заключила с протестантами Амбуазский мир (19 марта 1563 г.) и в августе велела в Руанском парламенте провозгласить Карла IX совершеннолетним. Несомненно, именно в эти спокойные месяцы «дети Франции» вместе с принцами — их кузенами сыграли пастораль, которую для них написал Ронсар: будущий Генрих III играл роль Орлеантена (он тогда был герцогом Орлеанским); персонаж, которого изображал самый младший сын королевы-матери, Франсуа, звался Анжело, Генрих Наваррский стал Наварреном, Генрих де Гиз — Гизеном, а Маргарита — Марго. Им всем было от девяти до двенадцати лет, и они выучили наизусть длинные тирады, написанные языком легким, естественным, искрящимся, пылкость которого была ненатужной:

Солнце, источник огня, высокое круглое чудо,

Солнце, душа, дух, глаз, красота мира,

Сколько ты ни вставай рано утром и ни падай

Поздно вечером в море, ты вовек не увидишь

Ничего более великого, чем наша Франция![17]

— восклицала юная принцесса. Возможно, с тех пор, в память об этом представлении, Карл IX — и только он один — усвоил привычку называть сестру Марго.

Однако Екатерина не довольствовалась этой видимостью согласия. Она хотела глубоко замирить королевство и сочла, что один из лучших способов добиться этого — показать подданным их суверена во плоти. Как раз с этого времени воспоминания Маргариты стали более отчетливыми — с «начала большого путешествия, когда королева моя мать приказала мне присоединиться ко двору с тем, чтобы более не покидать его». В самом деле, Екатерина беспокоилась о дочери, которую пора было приобщать к будущей роли. Отныне наставники Маргариты будут следовать за ней, куда бы она ни направилась, а ее обучение примет новый оборот. Ведь если фундаментом образования принцесс служила «классическая школа», она была лишь частью этого образования: главное, что требовалось, — сформировать их ум и позволить им приобрести политические навыки, которые могли очень скоро пригодиться. Эти знания получали на практике — их давали участие в жизни двора, основного места общественных отношений, присутствие на официальных церемониях и частных встречах, глубокое усвоение наблюдаемых политических приемов, подражание образцам. Таким образом, Маргарита воспользуется близостью к матери, чтобы получать первоклассные уроки, а также — видя вокруг себя Европу, где большинство монархий управлялось, управляется или будет управляться женщинами, — обретет уверенность, что для последних возможно всё, или, точней, что здесь почти не суть важно — быть мужчиной или женщиной.

Давая дочери политическое образование, Екатерина одновременно подыскивала ей мужа. Обе старших были уже пять лет как замужем. Еще в 1556 г., когда Маргарите было всего три года, подумывали о ее браке с принцем Беарнским, ее будущим супругом[18]. Но этот проект не получил развития. Екатерина также намеревалась по горячим следам Като-Камбрезийского договора сочетать дочь браком с наследником испанского престола, инфантом доном Карлосом, отец которого только что женился на Елизавете. Королева-мать писала об этом старшей дочери, чтобы та поддержала французское предложение, повлияв на супруга: «Иначе Вам грозит стать несчастнейшей женщиной на свете, если Ваш муж умрет»[19]. Однако похоже, что королева-мать хотела тогда помешать осуществлению другого задуманного брака — юного испанского инфанта с Марией Стюарт, вдовой Франциска II, в результате которого значительно укрепилось бы могущество Гизов. Переговоры тянулись месяцами, ничего по сути не дав; тем временем в начале 1561 г. снова заговорили о возможности беарнского брака, а в марте 1563 г. нашелся третий кандидат — Рудольф, сын императора Максимилиана II[20].

Держа в голове все эти проекты, Екатерина и готовила большое турне по Франции. Двор тронулся с места в конце января 1564 г. После нескольких дней в Сен-Море он для начала провел полтора месяца в Фонтенбло, где отпраздновали масленицу. Кастельно де Ла Мовисьер, который был послом Франции при Елизавете Английской, но тогда находился в Фонтенбло, упоминает этот период вновь обретенного мира, пышные празднества, на которых «дети Франции» и принцы крови забавлялись под бдительным присмотром своей матери, сорокапятилетней женщины, любящей искусства и развлечения. В начале года, — сообщает он, — были устроены «великолепные праздники, гонки за кольцом и бои у барьера, где король и его брат герцог Анжуйский вслед за королем принимали участие в разных играх, [в которых] среди защитников находился принц де Конде. […] Было также весьма прекрасное сражение между двенадцатью греками и двенадцатью троянцами, каковые до того вели длительное прение ради любви и о красоте одной дамы». Состоялась также «трагикомедия, каковую королева, мать короля, велела сыграть на своем празднике, самую прекрасную и представленную так хорошо и искусно, как только можно вообразить, где пожелал участвовать герцог Анжуйский, ныне король, а вместе с ним Маргарита Французская, его сестра, ныне королева Наваррская, и многие принцы и принцессы, как принц де Конде, Генрих Лотарингский герцог де Гиз, герцогиня Неверская, герцогиня д'Юзес, герцог де Рец, ныне маршал Франции, господин де Виллекье и некоторые другие придворные кавалеры»[21]. Присутствовал и самый младший сын Екатерины Медичи Франсуа, а также маленький принц Беарнский; то есть здесь были все главные участники будущей борьбы, которым еще несколько лет предстояло оставаться друзьями.

Двор покинул Фонтенбло в начале марта и отправился в тур по Франции, который продлится немногим более двух лет[22]. Огромный кортеж из нескольких тысяч человек прежде всего двинулся на восток, посетив Монтеро, Санс, Труа, Нанси, куда король устраивал торжественные въезды, а потом сделал месячную остановку в мае в Бар-ле-Дюке для присутствия на церемонии, как говорит Маргарита, «крещения моего племянника принца Лотарингского», сына ее сестры Клод. Далее королевская семья направилась в Дижон, а потом в Макон, где встретила Жанну д'Альбре, королеву Наваррскую, которая отныне тоже будет путешествовать вместе с ними. В середине июня кортеж прибыл в Лион и остановился там на месяц. Там к нему присоединились герцог и герцогиня Савойские, которые покинут его в Авиньоне. Возобновив в начале июля путь на юг, двор побывал поочередно в Руссильоне, где Карл IX подписал эдикт, назначавший отныне началом года первое января, в Балансе, Монтелимаре, Оранже, Марселе, Арле, Авиньоне и Ниме. В последние дни года они достигли Монпелье, где провели Рождество. Потом были Безье, Нарбонн, Каркассон, Кастельнодари и Тулуза, где остановились на два с половиной месяца. Торжественные въезды следовали один за другим, оживляемые турнирами и празднествами, перемежаясь с мелкими инцидентами. В Лионе королевский кортеж вынудила к бегству чума; незадолго до Баланса младший брат Маргариты тяжело заболел, и Екатерина была вынуждена отправить его обратно в Париж[23]; в Тулоне устроили морскую прогулку на галерах маркиза д'Эльбёфа; в Арле дорогу каравану преградили воды Роны; в Каркассоне его задержал снег.

В Тулузе Маргарита и ее брат получили конфирмацию в соборе Сент-Этьен. Королева-мать воспользовалась этим, чтобы изменить имя Эдуарду-Александру Орлеанскому, который отныне будет зваться Генрихом. В розовом городе было также состоялось несколько аудиенций иностранным послам, где присутствовали дети, потому что аудиенции давала мать[24]. Представителям Испании подбросили мысль о встрече Екатерины с Филиппом II, которая могла бы произойти здесь летом. Послу Португалии намекнули на то, что молодой король дон Себастьян вступил в брачный возраст: в случае отказа Маргарите со стороны Испании он мог бы стать почетной партией. Пока что двор направился к северу, в Ажен, и весной 1565 г. прибыл в Бордо, где Екатерина узнала, что король Испании не явится лично на назначенную встречу монархов двух стран. Вместо него приедет герцог Альба в сопровождении королевы Елизаветы Французской. После этого королевский кортеж повернул к Байонне, где королевская семья была в начале июня, и 12 июня в Сен-Жан-де-Люз состоялась радостная встреча — с молодой королевой не виделись шесть лет. Брантом, принимавший участие в поездке, сделал беглое сравнение обеих сестер, Елизаветы и Маргариты: «Младшая немного превосходила старшую, как порой в роще молодое деревце своими красивыми ветвями возвышается над другим, постарше. Однако обе были очень красивы»[25].

Немедленно начались переговоры между представителями Испании и французской короны, чередовавшиеся с пышными праздниками, которые запомнились двенадцатилетней девочке. Так, ей запали в память «превосходное празднество с балетом, организованное королевой моей матерью в честь этой встречи на острове [Эгмо на реке Адур]. Вокруг […] столов прислуживали стайки пастушек, одетых в различные тканые золотом сатиновые наряды […]. Путешествие сопровождалось музыкой, словно морские боги распевали и читали стихи вокруг корабля Их Величеств». Она запомнила и дождь, внезапно начавшийся во время праздника, из-за чего «нам пришлось в суматохе возвращаться на корабли и там провести ночь», и смех, который это происшествие вызывало на следующее утро. «Великолепие во всем было таким, — признавал в свою очередь Брантом, — что испанцы, которые весьма презрительно относятся ко всем, кроме своих, клялись, что никогда не видели ничего более прекрасного. […] Я знаю, что многие во Франции осуждали эти затраты как чрезмерные; но королева сказала, что сделала их, дабы показать иностранцам: Франция не столь уж разорена и бедна»[26].

Что касается самой встречи, она завершилась провалом. Филипп II был недоволен терпимостью Екатерины по отношению к реформатам, но королева считала нужным продолжать эту политику; она, со своей стороны, еще мечтала о браке Маргариты с инфантом Испании, но добилась лишь расплывчатых обещаний; наконец, она хотела бы вернуть Франции Миланскую область или Тоскану, но герцог Альба был не готов удовлетворять подобную просьбу… Итак, 2 июля участники встречи разъехались. В то время как Генрих провожал Елизавету до Сегуры, остальная королевская семья попыталась развлечься морскими прогулками и экскурсиями. Потом тронулись в обратный путь: Дакс, Мон-де-Марсан, Нерак, Ангулем, Ниор, Нант, Анжер, Тури Блуа, которого кортеж достиг в начале декабря; наконец остановились в Мулене, чтобы провести там три зимних месяца. Может быть, там к королевскому кортежу присоединился самый младший сын Екатерины; во всяком случае, именно там он в свою очередь получил конфирмацию и новое имя — Эркюль отныне будет зваться Франсуа[27]. Три месяца, проведенных в Мулене, были очень насыщенными. Там работали над большой судебной и административной реформой королевства, и там по инициативе Мишеля де Лопиталя было созвано собрание нотаблей. Улаживали здесь и частные споры, как тот, который уже несколько лет вели меж собой Гизы и Шатийоны. Наконец, перераспределили некоторые земли между детьми Франции: Генрих получил апанаж Анжу, раньше принадлежавший младшему брату, а Франсуа — апанаж Алансон, прежде предназначавшийся Генриху. В конце марта, по завершении «реформы государства», двор направился в центр Франции — Виши, Ле Мон-Доре, Ла-Шарите, где отметили Пасху, потом Оксерр и Санс, прежде чем вновь двинуться обратно в столицу. В конце апреля прибыли в Сен-Мор, а первого мая вернулись в Париж.

За два последующих года, о которых Маргарита молчит, случилось немало событий: прохождение через Францию весной 1567 г. войск герцога Альбы, шедших подавлять восстание в Нидерландах, где распространилась реформатская религия и где, главное, явно проявлялось желание освободиться от испанской опеки; осенью — попытка гугенотов, взбешенных репрессиями во Фландрии, похитить короля Карла, что вызвало Вторую религиозную войну; долгая болезнь короля летом 1568 г., когда его уже сочли обреченным; возобновление военных действий осенью, а в начале октября — смерть испанской королевы Елизаветы… Екатерина лишилась сил от горя, ведь это была ее любимая дочь[28]. Однако она приняла к сведению — политика обязывает, — что король Испании овдовел. Она также знала, что в начале года инфант ион Карлос был посажен отцом в заключение, якобы за мятеж, и вскоре умер в камере. Значит, Филипп II мог снова стать ее зятем — ему только следовало жениться на Маргарите. В ноябре 1568 г. она писала на пот счет своему послу Фуркево: «Я как мать желаю видеть, если это возможно, на том же месте ее сестру, пусть даже это не избавит меня от скорби, которую я чувствую»[29]. Но у испанского короля были другие планы: он возжелал руки старшей дочери Максимилиана II, той самой, которую Екатерина хотела видеть супругой Карла IX. И тогда снова начались переговоры с Португалией[30]…

Маргарите было уже пятнадцать с половиной лет. Несмотря на смуты, к которым она привыкла, как и все, несмотря на сделки, предметом которых она становилась (и это тоже стало обычным делом), она проводила время за охотой, танцами, развлечениями, беседами и, вне всякого сомнения, по-прежнему за учебой. Это была высокая хрупкая девушка с овальным лицом, с черными волосами, унаследованными от отца, и слегка скошенным подбородком, как у всех Валуа. Она имела живой ум и тело, привычное к физическим упражнениям. Когда она была неизменной сообщницей своего брата герцога Анжуйского. Хотя слова Брантома, повествующие об этой тесной дружбе, трудно датировать, можно предположить, что он намекает именно на тот период, говоря о времени, когда «они весьма любили друг друга, составляя единое тело, душу и единую волю», когда «их нередко видели болтающими меж собой» и когда «король обычно вел ее танцевать на большом балу». Когда они танцевали испанскую павану, — вспоминает мемуарист, — «глаза всего зала не могли ни насытиться, ни вполне насладиться столь приятным зрелищем: ибо переходы исполнялись гак хорошо, на совершались столь умело, а остановки были настолько прекрасны, что возможно было только восхищаться как красивым танцем, так и величественностью остановок, отражающими то веселость, то прекрасное и значительное презрение; ибо не было никого, кто бы узрел их танцующими и не сказал, что никогда не видел танца столь красивого, столь грациозного и величественного, как в исполнении этого брата-короля и этой сестры-королевы»[31].

Мы не замечаем в этих словах того, что усмотрят в них некоторые историки: подтверждения молвы о кровосмесительной связи между Генрихом и Маргаритой. Во-первых, потому что этот слух, придуманный гугенотской пропагандой, родится почти на десять лет позже; во-вторых, потому что мемуарист двора Валуа никогда не позволил бы себе включить подобный намек в «Жизнеописание» Маргариты. Если принцесса была тесно связана с этим братом, то потому, что из всех братьев и сестер он больше всех походил на нее. Возраст (разница между ними составляла всего два года), рассудительность, красота, живость ума, культура и прежде всего положение вне политических игр той эпохи — всё толкало их друг к другу, вплоть до памяти о легендарной паре, какой до них были Маргарита Наваррская и ее брат Франциск I. Их разлучит не какая-то обида, порожденная противоестественной любовью, а исключительный характер отношений, какие вскоре установятся между Генрихом и Екатериной (предпочтения которой были уже заметны), и прежде всего политическая конъюнктура той «презренной», как позже скажут оба, эпохи, которая расколола и многие другие семьи.

В самом деле, Франция тогда переживала Третью религиозную войну. Зимой 1568/1569 г., в то время как герцог Анжуйский проводил свою первую военную кампанию, королева-мать и король выехали в Лотарингию, а двор раскололся на партии сторонников продолжения и прекращения войны. Как обычно, Маргарита не осталась в стороне, но сообщает она не о политических перипетиях: во время пребывания на востоке Франции больше всего ее потрясло видение, поразившее мать во время тяжелой болезни. В то время как Екатерина бредила, — рассказывает она, — «и вокруг ее ложа собрались король Карл, мой брат, моя сестра герцогиня Лотарингская и ее муж, многие чины Королевского совета, знатные дамы и принцессы, которые, оставаясь при ней, уже не питали надежду на ее исцеление», она внезапно «увидела», что Генрих одерживает победу, а принц де Конде мертв[32]… Через несколько дней весть о победе при Жарнаке (13 марта 1569 г.) и о смерти этого принца как раз достигла Лотарингии[33]. С этого момента в действительности и началась политическая карьера Маргариты де Валуа; отсюда по-настоящему начинается рассказ о ее жизни. Ей было шестнадцать лет.

Глава II

Первые союзы, первые романы

(1569–1572)

Победу, одержанную герцогом Анжуйским при Жарнаке, праздновали во всем королевстве. Не то чтобы он там сыграл решающую роль как военачальник: если верить старику Таванну, он только присутствовал и пожал лавры, добытые для него[34]. Но успех королевских войск на время остановил продвижение гугенотов и лишил их одного из вождей, принца де Конде. Главное, что этот молодой человек впервые проявил себя как воин. Его молодость, энергия, напор позволяли видеть в нем будущего великого государя, подобного отцу и деду; еще не знали, что он блеснул и жестокостью, поглумившись над телом принца де Конде и велев перебить многих пленников[35]. Екатерина Медичи, едва оправившись после болезни, вновь обрела надежду. «Что чувствовала при этом моя мать, которая любила его более всех детей, невозможно выразить словами, как нельзя передать горе отца Ифигении», — пишет мемуаристка, совершая при этом очень курьезную инверсию образов: королева-мать сравнивается с греческим царем, ее счастье обращается в отчаяние, а сын, рожденный для славы, превращается в девушку, обреченную на смерть… В то время как передвижения войск ускорились, а протестанты, которых возглавлял Колиньи, сделали своими вождями обоих молодых принцев — Конде-младшего и Генриха Наваррского, королева-мать вернулась в Париж вместе с королем Карлом IX, но затем немедленно покинула столицу, направившись лично к театру боевых действий. Все лето она посещала армии, председательствовала на военных советах, иногда присутствовала при сражениях. В начале октября герцог Анжуйский одержал вторую победу — при Монконтуре.

В период между 1 июня, когда Екатерина впервые снова увиделась с сыном, и 3 октября, датой битвы при Монконтуре, произошло одно из важнейших событий в жизни молодой принцессы — беседа с прославленным братом. Действительно, когда они свиделись после разлуки, Генрих как-то раз провел сестру в одну из аллей парка, в котором как раз прогуливалась королевская семья, и попросил стать его союзницей. Вот как она передает, прямой речью, его слова: «Сестра моя, то, что мы росли вместе, только обязывает нас любить друг друга сильнее. Вы, верно, не знаете, что из всех братьев я всегда более остальных желал Вам добра и видел также, что Вы по природе своей отвечаете мне такой же дружбой. […] Это было хорошо в наши детские годы, но сейчас уже не время быть детьми. Вы видите, какими прекрасными и великими обязанностями наделил меня Бог и в каком духе воспитала меня королева, наша добрая мать. Вы должны верить, что я люблю и почитаю Вас более всего на свете и разделю с Вами все свои почести и блага». После этих красивых слов герцог Анжуйский сформулировал конкретное предложение: «Я знаю, что Вы обладаете достаточным умом и рассудительностью, чтобы суметь послужить моим интересам перед королевой нашей матерью, дабы помочь мне сохранить милость Фортуны. Ибо моя главная цель — поддерживать доброе расположение королевы. Я опасаюсь, что мое отсутствие может лишить меня ее милостей, поскольку война и обязанности, которыми я обременен, заставляют меня всегда быть вдалеке. […] в опасении чего, изыскивая способы предотвратить несчастье, я считаю необходимым воспользоваться помощью особенно преданных персон, которые представляли бы мои интересы подле королевы моей матери. Я не знаю никого более подходящего, чем Вы, поскольку считаю Вас своим вторым я».

После этого Генрих стал убеждать ее неизменно присутствовать при церемониях утреннего подъема королевы и отхода ко сну, бывать в ее кабинете, не покидать ее, а со своей стороны заверил, что сделает все возможное, чтобы убедить ту полагаться на Маргариту. «Оставьте Вашу робость, разговаривайте с ней с уверенностью, как Вы говорите со мной, и поверьте, она будет к Вам расположена. Для Вас настанет золотая пора и выпадет счастье быть любимой ею. Вы сделаете много для себя и для меня. Благодаря Божьей и Вашей помощи моя добрая Фортуна сохранит ко мне свою милость». Принцесса обрадовалась и в то же время была совершенно ошеломлена: «Эти слова были для меня откровением, поскольку до тех пор жизнь моя протекала без какой-либо цели, и я думала лишь о танцах или охоте, не имея в то же время представления о том, как красиво одеваться и выглядеть привлекательной, потому что мой возраст тогда не позволял еще выражать подобные намерения. Я была воспитана при королеве моей матери по таким строгим правилам, что боялась не только обращаться к ней, но даже когда она смотрела в мою сторону, меня охватывали трепет и страх совершить поступок, который бы вызвал ее неудовольствие». Итак, Маргарита приняла предложение с энтузиазмом и ответила: «Брат мой, если Господь вселит в меня силу и храбрость говорить с королевой нашей матерью, как я бы хотела, дабы оказать Вам услугу, которую Вы от меня оживаете, то не сомневайтесь, что мои усилия принесут Вам пользу и удовлетворение от того, что Вы мне доверились». Действительно, через несколько дней Екатерина пригласила ее и сообщила о просьбах Генриха: «Ваш брат рассказал мне о Вашей совместной беседе и о том, что не стоит Вас считать ребенком. Я не буду это делать в дальнейшем. […] сопровождайте меня повсюду и не опасайтесь обращаться ко мне свободно, ибо я того желаю». Слова ее [, — комментирует Маргарита, — ] вызывали в моей душе чувства, доселе мне неизвестные, и удовольствие, настолько безмерное, что мне показалось, будто все радости, которые и познала до сих пор, были только его тенью».

Когда и где происходили эти разговоры? Рассказ королевы противоречив и содержит ошибки. С одной стороны, она говорит, что ее брат хотел увидеться с матерью и братом-королем, чтобы отдать отчет о своих действиях, а именно о «трофеях, приобретенных двумя первыми победами», то есть этот эпизод как будто случился после Монконтура; но но представляется невозможным, так как сама Маргарита объясняет, что ее «благополучие» кончилось как раз после этого сражения. С другой стороны, Генрих у нее в своей речи говорит: «Какими прекрасными и великими обязанностями наделил меня Бог и в каком духе воспитала меня королева, наша добрая мать», словно бы подразумевая свое назначение генерал-лейтенантом королевских армий; это тоже невозможно, поскольку на этот пост его избрали только в декабре[36]. Наконец, она помещает действие в Плесси-ле-Тур, что позволило историкам отнести его к периоду с 28 августа по 3 сентября, когда двор действительно держал там военный совет; но эта гипотеза в корне противоречит внутренней логике текста, поскольку Маргарита объясняет, что это произошло всего через несколько дней после отъезда из Парижа: едва лишь герцог Анжуйский, — говорит она, — изъявил желание видеть мать, «она сразу же приняла решение отправиться в путь вместе с королем, заставив его ехать вместе с ней, в сопровождении небольшой группы дам из свиты: в их числе была я, герцогиня де Рец и мадам де Сов. Летя на крыльях желания и материнской любви, она проделала путь из Парижа в Тур за три с половиной дня. Путешествие было связано с неудобствами и многими происшествиями, достойными осмеяния. Особенно это касалось бедного кардинала де Бурбона, который никогда не покидал королеву-мать, хотя не обладал ни здоровьем, ни сложением, ни хорошим настроением для подобных тяжелых переездов».

Эти ошибки легко объяснимы, если учесть, что тем летом случилось несколько встреч между двором и командующими армией в разных городах центральной Франции, и если вспомнить, что мемуаристка писала без документов, только по памяти. А ведь если ее зрительная и слуховая память была превосходной, то хронологическая часто подводила ее. На самом деле, местом действия этого эпизода следует считать Блан, город на полпути между Туром и Лиможем, куда Екатерина и ее дочь, выехавшие из Парижа 27 мая, прибыли 1 июня[37]. Именно там состоялся важный совет с участием командиров королевских армий, именно там родственники свиделись с герцогом Анжуйским, именно там он «обратился к королю с торжественной речью, дабы дать отчет об отправлении своих обязанностей с того момента, когда он покинул двор. Это было проделано с большим искусством и красноречием, произнесено с такой изысканностью, что он вызвал восхищение у всех присутствующих». Таванн, писавший об этом событии, тоже поместил его в Плесси, но нельзя забывать, что его «Мемуары» были написаны сыном намного позже описываемых событий, тогда как «Мемуары» Маргариты ходили в рукописных списках и даже были опубликованы; поэтому он мог воспроизвести ошибку королевы. Кстати, в пользу этой гипотезы говорит логика, с которой сегодня как будто согласились[38]. Зачем герцогу Анжуйскому и его наставнику было ждать конца лета, чтобы доложить королю и королеве-матери о своих подвигах? Зачем бы герцог Анжуйский ждал сентября, чтобы начать искать союзников в окружении матери, если он в них нуждался уже весной? Что касается сделанного Маргаритой описания того периода, который начался после этого, описания важности перемен, случившихся в ее отношениях с матерью, как и глубины ее разочарования, когда герцог Анжуйский решил обходиться без нее, то это описание становится более понятным, если ее «миссия» продолжалась пять месяцев, чем если она продлилась всего два.

Выяснение этих подробностей может показаться излишним, но в нем есть свой смысл: ведь многие биографы Маргариты опирались на ошибки в ее тексте, утверждая, что она переоценила ту важность, какую внезапно приобрела летом 1569 г., что она могла играть роль доверенного лица всего несколько дней, что герцог Анжуйский обратился к ней, только чтобы позабавиться, что слова, которыми она обменялась с братом, никогда не были произнесены, кроме как в ее воображении, и т. д. Конечно, эти речи были записаны более чем через двадцать лет после того, как сказаны, и их стиль несомненно подправлен, но нет никаких оснований вообще не принимать их всерьез. Маргарита и ее брат всегда были очень близки, и его поступок соответствует политическим традициям Ренессанса, когда от принцесс то и дело ожидали подобного посредничества дипломатического характера, подобного воздействия ми преимуществу за счет семейных связей, подобной верности, которой могла стать решающей в эпоху, когда ее отсутствие часто бывало роковым[39]. Так что восхищение девушки было соразмерно значимости факта: просьба брата для нее на самом деле была вступлением в «настоящую жизнь», то есть выходом на политическую сцену.

Ее счастье было тем больше, что к удовольствию, что она приносит пользу брату, добавлялась радость от того, что ее признала мать, и оба этих аспекта, несомненно, досадным образом слились. Маргарита просилась в авантюру и ощутила к ней вкус. Она помогала Екатерине, беседовала с ней по несколько часов в день, выслушивала ее признания. «Я всегда говорила ей о моем брате и уведомляла его обо всем, что происходило, с такой верностью, что думала только о том, как исполнить его волю». Однако после Монконтура герцог Анжуйский, продвинувшись к Сен-Жан-д'Анжели, чтобы осадить его, снова настойчиво попросил короля и королеву-мать приехать в расположение его армии. Встреча произошла 26 октября в Кулонж-ле-Руайо. Маргарита с радостью готовилась к ней, но, — пишет она, — «завистливая Фортуна, которая не могла позволить, чтобы мое успешное положение оставалось долго, приготовила мне большую неприятность по прибытии, в то время как к ожидала получить благодарность за верность». В самом деле, Генрих переменил доброе отношение к ней на враждебное. Он объяснил это матери, сказав, по словам Маргариты, «что я становлюсь красивой, а герцог де Гиз хочет просить моей руки, и его дяди весьма надеются женить его на мне. И если я начну оказывать господину де Гизу знаки внимания, то можно опасаться, что я буду пересказывать ему все услышанное от нее, королевы; королеве также хорошо известны амбиции дома Гизов».

Говоря о сути дела — мимолетных отношений с Гизом, — королева довольствуется отрицанием. Не потому, чтобы ей было стыдно, а потому, что такое поведение диктовал кодекс чести того времени. Она ловко набегает и признания, и откровенной лжи, сведя свои отпирательства к вопросу брака: «Я никому не говорила о замужестве, [— ответила она на расспросы матери, — ] и меня никогда не посвящали в этот замысел, иначе я сразу бы известила о том королеву». Впрочем, в октябре 1569 г. этот роман еще только зарождался. Всю весну, а потом все лето герцог воевал; время мало подходило для галантных приключений. Кстати, современники не заговорят об этой связи раньше весны следующего года.

Правда сказать, если что и огорчило принцессу, а через двадцать пять лет все еще вызывало негодование мемуаристки, — так это не то, что ее сочли способной пойти из-за любви на неповиновение или проявить независимость, а то, что могли усомниться в ней как в союзнице. Перемену в брате она объяснила «гибельным советом» одного из молодых людей, входивших в его окружение, — Луи де Беранже, сеньора Ле Га. «Этот дурной человек, родившийся, чтобы творить зло, неожиданно заколдовал его разум и заполнил его тысячью тиранических мыслей: любить нужно только самого себя, никто не должен разделять с ним его удачу — ни брат, ни сестра, а также иными подобными наставлениями в духе Макиавелли». Был ли за перемену, которая произошла в Генрихе, ответствен Ле Га? Не исключено: фаворит мог попытаться убедить его бросить союзницу, изобразив дело так, что она больше предана герцогу де Гизу, чем ему самому, то есть сыграв на его самолюбии — очень болезненном. Однако более вероятно, что правила игры изменил не Генрих, а Екатерина, одна, либо в согласии с королем Карлом: они еще лучше, чем Анжуец, видели, куда метят Гизы. Ведь молодой герцог этим летом тоже одержал для нее крупные победы, и он все больше утверждался как глава — столь же отважный, каким был его отец, — амбициозного дома, который не прекращал наращивать преимущество. В восемнадцать лет это был высокий молодой человек со светлыми волосами и голубыми глазами, лицо которого было открытым, осанка — величественной и у которого начала формироваться собственная аура. Если Маргарита подпала под его влияние, уже не было речи о том, чтобы доверяться ей: Генриху более не следовало делать из нее союзницу.

Кстати, много подтверждений, что виновницей — или главной виновницей — немилости, в какой оказалась Маргарита, была Екатерина, мы находим в «Мемуарах», даром что Маргарита то и дело выдвигает обвинения против брата, видимо, достаточно несправедливые. Действительно, мемуаристка не сообщает об объяснении, какое не преминула бы иметь с ним, если бы инициатором перемены был он, а описывает только размолвку с матерью: «Она опасалась вступать со мной в беседу при моем брате, а заговорив с ним, приказала мне трижды или четырежды отправляться спать. Я дождалась, когда он покинул ее покои, а затем, подойдя к ней, начала умолять ее сказать мне, что совершила и к (моему несчастью или по незнанию, вызвавшее ее неудовольствие. Вначале она не пожелала мне ответить». В самом деле, Екатерина, вероятно, очень хорошо понимала, как обижает дочь, не заметившую маневров Гизов. Однако принцесса потребовала объяснений, а когда мать закидала ее вопросами, стала оправдываться, как могла: она-де ними да не слышала о замысле подобного брака, она и не думала служить интересам лотарингского клана, она ничего не понимает. «Я ничего иг добилась. Впечатление от слов моего брата было для нее настолько «ильным, что разум ее не воспринимал ни доводов, ни правды».

После этого Маргарита описывает то, что следует назвать психосоматическими последствиями немилости: «Тоска проникла в мое сердце и овладела всеми уголками души, ослабив мое тело, и вскоре у меня» лучилось заражение от дурного воздуха, поразившего армию. В течение нескольких дней я тяжело болела — у меня открылась нескончаемая лихорадка и крапивница». Во время этой болезни, встревожившей всех, ее ежедневно навещали близкие и, в частности, брат. «Совершив» столь большое предательство и проявив такую неблагодарность, [он] день и ночь не отходил от изголовья моей кровати», а принцесса, у которой был жар, «отвечала на это лицемерие только вздохами […] подобно Бурру в присутствии Нерона», что едва ли способствовало ее выздоровлению. В конце года Екатерина писала герцогине Немурской, что дочь ее «изрядно напугала», но теперь та «чувствует себя хорошо, жара нет, она только слаба и очень худа»[40]. Двор тогда перебрался в Анжер, где выздоравливающая Маргарита продолжала оправляться от болезни и где ко двору прибыл Гиз. Ее брат, — пишет она, — теперь на ежедневные визиты брал с собой молодого герцога, «разыгрывая сцену большой любви ко мне и демонстрируя свое расположение к Гизу. Часто обнимая его, он повторял: "Дай Бог, чтобы ты стал моим братом!", на что господин де Гиз отвечал с непониманием. Я же, зная эти уловки, теряла терпение, но не осмеливалась раскрыть герцогу двуличие брата».

Поведение герцога Анжуйского как будто озадачивает; на самом меле такое впечатление создается, только если считать, следуя Маргарите, что в ее бедах он был виновен. Если же он являлся не более чем орудием, все разъясняется: в Монконтуре он изменил ей по приказу матери, что, возможно, было тем проще сделать, что война шла к концу и в ее услугах он больше не нуждался; но он не разделял тревог Короны и по-прежнему оставался лучшим другом Гиза, отнюдь не возражая, чтобы тот стал его зятем; кстати, этот принц, судя по всей его переписке — импульсивный и чувствительный, бесспорно, страдал от угрызений совести за поступок по отношению к сестре, которую очень любил. Поэтому, вероятно, во всем этом отрывке Маргарита чернит брата потому, что была обижена на него за отступничество, и потому, что он, во всяком случае, заслужит ее недовольство позднейшим поведением. Но прежде всего она осуждает здесь Екатерину, а не герцога Анжуйского, как может показаться на первый взгляд, если читать текст поверхностно, — ведь после Монконтура «ее благоволение ко мне стало уменьшаться», притом что она «делала из своего сына идола». Маргарита пришла к сделанному ею выводу, конечно, в результате других разочарований, но это был не только плод размышлений сорокалетней женщины: тексты, появившиеся гораздо раньше «Мемуаров», скоро покажут нам весь масштаб «дефицита любви», первые муки от которого испытала тогда принцесса, поскольку разрыв начался именно с ее размолвки с братом.

С другой стороны, не исключено, что нападки мемуаристки рассчитаны на то, чтобы скрыть истину о ее зарождавшейся связи с Гизом и разоблачить причастность брата к делу, которое в ближайшие месяцы имело большой резонанс. Действительно, в Анжере приступили к переговорам о мире, который будет подписан не раньше лета, и тогда же началось обсуждение матримониальных вопросов. Филипп II женился на старшей дочери императора, оставив королю Франции младшую — Елизавету Австрийскую. С другой стороны, по всей очевидности, Филипп мешал переговорам о браке между Маргаритой и королем Португалии доном Себастьяном. Гиза тогда многие считали достойным претендентом, что неминуемо усиливало влияние руководителей его дома — его матери, могущественной герцогини Немурской, его дяди, кардинала Лотарингского, — и, похоже, главные заинтересованные лица не были этим расстроены. «Сестра короля, — несколько позже сообщит один памфлет, — смотрела на него довольно благосклонно как на молодого сеньора, приятного всем, каковой уже не раз проявил и выказал доблесть»[41].

Несомненно, тем летом в Лувре и состоялось представление «Любовного рая» Депорта, который позже переименовали в «Первое приключение», или «Еврилас». Послушаем Брантома, сделавшего из этого загадку: «При нашем дворе была одна девица, каковая придумала и поставила прекрасную комедию под названием "Любовный рай", в Бурбонском зале, при закрытых дверях, где как исполнителями, так и зрителями были одни и те же актеры и актрисы. Те, кто слышал эту историю, хорошо меня поймут. [В ней] участвовало шесть персонажей, три мужчины и три женщины: один был принцем, у коего была дама — знатная, но не высокого положения; тем не менее, он очень ее любил; второй был сеньором и играл на пару с благородной дамой, принадлежавшей к знатнейшему роду; третий был кавалером, и пару ему составляла девица, на коей он после женился»[42]. Жак Лаво, биограф Депорта, попытался разгадать этот ребус, развив догадки, предложенные до него. Принц, о котором говорит Брантом, — Генрих Анжуйский: он играл роль Евриласа, князя, который увенчан славой, но которого еще не коснулась любовь. Его дамой, «знатной, но не высокого положения», похоже, была Франсуаза д'Эстре, в которую он только что влюбился; она играла роль Олимпы, в которую в поэме влюбляется Еврилас. «Благородная дама, принадлежавшая к знатнейшему роду», — конечно, Маргарита, игравшая роль Флёр-де-лис [цветок лилии, королевский символ] — говорящее имя. Что касается Нирея, влюбленного во Флёр-де-лис спутника Евриласа, то это Генрих де Гиз, для которого имя «Нирей» — почти анаграмма (Nirée — Henri)[43].

Большинство биографов Маргариты датировало это представление истом 1572 г. Но, как подчеркивает Лаво, ссылка одновременно на главу Евриласа и на его невинность в делах любви бесспорно отсылает с корей к 1570 г., ведь первые романы герцога Анжуйского случились и несколько месяцев после военных побед 1569 г.[44]; через два года помойное утверждение было бы довольно неуместным, так как любовниц у пего уже хватало… с другой стороны, не надо забывать, что Гизы были в полуопале у двора с осени 1570 г. до самого вечера Варфоломеевской ночи[45], а в ядовитой атмосфере, возникшей после резни, такое представление было бы невозможно. Наконец, все наводит на мысль, что в этот период кончились идиллические отношения между Маргаритой и Гизом. В самом деле, свидетельства романа между герцогом и принцессой относятся только к лету 1570 г. В июне, по утверждению испанского посла Франсеса де Алавы, Екатерина внезапно обнаружила, что молодые люди переписываются[46]. В июле английский посол сообщает, что стал известен план брака между герцогом и Маргаритой и что принцесса явно этого желает[47]. В августе королева-мать потребовала от Фуркево, своего посла в Испании, опровергнуть «некий слух, распущенный какое-то время назад отдельными лицами, о назначенном браке моей дочери с герцогом де Гизом»[48]. И говоря именно об этом времени, Маргарита упоминает в «Мемуарах» раздражение матери и ее старания добиться от дочери повиновения.

Действительно, сколько бы принцесса ни уверяла, что сделает все, что бы ей ни сказали, и выйдет за кого угодно, Екатерина вспылила: «Тогда она сказала с гневом, будучи уже соответственно настроенной, что все мои речи идут не от сердца, а ей хорошо известно, как кардинал Лотарингский убеждал меня поскорее стать женой его племянника. […] Тем временем, благодаря проискам Ле Га, ее вновь продолжали настраивать против меня, заставляя меня терзаться, в результате чего я не знала ни дня покоя. Вдобавок к этому, с одной стороны, король Испании противился, чтобы брак мой [с королем Португалии] состоялся, с другой — присутствие при дворе господина де Гиза постоянно давало предлог меня преследовать». Ле Га здесь, видимо, как и в первый раз, служил удобной ширмой для гнева Маргариты на мать. Опять-таки, вероятно, за веревочки здесь дергала одна Екатерина с ведома Карла IX — не затем, чтобы доставить удовольствие Генриху или тем, кто им управлял, а потому что для ее внешней политики, центром тяжести которой служила Испания, был нужен португальский брак, слухи же о возможном союзе Французского и Лотарингского домов мешали осуществлению ее планов. Дошел ли гнев королевы-матери и короля до того, что принцесса была строго наказана, как утверждал испанский посол? Маловероятно. Если бы Карл IX нещадно избил ее, оставив лежать на земле в разорванной одежде, — по уверению Алавы, — Маргарита едва ли сохранила бы на всю жизнь сердечную и признательную память о брате[49].

Как бы то ни было, роман Гиза и Маргариты, не зашедший, конечно, дальше стадии флирта, должен был закончиться. Демонстрируя добрую волю, принцесса попросила о помощи свою сестру Клод, чтобы она способствовала браку герцога с принцессой де Порсиан, Екатериной Клевской. И тот покинул двор, что заставило «замолчать моих врагов, дав мне покой», — заключает принцесса. Впрочем, наметился новый альянс, лучше всего объясняющий удаление молодого герцога: речь идет о браке Маргариты с принцем Беарнским, браке, способном обеспечить прочный мир с гугенотами — во всяком случае, так уверял Монморанси[50]. Этот проект, который рассматривался уже несколько раз, был тем привлекательней для королевы-матери, что она была уже крайне раздосадована затянувшимися переговорами с Португалией; пока не отказываясь от португальской карты, она начала всерьез обдумывать этот вариант и подписала с Телиньи, зятем адмирала Колиньи, Сен-Жерменский мир (8 августа 1570 г.). Что до принцессы, ее эта перспектива привлекала мало, даже если она повиновалась решениям матери: «Умоляю помнить, что я — истинная католичка», — сказала она.

Однако колебалась Маргарита действительно не по причинам эмоционального или личного характера. Она была хорошо знакома с наследником Наваррского королевства, когда-то очень близким к четырем младшим детям Екатерины, особенно к Карлу; он прибыл ко двору и 1557 г., присутствовал во время диспута в Пуасси, участвовал в «большом путешествии» и покинул кузенов только в 1568 г., отправившись в лагерь гугенотов в Ла-Рошели. С другой стороны, принцесса хорошо шала, что обречена выйти замуж в ближайшее время (ей было уже семнадцать лет) и что для людей ее ранга брак и чувства никак не соотносятся. Конечно, она бы предпочла Гиза, который ей нравился и был для нее вполне почетной партией; но ее яростное сопротивление этому альянсу [с Генрихом Бурбоном], которое позже распишут столь многие, оплакивая в ней жертву, принесенную на алтарь политики, — выдумка, как и ее отказ произнести слово «да» во время брачной церемонии. Появление этих вымыслов было связано только с необходимостью найти уважительные причины для расторжения этого брака через двадцать семь лет после его заключения. Если понятно, что Маргарита никогда не любила короля Наваррского, то свидетельств ее привязанности к его особе и приверженности его политике вполне достаточно, чтобы окончательно отказаться от легенды о несчастном браке, в котором утонченная жена испытывает враждебность и отвращение к грубому и «дурно пахнущему» мужу. Ее настороженность, надо полагать, имела политический и религиозный характер, поскольку то и другое смешивалось; она и шла, что политическая роль принцесс состоит в посредничестве между семьей родителей и семьей мужа, в том, чтобы олицетворять их союз, заключенный в форме брака; она знала, что власть королев, их влияние зависят от того, насколько каждый из обоих домов дорожит добрыми отношениями с другим; а ведь Французский дом находился на стороне католиков, Наваррский — на стороне гугенотов, и конфликты между обоими лагерями практически не прекращались уже почти десять лет. Так что она знала, что проект подобного союза очень рискован для нее. Кстати, не она одна опасалась этого «противоестественного» альянса: Жанна д'Альбре, мать короля Наваррского, приняла это предложение только после бесконечных переговоров с двором и не менее долгих обсуждений со своими министрами[51]. Дальнейшие события покажут, что у той и другой были основания для недоверчивости.

В октябре случилась свадьба Гиза и Екатерины Клевской, сыгранная очень пышно. На горизонте вырисовались и другие браки — прежде всего Карла IX, ради которого весь двор направился в Мезьер, в Арденны, чтобы встретить в ноябре 1570 г. нежную Елизавету Австрийскую, которая вскоре станет подругой Маргариты, а также брак герцога Анжуйского и королевы Елизаветы Английской: Екатерине недавно подбросили такую идею. Конечно, королева была протестанткой; конечно, ей было уже тридцать четыре года; но английский альянс открывал много перспектив, тогда как Испания уклонялась от ответа. Поэтому Екатерина в январе 1571 г. решительно прервала переговоры с Португалией, чтобы вплотную заняться наваррским браком[52]. Впрочем, Маргарита как будто смирилась с мыслью о нем, то ли заразившись оптимизмом окружающих, то ли влекомая честолюбием, как несколько зло скажет Сципион Дюплеи, свидетельства которого достоверны не всегда, но который на сей раз, возможно, не лжет: чтобы «отвлечь» ее от Гиза, — объясняет он, — «ей предложили свадьбу с Принцем […], представив дело так […], что, выйдя за него, она получит титул королевы: поэтому она согласилась исполнить их желание, ведь честолюбие в ее сердце было сильней любви»[53].

Двор тогда поселился в замке Мадрид, в Булонском лесу, и развлечения мирного времени возобновились. Придворные ездили переодетыми на Сен-Жерменскую ярмарку; готовились к большим празднествам по случаю въезда королевской четы в столицу, случившегося в начале марта; в конце того же месяца присутствовали на помазании молодой королевы в Сен-Дени; танцевали на балах, устроенных городом Парижем… Былые враги ненадолго стали друзьями. В августе Карл IX к участию в делах привлек адмирала Колиньи, вдохновителя Сен-Жерменского мира, начав тем самым особо милосердную политику в отношении гугенотов. Зато герцог Анжуйский открыто отказался жениться на Елизавете Английской и демонстрировал приверженность католическому делу. Это не обескуражило Корону, предложившую взамен кандидатуру его младшего брата, герцога Алансонского; главным было продолжать политику, начатую в этом году, которая могла бы распахнуть ворота Нидерландов, — ведь как католические области Фландрии, так и кальвинистские провинции Севера тогда пытались избавиться от опеки Филиппа II и вели поиск нейтрального принца… Эти вопросы были рассмотрены в конце года в Блуа с участием всех заинтересованных сторон. Тем временем Екатерина поручила своим послам при папе обратиться к нему за разрешением на брак Маргариты и принца Наварры: оно было необходимо из-за их кровного родства — они были троюродными сестрой и братом. «Я полагаю, Его Святейшество поначалу выскажет некоторые возражения, поскольку, как Вам известно, означенный принц принадлежит к иной религии»[54], — писала она одному из послов. Поэтому она просила союзников ходатайствовать перед святым отцом, чтобы помочь ей заключить союз, который, по ее словам, должен был принести «полное спокойствие этому королевству»[55].

Двор прибыл в Блуа в начале 1572 г. Здесь организовали первые встречи, в Шенонсо, потом в Туре, с королевой Наварры Жанной д'Альбре и ее дочерью Екатериной, которых сопровождали молодой Анри де Конде и фламандский граф Людовик Нассауский. Здесь были и английские послы, и многие другие важные лица, прибывшие сюда посудить политические перспективы, в частности, браков, и нидерландского вопроса. Первые встречи между Маргаритой и Жанной прошли хорошо, хотя королева Наварры сохраняла сдержанность, как объясняла сыну, оставшемуся в Беарне: «Мадам оказала мне все почести и приняла меня так радушно, как только было можно, и откровенно сказала мне, как Вы ей приятны; судя по тому, какова она, и по ее суждениям, при том влиянии, какое она имеет на королеву свою мать, короля и господ ее братьев, если она примет нашу религию, я могу сказать, что мы счастливей всех в мире»; но, с другой стороны, Жанна опасалась, как бы, «при ее осмотрительности и рассудительности, если она будет упорствовать в сохранении своей религии […], поскольку здесь, говорят, ее [Маргариту] любят, […] чтобы этот брак не погубил […] наших друзей и нашу страну»[56]. Юная Екатерина Наваррская была завоевана: «Я видела мадам, которую нашла очень красивой, — писала она брату, — и весьма бы желала, чтобы ее увидели Вы. Я очень просила за Вас, дабы она была с Вами любезна, и она пообещала мне по и весьма радушно приняла меня, и подарила мне милую собачку, которую я очень люблю»[57].

Эта расположенность сохранилась ненадолго, потому что переговоры оказались трудными: королева-мать рассчитывала, что ее будущий зять сделается католиком, повелительница Наварры требовала, чтобы ее будущая невестка стала протестанткой… Что до Маргариты, она держалась непоколебимо, как некогда в Пуасси, — настолько, что одна из встреч между королевой Наварры и принцессой, описанная тосканским послом, кончилась плохо: девушка напрямик заявила, что не поменяла бы религии даже ради величайшего государя в мире[58]. Суровая гугенотская королева, тревожась, испытывая внешнее давление, чувствуя себя не в своей тарелке, страдая от застарелого плеврита, была еще и очень шокирована легкомыслием, которое царило при французском дворе и воплощением которого казалась ей Маргарита: «Говоря о красоте Мадам, я признаю, что она прекрасно сложена, однако чрезмерно затягивается; что касается ее лица, то оно излишне накрашено, что меня выводит из себя, поскольку это портит ее облик; но при этом дворе красятся почти все, как в Испании»[59]. До самого последнего момента Жанна колебалась. Папа же был готов на все, чтобы не допустить этого союза: легат даже предложил Короне четыре тысячи испанцев, а для Маргариты — руку старшего сына императора![60] Тем не менее, 4 апреля договор был подписан.

На «Цветочную пасху», то есть на вербное воскресенье, будущая супруга появилась в Блуа во всем блеске: «Я видел ее в составе процессии, — пишет Брантом, — столь прекрасную, что во всем мире не могло бы явиться взору ничего красивей; […] ее прекрасное белое лицо, напоминавшее небо в самой возвышенной и ясной белизне, становилось еще краше благодаря […] великому множеству крупных жемчужин и богатых драгоценных каменьев на голове, и прежде всего сверкающих бриллиантов, образующих звезду. […] Ее прекрасное тело, с роскошной и высокой талией, было облачено в платье из парчи, расшитой витой золотой нитью, прекраснейшей и богатейшей ткани из когда-либо виданных во Франции; […] [она] шествовала на положенном ей почетном месте, с полностью открытым лицом, […] представляясь еще прекрасней оттого, что держала и несла в руке свою пальмовую ветвь (как делают наши королевы во все времена), с царственным величием, с грациозностью, столь же горделивой, сколь и кроткой. […] и клянусь вам, что в этой процессии мы [остальные придворные] не слышали своих молитв»[61].

Однако Карла IX выводили из себя медлительность переговоров с Жанной, изнурение которой ничуть не лишало ее стойкости, и нежелание папы дать разрешение. Карл потребовал от прелатов разработать неслыханный свадебный церемониал, который мог бы удовлетворить как гугенотов, так и католиков: кардинал де Бурбон сочетает жениха и невесту браком в портике Собора Парижской Богоматери, а на время мессы жених скроется. С другой стороны, король не отказался от плана французской военной интервенции во Фландрию, пообещав поддержку Людовику Нассаускому, но осмотрительно попытался заручиться также поддержкой Англии: поскольку посол Бонифас де Ла Моль собирался пересечь Ла-Манш, чтобы форсировать переговоры о браке своего господина герцога Алансонского с Елизаветой, Карл поручил ему поторопить королеву объявить войну Испании… Действительно, не могла же Франция одна ринуться в такую авантюру, бросив вызов «жандарму» католического мира. Однако Англия медлила (на самом деле она вела двойную игру), вынудив Карла и Екатерину перенести выступление королевских войск под командованием Колиньи на время после свадьбы[62]. В этой атмосфере растущего напряжения и случилась в июне 1572 г. смерть Жанны д'Альбре, немедленно отнесенная на счет Екатерины и ее итальянских отравителей… Предположение было абсурдным, но в безумие последующих недель оно внесло немалый вклад.

После этого двор вернулся в столицу. Будущий муж, отныне король Наварры, «продолжая носить траур по королеве, своей матери, прибыл сюда в сопровождении восьмисот дворян, также облаченных и траурные одежды», — вспоминает Маргарита. Вступление в Париж гугенотского дворянства, сопровождавшего своего суверена, — многочисленного, вооруженного и полностью одетого в черное, вызвало шок и столице, населенной в подавляющем большинстве католиками. За несколько дней вокруг этих реформатов, с трудом поместившихся в Лувр и в жилища в соседних кварталах[63], сгустилась тяжелая атмосфера, и внутри обоих лагерей стали циркулировать самые разные и самые тревожные слухи. К свадьбе было готово все, кроме папского разрешения, которого еще не было, несмотря на неоднократные просьбы королевы-матери. Все более и более опасаясь запрета со стороны Рима, Корона в конечном счете решила обойтись без него и даже отдала 14 августа приказ не пропускать ни одного гонца из Италии[64].

Помолвка Маргариты и Генриха была отпразднована 17 августа; в тот же день заключили брачный контракт. Карл IX давал сестре в приданое «810 тысяч турских ливров […] при условии, что по получении оной суммы притязания, владения или требования означенной дамы не смогут распространяться на что-либо еще, относящееся к достоянию и наследству покойного короля Генриха, ее отца, равно как в будущем к наследству королевы-матери». Екатерина добавила к этому 200 тысяч турских ливров, а оба других брата Маргариты — еще 25 тысяч каждый. Что до короля Наваррского, он передавал жене несколько своих владений в Пикардии, в том числе шателению Ла Фер[65].

Церемония осуществилась на следующий день, в понедельник 18 августа. От резиденции епископа, где ночевала Маргарита и куда за ней явились принцы, сопровождавшие ее супруга, до собора Парижской Богоматери, куда должен был прибыть кортеж, были возведены высокие помосты. Благодаря этим сооружениям парижская толпа могла любоваться безудержной королевской пышностью, представшей перед ней. Протестантские принцы, подчеркивает Маргарита, «сменили свои одежды на праздничные и весьма богатые наряды»; она сама «была одета по-королевски, в короне и в накидке из горностая, закрывающей плечи, вся сверкающая от драгоценных камней короны; на мне был длинный голубой плащ со шлейфом в четыре локтя, и шлейф несли три принцессы». Кортеж медленно двигался по высоким подмосткам. «Люди толпились внизу, наблюдая проходящих по помостам новобрачных и весь двор… Мы приблизились к вратам Собора, где в тот день отправлял службу господин кардинал де Бурбон. Когда нами были произнесены слова, полагающиеся в таких случаях, мы прошли по этому же помосту до трибуны, разделявшей неф и хоры, где находилось две лестницы — одна, чтобы спускаться с названных хоров, другая, чтобы покидать неф». Именно по ней король Наварры и его друзья-реформаты вышли в крытую галерею, где прогуливались, как рассказывает Обинье, «пока невеста слушала мессу»[66]. Внутри собора место мужа занял герцог Анжуйский. Потом, когда церемония кончилась, муж появился снова, встав рядом с супругой на хорах церкви, прежде чем двинуться во главе кортежа, который вернулся во дворец епископа[67]. Мы не располагаем описанием конца церемонии, сделанным Маргаритой, потому что в ее «Мемуарах» не хватает нескольких строк; но главное она сказала — супруги произнесли перед кардиналом де Бурбоном «слова, полагающиеся в таких случаях», то есть выразили согласие, какого ждут от обоих новобрачных в день свадьбы и без какого никакой брак недействителен; именно это станут отрицать через двадцать семь лет, когда речь зайдет о его расторжении. Но мемуаристка, писавшая свои «Мемуары» не для публикации, дает нам здесь подтверждение, как, впрочем, и многие другие очевидцы, что в тот день все прошло нормально.

Вечером и в последующие дни состоялось множество праздничных действ. По этому поводу Ронсар написал «Хариту», посвятив это стихотворение «неповторимой жемчужине Маргарите Французской, Королеве Наварры»[68]. Он воспевает здесь ее «божественную главу», покрытую красивыми черными волосами, которые достались от отца и которые в то время были «волнистыми, уложенными, вьющимися, взбитыми, завитыми в локоны», ее «беломраморное» чело, ее «черные брови, подобные луку из эбенового дерева», ее «высокий» нос, ее «нежное, круглое и изящное ухо» — иначе говоря, красоту, в которой поэт двора Валуа видел точное подобие богини Пасифаи: это она вселилась в тело принцессы и по волшебству сделала ее богиней бала[69]. В другом стихотворении Ронсар славит просвещенность новой королевы, обращаясь к той, кого называет «здешней Палладой»:

Ваш ум все так же забавляется

Священными трудами Музы,

Которая, наперекор могиле,

Сделает Ваше имя еще прекрасней.

[…] А прекрасней всего Вы поступите,

Когда возлюбите мир

И, вступив в новый брак,

Усмирите бешенство Марса,

Если он пожелает еще раз

Вложить оружие в руки наших Королей[70].

Не один Ронсар воспевал союз короля и королевы Наваррских и присущие обоим добродетели — этим занимались все поэты, как находившиеся при дворе, так и искавшие покровительства; некоторые тем самым получили боевое крещение и с тех пор вошли в круг Маргариты[71]. Пиры, маскарады, турниры, балеты, музыка и всевозможные забавы увенчали эту свадьбу, которая, как полагали, заложила основу мира для народа и которая выльется в одну из ужаснейших кровавых трагедий но французской истории.

Глава III

От лояльности к оппозиции: «Жемчужина Франции» меж двух лагерей

(1572–1574)

Свадьба Маргариты Французской и Генриха Наваррского не только не установила желанный мир, но даже ускорила наступление гражданского и религиозного хаоса. В пятницу 22 августа 1572 г., то есть всего через четыре дня после свадебной церемонии, в адмирала Колиньи, вернувшегося в свой особняк на улице Бетизи после игры в мяч с королем и его друзьями, стреляли из аркебузы с намерением убить, но только ранили его в локоть и в кисть руки. Это был «первый акт» Варфоломеевской бойни, если принять терминологию, часто используемую историками. Для понимания этой французской национальной трагедии, которой предстояло оставить столь глубокие и прочные следы в сознании людей, но которая все еще по большей части остается исторической загадкой, свидетельство Маргариты очень важно. В самом деле, помимо сеньора де Мерже, секретаря графа де Ларошфуко, она была единственным очевидцем, который оставил описание ночной резни в Лувре, и ее сообщение намного содержательней и полней, чем у Мерже. С другой стороны, она была единственным членом королевской семьи, составившим об этом неофициальный рассказ, написанный не «по должности», более чем через двадцать лет после драмы и исключительно для потомства. Наконец, находясь в самом сердце конфликта, Маргарита осталась — несомненно, ее положение было уникальным — целиком вне его, поскольку, как патетически объясняет она сама, «гугеноты считали меня подозрительной, потому что я была католичкой, а католики — потому что я была женой гугенота, короля Наваррского». Так что ее свидетельство, незаменимое и бесконечно ценное, следует внимательно изучить, тем более что его иногда оспаривали.

Напомним прежде всего существующие интерпретации. Первая тайна связана с покушением на Колиньи, делом рук человека, которого быстро опознали: это был Лувье де Моревер, наемный убийца, принадлежавший к клану Лотарингцев (вероятно, человек герцога д'Омаля, дяди герцога де Гиза). Кто был заказчиком? Современники, понятно, увидели здесь прежде всего новое проявление вендетты, вспыхнувшей мосле убийства девять лет назад герцога Франсуа де Гиза; в самом деле, семья последнего подозревала, что руку Польтро де Мере направил адмирал, и с тех пор повсюду кричала, что хочет отомстить; однако подпись казалась слишком явной, а руководители католической партии были слишком популярны, чтобы у них не нашлось многочисленных защитников. Заказчика кое-кто усматривал и в лице короля Карла, который якобы по-макиавеллиевски организовал два года назад сближение Короны с гугенотами, чтобы получить возможность поймать их и сеть во время свадьбы своей сестры с королем Наваррским и всех перебить; но привязанность короля к адмиралу была тогда настолько общеизвестна, что эту версию восприняли скептически. Под подозрение попал и герцог Анжуйский — ведь это он, приказав убить Конде при Жарнаке, начал политику устранения гугенотских вождей; но он пользовался очень хорошей репутацией у католиков и еще не стал козлом отпущения для реформатов. Наконец, именем, устраивавшим всех, было имя Екатерины Медичи, которая нашла себе врагов в обоих лагерях, с давних пор стравливая их, которая была женщиной и вдобавок итальянкой: это якобы она пожелала избавиться от человека, который начал оказывать на ее сына Карла больше влияния, чем она сама, и вел дело к неизбежной войне с Испанией.

Разгадать эту загадку пытались многие историки и далеко еще не пролили на нее полный свет[72]. Если мнение о предумышленном характере событий Варфоломеевской ночи давно отвергнуто и с Карла как будто сняли ответственность за первый акт, Екатерина по-прежнему остается главной обвиняемой, хотя историки расходятся во мнениях, действовала ли она, привлекая сообщников (герцога Анжуйского и Гизов, то есть герцога, его мать и дядю) или же используя их[73]. Одна лишь английская исследовательница Никола Мэри Сазерленд в недавней работе, которая очень хорошо документирована, но которую, к сожалению, французские историки в большинстве игнорируют, поставила под сомнение «дурацкий тезис о материнской ревности»[74]. Она настаивает, что настолько искушенная в политике женщина, как Екатерина, не могла рисковать, организуя убийство вождя партии гугенотов, поскольку это создавало опасную ситуацию, при которой упорные старания восстановить гармонию между обеими конфессиями и создать новые союзы с Англией и немецкими князьями, на что было потрачено два года, окажутся напрасными. Историк также подчеркивает, что Гизы со времен подписания Сен-Жерменского мира в большей или меньшей степени находились в немилости, и если они могли действовать сообща с герцогом Анжуйским (тогда очень близким к ним), то маловероятно, чтобы они согласовывали что бы то ни было с Екатериной. Она показывает, что Колиньи далеко не был поджигателем войны, только и мечтающим мчаться на помощь союзникам в Соединенных Провинциях, а Карл и его мать сохраняли единое мнение насчет фламандского предприятия. Наконец, Сазерленд называет имена других людей, которые могли желать смерти адмирала больше, чем французская корона, и больше выгадывали от его устранения, — например, Филипп II, видевший в нем главного врага католической религии во Франции, или герцог Альба, который опасался его появления в Нидерландах и легко мог подослать кого-нибудь, чтобы расправиться с ним в Париже.

Теперь рассмотрим текст Маргариты, для которого на этой первой стадии характерна крайняя сдержанность — королева не назначает никого виновным и довольствуется описанием паники, вызванной в протестантском лагере оплошностью наемного убийцы: «Покушение на адмирала оскорбило всех исповедующих религию [гугенотов] и повергло их в отчаяние». Однако немного дальше Маргарита возвращается к вопросу о причине покушения, упоминая два обращения к Карлу — сначала Екатерины, а потом Альбера де Гонди, графа де Реца: «Король Карл сильно заподозрил, что названный Моревер осуществил свой замысел по поручению господина де Гиза […], и был настолько разгневан на господина де Гиза, что поклялся осуществить в отношении него правосудие. И если бы господин де Гиз не скрылся в тот же день, король приказал бы его схватить. Королева-мать никогда еще не прилагала столько стараний, чтобы убедить короля Карла, что покушение было совершено ради блага его королевства». Рец пошел еще дальше, сообщив суверену, «что покушение на адмирала не было делом одного лишь господина де Гиза» и что «в нем участвовали» мать Карла и его брат герцог Анжуйский. Надо ли из описания Екатерины, которая примиряется с покушением и пытается его оправдать, а потом из «откровений» Реца делать вывод, что Маргарита обвиняет Екатерину и герцога Анжуйского в убийстве адмирала Колиньи и проговаривается об этом обвинении лишь после того, как попыталась обойти его молчанием? Это возможно, по не факт, тем более что еще чуть дальше она назовет инициаторами трагедии тех, кто «затеял это дело», отделив их от матери. Таким образом, внимательное чтение текста показывает: если здесь и названы виновные, то это Гизы. Что касается поведения Екатерины и Реца, оно легко объясняется в рамках «второго акта» Варфоломеевской ночи.

Этот второй акт, в котором белых пятен столько же, сколько и в первом, был вызван решением устранить главных руководителей гугенотской партии, принятым Короной, вероятно, в субботу во второй половине дня. Чем было вызвано это решение? Мнения источников и историков об этом снова расходятся. Однако с тех пор, как тезис о предумышленности (сторонники которого считали ответственными за каждый акт одних и тех же лиц) был отвергнут, сложился широкий консенсус: в принятии этого решения была виновна исключительно паника. В самом деле, покушение Моревера, как подтверждают все свидетельства, чрезвычайно усилило напряжение меж обеими партиями — с одной стороны, и Париже — с другой. Среди протестантов, которые чувствовали себя и ловушке и каждый день могли ощутить, как враждебно относятся к мим в столице, многие считали, что надо бежать, но Карл обещал им поддержку и правосудие и лично пришел к постели раненого Колиньи со всей королевской семьей. После этого Екатерину, герцога Анжуйского и Гизов могли повергнуть в панику опасения, что королевский суд вскоре уличит их и насильственно отстранит от власти — если только они были причастны к покушению. Но недавние исследования делают акцент на другой причине для страха — связанной с возбуждением, которое воцарилось в Париже. Действительно, пока королевская семья побиралась до жилища Колиньи, Екатерина могла очень ясно оценить, какая опасность нависнет над французской монархией, если Карл станет упорствовать в своих намерениях: арест вождя католиков вызвал бы восстание в столице, которая была тесно связана с Лотарингцами и фанатизм которой уже несколько месяцев подогревали приходские священники, враждебно воспринявшие новый альянс между реформатами и Короной. Королева-мать несомненно поняла: насколько бы Гизы ни были причастны к покушению, нет и речи о том, чтобы тронуть их хоть пальцем. К тому же самые мстительные из реформатов, рассчитывая на поддержку Карла, усугубили эту тревогу, как сообщает Маргарита: Пардайан-старший и некоторые другие предводители гугенотов говорили с королевой-матерью в таких выражениях, что заставили ее подумать, не возникло ли у них дурное намерение в отношении ее самой».

Таким образом, пойти на превентивные меры — то есть устранить самую слабую в политическом и небольшую в численном отношении сторону в конфликте, который казался неизбежным, — главных вождей Короны — вполне определенно побудил страх гражданской войны. Но кто был инициатором этого решения? Екатерина? Карл? Герцог Анжуйский? Гиз? Герцогиня Немурская? Маршал де Таванн? Канцлер Рене де Бираг? Герцог Неверский? Граф де Рец? Как очевидцы, так и историки предлагали эти имена, не имея возможности выбрать кого-то окончательно. Маргарита пишет, что «по предложению господина де Гиза и моего брата [герцога Анжуйского] […] было принято решение пресечь их возможные действия [убить их]. Совет этот [сначала] не был одобрен королем Карлом, который весьма благоволил к господину адмиралу, господину де Ларошфуко, Телиньи, Ла Ну и иным руководителям этой религии и рассчитывал, что они послужат ему во Фландрии[75]. И, как я услышала от него самого, для него было слишком большой болью согласиться с этим решением. Если бы ему не внушили, что речь идет о его жизни и о его государстве, он никогда бы не принял такого совета». Эта версия при нынешнем состоянии знаний почти неоспорима. Герцог Анжуйский, как известно, в эти трагические часы не раз сам выбирался в Париж и мог «ощутить пульс» столицы даже лучше, чем Екатерина; Гиз тоже покидал Лувр. Вспомним, что они были тогда очень близки и, конечно, меньше всех поддерживали политику соглашения с гугенотами. Так что вполне правдоподобно, что их, возможно, выглядевших тогда самыми решительными, в те часы смятения умов могли поддержать и другие вожди Короны.

Из этого становится понятной логика обоих высказываний, Екатерины и Реца, которые приводит Маргарита. Поскольку непоправимое свершилось, поскольку теперь нужно было действовать быстро и поскольку, главное, нужно было добиться согласия Карла, прежде чем приступать к действиям, — главные пути напрашивались сами собой: надо было попытаться его успокоить — что делала Екатерина, заявляя, что покушение «было совершено ради блага его государства» и что поступок Гиза «простителен», поскольку тот, «не в силах добиваться справедливости [наказания за смерть отца], вынужден был прибегнуть к мести»; а так как ей не удалось его убедить, надо было идти дальше и оправдать преступление — что и сделал Гонди, напомнив о разных жестокостях адмирала и перечислив причины, которые могли побудить одних и других посягнуть на его жизнь. В довершение всего он продемонстрировал королю, что счесть виновным могут и его тоже, то есть самого Карла, и привел подавленному собеседнику перечень бедствий, которые разразятся, если тот будет упорствовать в желании наказать Гизов. В отчаянии Карл наконец уступил доводам графа, дал свое согласие, и «сразу же приступили к делу: цепи были натянуты, зазвонили колокола, каждый устремился в свой квартал, в соответствии с приказом, кто к адмиралу, кто к остальным гугенотам». В этом рассказе Маргарита отдает решающую роль Рецу, и это тем очевидней, что она больше не называет ни одного из членов «совета», кто принимал бы решение. Однако было бы ошибкой думать, что она возлагает на него вину, чтобы уменьшить ответственность остальных: это неправильное прочтение — граф в ее рассказе виновен не более и не менее других, и о только выбрали в качестве человека, который лучше всех способен убедить короля, «так как он являлся наиболее доверенным лицом короля, пользующимся его особым благорасположением». К тому же не надо забывать, что и многие другие очевидцы называют Реца главным, к го отвечал за решение устранить гугенотскую партию[76].

После этого в Лувре началась ночь ужасов, о которой Маргарита к тому моменту ничего не знала и о которой оставит рассказ столь же уникальный, сколь и захватывающий: «Что касается меня, то я пребывала в полном неведении всего. Я лишь видела, что все пришли и движение: гугеноты пребывали в отчаянии из-за покушения, а господа де Гизы перешептывались, опасаясь, что им придется отвечать за содеянное». Собираясь идти в свою опочивальню, молодая королева поклонилась матери и своей сестре Клод. «Но когда я сделала реверанс, сестра взяла меня за руку и остановила. Заливаясь слезами, она произнесла: "Ради Бога, сестра, не ходите туда", и ее слова меня крайне испугали. Королева-мать обратила на это внимание и, подозвав мою сестру, не сдержала свой гнев, запретив ей что-либо мне говорить. Сестра ответила, что нет никакой надобности приносить меня в жертву, поскольку, без сомнения, если что-нибудь откроется, они [гугеноты] выместят на мне всю ненависть. Королева-мать тогда сказала, что Бог даст, ничего плохого не произойдет, и как бы то ни было, нужно, чтобы и отправлялась и не вызывала у них никаких подозрений, которые могут помешать делу». Уступая твердости матери, Маргарита, «оцепенев от страха и неизвестности», удалилась к себе и, встав на колени, начала молиться. «Видя это, король мой муж, который был уже в постели, попросил меня ложиться, что я и сделала. Вокруг его кровати находилось тридцать или сорок гугенотов, которых я еще плохо знала, ибо немного времени прошло с момента заключения нашего брака. Всю ночь они только и делали, что обсуждали покушение, совершенное на господина адмирала, решив, как настанет день, потребовать от короля правосудия […]. Ночь так и прошла, и я не сомкнула глаз». Последняя часть этого рассказа в точности совпадает с рассказом Мерже, секретаря графа де Ларошфуко, который как раз и был одним из тех вооруженных людей, что собрались вокруг короля Наваррского: «Названный граф позвал меня и поручил вернуться в покои короля Наваррского, чтобы сказать ему, что получил известие о том, что господа де Гиз и Невер остались в городе и не ночуют в Лувре. Я так и поступил, найдя короля спящим вместе с королевой […]. Король [Франции] попросил названного короля Наваррского призвать к себе по возможности как можно больше дворян, поскольку он опасался, что господа Гизы что-то затеяли; по этой причине вооруженные дворяне вернулись в гардеробную названного короля Наваррского». Нансей, капитан гвардейцев, войдя в комнату в обществе Ларошфуко, обнаружил их, подняв стенной ковер, — «одни играли, другие беседовали»; он хотел их разогнать, «на что они ему ответили, что хотят провести остаток ночи здесь, поскольку сильно захвачены игрой»[77].

Однако наутро король Наварры покинул покои со своими дворянами, и Маргарита, измученная, наконец, заснула — чтобы через несколько минут ее разбудил «какой-то мужчина», который «стал стучать в дверь руками и ногами, выкрикивая: "Наварра! Наварра!"». Это был «дворянин по имени Леран[78] […], раненный ударом шпаги в локоть и алебардой в плечо, которого преследовали четверо вооруженных людей, вслед за ним проникнувших в мои покои. Ища спасения, он бросился на мою кровать. Чувствуя, что он схватил меня, я вырвалась и упала на пол, между кроватью и стеной, и он вслед за мной, крепко сжав меня в своих объятиях. Я никогда не знала этого человека и не понимала, явился ли он с целью причинить мне зло или же его преследователи желали ему того, а может, и мне самой. Мы оба закричали и были испуганы один больше другого. Наконец, Бог пожелал, чтобы господин де Нансей, капитан гвардейцев, подоспел к нам и, найдя меня в столь печальном положении и проникшись сочувствием, не смог таки сдержать улыбку. Довольно строго отчитав военных за оскорбительное вторжение и выпроводив их вон, он предоставил мне возможность распоряжаться жизнью этого бедного человека». Пока Маргарита оказывала ему помощь, она узнала, что король Наварры, целый и невредимый, находится в покоях короля.

Согласно свидетельству сына маршала де Таванна, лишь в результате долгого спора, который случился той же ночью между его отцом, королем, королевой-матерью, герцогом Анжуйским и Рецем, было принято решение сохранить жизнь королю Наваррскому и Конде в обмен на отречение от реформатской религии; старик Таванн приводил доводы, что в их жилах «течет кровь французского королевского дома, которую нужно беречь и почитать, что они молоды и что им можно дать слуг, которые подвигнут их сменить религию и взгляды», в то время как «Рец настаивал на обратном — что всех надо убить: мол, эти молодые принцы, воспитанные в [реформатской] религии, жестоко оскорбленные смертью дяди [адмирала] и друзей, отомстят; мол, людей, способных подтолкнуть их к этому, хватает, и не следует наносить удар вполсилы»[79]. Таванн здесь несомненно пытается заново позолотить герб отца, приписав ему красивую роль защитника принцев — тогда как заслуга их спасения, может быть, всецело принадлежит Карлу. Что касается современников, то многие думали, что король Наваррский был обязан помилованием Маргарите: «Я слышал от одной принцессы, — напишет позже Брантом (которого не было в Париже во время резни), — что она пасла ему [Генриху Наваррскому] жизнь во время Варфоломеевской ночи, ибо, несомненно, он был обречен и внесен в кровавый список, как творили, потому что высказывалось мнение, что следует уничтожить на корню короля Наваррского, принца де Конде, адмирала и прочих знатных лиц. Однако названная королева [Наваррская] бросилась в ноги королю Карлу, прося его сохранить жизнь своему мужу и господину. Король Карл дал ей свое согласие с большим трудом, и только потому, что она была его доброй сестрой»[80]. Как видно, Брантом был осведомлен весьма хорошо, но сведения, которые ему дали, противоречат рассказу мемуаристки — которая, вероятно, не преминула бы напомнить, что спасла супруга, будь это правдой.

На самом деле Маргарита спасет немало жизней, но не жизнь мужа. Действительно, после трагикомического эпизода с Лераном она вышла из своих покоев в сопровождении капитана гвардейцев и направилась к королю «скорее мертвая, чем живая». По пути она увидела, как один человек «пал под ударом алебарды в трех шагах от меня. Отшатнувшись в сторону и почти без чувств, я оказалась в руках господина де Нансея, решив, что этот удар пронзит нас обоих. Немного придя в себя, и вошла в малую комнату моей сестры, где она почивала, и когда я там находилась, господин де Миоссан, первый камер-юнкер короля, моего мужа, и Арманьяк, его первый камердинер, пришли ко мне умолять спасти их жизни. Тогда я отправилась к королю и бросилась в ноги ему и королеве-матери, прося их об этой милости, каковую они в конце концов оказали».

На этом рассказ Маргариты как свидетельницы Варфоломеевской ночи заканчивается. Если она умалчивает о подробностях, которых недостает историкам, чтобы восстановить ход трагедии, — об этом можно пожалеть, но королева Наварры не претендовала на то, что пишет исторический труд. Содержит ли он не всё, что знала принцесса? Это возможно, но не бесспорно, ведь она дала нам одно из самых полных описаний некоторых аспектов резни — конечно, тех, с которыми столкнулась лично. Что касается сказанного ею, то мы видели, что его подтверждают многие другие рассказы. Так что неминуемо надо сделать вывод, который, кстати, совпадает с выводом многих историков, что ее свидетельство — одно из самых достоверных.

Рано утром те вожди гугенотской партии, которым не удалось бежать, как Сегюру-Пардайяну, Монтгомери и видаму Шартрскому, были убиты, в том числе Ларошфуко и Телиньи, один из тех, кто подписал Сен-Жерменский мир. Колиньи прикончили в постели. На этом операция, задуманная Екатериной и ее советниками как, вероятно, акция ограниченного масштаба, почти закончилась. Начался «третий акт» резни. В Париже, враждебном к протестантам, распаленном проповедями и, вероятно, увидевшем в ночных расправах образец для подражания, начались массовые убийства, которые продолжались несколько дней и которых избежали очень немногие реформаты. Даже королевская семья в ужасе заперлась в Лувре, «откуда король, безо всякого результата, отдавал прево, эшевенам и милиции приказы прекратить эту бойню»[81]. Но закончилась бойня лишь через несколько недель, а то и месяцев: весть о резне, молниеносно распространившись по всей Франции, вызвала сходные побоища во многих регионах[82].

Этот страшный «праздник», как его назвали современники, в ближайшем будущем отнюдь не стал поводом для гордости. В то время как Испания и папа аплодировали, Корона предпринимала все усилия, чтобы убедить союзников, что не несет ответственности за тысячи убитых. Сначала она выдвинула версию ссоры Гизов и Шатийонов, потом предпочла версию гугенотского заговора. Атмосфера в Лувре была гнетущей. Карл не совсем пришел в себя после бедствия и впал в меланхолию, несмотря на рождение дочери в сентябре. Екатерина поставила под плотный контроль Конде и короля Наваррского, которые обратились в католичество соответственно 12 и 26 сентября и, находясь почти на положении пленников, были вынуждены притворяться добрыми католиками. Герцог Алансонский, не допущенный во время Варфоломеевской ночи в кабинеты, где принимали решения, был озлоблен и с трудом возобновлял переговоры о браке с Елизаветой Английской, заметно охладевшей к этой идее после недавних событий. Герцог Анжуйский без энтузиазма подумывал о выставлении своей кандидатуры в короли Польши, о чем шла речь несколько месяцев назад, но участие в резне сильно подорвало его репутацию[83]. Что касается Маргариты, она оказалась в катастрофическом положении: молодая супруга глубоко униженного монарха, ставшая подозрительной для всех, бессильная посредница меж двух враждебных лагерей — казалось, и на ее политической карьере, и на личном счастье поставлен крест.

Сознавала ли масштаб бедствия Екатерина? Ощутила ли она на сей раз в какой тупик попала дочь? Замышляла ли она новую комбинацию? Но всяком случае, она предложила Маргарите одну лазейку. «Пять или шесть дней спустя те, кто затеял это деяние, поняли, что не достигли своей главной цели (а таковой были не столько гугеноты, сколько [гугенотские] принцы крови), и, поддерживая раздражение по поводу того, что король мой муж и принц де Конде (младший) были оставлены [в живых], а также понимая, что никто не может посягать на короля Нваррского, поскольку он — мой муж, они начали плести новую сеть. Королеву мою мать стали убеждать в том, что мне нужно развестись»[84]. Екатерина приступила к делу без обиняков: «Я узнала об этом уже во время Пасхальных праздников […]. Она взяла с меня клятву, что я скажу правду, и потребовала ответа, исполнял ли король мой муж свой супружеский долг, и если нет, то это повод для расторжения брака. Я стала ее уверять, что не понимаю, о чем она меня спрашивает. […] Но как бы то ни было, поскольку она выдала меня замуж, в этом положении я и хотела бы оставаться»[85]. Историки немало повеселились в связи с этой репликой, на их взгляд, очень наглядно показывающей лживость Маргариты. Напомним, что оснований для этого они, вероятно, не имели: принцессы находились под строгим надзором вплоть до свадьбы, и самые серьезные биографы Маргариты признают, что плотской связи с Гизом у нее не было. Так что король Наваррский был первым мужчиной (если не последним), которого она «познала», и с уверенностью судить о его мужских качествах она не могла. Если что здесь и может вызвать улыбку, то не сам ответ молодой женщины, а рефлексия мемуаристки, которая с удовольствием пересказывает эту беседу (к тому времени, когда она писала, она уже была не столь наивна) и, вероятно, вносит сюда прозрачный намек на пресловутые ароматы мужа: «Могла пи я тогда говорить правдиво, как та римлянка, на которую разгневался ее муж за то, что она его не предупредила о его дурном дыхании, и ответившая, что была уверена в том, что у всех мужчин пахнет так же, потому что, кроме него, ни с кем не была близка…»

Интересней, однако, та позиция, которую она заняла тогда и о которой напоминает здесь: она не претендовала на то, чтобы быть единственной женщиной для сына Жанны д'Альбре, но если уж их судьбы были связаны, она не собиралась его «покидать», как выразится позже. Прежде всего потому, что, даже если накануне резни она за него и не вступалась, то знала: если его пощадили, это имеет отношение к их браку, и чувствовала ответственность за мужа. Король Наваррский выглядел тогда немного нелепой фигурой, и она считала, что он неспособен постоять за себя в том волчьем мире, с которым она начала знакомиться; ей понадобится много времени для осознания, что на самом деле Генрих намного сильней, чем она, что его нескладность — только видимость, что позвоночник у него гибкий. Второй причиной ее отказа развестись было нежелание оставаться игрушкой в руках Екатерины. Пусть она не была влюблена в супруга, пусть казалось, что будущего у нее нет, — она умела вести свою игру. Впрочем, был ли у нее выбор? Разве мать много раз не продемонстрировала ей, что воспринимает ее только как пешку на политической шахматной доске и что ее ласки соразмерны выгодам, какие можно извлечь из дочери? Через много лет, вспоминая в разговоре с Дюплеи об этой беседе, она добавит и мятежных ноток, заметных в рассказе этого историографа: «Королева Маргарита сказала мне […], что, после того как она отдала сердце королю Наваррскому, […] королева Екатерина, ее мать, велела ей снова полюбить герцога де Гиза, чего та не пожелала слышать и открыто сказала, что сердце у нее не из воска»[86]. По всем этим причинам: верности королю Наваррскому, стремления его защитить, нежелания быть объектом манипуляций — она отвергла предложение Екатерины, хотя решение последней было мудрым. Но герои мудрыми не бывают, выгода для них не на первом месте, они доблестно приходят на помощь союзникам и, главное, никогда не возвращаются в отчий дом, покинув его… Вся культура Маргариты, вся ее личность и уже вся ее биография были несовместимы с грубой сделкой, предлагаемой матерью. Так что она сделала свободный выбор, куда более свободный, чем в день свадьбы, — остаться с королем Наваррским, и перешла Рубикон. Отныне ей придется искать политический путь, который даст возможность выполнять это очень сентиментальное, чисто моральное обязательство.

Этот путь королева найдет не сразу, и не факт, что она начала его активно искать немедленно после резни. Кстати, политическая ситуация была на редкость запутанной. Гугеноты отступили в Ла-Рошель и отказались принимать Армана де Гонто, сеньора де Бирона, которого прислал им король в качестве нового губернатора. В ответ на этот акт открытого неповиновения на город в январе 1573 г. двинулись королевские войска, командование которыми было самым разношерстным, поскольку в его состав входили герцог Анжуйский, герцог Алансонский, король Наваррский и принц де Конде-младший! Их окружало — пишет канцлер Шеверни, сопровождавший их, — «бесчисленное множество прочих принцев и сеньоров, среди которых столь быстро распространились зависть и раздор, что даже на самых узких советах не говорилось ничего такого, о чем бы сразу не узнавали враги»[87]. Началась осада торопи — тщетная и крайне неорганизованная. Однако король Наваррский и герцог Алансонский, которые довольно хорошо знали друг друга, но прежде испытывали мало взаимной симпатии, стали сближаться. Оба пыли очень одиноки. Никто по-настоящему не знал, как к ним относиться. У сына Екатерины, конечно, на руках не было крови, но это потому, что он не пользовался доверием матери и братьев; свадьба сына Жанны д'Альбре, его обращение в католичество, его присутствие во главе королевских войск как будто показывали, что он переменил лагерь, и гугеноты больше не могли на него рассчитывать. Это маргинальное положение обоих молодых людей побуждало того и другого по-новому присмотреться друг к другу и, главное, делало их в глазах некоторых оппозиционных политиков возможными вождями партии «третьего пути», которая начала тогда формироваться из числа тех, кто не принадлежал к непримиримым с обеих сторон[88].

В самом деле, хотя резня Варфоломеевской ночи и совершила огромный перелом в истории XVI в., она вполне вписывается в историческую преемственность — противостояния монархии и знати, которое со промен Амбуазского заговора то и дело обнаруживалось до самого установления абсолютизма[89]. К 1572 г. знатных вельмож стал особо беспокоить отказ короля от старинных обычаев, делавших их естественными советниками монарха, и они объявили себя «недовольными», так как власть лишила их высоких государственных постов в пользу «выскочек» и «иностранцев» — Гизов, Неверов-Гонзагов, Бирагов, Гонди, Строцци… Верные подданные, чаще всего не приемлющие переворотов, они призывали все стороны к деконфессионализации притязаний и даже думали, что религиозные смуты искусственно разжигает королева-мать и ее приспешники, чтобы верней расколоть и устранить их самих. Варфоломеевская ночь усилила их опасения, и многие считали, как и Маргарита (приверженность которой к этим взглядам можно наметить), что «главной целью» вдохновителей резни было устранение вельмож и что метили «не столько в гугенотов, сколько в принцев кропи». Поэтому в первые месяцы после трагедии наметилось сближение — недовольных» с двумя другими «интеллектуальными течениями», по выражению их позднейшей исследовательницы Арлетт Жуанна: «политиками» и «монархомахами», двумя группами, которые пополнялись и основном за счет образованной буржуазии и «дворянства мантии», но различались политическими идеалами[90]. Это сближение, в начале 1573 г. еще робкое, сыграет важнейшую роль в политических перипетиях двух последующих десятилетий.

Тем временем осада Ла-Рошели тянулась, не принося особых успехов ни той, ни другой стороне до самой весны. Возможно, к тому периоду неопределенности и бездействия и надо отнести зарождение большой дружбы между королевой Наваррской, герцогиней Неверской и графиней де Рец. Обеим последним было под тридцать, и они входили в число очень влиятельных наследниц. Старшая из трех сестер, Генриетта Клевская, была одной из самых состоятельных дам королевства и принесла в приданое супругу, Людовику Гонзага, герцогство Невер. Клод-Катрин де Клермон-Дампьер, как и ее двоюродный брат Брантом, родилась в одном из самых старинных семейств Франции[91]; именно с ней маленькая принцесса провела долгие месяцы в Амбуазе во время Первой религиозной войны; овдовев в то время, она в 1565 г. вышла за Альбера де Гонди, приближенного Екатерины, принеся ему в приданое баронию Рец, которая вскоре была возведена в ранг герцогства. С 1570-х гг. она считалась большой эрудиткой, которую славили все парижские поэты за живость ума и обширность познаний. Надо уточнить, что ее первый супруг, недоверчивый заика Жан д'Аннебо, в свое время обрек ее на жизнь затворницы, которую она скрашивала учеными занятиями, в частности, изучением латыни и греческого… Окруженная с недавних пор ореолом маршальского звания, какого добился ее муж, она открыла в Париже близ Лувра, в бывшем отеле Дампьер[92], литературный салон — один из первых в своем роде.

Действительно, в XVI в. зародились салоны, которые по-настоящему войдут в моду только в XVII в. Их создание было обусловлено как социальным смешением, какое поощрял французский двор с конца XV в., так и стремлением к культуре, которое нарастало в хорошем обществе почти повсюду. В большинстве случаев ими руководили женщины, которые были эрудированны и которых современники почитали в качестве таковых, но которые, подобно маршальше, приобрели свою высокую культуру самоучками; салон давал им возможность продолжить образование, окружить себя учеными или остроумными людьми, позволить оценить свою особу и свои знания. Что касается тех, кто там встречался, то это были ученые или просто образованные люди, дворяне или разночинцы, те, кто бывал и при дворе, но хотел стать культурней, одновременно развлекаясь. Приблизительно как в научных академиях, создававшихся в ту же эпоху[93], но в менее формальной обстановке, там внимали поэтам, читавшим новые стихи, слушали публичные лекции, упражнялись в различных дисциплинах, встречались с проезжими иностранцами.

Маршальша была не первой из тех, кто практиковал и поощрял эту форму общения: ее свекровь Мари де Пьервив, госпожа дю Перрон, и свое время тоже держала литературный салон в Лионе — итальянизированной французской столице, в ту эпоху часто опережавшей Париж и применении новинок. Однако она первой придала своим приемам тот облик, уже прециозный, который позже найдет столько подражательниц: она покровительствовала деятелям искусства и новым течениям, особенно петраркизму; она велела переписывать произведения, которые ей нравились, в «Альбом», куда попадали и ее собственные сочинения[94]; она принимала гостей в «прекрасном кабинете, украшенном зеленью», как сказано в одном из ее стихотворений, откуда прозвище «зеленый салон», данное ее храму; летом, в хорошую погоду, все перебирались в Нуази-де-Руа, где у семьи Рец была резиденция. Там маршальша священнодействовала в окружении восьми подруг, составивших таким образом группу из девяти «муз» или «нимф», каждую из которых поэты славили под каким-либо именем, в основном взятым из античности. Так, хозяйка была Диктинной или Пасифаей, тогда как Генриетта Неверская — Пистерой, а Маргарита получила имена Каллипанта и Эрия либо Эрике[95]. Три три женщины, которых множество поэтов воспело в «Альбоме» под этими именами или под собственными, очевидно, были украшением салона:

Франция, Невер, Клермон — три прекрасных Богини,

Каковые имеют единое сердце и единую волю;

У Богов никогда не было столь прекрасных возлюбленных,

И рядом с их божественностью эти Боги — ничто[96].

Маргарита виделась здесь с некоторыми из женщин, с которыми мы позже встретимся в ее жизни: с Мельшиор де Ториньи, которая долгое время будет ее наперсницей, с Элен де Сюржер (ронсаровской Еленой) и Мадлен де Бурдей (сестрой Брантома), которые следующим летом примут участие в поездке в Лион, а также с Шарлоттой де Бон, баронессой де Сов, которая станет злым гением короля Наваррского и герцога Алансонского. В обществе этих и многих других знатных дам можно было встретить поэтов, художников и многочисленных кавалеров, в том числе Брантома — двоюродного брата маршальши, Ронсара и Депорта, поспевавших ту или иную из этих дам, Дю Бартаса, Рапена, Ла Жессе, Пателя, Лаваля, Бийяра, Ла Рока… эти имена нам еще попадутся, потому что многие из этих поэтов сохранят привязанность к Маргарите, иные до конца жизни.

Там каждый и каждая развлекались, болтая и нанизывая рифмы, славя хозяйку дома, воспевая свои романы, реальные или воображаемые, искренние или салонные, единственные или многочисленные… В самом деле, с конца XV в. при французском дворе вошло в обычай, чтобы каждая женщина из хорошего рода имела по несколько воздыхателей, которые бы за ней ухаживали, на виду у мужа и с его ведома, тогда как любой уважающий себя кавалер должен был «служить» одной или нескольким «возлюбленным», на виду у супруги и с ее ведома. Это обыкновение, эффективность которого признана и цивилизующую роль которого часто хвалили[97], отвечало потребности направить по безопасному руслу и сделать приемлемой для общества сексуальную энергию в среде, где мужчин было в пять-десять раз больше, чем женщин[98]. Под этими формальными союзами, очевидно, могли крыться отношения любого рода, от симпатии до обыкновенной половой связи, в том числе и «прикрытие» (мнимая склонность для маскировки другой, настоящей), но существовало строгое правило: ничто не должно было выходить наружу, чтобы ничья честь не была задета и сохранялся порядок. Маргариту, как и других, восхваляли почитатели, в том числе Филипп Депорт, которому, вероятно, в «зеленом салоне» и пришла мысль написать для нее «Ипполиту» — длинную поэму, в которой он воспоет «неповторимую жемчужину мира и его бессмертный цветок»[99]. Королева Наварры, тем не менее, судя по «Альбому» маршальши де Рец, не ответила ни на один из этих призывов, храня в то время верность супругу, как пишет безымянный автор, славя Эрике-Каллипанту:

При ее виде чувствуют к ней любовь, но таковой не удостаиваются,

Ибо никакие факелы, кроме факелов какого-нибудь Юпитера,

Не могли бы воспламенить столь редкостную красоту.

Вот почему ее юность пропадает без любви,

И она так почитает свою Францию и Наварру,

Что без нее здесь ощущается лишь ужас пустыни[100].

Однако в мае 1573 г., когда осада Ла-Рошели затянулась, польский сейм провозгласил Генриха Анжуйского королем. Крайне спешно подписали мир (Булонский эдикт), войска распустили, и принцы вернулись в Париж, где в ближайшие месяцы вся энергия двора уходила на подготовку отъезда Генриха. В августе в Париже приняли польское посольство. В рукописи «Мемуаров» на этом месте лакуна, так что послушаем Брантома: «Когда во Францию прибыли польские послы, чтобы возвестить нашему королю Генриху о его избрании на трон Польши и принести ему клятву верности и повиновения, то после того, как они изъявили почтение королю Карлу, и королеве-матери, и своему королю, они особо и в течение нескольких дней изъявляли его Месье [Алансону], королю и королеве Наварры; в день же, когда они явились для этого к названной королеве Наваррской, она показалась им столь прекрасной, столь великолепно и богато украшенной и наряженной, отмеченной таким величием и грацией, что все обомлели от подобной красоты. И был среди них Лаский, один из главных в посольстве, каковой на моих глазах молвил, отступив назад […]: "Нет, после такой красоты я не желаю более ничего видеть"». Но не только красотой Маргарита покорила мужей Востока. «Когда поляки…прибыли к ней, чтобы выразить свое почтение, епископ Краковский, главный и первый человек среди послов, произнес торжественную речь на латинском языке, адресованную всем присутствующим, так как был мудрым и ученым прелатом. Королева, хорошо поняв и разобрав эту речь, ответила ему настолько выразительно и с таким знанием дела, безо всякой помощи переводчика, что все пришли в большое изумление, а ее голос они [поляки] назвали голосом второй Минервы или богини красноречия»[101].

В начале сентября королева-мать устроила для послов из Польши праздник в Тюильри. Маргарита в тот день появилась в одежде, которая, по словам Брантома, ей особенно шла: «На ней было платье из бледно-злого испанского бархата, в изобилии отделанное тафтой, и шапочка из такого же бархата, так украшенная перьями и драгоценными камнями, что лучше некуда. […] Когда она явилась в Тюильри в таком наряде, VI сказал г-ну де Ронсару, стоявшему подле меня: "Скажите правду, сударь, не находите ли вы, что прекрасная королева в сем облачении представляется подобием красивой утренней зари, каковая занимается перед началом дня, с ее прекрасным белым лицом, в окаймлении алого и ярко-красного? […]" Г-н де Ронсар признал, что так оно и есть; и, использовав таковое сравнение, которое он нашел очень хорошим, он сочинил прекрасный сонет, отдав его мне»[102].

Итак, снова воцарилась атмосфера забав и праздников. Д'Обинье, пытавшийся тогда сделать карьеру при дворе, задумал пьесу под названием «Цирцея», в которой главную роль должна была сыграть Маргарита, но «королева-мать не пожелала оплачивать ее постановку»[103]. Во время праздников приготовления к отъезду продолжали поглощать внимание Екатерины, которая должна была изыскивать деньги на поездку сына. Видя, что у Карла проявляется все больше явных признаков болезни, она также приняла меры, чтобы в случае несчастья наследником французской короны был назначен Генрих — хоть бы он и был королем Польши. Он и сам тревожился, поскольку видел, что некоторые рады его отъезду. Поэтому он предпринял новую попытку обаять сестру: «За несколько месяцев до своего отъезда из Франции он попытался всеми путями заставить забыть меня дурные примеры его неблагодарности и возобновить наши дружеские отношения в той мере, в какой они существовали когда-то, обязывая меня дать соответствующие клятвы и обещания с именем Бога на устах». Маргарита не пишет, какой была ее реакция, но нам сообщает о ней граф де Шеверни. Действительно, как сообщает он, в начале ноября двор тронулся с места, чтобы сопроводить Генриха за французскую границу. Вскоре кортеж остановился: Карл, серьезно больной, не мог ехать дальше Витри. «Король Польши […] продолжил путешествие и доехал до Бламона, лотарингского города, до которого его сопровождали королева, его мать, г-н Алансонский, его брат, королева Наваррская, его сестра, и г-н Лотарингский, и там они расстались; он попрощался с названной королевой-матерью, не без величайшего взаимного сожаления, и с названной королевой Наваррской, каковая в моем присутствии обещала ему сохранять к нему большие дружеские чувства, и я уверен, она так и сделает, если вскоре ее не развлечет что-либо иное»[104]. Шеверни был прав, и доброе согласие между братом и сестрой пока было безупречным, как показывает письмо Маргариты брату в ближайшие недели после его отъезда, где она заверяет, что желает разделить его судьбу, добрую или злую[105].

Однако отъезд Генриха и обострение болезни Карла сделали более четкими контуры новой политической ситуации, начавшей складываться после осады Ла-Рошели. Вовсю шли переговоры между Людовиком Нассауским, некоторыми немецкими князьями, Конде, Алансоном, королем Наваррским и другими «недовольными», в первых рядах которых находились четыре брата Монморанси — Франсуа, герцог и маршал Франции, Анри Дамвиль, генеральный наместник Лангедока, Шарль, сеньор де Мерю, и Гильом, сеньор де Торе. Все четверо были терпимы в религиозном смысле, оскорблены участью, какая постигла их кузена Колиньи, и сильны благодаря многочисленной и могущественной родне — Буйонам, Тюреннам, Фуа-Кандалям, Ла Тремуйям, Вантадурам… За ними теснились и «представители того среднего дворянства, которое уже попытало силы в Амбуазе» и вскоре образует «партию недовольных»[106]. Все они опасались вступления на французский трон Генриха Анжуйского, который был слишком рьяным католиком и слишком близким другом Гизов, чтобы обеспечить такой мир, какого желали они, и все хотели как-нибудь навязать Карлу в наследники Франсуа Алансонского. Итак, месяцы перед отъездом Генриха и после его отъезда были отмечены все более заметным брожением, выражавшимся в многочисленных тайных сборищах и в нескольких заговорах с целью вытащить молодого герцога и короля Наваррского из рук двора и поставить их во главе войск, которые велел набирать Конде и о которых он вел переговоры Иоганном Казимиром, сыном герцога Баварского.

Маргарита отметила в своих «Мемуарах» это усиление интриг: выезд Генриха из королевства, пишет она, так же как «болезнь короля Карла, возникшая почти в то же время, всколыхнули горячие головы обеих партий королевства, начавших строить различные планы». Она объясняет, что короля Наваррского и герцога Алансонского, которых во времен Варфоломеевской ночи тайно агитировали гугеноты, убедили «бежать в Шампань, пока король и королева моя мать возвращаются но Францию, с тем, чтобы присоединиться к ожидающим их там отрядам». По всей видимости, королеве Наварры по-прежнему никто не доверял: похоже, она ничего не знала о замыслах первой группировки недовольных» и почти случайно услышала о заговоре — от одного из дворян, которым спасла жизнь во время Варфоломеевской ночи, г-на де Миоссана. Она выдала этот план матери и королю: «[Я] сообщила им, что собираюсь рассказать о деле особой важности, но смогу это сделать лишь после того, как они мне пообещают, что никто из названных мною персон не понесет наказания, и, принимая надлежащие меры, они [король и королева] будут действовать так, как будто им ничего не известно». Вероятно, подобное отношение было в большей мере продиктовано повернем Маргариты к ее брату Карлу, чем обещаниями, искренними ими нет, которые она дала королю Польши перед отъездом. И то, что называют «Суассонским делом», провалилось: свиты принцев, более многочисленные, чем ожидалось, не позволили королю Наваррскому и герцогу Алансонскому бежать. Но игра еще не кончилась. Когда двор вернулся в Парижскую область и разместился 10 января 1574 г. в замке Сeн-Жермен-ан-Лэ, интриги вновь расцвели пышным цветом. После нескольких инцидентов Франсуа де Монморанси в конце февраля покинул двор; его отъезд, отмечает историк Декрю, «стал сигналом к тому, чтобы вся Франция взялась за оружие. […] После того как мудрые, из числа партии Политиков, были оттеснены, самые дерзкие представители партии решили приступить к делу»[107].

Тогда-то, сообщает Маргарита, ее младший брат принялся активно искать ее общества и попросил ее о помощи. «В связи с тем, что детство свое он провел почти вне двора, [— уточняет она, — ] до недавних пор мы мало с ним виделись и не испытывали большой родственной привязанности». Понял ли герцог, что сестра в большей или меньшей мере виновна в том, что первая попытка его бегства не удалась, и хотел на сей раз крепко привязать ее к себе? Или ему просто была нужна столь ценная союзница в подобии государственного переворота, которое он готовил? Фактически этот молодой человек только выходил на французскую политическую сцену. Более ловкий в мирных делах, чем в военных, он удачно способствовал заключению Ла-Рошельского мира и сумел возобновить переговоры о своем браке с Елизаветой. Не столь утонченный, не столь красивый, не столь образованный, как Генрих, он был либерален и честолюбив; возможно, к нему обратились за отсутствием более солидных и более блестящих кандидатур, но тем не менее в глазах тех, кто добивался мира во Франции, он, похоже, олицетворял будущее королевства. С каждым днем у него становилось все больше союзников, как и слуг; в этом отношении Маргарита была только одной из фигур в его игре, пусть и самых сильных[108].

Как и все, кто собирался примкнуть к Алансону, Маргарита оказалась перед трудным выбором. Король умирал, и к будущему следовало готовиться уже сегодня. Стать сторонницей Генриха Анжуйского значило, конечно, сохранить верность законному наследнику, но это же значило оказаться в тупике — ведь от нее потребовалось бы однозначно принять сторону католиков, то есть выступить против мужа, а ради этого ей пришлось бы отказаться от всякой власти в качестве королевы Наваррской, и не факт, что Генрих остался бы ей признателен, — кто знал, не предаст ли он ее на первом же повороте, как в Монконтуре? Принять же сторону Франсуа Алансонского значило стать ценной посредницей в союзе, который как раз складывался между ним и ее супругом и должен был сохраниться, если Алансон сделался бы королем Франции. Иначе говоря, это значило вновь громко заявить о себе на политической сцене; к тому же Франсуа и Маргарита в равной мере чувствовали себя обделенными как властью, так и любовью Екатерины. Поэтому королева приняла предложение — при условии, уточнила она, «что наша дружба не нанесет вреда моим обязательствам в отношении короля Карла, моего доброго брата»; в этом уточнении следует бесспорно видеть не просто формальность, а выражение позиции в споре, который, конечно, не интересовал принцев, но волновал некоторых их союзников, — ведь монархомахи как раз заговорили о том, что в некоторых случаях цареубийство допустимо[109]… Маргариту во второй раз в ее жизни просили о поддержке чьего-то дела. Нет никаких сомнений, что она ввязалась в него с меньшим энтузиазмом, чем в первый раз, и что ее выбор — куда более чреватый последствиями — был продуман намного лучше. Однако королева неожиданно нашла в лице младшего брата единственного настоящего союзника — может быть, единственного настоящего друга в своей жизни, и их альянс сохранится до самой смерти Франсуа.

Среди мотивов, подвигнувших ее встать на сторону заговорщиков, есть один, который историки часто считают важнейшим и даже единственным, но который следует соотнести с другими: это связь с Жозефом де Бонифасом, сеньором де Ла Молем. Ему тогда было лет сорок, и он был одним из главных советников герцога Алансонского; это ему было поручено обсудить брак последнего с Елизаветой I — которой Ла Моль очень понравился[110]. Язвительный парижский магистрат Пьер де Летуаль, начавший в тот период вести дневник, оставил иронический портрет и ого великого соблазнителя, которого тогда называли «паяцем двора, весьма любимым дамами и герцогом, его господином […], и, напротив, ненавистным королю в силу некоторых особых обстоятельств, имевших Польше отношения к любви, чем к войне, поскольку сей кавалер лучше служил Венере, нежели Марсу; впрочем, он был весьма суеверен […] и не довольствовался тем, чтобы слушать каждый день одну мессу, но выслушивал их по три и по четыре, а порой по пять-шесть […] в убеждении, что набожно прослушанная месса искупает все грехи; вот почему покойный король, хорошо о том осведомленный, нередко, смеясь, говаривал: мол, кто желает вести учет распутствам Ла Моля, тому довольно сосчитать его мессы». Таким образом, Маргарита знала этого дворянина уже несколько лет, но, вероятно, обратила на него больше внимания, сблизившись с братом и приняв участие в делах заговорщиков.

Правду сказать, свидетельства об их связи очень малочисленны. К «Мемуарах» королева не обмолвилась о ней ни словом. В переписке Генриха III Ла Моль хоть и упоминается, но довольно туманно[111]. Автор Рассуждения о «Сен-Жерменском деле», воспроизведенного в «Любопытных архивах», отмечает, что его друг Аннибал де Коконнас был любовником герцогини Неверской, и добавляет, что королева-мать питала неприязнь к Ла Молю «за нечто, о чем сказать нельзя»[112], — что могло быть намеком на Маргариту, но могло скрывать и другую тайну. Виконт де Тюренн, очень активный участник заговора, в столь же невнятных выражениях посетует на то, что среди всех интриг весны 1574 г. «были разнообразные романы, каковые обыкновенно и вызывают при дворе более всего неурядиц, и мало было либо вовсе не было дел, к коим бы не были причастны женщины, а ведь последние чаще всего служат причиной бесчисленных бедствий для тех, кто их любит, и тех, кого любят они», — из того мало что можно понять, кроме того, что автор этих «Мемуаров» пребывал в весьма брюзгливом настроении, когда писал их[113]. Однако в одном из стихотворений в «Альбоме» маршальши де Рец, посвященном «Королеве Наваррской», есть такое восклицание: «Амур прочно завладел красотой/Царственного цветка», — это могло быть намеком, что надменная Маргарита наконец перестала «напрасно терять» свою молодость «без любви»; наконец, королева сохранит в собственном «Альбоме» стихи, обращенные к некоему возлюбленному красавцу по имени Гиацинт, которым, похоже, и был Жозеф де Бонифас[114]. Что касается Летуаля, он передал совершенно неправдоподобный слух: якобы Ла Моль, умирая, произнес имя королевы Наваррской. Все это несомненно подтверждает, что она его любила, но более ничего не доказывает. Во всяком случае, ясным представляется одно: если Маргарита и стала любовницей Ла Моля, это могло произойти только после Суассонского дела. Ведь если бы она уже тогда находилась в связи с советником герцога и в то же время одним из главных организаторов дела, скорей всего она сохранила бы нейтралитет и не донесла об этом замысле.

Итак, совсем иначе все обстояло в феврале, когда был сплетен второй заговор «недовольных», получивший название «масленичного восстания», или «Сен-Жерменского страха». В этот раз королева Наварры объективно находилась на стороне заговорщиков. Однако была ли она в курсе их замыслов? Она это отрицает: «Гугеноты непрестанно получали об этом вести [о болезни короля], продолжая вынашивать планы бегства от двора моего брата герцога Алансонского и короля моего мужа, о которых на этот раз я ничего не знала». Это утверждение может вызвать сомнение. В самом деле, трудно представить, чтобы Маргарита до тех пор не знала об амбициях брата; однако не забудем, что она была еще недавней союзницей, и, возможно, ей не раскрыли всего масштаба заговора, намного более обширного, чем предыдущий, — за Данвилем стоял весь Лангедок, Франсуа де Лану, который возглавлял многочисленных недовольных сеньоров, называвших себя Publicains, руководил восстанием в Пуату, Монтгомери должен был отплыть из Англии и захватить некоторые крепости в Нормандии, Монбрен, в свою очередь, брал на себя Дофине, что касается принца де Конде, он как раз набирал двадцать тысяч человек в Германии… с другой стороны, если королева здесь лжет, как объяснить откровенность, с какой она несколько позже признает свою причастность к последующим действиям «недовольных» и даже в том, что она проявляла там инициативу?

Когда туберкулез Карла перешел в последнюю стадию, вожди заговора приготовились захватить замок Сен-Жермен, чтобы навязать кандидатуру Алансона в качестве короля. Выступление было назначено в ночь на масленицу (22–23 февраля 1574 г.). В результате бездарности, неорганизованности, плохой координации действий руководителей войска подошли раньше, чем ожидалось, посеяв панику в лагере заговорщиков. «Богу было угодно, — пишет Маргарита, — чтобы Ла Моль открыл заговор королеве моей матери». Возможно, за божественным вмешательством здесь, как и в других местах «Мемуаров», скрывается ее собственное посредничество. В самом деле, не исключено, что она в смякшим попыталась прибегнуть к тактике, которая в какой-то мере оправдала себя в первый раз — и в таком случае можно допустить, что она была не в курсе всего задуманного. Но «Сен-Жерменский страх» отличался от «Суассонского дела». На сей раз Карл был при смерти, и шпионы Екатерины, несомненно, лучше Ла Моля выявили размах преобразований, какие готовились на территории Франции. С другой стороны, совсем неявнее появление нескольких антимонархических памфлетов говорило слабости власти. Поэтому Екатерина взяла дело в свои руки и решила немедленно возвращаться в Париж. «Мы вынуждены были отбыть в два часа после полуночи […]. Королева моя мать пригласила в свою карету моего брата и короля моего мужа и обращалась с ними намного мягче, чем прежде». Что до Карла IX, он остался один со своими швейцарцами к Сен-Жермене — несомненное доказательство, что Корона не чувствовала себя в реальной опасности, — и выехал только следующим утром[115]. Он провел несколько дней вместе с принцами в отеле Рец, в предместье Сент-Оноре, а потом поселился в Венсеннском замке.

Новый месяц выдался одним из самых тревожных. Герцог Алансонский на допросах признался во всем, рассчитывая тем самым добиться прощения для себя и снисходительности к сообщникам[116]; король Наварры был более сдержан. Хотя охрану обоих принцев усилили, всерьез их не стеснили в действиях, поскольку тогда они были, как напомнит д'Обинье, «пленниками без видимости плена»[117]. Они даже довольно легко могли заниматься своими делами, которые тогда носили одно и тоже имя — Шарлотта де Бон, баронесса де Сов, фрейлина королевы-матери, в которую зять и шурин влюбились почти одновременно… Екатерина, которая, конечно, сама устроила это всё и уже сочла, что заговор потерпел полное поражение, позволила Конде выехать в его губернаторство Пикардию и возобновила переговоры с герцогом де Монморанси, потребовав его возвращения ко двору. Но механизм, запущенный заговорщиками, не остановился: 11 марта в Нормандии высадился Монтгомери, восстала Ла-Рошель, волнения охватили и другие провинции. Принцы снова попытались бежать, и на сей раз их просто-напросто арестовали. Их заставили на месте подписать краткое публичное заявление — один и тот же текст для обоих, — в котором они отмежевывались от зачинщиков смут[118]. Но от них ждали более пространных и искренних объяснений. «Было принято решение, — пишет Маргарита, — послать специальных уполномоченных Парижского парламента, чтобы выслушать объяснения моего брата и короля моего мужа. Рядом с моим мужем не было никого, кто мог бы ему дать нужный совет, и он попросил меня письменно изложить, что ему надлежит ответить, причем так, чтобы сказанное не нанесло вред ни ему самому, ни кому другому». Что касается сообщников, королева-мать велела всех арестовать, включая Монморанси, который по ее требованию вернулся ко двору, а также Руджиери, хоть он и был ее собственным астрологом, — но прежде всего Ла Моля и Коконнаса. Наконец, на театре военных действий Екатерина приказала нескольким армиям тронуться с места, в частности, армии Матиньона, которой она поручила остановить продвижение отрядов Монтгомери.

Маргариту эта буря не задела — во всяком случае формально. Как и герцогиню Неверскую, ее защищал статус супруги, который не делал этих женщин главами домов, в отличие от великих вдов, которых в критические периоды XVI в. часто арестовывали; ее защищала и симпатия со стороны Карла IX. Однако она чувствовала себя полностью ответственной за дело брата и супруга, как показывает первый более или менее длинный текст из написанных ею, который дошел до нас, — «Оправдательная записка Генриха де Бурбона», которую она составила за несколько дней и представила двору 13 апреля[119]. Это защитительная речь минут на пятнадцать, адресованная королеве-матери (Карл был слишком болен, чтобы присутствовать на процессе) и содержащая тщательно отобранный хронологический перечень фактов со времен детства принца до самого его ареста; она должна была создать впечатление неуклонной верности Наваррского дома французской короне — верности, которая то и дело сталкивалась с недоброжелательством, с тем, что предпочтение всегда оказывали Гизам.

Линия защиты, избранная Маргаритой и ее супругом, представляется особенно ловкой постольку, поскольку был сознательно избран эмоциональный план: я всегда хотел вас любить, по существу говорит король Наварры, а вы проявляли только неблагодарность мне и злобу в отношении меня. Она изображает обвиняемого беззащитным ребенком, потом доверчивым юношей, которого непрерывно обманывают порочные манипуляторы, двуличие коих его столь же удивляет, сколь и убивает. Она до крайности драматизирует перипетии «Суассонского дела», измышляя план убийства короля и Алансона, якобы оправдывавший страх принцев и их желание бежать, или же преувеличивая значимость этого плана. Она сводит «Сен-Жерменский страх» к простой массовой панике, якобы вызвавшей у них только желание обеспечить свою безопасность. И потом, защита, проявив крайнюю искусность, в большой мере основывается на словах Генриха [Анжуйского], который якобы много раз для виду успокаивал короля Наваррского, а подспудно растравлял его тревогу; тем самым с любимого сына Екатерины снималась общая ответственность за события (условие sine qua nоn [необходимое (лат.)], чтобы понравиться королеве-матери), однако он обвинялся и том, что всегда действовал в согласии с ней (что могло ей только польстить); но, главное, он в тот момент отсутствовал и не мог оспорить утверждения Маргариты-Наваррца. Наконец, не было сказано ни слова о главных заговорщиках — Грантри, Руджиери, Ла Моле, Коконнасе, — которые тогда сидели в тюрьме; были упомянуты лишь те, кто бежал, — Тюренн и Торе, и лишь с тем, чтобы подчеркнуть, насколько обоснованными были их подозрения.

Самое примечательное в этом тексте, который потомки сочли сочинением Генриха Наваррского (и даже одним из первых свидетельств его политического гения), — несомненно, тот факт, что в нем полностью проявился характерный стиль Маргариты. Прежде всего, это угол атаки, который она всегда будет предпочитать: изображение оскорбленной добродетели и попранной справедливости, убедительное за счет кое-каких передергиваний. Это и собственные страхи, всплывавшие в ее душе, когда она упоминала Варфоломеевскую ночь, ее тогдашнее ощущение изолированности и «наносимого оскорбления», с которым сравнивались «почести и радушные встречи, каковые Вы, сударыня, и король Ваш сын, и король Польши оказывали Гизам». Это и ее собственное озлобление, проявляющееся, когда она говорит о ненавистном Ле Га, «коему король Польши всецело доверился». Это и ее накопившаяся со времен Монконтура злость на лживого и переменчивого брата, который, уезжая в Польшу, «даже не подумал попросить Вас, сударыня, взять меня под свой покров». А главное, это давнее обвинение в недостатке любви, адресованное матери, которая не пускала ее к себе во время церемонии пробуждения, веля отвечать, что она находится «у короля», хотя была и своих покоях, и из любви к которой, «не желая воспринимать как дурное ничто из исходящего заведомо от Вас, я снова возвращался, чтобы обнаружить Вас в Ваших покоях». Наконец, это надменность Маргариты, много раз дающая о себе знать в тексте, та гордыня, которая не была и никогда не будет присуща королю Наваррскому, то высокомерие, которое обнаруживается в первых же словах, придавших защитной речи вид обвинительной, направленной против обвинителя: «Хотя по закону я обязан отвечать только Вашим Величествам, я не побоюсь, говоря правду, [выступать] перед этим сообществом и перед любыми другими особами, каких Вы соблаговолите избрать». Последние слова, которым полагалось быть просьбой о милосердии, на деле представляют собой призыв к порядку: извольте же, по существу говорит оратор, вспомнить, кто перед вами, и «обращаться со мной сообразно тому, кем я Вам прихожусь». Тот же аргумент, ту же фразу Маргарита будет непрестанно повторять во время развода, добиваясь условий, которые были бы достойны ее, — но адресуясь на этот раз к мужу…

Некоторым образом можно сказать, что королева Наваррская вложила в эту речь всю свою личность и все свои тревоги того периода, чувствуя себя, несомненно, тем свободней, что писала не от своего имени, и ей было тем проще, что ее положение и положение ее мужа были во многом похожи. В этом смысле «Записка» вполне очевидным образом подтверждает ее тогдашнюю моральную причастность к заговору «недовольных». Но следует особо отметить оригинальность самого поступка, что историки делают редко: если они не обходят ее молчанием, то нередко довольствуются, как Жан-Пьер Бабелон, похвалами «искусному перу и блестящему уму женщины, которая к тому же жаждала играть некоторую роль». Разве в истории, в которой, как всем известно, хватало женщин, «жаждавших играть некоторую роль», так уж много королев, которых мужья просили бы писать им политические речи в опасный момент? Как соучастие Маргариты, так и просьбу короля Наваррского следует рассматривать, сознавая их уникальность. С удивительной легкостью королева берет слово от имени мужчины (обычно они «оправдываются» сами), забирается вовнутрь мужского «я», отождествляет себя с ним, наполняет его собственными печалями и говорит от его имени, высказывая то, что лежит на сердце у нее самой; на самом деле она «наслаивает» свою личность на его личность (откуда и правдивая интонация, которая прозвучала в речи и была отмечена слушателями), словно не могла найти более подходящего места, чтобы выразить себя, чем эта речь от чужого имени, позволявшая ей говорить «я» и излагать нечто иное, чем она могла бы сделать от собственного имени, короче говоря, быть чем-то иным, чем была она — супруга и сестра заговорщиков. Что касается короля, он сознавал свое невыгодное положение: он знал, что партия проиграна и что он — не великий оратор; ему были известны ловкость и ум жены, и он доверился ее способности найти верные слова, чтобы обратиться к его теще, которой он боялся и будет бояться всю жизнь. К тому же о нем мало кто мог позаботиться: его первые наставники погибли в Варфоломеевскую ночь, а их преемники еще не сформировались либо еще не находились рядом с ним. Но, помимо этих объяснений, непременно надо признать, что Маргарита представлялась ему тогда, как в свое время герцогу Анжуйскому, км к недавно Алансону, настоящей помощницей, способной вытащить (то из ямы, в которую он угодил. Иными словами, если королева воображала себя кем-то иным, чем была, других это перевоплощение тоже убеждало — что подтвердится еще не раз. И если будущий Генрих IV и тот момент сознательно использовал свою супругу, это ничего не меняет, напротив — он использовал ее не так, как пользовался и будет пользоваться своими любовницами, а как он будет использовать своих политических союзников, получая от них то, в чем нуждался, а после бросая их, когда они начинали его обременять.

Успех этой речи задним числом объясняет, почему Беарнец решил обратиться за ее составлением к жене. Д'Обинье, ничего не говорящий об истинном авторе защитительной речи (которого, несомненно, и не шал), должен был признать, что угол атаки выбран ловко: «Король Наварры на допросе отнюдь не старался опровергнуть то, что ему приписывали, а […] стал объяснять свое отчаяние теми горестями, какие ему причинила она [Екатерина]»[120]. Что касается Маргариты, она описывает и «Мемуарах» реакцию мужа и аудитории на речь так: «Господь помог мне составить документ таким образом, что он [муж] остался доволен, л уполномоченные удивились, насколько хорошо подготовлен ответ».

Тем не менее, выступление короля Наваррского, каким бы блистательным оно ни было, имело не больше смысла, чем менее выдающиеся показания Алансона. В самом деле, процесс принцев был несомненно не более чем спектаклем, рассчитанным на то, чтобы запугать их и сорвать заговор. Зато их сообщники были безжалостно наказаны: Ла Моля и Коконнаса, в частности, долго допрашивали и пытали. Фаворит герцога остался непоколебим, признав то, что уже было известно, и заявив, что «готов принять смерть, как только это будет угодно королю»[121]. В последний день апреля заговорщиков вывели на Гревскую площадь «соn lanto concorso di populo che è cosa incredible» [при таком стечении народа, что это казалось невероятным (ит.)], как сообщает итальянская депеша[122]. Умирая, Ла Моль попросил, как гласят бумаги семейства Кастельно, чтобы «оплатили его долги и заплатили его слугам», и повторил то, что уже показал под пыткой: «что Грантри, Граншан и Ла Нокль [Ла Фен] знали о заговоре, что Козимо [Руджиери] ничего о нем не знал. […] После этого он был обезглавлен». Сохранив до конца образцовое чувство собственного достоинства, этот дворянин «был оплакан только народом, каковой пожалел его молодость и красоту»[123].

Гибель того, кто, несомненно, стал ее возлюбленным лишь ненадолго, обращение с братом и супругом, как и все более явный отход короля Карла от руководства государством на сей раз побудили Маргариту окончательно уйти в оппозицию. В следующем месяце она попыталась спасти Алансона и короля Наваррского из Венсенна: «Так как я беспрепятственно покидала замок и возвращалась в него, гвардейцы не могли ни досматривать мою карету, ни просить приоткрыть маски сопровождавших меня дам, поэтому, переодетый в одну из моих фрейлин, кто-то из них двоих мог бежать таким путем. Дело в том, что они не могли сделать это вместе, поскольку охрана была повсюду, но достаточно было одному обрести свободу, чтобы гарантировать жизнь другому. Они, однако, никак не могли договориться, кто же из них должен занять место в карете, не желая более оставаться [в Венсенне], в результате чего мой замысел расстроился». Решительно, союзники у Маргариты редко оказывались достойными ее.

Смерть короля в конце мая положила конец этой возне, тем более что восстание уже выдохлось, а граф Монтгомери, взятый в плен Матиньоном, был привезен в Париж и казнен — личная месть Екатерины человеку, который, конечно, совершенно невольно, когда-то смертельно ранил ее мужа. Бог, пишет Маргарита, «призвал к себе короля Карла — единственную надежду и поддержку в моей жизни, брата, который дарил мне только добро и который всегда защищал меня от преследований моего другого брата — герцога Анжуйского, как это было в Анжере, и оберегал, и давал совет. Одним словом, с его кончиной я потеряла все, что могла потерять». Это, конечно, соображения мемуаристки, с течением временем оценившей привилегированное положение, какое она имела благодаря Карлу, но, бесспорно, они были недалеки от страхов молодой королевы, с ужасом понявшей: более ничто не способно помешать Генриху вернуться во Францию и занять трон, на который она старалась его не допустить. В самом деле, Екатерина, которую умирающий назначил регентшей, немедленно передала весть об этом королю Польши, заклиная возвращаться как можно скорей. Тем временем она спешно подписала перемирие с «недовольными»[124] и стала готовить возвращение сына.

В то время в «зеленом салоне» маршальши де Рец, где обычно славили девять муз, воспевали горе Маргариты и ее подруги герцогини Неверской:

Обе являют постоянство и юную красоту,

Ничуть не поступаясь по смерти той твердостью,

Которая восхищала их любовников, когда те были живы[125]…

Глава IV

Королева Наваррская на службе у «недовольных»: время ссор

(1574–1576)

8 августа 1574 г. двор выехал из Парижа и направился навстречу новому королю, который в середине июня бросил своих подданных и тайно оставил Польшу, совершив рокамболевский побег[126]. Королева-мать, больше не покидавшая обоих принцев, увиделась с сыном сначала и Бургуэне, а потом встретила его в Лионе, в начале сентября, где они сдержались. Маргарита тоже приехала туда, но чувствовала себя неловко. Она знала, что брат с самого начала был в курсе действий заговорщиков, равно как и поддержки, какую они нашли у нее; она также «нала, что в его окружении у нее есть враги. Действительно, Брантом сообщает: «Когда король, ее брат, приехал в Польшу и пребывал там, она знала, что г-н Ле Га, весьма любимый названным королем ее братом, не раз вел речи, очень ей вредившие, и достаточные для того, чтобы посеять вражду между братом и сестрой»[127]. За несколько дней до приезда Генриха она даже имела особо неприятную встречу с фаворитом, которую описывает тот же Брантом: «Г-н Ле Га, вернувшись из Польши и присоединившись ко двору, привез письма означенного короля сестре с намерением передать их и поцеловать ей руки в ее покоях; я [сам] был свидетелем этого. Она же, когда увидела его по прибытии, весьма рассердилась и […] сказала ему с искаженным от гнева лицом: "Ваше счастье, Ле Га, что Вы явились ко мне с этим письмом от моего брата, служащим Вам защитой, […] а то я Вас бы научила, как разговаривать с такой принцессой, как я. […]". Г-н Ле Га весьма смиренно ей ответствовал: "Я никогда не предстал бы перед Вами, мадам, хорошо зная, что Вы ко мне не расположены, без какого-либо доброго знака от короля, моего господина […]". И он, принеся свои извинения и приведя свои доводы, красноречиво заявил, как хорошо умел, что никогда не говорил о сестре своих королей иначе, кроме как в самых почтительных выражениях».

Во время встречи с братом после разлуки напряжение было настолько сильным, а дурные предчувствия Маргариты — настолько острыми, что она почувствовала себя плохо: «Когда они [королева-мать и Генрих] обнимались и обменивались соответствующими словами, несмотря на жаркое время года и давку, от которой все задыхались, меня охватил такой сильный озноб и столь заметная дрожь, что сопровождавший меня обратил на это внимание». На бумаге это выглядит чем-то вроде припадка болезни. Мемуаристка, столкнувшись с необходимостью объяснить агрессивность старшего брата по отношению к себе, и враждебность, которую он с некоторых пор к ней выказывал, медлит: ей следовало бы признать, поскольку это было правдой, что она ему изменила и что этим-то и объясняется неприязнь к ней Генриха III, рассчитывавшего на ее преданность. Этого сделать она не может. Уже на предыдущих страницах она не смогла описать новый политический союз, который заключила, с точки зрения его последствий для прежнего соглашения и, как мы помним, даже умолчала, что на лотарингской границе обещала Генриху верность.

В отличие от других ситуаций, трудных для описания, которые были или будут представлены под ее пером, она не находит своему поведению оправданий, убедительных для потомков; она не может признать, что, как и другие, встала на сторону Алансона из соображений личной выгоды, — так не положено. Маргарита могла бы сослаться, как многие другие, на общественное благо, но не делает этого — то ли потому, что меньше своих партнеров искушена в этой диалектике, то ли потому, что действовала не от своего имени, так как была для всех не более чем статисткой. Поэтому в своих «Мемуарах» она начинает лгать. Королева представляет дело так, будто король Генрих не был еще разгневан, когда прибыл в Лион, а настроился против нее позже, по наущению «коварного» Ле Га, «во власти» которого по-прежнему находился: «Король Польши впал в крайнее негодование по поводу моего брата герцога Алансонского, считая подозрительным и нетерпимым его союз с королем моим мужем и полагая, что именно я явилась главным связующим звеном, поддерживающим их дружбу». И вот под влиянием фаворита у Генриха созрел «отвратительный замысел» устроить на них гонения — «источник и причину стольких бед, трудностей и горя, от которых потом пострадал и мой брат, и я сама».

Но это же вопиющая ложь, и Маргарита, когда писала эти строки, чувствовала себя так же плохо, как в свое время перед лицом нового короля — тем более что в ее рассказе близился момент, когда тот пойдет ей навстречу, чтобы приветствовать ее… и в смятении или, может быть, испытывая угрызения совести, она заполняет две страницы долгим отступлением (относительно долгим по меркам ее рассказа, имеющего очень быстрый темп), которое стало в «Мемуарах» единственным разрывом хронологической последовательности. Она развивает тему своего озноба: это, несомненно, небесное знамение, предрекшее ее будущие беды, ведь «некоторые люди уверены, что Господь Бог особо покровительствует великим людям, чей разум отличен от других споим блеском, и посылает им для этого добрых гениев, упреждающих их о предстоящих событиях, плохих или хороших». Далее, чтобы подтвердить это утверждение примерами, она вспоминает, что Бог часто посещал ее мать, и задерживается на описании нескольких ее «видений» — в 1559 г., когда она была предупреждена о смерти супруга накануне рокового турнира, и в 1569 г., когда она увидела во сне победу при Жарнаке… к недомоганию Маргариты Господь Бог очевидным образом отношения не имеет: верят в это «некоторые люди», но, конечно, не она, женщина не суеверная и хорошо понимающая, что лжет. Но к Богу мемуаристка воззвала не зря — после этого отступления она может продолжить рассказ: «Король, оставив королеву-мать, приблизился ко мне для приветствия».

Генрих, несомненно, ничем не выдал своих чувств, и Маргарита отделалась испугом, ведь только через несколько дней «король стал поддаваться ненавистному и недоброму влиянию, которое коварный Ле Га стал оказывать на него, настраивая против меня». На самом деле несколько дней отсрочки перед тем, как начала проявляться враждебность, объясняются иначе — о небылице, выдуманной королевой, надо забыть. Генрих изменился. Благодаря шести месяцам одинокого пребывания на троне Ягеллонов он освоился с королевским ремеслом, е интригами, с международной политикой; он отчаянно тосковал вдали от Франции, вдали от Марии Клевской, в которую без памяти влюбился при отъезде, но разлука закалила его характер. К тому же он сумел воплотить вокруг себя небольшую группу мужественных соратников, которые преданно служили ему и отныне сохранят ему верность, — это были Пибрак, Виллекье, Беллиевр, Ле Га, Келюс, Клермон д'Антраг, Л'Аршан, Сувре… И, самое главное, теперь он был королем Франции, а королевство пребывало в полном разброде, и он еще не знал, с чего начать. «Недовольные» не сложили оружия, но Дамвиль-Монморанси, губернатор Лангедока, вошел с ним в контакт, предложив полюбовное соглашение; его брата и зятя прочно держали в руках Екатерина и г-жа де Сов; может быть, он ожидал, что и сестра принесет повинную. В последующие дни он даже попытался помирить ее со своим фаворитом, попросив г-жу де Дампьер, мать маршальши де Рец, повлиять на Маргариту в этом деле… Но это значило забыть, что у нее «сердце не из воска». В политике она оставалась сторонницей младшего брата, а о том, чтобы желать добрых отношений с Ле Га, не было и речи. Г-жа де Дампьер тщетно ссылалась на пример дочерей Франциска I, которые, чтобы угодить отцу, искали даже расположения его гардеробмейстера, — королева отвергла такую возможность: «Если мои тетки, на которых Вы ссылаетесь, так унизились, как Вы говорите, значит, они того желали или такова была их прихоть; но их пример мне не указ и ничуть не побуждает им подражать, я никоим образом не хочу действовать по их примеру, а желаю поступать лишь по собственному разумению»[128]. После этого она и начала попадать в разные неприятные ситуации.

О первой из них рассказывает сама мемуаристка. Отправившись в окрестности Лиона с небольшой группой придворных (в число которых входили ее подруги г-жи де Невер, Рец, Бурдей и Сюржер), чтобы посетить один монастырь, она оставила свою пустую карету при входе. Когда там проезжал король, один друг Ле Га предположил, что королева приехала к одному из своих поклонников, жившему неподалеку оттуда, — Шарлю де Бальзаку д'Антрагу по прозвищу Антраге, или Биде, другу Брантома и в будущем видному фавориту Генриха III. Поверив навету, король сначала попытался воздействовать на зятя, чтобы тот вступился за свою честь, а то и проявил ревность, — но безуспешно. Екатерина, узнав об этой истории, сразу пришла в раздражение, и Маргарите пришлось просить своих спутников, из которых, по счастью, не все были к ней близки, выступить свидетелями; только после этого она смогла оправдаться перед матерью и братом. Исключительно на основе этого эпизода некоторые историки станут утверждать, что она действительно была любовницей д'Антрага, ссылаясь единственно на «Сатирический развод» — памфлет начала XVII в., внесший этого молодого человека в список бесчисленных любовников королевы. Эту гипотезу не подкрепляет ни одно свидетельство, и она крайне уязвима. С одной стороны, такая возможность плохо сочеталась с эмоциональным состоянием Маргариты, только что потерявшей Ла Моля, но, главное, ее исключала политическая ситуация. Ее брат и сама она недавно участвовали в заговоре с целью лишить Генриха трона и пока не знали, какую судьбу готовит им новый король; значит, это было время для предельной осторожности, а не для провокаций. Кстати, Брантом отмечает, что прекрасный Антраг тогда как раз находился на ножах с Крийоном из-за одной истории, касавшейся двух дам из свиты Екатерины Медичи[129].

Если на сей раз Маргарита сняла с себя обвинение, то на этом ее неприятности не кончились. Из Лиона двор решил направиться в Авиньон, где предполагались переговоры с маршалом Дамвилем. Оба союзника королевы — муж и брат — имели жалкий вид: с одной стороны, король пытался их умаслить, в то время как «политики» и «недовольные» продолжали свои дебаты без них; с другой стороны, они сцепились из-за любви г-жи де Сов. «Спустя немного времени она вызвала такие чувства у моего брата и моего мужа, […] что в своей страсти […] они забыли обо всех своих амбициях, долге и замыслах и не могли думать пи о чем другом, кроме любви к этой женщине». Король Наваррский, считая, по словам Маргариты, что жена его ревнует, но, что более вероятно, видя, что она поддерживает Алансона, вскоре перестал ей доверять; герцог, со своей стороны, не мог удержаться от того, чтобы не пересказывать баронессе все, что говорила ему сестра. Если учесть, что Сов с очень большой вероятностью была тогда еще и любовницей Ле Га, масштаб раздоров между тремя участниками этого сообщества можно себе представить…

Итак, поездка двора происходила в атмосфере, которая все более накалялась, причем и само путешествие было не слишком удачным. При переправе через Рону судно, перевозившее слуг Маргариты, потерпело крушение, и человек двадцать погибло[130]; переговоры Короны с Дамвилем в Авиньоне ни к чему не привели; с начала лета широко распространился памфлет «Удивительное рассуждение о жизни и деяниях Екатерины Медичи», разжигавший недовольство мятежников. Обратная дорога, уже глубокой зимой, оказалась не веселей, пусть даже двор совершил «большое путешествие через Бургундию и Шампань в Реймс, где произошло бракосочетание короля». Действительно, 14 января 1575 г. Генрих III, к несчастью для всех, женился на захудалой принцессе из Лотарингского дома — Луизе де Водемон, с которой познакомился по дороге в Польшу. Помазание короля прошло накануне, и настроение его участников не было праздничным: только что пришла весть о смерти Клод, герцогини Лотарингской, второй дочери Екатерины, «из-за чего весь двор погрузился в траур и величайшую скорбь»[131].

Едва королевская семья вернулась в Париж, как начались новые раздоры, в частности, между королем и герцогом Алансонским. Последний, став после смерти Карла IX наследным принцем, к которому должна была отойти корона, делался все более важной персоной: средства его дома неуклонно возрастали, с каждым днем он приобретал все больше сторонников, в том числе и из числа бывших приверженцев Генриха[132]. Между свитами обоих братьев, состоявшими из бесстрашных молодых людей, которые охотно извлекали из ножен шпагу или кинжал и культивировали провокацию как искусство, тоже вспыхивали бурные ссоры. Именно в этой среде Маргарита найдет себе одного из самых отважных слуг в лице Бюсси д'Амбуаза.

Ему тогда было лет двадцать пять, и он уже прославился как смельчак. «Скорый на руку и самый заносчивый человек на свете», «в избытке» обладавший дерзостью, по выражению его друга Брантома[133], он был прямо-таки олицетворением галантного кавалера, которых так ценил Ренессанс. До крайности храбрый, он был еще и красноречив и с удовольствием обхаживал Музу[134]. Бюсси, входивший в свиту короля и некоторое время сопровождавший его по пути в Польшу, позже перешел на службу к герцогу Алансонскому. «Он постоянно сопровождал моего брата и, стало быть, меня, поскольку с братом мы почти не разлучались», — комментирует Маргарита, которая теперь постарается, как прежде в отношении Гиза, отрицать увлечение главным миньоном герцога, но ничуть в этом не преуспеет — настолько светлые воспоминания оставил у нее этот человек, о котором она говорит: «Это столетие не знало лучшего мужчину и дворянина, наделенного такими достоинствами, авторитетом, привлекательностью и умом». Из неспособности Маргариты скрыть восторженное восхищение перед этим несравненным героем, какое она по-прежнему, двадцать лет спустя, все еще испытывала, вполне можно сделать выводы о глубине и силе любви, которую она питала к нему прежде. Кстати, ради Бюсси, и только ради него одного, королева часто будет говорить больше, чем хотела бы.

Все тот же Ле Га воспользовался новой ситуацией и донес на королеву ее мужу… с тем же успехом, что и в Лионе. После этого он обратился к королю, «убедить которого можно было много легче. Отчасти потому, что король не жаловал особо ни нашего брата, ни меня, […] отчасти по причине ненависти к Бюсси, который прежде служил ему, а затем покинул, посвятив себя моему младшему брату». Опять ли гнев короля спровоцировал фаворит, или же королева еще раз выдвигает его как ширму, прикрывающую Генриха от ее собственной злобы? Очень трудно сказать. С одной стороны, тайное обращение к королю Наваррскому больше похоже на манеры короля, чем его фаворита: Валуа, который всю жизнь будет особо щепетилен в вопросах этикета, по всей видимости, не понимал, что его зять не рвется наводить порядок в своем доме и не испытывает даже малейшей ревности к соперникам. С другой стороны — факт, что Луи де Беранже де Ле Га оказывал на своего господина значительное влияние и что от его происков страдала не одна Маргарита[135].

Если верить мемуаристке, этот донос был безоснователен: «в моем поведении», — утверждает она, — не было «ничего предосудительного». И в подтверждение своих слов она описывает, как мать, которую лионская история возмутила, теперь вмешивается в спор между братом и сестрой: «"Бюсси встречается с моей дочерью в Вашем присутствии, присутствии ее мужа у себя в покоях, она находится на виду у придворных короля Наваррского и всех прочих лиц двора; это не происходит втайне или при закрытых дверях. […]" Король, будучи удивленным, ответил ей: "Но, Мадам, я говорю об этом уже со слов других". Она вопросила: "И кто эти другие, сын мой? Те, кто желают заставить Вас поссориться со всеми Вашими родными?" На этом они расстались, и королева-мать пересказала мне этот разговор, добавив: "Вы родились в недостойное время"». Можно сказать: ловкая мизансцена, в которой Екатерина становится защитницей чести дочери и которая построена на словах, услышанных при других обстоятельствах, почему они и звучат до крайности убедительно. Но как не увидеть, что задача здесь — не столько апологетическая, сколько компенсаторная? Как не увидеть, что ложь (опять же необходимая, по правилам приличия того времени) приводит к настоящему выворачиванию реальности наизнанку: Маргарита на сей раз описывает мать внимательной, заботливой, сострадающей, брата — смущенным, растерянным, врага — разоблаченным?

Дело на этом, разумеется, не закончилось. С одной стороны, взаимные ревность и недоверие в отношениях между братьями были настолько сильны, что их усиливало любое происшествие. С другой, связь между Маргаритой и Бюсси в начале весны 1575 г. была уже вполне неоспоримой реальностью. К маю «храбрый Бюсси», пользуясь обретенной милостью, даже устроил ряд скандалов, вылившихся в его временное удаление от двора. «Я находился вместе с ним, — пишет Брантом, — когда он вступил в ссору с г-ном де Сен-Фалем в Париже. Мы были у актеров, где также присутствовала большая группа дам и кавалеров. Спор возник из-за муфты, украшенной вставкой из черного янтаря в виде двух букв "XX". Г-н де Бюсси сказал, что на ней изображены буквы "YY". И тут же пожелал перейти от слов к делу, но одна дама, которую я знал, обладающая на него большим влиянием, попросила его замолчать и не продолжать ссору, опасаясь скандала, который начинался прямо в ее присутствии и мог бросить на нее тень». Однако просьба осталась невыполненной, и на следующий день между обоими спорщиками произошла дуэль. Бюсси был ранен и хотел продолжить бой, но король приказал бойцам помириться. «Когда г-н де Бюсси вошел в Лувр, чтобы заключить мирное соглашение, нас при нем было более двухсот дворян, — сообщает тот же Брантом. — Король находился в покоях королевы, когда увидел нас входящими. У него это вызвало ревность, и он сказал, что для одного Бюсси это слишком много»[136]

Бюсси был не самым сдержанным кавалером из тех, кого встретила Маргарита в своей жизни. И в этом он тоже соответствовал идеалу дворянина времен Возрождения. Действительно, в обществе, где превыше всего ценили подвиг, мужчина должен был кричать о своей победе сразу же, как только одержал ее, — пусть даже рискуя сразу ее и утратить. «Что дало бы великому полководцу совершение прекрасного и выдающегося боевого подвига, если бы он умолчал об этом и никто бы о нем не знал?» — задается риторическим вопросом Брантом в оправдание нескромных людей, подразумевая здесь, как и в других местах, под войной любовную связь — как и все ему подобные[137].

И Маргарита тоже следовала нормам, требуя сдержанности: женщины нуждались в таковой, когда шли на внебрачную связь, поскольку более всего опасались потерять честь и доброе имя. Тогда эти понятия имели в высшей степени социальный характер. Женщина считалась скомпрометированной не тогда, когда питала любовь к другому человеку, кроме мужа, а когда плотское удовлетворение этой любви становилось достоянием гласности: если любовников заставали, если любовник хвастался, если его видели выходящим из комнаты его красавицы… После этого ее уделом мог стать позор, а часто и наказание, и все это одобряли. Однако королева Наварры была в неоднозначном положении. Прежде всего потому, что наказания она не боялась: наказать ее был вправе только муж, а он этого не делал, в меньшей степени из соображений выгоды, а в основном — из-за равнодушия, поскольку чувство чести было у него не очень развито. Так что она могла следовать собственным склонностям, которые не побуждали ее — и никогда не будут побуждать — таиться. Бюсси был достоин ее, она достойна его: так зачем было стыдиться благородного чувства, которое осуждали только общественные условности, тогда как поэты его воспевали, вся литература возносила до небес, тогда как ее отец и дед жили с любовницами на виду у всех? Если Маргарита не добилась от Бюсси покорности, хотя могла это сделать, будучи выше по социальному положению, то, надо полагать, лишь потому, что нескромность молодого человека по-настоящему не смущала ее.

Кстати, похоже, что, как некогда Диана де Пуатье, побуждавшая короля-отца Маргариты носить ее цвета, она тоже осыпала любовника подарками — знаками любви, шарфами, муфтами, — которые в той же мере символизировали ее власть над ним, в какой выражали привязанность. Во всяком случае, так можно понять некоторые места в сочинении Брантома, которые нуждаются в истолковании, потому что мемуарист поклялся никого не «скомпрометировать» и поэтому не называл своих героев по именам; анализ этих мест надо проводить осторожно, по сравнение его текста с текстом Маргариты почти не оставляет сомнений. Он был знаком, — пишет он во второй книге своих «Галантных дам», — с одной «знатной дамой, каковая была великодушна и щедра [на подарки], ибо скромнейший из шарфов и знаков милости, какие она дарила тем, кто ей служил, стоил пятьсот, тысячу и три тысячи экю, и на них было столько шитья, столько жемчуга, столько украшений, непонятных цифр и букв и прекрасных узоров, что не было в мире ничего красивей». Очень похоже, что эти «непонятные буквы» имели отношения к сочетаниям «XX» и «YY», из-за которых поссорились Бюсси и Сен-Фаль и которые, таким образом, могли быть вышиты Маргаритой собственноручно. Брантом продолжает сообщать ценные подробности амурных привычек королевы (если речь идет о ней), уточняя, что эта дама по преимуществу предпочитала такие хорошо заметные дары «денежным подаркам, [которые] подобают скорей вульгарным женщинам, каковые дарят их своим ухажерам, чем знатным и достойным дамам»[138].

Похождения Бюсси не прекращались. Через месяц, пишет Брантом, его уже «сочли было убитым однажды ночью, когда он покинул Лувр и направлялся домой. […] На него напало двенадцать молодцов». Маргарита, со своей стороны, сообщает, что его сопровождало «15–20 дворян», что его враги «решили напасть на него с двумястами или тремястами людьми» и что в конечном счете его атаковали солдаты, «разделившиеся на пять или шесть отрядов». К счастью, нападавшие ошиблись: они рассчитывали опознать его по сизой (переливчатой) перевязи, которая поддерживала его руку, но перепутали его с одним из его дворян, тоже щеголявшим похожей перевязью, но «их перевязи сильно отличались, ибо у него она не была так богато украшена, как у Бюсси», — очень любопытное уточнение, которое может быть только замечанием вышивальщицы, претендующей на то, что ее работа лучше некоего заметного предмета, принятого за ее работу… Один из спутников Бюсси, ускользнувший из засады, добрался до Лувра, «крича, что Бюсси убивают», отчего у герцога Алансонского немедленно возникло желание прийти к нему на помощь. Маргарита, которую эта «тягостная новость» ужаснула так же, как и его, поспешила помешать ему выйти из замка, а Екатерина даже «приказала привратной страже никого не выпускать, желая оставаться с ним до тех пор, пока не выяснится правда». Утром, продолжает мемуаристка, помня этот случай так хорошо, словно он произошел вчера, Бюсси — «которого Господь оберег чудесным образом от этой опасности», которого это «происшествие, казалось, не взволновало», потому что «его душа не была чувствительна к страху, и рожден он был, чтобы наводить ужас на своих врагов, приносить славу своему господину и быть надеждой своих друзей», — «отправился в Лувр с таким храбрым и счастливым видом, словно это покушение было турниром для удовольствия». Но королева-мать «посоветовала […] на время удалить Бюсси от двора. На что мой брат дал согласие, поскольку и я умоляла его сделать это». И этот кавалер уехал «в сопровождении самого лучшего дворянства двора».

Рассказ Брантома очень близок к рассказу Маргариты, хотя меньше проникнут восхищением. «На следующий день он, узнав, где все началось, стал бахвалиться, грозя рубить носы и всех поубивать; но потом ему дали добрый совет, чтобы он вел себя смирно, замолк и поутих, а то карты у него послабей, ведь в деле замешаны люди весьма важные; и посоветовали добрым образом, чтобы он переменил обстановку и на несколько дней отлучился от двора, что он и сделал с величайшим сожалением». Уезжая из Парижа с несколькими дворянами, он попросил своего друга Брантома «передать его смиренные приветствия даме, знаки любви каковой он имел на себе, один на шляпе, а другой на шее, ибо он носил руку на перевязи»[139], — еще несколько намеков на подарки Маргариты.

Удалить на время главного миньона герцога Алансонского было, видимо, недостаточно для Генриха III, который заставил зятя разлучить королеву с ближайшей из фрейлин, м-ль де Ториньи, «под надуманным предлогом, что-де не стоит оставлять при молодых королевах девушек, с которыми их связывает столь нежная дружба»[140]. Просто злая выходка? Возможно, ключ к этому странному поступку нам даст тосканский посол: «Любезная Ториньи, как полагают, содействовала дружбе Бюсси с его возлюбленной»[141]. Королева чрезвычайно разъярилась на супруга, уступившего давлению короля. Ведь она только что оказала ему большую услугу, придя на помощь ночью, когда он испытал приступ болезни, «являвшейся следствием, и я уверена в этом, его активных отношений с женщинами»… Словом, один-один. Но язвительный тон комментария лишь слабо передает тогдашний гнев Маргариты, о котором сообщает другая депеша итальянского дипломата: «Королева Наваррская поддерживает партию своего брата д'Алансона. Она очень сердита на короля, который позволил ее мужу удалить из ее свиты одну из самых дорогих для нее дам. […] После этого королева, по приказу супруга, уволила других дам»[142]. Эти сведения наводят на мысль, что, возможно, Генрихом III двигали не только моральные соображения: если Ториньи служила посредницей между Маргаритой и Бюсси, она, несомненно, выполняла те же функции в отношениях фаворита и Алансона. В таком случае разлучить королеву с ее наперсницами значило убить одним ударом двух зайцев.

Однако к началу лета 1575 г., когда весь двор раскололся на сторонников короля и сторонников Месье, взаимное озлобление супругов дошло до предела: «Мы больше не спали вместе и перестали разговаривать», — горько отмечает Маргарита, вводя мотив, который отныне станет повторяться. Ее старания служить некоему делу опять-таки казались бесплодными. Одним из яблок раздора между зятем и шурином, не упомянутым ею, но, несомненно, немало усугублявшим раздор между ними, был пост генерального наместника королевства, который Генрих III и королева-мать по-прежнему обещали то одному, то другому[143]. Однако в конечном счете оба осознали очевидное: «Видя, что их ссора ведет к падению обоих, они решили объединиться вновь и покинуть двор, дабы, окружив себя друзьями и слугами, потребовать от короля достойного положения и обращения, в соответствии с их рангом. Мой брат до сих пор не имел собственного апанажа и довольствовался единственно некоторыми пенсионами, плохо выплачиваемыми […]. Что касается короля моего мужа, то он не играл никакой роли в своем губернаторстве в Гиени, не имея даже разрешения для поездки туда, равно как и в свои собственные владения». Стали ли оба действовать сообща, как утверждает Маргарита? Некоторые историки в этом сомневаются, напоминая о любовном соперничестве, которое настраивало их друг против друга, и о времени, какое понадобится королю Наваррскому, чтобы стать похожим на шурина. Но не исключено, что им удалось договориться о достижении этой минимальной цели, выгодной им обоим и ни к чему не обязывавшей в плане будущей совместной политики.

После нескольких ложных тревог Алансон 15 сентября оставил двор. «Тем же вечером, незадолго до королевского ужина, мой брат сменил верхнюю одежду и, запахнувшись по самый нос, покинул [Лувр] никем не узнанный, в сопровождении одного из своих людей. Пешком он добрался до городских ворот Сент-Оноре, где его ожидал Симье, одолживший на время карету одной дамы». Отъезд герцога посеял в Лувре панику, которая задним числом забавляет Маргариту. «Тогда отдали приказ поискать его в комнатах придворных дам, которых он обычно посещал. Потом начали осматривать весь замок, искали также и в городе, но никого не нашли. Тотчас все было поднято по тревоге. Король пришел в крайнюю ярость, гневался, угрожал, послал за всеми принцами и сеньорами двора, приказывая им сесть на лошадей и привезти герцога Алансонского живым или мертвым». Однако большинство сеньоров отказалось, опасаясь совать палец между молотом и наковальней. Подчинилось лишь несколько верных сеньоров, как Невер, Ле Га и Матиньон, но им не удалось догнать Алансона, который с несколькими сотнями кавалеров, ждавших его, скакал всю ночь до самого Дрё. Там, скажет Сюлли, «его встретило великое множество дворян, недовольных тем, как дурно обращались с ними министры и советники короля»[144]. Казалось, амбиции «недовольных» и их союзников снова могут реализоваться.

Удрученный король тем же вечером признался в своем затруднительном положении герцогу де Монпансье: этот отъезд, — писал он, — «причинил мне такое огорчение, что большего я не мог и предвидеть»[145]. Маргариту тоже снедали тревоги, и на следующий день она заболела: «После отъезда брата я проплакала всю ночь; наутро мои волнения вызвали столь сильный насморк и так отразились на моем лице, что я слегла с серьезной лихорадкой и была вынуждена несколько дней провести в кровати, одолеваемая болезнью и грустными мыслями». Мемуаристка, путая отъезд брата с отъездом мужа (который произошел только через несколько месяцев), забывает сказать, что никоим образом и не могла бы выйти из покоев: «Королеве Наваррской и принцессе де Конде, — сообщает английский посол, — запретили покидать Лувр по причине подозрений в поддержании дружеских отношений с Месье»[146].

Однако Екатерина рассчитывала на дочь в переговорах, которые начала с Алансоном; в постскриптуме одного письма королю она отметила: «Я напишу Вашей сестре, чтобы упростить торг»[147]. К сожалению, неизвестно ни то, что она предложила, ни об участии Маргариты в переговорах — если такое участие имело место. Во всяком случае, 24 сентября королева-мать решила выехать вдогонку за сыном и пока довольствоваться тем, чтобы не допустить соединения его отрядов с отрядами немецких наемников; но Алансон непрерывно перемещался в поисках новых войск…

Тогда-то и случилось событие, очень важное для королевы Наваррской. Вот как парижский хронист Пьер Летуаль рассказывает о нем в своем «Дневнике»: «В последний понедельник октября, накануне дня всех святых, в десять часов вечера капитан Ле Га, дворянин из Дофине, фаворит короля, ездивший с ним в Польшу, был убит у себя и доме в Париже, на улице Сент-Оноре, равно как его камердинер и лакей, несколькими вооруженными людьми в масках, каковые убили их ударами шпаг и кинжалов и не были ни узнаны, ни задержаны. Умирая, он сказал, что его убил барон де Витто, из окружения Месье; однако доказано это не было, хотя подозрения были велики и удар был нанесен весьма продуманно и по приказу извне; тем более что этот надменный и дерзкий миньон, раздувшийся от милости господина, вел себя по отношению к Месье настолько заносчиво, что однажды прошел мимо пего по улице Сент-Оноре, не поприветствовав и не показав виду, что таком с ним, и не раз говаривал, что признает только короля и что повели ему тот убить родного брата, он бы это сделал. Иные говорили, что его велел убить некий вельможа, ревновавший жену». Эту краткую некрологическую хронику Летуаль завершает так: «Правосудие Господне [свершилось] над Ле Га. Этот капитан пролил в Варфоломеевскую ночь столько невинной крови, что не следует удивляться, если, по слову Божию, пролилась и его кровь; и как он заставал иных в постели (чем хвалился), так и он был захвачен врасплох в постели и убит»[148].

Итак, молва называла трех возможных виновников убийства Ле Га — Витто, Алансона или какого-нибудь ревнивого мужа. Версию Летуаля подтверждает тосканский посол. Аламанни сообщает, что Ле Га, умирая, произнес имя Витто, и напоминает, что Ле Га был очень дерзок, публично говорил дурные слова о королеве Наваррской и герцогине Неверской, называя их regine delle puttane [королевами потаскух (ит.)], находился в самых худших отношениях с Алансоном и братьями Монморанси — словом, не уважал никого, кроме короля[149]. Поэтому у него было много врагов, не считая клана Месье. Английский дипломат, со своей стороны, в основном повторяет ту же информацию: «Этой ночью Ле Га, находившийся у короля в таком большом фаворе, был убит у себя дома. […] Кто убийцы — неизвестно, но под подозрением находится барон де Витто»[150].

Брантом по горячим следам приводит больше подробностей: он напоминает, что ссора между Витто и Ле Га была давней. На самом деле Витто убил на дуэли Мийо — близкого друга Ле Га, и фаворит объявил себя смертельным врагом первого. Витто был вынужден бежать из Парижа. «Через полгода он однажды вечером явился к его [Ле Га] постели, где тот лежал, соблюдая диету, вошел в жилище всего с одним из своих людей, оставив двух других у двери, поднялся в его покои, подошел к нему, причем тот при его виде соскочил в промежуток между кроватью и стеной и схватил рогатину для защиты, после чего к нему [к Ле Га] тотчас приблизился второй и нанес два-три удара очень коротким и острым клинком […], оставив его полумертвым»[151]. Нужно добавить, что эту историю Брантому, конечно, рассказал сам Витто — ведь первый был близким другом обоих противников, чья ссора очень расстраивала его уже долгие месяцы; он даже уточняет, что считал себя «побратимом» Витто.

Вторую версию, выдвинутую молвой, — убийства из ревности, — тоже можно допустить, хоть и с меньшей уверенностью. Ле Га, который уже несколько месяцев был любовником Франсуазы д'Эстре, снял дом как раз напротив ее дома. В таком случае Витто мог действовать по поручению Антуана д'Эстре, которого такая провокация выводила из себя. Впрочем, родовой вендетте не предстояло на этом прекратиться, ведь в следующем году супруга д'Эстре покинет его и уйдет к Антуану д'Аллегру, барону де Мийо-сыну, который вскоре после этого убьет… Витто!

Как бы то ни было, эти разные версии не упоминали Маргариту, но позже ее обвинит Жак-Огюст де Ту, единственный из всех современников. Конечно, тосканский посол пишет, что Генрих III поспешил в покои сестры, когда услышал эту весть, но такой поступок легко объяснить: на ком еще он мог сорвать злость в отсутствие Алансона? Это не значит, что он ее подозревал, и дипломат на это не намекает[152]. Впрочем, Маргарита никогда не мстила своим хулителям, а всегда отвечала им презрением и, если могла, удаляла их от себя, как мы еще не раз сможем увидеть. Да и не было у нее никаких причин, чтобы именно тогда пожелать избавиться от Ле Га; единственным, что могло бы подвигнуть ее заказать его убийство, было его противодействие мирным переговорам между Алансоном и Короной, но это исключено. Ведь убийство фаворита могло лишь осложнить переговоры, и это соображение, кстати, снимает также подозрения с Алансона.

Таким образом, наиболее правдоподобно выглядит версия сведения счетов, и она, кстати, сохранилась в памяти людей, как показывают записки будущего маршала Бассомпьера. Тем не менее нельзя отметать и другие версии. В окружении короля хватало претендентов на место фаворита, которые вскоре прославились кровопролитиями; Ле Га с его привычной надменностью должен был стоять на пути у многих. Наконец, можно ли напрочь отвергать версию мести короля? Франсуаза д'Эстре в свое время была одной из его первых любовниц[153] и ему могло не понравиться, что фаворит, каким бы любимцем он ни был, следует за ним по пятам даже в этом деле. Кстати, очень странно, что у столь экспансивного человека, как король, смерть Ле Га не вызвала более никакой реакции, кроме той, которая упомянута выше и вполне могла иметь другие причины в период открытого конфликта в семье.

Брантом в своем «Жизнеописании» Маргариты вернется к этому делу и засвидетельствует невиновность принцессы: «Как бы много он ми досаждал ей, она не отвечала ему тем же и не мстила. Правда, когда его убили и когда об этом сообщили ей, она, будучи больной, только и сказала: "Я весьма сожалею, что недостаточно поправилась, чтобы с радостью отпраздновать его смерть"»[154]. В точности такое же отношение ощущается и в «Мемуарах» — там королева, говоря о смерти своего врага, упоминает, как и Летуаль, «Божий приговор» и пользуется случаем, чтобы выразить свою ненависть в особо сильных выражениях: «Словно тело его было наполнено всякими гадостями, которые способствовали язвам, от которых он страдал с давних пор, а его душа принадлежала демонам, которым он служил своей магией и всеми проявлениями злости».

Тем временем в Шамборе в конце сентября начались переговоры между королевой-матерью и ее сыном, продолжавшиеся затем в разных местах в зависимости от переездов герцога. Очень скоро ему уступили некоторые крепости и выпустили обоих братьев Монморанси, арестованных еще весной. Условия перемирия в Шампиньи, подписанного 21 ноября, эти решения подтвердили официально и предоставили протестантам привилегии, а заключение настоящего мира было отложено на начало следующего года.

В Лувре отношения между Маргаритой и ее супругом снова охладились. Он «был столь занят подготовкой к своему бегству […], что не доставил мне удовольствия посетить мои апартаменты, зато все немногое оставшееся до своего отъезда время проводил, наслаждаясь обществом своей любовницы мадам де Сов». Неуклонно присутствуя на церемониях подъема и отхода ко сну королевы-матери, король Наваррский разыгрывал в то время карту покорности и усердия, на самом деле готовясь к отъезду, который случился 3 февраля 1576 г. И стал для всех полной неожиданностью[155]. Если верить Летуалю, он якобы заявил, «в обычной для себя насмешливой манере […], что сожалеет лишь о двух вещах, оставленных им в Париже: это месса и его жена. Однако, что касается первой, он попробует без нее обойтись, а без второй обойтись не сможет и хочет вернуть ее себе»[156].

Генриха III это совсем не позабавило. Он знал, что внутренний мир в королевстве зависит от его способности нейтрализовать брата и зятя, двух молодых людей, которые не выглядели ни искусными стратегами, ни великими воинами, но в силу своего рождения и тогдашней политической ситуации стали вождями партий, противодействовавших его политике. Если первый только что начал внимать доводам рассудка — конечно, за существенные уступки, — то бегство второго окончательно срывало планы Короны, усиливая союз «недовольных» с протестантами. Очень скоро, несмотря на свои опасения, король вернулся к прежней тактике — договариваться, делать вид, что все в порядке, принимать заверения в верности, которые присылал ему беглец вместе с извинениями, демонстрировать, что проявляет добрую волю. И, как в первый раз, он заключил сестру под стражу в ее покоях — по ее словам, «с целью воспрепятствовать тому, чтобы я последовала за королем моим мужем, и заодно тем самым пресечь мои контакты с кем бы то ни было, поскольку я могу сообщать мужу и брату обо всем, что происходит при дворе». Маргариту, единственную оставшуюся заложницу из трех человек, будут держать вдали от супруга два с половиной года, пока между тремя лагерями не установится прочный мир. Однако условия ее «заключения» были тяжелыми очень недолго: «Я пребывала взаперти несколько месяцев, и никто, даже самые близкие мои друзья, не осмеливались навещать меня, боясь впасть в немилость. […] Только храбрый Грийон, презрев все опасности и возможную опалу, пять или шесть раз наносил мне визит, удивляя до крайности церберов, приставленных к дверям моих апартаментов. Они не решались ни остановить его, ни сказать ему что-либо».

Однако король Наварры, вернувшись в свои земли и восстановив контакт с женой, попросил ее сообщать «о состоянии моих дел […]. Я получила это письмо, будучи еще пленницей, и оно доставило мне значительное облегчение и принесло утешение. С этого времени я не упускала возможности часто писать ему письма, прибегая к изобретательности (дочери необходимости), хотя моим стражникам вменялось следить, чтобы я ничего не писала». Алансон, со своей стороны, дал знать королеве-матери, что не приемлет заключения сестры и что ее свобода — необходимое условие его подчинения. В самом деле, он, воспрянув духом после бегства зятя, потребовал пересмотра условий перемирия, и переговоры пришлось возобновить — их снова вела Екатерина, но на сей раз с уполномоченными обоих принцев. Таким образом, последующие недели были заполнены переговорной чехардой с участием матери и сыновей. Чтобы угодить Алансону, Екатерина посоветовала королю освободить Маргариту, но тот отказался. В конце апреля она вновь отправилась к младшему сыну[157]. «Мой брат, увидев, что меня с ней нет, выразил ей справедливое неудовольствие […]. Он добавил, что не желает слышать ни о каком мире, пока мое положение не изменится и пока я не получу удовлетворение». Единственное письмо королевы к герцогу, ее брату, которое дошло до нас, датируется этим периодом, и оно подтверждает точность рассказа в «Мемуарах». На жалобы Алансона по поводу отсутствия сестры на встрече Маргарита возражает: «Если бы это зависело от меня, я бы не преминула с Вами увидеться. Но если Бог пожелает, чтобы у меня, как говорится, были развязаны руки, обещаю Вам: меня не понадобится долго уговаривать, чтобы я уехала»[158].

Екатерина действительно возобновила атаку на Генриха и на сей раз добилась своего. Так что король, под принуждением, но, видимо, делая хорошую мину при плохой игре, освободил сестру, и обе королевы через несколько дней уехали в Санс. Там Маргарита встретилась с братом, прибывшим «в сопровождении своих отрядов, главных принцев и сеньоров своей армии, католиков и гугенотов», среди которых находился Бюсси. 6 мая 1576 г. был подписан мир в Больё — сразу же окрещенный «миром Месье», настолько велики были выгоды, предоставленные герцогу: к землям, уже принадлежавшим ему, добавлялись Турень, Берри и, главное, герцогство Анжуйское, отчего он отныне будет носить титул герцога Анжуйского[159]. Свою долю пирога получили и другие подписанты, в частности гугеноты, которым даровалось больше свободы для отправления их культа и, главное, право создавать независимые церкви.

Этот мир знаменовал окончание периода, особо трудного для Маргариты и ее союзников. Оба мужчины, которые до отъезда были разобщены и которыми Короне было нетрудно манипулировать, вновь обрели некоторые возможности для маневра, отраженные в статьях договора. Что касается королевы, она теперь была свободна. Однако трудности на этом не кончились. С одной стороны, ее собственное материальное положение оставалось шатким, потому что условия, записанные в ее брачном контракте, так и не были выполнены; она и брат якобы хотели поднять этот вопрос на переговорах, но его обсуждение было отложено на потом. С другой стороны, мир в Больё и отъезд короля Наваррского изменили основы отношений между тремя союзниками. Пока оба принца находились в некотором роде на положении пленников, их интересы совпадали, а разногласия отходили на задний план. Но, получив от Короны столько преимуществ, Алансон, так сказать, продался ей, а король Наварры, вернувшись в свое государство на Юго-Западе и вновь приняв религию матери, в физическом и политическом смысле отдалился от герцога. Он вновь приобрел естественных союзников, совместно с которыми в первую очередь и будет отныне действовать и на которых будет распространяться его власть, причем ее еще предстояло установить. Так что разрыв между шурином и зятем постепенно рос. А ведь Маргарита знала, что для нее в политике возможна лишь одна роль — посредницы между гугенотами и «недовольными». Принять исключительно сторону короля Наваррского для нее значило оказаться в тупике: в качестве католической королевы протестантской страны она никогда бы не смогла иметь реальный вес. Если бы она полностью перешла на сторону брата, она была бы обречена лишь морально поддерживать его. Впрочем, ни у кого из обоих мужчин не было политического будущего вне союза одного с другим. Если бы Короне удалось превратить Алансона в своего сателлита и отсечь его от Наваррца, это было бы концом не только политической карьеры Маргариты, но и концом проекта «недовольных», крахом поисков третьего пути, но ведь этот путь выглядел единственным выходом из смут, в которых так давно погрязло королевство…

Поэтому в ближайшие месяцы Маргарите предстояло делать нелегкий выбор. Тем не менее королева, которой было всего двадцать три года, уже начала приобретать некоторое мастерство в политической игре. Кроме того, почти полная изоляция зимой и весной 1576 г. любопытным образом пошла ей на пользу. Правда, реальной угрозы для себя она не чувствовала, поскольку знала, что после отъезда обоих принцев ей «не посмеют доставить неудовольствие, сознавая, что они на свободе». И, тем не менее, ее реакция свидетельствует об определенной силе характера: она читала и молилась. «Во время своего первого заточения я обрела два блага — грусть и уединение, находя удовольствие в обучении и предаваясь благочестию, поскольку у меня никогда не было возможности приобщиться к этому из-за суеты и щедрот моей счастливой судьбы». Несомненно, именно этому периоду изоляции и рефлексии королева могла быть обязана укреплением своего характера и повышением культуры. Конечно, заточение не слишком затянулось, но когда весь светский шум двора умолк, то дни стали долгими, а когда «Фортуна» внезапно сделала крутой поворот, мысли приняли благое направление. В частности, вероятно, именно тогда Маргарита открыла для себя «Естественную теологию» Раймунда Сабундского, каталонского медика, который в начале XV в. пытался понять истины веры, руководствуясь исключительно разумом, и новый перевод трактата которого недавно сделал Монтень. Не менее вероятно, что она если не открыла, то более углубленно изучила идеи итальянских и французских «платоников», которые уже более века, вдохновляясь новым прочтением великих текстов Платона, разрабатывали новое, одновременно религиозное и философское учение с целью соединить христианство с античной мудростью.

С этой философией, представлявшей женщин посредницами между Богом и мужчинами, а любовь, какую они внушают благодаря красоте, — несовершенным приближением к божественной любви, королева была уже знакома, как и все придворные ее времени. Действительно, азы этой доктрины, сведенные к правилам общественной морали, в течение нескольких поколений доступно излагались в текстах вроде «Идеального придворного» Бальдассаре Кастильоне; с другой стороны, ее разработку активно поддерживали короли рода Валуа, усмотревшие в ней мощный инструмент для упорядочения любовных отношений при дворе. Во всяком случае, Маргарита, несомненно, проштудировала за эти недели затворничества главные тексты основоположников этого благородного мистического учения, которое в интеллектуальном отношении пришлось очень по вкусу людям XVI в., — флорентинца Марсилио Фичино, Марио Эквиколы, Леона Еврея. Конечно, эта доктрина осуждала плотские отношения любовников и вводила строгую иерархию чувственных наслаждений: экстаз должен достигаться при помощи только зрения и слуха. Но ценой этих ограничений она сумела покончить с осуждением, какому церковь издревле подвергала любовную страсть, и примирить одним махом Бога, женщин, мужчин и любовь. Всевышний был уже не пуританским о. Фуэттаром «дедом с розгами», сурово осуждающим эрос: он, любя людей, исходил из того, что его создания конечны, и сообразно этому прививал им стремление к бесконечности и привлекал их к себе. Женщины были уже не извечными пособницами Сатаны, красота которых лишь помогает губить мужчин, а лучшими помощницами в их спасении. Любовь становилась скорей первыми шагами к мудрости, чем впадением в безумие — как было во времена Тристана и Изольды. Она рассматривалась как удел скорей избранных, чем обреченных; она влекла за собой скорей очищение души, чем возмездие и гибель. Любопытно, что эти идеи не навлекли на себя гнева церкви, хотя в догматическом плане представляли собой самую настоящую ересь[160]…

Эту взыскательную философию, уже покорившую во Франции немало просвещенных умов, склонных к идеализму, Маргарита отныне усвоила; она больше удовлетворяла королеву, чем риторика петраркистского типа, поверхностная в интеллектуальном отношении, какая преобладала в салоне маршальши де Рец. Так что во время нового мирного периода, наставшего после нескольких месяцев заключения, королева будет по-прежнему читать главных адептов неоплатонизма и распространять их идеи.

Глава V

Миссия во Фландрии

(1576–1578)

Как только мир был заключен, — пишет Маргарита, — муж дал ей знать, что хочет видеть ее рядом. Тосканский посол подтверждает это желание в депеше от 20 мая: «Король Наваррский прислал сюда г-на до Фервака, чтобы просить короля отправить к нему его жену», но получил отказ[161]. Эта просьба была первой из серии попыток, предпринятых королем Наваррским с целью добиться от Короны, чтобы Маргарите было дано разрешение приехать к нему, но успехом эти усилия окончатся только через два года. Не то чтобы он скучал вдалеке от нее, но он хотел оздоровить неудобную политическую ситуацию, сложившуюся после его бегства. Главное — ему нужно было воспользоваться услугами, какие жена могла бы ему оказать, вместо того чтобы играть на руку Алансону. Маргарита, в свою очередь, пишет, что ее позиция была неизменной. Уже после первой просьбы короля Наварры, находясь еще в Сансе, она стала умолять королеву-мать отпустить ее, но Екатерина отказала: с одной стороны, потому что ее зять снова обратился в реформатскую религию, с другой — потому что она лично обязалась привезти дочь обратно в Париж. Так же ситуация сложилась и в Париже, в сентябре, когда король Наваррский повторил свою просьбу: «В четверг 20 сентября, — пишет Летуаль, — в Париж приехал сеньор де Дюра, нарочно присланный королем Наварры, чтобы вызволить королеву Наварры, его жену, и доставить ее в Беарн»[162]. Маргарита пишет: «В это же самое время от короля моего мужа прибыл господин де Дюра, чтобы сопровождать меня, и я начала твердо настаивать на позволении уехать. Видя, что уже нет оснований мне отказывать, король сказал […], что желает сопроводить меня до Пуатье, и с этим заверением отправил господина де Дюра назад». Наконец, в декабре, в Блуа, когда Жениссак, новый эмиссар Беарнца, получил от короля отказ «в выражениях, полных угроз и оскорблений», она взбунтовалась: «Я представила, что меня выдали замуж против моего желания и воли […]. Я намерена отправиться к нему; и если даже не получу на это разрешение, то уеду тайно — неважно, каким способом, пусть с риском для жизни». Позиция Маргариты, как и ее супруга, диктовалась скорей политическими соображениями, чем чувством: она была королевой Наварры и больше не хотела быть заложницей в руках матери и брата.

Некоторые историки, опираясь на отдельные комментарии одного-единственного современника — Летуаля, ставили под сомнение ее искренность и усердие в стараниях покинуть двор. В самом деле, по его словам, Дюра «выпроводили, сославшись на некоторые ее дела в Париже, раздутые с этой целью»[163]. В этих «делах» они очевидным образом усматривали намек на Бюсси, о присутствии которого при дворе упоминает и сама Маргарита. Прежде всего, можно было бы отметить что Летуаль — при всей его склонности к сплетням — Бюсси вообще не упоминает и что для него «дела», якобы задержавшие королеву в Париже, — предлог в чистом виде. Но, главное, надо рассмотреть, в каком положении находилась королевская власть. Генриху III очень не понравились компромиссы, на которые пошла его мать, подписав мир[164]. Мало того что этот договор предоставил чрезмерные преимущества ненавистному брату, но он еще и даровал протестантам такие привилегии, как ни один из прежних эдиктов. Гнев короля Франции, поставленного перед необходимостью идти на уступки, — объяснение первого отказа делать королю Наваррскому дополнительный подарок, возвращая ему жену. Однако в октябре Генрих III, похоже, смирился с новой ситуацией. Кстати, его корреспонденция упоминает прием, который оказали Дюра: король больше не возражал против отъезда сестры и собирался послать ее вместе с королевой-матерью на встречу с Алансоном в Плесси-ле-Тур[165]. Намек Летуаля оказывается несостоятельным. Права была именно Маргарита, и дворянину короля Наваррского дали положительный ответ, по отъезд отложили. Тем не менее Корона заняла выжидательную позицию: с июня католики, недовольные мирным договором, почти по всей стране собирались на ассамблеи, создавая первую Лигу. Это объединение, поставившее целью восстановление католичества во всем королевстве, летом нашло себе сторонников повсюду. В октябре памфлет, изданный гугенотами, разоблачил стремление Гизов возглавить Лигу и, может быть, свергнуть самого короля[166]. После этого стало ясно, что статьи договора в Больё уже не действуют: Лига с каждым днем набирала силу, и Генрих III не мог по-прежнему соблюдать положения, которые и подписывал-то лишь скрепя сердце.

Предав забвению обязательства перед протестантами, он попытался спасти ситуацию, отколов от них брата, чтобы Корона выглядела единой перед лицом угрозы, которую создавали Лотарингцы. В то время как в Блуа должны были собраться Генеральные Штаты, он делал всё, что было в его силах, чтобы привлечь Алансона к себе. Переговоры о браке последнего с Елизаветой затягивались, и теперь тот лелеял надежду, что его изберут сувереном Нидерландов. Генрих III пообещал ему поддержку. Новый союз между братьями очень скоро оформился: 11 ноября, отмечает Летуаль, герцог «вернулся вместе с королевой Наваррской, своей любимой сестрой, к королю в Олленвиль, откуда они вместе уехали во вторник 13 числа, а в четверг 15-го прибыли в Орлеан, где король устроил им торжественный въезд»[167]. Накануне открытия Генеральных Штатов, — рассказывает Маргарита, — король пригласил брата на чрезвычайный совет, сообщил ему о своем решении возглавить Лигу католиков, чтобы взять ее под контроль, и попросил его сделать то же самое. Герцог, у которого перспектива предать былых союзников не вызвала неприятия, согласился. Поэтому, рассчитывая на его поддержку, король открыл Генеральные Штаты речью, в которой объявил гугенотам войну на уничтожение. Так что в этом контексте неудивительно, что он прогнал Жениссака, эмиссара короля Наваррского, прибывшего очень не вовремя, с очередной просьбой сделать милость и отпустить Маргариту. Всё это показывает, насколько правдивой можно считать версию королевы о причинах, по которым ее пребывание при французском дворе затянулось, и насколько второстепенным фактором было присутствие Бюсси.

Есть и другое, более тяжкое обвинение, которое следует снять с Маргариты, — речь идет о мере ее ответственности за то, что герцог переменил союзнические отношения: в этом ее попытается обвинить Агриппа д'Обинье, когда станет ее заклятым врагом. «Королева-[мать], — напишет он в своей "Всемирной истории", — воспользовалась помощью своей дочери, королевы Наваррской, каковая благодаря давним близким отношениям с Бюсси убедила его, а он — своего господина, пойти блуаским путем»[168]. Прежде всего ясно, что герцог искал здесь собственные выгоды: впечатляющие преимущества, какие были ему предоставлены в июне, новые посулы, которые сделал ему брат, в тот момент готовый на всё ради поддержки, несомненно были аргументами достаточно серьезными, чтобы побудить его свернуть с прежнего пути. А главное, надо задаться вопросом, насколько Маргарита была заинтересована в том, чтобы короля Наваррского предали. В пропасть, разверзшуюся между прежними союзниками, рухнула как раз она. Кстати, се тогдашний настрой показывает, в какое замешательство ее привел новый политический контекст. С начала декабря она пыталась изменить ситуацию, активно поддерживая кандидатуру брата на нидерландский престол, поскольку борьба за этот престол была единственной альтернативой втягиванию Франсуа во внутреннюю французскую политику, единственной стратегией, позволявшей ему приобрести собственную корону, сохранив при этом союзников. Так, тосканский посол отмечает, что она предлагала продать все свои драгоценности, чтобы поддержать поход брата во Фландрию[169]. Несомненно, она рассчитывала таким образом ускорить развитие событий и избежать худшего. Но король, в принципе не возражавший против такой перспективы, в данный момент нуждался в помощи брата в своей стране и без колебаний лишил его шансов в Нидерландах, скомпрометировав участием в войне с гугенотами, начавшейся во Франции.

Генеральные Штаты открылись б декабря в особо напряженной атмосфере: лигистское большинство хотело, чтобы статьи мира Месье были аннулированы, тогда как реформаты, встревоженные как недавними событиями, так и новым союзом Алансона с королем, уже вновь взялись за оружие в Пуату и Гиени. Внешне все выглядело по-прежнему помпезно. Брантом так описывает Маргариту на торжественном открытии заседаний: «Видел я и нашу великую королеву […] в день, когда король, ее брат, произносил вступительное слово; она была в оранжево-черном платье, с преобладанием темного цвета, в обилии отделанном тафтой, с длинной королевской мантией, сидела на положенном по рангу месте и выглядела столь прекрасно и восхитительно, что более трехсот персон из собрания сказали, что предпочитали созерцать столь божественную красоту и любоваться ею, нежели слушать прекрасные и важные речи короля, ее брата, пусть даже говорил он и вещал как нельзя лучше»[170]. На самом деле королева чувствовала себя очень плохо и через несколько дней даже слегла. К концу декабря она поправилась, по в начале января ей стало еще хуже, и короля Наваррского подозревали в покушении на убийство[171], хотя от смерти жены он ничего не выигрывал. Куда более вероятно, что, как и после Монконтура, Маргарита снова заболела оттого, что потерпела тяжелую неудачу и не смогла помешать брату заключить союз, невыгодный для них обоих. 19 января, как подтверждает герцог Неверский, который вел дневник Ассамблеи, «королева[-мать] плакала в своем кабинете вместе со своей дочерью королевой [Наваррской] из-за того, что король последовал совету начать войну»[172].

Ситуация неуклонно ухудшалась. Действительно, в первые месяцы 1577 г. продолжались дебаты на заседании Штатов, подготовка к сражениям и организация чрезмерно дорогих празднеств, при помощи которых Екатерина отчаянно пыталась купить или сохранить сторонников. Алансон, посланный вместе с Бюсси в Центральную Францию, одержал первую военную победу, успешно завершив осаду Ла-Шарите. Его боевые подвиги на стороне католиков ставили Маргариту в невыносимое положение. Измена младшего брата уже лишила ее роли посредницы, а после первых столкновений она оказалась в лагере врагов мужа, и ей полагалось радоваться его неудачам. Собрав нескольких друзей, она попросила у них совета. Они, по ее словам, посоветовали ей «на время военных действий покинуть двор и, по возможности, даже уехать за пределы королевства, найдя для этого какой-нибудь достойный предлог, например, совершение паломничества или визит к кому-нибудь из родственников». А в этой компании находился Мондусе, королевский посланник во Фландрии, который поддерживал кандидатуру герцога Алансонского и состоял у него на службе. Он должен был в ближайшее время вернуться в Нидерланды в интересах герцога «под предлогом сопровождения госпожи принцессы де Ла Рош-сюр-Йон[173] на воды в Спа». И он предложил Маргарите присоединиться к кортежу и агитировать знать Провинций за кандидатуру брата. Сразу же нашелся и предлог: королева с давних пор страдала кожной болезнью — рожистым воспалением на руке; довольно будет сказать, что доктора рекомендовали ей воды и что время года благоприятно для путешествия…

На следующий день королева-мать одобрила эту мысль и изложила ее королю. Тот, как пишет мемуаристка, согласился, «будучи весьма довольным тем, что воспрепятствовал моей встрече с королем моим мужем […]. Он приказал, чтобы направили курьера к дону Хуану Австрийскому, который замещал короля Испании во Фландрии, с просьбой выписать мне необходимые подорожные». Письмо Генриха III губернатору Перонна, датированное 21 мая, подтверждает, что этот рассказ точен и что память у Маргариты была хорошей. Оно не только содержит различные указания, связанные с поездкой сестры, но еще и дословно воспроизводит упомянутый предлог: «Господин д'Юмьер, моя сестра королева Наваррская по совету врачей для поправки своего здоровья нуждается в лечении на водных источниках в Спа, на территории Льежа, куда собирается отправиться через несколько дней. А чтобы по дороге и на месте ее могли посещать иностранные принцы и прочие сеньоры, позаботьтесь также, чтобы при этой поездке ради моего доброго имени и ради почестей, подобающих означенной моей сестре […], ей было бы обеспечено должное сопровождение; […] прошу Вас собраться и подготовиться к отъезду»[174]. Был ли Генрих III обманут? Этому вопросу, который часто ставят историки, надо противопоставить другой и лучше задаться им: а с чего бы? Он давно знал о союзе сестры и брата и не возражал против того, чтобы последний стал сувереном Нидерландов — если только эта затея не подтолкнет Испанию вступить в войну. Напротив, успех предприятия послужил бы ему на пользу, расширив влияние Франции и «избавив» его от несносного герцога.

Итак, Маргарита покинула двор через несколько дней, использованных ее братом для того, «чтобы дать мне поручения, способствующие его делам во Фландрии». С ней кроме старой принцессы де Ла Рош-сюр-Йон поехало несколько знатных дам, в том числе г-жа де Турнон, ее фрейлина, и Анна д'Атри д'Аквавива, постоянная посетительница «зеленого салона», а также несколько мужчин, в частности кардинал де Ленонкур, епископ Лангрский и другие дворяне ее дома. Выехав из Центральной Франции в середине июня, кортеж в начале июля достиг Пикардии, где города встречали королеву, как потребовал от них король. В дороге королева Наварры ехала впереди, «на опорных носилках», которые «были полностью застеклены, а стекла представляли собой изображения девизов в виде солнца и его лучей, которые сочетались с надписями на драпировке и самих окнах, всего — сорок девизов разного содержания со словами на испанском и итальянском языках». Вслед за ней «десять фрейлин со своей наставницей ехали верхом на лошадях, и еще в шести каретах и повозках размещались остальные дамы и девушки из числа наших сопровождающих».

Неподалеку от границы Камбрези, независимого владения, Маргариту встретил посланец епископа в окружении «большого числа сопровождающих, которые выглядели как настоящие фламандцы и были одеты соответствующим образом, хоть и весьма простовато». Епископ, хоть и сочувствовал испанцам, принял ее хорошо и задал в честь нее пир, во время которого королева переговорила с губернатором города, г-ном д'Энши. «Используя всю силу своего ума, дарованного мне Богом, — пишет она, — я склоняла господина д'Энши на сторону Франции и особенно на сторону моего брата». Поддавшись обольщению, губернатор предложил ей сопровождать ее до Намюра. На следующий день епископ Камбрейский проводил Маргариту до границы Камбрези, на которой ее встретили граф де Лален, великий бальи Эно, его брат барон де Монтиньи и добрых две сотни дворян, эскортировавших ее до Валансьена, где французы изумились башенным часам со сложными механизмами, «которые издавали приятный музыкальный звон и приводили в действие разного рода фигурки». Радушно приняв тем же вечером мужчин из кортежа, на следующий день граф де Лален организовал в Монсе прием для дам, где присутствовали «графиня де Лален, ее родственница мадам д'Аврек и все самые знатные и галантные дамы»[175]. Эти фламандки, «в природе» которых были заложены «непринужденность, жизнелюбие и дружественность», приняли ее с восторгом, особенно графиня де Лален, отличавшаяся красотой и умом; она кормила сына грудью на виду у всех — в то время новшество ошеломительное — и покорила Маргариту, которая согласилась остаться в ее обществе на неделю. Правду сказать, королеву это устраивало.

Действительно, Лаленов следовало убедить в первую очередь. Уже десять лет как испанские наместники, сменявшие друг друга в Нидерландах, — герцог Альба, Луи Рекезенс, потом дон Хуан Австрийский, — вводили все новые поборы и налоги. Разграбление Антверпена в ноябре 1576 г. И убийство графа Эгмонта, героя первого периода борьбы за независимость, все еще хорошо помнили. Возмущение в стране было всеобщим. Вильгельму Оранскому-Нассау уже удалось объединить несколько кальвинистских провинций Севера, но католические Штаты Фландрии еще колебались и искали более нейтральное решение, и прием французского принца казался им лучшим выходом. Как раз граф де Лален был одним из тех, кто относился к Испании резко враждебно. «Несмотря на то что он правил [в своей области], не вступив ни в лигу принца Оранского, ни в лигу гугенотов, будучи убежденным католическим сеньором, тем не менее он всегда отказывался встречаться с доном Хуаном и не допускал назначения каких-либо испанцев на руководящие должности».

Однако Маргарита предпочла иметь дело не с самим графом, а с его супругой, как обычно поступала и Екатерина; рассказ, столь же редкостный, сколь и подробный, который она составила об этой беседе, позволяет понять, как знатные дамы эпохи Возрождения, на которых часто возлагали более или менее официальные дипломатические миссии, принимались за дело, завязывая контакты, продвигаясь в поиске общего языка, закрепляя позиции, по которым достигали единого мнения, и переходя к конкретным предложениям… Едва Маргарита встретила графиню, она тут же отметила, что, помимо ума и дружелюбия, «эта достойная дама имела большое влияние на своего мужа» — деталь существенная. Бал в Монсе стал для обеих женщин поводом начать политическую дискуссию, образцовую по дипломатическому мастерству обеих участниц. Маргарита начала с пространных комплиментов хозяйке дома, выразив сожаление, «что мы родились не под небом одной родины». Та, поймав мяч на лету, ответила, сделав особый упор на старинной дружбе Фландрии и Франции: «Нет ничего более нетерпимого для нас, чем господство испанцев, и мы желаем всеми силами освободиться от их тирании». И она выразила желание, чтобы король Франции вернул себе эти провинции. На это королева возразила, что помощь придет не со стороны короля, слишком занятого смутами в собственном королевстве, — прийти мог бы герцог Алансонский, у которого «не меньше возможностей, чем у короля Франции, моего брата, чтобы помочь вам»; и она расхвалила достоинства брата, который только что выказал воинское искусство, взяв Иссуар вслед за Ла-Шарите. Графиня «с большим удовлетворением выслушала мои откровения и ответила, что заговорила со мной на эту тему намеренно, увидев, что я оказываю ей честь, приближая к себе. Посему она приняла решение не отпускать меня отсюда, пока не расскажет мне о положении дел, в котором они пребывают, и просить меня помочь обрести поддержку со стороны Франции». Обе женщины заложили основы, и на другой день настал черед графа беседовать с королевой. Предметом обсуждения стали более конкретные вопросы. Бальи Эно, уверенный в своей провинции, посоветовал привлечь г-на д'Энши — что Маргарита уже сделала, но ему об этом не сообщила. Она сохранила осторожность, зная, что соучастие такого рода нуждается в поддержке: «Я не стала открывать ему правду о словах, услышанных от графа д'Энши, но ответила, что хочу просить его самого [Лалена] поговорить об этом с ним и что это получится у него лучше, чем у меня, ведь он и д'Энши — соседи и друзья».

Выехав из Монса «не без взаимного сожаления», Маргарита пообещала графине вернуться обратно через тот же город и преподнесла ей, как и ее мужу, прощальные подарки. Только г-жа д'Аврек сопровождала ее до Намюра, где встретила своего мужа и деверя. Поезд королевы, который до границ провинции Эно эскортировали тамошние дворяне, в Намюруа встретили «герцог Арсхот, господин д'Аврек, маркиз де Варанбон и младший Балансон», сопровождавшие испанского наместника, собственная свита которого, впрочем, была весьма непредставительной: «Из придворных самого дона Хуана в лицо и по имени я запомнила только Людовика Гонзагу, который представился родственником герцога Мантуанского. Остальные же были незначительными людьми с дурной внешностью». Однако, — признает Маргарита, — в Намюре, куда кортеж прибыл к вечеру, ради ее приема предприняли особые усилия: город был так ярко освещен, что могло показаться, будто дело происходит едва ли не днем.

Дон Хуан Австрийский, внебрачный сын Карла V и единокровный брат Филиппа II, был заклятым врагом повстанцев в Провинциях; тем не менее сестру суверена Франции, официального союзника Испании, он принял более чем учтиво. Маргариту поселили в великолепно украшенном городском доме, а наутро пригласили на мессу, «проходившую, по испанскому обычаю, с музыкальным сопровождением скрипок и корнетов. Пройдя в большую залу, мы приступили к завтраку, сидя одни за столом, он и я; пиршественный стол, где расположились дамы и сеньоры, отстоял на расстоянии трех шагов от нашего»; после этого был еще один бал. Если верить Брантому, дон Хуан уже не в первый раз имел возможность созерцать женщину, которая считалась прекраснейшей принцессой Франции. Прошлым летом, «проезжая через Францию так скрытно, как только мог, прибыв в Париж и узнав, что вечером в Лувре происходит торжественный бал, он пришел туда переодетым, более ради королевы Наваррской, чем для чего-либо еще. […] Он весьма внимательно созерцал ее, восхитился ею и потом превозносил превыше всех красавиц Испании и Италии»[176].

Маргарита оставалась в Намюре два дня, ожидая, пока будут готовы суда, на которых путники должны были подняться по Маасу. Д'Энши покинул там королеву, тогда как господин и госпожа д'Аврек сопровождали ее до Юи, куда она прибыла тем же вечером. По дороге начались несчастья. После отъезда тяжело заболела демуазель де Турнон. В Юи из-за внезапного разлива реки королева едва успела высадиться с частью свиты и пройти на самые высокие улицы: «В этот вечер мы вынуждены были довольствоваться тем, что мог предложить нам хозяин дома, не имея возможности высадить на берег слуг и выгрузить поклажу, тем более выйти в город, в котором случился настоящий потоп». А начало пребывания в Льеже, куда поезд прибыл на следующий день и где его встретил епископ, «окруженный хорошим обществом, состоявшим из членов капитула и многих каноников — сплошь сыновей герцогов и графов, а также других важных сеньоров Германии», было омрачено смертью м-ль де Турнон. Королева присутствовала при похоронах, потом попыталась отвлечь от мрачных мыслей всю свою свиту, огорченную, как и она, потерей девушки. К счастью, город был восхитителен. Поскольку «воды располагались на расстоянии трех или четырех лье от города, в Спа, маленькой деревушке из трех-четырех убогих домов», то все поселились в этом старинном городе, где королева дивилась церквам, отделанным мрамором, музыкальным башенным часам, фонтанам, садам, галереям… Она сама проживала во дворце епископа, перебравшегося в другую резиденцию. Лечение водами давало и еще одну возможность для развлечения: из Спа воду доставляли курортникам по ночам, чтобы она сохраняла все ценные качества, и они пили ее утром, отдыхая в садах, «ибо принимать ее нужно было в движении, прогуливаясь». Остальной день был заполнен разнообразной деятельностью — пирами, балами, посещениями монастырей, концертами. Кроме того, визиты Маргарите нанесла добрая часть местной знати: «Когда разлетелся слух о моем приезде, многие дамы и сеньоры Германии прибыли [в Льеж], чтобы повидаться со мной», — пишет она, ни словом не намекая на политические переговоры, которые вела там. Тем не менее визит владетельной графини Аренберг в сопровождении сестры, сына и невестки едва ли можно рассматривать как нечто большее, кроме как проявление учтивости или любопытства: ведь все женщины этого рода приходились родственницами, с одной стороны, графине де Лален, с другой — герцогу Арсхоту.

Через шесть недель, то есть по окончании обычного срока курортного лечения, маленькая группа приготовилась возвращаться во Францию. Начинался сентябрь. Тогда-то, — пишет Маргарита, — в Льеж и приехала г-жа д'Аврек с неприятными новостями: дон Хуан захватил Намюр, нарушив соглашение, заключенное с католическими Штатами Фландрии. Правда, цитадель была занята в начале августа, и маловероятно, чтобы псевдокурортники ни о чем не слышали раньше. Несомненно, надо полагать, в Льеже опасность не представлялась серьезной, — разве что, напротив, было принято решение на всякий случай оставаться за пределами беспокойных земель. Однако теперь нужно было возвращаться, для чего (если не делать большой крюк) следовало пересечь Намюруа. А ведь «все провинции [Фландрии] запылали гневом и взялись за оружие». И герцог Алансонский тоже довел до сестры дурные новости французского двора: медовый месяц в отношениях между братьями кончился, королевские миньоны вновь начали искать ссор с каждым, кто им не нравится, Бюсси опять преследуют, а король раскаивается, что позволил сестре уехать[177]. Таким образом, обратная поездка обещала быть особо трудной: «Я поняла, что вынуждена буду на обратном пути проезжать через земли разных партий, тем более что самые знатные лица в моем собственном окружении разделились в своих симпатиях на приверженцев испанцев и гугенотов». Она послала Мондусе к принцу Оранскому за разрешениями на проезд, тщетно прождала его три дня и решила ехать без этих документов. Однако лошадей задержали, поскольку ее казначей утверждал, что «у нас совсем нет денег, и нечем даже расплатиться за гостеприимство», — заплатить по счету пришлось г-же де Ла Рош-сюр-Йон. Наконец, 8 сентября группа отплыла в Юи в сопровождении главного распорядителя двора епископа Льежского.

Этот город принял сторону Штатов и отверг опеку епископа Льежского, оставшегося независимым, поэтому был враждебен к королеве Наваррской, тем более что именно после ее проезда через Намюр дон Хуан захватил цитадель. Так что кортежу предстояло столкнуться с настоящим народным восстанием: «Вскоре после того, как мы расположились в доме, [горожане] начали звонить в колокола, стягивать артиллерию на улицы и нацеливать ее прямо на мои окна […]. Всю ночь мы провели в тревоге, не видя никакого смысла вести переговоры со всем этим сбродом, грубиянами и невеждами». Тем не менее утром им позволили уехать. В Динане, на следующем этапе, путников ожидал другой сюрприз, который мы уже имели повод упомянуть в начале настоящей книги, — муниципальные выборы, которые весело отмечались на улицах, пока толпа не опознала в свите Маргариты одного давнего врага города и всеобщее опьянение не вылилось в агрессивность. Как мы видели, только имя графа де Лалена — упомянутое почти случайно — позволило успокоить толпу.

Наутро, после очень беспокойной ночи, возникли новые проблемы. У ворот Динана появился отряд дона Хуана, предлагая эскортировать королеву до Намюра — «все это преследовало двоякую цель, [комментирует она]: с одной стороны, чтобы захватить город, с другой — чтобы я оказалась в руках испанцев». С согласия бургомистров королева поспешила покинуть эти места, переправилась через Маас в южном направлении и достигла замка Флерин, все еще преследуемая испанскими солдатами. Новый повод для волнений: хозяйка замка, которая была одна и решила, что замок штурмуют, заперлась в донжоне и отказалась принимать группу; к счастью, подоспел ее муж[178] и всех впустил; его специально прислал граф де Лален, чтобы обеспечить возвращение королевы во Францию через города, принявшие сторону Штатов. Таким образом, Маргарита беспрепятственно доехала до Като-Камбрези, сожалея, что не смогла вновь проехать через Моне, как обещала графине; она написала последней и послала подарки. Однако еще не все опасности остались позади. Поскольку на французской границе скопились гугенотские войска, королева рано утром выехала верхом в сопровождении всего нескольких человек и галопом домчалась до Катле; оттуда она вернулась в свои владения и 12 или 13 сентября прибыла в Ла-Фер, чтобы дожидаться возвращения спокойных времен.

Кстати, ждать их оставалось недолго (по крайней мере, во Франции), поскольку Генрих III заявил 16 сентября, что переговоры с Наваррой завершились подписанием мира[179]. Герцог Алансонский 12 октября покинул Париж, выехав в Ла-Фер[180]. Там он встретил сестру, общество которой было «раем, насыщенным наслаждениями», тогда как оставленное им общество — «адом, наполненным только яростью и муками»; во всяком случае, такие слова она приписывает ему в «Мемуарах», но они близки к реальности, как мы скоро увидим. Отчитавшись ему о переговорах, которые вела ради него, Маргарита приняла у себя графа де Монтиньи, брата графа де Лалена, в свите которого «было четверо или пятеро именитых людей из Эно, один из которых привез письмо от господина д'Энши и имел от него поручение передать брату, что д'Энши предлагает ему свои услуги и заверяет, что цитадель Камбре — в его распоряжении. Господин де Монтиньи, со своей стороны, передал слова своего брата […] о готовности помочь установить власть [герцога Алансонского] над всем Эно и Артуа». Герцогу Алансонскому оставалось собрать армию. В то время как фламандцы отбыли готовить почву, герцог вернулся ко французскому двору в первые дни ноября, «рассчитывая добиться королевских милостей и организовать это предприятие», в Маргарита еще на несколько дней осталась в Ла-Фере.

Так закончилась миссия королевы Наваррской в Нидерландах. Итог, который королева ей подвела, соразмерен ее успеху. Конечно, она не изменила ничего в корне только чарами своих слов или обаянием. Как подчеркивала она сама, сеньоры, с которыми она беседовала, уже изначально были в большей или меньшей степени расположены в пользу Франции. Очевидно, что успех или провал кандидатуры принца — служившей ставкой во внутриполитической борьбе в Нидерландах — зависел от множества других факторов, помимо убедительности речей принцессы. Однако неоспоримо, что она сумела привлечь на сторону брата некоторое количество вельмож, влиятельных в южных провинциях. Впрочем, конкретные результаты ее дипломатических трудов выявятся в последующие годы: ведь граф де Лален в 1578 г. останется единственным сторонником Алансона, а в 1579 г. г-н д'Энши действительно передаст последнему город Камбре. Однако с тех пор Маргарита должна была расстаться с ролью дипломата. Поскольку Бержеракский договор установил новый мир с гугенотами, ей пора было ехать к мужу. Кстати, этот вопрос с августа был предметом обсуждения между Наваррой и Короной[181].

Поэтому почти ровно через два месяца она покинула Ла-Фер и вернулась в Париж, где о ее прибытии 12 ноября сообщил тосканский посол[182]. Двор с большой помпой встретил ее в Сен-Дени: король, королева Луиза и королева-мать «меня приняли с большими почестями и доброжелательством, находя удовольствие от моего рассказа обо всех знаках уважения и празднествах во время моего путешествия и пребывания в Льеже, равно как о приключениях на обратном пути». Прежде в ней восхищались красотой и культурой, теперь хвалили за умение вести переговоры, как это сделал посол Джироламо Липпомано, подчеркнувший, что «эта принцесса воистину имеет столь же развитый ум, как и ее мать: она весьма способна к делам. Пребывая на водах в Спа и в окрестностях, она почти сумела заключить договор между своим братом г-ном Алансонским, графом де Лаленом и другими фламандскими сеньорами, притом что сеньор дон Хуан, с которым она встречалась и трапезничала в Намюре, ни в малейшей мере этого не заподозрил»[183].

Отъезд в Гасконь был намечен на начало декабря, и королева-мать твердо решила сопровождать дочь. Тогда она согласилась, — пишет Маргарита, — пересмотреть вопрос с ее приданым, который все еще оставался нерешенным. «На этом [решении] и остановились, однако, в духе нашего двора. Ибо вместо моего скорого отъезда […] они задержали его на пять или шесть месяцев, как и отъезд моего брата, тоже спешившего в поход во Фландрию». На самом деле, похоже, Екатерина решила отложить поездку из-за того, что в Пуату и Гиени все еще было неспокойно[184]. И потом, Короне, как обычно, недоставало денег. Наконец, внутри королевского семейства и вокруг него начались новые раздоры, грозя ввергнуть королевство в хаос. Таким образом, в действительности эту поездку предприняли только летом 1578 г.

Глава VI

От одного союзника к другому: курс на Гасконь

(1578–1579)

Рокамболевские стычки, несколько месяцев потрясавшие французский двор перед отъездом обеих королев, странно напоминают начало 1576 г. Действительно, в первых числах января началась знаменитая ссора миньонов, в которой фавориты Месье снова противостояли фаворитам короля. Поначалу, — пишет Маргарита, — герцогу Алансонскому «каждый день чинились новые препятствия с целью задержать военные приготовления […], и при этом ему самому, Бюсси и другим его сторонникам наносились многочисленные обиды, устраивались бесконечные ссоры с Бюсси, и днем, и ночью, и всякий час, то со стороны Келюса, то Грамона». Со своей стороны Можирон, главный фаворит на тот момент, разжигал ненависть как между обоими братьями, так и между молодыми людьми, окружавшими их, так что «не проходило и дня, чтобы не устраивалась очередная ссора между ними и Бюсси, который из-за своего бесстрашия не мог уступить кому-либо».

К очень лаконичной версии королевы Летуаль делает ценное дополнение. Бюсси, несомненно, изнуренный, но по-прежнему задиристый, открыл враждебные действия 6 января 1578 г., на Богоявление, явившись на мессу «одетым совсем просто и скромно, но в сопровождении шести пажей в костюмах из парчи, расшитых витой золотой нитью, громко провозглашая, что настало время, когда храбрейшими становятся последние ничтожества». 10 января после его столкновения с Грамоном несколько сот кавалеров приготовились к бою, но король запретил эту дуэль и заставил обоих молодых людей примириться. 1 февраля Келюс, Сен-Люк, д'О, д'Арк и Сен-Мегрен напали на Бюсси, при котором был всего один дворянин. Как и Маргарита, хронист отдает должное неукротимой отваге этого молодого человека, «который был храбрым солдатом и скор на руку, обыкновенно насмехался над этими диванными миньонами и очень мало принимал их в расчет»[185].

Герцог Алансонский, — продолжает Маргарита, — «понимая, что эти обстоятельства не способствуют его фламандским делам, желая скорее смягчить короля, чем его разгневать […], и видя также, что Бюсси, находясь вне двора, скорее начнет формирование отрядов, необходимых для его армии, послал его в свои земли, отдав соответствующий приказ». Летуаль тоже подтверждает отъезд Бюсси, но уточняет, что тот со своими сторонниками укрылся в Шарантоне, тогда как Келюс и его люди удалились в Сен-Клу. Тем не менее преследования продолжились, так что герцог решил и сам уехать на некоторое время. Свадьба Сен-Люка с Жанной де Коссе стала для него новым унижением. Уклонившись от присутствия на церемонии, так же как Маргарита и Екатерина, с которыми он завтракал, вечером на балу он подвергся дерзким насмешкам со стороны миньонов, дразнивших его за «уродство и малый рост». Поэтому с одобрения матери он решил отправиться на несколько дней на охоту.

Тогда и случился трагикомический эпизод, очень характерный для нездоровой атмосферы, царившей при французском дворе. В самом деле, Генрих III, которого несомненно вывели из себя инсинуации окружения, глубокой ночью велел арестовать брата, растревожив весь Лувр. «Он лично перерыл всю кровать моего брата, чтобы понять, прячет ли он там какие-нибудь бумаги. У брата было при себе одно письмо от мадам де Сов, полученное накануне вечером, каковое он держал в руке, чтобы его никто не нашел. Король потребовал отдать письмо». Когда содержание письма выяснилось, конфуз получился предельным, но Генрих не прекратил всех подозревать и оставил Франсуа под арестом. Тот добился разрешения послать за Маргаритой, которая по этому случаю приобрела очень горький опыт: «Мне предстояло пересечь весь двор, наполненный придворными, которые обычно стремились попасть мне на глаза и оказать знаки почтения. Теперь же каждый из них (как настоящий придворный), понимая, что Фортуна отвернулась от меня, делал вид, что меня не замечает». Состоялась трогательная встреча брата и сестры, которые «провели время в беседах и пытались понять причину, заставившую короля принять столь жестокое и несправедливое решение».

Тем временем выяснилось, что в Лувр инкогнито прибыл Бюсси, и король послал Л'Аршана его арестовать. Маргарита объясняет, что накануне ее брат «сам приказал ему приехать в составе отряда, чтобы обсудить с ним вопрос о формировании армии, которая предназначалась для Фландрии», но можно задаться вопросом, не наведывался ли Бюсси в Лувр регулярно, а именно для свиданий с королевой. Л'Аршан, — пишет она, — отправился искать Бюсси в комнату его сообщника Симье, не проявляя особого рвения, поскольку оба дружили, несмотря на различие в возрасте. Бюсси действительно прятался за пологом кровати, но решил лучше сдаться человеку, которому можно доверять. «Он обладал веселым и непринужденным нравом, — вспоминает Маргарита, — и никакие опасности и тревоги не могли внушить ему страха. И когда Л'Аршан закрывал дверь, чтобы сопровождать Симье, Бюсси высунул голову из-за полога и сказал ему: "Как, отец мой! Не хотите ли Вы уйти без меня? Или Вы считаете более почетным сопровождать этого негодяя Симье?" Л'Аршан повернулся и ответил: "Эх, сын мой, видит Бог, я готов отдать руку на отсечение, чтобы только не видеть Вас здесь!" Бюсси произнес: "Отец мой, это — знак того, что дела мои в порядке", продолжая подшучивать над Симье, который от волнения потерял присутствие духа». Нет никаких сомнений, что эти слова Маргарита изложила очень верно; кстати, в «делах», которые в порядке, позволительно усмотреть бахвальство Бюсси (любезно воспроизведенное) амурами с принцессой.

Но она по-прежнему находилась при арестованном брате, тогда как весь двор пребывал в смятении. Впрочем, дворянин, которому было поручено их охранять, «господин де Лосс, добрый старик, бывший еще наставником короля, моего отца, и который любил меня, как дочь», заверил их в своей поддержке и поддержке со стороны других сеньоров, возмущенных подобными методами. Что касается королевы-матери, она попыталась ослабить напряженность и после нескольких часов обсуждения преуспела в этом. Король вернул свободу брату и потребовал общего примирения, которое приобрело бурлескный облик — Бюсси заключил Келюса в объятья «на манер Панталоне. От этой сцены все общество, будучи еще во власти удивления и осознания важности происходящего, не смогло удержаться от смеха». Трагикомедия, по выражению королевы, закончилась.

Что до взаимного недоверия, оно оставалось очень сильным, и король по-прежнему строго надзирал за герцогом, который во второй раз в жизни принял решение бежать. «Он сообщил мне о своем желании. Понимая, что речь идет о его безопасности, а король и королевство не могут пострадать из-за этого [бегства], я одобрила его намерение. В поисках способа осуществить это […] он не нашел ничего иного, кроме как бежать через окно моей комнаты, которое выходило на ров и находилось на третьем этаже». Итак, на сей раз Маргарита была активной сообщницей беглеца. Она приобрела канат, который ей принесли в футляре от лютни, и была готова оказать содействие. Отъезд был назначен на 14 февраля, то есть через неделю после «ареста» Франсуа. В тот вечер она сидела за столом с матерью и братом, когда услышала, как Екатерину тихо предупредили о возможном побеге сына. Когда тот удалился, королева-мать обратилась к дочери. «Вы знаете, что я заверила короля в том, что Ваш брат никуда не собирается бежать», — сказала она, и смущенная Маргарита поручилась жизнью за верность герцога. Тем не менее через несколько минут она помогла ему скрыться: «Вместе мы привязали веревку к опоре. Выглянув в ров и никого не заметив поблизости, […] мы помогли спуститься сначала моему брату, который смеялся и шутил, […] затем — Симье, […] наконец, Канже, камердинеру брата». Все трое добрались до аббатства Святой Женевьевы, где встретили Бюсси, а потом бежали в Анжер.

Этот побег, успешный для пленников, не преминул обернуться плохо для их соучастников, оставшихся в Лувре. В самом деле, камеристки Маргариты, пытаясь избавиться от веревки, засунули ее в камин, чтобы сжечь, чем едва не вызвали пожар и привлекли внимание стражников, которые пришли выяснить, что случилось. «Я сказала камеристкам, чтобы они подошли к двери и как можно любезней спросили, чего они [стрелки] хотят, говоря при этом негромко, как будто я уже сплю. Что они и сделали. […] Мои женщины уверили их, что ничего не надо делать и они сами со всем справятся, иначе стрелки разбудят меня… Последние удалились». Через два часа, когда отъезд герцога обнаружился, Маргариту вызвали к королю и королеве-матери. Она оправдывалась, утверждая, что тоже была обманута. «Однако могу поклясться своей жизнью, что отъезд моего брата не нанесет никакого урона службе короля и что он отправился в свои владения с единственной целью — подготовить все необходимое для своего предприятия во Фландрии. Это немного смягчило ситуацию, и мне позволили вернуться к себе». На следующий же день, то есть 15 февраля, королева-мать покинула Париж, чтобы последовать за беглым сыном и узнать его намерения. Как и сказала Маргарита, они оказались мирными, и с 1 марта король успокоился. Через две недели Екатерина вернулась в Париж[186].

Снова заговорили о путешествии в Гасконь, которое назначили на Пасху[187]. Генрих III знал, что у него больше нет ни одного предлога, чтобы держать сестру в Лувре, да и интриговала она слишком открыто. Он также знал: если позволить ей ехать к мужу, надо уладить вопрос приданого, все еще не выплаченного, и это не значило дать ей наличными миллион турских ливров, обещанный в 1572 г., а значило, как просила королева, обратить его в королевские домены, доходы с которых были бы регулярными. Жалованными грамотами от 18 марта он предоставил сестре области Ажене, Руэрг, четыре судейства (jugeries) Верден-на-Гаронне, Рьё, Ривьер и Альбижуа, а также графства Керси и Гор — на всех этих землях король отказывался от своих «прав высокого, среднего и низшего суда»[188]. Маргарита задним числом находит этому жесту определенную подоплеку — не без оснований. «Не желая, чтобы я уехала недовольная им, рассчитывая во что бы то ни стало порвать мои дружеские связи с братом, он осыпал меня всеми видами благодеяний и пожаловал мне — и соответствии с обещанием, которое королева моя мать дала мне при заключении мира в Сансе, — земли в счет моего приданого, а кроме того, право назначения на должности и бенефиции. Помимо этого, мне был предоставлен пенсион, который обычно получали дочери Франции, и король лично достал мне наличные деньги из своих сундуков. Он брал на себя труд каждое утро посещать меня, демонстрируя, насколько его дружба может быть для меня полезней, чем дружба с моим братом, ведущая только к печальному концу».

Однако апрель и май оказались слишком заполнены событиями, чтобы отъезд не отложили еще раз. С одной стороны, высшего накала достигла ссора миньонов, завершившись знаменитой дуэлью 27 апреля[189]. С другой — продолжение переговоров с Алансоном снова потребовало участия Маргариты. Задержавшись в Париже, она посетила старую подругу — принцессу де Ла Рош-сюр-Йон, которая пережила вместе с ней все приключения поездки в Спа и была очень больна. «За два дня до ее смерти, — пишет Летуаль, — ее навестила королева Наваррская (очень ее любившая), и та сказала ей следующие слова: "Сударыня, Вы видите во мне прекрасный пример, каковой Бог дает Вам; приходится умирать, сударыня, и покидать этот мир. […] Удалитесь, сударыня, прошу Вас, ибо мне должно молиться и думать о Боге, а Вы напоминаете мне о мире, когда я смотрю на Вас". Это она сказала потому, что королева Наваррская была, как обычно, разряжена и накрашена, что при дворе называют — нарядиться к лицу»[190]. Как мать героини «Принцессы Клевской», для которой, возможно, послужила прообразом, умирающая хотела приготовиться к смерти и поэтому отказывалась видеть кого бы то ни было, в том числе и людей, которых любила больше всего.

Что касается Маргариты, вполне вероятно, что она находилась как раз в противоположном состоянии духа. Для нее надежды возродились. Теперь, когда мир во Франции, казалось, был обеспечен, а ее брат явно перенаправил свои амбиции за пределы страны, она могла вернуться к роли посредницы между двумя, а то и тремя лагерями, ведь Корона теперь нуждалась в ней для глубокого умиротворения королевства, ради которого обе королевы и предпринимали поездку в Гасконь. С одной стороны, Маргарита активно поддерживала усилия брата, что не раз отражено в письмах английских дипломатов — упоминающих, в частности, продолжение эпистолярных отношений между королевой и графиней де Лален[191]. С другой стороны, Екатерина отмечала, что дочь «делает все, что может, чтобы объединить […] герцога [Алансонского] и короля Наваррского», и писала своему послу в Англии о «добрых услугах, которые, как мы уверены, она окажет для сохранения мира»[192]. Действительно, королева-мать и король планировали направиться в Нормандию и подключить Маргариту к переговорам, который собирались вести с герцогом в самом Алансоне[193]. Ее влиятельность в этих переговорах не вызывала сомнений у современников. Так, соображения нунция Дандино перекликаются с соображениями королевы-матери, когда он замечает: «Есть надежда, что им удастся примирить короля с его братом, а молодых фаворитов того и другого — меж собой, прежде чем их покинуть»[194]. Английский посол знал, что «обе женщины преследуют разные цели», и со своей стороны он продолжит переговоры с герцогом через посредство Маргариты[195]. Однако мемуаристка в связи с этим упоминает лишь о желании поехать попрощаться с братом. На самом деле она навсегда попрощалась с Бюсси, потому что больше с ним не увидится. Впрочем, прощание было недолгим: прибыв в Алансон 22 июня, мать и дочь уже 2 июля вернулись в Париж[196].

Настало время отъезда. Обложив духовенство экстраординарным налогом, чтобы оплатить поездку обеих королев[197] король проводил их до своей резиденции в Олленвиле, в Эссонне, которую они покинули в первые дни августа[198]. Летуаль, отметивший это, пишет, что королева Наваррская уезжала «с великим сожалением и против своей воли, согласно всеобщему мнению»[199], — этот слух подтверждает и английский посол, сообщающий: «Большинство полагает, что королева Наварры не горит желанием ехать в Гасконь»[200]. Такое мнение распространилось, несомненно, оттого, что недовольно отъездом было скорее ее окружение, чем она сама. У нее лично не было никаких оснований опасаться этой поездки: ее брат и Бюсси на долгие месяцы отправились во фламандский поход, а при дворе, где ее никто бы не защитил от дерзости миньонов, она могла быть только несчастной. Напротив, приехав в Гасконь, она могла вновь получить роль по плечу: она рассчитывала, что вновь приобретет такое же влияние на мужа, какое имела, пока он не сбежал от двора, и потом, вне всякого сомнения, надеялась, что результатом этой встречи после разлуки станет появление наследника, которое бы укрепило ее положение во главе королевства Наварры и облегчило отношения с Екатериной и Генрихом III. Зато ясно, что близких королевы — а может быть, и все группировки, противостоявшие королю, — ее отъезд поверг в отчаяние[201]. Брантом писал: «Когда королева-мать увозила ее от двора, к ее мужу в Гасконь, я видел, что почти все придворные сожалели об ее отъезде, словно им на головы внезапно обрушилось великое бедствие. Одни говорили: "Двор овдовел, лишившись ее красоты", другие — "При дворе стемнело, он потерял свое солнце"»[202]. Ту же метафору воспроизводит Депорт в своих стихах:

Успокойтесь, французы, вы не теряете ее,

Это не более чем отсутствие светила на время ночи![203]

Королевы на несколько дней остановились в Шенонсо, одной из любимых резиденций Екатерины, а потом направились в Пуатье. Они ехали во главе кортежа, в составе которого было несколько сот человек, в том числе таких умелых дипломатов, как Жан де Монлюк, которому удалось посадить Генриха на польский трон, Ги дю Фор де Пибрак, который был тогда советником короля и только что вошел в штат Маргариты в качестве канцлера, или же герцогиня д'Юзес, шестидесятилетняя «гугенотка сердцем», ухитрявшаяся сохранять дружбу со всей королевской семьей[204]. Их окружали и другие знатные сеньоры, как кардинал де Бурбон, герцог и герцогиня де Монпансье, вдовствующая принцесса де Конде, Брантом. Представления о собственном поезде королевы Наваррской дают счета ее дома, сохранившиеся в Национальных архивах и тщательно проанализированные Филиппом Лозеном. Судя по этим счетам, при ней было около полусотни женщин, в том числе тридцать три «дамы и девицы» — включая Ториньи, неизменную сообщницу, — и шестнадцать горничных или прачек. Что до мужского персонала, в него входило двести сорок человек — капитанов, виночерпиев, духовников, лакеев и прочей челяди[205].

В то время как они двигались на юг в направлении Гаскони, обеспокоенный король писал герцогине д'Юзес: «Постарайтесь, чтобы наша добрая сестра была милостива [ко мне] и поверила, если соблаговолит, что чем далее она продвигается вперед, тем сильней укрепляется во мне, если это возможно, чувство любви, каковое я должен к ней испытывать»[206]. Опасения Генриха III, которые можно ощутить в этом послании, объяснимы. Конечно, он удовлетворил финансовые требования сестры, но он знал, что ее верность таким образом не купишь. Он подозревал, что она, даже вдалеке, продолжит оказывать помощь младшему брату и что если последнего поддержат французские гугеноты, то хрупкое равновесие, выстроенное на основе Бержеракского мира, может снова поколебаться. Таким образом, в операции умиротворения, которую в очередной раз предпринимала королева-мать, Маргарита могла быть очень полезна, укрепляя недавно подписанный мир между ее супругом и Короной, но могла оказаться и опасной противницей.

В конце августа обе королевы достигли Коньяка. «Нам устраивались торжественные въезды, — пишет Маргарита, — поскольку король мой муж являлся губернатором этой провинции». Брантом вспоминал, что «в этом городе множество знатных, благородных и прекрасных дам этой области прибыли приветствовать их и выразить свое почтение; и все они [дамы] были счастливы видеть красоту королевы Наваррской, которую расхваливали королеве ее матери, пребывающей от этого в счастливом состоянии. Посему она [королева-мать] однажды попросила свою дочь нарядиться как можно пышнее». Это воспоминание стало для мемуариста поводом изложить диалог между королевой-матерью и ее дочерью, из которого видно, что в то время Маргарита воспринимала пребывание в Гаскони как временное, а двор мужа — как бледное подобие другого двора. Она явилась, — пишет он, — «одетая в самое великолепное платье из серебряной ткани с вставкой на булонский манер, с ниспадающими рукавами, с роскошной прической и белой мантильей. […] Тогда королева сказала ей: "Как же Вы хороши, дочь моя". Та ответила: "Мадам, я заранее начинаю носить и донашивать платья и фасоны, какие привезла с собой от двора, — ведь когда я вернусь, я их с собой не возьму, а приеду только с ножницами и тканями, чтобы меня одели так, как тогда будет модно". Королева ответила: "Почему Вы так говорите, дочь моя? Ведь это Вы придумываете и создаете красивые фасоны одежды; и куда бы Вы ни приехали, двор будет перенимать их у Вас, а не Вы у двора"»[207].

В Бордо, куда обе королевы приехали в середине сентября, — новый торжественный въезд, новые проявления пышности: «Городские власти, — продолжает Брантом, — прибыли изъявить ей уважение и предоставили в распоряжение свои средства и возможности. […] Она ответствовала всем, одному за другим (ибо я это слышал, находясь рядом с ней на помосте по ее повелению), столь красноречиво, столь мудро и столь скоро, с такой грацией и величием, причем каждому, так разнообразя слова и ни разу не повторяясь в речи об одном и том же предмете, что это достойно упоминания». Не только мемуарист, стиль которого обычно столь однообразен, восхитился таким талантом: тем же вечером этому гасконскому дворянину поведал сам первый президент Бордоского парламента, «что не раз имел честь слушать королев Маргариту [Наваррскую] и Жанну [д'Альбре] […], двух златоустов своего времени […], но [им] было далеко до красноречия этой королевы». Брантом в восторге передал эти слова королеве-матери, которая подтвердила: «Еще девочкой она владела даром слова воистину как совершеннейшая принцесса в мире, говорила, что хотела и как нельзя лучше»[208]. Но Маргарита была не только украшением. Она тесно сотрудничала в политической работе с Екатериной, написавшей королю в конце месяца, что собрала «вчера четырех президентов [Бордоского парламента], десять советников, Вашего генерального прокурора, а также адвоката в присутствии королевы Наваррской — Вашей сестры, упомянутого моего кузена кардинала де Бурбона и прочих упомянутых членов Вашего Совета»[209]. Что касается Генриха III, он просил, чтобы ходатайствовали «перед королевой Наваррской, дабы она поспешила примирить» своего мужа и маршала де Бирона — генерального наместника Гиени и мэра Бордо, — к тому времени насмерть поссорившихся[210].

Встреча с королем Наваррским состоялась вечером 2 октября 1578 г. в замке Ла-Реоль. Он прибыл в сопровождении всего дворянства страны и выказал обеим женщинам «столь большую радость и удовольствие, какие только возможны». Королева-мать, приводящая много подробностей этой встречи, уточняет: «Он сопровождал меня до самых моих покоев и пожелал отвести Вашу сестру, королеву Наваррскую, в собственное жилище, стоящее на другой стороне улицы, где они будут вместе жить и спать»[211]. Маргарита приводит сходное свидетельство рвения мужа: «В первый же день нашего приезда он рассказал мне обо всех кознях, которые ему строили, когда он пребывал при дворе, чтобы только нас поссорить […], демонстрируя огромную радость от того, что теперь мы вместе». Что касается герцогини д'Юзес, она в письме королю красочно описала, как молодая королева заботилась о своей красоте и туалете в связи с этой встречей, словно это была вторая свадьба[212]. Сам король Наваррский, не столь многословный, через несколько дней записал: «Все, слава Богу, прошло по желанию и к удовольствию каждого»[213].

Теперь ему полегчало. Два с половиной года с тех пор, как он бежал от двора, он не видел ни жены, ни тещи и приобрел вкус к свободе. А также к исполнению роли короля. Вдали от этих женщин, от их политических сетей, в которых неизменно запутывались и самые ловкие, он сумел начать осторожную игру с Короной и более или менее преуспел в том, чтобы вернуть себе влияние на союзников-гугенотов, однако так по-настоящему и не порвал с королем Франции. Хотя региональная карта и национальная карта почти всегда казались антагонистичными, он начинал понимать, что приобретает все более серьезные шансы в борьбе за наследование трона, тем более что королевская чета оставалась бесплодной, а Месье, со своей стороны, все еще не женился. Поэтому король Наварры добивался прежде всего мира и восстановления порядка в этом регионе, где столько лет царила анархия, даже если порой и уступал нажиму со стороны окружения, менее заинтересованного в согласии[214]. Так что приезд обеих королев не был для него простой формальностью. Он хотел, чтобы они помогли ему ограничить власть маршала де Бирона, выдающегося полководца и тонкого политика, который по приезде в Бордо резко обострил отношения между королевскими войсками и реформатами и причинил ему массу беспокойств. С другой стороны, он должен был приближать мир с Короной, не создавая впечатления, что идет на уступки.

С этой первой встречи начались переговоры; в отчете сыну Екатерина уверяет, что «королева Наваррская весьма старалась и хорошо послужила […] мужу, что касается названного господина де Бирона»[215]. Обсуждения завершились 5 октября подписанием нескольких статей, о которых договорились обе стороны, но никаких окончательных решений принято не было. Так что в последующие месяцы обе королевы продолжали ездить по Гаскони, занимаясь совместной терпеливой работой ради замирения этой страны, истерзанной гражданскими и религиозными распрями. «Королева моя мать, — пишет Маргарита, — полагала недолго пробыть [на Юге], но случился ряд инцидентов как со стороны гугенотов, так и католиков, что заставило ее задержаться здесь на пятнадцать месяцев»[216].

Король Наварры не сопровождал их повсюду. Он не собирался примыкать к кортежу тещи и, кстати, должен был договариваться с собственными союзниками до встреч с королевами, во время этих встреч и после них, что не могло не создавать проблем. Так, из Ажена, где маршал де Бирон устроил каждой из женщин блистательный въезд, Екатерина писала, что король Наваррский как будто согласен на мир, — во всяком случае, он заверил в этом Маргариту, — но этого нельзя сказать о его окружении[217]. Поэтому начало настоящих мирных переговоров со дня на день откладывалось. Тем временем обе дамы направились в Тулузу, куда Маргарита совершила въезд «в белых камчатных носилках, богато украшенных, позади которых следовало множество детей-хористов, певших и игравших на лютнях». На следующий день парламент этого весьма католического города принял по отдельности мать и дочь, и последняя привлекла к себе внимание, попросив его членов «смягчить свою суровость по отношению к протестантам»[218]. Однако в тот же день она заболела и была вынуждена на некоторое время остаться в Тулузе в обществе герцогини д'Юзес. Потом она снова присоединилась к Екатерине в Лиль-Журдене, где была назначена встреча с целью переговоров с гугенотами и где обе женщины тщетно ждали короля Наваррского и его друзей.

Наконец, в Оше протестантские вожди встретились с королевами, и начались беседы во вновь улучшившейся атмосфере. Екатерина в самом деле не жалела сил, и ее ареопаг прелестных женщин, казалось, творит чудеса. «Мы встретили королеву Маргариту и девушек, — напрямик заявляет Тюренн. — Король Наварры и названная королева поздоровались и выразили большую готовность прийти к соглашению, чем в предыдущих случаях, когда они виделись; явились скрипачи; мы все начали танцевать»[219]. Ему вторит и Сюлли: «Не слыша более голоса оружия, а только голос женщин и любви, вы в полной мере становитесь придворным и флиртуете, как и другие; вас ничто более не развлекает, кроме смеха, танцев и бега за кольцом; [и этим занят] даже сам король Наварры, между тем как теща морочит ему голову красивыми словами, сея рознь и раздор между ним, г-ном принцем [де Конде], г-ном де Тюренном и другими»[220]. Маргарита сообщает, хотя и вскользь, о достижении этого уровня особой гармонии между обеими группами. Она отнюдь не считает протестантских вождей жертвами ловкости ее матери и утверждает, что они могли затягивать переговоры «намеренно, дабы как можно дольше видеться с ее фрейлинами, тем более что король мой муж был весьма влюблен в м-ль Дейель [Викторию д'Айала], а господин де Тюренн — в м-ль де Ла Вернь». Что касается королевы-матери, она действительно не забывала о своих политических задачах, в решении которых по-прежнему активно участвовала и Маргарита: «Моя дочь королева Наваррская неизменно оказывает наилучшие услуги во всех этих делах ради службы Вам», — писала она королю в конце ноября[221].

Пока в Оше царили радость и веселье, в других местах, например в Ла-Реоле или Флерансе, произошло несколько вооруженных инцидентов, омрачивших празднества. Приготовления к настоящей мирной конференции все-таки начались, но место, где она произойдет, пока еще обсуждалось. Тем временем король Наваррский пригласил обеих королев в Нерак — столицу семейства Альбре. Маргарита, здоровье которой со времен пребывания в Тулузе было не самым блестящим, вовремя поправилась, и ее въезд в Нерак 15 декабря был одним из самых великолепных за время ее путешествия. Специально приехала Екатерина де Бурбон, сестра короля Наварры, чтобы с почетом принять гостей в замке и отпраздновать прибытие новой его обитательницы; Дю Бартас сочинил диалог на трех языках, который прочли три девицы, изображавшие гасконскую Музу, французскую Музу и латинскую Музу[222]; Маргарита благоразумно отдала предпочтение музе гасконской…

Обе королевы весьма высоко оценили замок Нерак, где король Наваррский развесил великолепные ковры со вставками из драгоценных тканей, прежде украшавшие замок в По. Снаружи вдоль реки Баизы были разбиты сады, тогда как рукав реки заканчивался прекрасным рыбным садком. Городок был очарователен, и там жила память о великой Маргарите Наваррской. Здесь и поселилась ее внучатая племянница с тем, чтобы провести добрую часть зимы, чередуя проживание у мужа и визиты к матери, которая обосновалась поблизости, в Пор-Сент-Мари. Однако начало 1579 г. было несколько омрачено отъездом герцогини д'Юзес[223]: «Поверьте, моя Сивилла, скажу без утайки, что еще никогда не ощущала утрату с таким сожалением, как потерю Вашего присутствия; ибо каждый день не проходит и часа, чтобы у меня не нашлось сказать Вам столько, что все, попадающееся на глаза, вызывает во мне неприязнь»[224]. Но Маргарита была довольна — она неоднократно дала это понять, — тем более что верила в возможность форсировать приготовления к мирной конференции, теперь неизбежной; это подтверждает и собственноручная приписка ее фрейлины: «Королева […] никогда не была ни столь красивой, ни настолько веселой»[225]. Впрочем, у королевы были и другие причины для радости: переговоры о браке Франсуа Алансонского и Елизаветы Английской приняли самый многообещающий оборот, и посланник Симье недавно отплыл в Англию, чтобы уладить последние формальности. Пока что Маргарита написала монархине особо льстивое письмо — слишком льстивое, скажет англичанка, — чтобы помочь его делу[226].

Наконец, 4 февраля открылась конференция. На повестке дня стояли трудные дебаты: о количестве крепостей, предоставляемых гугенотам, об оплате их гарнизонов, о длительности отправления реформатского культа, об амнистии участникам последних смут… Екатерина в письмах по-прежнему упоминала центральную роль Маргариты: «Я созвала на собрание кардинала де Бурбона, принца-дофина [Монпансье] и других сеньоров Вашего Совета, и дочь моя королева Наваррская находилась близ меня на означенном Совете, где король Наваррский, при котором, как и в других случаях, были его люди, также сидел между моей дочерью и мной»[227]. Другие современники обращали особое внимание на ее вмешательства с целью примирения, а именно, когда гугенотские депутаты вызывали гнев матери своей непреклонностью. Так, секретарь маршала Дамвиля писал в своем «Рассуждении о том, что произошло на Неракской конференции»: «Королева-мать […] говорила с ними по-королевски и весьма надменно, сказав даже, что велит их всех повесить как мятежников, после чего королева Наваррская сочла своим долгом примирить всех и даже заплакала, умоляя Ее Величество даровать им мир»[228]. Корреспонденция королевы отражает ее усилия и надежды. Например, она писала герцогине д'Юзес, вероятно, 10 февраля: «Конференция очень продвинулась […], через три-четыре дня Вы узнаете все содержание ее постановления, и это намного раньше, чем полагали». Однако менее чем через неделю ее уже приводило в отчаяние, что «особо ничего не изменилось, поскольку три дня это сообщество было таким же беспокойным, как всегда; […] но, благодарение Богу, теперь все наладилось»[229].

Какую же все-таки роль играла Маргарита? Неоднократные утверждения Екатерины в письмах королю показывают, что с момента повторной встречи с королем Наваррским та оказывала Короне именно такую помощь, какую желали Генрих и его мать, то есть помощь в поисках реального умиротворения; она сумела примирить Бирона и мужа, как ее и просили; она старалась форсировать мирные переговоры и служила посредницей, часто курсируя между Нераком и Пор-Сент-Мари. Так, в письме королю от 18 февраля королева-мать писала: «Я бы полагала, и поведала об этом королеве Наваррской, что довольствовалась бы возвращением всех городов, которые они удерживают, и пусть они отдадут Перигё»[230]. Однако письма Маргариты больше говорят о ее политических предпочтениях. Ведь по ним видно, что королева не собиралась быть всего лишь приводным ремнем: «Я решила, — пишет она герцогине д'Юзес, говоря о матери, — делать для нее все, что в моих силах, насколько это не повредит величию и безопасности моего мужа; ведь его благо и несчастье слишком важны для меня». Таким образом, королева Наваррская считала себя прежде всего союзницей супруга из соображений собственной выгоды; но она также знала, что, поскольку вновь оказалась между католиками и протестантами, ее будущее зиждется на мире между обеими сторонами. Поэтому она продолжала утверждать, что всемерно стремится к миру, «ибо по мне лучше смерть, чем война»[231].

В феврале конференцию завершили подписанием двадцати семи статей договора: была дарована амнистия, реформатам на полгода передавали еще четырнадцать крепостей, в Ажене следовало создать двухчастную палату католиков и гугенотов. Как подчеркивают некоторые наблюдатели, больше всех от этой конференции выиграл король Наварры, поскольку он сумел предстать защитником интересов гугенотов не только Гаскони, но также соседних Лангедока и Дофине[232]. Однако одно дело — подписание эдиктов, другое — их исполнение. Поэтому, прежде чем вернуться в Париж, Екатерина убедила обоих супругов сопровождать ее в короткой поездке по Лангедоку с целью проверить, выполняются ли принятые в Нераке решения. Оба двора следовали разными маршрутами, часто встречаясь.

Во время этой поездки пришла новость, успокоившая всех, но особенно порадовавшая Маргариту: Алансон вернулся в Париж, и он снова в милости. «Я так счастлива и довольна примирением короля и моего брата, что никогда не испытывала подобной радости», — писала она герцогине д'Юзес[233]. Король Наваррский вдруг решил в ближайшее время покинуть Гасконь вместе с Екатериной и вернуться с ней во Францию. Это передала матери Маргарита, которая поспешила сообщить об этом королю[234]. Она, конечно, примет участие в поездке, объясняла Екатерина, потому что «она также желает повидаться с братом, прежде чем он уедет в Англию»[235]. Однако суверены Наварры не покинут своего Юго-Запада, поскольку королева-мать желала продолжить путешествие по Провансу и Дофине — умиротворение обязывает, — тогда как король Наваррский предпочел бы ехать через Лимож… Поэтому в начале мая в Кастельнодари она с ними рассталась.

Маргарита была очень огорчена отъездом матери — это подтверждают несколько свидетельств. Прежде всего, ее собственное, весьма сдержанное: «Мы пребывали в этом счастливом состоянии, пока королева моя мать оставалась в Гаскони». Но прежде всего о ее горе свидетельствует королева-мать: «Я слышала от тех из моих людей, которые отстали от меня, что моя дочь была бесконечно опечалена, заперлась совсем одна в комнате, где навзрыд плакала и сожалела о моем отбытии». Кстати, дочь выразила сожаление матери еще в день отъезда. «Но когда я подумала, — поверяет последняя своей подруге герцогине д'Юзес, — что уже девять с половиной месяцев я не видела короля моего сына, — уверяю Вас, это помогло мне утешиться мыслью, что через месяц я вновь обрету это благо». Что касается короля Наваррского, он не жалел уверений в дружбе и обещаний, что на всех его землях восстановится мир: «Это показывает, что названная моя дочь, очень умело им управлявшая (как ей и следовало), в полной мере оказала эту услугу, как и обещала мне»[236].

Итак, в этом состоянии духа, уверенная в дочери, если не в зяте, Екатерина и удалилась в Прованс, тогда как молодые суверены направились в По, столицу Беарна. Прежде чем прибыть туда, они ненадолго заехали в Фуа, где «король Наваррский хотел показать дамам охоту на медведей; но эта мысль внушила им столь великий страх, что завлечь в горы их не удалось никакими силами»[237]. И потому эти мужские ощущения смогли испытать только мужчины. Этот эпизод некоторым образом знаменует резкий поворот в жизни, который для Маргариты произошел с отъездом матери. Действительно, весь год до этого она прожила как череду переговоров, из которых часто выходила победительницей. Переговоры сменялись празднествами, а присутствие рядом с ней немалой части французского двора делало ее жизнь особо приятной. Но отныне ее дипломатическая миссия почти закончилась, друзья и близкие ее покинули, она очутилась при дворе скромных масштабов, где запросто брало вверх окружение короля Наваррского. Соотношение сил переменилось. И вот впервые она стала просто супругой переменчивого и легкомысленного мужчины — он прекращал ее слушать, когда больше в ней не нуждался (что и случилось), его ближайшие помощники пытались его вывести из-под влияния супруги, его влекло к новым любовным связям.

В По, где супруги поселились в конце мая, эти дурные предзнаменования переросли в кошмар, хотя Маргарита поначалу и делала хорошую мину при плохой игре, коль скоро Мария де Бурбон, сопровождавшая Екатерину, писала герцогине д'Юзес: «Мы часто получаем вести от королевы Наваррской, которая прекрасно чувствует себя в По и, как обычно, управляет мужем»[238]. В окружении королевы-матери ожидали, что Маргарита по-прежнему будет оказывать свои добрые услуги, и, несомненно, не теряли надежды, что ей удастся обратить супруга в католичество. Но она вскоре переменила тон. В этой гугенотской вотчине, этой «маленькой Женеве», как она скажет, где католиков преследовала еще Жанна д'Альбре и где их культ был запрещен еще с 1567 г., ей едва позволили слушать мессу в крохотной часовне, поднимая при этом подъемный мост, чтобы ни один житель По не попытался присутствовать на службе. Однако на Троицу несколько горожан проскользнуло туда… Их обнаружил Жак Лалье, сьер Ле Пен, секретарь короля Наваррского, после чего их арестовали и обложили большим штрафом. Оскорбленная королева попросила заступничества у мужа, но «Ле Пен вмешался в наш разговор с мужем, не будучи к нему приглашенным, и, безо всякого уважения к своему господину, не дав ему ответить, взял слово и сказал мне, чтобы я не занимала голову короля моего мужа этим событием, так как, что бы я ему ни говорила, он ничего не станет предпринимать».

Этот инцидент дал Маргарите понять, что жить в По ей невозможно, и с того момента она решила покинуть столицу наваррских суверенов и «дала себе клятву никогда не появляться в Беарне, пока он не станет католическим». Брантом, который уехал вместе с Екатериной, но до которого через общих знакомых нередко доходили отголоски происходящего при наваррском дворе, тоже сообщает, что она «поклялась и заявила, что ноги ее [больше] не будет в этой стране, тем более что она хотела свободно исповедовать свою религию»[239]. Но в деле Ле Пена больше всего смущает отсутствие доброй воли у Генриха. Конечно, он не мог откровенно попрать религиозные законы Беарна ради жены, но почему он разрешил простому секретарю так к ней обращаться и почему она должна была столько настаивать, прежде чем он уволил Ле Пена? Может быть, — задается вопросом королева, — он подпал под влияние Ребур[240], одной из ее фрейлин, в которую влюбился после отъезда м-ль д'Айала? Ведь это действительно была «девушка со злобным нравом, которая совсем не любила меня и чинила мне все возможные козни, какие только могла». Обоснованное подозрение. Когда муж имел дело с г-жой де Сов, Маргарита видела, что он отдаляется от нее, игнорирует ее, и смирялась с этим — законы внебрачной любви, особенно если ее практикуют обе стороны, никоим образом не требуют от супругов сохранять взаимное доверие. В истории с Ребур она открыла для себя новую грань личности своего спутника жизни, грань, которая ошеломила ее, как вскоре ошеломит весь французский двор: когда король Наварры влюблялся, он забывал о правилах приличия и вел себя с супругой как с последней из служанок.

Изоляция королевы в начале лета 1579 г. усугубилась и оттого, что ее канцлер Ги дю Фор де Пибрак, который влюбился в нее с тех пор, как поступил к ней на службу, и казался всецело ей преданным, возможно, не столь хорошо служил ее интересам, как делал вид. Позже она его обвинит, что он вел «двойную игру» в отношении Ле Пена, и он смиренно оправдается перед ней, заверив в своем усердии и тонко напомнив: «Не Вы ли, мадам, говорили мне тогда и еще сто раз с тех пор, что умерли бы от скуки и тоски в этом месте без моей поддержки?»[241]

Однако Маргарита не сдалась. Она приняла сторону угнетенных католиков и попросила своего брата-короля вступиться за них. Чтобы не ставить ее в слишком щекотливое положение, Екатерина попросила сына не упоминать в письмах имя той, что известила их об участи католиков города По[242]. Эта предосторожность выглядит совсем бесполезной — королева выступала с открытым забралом, и Генрих III обратился к королю Наваррскому с просьбой восстановить свободу католического культа в Беарне: «К чему Вас тем более должно побудить и подтолкнуть присутствие королевы Наваррской, моей доброй сестры, ибо взоры всех названных католиков прикованы к ней в надежде, каковую они обрели, — получить эту милость при Вашем содействии»[243]. Взамен Корона опиралась на Маргариту и ее канцлера, пытаясь не допустить созыва протестантского собора, который в ближайшее время был намечен в Монтобане[244]. Им этого сделать не удалось. Правда, можно задаться вопросом, было ли у королевы горячее желание расстраивать замысел, осуществление которого позволяло ей как минимум уехать из Беарна…

В середине июня суверены Наварры действительно покинули свою столицу. Как и надеялась Маргарита, этот отъезд принес ей некоторую передышку, тем более что Ребур, заболев, осталась в По, и «король мой муж, не видя ее, потерял к ней интерес, начав оказывать знаки внимания Фоссез[245], в то время еще совсем ребенку, которая была гораздо красивее и добрее». Но уже по дороге, в маленьком городке Эозе, где кортежу пришлось остановиться, Маргарита по-настоящему помирилась с мужем: он слег «с очень сильным жаром, сопровождающимся головными болями, который продолжался в течение семнадцати дней, в течение которых он не знал покоя ни днем, ни ночью. Ему постоянно требовалось перестилать кровать». Поскольку она не отходила от его изголовья, она вновь обрела его благосклонность, равно как и уважение его друзей, особенно его кузена виконта де Тюренна. Наконец начались лучшие дни ее первого пребывания в Гаскони.

Глава VII

Неракский двор между развлечениями и состоянием войны

(1579–1581)

В начале августа 1579 г. суверены Наварры вернулись в Нерак и решили обосноваться там постоянно. Начался период мира и благополучия, который будет вспоминать не одна только Маргарита. Тем не менее счастливая праздность, описанная ею в «Мемуарах», началась не столь внезапно, как утверждает она. С одной стороны, как ни укреплялся мир, совершенно прочным он пока не был, и королеве то и дело приходилось что-либо предпринимать ради его сохранения. Во время Монтобанского собора она сделала все, что могла, как просил ее Генрих III, чтобы упрочить согласие и успокоить католиков, которых встревожило это большое протестантское собрание[246]. Екатерина в переписке с королем Наваррским настаивала, чтобы он передавал жене все письма, получаемые от нее, и не возражал, если его жена будет отстаивать позиции Короны. В конце августа, когда отношения между королем Наваррским и Бироном снова обострились, королева-мать призвала дочь потребовать от маршала, чтобы тот действенно соблюдал условия мирного договора[247]. Маргарите удалось этого добиться лишь очень ненадолго, но Генрих III все-таки попросил Рамбуйе, своего посланника при суверенах Наварры, «особенно поблагодарить [свою сестру] за установление мира»[248].

Начало пребывания в Нераке было омрачено не только политическими дрязгами. Всего через несколько дней после возвращения в Неракский замок Маргарита узнала о смерти Бюсси д'Амбуаза, попавшего в западню и погибшего 19 августа под ударами пятнадцати убийц, нанятых графом де Монсоро, супругом его тогдашней любовницы. Эту историю, вызвавшую много шума, Летуаль прокомментировал так: «Как часто он говаривал, страх никогда не находил себе места в его сердце. Ведь когда в его руке остался лишь обломок шпаги, он продолжил биться эфесом, а потом использовал столы, скамьи, стулья и табуретки, которыми наносил удары и ранил трех-четырех врагов, и лишь когда он уступил численности и был лишен всякого оружия и орудий защиты, его прикончили у окна, в которое он хотел прыгнуть в надежде спастись. Таков был конец капитана Бюсси, обладавшего неколебимым мужеством, скорого на руку, гордого и дерзкого, столь же доблестного, как и его шпага»[249]. Летуаль был не только безусловным почитателем главного миньона герцога Алансонского, но и усердным коллекционером: «На смерть Бюсси, — добавляет он, — было создано и распространено много надгробных сочинений и эпитафий, и я собрал несколько из них, попавшие мне в руки, каковые и привожу; первое, достойное пера г-на де Пибрака, ему и приписывали». Следует диалог, озаглавленный «Тень Бюсси», в котором беседуют два персонажа. Этот текст (как иногда считали, написанный Маргаритой) выводит на сцену жертву западни, названную Лисисом, и самую знаменитую из покоренных им женщин, получившую довольно прозрачное имя Флора. Она сетует на «суровый век» и заверяет возлюбленного, что будет нерушимо хранить память о нем:

Всегда, любимый мой Лисис, ты будешь жить в моей душе!

Заказала ли она это стихотворение канцлеру или он сам проявил инициативу, находясь тогда на положении безнадежного вздыхателя? Нам об этом ничего не известно. Однако диалог, видимо, был ей дорог, коль скоро она велела переписать его в свой «Альбом» рядом с любимыми стихами[250]. Зато ее письма, как и «Мемуары», не упоминают об этой потере. Впрочем, главным чувством, которое охватывало королеву, когда она записывала воспоминания о тех временах, было чувство счастья.

В самом деле, этот период обещал быть приятней, чем любой другой. Гражданский мир, казалось, упрочен. Мир заключили и в семье: разлад между супругами остался не более чем дурным воспоминанием. Жизнь в Нераке выглядела чередой развлечений в пленительной обстановке. «Наш двор был таким прекрасным и столь приятным, что мы совсем не завидовали двору Франции», — вспоминает Маргарита, подчеркивая, насколько при первом дворе общество было не хуже, чем при втором. Что касается женщин, там находились Екатерина де Бурбон, сестра короля Наваррского, и сама королева, при которой «состояло много придворных дам и фрейлин»; что касается мужчин, то короля окружал «прекрасный эскорт сеньоров и дворян — весьма благородных людей, галантных не менее, чем те, кого я видела при французском дворе. Но было никакого сожаления из-за того, что они являлись гугенотами». Различие в религиях уже не было проблемой: каждый направлялся, куда желает, — кто на проповедь, кто на мессу, а потом все встречались, чтобы «совершить совместную прогулку по прекраснейшему саду, в котором располагались аллеи с лавровыми деревьями и кипарисами огромной высоты, или по парку, который я велела разбить, где находились аллеи длиной в три тысячи шагов, протянувшиеся вдоль реки. Остальную часть дня мы проводили в разного рода светских развлечениях; бал обычно проходил после обеда или вечером».

Маргарита в то время организовала в своем окружении блестящую литературную жизнь по образцу той, какую видела в Париже, в «зеле ном салоне» маршальши де Рец. Подобно последней, она привлекала в Нерак всех местных поэтов и художников, будь они католиками или гугенотами. Как и г-жа де Рец, она велела переписывать в тетрадь тексты, которые ей особо нравились, независимо от того, написали ли их здешние писатели или те, кого она оставила в Париже. Наряду со стихотворениями Пибрака, Дю Бартаса, Пьера де Браша, д'Обинье (тогда очень ценимого, судя по тому, что там содержится восемьдесят его стихов) и других, менее известных региональных поэтов, там есть произведения Депорта, братьев Бенжамена и Амадиса Жаменов и Мадлен де л'Обепин. Не забывали и музыку: в свите королевы были лютнисты и скрипачи, присоединившиеся к тем, кто играл на тех же инструментах для Генриха и Екатерины, и здесь любили устраивать маленькие концерты с участием других музыкантов из окрестных городов. Что касается театра, его ценили все, но особенно Маргарита, которая видела в Лувре очень много спектаклей, исполнявшихся для матери. Она приглашала в Нерак проезжих артистов и тем самым развлекала общество.

В тот же период она встретилась и с Монтенем, часто наезжавшим в замок по соседству. Оценив его перевод «Естественной теологии» Раймунда Сабундского, она попросила его написать трактат в защиту последнего. Бордоский судья с тех пор несколько переменил свое мнение: дерзкие идеи каталонца его уже не столь прельщали, и ему казалось, что уверенность во всесилии Разума надо бы умерить. Однако он согласился, ничуть не поступившись своими принципами мыслителя и писателя, поскольку в ходе бесед с Маргаритой смог оценить ее культуру и ум. Его «Апология Раймунда Сабундского» стала в своем роде продолжением диалога с ней. Так, он по-прежнему испещрял свои размышления латинскими цитатами, «пользуясь Вашим любезным разрешением», как писал он. И извинялся, что, возможно, по-настоящему не выполнил задачу, которую возложила на него она: «Пользуясь своим высоким положением, а еще более теми преимуществами, которые дают Вам Ваши собственные достоинства, Вы можете одним взглядом приказывать кому угодно; Вы должны были бы поэтому поручить это дело какому-нибудь опытному литератору, который гораздо лучше, чем я, развил бы и украсил бы эту мысль»[251]. «Опыты», в которых есть и другие следы интеллектуального общения, начавшегося в Нераке меж этими двумя великими умами, станут одной из настольных книг Маргариты.

Наконец, королева пыталась привить супругу и его двору неоплатонический идеал, усвоенный ею несколько лет назад, — философию высшей любви, какую проповедовали итальянские интеллектуалы прошлого века и, в частности, Марсилио Фичино, новый перевод чьего «Комментария на "Пир" Платона» она только что заказала[252]. Одно из свидетельств ее стараний добиться, чтобы окружающие узнали и разделили эти идеи, очень злое свидетельство, принадлежит д'Обинье: «Двор короля Наваррского, — напишет он во "Всемирной истории", — сделался процветающим благодаря храброму дворянству и великолепным дамам и поэтому считал себя не хуже других в каких бы то ни было преимуществах, получаемых благодаря природе и знанию. Удовольствия порождали пороки, как тепло привлекает змей. Королева Наваррская очищала умы от ржавчины и покрывала ржавчиной оружие. Она наставляла короля своего мужа, что у кавалера нет души, если у него нет любви, и пример, который она сама подавала, заключался в том, чтобы ничего не скрывать, желая тем самым, чтобы эта публичность представала как некая добродетель и чтобы скрытность означала порок. Этот государь, мягкий от природы, вскоре стал учить привечать служителей своей жены, а она — любовниц короля своего мужа»[253].

Сарказмы д'Обинье следует оценивать с поправкой на ненависть, которую он позже стал испытывать к королеве, и злобу, какой исполнился по отношению к бывшему повелителю. Главное, что здесь, пусть в искаженной и карикатурной форме, отмечены социальная практика любви, усвоенная при французском дворе (взаимозаменяемость слуг и любовниц), и, что особенно важно, основы учения, дорогого сердцу Маргариты. Можно, конечно, полагать, что король Наваррский и его приближенные (в том числе и д'Обинье), которые тогда с удовольствием приобщались к радостям неоплатонизма, не ощущали всех его тонкостей; что они видели в нем только позволение открыто ухаживать за возлюбленными, с вероятного благословения Бога; что большинство из них мечтало лишь чуть смягчить строгости этой красивой теории… Но нет причин сомневаться в искренности этих неофитов, описанной несколькими очевидцами. Так, Сюлли с неким чувством ностальгической нежности вспомнит, что, «когда король и королева Наваррские, а также Мадам, сестра короля, удалились в Нерак, при дворе настало милое и приятное время; ибо говорили только о любви, об удовольствиях и времяпрепровождении, связанных с ней, в которых вы принимали участие, как могли, имея возлюбленную, подобно другим». Он даже добавит, что Нерак был тогда «Парижем и отрадой гугенотского двора благодаря множеству прекрасных дам, которыми окружали себя королева Наваррская и Мадам»[254].

Эти люди, в большей степени люди действия, чем книжные, люди, привычные к грубой военной жизни, к которой их приучил король Наваррский, в то время с радостью обнаруживали, что, возможно, приятней ухаживать за дамой, чем «брать ее на сундуке», как сказал бы Брантом, хорошо знакомый с обычаями того времени, что можно не погубить душу, становясь почитателем красавицы, и что состязания в красноречии вполне стоят вооруженных поединков. Сам Беарнец «свыкся» с этими обычаями, по выражению историка Жана-Пьера Бабелона: он, который много лет провел в отчаянных скачках из конца в конец Гаскони и знал только простые похождения, теперь одевался в шелк и желтый атлас, заботился о зубах, украшал себя золотом и серебром… и оказывал невинные знаки внимания прекрасной фрейлине Фоссез, которой тогда было четырнадцать лет[255].

Что касается Маргариты, она, вопреки очень популярной легенде, не стала заменять Бюсси ни на кого, пусть даже некоторые приближенные короля «служили» ей. Действительно, почти все ее биографы соотносят с этими несколькими месяцами блаженства роман с Анри де Ла Тур д'Овернь, виконтом де Тюренном, ее кузеном по материнской линии. Но ведь такого романа скорее всего не было. Главный текст, на который опираются комментаторы, — памфлет, который мы уже имели повод упомянуть и к которому часто будем возвращаться: «Сатирический развод», написанный в начале следующего века одним заклятым врагом королевы. «До крайности пресыщенный виконт де Тюренн» на самом деле упоминается там в числе ее многочисленных любовников; это была краткая связь, не без злобы уточняет автор, — «найдя его сложение кое-где несоразмерным и сравнив его с пустыми облаками, имеющими лишь внешнюю видимость», она якобы быстро дала ему отставку, и «злополучный влюбленный в отчаянии, после слезного прощания», отправился в дальние провинции[256]… Последняя деталь приблизительно соответствует тому, что мы знаем о Тюренне, который покинул Нерак в середине ноября для переговоров с герцогом Алансонским во владения последнего, а потом вернулся к королю Наваррскому в графство Фуа; там он оставался до конца января, когда принял губернаторство Верхним Лангедоком[257]. Этот эпизод как будто согласуется и с загадочным признанием, которое Тюренн позже сделает в собственных «Мемуарах», объясняя причины, побудившие его согласиться на подобное поручение: «У меня, помимо [карьерных соображений], был повод, понуждавший меня удалиться от поименованного короля, дабы удалиться от страстей, каковые удерживают наши души и тела близ предметов, приносящих им только стыд и ущерб»[258]. Наконец, в озлобленной тональности, в какой мемуарист упоминает Маргариту, историки усмотрят доказательство, что в Нераке она уязвила его самолюбие.

Тем не менее эта уверенность, основанная на столь разных впечатлениях, не выдерживает проверки фактами. Прежде всего, мы увидим, что памфлет приписывает Маргарите тысячи любовников и что из жалких трех десятков, которых он называет по именам, многие очень маловероятны, а то и откровенно вымышлены — без этого памфлетов не бывает. С другой стороны, причины, заставившие Тюренна принять руководство Верхним Лангедоком, уже выяснены, а именно Филиппом Лозеном: отважный и честолюбивый молодой человек двадцати трех лет был тогда влюблен в Екатерину де Бурбон, сестру короля Наваррского, которая очевидно была ему не ровня[259]. Наконец, мемуарист был озлоблен на Маргариту за то, что королева, гораздо позже, раскрыла его участие в обширном заговоре против короля Наваррского, ставшего Генрихом IV. Гипотезу об этой мнимой связи окончательно хоронят и другие реалии, имеющие отношение к событию, которое стало известным потомству как «война влюбленных», то есть к возобновлению враждебных действий между гугенотами и Короной.

Тем временем в столице обсуждали случившееся летом примирение между суверенами Наварры. Летуаль в сентябре даже упоминает, что в Париже прошел слух о беременности королевы:

Маргарита весьма довольна,

Что воссоединилась с мужем;

Сердце ее не печалит,

Что она уж и ждет ребенка![260]

Это была ложная весть. Кстати, конец года был нерадостным. Большинство дворян короля Наваррского отправилось вместе с ним в Мазерес, где состоялось важное собрание реформатских вождей В провинциях то и дело нарушали мирный договор, и никто всерьез не думал возвращать крепости, переданные в феврале на Неракской конференции… На повестке дня стояло и возобновление войны с Бироном, если не с Францией (возможно, такое решение было даже принято[261]) — вопреки мнению Беарнца, который еще рассчитывал уговорить друзей, но не смел противиться им открыто. Кроме того, Маргарите пришлось отослать Пибрака, окружавшего ее заботой, — Екатерина, вернувшаяся из тура по Франции, затребовала его в Париж[262]. Энтузиазм королевы Наваррской к тому времени несколько угас, и она писала герцогине д'Юзес, что в Нераке «общество уже не является столь хорошим, чем то, какое Вы видели обычно [в моих посланиях]. Однако я привыкла ко всему»[263].

В январе 1580 г. в этом регионе начались новые волнения. Король попросил Рамбуйе переговорить с его «доброй сестрой королевой Наваррской», чтобы она использовала свой авторитет ради сохранения мира; прибегнув к методу кнута и пряника, он добавил, что доверяет ей в этом деле «ввиду ее природной склонности и заинтересованности в оном»[264]. Король был прав: Маргарита была заинтересована в согласии и, кстати, делала ради него все, что могла, судя по ее письмам. Король Наваррский тоже хотел мира — она была в этом убеждена, и возобновление волнений, какую бы тревогу ни вызывало, далеко не поссорило суверенов. В Париже даже ходили слухи, что, когда ее посвятили в заговор против мужа, она предупредила его о ловушке, куда его пытались завлечь[265]. Однако инциденты всё множились, и в конце февраля Корона отправила для переговоров с суверенами Наварры своего посла Филиппа Строцци. Но исполнить его требования оказалось невозможным ни для Беарнца, ни тем более для его окружения, явно настроенного на возобновление враждебных действий. В марте столкновения уже происходили почти повсюду, и разногласия между королем Наваррским, Бироном и Короной обострились, усиливая взаимное недоверие. Несомненно, этим временем и датируется жалоба Маргариты герцогине д'Юзес: «Моя Сивилла, я писала бы Вам чаще; но Гасконь находится настолько в плачевном виде, что новости могут поступать только похожие на нее»[266]. Тем не менее, уверенная в супруге и прежде всего в своем умении убеждать, она в письмах заверяла короля, что гугеноты не хотят войны и не начнут ее.

Здесь следует развеять еще одну легенду, хотя в нее верят не столь единодушно, как в роман с Тюренном, — легенду о виновности королевы и ее фрейлин в развязывании враждебных действий. Прежде всего подчеркнем, что ни один текст того времени не возлагает ответственность за начало войны весной 1580 г. на дам неракского двора. Однако двое приближенных короля Наваррского попытаются это сделать в позднейших текстах. Первое свидетельство принадлежит д'Обинье-историку, который безапелляционен: «Эта притворщица воспользовалась любовью мужа к Фоссез […], чтобы внушать монарху решения, каких желала она». Она узнала или придумала, — объясняет он, — новости французского двора, «то ли презрительные слова, сказанные ее братом у себя в кабинете, то ли насмешки над ней, которым предавались Месье и герцог де Гиз перед госпожой де Сов». Она также обольстила «любовниц тех, кто имел голос в совете», и они немедленно начали воспевать «великие надежды и славу, какую якобы принесет им война», тогда как «она сама ради этого привлекла виконта де Тюренна»[267]. За исключением последней детали, которая, как мы скоро увидим, точна, все содержащиеся в этом отрывке «сведения» (которым автор ловко предпослал напоминание о данной «клятве верности») — не более чем смесь вымыслов и противоречий: д'Обинье обвиняет королеву в воинственности всего через несколько строк после упрека в том, что по ее вине «заржавело оружие»; он утверждает, что герцог Алансонский, прямо-таки преклонявшийся перед сестрой и почти не общавшийся с герцогом де Гизом, насмехался над ней вместе с ним; и главное, он упоминает о «ненависти королевы Наваррской к королю своему брату», которая в то время еще не была явной. Почти ту же версию разовьет Сюлли, но в более сдержанных выражениях: «уверения» Маргариты, по его словам, столько же способствовали возобновлению военных действий, сколько и «красивые надежды, какие лелеяли многие отдельные лица, полагавшие, что война будет выгодней мира». Он уже честнее, но в объяснение позиции Маргариты сошлется на ее ненависть к Генриху III, «поскольку они несколько раз осудили друг друга за образ жизни»[268], — это соображение явственно отсылает читателя к конфликтам весны 1583 г. Оба виднейших мемуариста гугенотской партии не случайно запутывают дело. Свалить вину за возобновление войны на королеву и католических дам из ее окружения было для них простым способом — тем более простым, что во времена, когда они писали, Маргариты уже не было в живых, — оправдаться в глазах потомства за этот не слишком славный эпизод в истории протестантизма.

На самом деле позиция Маргариты была диаметрально противоположна тому, что вы только что прочли. Эта позиция известна не только по «Мемуарам» — которые тоже могли бы содержать пересмотренную и исправленную версию событий, — но и по многочисленным письмам, написанным в тот период. Во первых, мемуаристка точно описываем процесс ухудшения отношений между королем Наваррским и Бироном, которых она примирила весной. «Несмотря на все мои попытки поддержать их согласие, я не сумела воспрепятствовать тому, когда они, впав в состояние крайнего недоверия и ненависти друг к другу, начали жаловаться один на другого королю [Франции]. […] к моему большому сожалению, этот начавшийся разлад постоянно усиливался, и я была бессильна что-либо сделать. Господин маршал де Бирон советовал королю приехать в Гиень, говоря, что его присутствие установит здесь порядок. Гугеноты, извещенные об этом, стали думать, что король явится только затем, чтобы захватить их города и выгнать их оттуда. Это подтолкнуло их взяться за оружие — то, чего я опасалась более всего». В этом отрывке Маргарита особо отмечает свою тревогу при виде возобновления вражды и свою роль мирной — и бессильной — посредницы. «Я говорила об этом королю моему мужу, пытаясь удержать его, равно как и всем его советникам, доказывая им, как мало выгод может принести эта война, в которой противную сторону возглавит такой человек, как господин маршал де Бирон, знаменитый капитан, весьма плохо настроенный по отношению к ним […]. А если все могущество короля обрушится на них с целью уничтожить их всех, они не смогут оказать этому сопротивление». Но желание гугенотов возобновить войну было слишком сильным, и королева потерпела неудачу. «Хотя король мой муж, — добавляет она, — оказывал мне честь, выслушивая меня и доверяя мне больше, чем своим советникам, а главные лица их религии уважительно относились к моим доводам, я не смогла тогда убедить их прислушаться ко мне. Уже очень скоро они поняли, понеся потери, что были неправы. Нужно было выпустить этот горный поток».

Несколько дальше она объясняет, в какую ловушку снова попала из-за открытия враждебных действий: «С самого начала этой войны, видя, что король мой муж оказывает мне честь, продолжая любить меня, я не могла покинуть его. Я решила следовать за его Фортуной, признавая с крайним сожалением, что из-за мотива этой войны я не могу желать победы ни одной из сторон и в состоянии выражать лишь свое неудовольствие. Ибо если бы гугеноты получили преимущество, это привело бы к погибели католической религии […]. Также, если бы католики взяли верх над гугенотами, я увидела бы крушение короля моего мужа». Неотступная мысль о войне, столь заметная в этих местах «Мемуаров», обнаруживается и в некоторых письмах того времени, например, в том, где Маргарита просит герцогиню д'Юзес сделать все возможное, чтобы добиться от короля «сохранения мира […], ибо мне известно лишь это единственное средство избежать войны, а Вы знаете, как я ее страшусь и должна бояться»[269].

Из-за этой одержимости она ошиблась в оценке и ситуации как таковой, и пределов своей власти. «В некоторых из Ваших писем, — несколько позже напомнит ей Пибрак, — Вы велели мне говорить, что приверженцы [протестантской] религии просят только мира и что не надо полагать, будто бы они хотят взяться за оружие. Вы так думали, мадам, я это хорошо знаю»[270]. Подтверждением той же позиции служат и еще несколько писем Маргариты, которая в тот период постоянно писала матери и королю, уверяя их, что ее супруг не имеет никакого отношения к волнениям, которые возникали вновь и вновь. Через некоторое время, все более открыто ручаясь за мужа, она еще утверждала: «Никто не скажет, что их зачинщиком был он»[271]. Иначе говоря, в стремлении предотвратить грозу Маргарита пыталась, с одной стороны, убедить гугенотов закопать топор войны, с другой — успокоить короля Франции относительно их намерений. Она допустила всего одну ошибку, но роковую: переоценила весомость своего слова при неракском дворе. Фактически она позволила мужу манипулировать собой — он все еще уверял ее в своих мирных намерениях, когда уже несколько недель как решил вступить в войну.

Лишь 10 апреля он раскрыл свои карты, выступив для осады Гурдона, — извинившись перед женой за то, что ее обманывал, он в письме просил ее «не находить странным решение, которое я принял, по необходимости вынужденный ничего не говорить Вам. […] Я не мог более медлить и уехал с таким сожалением, какого не испытывал никогда, не сказав Вам о причине отъезда и предпочтя о ней написать, чтобы дурные вести не стали известны слишком рано»[272]. Едва вернувшись, он попросил и ее перейти к действиям: с одной стороны, выступить посредницей, убедив подвластные ей города сохранить нейтралитет, с другой — воспользоваться ее влиянием на Тюренна, чтобы тот вернулся в Нерак, где был нужен королю Наваррскому. Ловушка захлопнулась. Что было делать? Бросить супруга, изобличить его маневры перед Генрихом III значило бы сделать жизнь в Гаскони невозможной для себя, и к тому же было уже слишком поздно разубеждать короля, что она не сообщница мужа. Вернуться в Париж? Об этом она и не думала: лишенная возможностей действовать, она снова стала бы заложницей двора и опять оказалась во власти фаворитов брата. И потом, на нее по-прежнему рассчитывал Алансон. Придя в отчаяние из-за препятствий, которые Елизавета (или, скорей, ее окружение) чинила заключению их брачного союза, он попросил сестру поддержать проект другого брака — с Екатериной Наваррской, ее золовкой, в обществе которой она находилась и которую высоко ценила; этот проект тоже не осуществится[273].

В таком случае Маргарите оставался один выход — по выражению из «Мемуаров», «следовать за Фортуной» мужа. Она так и поступила. Она дважды писала Тюренну, прося его вернуться в Нерак: «Примите во внимание, что [здесь] готовится и как мы нуждаемся в Вашем присутствии», — настаивала она во втором письме. «Если Вы откажетесь […], поверьте, я никогда Вас не прощу, и Вы оскорбите лучшую из своих родственниц». И, чтобы убедить его, она добавляет аргумент, способный, по ее мнению, повлиять на мужчину, который, как она видела, в прошлом году влюбился в одну из фрейлин ее матери: она соблазняет его красотой своих девушек, в которых виконт найдет «больше свободы, дабы Вы не скучали»[274]. Предложения были любезными, но, правда, слегка смахивали на вербовку; они стали известны только в XIX в. и, вместо того чтобы посеять сомнения в существовании связи осенью 1579 г. [между Маргаритой и Тюренном], вызвали только игривые комментарии. А ведь нетрудно понять: если бы Маргарита тогда бросила виконта — то ли из-за его бессилия, как столь деликатно намекает «Сатирический развод», то ли по любой другой причине, — она бы в последнюю очередь могла теперь склонить его к чему-либо. Зато если они сохранили лучшие отношения, о чем свидетельствуют и это письмо, и сердечный тон, в каком она пишет о кузене в «Мемуарах» (составленных до участия виконта в заговорах), то у короля Наваррского были основания просить ее о посредничестве.

Опять-таки в угоду ему она попросила и свои города (входившие в ее приданое) — в частности, Кондом, — оставаться нейтральными и не препятствовать перемещениям гугенотских войск[275]. Наконец, чтобы попробовать выпутаться из ситуации, с которой справилась слишком плохо, она послала королю и матери письмо короля Наваррского от 10 апреля, доказывающее ее невиновность: «Мадам, — писала она, — полагая, что король мой муж отправился, как сказал мне, в несколько городов своего губернаторства, главным образом в Арманьяк, чтобы отдать некие распоряжения, я ожидала, что ничего плохого не случится и что, вернувшись, он всё уладит, как он сам сказал мне. Но [потом] я узнала, что он имел более обширные планы»; суверены Франции смогут понять это из данного «письма, которое он мне написал и каковое я посылаю королю и Вам». Сетуя, что «не смогла предотвратить столь прискорбного происшествия, которого я всегда страшилась больше смерти», она жалобно напоминает о своем неудобном положении: «Достаточно ясно предвидя, как при таком повороте событий уважение и повиновение, каковыми я обязана королю и Вам, мадам, вкупе с любовью, с каковой я должна беречь спокойствие сего государства, столкнутся в моей душе с чувствами дружбы и верности, причитающимися с моей стороны королю моему мужу (и велящими мне разделять все его печали), я предчувствую, сколько бед грозит нам со всех сторон меж двух этих крайностей»[276].

В Париже, возможно, ей еще верили. Так, Екатерина в конце апреля написала ей, чтобы она энергично повлияла на мужа: «Вы сами видите, какие дурные советы получает Ваш муж [от своего окружения]. Поговорите же с ним, дочь моя. […] Дайте ему понять, какую ошибку он совершает, и возьмите на себя труд ее исправить»[277]. Но через несколько недель, в самом конце мая, был взят Кагор — что стало для короля Наваррского настоящим успехом. Генрих III, внезапно осознав масштаб столкновений и уверовав в двуличие сестры, лишил ее своего доверия во время одного из приступов гнева, столь характерных для него. Пибрак сообщил о бурной аудиенции, во время которой ему пришлось претерпеть ярость суверена и выслушать обвинения в сообщничестве с королевой Наваррской. Поначалу доверяя Маргарите, — писал он, — «Его Величество оставался спокоен, ничуть не подозревая о приготовлениях к войне. Так что, когда обнаружилась вся истина, король сказал мне у себя в кабинете […], что я дурно послужил ему и помешал привести его дела в порядок»[278]. В гневе король пожелал даже лишить сестру земель, ведь Кагор принадлежал к ее владениям, и Пибрак едва сумел его убедить, что она не имеет отношения к захвату города.

При французском дворе, где уже несколько месяцев пытались разгадать смысл противоречивых сообщений, поступающих из Гаскони, широкое распространение имели слухи, судя по невероятному «объяснению», которое в конце мая великий герцог Тосканский получил от своего посла. Маргарита, — писал тот, — рассержена на короля, «поскольку тот, дабы поссорить короля Наваррского и виконта де Тюренна, написал королю Наваррскому, что Тюренн оказывал знаки внимания его жене»[279]. Кстати, эта депеша — единственный документ того времени, упоминающий связь между королевой и ее кузеном. А ведь к тому времени Маргарита не виделась с Тюренном полгода — либо увиделась совсем недавно и в обстоятельствах, мало подходящих для идиллий. Что касается письма Генриха III — оно, вероятно, никогда не существовало, кроме как в богатом воображении некоторых придворных. Кстати, полагать, что король способен так поступить, значило считать его очень плохо осведомленным и даже глупым: он знал своего зятя, знал сестру — если раньше или позже существовал какой-то роман, король Наваррский неминуемо был в курсе, но внимания не обращал… Однако реальность этого «письма Генриха III» поставили под сомнение только по выходе фундаментального издания «Писем» Екатерины Медичи, то есть во второй половине XIX в.[280]

Во всяком случае, из депеши тосканского посла становится ясным одно: эту связь придумали при дворе, и это двор дал весенним стычкам 1580 г. название «война влюбленных», тогда как во всех остальных местах ее называли «войной Монтегю» (по названию места, где весной случилось первое крупное столкновение) или «войной короля Наваррского»[281]. Это прозвище придворные дали ей в насмешку, поскольку было известно, что главные вожди гугенотской партии провели лето, «играя во влюбленных». Агриппа д'Обинье в воспоминаниях признает, что эти подозрения двора были не беспочвенными: «Король Наварры, желая путем войны решить вопрос о сроке возврата крепостей, созвал для совещания об этом только виконта де Тюренна, Фаваса, Констана и его самого [д'Обинье]. Из этих пяти четверо были влюбленными»[282]. Так что в Париже посмеялись не столько над Маргаритой, как попытается внушить д'Обинье в своей «Истории», сколько над самими гугенотскими вождями и над тем, как они соблюдают строгие заповеди своих церквей.

Захват Кагора, — заключает Маргарита, — «ослабил гугенотов больше, чем укрепил их положение: маршал де Бирон вел военную кампанию постепенно, нападал и захватывал все маленькие города, которые находились в их руках, нанизывая всех на острие шпаги». Для партии короля Наваррского итог действительно был скорей удручающим, пусть даже сам король стяжал в этом походе свои первые воинские лавры. Рискованная авантюра с Кагором принесла удачу только благодаря героизму отдельных лиц и изнуряющему упорству всех; чтобы доконать город, хватило пяти дней. Но маршал получил подкрепления и приказ отбивать непокорные города, и это ему удавалось тем проще, что, с другой стороны, личный состав [гугенотских войск] был малочисленным, а боевой дух поддерживали только лихие гасконады, благодаря которым будущий Генрих IV постепенно приобретал свою репутацию храброго воина. Не он ли воскликнул при Марманде, когда его войска на миг дрогнули: «Как, кавалеры, возможно ли, чтобы люди, заявляющие, что шествуют одновременно под знаменами Марса и Амура, бежали, не нанеся ни одного удара шпагой?»[283]

В начале лета королева описывала ситуацию своей подруге герцогине д'Юзес: «Восемь-десять дней назад господин де Бирон выступил в поля, чтобы осадить Базас или какой-то другой город, куда кинулись Лаварден, Фавас и прочие, которых не счесть. […] После чего [он] принял решение пересечь реку, чтобы двинуться на Ажен, и на пути его следования король мой муж ждет его уже восемь дней с тем, чтобы не позволить ему уйти, не дав сражения. Посудите же, умоляю Вас, в какой тревоге я могу находиться»[284]. Она добилась нейтралитета Нерака и окрестностей на три лье от него, пообещав (опять же, может быть, опрометчиво), что нога ее мужа не ступит туда, пока продолжаются бои. Поэтому город был мирной гаванью, где слышались лишь разговоры о войне и где жизнь оставалась приятной, судя по счетам королевы. Несомненно, это побуждало короля Наваррского не раз возвращаться сюда, несмотря на обязательство супруги, тем более что здесь жила Фоссез… 12 сентября Бирон этим воспользовался, произведя «семь-восемь пушечных залпов по городу, и одно ядро долетело даже до замка». Тотчас, — пишет Сюлли, — «королева Наваррская, мадам сестра короля и все дамы их свиты появились на стенах, башнях и воротах города, чтобы увидеть вражескую армию и перестрелку»[285]. И Брантом добавляет, что «королева […] едва не получила свое: одна пуля пролетела совсем рядом с ней, что ее очень рассердило»[286].

Однако особо ее занимали другие проблемы. Она усердно следила за делами брата, по-прежнему сохраняя интерес к его «фламандскому предприятию». Чтобы добиться поддержки со стороны короля, он давал понять, что мог бы оказать помощь французским реформатам, и это не могло не беспокоить Корону; но их поддержки он искал прежде всего в собственных интересах, «рассчитывая на содействие сестры, королевы Наваррской, в привлечении гугенотов Франции к своему предприятию», писал тосканский посол[287]. На самом деле, как и следовало ожидать, война ухудшила положение герцога: его люди, которым платили плохо, покидали его, присоединяясь к королевским войскам. Поэтому он ловко предложил выступить посредником между обеими сторонами, и Маргарита всеми силами поддержала эту инициативу. Летом она писала герцогине д'Юзес: «Если бы моего брата наделили соответствующей властью, мы обрели бы мир»[288]. Постоянная забота о положении Франсуа — дополнительный аргумент, если таковой нужен, в пользу утверждения, что королева Наваррская не виновна в развязывании бесполезной войны, случившейся весной — летом 1580 г.

Наконец, осенью, когда армии обеих сторон выдохлись, король принял предложение Алансона и послал его договариваться с гугенотами о мире. Это был способ отдалить его, хотя бы на время, от фламандского осиного гнезда. Для переговоров выбрали замок Ле-Фле (Флеи) в Дордони. Туда 20 октября прибыла Маргарита и оставалась там месяц с небольшим. Переговоры были недолгими: Корона очень скоро согласилась удовлетворить основные претензии короля Наваррского, удалив Бирона, вместо которого был назначен маршал де Матиньон; со своей стороны гугеноты должны были вернуть города, какие недавно захватили, но получали на шесть лет те крепости, которые ранее передавались им всего на шесть месяцев. В «Мемуарах» королева уступает брату всю заслугу успешного завершения переговоров, которые закончились к концу ноября. Однако ее письма, как и письма Екатерины, с которой она находилась в постоянной переписке, показывают, что центральную роль там играла она. Похоже, в частности, что ей поручили убедить Конде принять условия этого договора. Принц, недовольный еще со времен Неракской конференции, к участию в которой его не привлекли, прошлой осенью захватил Ла-Фер, владение Маргариты, но был вынужден бежать оттуда от королевских войск, пришедших вернуть ей эту территорию, и в тот момент находился у Дамвиля в Лангедоке. Он не признавал короля Наваррского главой гугенотской партии, но тоже хотел жениться на его сестре. Итак, королева написала ему, как сообщает его секретарь Мишель де Ла Югери, пообещав поддержку при условии, что он признает статьи мира в Ле-Фле. «Письма принцессы были исполнены дружеских чувств; […] [они были составлены] в выражениях размытых и общих, но довольно понятных и соответствующих цели, к которой она стремилась, — побудить принца покинуть провинцию Лангедок и присоединиться к ним»[289]. Ясно, что она поддерживала матримониальные планы не столько Конде, сколько брата, но главным было умаслить первого. Поэтому королева-мать через несколько недель могла выразить полное удовлетворение: «Я весьма признательна, равно как уверена, будет признателен король […] моей дочери королеве Наваррской за добрые услуги и исполнение важного долга ради службы королю и исполнения его желаний»[290]. Казалось, страница перевернута, но король Франции был в этом далеко не убежден.

В сопровождении брата Маргарита покинула Ле-Фле и в конце ноября поселилась в Кутра, где герцог возобновил беседы с гугенотами: он помог им железной рукой в их партии с Короной — пусть теперь и они ответят ему тем же, оказав помощь во Фландрии. Король Наваррский едва не согласился. Но в момент, когда он открыто претендовал на то, чтобы возглавить весь реформатский лагерь, покидать Францию было слишком рискованно. Зато немалая часть его соратников, в том числе Сюлли, Лану и Тюренн, последовала за Алансоном. Продолжая приготовления, брат и сестра в первых числах января направились в Бордо, чтобы оповестить о мире[291], а к концу зимы переехали в Кадийак, куда Маргарита пригласила Бирона, чтобы помириться с ним[292].

Именно в конце 1580 г. Маргарита ближе познакомилась с Жаком де Арле, сеньором де Шанваллоном, обер-шталмейстером брата, и без памяти влюбилась в него. Как и Бюсси, он обладал литературным даром и писал стихи. Но Шанваллон был другим. Прежде всего, он был особо красив, чего никогда не говорили о Бюсси. И потом, в нем отсутствовала провокативность и неуправляемость последнего, которым она, конечно, восхищалась, но который иногда ставил ее в трудное положение. Шанваллон казался более послушным, более внимательным, более склонным к восхищению, возможно — более влюбленным. Маргарите тогда уже исполнилось двадцать восемь лет. С ним она попытается пережить высшую страсть, о которой мечтала, по неоплатоническому образцу, избранному ею.

Однако роман начался плохо: однажды «в Кадийаке она была уличена [д'Обинье] во фривольностях в отношениях с Шанваллоном», и этот случай наделал шуму. Д'Обинье-историк утверждает, что королева сочла его виновным в несдержанности и упрекнула за поведение, сказав, «что война сделала его варваром или по меньшей мере дикарем». И с того момента возникла незатухающая вражда между королевой и шталмейстером ее супруга. В отместку, — продолжает он, — она возложила на него миссию, рассчитанную на подрыв его авторитета. Эта история, очень запутанная, выглядит сомнительной: королева якобы потребовала от него добиться, чтобы король Антониу Португальский вступил в союз с гугенотами[293]. Но если Маргарита была сердита на него, что вполне возможно, то у нее не было никаких оснований доверять ему важную миссию: это не очень похоже на королеву с ее цельным характером, предпочитавшую скорей прогонять грубиянов, чем мстить им. Кстати, с чего бы она по своей инициативе стала искать подкрепления для гугенотов? Таких случаев в ее биографии не было.

Однако в первые месяцы 1581 г. непредсказуемыми последствиями грозил другой роман: «Во время тех семи месяцев, которые мой брат провел в Гаскони, он, к несчастью для меня, влюбился в Фоссез. А за ней, как я уже говорила, ухаживал король мой муж». У шурина и зятя решительно были одинаковые вкусы! Супруг снова заподозрил Маргариту, что она поддерживает брата, и ей пришлось приступить к энергичным действиям, чтобы положить конец этой новой идиллии. Впрочем, герцог скоро отбыл во Францию: проведя более месяца с сестрой в Бордо, он уехал в конце апреля, а вслед за ним главные приближенные короля Наваррского, тогда как Маргарита с супругом вернулась в замок семейства Альбре.

Как и после Неракской конференции, расставание обоих дворов означало конец увлекательного периода и возврат к тоске. На сей раз, однако, ситуация была еще неприятней. Во-первых, конечно, потому что «прекрасный Шанваллон» последовал за герцогом и Маргарита нашла себе другого спасителя от одиночества. Во-вторых, потому что Генрих III был зол на сестру, несомненно, подозревая, что это она организовала активную поддержку фламандского предприятия Алансона со стороны протестантских вождей[294]. Но самой тяжкой заботой на тот момент стала беременность Фоссез: ведь король Наваррский воспользовался ситуацией соперничества с герцогом, потребовал от девушки реальных доказательств, что она больше любит его, и добился своего. С тех пор он начал проявлять чуткость к ее малейшему капризу, не боясь обидеть супругу, лишь бы доставить удовольствие ей. «Скоро я поняла, что он совсем изменился», — комментирует королева. Правду сказать, эта ситуация беспокоила ее еще сильней, чем она хочет представить. До тех пор никто не знал, кто из супругов бесплоден; теперь это стало ясным. Вновь проявившаяся грубость Беарнца, несомненно, объясняется как удовольствием, какое ему доставило открытие, что у него могут быть дети, так и злостью на жену, неспособную дать ему законных наследников. А ведь королева уже два года пыталась это сделать и в ближайшие месяцы не оставила стараний, хотя в ситуации, когда муж уклонялся от супружеского долга, это очевидным образом стало трудней.

Ведь короля Наваррского интересовала только Фоссез. Когда она выразила желание поехать в Беарн, королева, опасавшаяся туда возвращаться, воспротивилась. Новые ссоры. Наконец был найден компромисс: в июне, когда влюбленные поехали в О-Шод, она направилась в Баньер-де-Бигорр. Официально она ехала туда лечиться от бесплодия или, по выражению, которое она использовала в одном письме к матери, чтобы «попытаться увеличить количество Ваших слуг»[295]. Но она пролила «столько слез, сколько капель [целебной) воды они там выпили». Свою печаль и одиночество она описывала Шанваллону в письме: «Так я оказалась загнана в эту пустыню, где завидую счастью высоких гор, вершины которых столь близки к их небу. Я живу, не развлекаясь, в постоянном созерцании своего высшего блага либо в ожидании часа блаженства. Мне не могло быть назначено более подходящего места». Гора, — отмечает она, — гудит и плачет, словно охваченная той же «отчаянной яростью», как и она сама: «Отчаяние этой несчастной, у которой не осталось ничего, кроме равнин, служит мне некоторым утешением»[296]. Однако королю Наваррскому она признается, что пытается развлечься: «Я не щажу ни скрипачей, ни актеров в этом несносном жилище, чтобы сделать его приятным. Вчера они играли трагедию "Ифигения" чрезвычайно хорошо; а завтра я велю им играть на весьма прекрасном лугу, где растут деревья, в очень подходящем месте, "Аминту"»[297]. Наконец, печаль королевы взяла верх над сопротивлением короля Наваррского, и пребывание в Баньере не затянулось — в начале июля суверены снова были в Нераке.

Но Маргарита больше не развлекалась. Как она уже поступала в прошлом, она вернулась к учебным занятиям, посвящая свое время им. Анализируя счета королевы, Лозен отмечает, что перечень ее расходов существенно сократился за последние месяцы. «Вместо броских туалетов покупаются книги: Плутарх, "Мемуары" Дю Белле, "История Франции" дю Айона, речи Цицерона, греко-латинско-французский словарь и т. д., а если надо покупать ткани, то не столько для нее и ее фрейлин, сколько для добрых монахинь Парадиза, которых она не забывает»[298]. В самом деле, Маргарита в Нераке начала оказывать широкую финансовую помощь религиозным конгрегациям городов, для которых была повелительницей.

Поскольку она не была счастлива, поскольку она скучала, то, возможно, думала о том, чтобы покинуть Гасконь. Понятно, что она всегда относилась к своему пребыванию на Юго-Западе как к временному, надеясь, что вернется жить вместе с мужем в сердце Франции. Но действительно ли она хотела вернуться и, главное, именно в тот момент? Историки утверждают, что да, упорно изображая ее кокеткой, неспособной жить без придворного блеска, и убежденные, что она мечтала только об одном — вновь сойтись с Шанваллоном. Это совершенно не факт. Во-первых, Шанваллона в Париже не было, вместе с герцогом он курсировал между Фландрией и Англией, где казалось, что Елизавета как никогда близка к подписанию брачного контракта. Во-вторых, это как раз Корона с начала года пыталась убедить Маргариту и ее супруга вернуться во Францию, а не наоборот. Не то чтобы там горели желанием их видеть. Но король был измучен спорадическими беспорядками, вспыхивавшими по всей стране, несмотря на мирный договор, а двор снова раздирала борьба за влияние, какую вели королева-мать, король, Гизы, Дамвиль и главные на тот момент миньоны — д'Эпернон и Жуайёз[299]. Поэтому Генрих III хотел привлечь короля Наваррского во Францию, чтобы присматривать за ним и нейтрализовать хотя бы гасконских гугенотов. Беарнец колебался. Маргарита тоже.

Иногда в тот период она выражала желание вернуться. Разве не писала она матери, когда та уже приближалась к Парижу, что завидует ей?[300] Но это, несомненно, была скорей просто ностальгия, чем замысел. А когда Корона весной потребовала от нее оказать давление на мужа, чтобы он вернулся во Францию, она, возможно, ответила категорическим «нет», судя по одному письму Екатерины, написанному в очень угрожающем тоне: ведь та требовала от Беллиевра «напомнить ей о том, кто она такая, и о том, что без своих родственников и места, откуда она вышла, она, пусть не сомневается, была бы ничем; и пусть это подтолкнет ее сделать то, что она может, и более того»[301]. Эта угроза могла бы относиться и к Шанваллону, но для этого письмо отправлено слишком поздно (в период, когда Алансон и его свита покинули Гасконь), и в таком случае плохо понятно требование «сделать то, что она может, и более того», что более объяснимо, если речь идет о том, чтобы побудить короля Наваррского вернуться ко двору вместе с ней. Впрочем, ловушка как будто сработала. В начале июня Беллиевр заверил Екатерину — Маргарита «никогда не испытывала большего желания приехать ко двору, чем теперь», как ему казалось[302]; кстати, с того времени заговорили о ее возможном возвращении во Францию[303]. Что касается главы гугенотов, он ничуть не возражал против того, чтобы сопровождать жену и, воспользовавшись случаем, снова встретиться с королевой-матерью или с королем, но дела на Юго-Западе не позволяли ему сделать это немедленно. Так что королева в письме матери упоминала «мое чрезвычайное желание лично свидеться с Вами, мадам; ибо король мой муж меня заверяет, что привезет меня, если вдруг настанет [мир]»[304].

Тем временем осень выдалась очень малоприятной. Прежде всего, уже который месяц немало поводов для недовольства давал ей открытый конфликт с Пибраком, ее канцлером. Приехав в Париж в ноябре 1579 г., Маргарита поручила ему продать отель Анжу, принадлежавший ей, и, на ее взгляд, он это поручение выполнил очень плохо. Прошлой весной он проявил неуместную инициативу, пообещав королю, что она скоро вернется. А недавно, может быть, почувствовав, что ему грозит опала, магистрат позволил себе признаться в страстной любви к ней. После этого она уже не могла успокоиться. В ноябре она написала ему письмо, где упрекнула за несносные манеры и обвинила, может быть, несправедливо, в двойной игре. Она до сих пор сдерживалась, — пишет королева Наваррская, — «опасаясь, чтобы Вы не сердились на меня еще более», но мысль, что ее обирают, стала для нее уже невыносимой. Канцлер, вместо того чтобы разуверить ее, ответил встречными обвинениями. «Господин де Пибрак, — немедленно отреагировала она, — письмо о дурных услугах, оказанных Вами мне, не было написано в надежде, что Вы мне ответите». Она отобрала у него канцлерские печати[305].

Другой повод для недовольства — беременность Фоссез — сохранялся, давая поводы для обидных комментариев. Опасаясь за ее доброе имя, Маргарита проявила инициативу, предложив ей рожать в одном доме, удаленном от Нерака. Поначалу девушка высокомерно отказалась от всякой помощи. Однако однажды утром она послала за доктором королевы и за самим королем. «Мы с мужем спали в одной комнате, в разных кроватях, как было заведено», — рассказывает Маргарита. Наконец король в смущении попросил ее помочь той, кого назвал своей «дочерью», «хорошо зная, что, несмотря ни на что, я всегда готова услужить ему, чтобы только сделать приятное». Поэтому королева сделала все необходимое, чтобы принять роды, и с облегчением констатировала, что ребенок — девочка — родился мертвым. Однако атмосфера не разрядилась, потому что король Наваррский желал, чтобы жена и дальше заботилась о его любовнице, но получил отказ, что вызывало новые конфликты…

Наконец, третьим источником беспокойства для нее было фламандское предприятие, куда сломя голову бросился ее брат Алансон. «Можете себе представить, какое огорчение я испытываю, — писала она матери в конце года, — находясь вдалеке, имея дело со множеством ложных слухов, и вот уж восемь дней здесь считают, что он готов дать сражение»[306].

Тем не менее план возвращения во Францию постепенно обретал реальность: Корона предупредительно отдала приказ уладить несколько продолжавшихся тяжб, связанных с доходами Маргариты, и та получила солидную сумму на дорогу. Однако королева не спешила: ее ждали в Париже к концу декабря, а она приехала лишь через полгода. Правда, она тогда отчаянно пыталась стать матерью, и какое-то время думали, что она беременна. Не предлог ли это, чтобы еще раз оттянуть возвращение? — задавалась вопросом королева-мать. «Я была бы очень довольна, если бы моя дочь забеременела, — писала она, — пусть бы даже это отсрочило ее приезд сюда; но я слышала, что ее в этом разубедили и что она уже в дороге»[307].

Покидая Юго-Запад, где она жила по-разному, но оставалась повелительницей, она колебалась. В «Мемуарах» она упоминает смешанные чувства, какие испытывала тогда: «Все эти чудесные проявления доброжелательности не могли заставить меня поверить во блага, которые ожидали меня при дворе, учитывая весь мой прошлый опыт». Это соображение, принадлежащее к числу последних фраз текста, так как он обрывается на начале 1582 г., — не только, как можно было бы подумать, утверждение мемуаристки, помнящей, что ее ожидало во Франции, но и мнение королевы Наваррской накануне отъезда. Разве не изложила она в тот самый момент старой подруге герцогине д'Юзес, которой поручили поторопить ее, очень сходные опасения? «Моя Сивилла, — писала она, — Ваше письмо станет для меня тем же, что огни святого Эльма для моряков, суля мне, если верить Вам, столько же удовольствия по возвращении, сколько я там же испытала чувств противоположного характера. […] Того, кто доверяется, легко обманывать; но я отнюдь не жду ответного чувства в награду за то, что полюбила Вас; так что я поверю Вашему совету и ускорю свой отъезд, насколько это будет для меня возможным. Сделайте же так, как Вы управляете королем, чтобы я ощутила последствия Вашей милости»[308].

Эти тревоги были соразмерны важности только что принятого решения. Маргарита знала, что при французском дворе она будет одинока. Уже три с половиной года как она уехала. Возможно, она потеряла всех сторонников и окажется там одна перед лицом короля, который ее недолюбливал, герцогов де Жуайёза и д'Эпернона, которые приобрели над ним полную власть и не собирались этой властью делиться, матери, которая, как всегда, попытается ее использовать. Может быть, она хотя бы сумеет помочь брату укрепить все еще существующий союз между ним и королем Наваррским ради фламандского дела? Конечно, она надеялась на это. Она также хотела верить, что вдалеке от полей битв и от бесконечных вылазок более спокойная совместная жизнь с супругом позволит ей родить, позволит вернуть на него влияние — во всяком случае, если он последует за ней во Францию. И потом — в Париже в тот или иной день она вновь увидит Шанваллона…

Глава VIII

Великая любовь и «великая ненависть»[309]

(1582–1583)

Незадолго до отъезда из Гаскони суверены Наварры приняли у себя двух именитых гостей — магистрата Жака-Огюста де Ту и принца де Конде. «Поскольку после того, как они прибыли, всю ночь шел снег, — рассказывает первый в своих «Мемуарах», — наутро, по местному обычаю, король отправился выслеживать диких животных, вернувшись только к обеду. […] Де Ту […] остался в Нераке еще на два дня, чтобы выказать уважение к королеве Маргарите и принцессе Екатерине». Может быть, во время этого визита — ведь едва ли он еще встречался с королевой — у него и сложилось то ужасное мнение о ней, какое он изложит в своей "Истории''? Для такого вывода оснований нет. Зато ясно, что он должен был рассматривать ее с любопытством, тем более что злополучный Пибрак только что излил ему душу, получив от Маргариты письмо, сообщавшее об отставке, и де Ту мог понять, как его коллега страдает от любви к этой прелестной монархине: «Однажды, когда они прогуливались с де Ту, он [Пибрак] ему доверился. […] Он сказал, какой ответ намерен дать, но сделал это с таким предубежденным видом, в таких продуманных выражениях и в стиле, выявлявшем столько страсти, что это лишь подтвердило для де Ту справедливость упреков, которые тот делал этой государыне»[310]. Возможно, тут надо видеть источник вымыслов на этот счет, которые магистрат разовьет позже.

После Рождества приготовления к отъезду стали более явственными. Так, в самом начале января король Наваррский написал губернатору графства Фуа сеньору де Пайесу, что охотно бы приехал к нему, как тот просит, «но меня задерживает столь важное дело, как обязанность проводить королеву мою жену так далеко, как только смогу, в ее поездке ко двору»[311]. Как видно, король Наваррский не намеревался оставлять свое государство надолго. Наконец в конце января суверены покинули Нерак, медленно проехали на север по Шаранте, остановились в Жарнаке — возможно, чтобы еще раз побеседовать с Конде, — а потом в Сенте, который удостоил Маргариту торжественным въездом. Королева-мать, в свою очередь, покинула Париж и доехала до Пуатье. Далее королевская чета провела неделю в Сен-Жан-д'Анжели, потом поехала дальше и 14 марта достигла Сен-Мексана в [современном департаменте] Дё-Севр. Благодаря Гийому и Мишелю Ле Ришам, двум нотаблям города и авторам «Дневника» об этой встрече двух дворов, мы знаем, что суверены проследовали до гостиницы Трех Царей и что Маргарита не снимала свой «покров из белой тафты с белой шелковой бахромой» до самых покоев; 17 марта она отослала в Париж «несколько телег, наполненных и нагруженных ларями и сундуками»; 18 и 20 марта они с королем Наваррским ездили в Пуатье ради различных увеселений[312]. Действительно, ожидался приезд Екатерины, которая должна была поселиться неподалеку, в Ла-Мот-Сент-Эре.

В Сен-Мексане накануне первой встречи с королевой-матерью случилось довольно темная история, жертвой которого стала Маргарита де Грамон, жена Жана де Дюрфора, виконта де Дюра, дама, поступившая на службу к королеве Наваррской в 1579 г. 27 марта, — пишут братья Ле Риш, — «госпожа де Дюра, возвращаясь вечером из дома поименованных короля и королевы Наваррских, была оскорблена несколькими лицами, каковые, погасив ее факел, бросили ей в лицо флакон, полный чернил, чем она была тяжко оскорблена, к великому прискорбию королевы, которая немедленно поднялась с ложа и в одной нижней юбке явилась с жалобой к королю и потребовала наказать виновных, что тот обещал сделать»[313]. Д'Обинье-мемуарист пересказывает ту же сцену, но уточняет, что Маргарита подозревала в нем одного из организаторов этой проделки: «Эта государыня, некоторое время назад проникшаяся ко мне сильной неприязнью как из-за того, что я проявлял мало услужливости при выполнении ее желаний, так и потому, что подозревала во мне зачинщика шутки над мадам де Дюра, ее наперсницей и фавориткой, […] бросилась к ногам мужа, воззвав к королеве, ее матери, ради поддержки своего замысла, и слезно попросила его соблаговолить ради любви к ней изгнать меня со двора и больше никогда не видеть; он пообещал»[314]. Входил ли д'Обинье в число «нескольких лиц», о которых пишут братья Ле Риш? Не исключено, тем более что он даже не попытался отрицать своего участия.

Однако мемуарист продолжает рассказ, объясняя, за что королева питала на него злобу, — причины которой он, напомним, уже приводил в своей «Истории»: он уличил Маргариту «во фривольностях в отношениях с Шанваллоном». Здесь дается другое объяснение. «Эта государыня не могла мне простить нескольких острот, особенно вот какую: когда-то маршальша де Рец подарила д'Антрагу, своему любовнику, алмазное сердечко; королева Наваррская, добившись от названного д'Антрага измены, потребовала от него, чтобы сделать свой триумф еще красивей, отдать это алмазное сердечко ей. Поскольку же я был сторонником названной маршальши против королевы Наваррской, а последняя по любому поводу хвалилась, что у нее есть алмазное сердечко, я сказал: "У нее оно и правда есть, ведь только кровь козлов способна поражать [алмазы] и оставлять на них след"». Чтобы понять этот намек, темный и не очень интересный, но вошедший в число «вещественных доказательств», на которых будет построена легенда о королеве Марго, необходимы некоторые уточнения. Первое касается тогдашних представлений — считалось, что кровь козла имеет свойство разъедать алмаз; тем не менее сравнение королевы с животным было оскорбительным. Второе уточнение относится к контексту: д'Антраг служил маршальше с 1574 г., а драгоценность ему подарили в 1581 г., судя по пасквилю, приведенному Летуалем[315]. Когда между 1581 г. и встречей обоих дворов весной 1582 г. королева Наваррская могла бы вытеснить маршальшу, свою лучшую подругу, из сердца дворянина, с которым не виделась? Здесь мы ловим д'Обинье на одном из измышлений, рассчитанных прежде всего на то, чтобы набить цену самому себе, что было для него обычным делом[316].

Встреча между Екатериной и суверенами Наварры была недолгой. Возможно, королева-мать пыталась задобрить зятя, обещая полную поддержку в деле завоевания Фландрии, которое предпринимал Алан-сон[317], и жалуясь на обращение, которому ее подвергали при дворе Жуайёз и д'Эпернон; но она должна была также дать ему понять, что если он будет стремиться возглавить протестантскую партию, это вызовет неудовольствие короля Франции. А ведь иного выбора у Беарнца не было. Беседа между ними прошла на повышенных тонах. В завершение он наотрез отказался следовать за королевами в Париж, но согласился на новую встречу, в этот раз с королем, в Шенонсо, и пообещал оставаться до нее в Пуату. Так что в начале апреля Екатерина уехала только с дочерью, написав герцогине Неверской: «Везу Вам королеву Наваррскую — ее Вы найдете ни в чем не изменившуюся, и она прогуливается»[318]. Последнее выражение показывает, сколь немного, на взгляд матери, Маргарита значила для двора сама по себе. Они медленно проехали в направлении центра Иль-де-Франс, через прекрасные королевские резиденции на Луаре, до Шенонсо. Там, по словам Брантома, умерла больная Ребур. Королева была сердита на нее, — рассказывает он, — но все-таки «посетила ее; и поскольку та умирала, она выслушала ее, а потом произнесла: "Эта бедная девушка много претерпела, но немало и сотворила зла. Да простит ее Господь, как я ее прощаю!"»[319].

Дальнейшие события пошли не так, как предполагалось. Во-первых, король отказался ехать в Шенонсо: пусть зять сам приезжает в Париж! Во-вторых, и король Наваррский не сдержал обещания — едва королевы его покинули, он направился обратно в Гасконь. Маргарита, лично обязавшаяся, что он останется во Франции, как уверял, немедленно выразила ему неудовольствие, показав, в какое положение он ставит ее. «Посудите сами, какое доверие они смогут иметь к другим моим словам, касающимся Вас: ведь они подумают, что либо я очень плохо осведомлена о Ваших намерениях, либо хочу их обмануть»[320]. Тем не менее она заверила короля Наваррского в том, что будет оказывать ему услуги, и пообещала, как только приедет ко двору, сообщать ему обо всем, что может быть для него полезным. А поскольку он заболел в Ла-Рошели, она послала ему своего медика[321]…

Итак, королевы продолжили путь ко французскому двору и встретились с королем и королевой Луизой в Фонтенбло, где и провели весь май. Едва приехав, Маргарита превратилась в журналистку, чтобы известить короля Наваррского: «Я осведомилась насчет всех новостей, пересказанных мне: они достоверны, особенно новость о войне госпожи де Монпансье, каковая была забавной». Королева также нашла, что герцог де Майенн, брат Гиза, «так невероятно растолстел, что стал уродлив. Господин де Гиз же сильно похудел и постарел. Оба они пребывают в том же расположении духа, в каком Вы их видели». Однако она не забывает, что ей поручили убедить супруга приехать к ней. Поэтому она расхваливает преимущества, какие дало бы ему пребывание при дворе, без колебаний лично ручаясь за хорошее отношение к нему: «Если бы Вы были здесь, то стали бы тем, от кого зависели бы те и другие, ибо каждый сам предлагает свои услуги; и поверьте, [не стоит] опасаться этих Гизов — они не обладают ни влиянием, ни возможностью причинить Вам зло. Что же касается короля, я всегда отвечала своей жизнью, чтобы с Вами не случилось ничего дурного по его вине»[322].

Маргарита опять ручалась за одного и за другого — в этом была ее функция, и это тогда от нее требовалось. Однако она отнюдь не была уверена в короле Наваррском, зная, что его, конечно, заманить во Францию будет трудно. Что касается Генриха III, он теперь отдалился от нее как никогда. Его поведение, и ранее непредсказуемое и своеобразное, теперь стало в глазах современников еще более странным. Он усвоил привычку осыпать фаворитов наградами и дорогими подарками, но периоды роскошной жизни чередовались у него с кризисами мистицизма, когда он на целые недели затворялся в монастырях. Дело в том, что этот тонкий и выдающийся человек должен был решать неразрешимые проблемы. С одной стороны, в этот период, более смутный, чем любой другой, он должен был доверять сохранение королевства достойным и верным людям, которых выбирал в среде мелкого дворянства (поскольку крупное все более выходило из-под контроля) и ставил на высшие посты, чтобы обеспечить их верность, — отчего критика по его адресу лишь усиливалась. С другой стороны, страстно стремясь к духовности и к порядку, который можно было бы назвать нравственным, он хотел бы восстановить при дворе величайшую благопристойность, снять нараставшее многие годы противоречие: его придворные предавались откровенному распутству и при этом невозмутимо демонстрировали религиозность, — это было совершенно современное тяготение к подлинности и цельности, которое свидетельствовало о возрождении веры в конце XVI в.[323], но оставалось непонятным большинству царедворцев. Генрих III хотел продвигаться одновременно в обоих направлениях, что было явно невозможно, и в результате «взрывы» роскоши чередовались с обязательными для всех мерами во искупление грехов — это было подобие шизофрении, и извне это было трудно понять.

Например, тогда, в конце апреля 1582 г., он пожелал, чтобы двор сел на диету. А ведь Летуаль подчеркивает, что королева Наваррская «постилась неохотно»[324], и это показывает, что слухи о трениях между братом и сестрой донеслись и до него. Английский посол, со своей стороны, отметил, что, несмотря на выражения радости и поздравления с прибытием, ознаменовавшие ее приезд, король как будто принуждал себя[325]. Конечно, война еще не началась, как показывают старания Екатерины и Генриха III улучшить материальное положение Маргариты, которая в то время получила герцогство Валуа, города Вилле-Котре, Крей, Крепи и Суассон, а также другие земли, близкие к ее пикардийским владениям в Ла-Фере[326]. Но тем не менее атмосфера была строгой и ханжеской, и королеву упрекнули за то, что она держит Фоссез при себе. Она немедленно с той рассталась — без большого сожаления, как можно догадаться, но и без злости, взявшись, как добрая госпожа, по обычаям того времени, подыскать ей мужа[327]. Однако удаление этой девушки разгневало Беарнца, едва он об этом узнал, и он спешно послал к ней сеньора де Фронтенака с письмом, где приказывал отменить ее решение и даже защищать Фоссез ото всех. «Вы пишете мне, сударь, — возмутилась она, — чтобы я заткнула рот королю, королевам и всем, кто заговорит со мной о ней, — для этого я должна заявить, что Вы ее любите и поэтому я тоже ее люблю; такой ответ был бы хорош, если бы речь шла о ком-то из Ваших слуг или служанок, но не о Вашей любовнице!»[328]

Сама королева-мать была очень шокирована, тем более что посланник достаточно нескромно распространялся об этом деле. «Я никогда не была так изумлена, — пишет она в свою очередь зятю, — как в момент, когда услышала, в какой манере Фронтенак общается со многими, утверждая, что так он говорил с Вашей женой по Вашему повелению»[329]. Екатерине ли было не знать, что короли бывают неверны; но ее рассердило, что королю надо напоминать о заведенных обычаях: «Вы не первый молодой муж и не слишком умудрены в подобных вещах; но Вы первый и единственный из известных мне, кто после такого случая [беременности Фоссез] обратился к жене в таком тоне». Она напомнила, как в сходных обстоятельствах повел себя ее собственный супруг, Генрих II: «Сильней всего он огорчился, узнав, что я прослышала об этом. […] А это был мой король и Ваш! И она [Маргарита] была его дочерью, сестрой Вашего короля!»

Однако в этом длинном письме, исполненном негодования, в котором королева-мать как будто заступается за дочь, сквозит, вопреки всему, ужасное сомнение. Не Маргарита ли, поведя себя слишком терпимо, несет теперь ответственность за невероятные манеры супруга? Не потому ли ее презирают, что она позволяет себя презирать? Эта мысль глубоко шокирует Екатерину. Если бы она сильней любила дочь, она бы скорей сообразила, что женщина, будь она даже королевой, в подобном случае не может ничего поделать; она бы признала, что «добрые манеры» покойного мужа никоим образом не зависели от поведения ее самой… Однако ей приходит в голову одна идея: она утверждает, что пока хочет верить — король Наваррский силой принудил ее дочь смириться с его недостойными требованиями. Но, — добавляет она, — «узнай я, что дело обстояло иначе, я бы этого не потерпела; […] ибо она могла сохранять честь, только ревнуя»[330]. Прославляя Генриха II, на самом деле она ставит в пример собственное поведение: она бы никогда такого не допустила. Неверность короля Наваррского, вместо того чтобы вызвать в ней чувства сострадания и солидарности, только обостряет ее соперничество с собственной дочерью, слишком похожей на нее, — если только она тайно не желает ей страдать столько же, сколько когда-то страдала сама.

Однако Маргарита пыталась, и ее письма это показывают, защитить свое достоинство. Она напоминает и о том, кто она, и о почестях, которые причитаются женщине ее ранга. Тем не менее ее судьба связана с королем Наваррским, и она признает свое бессилие перед лицом столь противоречивых требований, напоминая, что она сделала для Фоссез, «стерпев то, чего не стерпела бы, не скажу — государыня, но даже простая дворянка, оказав ей помощь, скрыв ее грех и постоянно держа ее при себе. Если напоминание об этом Вас не удовлетворит, то я уж и не знаю, как Вы это понимаете». Маргарита не уступает требованиям Наваррца, поскольку для нее это значило бы бросить вызов матери, чего она сделать не состоянии и чего не позволяет ее положение; несмотря на эгоизм супруга, она остается (можно было бы сказать — прозорливо) на дружеской позиции по отношению к нему: «Время и мое терпение когда-нибудь позволят Вам понять, как следует ценить любовь и верность, которые я проявляю на Вашей службе». Но она признает себя побежденной этим человеком, смутно чувствуя, что он сильней; и ее письмо, где столько строк наполнено оскорбленной гордостью, заканчивается настоящей капитуляцией: «Я хорошо сознаю свою неспособность, которой не может восполнить все мое рвение, и знаю, что в государственных делах невежественная и глупая женщина, как я, может совершить много ошибок»[331]. В первый и в последний раз, а впереди еще многие годы, из-под ее пера выходит признание, что она женщина, и в данный момент это означает только одно — она побеждена. Загнав ее на чужую территорию, король Наваррский добился от нее того, чего никогда не добьются Екатерина или Генрих: покорности — на словах, если не на деле.

В начале июня Маргарита вернулась в Париж, которого не видела четыре года. Она купила у канцлера Бирага особняк, который отныне будут называть Наваррским отелем, но он был еще не готов для заселения. Поэтому королева ненадолго останавливалась то в Лувре, то у Рецев, но самое светлое время лета провела в Фонтенбло или в Сен-Море. Корона тогда больше всего желала, чтобы приехал король Наваррский, и оказывала на Маргариту давление. Несмотря на разногласие, только что возникшее между супругами, она летом снова взялась за перо, чтобы пригласить его ко двору, подтверждая обещания, которые ему делались[332]. Такому примирению, конечно, способствовало важное событие — королева сочла, что беременна; ее осмотрели придворные специалисты, сделали положительный вывод, и заинтересованная женщина была так счастлива, что новость передали королю Наваррскому… Увы, через месяц ее постигло разочарование. Обычная задержка или ложная беременность? Мы об этом ничего не знаем[333].

Надзирая за работами в своем новом жилище, Маргарита по-прежнему писала мужу письма, чтобы завлечь его ко двору, выступая в качестве адвоката короля: «[Он велел мне] в ясных выражениях, — сообщала она, — написать Вам, как желает Вашего приезда, заверяя, что Вам будет намного проще делать свои дела самому, чем через посредника»[334]. Но король Наваррский был глух ко всем просьбам, и положение Маргариты начало становиться щекотливым, тем более что она не хотела включаться в придворные игры, как хорошо объясняет Брантом: «Видя, какие большие изменения произошли с тех пор, как она уехала, видя, сколь большими величинами стали некоторые особы, которых она прежде не видела и не думала о них, она испытывала сильное нежелание искать их расположения и оказывать им почести, как поступали другие, отнюдь ей не равные; надо думать, она презирала это, насколько я видел»[335]. Не приходится сомневаться, что мемуарист имеет здесь в виду новых фаворитов короля, с которыми у Маргариты надолго сложатся худшие отношения.

В ноябре Маргарита наконец поселилась в своем парижском особняке; тогда, в конце 1582 г., сокращенного календарной реформой на десять дней, она увиделась с Шанваллоном, которого герцог Алансонский послал с поручением из Антверпена[336]. С тех пор как они расстались, а случилось это восемнадцать месяцев назад, они практически не прекращали переписку, и их отношения успели несколько измениться[337]. С самого начала королева решила испытать в общении с ним высшую любовь, в неоплатонической традиции: «Тем самым моя практика согласуется с этой древней теорией и с весьма приятным опытом». Чтобы сделать из партнера Совершенного Возлюбленного, она посвятила его в тайны философии: она ему объяснила, что любовь есть желание красоты, что «наши красоты породили наши любови»; она приобщила его к сложной теории о двух видах души — той, которая остается привязанной к телу, и той, которая его покидает, чтобы поселиться в душе другого: «То, что Любящий трансформируется в Любимого, настолько верно, что я не могу более обладать никем, кроме как Вами. Я уже живу только в Вас, и никто, кроме Вас, не управляет моей душой». Она чувствовала себя настолько близкой к тому, кого любила, что, как ей казалось, возродила миф о первоначальном гермафродите: «Надо полагать, в двух наших телах живет одна и та же душа».

Однако Маргарита усвоила эту систему понятий в странной форме. Ведь она не отвела себе место женщины, воспеваемой мужчиной, как, впрочем, и роль мужчины, по неоплатонической теории стоящего ниже женщины. На роль Женщины она назначила Шанваллона. Где теория особо настаивала на красоте Дамы, каковая и должна воспламенить Любящего, Маргарита утверждала, что порыв должен быть взаимным, и могла без конца говорить о красоте Шанваллона. Где ренессансная традиция объектом культа делала женщину, там Маргарита до крайности идеализировала своего возлюбленного, превращая в «миллион совершенств, который Боги соблаговолили создать, а люди рады ему восхищаться». Впрочем, королева оспаривала некоторые положения этой доктрины. Платон, — писала она, — «считает Любящего, поскольку таковой исполнен божественного неистовства, превосходящим Любимого», что адепты Фичино часто толковали, переосмысляя античную схему на гетеросексуальный лад, как верховенство любви Любовника по отношению к любви Дамы; Маргарита отвергает эту дихотомию, желая одновременно «того и другого».

Воодушевленный ученик сначала отвечал королеве восторженными письмами: «Тонкое и верное описание природы нашей любви и нашего взаимного влечения, сделанное Вами, — отмечала она, — показывает, что Ваша душа склонна обучаться лишь этому». Но, воспевая свое «прекрасное сердце», свое «прекрасное всё», свою «жизнь», свое «прекрасное солнце», «прекрасного ангела, прекрасное чудо природы», Маргарита тем не менее не забывала о догме, требующей, чтобы душа поднималась, «пренебрегая земными и низменными предметами, к более возвышенным и прекрасным познаниям, свидетельствуя тем самым совершенное умение сохранять цельность вопреки сопротивлению тела». Особо польщенный тем, что стал объектом культа, Любимый, похоже, не оспаривал эту весьма духовную концепцию любви — тем более что разлука делала проблему чисто теоретической.

Однако в этот эфирный мир происходили грубые вторжения реальности — в частности, женитьба Шанваллона. Королева знала, что он пытается «устроиться», как говорили в то время, — это было социальной необходимостью и к любви не имело отношения. Находясь в Баньере, она старалась услужить ему и даже сочла, что нашла идеальную супругу — богатую вдову, имеющую «тридцать тысяч ливров ренты и двести тысяч франков в банке». Дело не сложилось — «прекрасное сердце» хотело лучшей партии и нашло ее в лице Шарлотты-Катрин де Ла Марк[338], на которой он в августе 1581 г. женился… Не находя слов, чтобы сказать об этом королеве, он умолчал о произошедшем, и она упрекнула его за «охлаждение писем»; потом она узнала правду и не могла подобрать достаточно суровых слов, чтобы выразить отчаяние и презрение: «Вы кичитесь, что обманули меня, — яростно писала она ему. — Вы смеетесь и глумитесь надо мной вместе с той, которая доставляет мне лишь одно утешение — ничтожность ее достоинств заставит Вас воистину сожалеть о своей вине». Она посмела даже категорично заявить: «Зарождающееся во мне презрение изгнало любовь…»

Тем не менее все устроилось, потому что Шанваллон энергично заявил о своей верности и даже возложил вину на Маргариту. Поэтому королева успокоилась и вернулась к своей роли — воспевать Любимого. Ведь нет сомнений, что, когда она писала письма возлюбленному, она хотела уподобиться своим образцам — Петрарке, воспевавшему Лауру, Морису Севу, воспевавшему Делию, Дю Белле, воспевавшему Оливу. Не то чтобы она думала о потомках и старалась стать писательницей — это были частные письма, не рассчитанные на то, чтобы стать чем-то другим. Но она работала над ними, делала к ним приписки, делила их на сюжетные линии, обрамляла многочисленными эпизодами, украшала литературными, мифологическими или библейскими ссылками… «Узник говорит лишь о своей тюрьме, влюбленный — о своей страсти, а несчастный — о своей беде», — вздыхает она, вспоминая Овидия или Дю Белле, и славит, на манер Петрарки, «эти прекрасные волосы, дорогие и милые мне узы». Иногда работа над стилем приводила даже к тому, что проза перемежалась длинными белыми стихами, конечно, неправильными, где иногда проскальзывали и отдельные рифмы: «Я ненавижу свою жизнь за то, что так она ничтожна, но полюбила бы свое имя, когда бы Вы, произнеся его, вдруг испытали некое блаженство. В своей тоске не раз, мое прекрасное сердце, я прибегала к этому приему; но мнится мне, что этим я Фортуну не смягчаю, что оттого она сильней ревнует и обостряет горечь моих бед…»

Возвращение Шанваллона в Париж или, скорей, его частые наезды туда, которые он, похоже, устраивал с ноября, изменили их отношения. Встречи вновь разжигали любовь и желание, и Любимого раздражало, что он не может встречаться со своей красавицей так часто, как хотел бы. Ведь у королевы были свои обязанности, и порой она «пропускала дни, предназначенные для святых таинств любви, когда наши души, вознесенные в горний эмпирей, услаждаются единственно желанным нашему взору зрелищем»; тогда она вынуждена была объясняться, но принять ее соображения было трудно. Она напоминала, что она замужем и что «Юнона часто срывает многие планы Венеры»; и единственная перспектива, которую она предлагала, — ждать: «Утешение надо искать только в будущем». Она сама утешалась тем, что «наша любовь будет страдать в этом непостоянном, бесчеловечном море тоски; но честь приобретается муками. В конечном счете она обретет победу и славу, насладится ожидаемым благом». Каким благом и когда? Неясно; но пока что следует быть внимательным, — предупреждала она, — потому что от него ждут лишь одного неверного шага, чтобы его погубить: «Эти козни здесь плетут все те, от кого мне следовало бы ожидать столько добра, сколько зла они мне делают».

Если эта ситуация была серьезным испытанием для нервов Шанваллона, то Маргариту, казалось, некоторым образом даже возбуждало само неустройство: «Для меня всякое противодействие и всякое препятствие станут тем же, чем капля воды для пламени. Разлука, разные объекты [люди], неудобство, ограничения настолько же усиливают мою душу, насколько бы они ослабляли слабую душу и сердце, обожженное заурядным огнем». Так, объясняла она, «я вчера заснула под балет, в комнате, полной придворных кавалеров; это развлечение, которое пригасило бы любую другую страсть, на мою действует так же, как морские волны на незыблемую скалу. Я проснулась только поздно утром, чтобы порадоваться, сколь велико мое счастье». Однако влюбленный уже не довольствовался мечтаниями и красивыми словами — он желал действий и, чтобы их добиться, обвинил королеву, что она меньше любит его, чем он ее. Ответ королевы заслуживает того, чтобы его привести, потому что больше нигде она так точно не сформулировала свои цели: «Счесть, что у меня ее [любви] меньше, чем у Вас, моя жизнь, значит преуменьшить великолепие нашей любви и оспорить ее совершенство, которое Вы так почтили своими стихами. Ибо если любовь может быть совершенной только благодаря согласию двух душ, объединенных единой волей, то если моего чувства недостает, не будет равенства, а следовательно, и совершенства, заключающегося в этом единстве, а я, как я полагаю, показала, что больше Вас, мое дорогое сердце, ценю сохранение [такого единства], поскольку воспротивилась, когда Вы пожелали его разрушить, поскольку я верю, что его бессмертие, как [неуязвимость] Ахилла, зависит от роковой случайности, от которой я могла бы лучше уберечь его [это бессмертие], чем он — прикрыть броней свою пятку». Иными словами: из двоих она любит больше.

Шанваллона это не всегда убеждало, и он все больше протестовал, оттачивая свои аргументы. «Вполне бесспорно, мое прекрасное сердце, — отвечала она, — что любовь изощрена на доводы и старается убедить. Однако я решила не сдаваться, полагая, что слава победителя тем больше, чем сильней сопротивление». И Маргарита вновь пересказывала катехизис неоплатонизма: «Человек — это только душа, соединенная с телом, и ей хватает двух чувств, зрения и слуха, чтобы удовлетворить свое желание; душа, в отличие от тела с его влечениями, испытывает тем меньше удовольствия, чем сильней таковое связано с другими [чувствами], — которые не могут вызывать любовь, так как они не суть стремления к красоте (ибо любовь — это ничто иное)». То ли королеве надоело объяснять, то ли она хотела положить конец упрекам со стороны Шанваллона, но, всяком случае, завершила она свой «урок» с юмором: «Будь Вы хоть философом, хоть влюбленным — Вы должны иметь снисхождение к моему разуму». Продолжение письма, настоящий вывод из него, показывает, какой смысл следует придавать платонизму Маргариты: «Итак, я, исполненная божественной, а не вульгарной страсти, посылаю тысячу воображаемых поцелуев Вашим прекрасным устам, каковые будут причастны удовольствию, предназначенному для души, заслужив это тем, что представляют собой инструмент для стольких прекрасных и достойных похвал или, скорей, похищают "если бы я могла"». Ясней выразиться нельзя: королева Наваррская — не недотрога, нельзя сказать, что она любит только идею любви; это женщина чувственная, но осторожная (и обжегшаяся), которая воображаемое «похищение» предпочитает «роковой случайности», вероятно, синониму завершения страсти. Уступить тому, кто считал ее слишком благонравной и требовал «послать, как говорится, Бога в Галилею» (собственные выражения Шанваллона), значило, несомненно, дать ему власть над собой и подвергнуть его большим опасностям, как это случилось с Бюсси. Но это было бы концом мечты, чего Маргарита страшилась еще больше, чем опасностей социального характера, как она показала. «Если вы хотите перестать любить, — скажет она позже, — овладейте любимым предметом»[339]. Видимо, она уже это знала.

Как ни была королева поглощена страстью, она активно участвовала в празднествах, которые очень ценила. В этом она в начале 1583 г. призналась в письме к мужу, по-прежнему пытаясь убедить его приехать в Париж. Ради этого она расхваливала ему прелести двора, «музыку, исполняемую в Лувре, которая продолжается всю ночь, и все в окнах ее слушают. […] Бал и круглый стол бывают дважды в неделю, и, похоже, зима и приближающийся долгий пост возвращают ко двору удовольствие». «Будь Вы приличным человеком, — продолжает она в шутливом тоне, — Вы отказались бы от земледелия и взглядов Тимона, чтобы приехать и жить среди людей; время сейчас как никогда подходит для этого»[340]. Правда, она тогда писала по указке короля, что признавала сама, так как король все еще рассчитывал, что его зять наконец примет приглашение. И потом, королеву по-прежнему занимала политика, она внимательно (и очень тревожно!) следила за делами брата. В апреле, когда герцог Алансонский терпел поражение за поражением, Екатерина решила взять с собой дочь в Дюнкерк для свидания с ним; поскольку проект английского брака совсем развалился, она хотела также предложить ему другие варианты брачных союзов, которые могли бы побудить его прекратить партию во Фландрии[341].

Однако в новом году над Маргаритой стали сгущаться тучи. С одной стороны, Шанваллон не всегда был на высоте ее требований. Он упустил случай остаться в Париже и был вынужден на некоторое время удалиться: «Мне пришлось, — безропотно пишет Маргарита, — потерять прекрасную возможность, которая бы не была упущена, если бы Вы подготовились так же, как и я. Но поскольку моей вины в этом нет и лишились мы этого блага только из-за Вас, я это переживу». Она также подозревала его в том, что он ее обманывает. Добился ли он своих целей или устал ждать? Нам об этом ничего не известно. Письма обоих влюбленных не датированы, и четкие выводы делать из них сложно. Судя по одному из двух сохранившихся писем Шанваллона, он оправдывался в ответ на обвинения в неверности и сетовал на «крайнюю суровость» своей красавицы. Что касается посланий Маргариты, они свидетельствуют о чем-то вроде разочарования. Письма становятся проще, появляются проблески юмора, и королева возвращается к книгам, вызывая беспокойство своего Горячо Любимого. «Я никогда не поверю, мое прекрасное сердце, — спокойно отвечает она, — чтобы душа, столь преданно влюбленная в достойную красоту, была бы столь небогата на прекрасные мысли, что в ней не могло бы зародиться никакого желания сменить столь приятное занятие, от которого, как я считаю, изучение прекрасных книг не отвлекает, а скорей повышает удовольствие от него». А поскольку она, возможно, еще мечтает сделать его совершенней, она предлагает ему последовать ее примеру: «Когда Вы начнете скучать и признаете потребность в каком-то ином времяпрепровождении, я сочту, что Вы неправы, если, испытывая такие чувства, Вы не возьметесь изучать науки, которые всегда дают любящей душе какое-нибудь новое средство утолить страдание, поддержать огонь, почтить и улучшить свои замыслы». Любовь к Любви, некогда соперница любви к Другому, похоже, теперь обогнала последнюю.

С другой стороны, явно обострялись отношения между королевой и королем. Главной причиной раздражения последнего, видимо, было то, что Маргарита не выполнила задачу, которую возложила на нее Корона, приняв в прошлом году ко двору, — выманить короля Наваррского с его земель, разлучить с его партией. Со временем королева оказывалась все более бесполезной[342]. И она даже не давала себе труда вести себя смиренно. Сюлли, прибывший тогда в Париж, рассказывает, как, желая увидеть короля, он хотел просить о помощи Маргариту: «Но Вы узнали через посредство Вашей кузины де Бетюн, тайно ею управлявшей в то время, что ее посредничество скорей повредило бы Вам, чем помогло, тем более что уже два месяца она была в очень дурных отношениях с королем и услышала бесконечное множество упреков, о которых лучше молчать, нежели говорить, что испортило и ее отношения с королевой-матерью»[343]. Сюлли умалчивает о том, что на саму его кузину король смотрел очень косо, как и на ее подругу г-жу де Дюра.

В конце мая Генрих III потребовал от сестры вернуться к мужу, но ей не хватало денег на обратную дорогу[344]. В июне она по-настоящему впала в немилость. Екатерина тогда обратилась к Беллиевру, чтобы он уплатил ей «пятьдесят тысяч ливров, которые я обещала ей, ради выплаты моего долга перед ней»[345]. Однако Маргарита заболела, что вызвало разные толки: «Некоторые говорят, что она беременна, другие — что больна водянкой», — резюмировал тосканский посол[346]. Она и правда начала толстеть. Летуаль в связи с ней пишет о «ребенке, которого, по слухам, она родила после приезда ко двору: подозрение пало на молодого Шанваллона, который и в самом деле по такому случаю уехал»[347]. Информаторы английского посла дали тому еще более конкретные сведения: она якобы родила 13 июня[348]. Однако сам посол был настроен скептически, как и его итальянские коллеги. Маргарита никогда не прекращала появляться при дворе, и беременность на позднем сроке не могла бы не привлечь внимания. И потом, роды в начале июня предполагали бы зачатие в начале сентября, а в то время королева еще не встретилась снова с Шанваллоном. Если было зачатие, более правдоподобным выглядит предположение об аборте. Известно, что в среде высшей аристократии это была сравнительно обычная практика, и Летуаль не преминет напомнить: г-жи де Дюра и де Бетюн обвинялись в том, что «способствовали абортам»[349]. Впрочем, вероятно, Маргарита никогда не беременела от Шанваллона, и это лучше сообразуется с содержанием ее писем; это бы объяснило также, почему «Сатирический развод», произведение, где очень много преувеличений, но редко встречаются ошибки касательно ее биографии, ни словом не упоминает об этой беременности[350].

Что касается болезни Маргариты, она, несомненно, была связана, по уже знакомой нам логике, с глубиной тупика, в котором оказалась королева. Прежде всего в личном плане: парижская авантюра, «прогулка», начавшаяся пятнадцать месяцев назад, кончилась, и надо было как минимум возвращаться домой. Великая любовь была уже не та, и беспощадная ненависть брата гнала ее в Гасконь. А ведь будущее там выглядело не слишком блестящим. Королева поняла (чего, очевидно, два года назад еще не понимала), что у нее нет никакой власти над супругом, что над ним нет власти ни у кого. Каким бы мягким и покладистым ни казался наваррский царек, никто не мог вертеть им как хотел, кроме, может быть, любовниц. То-то и оно! Уже шесть месяцев он любил женщину более влиятельную, чем все, кто ей предшествовал, — Диану д'Андуэн, прозванную Коризандой, графиню де Гиш и вдову Филибера де Грамона. Почти столь же явным был и политический тупик. Конечно, Маргарита по-прежнему верила, что у младшего брата есть шансы, и делала все возможное, чтобы отговорить его прекращать партию во Фландрии, тем более что французские гугеноты во главе с королем Наваррским согласились вновь поднять факел и тайно готовились соединить свои силы с силами герцога ради завоевания Нидерландов[351]. Но славное предприятие все больше приобретало вид беспорядочного бегства: совсем недавно герцог был вынужден оставить Дюнкерк испанцам и отступил в Камбре, заболев очень серьезной легочной болезнью. Что до поддержки, какую ему тайно оказывала Маргарита, то это лишь усиливало раздражение Екатерины и короля[352].

К концу июля ярость Генриха III на сестру сделалась безумной. Считал ли он, как будет утверждать несколько позже Бусбек, имперский посол, что она «была замешана в убийстве гонца […], которого он послал к герцогу де Жуайёзу в Италию»[353]? Эта гипотеза маловероятна — никто из многочисленных современников такого подозрения не разделял. Английский посол Кобхем был, вероятно, лучше осведомлен: король, — объясняет он, — получил все письма (или их копии), которые Маргарита в последнее время писала герцогу Алансонскому[354]. И он, вне всякого сомнения, обнаружил, что г-жи Дюра и Бетюн часто служили посредницами между обоими заговорщиками. Выйдя из себя, он потребовал, чтобы сестра рассталась с этими дамами, и еще раз попросил ее покинуть Париж. Перечислил ли он также, «при всем дворе», «всех ухажеров, которые у нее были с тех пор, как она вышла замуж, и тех, кто у был у нее в фаворе на тот момент», как заявит Бусбек[355]? Это опять же маловероятно, поскольку никто, кроме английского посла, не намекал на подобную сцену, что не вяжется с ее публичным характером. Однако вполне возможно, что случилась более крупная ссора, чем прежде. Еще раз вмешалась Екатерина (по словам Кобхема), но не сумела умерить гнев короля. Что касается Маргариты, она тоже пришла в неистовство: она не пожелала ни в чем каяться и отказалась расставаться с обеими фрейлинами. И уехала, но вместе с ними[356].

Это последнее ослушание, добавившись ко многим прежним, стало для Генриха III каплей, переполнившей чашу, и в ярости он совершил опасную оплошность — велел отрядить погоню за сестрой и разлучить ее со спутницами manu militari [вооруженной силой (лат.)]. Маргарита поехала в направлении Палезо, и он послал отряд стрелков перекрыть путь ее поезду; все женщины должны были снять маски (знатные дамы тогда путешествовали в масках), носилки были обысканы и обе фаворитки арестованы. Король допросил их сам — возможно, о деле Шан-валлона и, конечно, о планах герцога Алансонского. Потом они были отосланы в Париж, тогда как королева продолжила путь на юго-запад, пылая гневом, а слух о новом скандале в королевской семье молниеносно распространялся, порождая самые разные толки[357].

При дворе ожидали, что это будет не последним эпизодом в холодной войне, которая уже несколько месяцев шла между братом и сестрой. «Те, кто знает характер этой принцессы, уверены, что она сумеет отомстить за столь великое оскорбление», — подытожил Бусбек, а Кобхем, как всегда более прозорливый, задавался вопросом, как отреагирует король Наваррский. В самом деле, последний и устроил сюрприз. Дюплесси-Морне, тогда его ближайший советник, твердо рассчитывал, что тот не примет жену обратно, пока не извлечет из этого дела максимальную выгоду в плане крепостей и разрешений отправлять культ; такая перспектива, конечно, радовала всех приближенных этого короля. Что до Коризанды, она была отнюдь не в восторге от возвращения женщины, которая могла бы ее оттеснить, особенно если, по слухам, была не бесплодна. Ведь Беарнец обычно обещал жениться тем любовницам, которые делали его отцом; а она могла претендовать на этот брак не только потому, что уже была матерью, но еще и потому, что принадлежала к достаточно знатному роду, чтобы надеть корону королевы. Для всех оскорбление, нанесенное королеве Наварры, было неожиданной удачей. Под их влиянием король Наваррский в ближайшие месяцы ловко обратит себе на пользу колоссальный промах, который опрометчиво совершил Генрих III.

Глава IX

От Харибды к Сцилле: второе пребывание в Гаскони

(1583–1585)

О подлинных обстоятельствах отъезда жены король Наваррский узнал ближе к 20 августа. Сильно разгневавшись, если верить д'Обинье, но, несомненно, получив дельный совет, он послал Дюплесси-Морне в Лион, где тогда находился король Франции, и передал требование, исполненное неотразимой логики: «Если королева его жена совершила преступление, за которое может заслуживать подобного оскорбления, […] он как хозяин дома и отец семейства просит о правосудии; если же нет и это деяние было совершено по наущению неких клеветников, […] он умоляет […] осуществить их примерное наказание»[358]. То есть французский король должен был объясниться или извиниться.

Из Парижа удрученная Екатерина советовала Беллиевру «предоставить дело на суд и благоразумие короля […], поскольку оно зашло так далеко». Мнения, какими обменивались королева-мать и ее министр, показывают, насколько оба сознавали серьезность ситуации. «Королева Наваррская, — писал последний в конце месяца, — поселилась в Плесси-ле-Тур и, если не ошибаюсь, не выедет оттуда, не убедившись в своей безопасности». Королева-мать как могла разуверяла его: Маргарита поедет дальше, повинуясь королю, даже если считает себя «весьма обиженной и оскорбленной этим всем». Через два дня Екатерина умерила оптимизм, вздохнув, что «куда трудней […] выйти из положения и найти средство, после того как поступили столь плохо»[359].

Одно из немногих сохранившихся писем Маргариты за тот период показывает, что она пыталась делать хорошую мину при плохой игре. Обращаясь к супругу из замка Диссе во Вьенне, она сообщает о своей поездке и о желании остановиться в Пуатье по делам; лишь в конце письма можно ощутить ее страх, поскольку она «умоляет» его сохранить к ней милость[360]. Она еще не знала, что он решил с размахом использовать оскорбление, которому она подверглась. Переговоры с Дюплесси не дали ничего: король отказался менять свое мнение, а Наваррец — принимать жену, пока не будет смыто оскорбление, то есть пока Корона не сделает новые уступки в отношении крепостей на Юге. Так что в конце сентября Беарнец попросил Маргариту прервать поездку «до тех пор, пока оное удовлетворение не будет получено»[361]. Королева тогда была в Жарнаке, где останется около месяца, ожидая назначения посредника.

В нетерпении она жаловалась матери на «затянувшееся бедственное положение» и умоляла ее «сделать что-нибудь, чтобы король соизволил прекратить ее несчастья»[362]. Но в диалоге между королем Наваррским и Короной тон все повышался. Видимо, именно тогда супруг, делавший вид, что оскорблен, отрядил к королю второго посланника — д'Обинье. «Своей честью, — якобы ответил шталмейстер на угрозы Генриха III, — он никогда не поступится ни ради Вашего Величества, ни ради кого-либо из живущих государей, пока у него в руке будет эфес шпаги»[363]. Теперь король осознал масштаб ошибки, какую он совершил, как и ловкость противников. Чтобы попробовать умаслить короля Наваррского, послали Беллиевра. Маргарита воспользовалась этим, чтобы приблизиться к пункту назначения, и в конце октября поселилась в Кутра. Там 15 ноября ей наконец нанес визит этот дипломат. «Я услышала от господина де Беллиевра, что Вы соблаговолили поручить ему передать меня королю моему мужу»[364], — сухо пишет она Генриху III, тогда как в другом письме благодарит мать за выбор посредника. «Она выразила мне удовлетворение тем, что виделась и говорила с Вами, — сообщает последнему Екатерина, — и до бесконечности благодарила меня за то, что король ее брат соблаговолил выбрать для этого Вас»[365].

Однако трудности королевы еще далеко не закончились, потому что Гасконь вновь охватили гражданские и религиозные волнения. Штурм Мон-де-Марсана королем Наваррским в конце ноября, на которое маршал де Матиньон, преемник Бирона в Гиени, немедленно ответил взятием Базаса, на какой-то миг заставило страшиться худшего и, во всяком случае, сорвало достижение соглашения, поскольку король Наваррский обвинил Беллиевра в поддержке Матиньона. Поэтому первая встреча дипломата с Беарнцем завершилась неудачей или, скорее, сделкой: переговоры возобновятся, когда Матиньон выведет войска из городов по соседству с Нераком. Тогда Беллиевр приехал в Бордо, чтобы попытаться уладить ситуацию с королевским наместником.

Находясь в курсе происходящего благодаря активной переписке со всеми главными участниками событий, Маргарита переехала в Кадийак и, наконец, в Ажен, в собственные владения, где поселилась в начале декабря, ожидая, пока брат и муж не придут к компромиссу. Ее терпение начало истощаться, хотя она получала заверения от короля Наваррского. «[Он] просит меня не скучать из-за промедлений и не расценивать их дурно, уверяя, что дело не в недостатке доброй воли или дружеских чувств с его стороны»,[366] — писала она Беллиевру. Однако она не просто ждала: она сама встречалась с Матиньоном и постоянно ему писала; она совещалась с Монтенем, вовлеченным в конфликт в качестве мэра Бордо[367]; она примирилась с Пибраком, третьим посланником, которого король Наваррский отправил для переговоров с Генрихом III; она торопила их всех.

Беарнец оставался несговорчивым. В конце декабря, — с удовольствием пишет Летуаль, — он прислал ко двору четвертого эмиссара. «Сеньор д'Иоле, свитский дворянин короля Наваррского, прибыл в Париж к королю, чтобы умолять Его Величество от имени своего господина соблаговолить вывести из города Базаса и других соседних мест гарнизоны, каковые туда поставил маршал де Матиньон. С ним говорила королева-мать и весьма сетовала на дурное обращение, каковое терпит ее дочь со стороны названного короля Наваррского, требуя от поименованного д'Иоле дать знать своему повелителю о ее недовольстве этим, и произнесла великое множество резких и неприятных слов, чередуя их с угрозами, в случае если он [король Наваррский] не заберет ее обратно. На что поименованный д'Иоле довольно смело ответствовал: он-де передаст это своему повелителю, но знает его как государя, которого не запугаешь»[368].

Екатерину и в самом деле приводила в отчаяние участь Маргариты. В январе 1584 г. она просила Беллиевра «не оставлять дело оной моей дочери и не бросать его, пока, если это возможно, она не воссоединится с мужем». Через несколько дней, полагая, что переговоры уже вот-вот завершатся, она побуждала его «докончить это благое дело, для чего как будто никаких затруднений не предвидится». Наконец, после болезни, от которой она на некоторое время слегла в феврале, она извинялась, что не «могла ответить на все Ваши письма, а равно писать оной моей дочери так часто, как я желала бы»[369]. Правда, терпение Маргариты было уже на исходе, как показывает ее признание Матиньону: «Думаю, есть люди, которые напрягают свой ум лишь затем, чтобы усиливать и сохранять зло; а я, несчастная, за все расплачиваюсь. Но терпение! — я надеюсь, что получу столько же помощи от Бога, сколько злобы встречаю со стороны людей»[370]. По счастью, она нашла себе занятия в Ажене, графиней которого являлась. Она неоднократно защищала интересы этого католического города, отданного под ее власть, рекомендовала некоторых его жителей маршалу де Матиньону или на службу Короне, оказывала поддержку в создании иезуитского коллежа.

Наконец, в начале марта, казалось, переговоры приблизились к завершению: король согласился вывести гарнизоны из городов Кондом, Ажен и Базас. После этого Екатерина потребовала от дочери извиниться перед Генрихом III. Ответ был горьким — чувствовалось, что Маргарита глубоко уязвлена: «Если короли, как говорят, подобны богам, любящим удрученные сердца, мое сердце должно весьма его порадовать. Не сомневаюсь, что он способен сделать мне много добра, как причинил мне много зла, когда пожелает, чтобы я ощутила какое-то чувство, как заставил меня испытать другое». Тем не менее королева последовала совету матери и написала брату — отнюдь не в тоне побежденной: «Государь, пусть же Ваше суждение будет моим справедливым судьей. Отриньте пристрастность и соблаговолите принять к сведению, что мне пришлось вынести, дабы повиноваться Вам»[371].

Тогда-то и случилось важное событие, ускорившее исход дела. Состояние здоровья герцога Алансонского, четыре месяца как вернувшегося во Францию, резко ухудшилось. Екатерина готовилась купить ему дом в Сен-Жермене, но вынуждена была отказаться от этой мысли. «14 марта, — пишет Летуаль, — [королева-мать] спешно выехала из Парижа в Шато-Тьерри, чтобы увидеться с названным сеньором герцогом, ее сыном, который тяжело страдает от излияния крови через рот и нос»[372]. Он умирал. А ведь у Генриха III не было детей, и ни у кого из его братьев законных детей не осталось. Так что весной 1584 г. начался кризис наследования, поскольку по традиционным законам наследования престола — по салическому закону — наследником становился Генрих де Бурбон, король Наваррский, вступления которого на трон не желали ультракатолики. Король Франции на сей раз не стал тянуть с решением. Верный династическим правилам, он немедленно признал зятя единственным наследником и форсировал окончание дела с возвращением сестры[373]. Маргарита еще на несколько дней осталась в Ажене, чтобы отпраздновать Пасху, а 13 апреля свиделась с королем Наваррским в Пор-Сент-Мари, откуда вместе с ним вернулась в Нерак.

Какой контраст с приемом, полученным ею шесть лет назад! Мишель де Ла Югери, присутствовавший в качестве посланника принца де Конде при короле Наваррском, оставил в своих «Мемуарах» рассказ о первом вечере обоих супругов: «Король и королева его жена, — пишет он, — прибыли около четырех часов и ушли без спутников прогуливаться по галерее Неракского замка, где находились до самого вечера, и я видел, что монархиня непрестанно заливалась слезами, так что, когда они оба явились к столу, где я ожидал их увидеть […], [я отметил, что] никогда не видел более заплаканного лица и глаз, более красных от слез[, чем были у нее]. И эта государыня внушала мне сильную жалость, когда я видел, как она сидела подле короля своего мужа, каковой вел какие-то пустые беседы с окружавшими его дворянами, притом что ни он, ни кто-либо еще с ней не заговаривали»[374].

Нет оснований думать, что Ла Югери сгущал краски, как часто писали. Конечно, официальные письма из Нерака уверяли, что все в порядке; но разве они могли утверждать обратное? Конечно, королева наконец вернулась в привычную среду. Но разве не естественно, что нервы у нее сдали? Она провела восемь месяцев в гротескной и унизительной ситуации, не зная, что будет с ней дальше, и находясь в полной зависимости от исхода войны нервов, какую вели меж собой члены ее семьи; и вот она вернулась домой, туда, где хотел ее видеть брат и не желал видеть муж… Пусть она была знакома с неучтивостью последнего, пусть ожидала равнодушия и презрения со стороны его окружения, пусть знала, что ее место занято, — шок был очень силен, тем более что со дня на день ждали сообщения о смерти Алансона.

Однако Маргарита старалась вновь взять верх и пыталась восстановить доброе согласие, когда-то существовавшее между суверенами Наварры; ей это как будто даже удалось — по крайней мере, об этом сообщают ее письма, рассчитанные прежде всего на то, чтобы успокоить мать[375]. Однако та не очень-то им верила; в частности, она боялась, как бы дочь не слишком затянула выяснение отношений с королевской любовницей. По-прежнему не понимая, что король Наваррский не имеет ничего общего с Генрихом II, она требовала от Беллиевра передавать Маргарите ее советы, в которых неизменно сквозило скрытое чувство соперничества: «Пусть в этом она поступает так же, как я. […] [Она] должна отвергнуть всё, что недостойно находиться рядом с мудрой и добродетельной государыней, молодой и, возможно, полагающей себя красивей, чем она есть. […] Пусть она больше не делает, как делала, пусть не водится с теми, с кем будет у него роман. […] Ибо жена, любящая мужа, никогда не любит его шлюху»[376]. Беллиевр, несомненно, воздержался от того, чтобы передавать эти слова королеве. Мало того что Маргарита совершенно не могла навязывать свою волю, — она почти не будет видеть Коризанду.

Любовница Беарнца и в самом деле редко покидала Ажетмо, свой замок в Ландах; если она и выезжала, то лишь затем, чтобы направиться в По, куда ее регулярно приглашала Екатерина, сестра короля. Сам Генрих почти не задерживался в Нераке: он предпочитал находиться в По или в Ажетмо… что придавало примирению с Маргаритой весьма теоретический характер. В конце апреля, то есть всего через две недели после встречи, он оставил последнюю в Нераке[377]. Можно ли верить, чтобы в таких условиях королева смогла вновь добиться от окружающих толики былого почтения? Однако так утверждает д'Обинье, говоря, что он был единственным, с кем она не примирилась, — впрочем, тому, что она с ним не примирилась, вполне можно поверить[378].

Смерть Алансона в июне разрушила хрупкие надежды Маргариты. Как только Генрих III понял, что брат обречен, он послал в Гасконь герцога д'Эпернона, чтобы велеть зятю обратиться в католичество: назначенный наследник престола не может быть еретиком — иначе гражданские и религиозные распри разгорятся с новой силой. Выбор уполномоченного — ловкого дипломата, которого злые языки прозвали «архиминьоном» за могущество и за влияние на своего господина, — как и публичный характер, приданный переговорам, были явно не случайны: в начинавшихся дебатах о наследовании трона король Франции хотел продемонстрировать свои предпочтения. Значит, д'Эпернону следовало оказать торжественный прием. А ведь Маргарита только что надела траур вместе со всей свитой, и она отказалась принимать этого человека, с которым находилась в жестком конфликте, когда жила в Париже, и которого теперь подозревала, что оказалась в немилости из-за его интриг[379]. «Прошу Вас сказать королеве Наваррской, моей дочери, — кипела гневом королева-мать в письме к Беллиевру, — чтобы она не усиливала моей скорби и чтобы почитала короля, своего брата, как положено, не делая того, что его оскорбит, а я знаю, что он почувствует себя оскорбленным, если она не увидится с господином д'Эперноном»[380].

Давление на Маргариту производилось сильное и не раз, прежде чем она решила повиноваться. В начале июля, когда герцог уже две недели вел переговоры с королем Наваррским в Памье, Екатерина открыто пригрозила: «Если на этот раз она не увидится с господином д'Эперноном, пусть не думает, что король когда-либо захочет послушать, что она говорит». Но лишь в конце месяца она узнала, что дочь приняла это благоразумное решение[381]. Маргарита была подавлена. «Я хорошо вижу, что не могу ни бежать, ни избежать этой злосчастной встречи, — писала она Беллиевру. — […] Свойство Фортуны — властвовать над внешними действиями, а не над желаниями. Но так как я поневоле живу рабской жизнью, я покорюсь силе и могуществу, которым не могу противостоять»[382]. И Брантом еще раз показывает нам другую грань этой капитуляции. «Я вам ручаюсь, — якобы сказала она некоторым из своих дам, — что когда он приедет и пока будет здесь оставаться, в эти дни я буду носить одежду, какой не надевала никогда, из притворства и лицемерия»[383].

Король Наваррский не уступил требованиям д'Эпернона. Его окружение было еще не готово принять его обращение в католичество, и протестантская партия покинула бы его. Когда герцог уезжал, Беарнец укрылся в По, а Маргарита провела 15 августа в Ажене, особо усердно молясь. Потом она решила направиться на воды в Анкос и прибыла туда 21 сентября. Еще одно лечение от бесплодия? Возможно. Или просто желание как-то провести время. «Я пила эту воду восемь дней, — пишет она маршалу де Матиньону, — и благодаря ей сейчас чувствую себя хорошо. Я принимаю ванны. Нужно, чтобы мы все получили от этого очень, очень большую пользу за неудобства, которые терпим. Ведь вы никогда не жили в таких жилищах! И с тех пор как здесь два дня назад начались дожди, мы ходим по колено в грязи»[384]. Потом она вернулась в Нерак, к середине октября, и провела там зиму, чувствуя себя все более одинокой и покинутой. Ее пятьдесят «дам», «благородных девиц» и «прочих дам и девиц», как они называются в счетах ее дома, и составляли весь двор, теснившийся вокруг нее. Так, на Крещение в начале 1585 г. королева со вздохом писала мужу: «Праздник можно было бы назвать прекрасным, если бы Вы почтили его своим присутствием»[385].

Если Маргарита была неспокойна, это же можно сказать и о королевстве. Протестантские вожди считали, что теперь способны прийти к власти, но не могли договориться, какую тактику выбрать для этого. Католиков же такая перспектива приводила в бешенство. В 1576 г., после того как недоброй памяти мир в Болье предоставил гугенотам столько привилегий, католики уже объединялись в лигу. На сей раз стремление объединяться вновь усилилось; так, в Париже целая масса буржуа, кюре, студентов, мелкие клерков образовала движение демократического характера, участники которого усвоили тезисы монархомахов, демонстрировали пылкую набожность, создали внутренние сети и сформировали настоящую армию. Та Франция, которая сплачивалась против гугенотской угрозы, нашла себе руководителей, вполне естественно, в лице могущественного клана Гизов. Эти защитники дела католиков — чтобы эффективней вести свою политику, они с начала 1580-х гг. получали субсидии от Испании[386], — казались тогда единственным бастионом, способным сдержать подступающий хаос. В конце 1584 г. руководители парижского движения, в присутствии представителей Филиппа II, подписали союзный договор с Лотарингцами. Так родилась Священная лига, провозгласившая, что сделает все, чтобы посадить на престол католического принца и дать больше власти Генеральным Штатам. Король же, а вместе с ним и самые умеренные католики по-прежнему считали возможным только одно решение — обращение Беарнца; но в тот момент такое событие было и наименее вероятным. «И вот вся Франция взялась за оружие, — позже вспоминал д'Обинье. — Реформаты видели, что партия их врагов расколота надвое, но и сами были смущены тем, что их собственные вожди разделились на приверженцев двух противоположных мнений»[387].

В эти месяцы, когда ход истории ускорился, не приходится сомневаться, что Маргарита интенсивно размышляла. Ее личное положение было катастрофическим. Раньше именно ей было сподручней всего укреплять союз между «недовольными» и гугенотами, между братом и мужем. Этот союз, конечно, сохранился, несмотря на тактические разногласия, но теперь умеренных католиков возглавлял Генрих III — а он ее ненавидел; что касается короля Наваррского, тот ее напрочь игнорировал: за девять-десять месяцев она, так сказать, ни разу не виделась с ним более трех дней подряд[388]. Мало того что она больше не играла в королевстве политической роли, но она еще и вела жизнь королевы, брошенной мужем. Что ей было делать? Восстановить ее статус, сделать ее необходимой могло только рождение наследника. Кстати, королю Наварры следовало бы понять, что он тоже заинтересован в рождении законного ребенка, тем более что теперь он претендовал на корону Франции; если уж он всегда без колебаний использовал Маргариту, когда ощущал такую необходимость, теперь ему следовало бы осознать, что как дочь и сестра последних французских королей она могла бы стать одной из лучших его карт в начинавшейся игре, где ставкой был трон. Бесспорно, она бы с радостью согласилась на этот новый союз — тем более что, если Наваррец был официальным наследником престола, она становилась потенциальной королевой Франции… Но, казалось, он ослеп. Не приходится сомневаться, что Коризанда хорошо знала свое дело: она крепко вцепилась в царственного любовника. Так что же? Был ли у Маргариты на этот раз другой выбор, кроме как бросить короля Наварры и примкнуть к Лиге?

Не затем ли, чтобы предложить такую сделку герцогу де Гизу, она и послала из Нерака одного из своих секретарей, некоего Феррана, которого перехватили служащие короля Наваррского и привезли в По на допрос? Так будут утверждать многие современники, но окончательно в этом темном деле так никто и не разобрался[389]. В столице ходил слух, будто секретаря арестовали, потому что королева попыталась отравить супруга. Летуаль, передавая этот слух, приводит и объяснения, которые давались в Париже: якобы Маргарита была «очень недовольна мужем, который ею пренебрегал и ни разу не возлег с нею с тех пор, как прослышал об оскорблении, какое нанес ей король, ее брат, в августе 1583 г.; […] [муж] говорил ей красивые слова и улыбался, но ничего более, что весьма злило мать и дочь»[390]. Кстати, Корона очень скоро вмешалась, и секретаря выпустили, чего, безусловно, никто бы не сделал, существуй хоть малейшие сомнения в верности Маргариты. В Париже недовольство последней начнут выражать только в мае.

Как бы то ни было, королева приняла решение. Чем оставаться в Нераке, где на ее долю выпадали одни унижения, чем тщетно ждать, пока супруг расстанется с любовницей, она уехала сама. 19 марта 1585 г. она оставила столицу семейства д'Альбре и перебралась в Ажен, формально — чтобы провести пост и Пасху в католическом городе, неофициально — ссылаясь на соображения безопасности: Коризанда-де пыталась ее отравить[391]. По существу она покинула корабль Беарнца, «бросила» его, если воспользоваться ее же выражением. Это произошло в первый и в единственный раз. После Варфоломеевской ночи она воспротивилась попыткам расторгнуть их брак; во время заговора «недовольных» она написала для мужа защитную речь; во время «войны влюбленных» она в конечном счете «последовала за его Фортуной»; а после того как они помирятся, что произойдет через много лет, она непрестанно будет ему помогать. Но на сей раз с нее было довольно, и она ушла.

Этот поступок может показаться неслыханным, и в некотором роде он и был неслыханным. Возможно, в XVI в. это действительно уникальный случай: королева, вместо того чтобы, несмотря на возможные разногласия, делить судьбу супруга, открыто примыкает к лагерю его врагов, причем это не лагерь ее семьи; не королеву бросают, а она бросает мужа. Чего никогда не собиралась делать Маргарита — так это отходить на задний план, исчезать с политической сцены, чего желали бы от нее другие, и ждать в тени то ли награды за терпение, то ли просто-напросто развода. Она хотела действовать, оставаться чьей-то союзницей, человеком, на которого рассчитывают. И политическая ситуация позволила ей облечь плотью эти надежды. Ведь период, когда Маргарита, по выражению современников, «бросилась» в Ажен, был еще и временем, когда король Наваррский попал в тиски, а вскоре на него вознегодовала вся Европа. В марте Священная лига обнародовала свой Пероннский манифест, где было названо имя другого претендента на престол — старого кардинала Шарля де Бурбона, дяди Беарнца. Повсюду к врагам последнего стекались всё новые сторонники, в том числе многие «недовольные», которых привлекали враждебность Гизов к герцогам де Жуайёзу и д'Эпернону, а также предложенное «подобие конституционной альтернативы»[392] в виде восстановления Генеральных Штатов. Поддержка этой новой силы со стороны некоторых представителей бывшей партии брата могла только укрепить Маргариту в ее намерениях. Повсюду возобновились и бои. А финансовое положение государства было катастрофическим… и Генрих III совершил поворот на сто восемьдесят градусов: тоже бросив короля Наваррского, пусть на время, он объявил себя главой Лиги, как и в первый раз, и крайне спешно вступил в переговоры с Гизами.

Тем временем Маргарита обосновалась в Ажене. Поначалу Матиньон воспринял ее приезд скорей благосклонно, поскольку ему было приказано удерживать город вне сферы влияния Беарнца. Он даже послал ей в первые дни апреля «две пехотных роты» для обеспечения ее личной безопасности[393]. Королева довольствовалась этим недолго. Вскоре она набрала целый полк. Однако ей стало недоставать денег, и, не признаваясь, почему она стала нуждаться, она обратилась за помощью к матери, которая попросила Виллеруа, «а также сьера де Беллиевра сделать, что сможете, чтобы она могла получить какие-нибудь деньги; ведь, насколько я поняла, она находится в величайшей нужде, и ей не на что купить себе мяса»[394]. На самом деле Маргарита продолжала укреплять свои вооруженные силы. Две роты были поставлены в городе и жили в большей или меньшей степени «за счет жителей»; около двух десятков разместилось за городскими стенами, где они регулярно грабили окрестности. 15 мая она созвала нотаблей города, заявила им, что Матиньон злоумышляет против нее, и взяла с них клятву верности. Она потребовала ключи от города, сместила нескольких чиновников и поставила на их место своих приближенных — сеньора де Линьерака, наместника Верхней Оверни, сеньора д'Обиака, тоже оверьнца, и виконта де Дюра, жена которого уже вернулась в ее свиту[395].

Через несколько дней королева-мать призналась Виллеруа, что удручена. Маргарита, — уточняла она, — «очень старается скрыть, когда пишет письма королю […], то, в чем здесь уверены и чего она не может отрицать: ведь она писала моему сыну [зятю] герцогу Лотарингскому, и я видела эти письма, чтобы он принял ее к себе в страну». Иначе говоря, королева Наваррская уже ожидала худшего и подумывала об убежище, которое мог бы предоставить ей зять. В последующие недели тон Екатерины становится всё жестче, показывая, что разрыв между матерью и дочерью почти произошел. «Мне сказали, что теперь она укрепляет Ажен», — писала королева-мать Виллеруа в конце мая. А через пятнадцать дней она же написала Беллиевру: «Бог послал мне это создание в наказание за грехи […]; это мой бич»[396].

Для большинства наблюдателей стало очевидным, что из трех существовавших в то время лагерей Маргарита выбрала лагерь Лиги[397]. Этим, конечно, и следует объяснять, почему она со своими людьми сосредотачивала войска: точно так же поступали и другие лигерские вожди в подвластных городах. И все-таки королева Наваррская была лигисткой вынужденной, лигисткой скорей по необходимости, чем по убеждению. С одной стороны, как она сама заявит позже, город не был нейтральным: «Ажен […] хоть и был моим, тем не менее держал сторону Лиги, так что мне было бы затруднительно оставаться в нем, не поддерживая покойного господина де Гиза»[398]. С другой стороны, как и все выходцы из партии «недовольных», она не разделяла конфессиональной непримиримости руководителей Лиги, даром что была убежденной католичкой. Кстати, в Ажене она особого фанатизма не проявляла. Так, Батайер отмечает, что «при ее власти перестали проповедовать слово Божье, были изъяты книги г-на Бартелеми, проповедника слова Божьего, и все прочие книги по [протестантской] Религии публично сожжены»[399], — что можно считать едва ли не пустяками по сравнению с тем, что творилось в других местах.

Можно также отметить, что ни в одном из памфлетов, о которых Летуаль сообщал в 1585 г., Маргарита не упоминалась как сторонница Лиги. Так, в одном из текстов, где дается обзор всех ведущих фигур этого союза и перечисляется девять женщин — самых рьяных участниц Священного единения, ее имени нет[400]. Наконец, сам король Наваррский воспринимал ее как изолированную фигуру: «Лига, — писал он в начале июня, — по-прежнему старается привлечь как можно больше людей; то, что они предпринимают, мало где удается, и добились они еще немногого. Моя жена, как может, укрепляется в Ажене». Похоже, он объяснял действия супруги тем, что она считала себя преследуемой, а еще больше — влиянием обоих Дюра: «Моя жена говорит, — сообщал он позже г-ну де Сегюру, — что Вы нарочно прибыли в Нерак, чтобы похитить ее и увезти в По, дабы сделать там узницей, и много прочих слов в том же роде. Господин и госпожа де Дюра добились своего, и не верьте их дерзким словам. Мы терпим, пока можем»[401]. Несомненно, он сожалел, что не вел в ее отношении более тонкую игру.

Поддержки жены ему не хватало тем более жестоко, что в конце июня Гизы и Корона демонстративно примирились — Лотарингцы добились настоящей капитуляции последней, заставив Генриха III полностью отказаться от той политики, какую он повел после смерти Алансона. Реформатская религия была запрещена, гугеноты должны были покинуть страну, оставив свое имущество, король Наваррский лишался прав наследования престола, и начались ходатайства в Рим о его отлучении. Кардинал де Бурбон, герцоги де Гиз, де Майенн, д'Омаль и де Меркёр получили города, а также деньги для оплаты своих войск. А вот Маргариту об этом соглашении не уведомили… Потому что она не была лигерским вождем, как остальные? Потому что она еще раз оказалась жертвой измены? Потому что Екатерина сочла неприличным, чтобы имя дочери соседствовало с именами этих победителей? Во всяком случае, королева-мать дала понять Беллиевру, что «о ней в наших статьях упомянуто не будет»[402]. Если верить английскому послу, писавшему донесения из Парижа, тот факт, что положение Маргариты не приняли в расчет во время переговоров, вызвал у нее крайнее негодование на Гиза, «подписавшего мир, не уведомив ее, тогда как она очень ему доверилась»[403].

И вот ее отвергли все три партии, которые грызлись за Францию. Ситуация как минимум небывалая… и тревожная. Но, по-видимому, не безнадежная, во всяком случае для Маргариты, в колчане которой всегда было больше одной стрелы. Она снова попросила помощи у Гиза, пообещав политическую поддержку, особо подчеркнув, как важно ее присутствие в этом регионе для сохранения католической религии. По крайней мере такой вывод можно сделать из аргументов, которые герцог привел королю Испании, передавая ему просьбу королевы, — поскольку у него самого было слишком много долгов, чтобы он мог ей помочь[404]. Хоть эта бутылка и была брошена в море, королеву и ее свиту начало одолевать смятение, и летом они стали совершать одну ошибку за другой. В июне такими ошибками стали приказы размещать солдат в жилищах горожан, грабить дома гугенотов, снести самые красивые особняки города ради постройки цитадели и принудительное привлечение всех горожан к участию в этой гигантской стройке. В июле — попытки захватить военной силой два городка, охранявших подступы к Ажену: Тоннен, принадлежащий королю Наваррскому, который лично приехал его защищать, а потом Вильнёв-сюр-Ло, жители которого мужественно оборонялись[405]. В августе на Ажен обрушилась чума, но Маргарита, желая во что бы то ни стало закончить фортификационные работы, запретила горожанам укрываться в сельской местности. Именно тогда королева, не получившая никакой помощи от Гиза, отправила г-на де Дюра к Филиппу II. Король Наваррский горько отмечал: молодой виконт, не боясь заразиться, едет просить денег «на изгнание еретиков — соратников того, кого называли ее мужем»[406].

Без средств для оплаты гарнизонов, лишенная какой-либо помощи, она оказалась в отчаянном положении. Трудно представить состояние духа королевы в то время, в конце лета 1585 г. Может быть, она не сознавала роста своей непопулярности? Может, ее тешило иллюзиями окружение? Может, ситуация была не настолько критической, как опишут ее позже свидетели, вызванные на суд, показания которых сохранились в архивах Ажена?[407] Так или иначе, судя по всему, она тогда жила одним днем, занималась самыми неотложными делами, жестоко страдая от отсутствия политических проектов, рассчитывала на Бога и на себя, как теперь будет делать все чаще. Ведь в сентябре, когда трения между ее людьми и некоторыми городскими буржуа усилились, были безжалостно сожжены последние мосты, которые связывали ее с семьей. Во-первых, папа Сикст V отлучил короля Наваррского и Конде от церкви, что сделало вождей гугенотской партии изгоями общества и усилило накал вооруженной борьбы. Во-вторых, произошел окончательный разрыв с Генрихом III, тогда как Екатерина пришла в отчаяние и хотела ехать к дочери, как сообщает Рене де Люсенж, посол Савойи, добавляя, «что королева-мать ненавидит короля Наварры, в частности, за дурное обращение с ее дочерью»[408]. Король Франции заявил, «что никогда не будет вступаться за нее и чтобы она к нему больше не обращалась»[409]; все более открыто расходясь во мнениях с матерью, искавшей для Маргариты выход из положения, и потребовал от Матиньона осадить Ажен.

Маршалу почти не понадобилось ничего делать. 25 сентября по согласованию с ним несколько городских буржуа напали на гарнизоны королевы, чтобы впустить королевские войска. Пожар в монастыре, в котором укрылась королева и который служил также арсеналом, вызвал панику и положил конец сопротивлению, продлившемуся несколько часов. Брат сеньора д'Обиака в письме своему шурину Анри де Ноайю, мать которого служила при Маргарите, так описывает отъезд последней: «Когда ей сообщили, что победа клонится на сторону горожан, которые ворвались в одну из ее цитаделей и подчинили город, […] ей не оставалось ничего иного, кроме как спасаться за спинами сорока-пятидесяти всадников, среди которых был мой брат, а на следующий день за ней пустился в погоню г-н маршал де Матиньон с тремя-четырьмя кавалерийскими отрядами, но не смог ее догнать, поскольку она уже достигла Кагора в Керси»[410]. Брантом опишет это отступление почти в тех же словах: «Все, что она могла сделать, — сесть сзади на седло к одному дворянину, тогда как г-жа де Дюра так же села к другому, и поскорей спасаться, для чего им пришлось проехать без остановок двенадцать больших льё и столько же на следующий день»[411].

Это был разгром. Дочь короля, сестра короля, сама королева, как она предпочтет называть себя в «Мемуарах», — без денег, без церемониала бежит из города, графиней которого является и который Генрих III скоро официально отберет у нее. Беспрецедентная ситуация и совсем непохожая на тягостную интермедию, начавшуюся после оскорбления летом 1583 г.! Тогда она была объектом, поводом для конфликта. Теперь — не более чем неудобным персонажем, который дерзко не хочет уходить со сцены и запутывает игру межпартийных альянсов, уже и так крайне сложную. Это было совсем непохоже и на первый отъезд из Гаскони: тогда она уезжала в Париж без определенной цели, но, во всяком случае, с согласия Короны и супруга. Теперь она едва знала, куда едет, и искала спасения от тех, кого должна была бы считать естественными защитниками.

Итак, разгром. И тем не менее — свобода. Прежде всего, свобода передвижения, ведь Матиньон преследовал ее без особого усердия, опасаясь совершить непоправимое. Далее — свобода действия: следовало ожидать, что в эпоху потрясений, в которую как раз вступала Франция, большому свету скоро будет не до Маргариты. Наконец, личная свобода, пусть дорого доставшаяся. Два года королева Наварры жила в необычной ситуации, недостойной ее ранга, но, так сказать, подготовившей ее к грядущим испытаниям. Нет сомнения, что, ведя переговоры о своем возвращении, она оценила все преимущества покорности, даже показной; что, командуя Аженом, она усвоила какие-то начатки военных знаний, которые скоро ей пригодятся; что, потеряв одну из своих традиционных опор, она мало-помалу обнаружила, что способна без нее обойтись. Маргарите де Валуа было тридцать два года. Ее бегство, которое она предпочла капитуляции, показывает, что в тот момент, когда она верхом спасалась из разрушенного Ажена, ее поддерживал тот неукротимый оптимизм, который она унаследовала от матери и который позволит совершить невероятный «переход через пустыню», теперь ей предстоявший.

Глава Х

Погружение на дно

(1585–1591)

Королева Наваррская со своим маленьким отрядом 25 сентября 1585 г. действительно направилась в Керси, но ехала не без остановок, как уверяют Брантом и брат д'Обиака, и не в полном смятении. Судя по ее счетам, она успела позавтракать в Ажене, потом покинула город через восточные ворота с частью свиты, тогда как другие придворные остались укладывать багаж. Тем не менее переходы были длинными — первый, до Брассака, составлял километров тридцать, а следующие были еще дольше: почти двести километров от Брассака до замка Карла через Сен-Проже, Бурназель, Антрейг-сюр-Трюйер и Монсальви были пройдены за пять дней. Надо сказать, что королева и ее люди не чувствовали себя в безопасности и останавливались только в надежных и охраняемых жилищах. Наконец, 30 сентября они прибыли в Карла, расположенной юго-восточней Орийяка, в крепость, которая считалась неприступной и которой тогда командовал сеньор де Марсе, брат Линьерака.

Как и Ажен, этот городок принадлежал Маргарите. Поэтому она поселилась там, прежде всего, чтобы восстановить силы после утомительного путешествия, но, конечно, испытав очень сильные моральные потрясения. Однако самыми главными были материальные нужды, потому что королева уехала без денег, без драгоценностей, без посуды; в последние дни сентября она даже не могла платить за себя, хотя ей нужно было немного[412]. Очень скоро она опять написала Гизу, который, конечно, заверил ее, что поможет; но, как и в первый раз, опять обратился к Испании: «Теперь Вы узнали, что из-за нехватки денежных средств королева Наваррская была вынуждена покинуть Ажен и оставить Гиень на милость протестантов, — писал он послу Мендосе, несколько искажая факты. — […] Если бы Его Величеству было благоугодно помочь названной даме, выделив сумму, о какой я нижайше просил в последнем послании, она [эта дама] могла бы вновь взять верх и совершить какое-нибудь полезное нападение […] на тот самый город, из которого выехала, и на некоторые другие, очень важные»[413]. Королева также занималась возвращением прочих своих вещей, оставшихся в Ажене, откуда ее агентам удалось в конце октября вывезти их в Пор-Сент-Мари. Дошло не всё — часть имущества была удержана в счет долгов, накопившихся в городе; и потом, принимая вещи, Маргарита обнаружила пропажу очень ценного жемчужного гарнитура. Тщетно она писала консулам Ажена, требуя его обратно, — жемчуг исчез[414]. Так что в Карла она оказалась в сравнительно непрочном материальном положении, но в безопасности, поскольку находилась в своих владениях.

Тот факт, что она наконец покинула Ажен, порадовал королеву-мать и короля, но еще не принес им полного удовлетворения; чтобы ее окончательно нейтрализовать, они предложили ей перебраться в замок Ибуа, владение Екатерины, близ города Иссуара. Королева-мать уже написала одному из своих корреспондентов, что дочь решила провести там часть зимы, и просила его позаботиться о съестных припасах и гигиене[415]. Но Маргарита отказалась: «Я нижайше благодарю Ваше Величество за замок, который Вы соблаговолили мне предложить. Я в нем, благодарение Богу, не нуждаюсь: я живу в очень хорошем месте, каковое принадлежит мне, при мне много придворных, я нахожусь в большом почете и пользуюсь полной безопасностью». А поскольку предложение Екатерины сопровождалось резким требованием к дочери обязательно сохранять нейтралитет, последняя уточняла: «Касательно того, что Вы изволили […] заметить мне, что война — не мое дело, то я, сударыня, предпочла бы воздержаться от нее; я и не предпринимала ничего иного, кроме действий, которые позволили мне не попасть под власть тех, кто желал отнять у меня имущество, жизнь и честь»[416]. Тем самым королева Наваррская обосновала отказ принимать лицемерные предложения родственников и в то же время четко сформулировала свои намерения, связанные с войной: она не собирается ни с кем воевать, но защищаться будет. Екатерина все поняла правильно, немедленно обрушившись в письме к Беллиевру на «дурное поведение своей дочери»[417].

Конечно же, Маргарита преувеличивала, описывая надежное убежище и многочисленный двор, чтобы показать матери, что не нуждается в ее милостях. На самом деле ее двор был очень невелик, доходы больше не поступали, и королева сильно зависела от офицеров, которые окружали ее и пока что ссужали ей деньги. Но от образа «разбойничьего логова», который создал «Сатирический развод» и который сохранила традиция, надо отказаться. Финансовые затруднения вельмож в период гражданской войны принимали хронический характер, и королеве не в первый раз приходилось занимать средства у собственной свиты. С другой стороны, она не оказалась в изоляции. В этой католической местности, где не привыкли видеть известных людей, приезд сестры французского короля вызвал волну любопытства и симпатии; к тому же для местного дворянства, сочувствовавшего Лиге, эта противница Короны была в высшей степени уважаемой союзницей, и ее позиция служила им ценнейшей моральной поддержкой[418]. С начала 1586 г. все старались изъявить ей почтение, посетить ее и принять у себя, и вокруг нее возникали лигерские сети.

Деятельность Маргариты в Карла трудно воссоздать в деталях. Документов, имеющих отношение к этому периоду, немного, а те редкие свидетельства, которые сохранились, написаны либо людьми, находившимися очень далеко, например послами при французском дворе, либо врагами, такими, как памфлетист — автор «Сатирического развода». Поэтому мы обречены в основном на догадки. Прежде всего, это относится к сфере чувств королевы. Стала ли она любовницей д'Обиака в первые недели поселения в Кантале или еще в Ажене? Правду сказать, об этом романе, как и о самом этом дворянине, мы почти ничего не знаем. Жан де Лар де Галар, сеньор д'Обиак, был родственником нескольких семейств старинной оверньской знати и добровольно приехал вместе с Линьераком и другими католическими сеньорами в Ажен, чтобы вступить в войска королевы и служить ей — к ее свите ранее он не принадлежал. Зато его сестра, м-ль де Бирак, с 1584 г. входила в состав дома королевы. Его внешность (люди, несомненно, никогда его не видевшие) описывают по-разному: автор «Сатирического развода» живописует его как «тщедушного рыжего дворянчика, более крапчатого, чем форель», — но в этом памфлете все любовники, приписываемые королеве, выглядят карикатурно. Тосканский посол пишет, что он был очень красив[419]… Стихи, в которых Маргарита через год оплачет его смерть, почти не добавляют о нем сведений, но все-таки позволяют предположить, что она любила его менее рассудочной, более простой, более плотской любовью, чем Шанваллона, храня верность теории неоплатонической любви, как мы увидим. Правда, ситуация была совсем иной. Со своим «прекрасным сердцем» Маргарита испытала неистовство утонченной страсти, и она жила в мирных условиях, но на нее были наложены социальные ограничения; с д'Обиаком она познает трудности, горести, тревоги, но в условиях почти полного отсутствия ограничений, кроме тех, которые возникают сами по себе. В тот период лишений и зависимости Маргарите были нужны люди, по-настоящему преданные лично ей, и д'Обиак, видимо, обещал стать таким.

В конце марта она слегла, тяжело заболев. Судя по ее счетам, было приглашено несколько местных врачей, в том числе некий Делоне, остававшийся при ней сорок дней[420]. В Париже ее уже сочли мертвой. «Невозможно помешать людям судачить, — отмечает савойский посланник Люсенж, — и говорить, что, если бы королева Наваррская умерла, […] это бы способствовало миру»[421]. Каждый строил химерические планы, женя короля Наваррского кто на дочери испанского короля, кто на принцессе Лотарингской… Пережила ли Маргарита тяжелую болезнь или это была ложная беременность, вызвавшая осложнения? Она «так влюбилась [в д'Обиака], что ее чрево, обрадовавшись этой встрече, округлилось»[422], — утверждает «Сатирический развод», но, разумеется, к этому заявлению надо относиться крайне осторожно. Ведь продолжение памфлета не позволяет принять его всерьез: там говорится, что она родила глухонемого мальчика, от которого немедля отказалась. Кроме того, что вообще вся история явно преувеличена, королева не могла родить в марте живого ребенка — двести пятьдесят километров в седле во время бегства в Карла неминуемо сказались бы через шесть месяцев. Тем не менее эти коварные строчки в памфлете можно сопоставить с тем фактом, что в июне о связи узнал французский двор[423], равно как с чрезвычайно суровым отношением Короны к д'Обиаку в дальнейшем.

Однако Маргарита выздоровела. Теперь ей прежде всего следовало решить финансовые проблемы, которые у нее были огромными. Филипп II позволил Дюра — или Гизу — себя убедить и сделал некий жест, но виконт вернулся из Испании ни с чем, потому что его опрометчивость «и хитрость моих врагов, соблазнили его покинуть меня, удержав при себе все средства, которые Вам угодно было ему доверить», — объяснит она сама венценосному кредитору[424]. Никаких денег не поступило и от Лотарингцев. Ее челядь не получала оплаты. Она попыталась было продать несколько откупных синекур, которыми владела в Труа, но из-за новых королевских эдиктов, очень непопулярных, налоги выросли, и «народ, возмущенный этой вестью, восстал, убил служащих королевы, и их тут же протащили по всему городу»[425]. Нет сомнения, что она все глубже залезала в долги к Линьераку, Марсе и д'Обиаку. Возможно также, что, поскольку войска передвигались почти по всей Франции, она рассчитывала на помощь герцога де Майенна, грозившего в то время вступить в Овернь со своей армией… По крайней мере в Париже этого опасались[426].

В июле в Карла случился скандал — Линьерак заколол сына аптекаря королевы, причем так близко от нее, что ее забрызгало кровью жертвы. В Париже шушукались, что Линьераком двигала ревность: «Королева-мать смертельно уязвлена ее поведением, а король до смерти ее ненавидит», — комментирует Люсенж, полагая, что «последнего случая, даже без предыдущих, довольно, чтобы привести к ее разводу с мужем и к разрыву отношений между ними»[427]. Двор никогда не скупился на романтические сценарии будущих событий… Надо ли полагать, что генеральный наместник Оверни хотел извлечь выгоду из того, что мог обращаться с Маргаритой с позиции силы, чтобы потребовать от нее благосклонности? Более вероятно, что он ссудил ей достаточно денег, и теперь его раздражала ситуация, когда королева, далекая от того, чтобы слушаться его, наоборот, ссорит меж собой офицеров из своего окружения. Ведь мало того, что д'Обиак стал ее любовником, но и Марсе, его родной брат, упорно решил хранить ей верность.

О другом скандале рассказала сама Маргарита в длинном письме, написанном через много лет[428]. Его виновником был один из ее секретарей Жан Шуанен, ее лейб-медик[429]. Его наняли в 1579 г. В качестве учителя, — пишет она, — «поскольку он имел репутацию ученого», и ему было поручено несколько деликатных миссий, а именно — доставка писем к Гизу. В начале пребывания в Карла, по ее словам, Шуанен замещал ее казначеев на время их отсутствия, а потом очень болезненно воспринял смещение с этой должности, потребовав в качестве компенсации большие денежные суммы — возможно, имея в виду прежде всего оплату за выполнение секретных миссий. «Наконец, он исполнился такой дерзости, что дал пощечину моему камердинеру у самых дверей моих покоев». Тогда Шуанена сместили на восемь дней, в течение которых он написал короткий пасквиль на королеву. Потом, сделав вид, что хочет вернуться в милость, он устроил так, чтобы королеве прочитали этот текст[430]. Непристойность последнего обнаруживается только в конце, и автора прогнали ударами палок, за которые Маргарита снимает с себя ответственность… Тогда-то, — пишет она, — он поехал к королю и показал ему [копии] писем к Гизу, хранившиеся у него, по ее словам, со времен Ажена. Последнее утверждение кажется абсурдным, но понятно, что секретарю, который шесть лет был приближен к королеве и больше не мог надеяться ничего получить от нее, было что порассказать Генриху III. Возможно, его откровения во многом и подвигли короля арестовать сестру.

Осенью на Маргариту посыпались несчастья. Во всей области разразилась чума; сеньор де Марсе, верная опора королевы, внезапно умер, а на Овернь двинулась королевская армия под командованием герцога де Жуайёза. Линьерак, «человек честолюбивый и безумный, которому я вынуждена была довериться», — объяснит Маргарита королю Испании, — задумал ее выдать «за десять тысяч экю, которые ему пообещал король»[431]. Д'Обиак явно представлял собой препятствие для осуществления этого замысла. Чтобы защитить его, равно как чтобы спастись от этой новой опасности, королева решила бежать еще раз[432]. После трудных споров с Линьераком, отдав несколько драгоценных камней, еще остававшихся у нее, она добилась, чтобы он их отпустил. Так что 14 октября она покинула крепость, где прожила год, в сопровождении д'Обиака, его сестры и тех, кто остался ей верен. Вспомнив предложения матери, королева направилась в Ибуа, не зная, что за ней «по пятам следует господин маркиз де Канийак с сорока-пятьюдесятью дворянами, получивший приказ короля схватить ее», — немедленно сообщил Анри де Ноай матери, которая не последовала за королевой в Карла, но осталась к ней привязана[433]. Маргарита заночевала в Мюра, потом в Алланше и наконец, преодолев тысячу препятствий, достигла жилища матери. Через несколько часов к нему подступил маркиз со своими отрядами.

Канийак не испытывал враждебных чувств к королеве Наваррской, которой давно служила его супруга, но он пытался вернуть себе губернаторство Верхней Оверни, которое два года назад вынужден был уступить, согласившись на пост чрезвычайного посла в Константинополе[434]. Вероятно, это Жуайёз отдал маркизу приказ перехватить Маргариту, и тот, рассчитывая оказать услугу, за которую хорошо наградят, осадил замок. «Я […] была ими осаждена, не обладая ни съестными припасами, ни порохом, ни удобствами, — расскажет королева. — Продержавшись два дня без пищи, не надеясь на помощь […] и не имея возможности добыть пороха для своей защиты, я принуждена была сдаться солдатам, рассчитывая только на позорную и жестокую смерть»[435]. В эти часы отчаянной борьбы она и написала драматическое письмо, адресованное гофмейстеру матери: «Господин де Сарлан, поскольку мои ужасные несчастья и жестокосердие тех, кому я никогда не переставала служить, настолько велики, ибо, не довольствуясь оскорблениями, от которых я страдала в течение стольких лет, они решили положить конец моей жизни, я желаю, как минимум, перед своей смертью получить удовлетворение от того, что королева моя мать будет знать — у меня достаточно храбрости, дабы не оказаться в руках моих врагов живой, уверяя Вас, что сделаю это без колебаний. Заверьте же ее, что первой новостью, которую она получит обо мне, станет моя смерть»[436]. Однако до такой крайности дело не дошло, и 21 октября маленький отряд сдался.

«Вы узнали, что захват королевы Наваррской осуществился с блестящим успехом», — ликует Генрих III в письме своему Совету финансов. Он даже собственноручно написал маркизу де Канийаку, отдавая ему первые приказы. Потом он обратился к Виллеруа: «Распорядитесь, чтобы все ее драгоценности отослали мне. Пусть [Канийак] отвезет ее в замок Юссон. […] Пусть с этого часа будут изъяты ее земли и пенсии, […] как ради вознаграждения названного маркиза, так и ради его гвардии. […] Что до ее женщин и мужчин, [пусть] он немедля их прогонит. […] Королева, — добавляет он, — велела мне повесить д'Обиака, и пусть это будет сделано в присутствии этой презренной во дворе замка Юссон»[437]. Назавтра тон короля стал спокойней, но его чувства были столь же яростными: «Лучшее, что Бог может сделать для нее и для нас, — это забрать ее. […] Что касается этого д'Обиака, то, хотя он заслуживает смерти, и перед Богом, и перед людьми, — будет правильным, если несколько судей организуют в отношении него процесс». Екатерина со своей стороны ничего или почти ничего не сказала. Всего одно письмо из ее переписки, датированное началом декабря, содержит намек на арест Маргариты. Тогда она готовилась встретиться в Сен-Брисе с королем Наваррским для переговоров и благодарила Виллеруа за то, что он сообщил ей «о приказе, отданном […] касательно безопасности, питания и службы моей дочери, королевы Наваррской». Но в этом деле она, бесспорно, была на стороне сына. Мало того что она потребовала смерти д'Обиака, но она предложила выделить «пятьдесят или сто швейцарцев» для ее охраны[438]. Настала пора не для кисло-сладких советов, а для наказаний за неповиновение. На сей раз королева-мать была убеждена в виновности дочери.

Неопределенность продолжалась еще несколько дней. Королева была «весьма опечалена тем, что ее захватили, — сообщает Ноай, — д'Обиак попал в руки прево, и она еще не знает, какова ее дальнейшая судьба. Ждут вестей от короля; пока что Марион [Маргарита] находится в городке Сент-Аман, под охраной ста аркебузиров»[439]. 13 ноября королеву отвезли в замок Юссон — мрачную средневековую крепость, построенную на холмах Иссуара и считавшуюся неприступной[440]. Сеньора де Галара казнили через несколько дней во дворе замка Эгперс, после недолгого суда.

При французском дворе, как, несомненно, и при многих других европейских дворах, стали еще откровенней, чем прежде, строить предположения. Поскольку непутевая жизнь Маргариты стала всем мешать, теперь было позволительно запросто устранить ее. В декабре 1586 г. на переговорах в Сен-Брисе старая королева, не имея в рукаве другой карты, предложила зятю жениться на ее внучке, принцессе Лотарингской. У этого варианта были, на ее взгляд, три преимущества: он бы снова привязал короля Наваррского к роду Валуа, отсек его от гугенотской партии и выкосил траву под ногами Гизов, теперь все более открыто тянувшихся к французской короне[441]. Тем не менее маловероятно, чтобы Екатерина дошла до предложения умертвить собственную дочь, как станут уверять современники[442]: для подобных крайностей не было нужды, хватило бы безвестного монастыря. Но, очевидно, другие люди, более грубые, не стеснялись предлагать и более радикальные решения[443].

Как Маргарита узнала, что ее судьба волнует двор и что рассматривается выбор между монастырем и могилой? Об этом мы ничего не знаем. Во всяком случае, не приходится сомневаться, что в тот период она и написала матери письмо, где выражала последнюю волю: «Поскольку моя злая судьба ввергла меня в такую беду, что мне даже не посчастливилось, чтобы Вы, сударыня, желали сохранить мне жизнь, — могу ли я, по меньшей мере, надеяться […], что предлог для моего умерщвления [не] нанесет ущерба моему доброму имени». Королева знала, что ее позиции крайне шатки: будь она просто пленницей, ее статус «дочери Франции» мог привлечь к ней симпатии, но уже более трех лет как она испытывала превратности судьбы, а последние восемнадцать месяцев от нее отвернулось общество. Год, проведенный в Карла, окончательно погубил ее честь: кого она найдет, чтобы ее защитили, кто выразит протест, когда ее убьют? Поэтому она прямо приступила к вопросу, который считала главным. Намекая на сплетни, жертвой которых она стала, а именно на обвинение в рождении бастардов, она умоляла Екатерину оставить при ней «какую-нибудь знатную даму, достойную доверия, которая бы при моей жизни могла свидетельствовать о состоянии, в каком я нахожусь, а после моей смерти присутствовала бы при вскрытии моего тела, чтобы, зная об этом последнем обмане, могла бы оповестить всех о несправедливости, учиненной в отношении меня. […] Если я получу от Вас эту милость, сударыня, за это я напишу и подпишу всё, что только вздумают измыслить насчет чего-либо иного», — иными словами, она согласится, чтобы ее отвергли под любым предлогом, какой сочтут нужным. Но Маргарита не только умоляла. Она еще и косвенно угрожала, намекая на лиц, на судьбе которых скажутся интриги Короны: «Моя честь настолько едина с Вашей и с честью всех тех, кому я имею честь приходиться родственницей, что, если я буду опозорена, это неминуемо запятнает и их, прежде всего моих племянниц, каковым бесчестие, которому хотели бы подвергнуть меня, нанесло бы больше вреда, нежели кому-либо другому». Можно ли было ясней сказать, что на репутацию новой королевы Наваррской ляжет такое же неизгладимое пятно, как и на репутацию всех участников заговора? Последняя мольба касалась выплаты жалования ее людям: пусть мать «сжалится над моими бедными служащими, каковые из-за нужды, в которой мне пришлось пребывать много лет, не получали оплаты. […] Я считаю, что мне следует взять это на свою совесть, каковая и побуждает меня, сударыня, обратиться к Вам с этим смиреннейшим прошением, — полагаю, последним, которое Вы получите от меня»[444].

После этого последнего всплеска энергии Маргарита провалилась в свою мрачную тюрьму. Ее отчаяние опять сочеталось с тяжелой болезнью, которую в начале декабря упомянул тосканский посол и о которой Екатерина вспомнит еще в феврале[445]. Возможно, в эти недели, чувствуя себя глубоко несчастной, она и написала длинное стихотворение на смерть д'Обиака:

Мое сердце, поскольку настала ночь,

Усилило настроение, столь подходящее к моей скорби,

Теки же дальше, дождь, из моих влажных глаз!

И чтоб утопить мое горе, весь изойди на слезы!

[…] Я по-прежнему в постели, целое утро.

Это не от лени; но отныне моим глазам

Кажется, что по-прежнему ночь, с того самого дня,

Когда смерть навсегда похитила у меня мой свет.

По-прежнему храня верность неоплатонической философии, Маргарита вновь обращается к теории о раздвоении душ, излагая ее в поэтической форме:

Тогда как моя любовь взмыла к небесам,

Честь и доблесть отправились вслед за ней;

Добродетели вмиг поднялись на крыло,

И только бедный Амур был разделен надвое!

Мой возлюбленный встретил свою судьбу, я теперь переживаю свою,

Как бывает лишь с теми, кого связывают такая дружба.

И, значит, только Амур, как мы, по-прежнему раздвоен, —

До тех пор, пока смерть не соединит наши половины[446]…

Однако горизонт довольно скоро прояснился. В январе 1587 г. Канийак перешел в другой лагерь и отправился в Лион встречаться с вождями Лиги. «Я никогда не была изумлена сильней, — писала королева-мать королю, — чем прочитав то, что Вы написали мне о маркизе де Канийаке». Она немедленно послала на место наблюдателя и через несколько дней могла возвестить сыну невероятную новость: «Маркиз поклялся и обещал, что предоставит королеве Наваррской свободу и доставит ее в надежное место»[447]. Что случилось? У Брантома нет сомнений: «Если ее тело находилось в заключении, то ее смелое сердце было свободно. […] Вот что может совершить великое сердце, ведомое великой красотой! Ибо тот, кто держал ее на положении пленницы, вскоре стал пленником сам, хотя был смел и отважен. Бедняга! Что он собирался делать? Он желал держать в плену, в порабощении и неволе у себя в тюрьме ту, чьи глаза и прекрасное лицо могли поработить и заковать в цепи весь остальной мир, словно каторжника! […] но она, отнюдь не думая о радостях любви, но лишь о своей чести и свободе, вела игру столь искусно, что сделалась сильней, захватила крепость и изгнала из нее маркиза, весьма пораженного такой неожиданностью и военной хитростью»[448].

Эту версию, составленную на основе слухов, которые ходили в окружении короля[449], следует поставить под сомнение, и, конечно, ее оспорила сама Маргарита в той части «Мемуаров», которой нам недостает. Вы ошибаетесь, — писала она в посвящении к «Мемуарам», — «когда рассказываете […] об отъезде из этого замка маркиза де Канийака», то есть собиралась уточнить этот сюжет. Впрочем, чтобы усомниться в объяснении Брантома, достаточно обычной логики: д'Обиак умер в ноябре, потом королева тяжело заболела, а Канийак переметнулся в конце января, значит, чтобы оправиться от болезни и обольстить того, кто посадил ее в заключение и погубил ее любовника, ей понадобилось слишком мало времени… На самом деле аргументы Маргариты и лиге-ров были прозаичней и носили более политический характер. Смерть королевы или ее недееспособность открыли бы путь к браку короля Наваррского с Кристиной Лотарингской, который в случае ухода Генриха III со сцены положил бы конец притязаниям Гизов на французский престол. Поэтому герцог спешно вошел в контакт с Канийаком и предложил ему оставить Юссон королеве Наваррской взамен на покровительство — и экю — герцога де Майенна, своего брата. Это предложение было тем заманчивей, что награда, обещанная маркизу Генрихом III, оказалась фикцией: мало того что король не пожелал вернуть ему губернаторство, но еще и предложил вознаградить себя за счет пенсий королевы и имуществ, находившихся в ее владении к моменту захвата, — но владений у нее почти не осталось, а все каналы поступления доходов были давно блокированы[450].

Маргарита, со своей стороны, утверждает, что убедила его: «Узнав о желании и намерении короля моего брата умертвить меня […], он принял решение спасти меня и никому не отдавать ни этот укрепленный замок, ни меня саму»[451] — позже писала она королю Испании. Она умолчала о том, что номинально еще владела многочисленными землями и продала их маркизу. Лео де Сен-Понси нашел в архивах Иссуара акт, составленный королевой для Жана де Бофора, маркиза де Канийака, в силу которого она уступала «ему и его родственникам все права, каковые мы можем иметь на графство Овернь», а также «сумму в сорок тысяч экю, подлежащих выплате так скоро, как мы только сможем», а также «каждый год, пока мы будем пользоваться своим имуществом, десять тысяч экю пенсии»[452]. Иные будут утверждать, что это была обманная сделка, что Канийак так никогда и не вступил во владение этими землями и что королева грубо посмеялась над его супругой, прежде чем изгнать ее[453]. Утверждать так — значит считать женщину, которая хотела прежде всего вернуть себе свободу, способной на крайний макиавеллизм; это еще и значит забывать, что Маргарита была хорошо знакома с Канийаком, поскольку его жена служила при ней уже не один год и сохраняла контакт с ним, как и со всеми лигерскими вождями региона, до самой его смерти[454]; наконец, это значит не знать, что и через год она по-прежнему говорила о нем как о «весьма достойном человеке», а еще через несколько лет заступалась за его семью[455]. Если Канийак не вступил во владение землями, которые были ему проданы, то не по вине королевы, а из-за гражданских войн. Как бы то ни было, через несколько месяцев маркиз окончательно оставил Юссон своей пленнице. Это была первая большая победа Маргариты над противниками.

Избежав опасности плена, теперь надо было удовлетворить нужды окружения и гарнизона. В первые годы, проведенные в Оверни, время было настолько суровым, что королева не брезговала ничем. В октябре-ноябре 1587 г., вскоре после битвы при Кутра, где король Наваррский разгромил войска роялистов, а герцог де Жуайёз нашел смерть, она велела составить мемуар для испанского короля, где долго описывала политическую ситуацию во Франции и собственные усилия в борьбе за дело католичества. Вывод был ясен: если король Испании поддержит ее и даст ей средства, чтобы занять несколько крепостей, она будет вести войну лет пятьдесят, хоть всю жизнь. А в письме, сопровождавшем мемуар, Маргарита представляет себя единственной и последней надеждой короля: «Победа, которую еретики одержали над господином де Жуайёзом, дает предлог королю моему брату заключить с ними мир», — объясняет она, — «а господа Гизы не столь сильны и вынуждены с ним согласиться»[456]. Давать отпор будет только она… Поверил ли этому бахвальству Филипп II? Об этом нам ничего не известно, но он не шевельнул и пальцем; правда, уже герцог де Гиз обошелся ему в безумные суммы, а Испания как раз готовилась вторгнуться в Англию с помощью Непобедимой армады…

Маргарита искала помощи также у Елизаветы Австрийской, своей невестки, вдовы Карла IX, и нашла ее: та, по словам Брантома, «зная, что она [Маргарита] пребывает в крайней нужде, не может покинуть оверньского замка и оставлена большинством сторонников, […] отправила к ней своих людей и предложила все свои средства; таким образом, она отдала половину своего вдовьего дохода, какой имела во Франции, и поделилась с ней как с родной сестрой»[457]. Наконец, королева попыталась продать в Лионе драгоценные камни, но их украл один посредник. Маргарита даже попросила — неизвестно, насколько действенной была эта просьба, — великого герцога Тосканского, имевшего влияние на итальянских банкиров в Лионе, о помощи ей в возвращений денег, ссылаясь на свое «бедственное положение в плену»[458].

Возможно также, что она делала робкие попытки примириться с Генрихом III, если только, что более вероятно, первые шаги сделал не он. Ведь альянс, навязанный ему Лотарингцами, оказался губительным для него и загонял во все большую изоляцию, тогда как сила и надменность Гизов с каждым днем возрастали. Так что он мог захотеть поскорей отколоть Маргариту от лигеров, особенно если узнал об авансах, которые она сделала Филиппу II. Во всяком случае, весной 1588 г. в Париже заговорили о возвращении королевы; тосканский посол даже полагал, что может объявить о ее приезде в Вилле-Котре «с полной милости короля и к его удовлетворению»[459]. Однако эти планы сорвало возмущение, начавшееся в столице. В мае 1588 г. оно вылилось в День баррикад, который сделал Гизов хозяевами Парижа и вынудил Генриха III бежать из города.

Он больше туда не вернется. Ведь История еще раз закусила удила. Тем не менее в последующие месяцы король предпринял последнюю шахматную партию. Вернувшись к политике, которую он начинал после смерти брата, он возобновил активные переговоры с королем Наваррским, как никогда пламенно призывая его отречься от протестантизма; с другой стороны, он отправил в отставку прежних министров, очень непопулярных, и в корне обновил политическое руководство государства; а главное, в конце 1588 г., когда в Блуа заседали Генеральные Штаты, он решился организовать убийство герцога де Гиза и его брата — кардинала, которые не только правили Парижем, но и манипулировали подавляющим большинством депутатов большого собрания… Это ничего не дало. Лишившись матери, умершей в первые дни 1589 г., Генрих III был убит в августе того же года, и это вызвало общее обострение военных действий по всей Франции. Бои шли даже невдалеке от Юссона: при Иссуаре в марте 1590 г. король Наваррский одержал победу над Лигой.

Таким образом, за несколько месяцев политический пейзаж существенно изменился — и прояснился. Вождь «рьяных» католиков умер, последний король из династии Валуа убит, королева-мать скончалась. Филипп И, со своей стороны, потерпел беспрецедентное поражение от Англии со всей его Непобедимой армадой, название которой оказалось не соответствующим действительности… Отныне друг другу противостояли только два лагеря: с одной стороны — король Наваррский, которого после смерти Валуа признали наследником французской короны роялисты и «политики», объединившись вокруг него, с другой стороны — Лига, которая не сложила оружия, которую по-прежнему поддерживала Испания и которая еще могла рассчитывать на половину Франции благодаря огромным владениям Лотарингцев. Ведь после смерти обоих «мучеников» клан сплотился вокруг их родного и единоутробного братьев — герцогов де Майенна и де Немура, возглавивших движение как военачальники, а также вокруг трех женщин, руководивших его пропагандистской деятельностью: их матери Анны д'Эсте, герцогини Немурской, по-настоящему объединявшей клан (парижане прозвали ее «королевой-матерью»), их сестры Екатерины-Марии Лотарингской, герцогини де Монпансье, которую Летуаль называет «правительницей от имени Лиги в Париже», и в меньшей мере — Екатерины Клевской, вдовы герцога де Гиза[460]. Что касается народного движения, оно с каждым днем делалось все радикальней, особенно в столице, где фанатизм приходских священников и пропаганда Гизов сохраняли предреволюционную ситуацию…

Маргарита не принадлежала к партии непримиримых. Как и многие лигеры «последнего часа», она одной из первых покинула корабль, как будто потерявший управление или, скорей, дрейфовавший в сторону опасного популизма и антимонархизма. Впрочем, в стране, погрузившейся в анархию, каждый в большей или меньшей степени играл только за себя, как показал мятеж, жертвами которого Маргарита и ее люди стали зимой 1590/91 гг., когда гарнизон замка попытался захватить их в плен и им пришлось спешно укрыться в донжоне. Королева настолько перепугалась, что дала обет Богу основать монастырь, если Он поможет ей выпутаться из этой опасности. К счастью, — сообщит она через двадцать лет, выполняя обет, — Ему «было угодно всю Свою могущественную доброту направить на победу над моими врагами, и в тот же вечер моя жизнь и мой замок оказались в безопасности»[461]. Несомненно, Маргарита была вынуждена слегка помочь Богу, пообещав солдатам деньги и даже отдав, не дожидаясь требований, последние драгоценности, какие у нее оставались…

Кто стоял за этим покушением? Маргарита этого не уточнит. Питерский муниципалитет Ле-Пюи в письме консулам Лиона возложил, как и она, вину на гугенотов: «Мы получили верное сообщение, что некоторые из противной партии едва не убили королеву Наваррскую выстрелом из пистолета, что было совершено в ее комнате в замке Юссон, но пуля попала в платье Ее Величества. Тем самым они хотели захватить названный замок Юссон. Эта трагедия осуществлялась под руководством капитана ее гвардейцев». Но Пьер де Вессьер показал, что организатором покушения был Ив д'Алегр, по чисто личным и военным соображениям пытавшийся захватить местные крепости, — в эти же месяцы он совершил еще несколько преступлений такого же рода в других замках неподалеку от Юссона[462].

Кстати, к тому времени Маргарита уже возобновила контакт с супругом. Она ли сделала первые шаги или он? Заинтересованы в этом были оба. Безумные страсти отошли в прошлое. Он уже высвободился из-под чар Коризанды и, возможно, понял, что ему выгодней иметь королеву на своей стороне, чем на противной. Она в нем также нуждалась, чтобы вернуть себе королевское положение. Мы не знаем точно, когда эти контакты были восстановлены, — несомненно, после ухода со сцены двух фигур: Екатерины Медичи и Генриха III. Во всяком случае, в начале 1591 г. это уже несколько месяцев как стало свершившимся фактом, поскольку Генрих Наваррский к тому времени смог «оказать услуги» супруге — вероятно, финансовые. Об этом свидетельствует письмо, которое она послала Жаку де Ла Фену, бывшему верному стороннику герцога Алансонского, который недавно поступил на службу к королю Наваррскому и был ее соседом по оверньским землям своей жены[463]. Теперь все озлобление Маргариты на мужа стихло, эта страница была перевернута: мало того что она собиралась стать ему верной политической союзницей и по возможности помогать ему, но даже позволила себе, проявляя нечто вроде симпатии, доверительно рассказать о страхах, какие он когда-то внушал ей из-за некомпетентности своего окружения — за явным исключением Дюплесси-Морне: «Господин де Ла Фен, — пишет она, — заверение, которое я получила посредством [писем], написанных Вами, о здоровье того, кто мне дороже всего в мире, избавило меня от крайне сильного страдания. Я считаю себя бесконечно счастливой, что встретила такую персону, как Вы; он нуждался в Вас, поскольку его приближенные (кроме одного, созданного рукой очень умелого мастера) имеют мало опыта в светских делах. Когда он был молод, я бесконечно боялась, как бы те, кто хитрей его — и, возможно, желают ему зла, видя, что ему негде получить благой совет, — не побудили его согласиться на многие низости. […] Он хорошего рождения и добр по природе. […] Любите его, умоляю Вас, и я Вас заверяю, что Вы обретете в нем такого повелителя и друга, какого мы, к своей великой скорби, утратили. Ко мне он проявил очень дружеские чувства; ничуть не сомневаюсь, что Вы укрепите его в стремлении к таковым […]. Прошу Вас, заверьте его, что я очень его уважаю и считаю себя весьма ему обязанной за бесчисленные услуги, которые он мне оказал; и будь у меня возможности ему послужить, я сделала бы это от всего сердца».

Заканчивая это письмо, Маргарита упоминает одного из немногих представителей своей семьи, кто еще оставался в живых, — Шарля де Валуа, герцога Ангулемского, бастарда Карла IX и Мари Туше, который жил неподалеку от нее: «Я убеждаю себя, что могу ожидать дружеских чувств от своего племянника после утраты брата [Алансона], и еще больше утешения дает мне надежда, что Вы останетесь при нем»[464]… Сказать, что королева выдавливала из себя эти последние слова, значит, ничего не сказать. Ведь после смерти Екатерины этот самый племянник присвоил все владения, которые та имела в Центральной Франции, хотя они должны были бы отойти Маргарите. Так что теперь она была, как писал ей Брантом, «лишена графства Овернь, каковое удержал г-н великий приор Франции [Шарль], которого король возвел в графы, а королева-мать по завещанию сделала наследником, выразив сожаление, что не может оставить королеве — своей доброй дочери хоть что-то из своего имущества, настолько сильную ненависть питает к ней король»[465].

Возможно ли, чтобы королева-мать выражала такие сожаления? Согласно брачному контракту Маргариты, который та нашла позже, владения Екатерины должны были отойти последнему сыну из оставшихся в живых, а если таковых не останется, то последней дочери. Так что надо полагать, что Генрих III законно унаследовал их после смерти матери, но сам решил лучше завещать их племяннику, в котором нуждался и которого особо любил, чем позволить им попасть в руки сестры, которая ничем не помогла ему… Если Маргарита на миг скрыла свое озлобление, то возможностей отстоять свои права у нее не было. Кстати, Ангулем поступил на службу к ее супругу, и пока не настал час, когда она сможет опереться на второго, чтобы дать отпор первому. Пока что главной задачей для нее было восстановить свое положение. Впрочем, после пяти лет жизни в Юссоне королева могла поверить, хотя бои еще и продолжались, что самое трудное позади, что близок конец ее изгнанию. Она уже избавилась от ненавистного брата и от матери, которая никогда по-настоящему не доверяла ей. Она уже примирилась с супругом. И, главное, она уже была королевой Франции, хотя во многом и номинальной. Ведь тот, кто велел теперь называть себя Генрихом IV, еще далеко не получил всего причитающегося: в столицу он вступит только через три года, а назвать себя сувереном замиренной страны сможет через семь лет.

Что касается Маргариты, она останется в Оверни еще на четырнадцать лет — четырнадцать долгих лет, в течение которых с ней произойдет глубокая перемена. Ведь смерть близких не только избавила ее от потенциальных или явных врагов. Она избавила ее от семейной структуры, где во фратрии детей Екатерины ее назначили на двусмысленную роль; она освободила ее от матери, которая всегда царила в семье, от старшего брата, которого она воспринимала как свое «альтер эго», от младшего, которого она всегда поддерживала, словно была старшим братом… Теперь ей оставалось выйти из ситуации, которая так давно сделала ее «плохой супругой». Как раз это вскоре и предложит ей король. Все эти факторы, вместе с сочинением «Мемуаров», с годами превратят ее совсем в другую женщину.

Глава XI

Изгнание и память

(1591–1595?)

В то время как гражданские войны продолжались, народные движения приобретали все более радикальный характер, и появлялись все новые претенденты на французский престол — кроме короля Наваррского это были старик Шарль де Бурбон, герцоги Майенн, Немур, Савойский, а вскоре к ним добавится и молодой герцог де Гиз, — владелицу Юссона, кое-как обжившуюся в своей неприступной крепости, постепенно обступало молчание. Долгие годы, проведенные там, относятся к самым малоизвестным в ее жизни. Франция была слишком занята войной, залечиванием ран, подсчетом сторонников той или другой партии, чтобы интересоваться королевой Наваррской. И потом, монархия пришла в расстройство, информационные и дипломатические сети были дезорганизованы. Кроме того, письма Маргариты стали редкими — по крайней мере дошедшие до нас; а рассказ в «Мемуарах» прервался уже почти десять лет назад.

Тем не менее надо было жить и заниматься собой. Королева читала, молилась, писала, погружалась в музыку. Вспоминается фраза, которую она скоро напишет, вспоминая о весне 1576 г.: «Во время своего первого заточения я обрела два блага — грусть и уединение, находя удовольствие в обучении и предаваясь благочестию…» Конечно, она будет подразумевать при этом заточение второе, которое, строго говоря, не было «заточением», ведь королева была свободна, но должно было казаться таковым женщине, привыкшей к действиям и к светской жизни. Чтение, — уточнит она, — это «настоящее лекарство, облегчающее страдания», а еще — «путь к благочестию». При чтении «прекрасной всеобъемлющей книги о чудесах Природы, творимых Создателем, […] заново рождается душа, […] совершая полный круг и думая только о том, чтобы следовать за цепью Гомера, этой приятной энциклопедией, которая, отправляясь от Бога, к Богу и возвращается, как началу и концу всего в мире». Тогда радость «пробуждает саму нашу душу, которая собирает все свои силы, чтобы отбросить Зло в поисках Добра, думая снова и снова, без устали, как достичь этой благой вершины, где, конечно же, ее ожидает спокойствие». На этот почти мистический пассаж, в котором можно увидеть заимствования из теорий Раймунда Сабундского, свою печать наложила и эзотерическая литература, до которой Маргарита была падка с давних пор[466].

Правду сказать, самые интересные сведения об этом периоде дает нам не столько сама королева, сколько Брантом. В то время он, удалившись от дел, жил на своих землях, менее чем в двухстах километрах от Юссона. В начале 1580-х гг. он тоже попал в немилость к Генриху III, потом упал с лошади, сломал бедро и на несколько лет оказался прикован к постели. Во время этого вынужденного отдыха он много писал или, скорей, диктовал. К концу этого десятилетия он стал ненадолго появляться при дворе, но в основном благоразумно оставался дома. В самом начале 1590-х гг. он решил восстановить контакт с последней оставшейся в живых представительницей королевского рода, «будучи настолько дерзким, чтобы осведомиться, что у Вас нового»[467], — написал он, как будто извиняясь. И она ответила ему трогательно приветливым письмом: «Коль скоро Вы вспомнили обо мне (что для меня было намного менее ново, чем приятно), я поняла, что Вы вполне сохранили любовь, какую всегда питали к нашему дому, к тому немногому, что осталось после бедственного крушения, к тому, что, в каком бы состоянии ни находилось, всегда будет склонно служить Вам, ибо я рада, что Фортуна не смогла изгладить моего имени из памяти моих старейших друзей, к каким принадлежите Вы. Я узнала, что Вы, как и я, выбрали спокойную жизнь, и счастлива, что могу жить ею, поскольку Бог даровал мне ее уже пять лет назад, поместив меня в ковчег спасения, где бури этих смутных времен, благодарение Богу, не могут причинять мне вреда»[468].

Ободренный таким приемом, Брантом обратился одновременно к своей памяти и к сведениям, собранных у общих знакомых, взявшись писать биографию Маргариты, которая войдет в начатый им «Сборник о дамах»[469]. Несомненно, как раз тогда, вспомнив о желании, когда-то высказанном королевой, возможно, в салоне маршальши де Рец, он сложил сонет, в котором сквозил страх не справиться с задачей:

Вы как-то сказали, чтобы написал о Вас я.

Но кто же, мадам, мог бы это сделать хорошо?

Тут нужен бы Ронсар, с его весомой лирой[470]…

Тем не менее он приступил к «Рассуждению» о ней. Он описывал королеву как женщину необыкновенную. Прежде всего, она особо красива: «Все дамы, какие есть, будут и когда-либо были, рядом [с ее красотой] безобразны», — пишет он, приводя многочисленные примеры, демонстрирующие изящество королевы, ее умение одеваться, пышность ее туалетов и восхищение, какое она вызывала у окружающих. Далее мемуарист переходит к описанию ее великого ума. «Ее красивые письма, как можно видеть, показывают его в достаточной мере: ибо они исключительно прекрасны, написаны как нельзя лучше, независимо от того, идет ли в них речь о предметах важных или об обыденных. […] и если бы кто-нибудь собрал их в сборник, их и ее речи, они послужили бы образцом и поучением для всех», ведь Маргарита так же хорошо умеет говорить, как и писать. Наконец, Брантом упоминает ее смелость, признавая с восхищением, которое ничуть не противоречит реализму, что эта смелость была, «конечно, великой, когда бы ни проявлялась, по и послужила причиной всех ее бед — ибо, если бы она пожелала сдержать и убавить свою отвагу хоть на самую малость, ей бы так не досаждали, как бывало».

На три этих оси и нанизан текст, который в остальном чередует одно воспоминание с другим, целиком проникнут безграничным восхищением автора перед героиней и наполнен простодушными преувеличениями. Маргарита — «единственная в мире», богини и императрицы былых времен «рядом с ней не более чем горничные», ее сочинения внушают желание посмеяться «над беднягой Цицероном с его безыскусными текстами»… Тем не менее эти гиперболы — лишь личные суждения Брантома, которые ничуть не искажают его свидетельств, поскольку этот перигорский дворянин говорит по преимуществу о том, что видел сам или слышал от общих друзей. Так, его описание любви королевы к чтению похоже на ее собственное описание, но конкретней: «Она очень любит находить прекрасные новые книги, которые появляются, повествуют ли они о священных предметах или о людях; и когда она принимается читать книгу, сколь бы велика и пространна та ни была, она никогда не оставляет и не прекращает чтения, пока не дойдет до конца книги, и очень часто ради этого не ест и не спит. Она сама сильна в сочинительстве, как прозы, так и стихов. […] Она часто сочиняет отдельные стихи и стансы, очень красивые, отдавая их петь (и даже поет сама, поскольку имеет красивый и приятный голос, аккомпанируя себе на лютне, на которой очень мило играет) маленьким певчим, которые у нее есть; и так она проводит время и переносит свое несчастье, не обижая никого»[471].

Что касается политического анализа, сделанного Брантомом, — это отнюдь не досужие рассуждения. Если бы королева и ее муж, — пишет он, — «были вполне едины, и телом, и душой, и дружны, как были когда-то, возможно, всё бы сложилось лучше для всех, и они бы заставили бояться, почитать и признавать себя такими, как они есть». Его длинное выступление против салического закона тоже отмечено печатью здравомыслия: «Если правильно, что в Испании, Наварре, Англии, Шотландии, Венгрии, Неаполе и Сицилии царствуют девицы, почему это не должно быть правильным во Франции? То, что правильно, — правильно повсюду и во всех местах, и вовсе не место делает закон правильным». Эти аргументы в то время слышались повсюду, поскольку, домогаясь французского трона [для своего вождя], сторонники короля Наваррского требовали соблюдения салического закона, а Гизы добивались его отмены. Но если «аболиционисты» никак не могли договориться, кто конкретно должен взойти на трон, у мемуариста не было в этом никаких сомнений: Маргарита — «истинная королева во всем, достойная править большим королевством и даже империей».

Написав этот пламенный панегирик, соперник Плутарха и Боккаччо сделал еще один дерзкий шаг — послал свое произведение королеве, вероятно, в 1593 г. Это был период, когда Генрих IV, который уже обратился в католичество и вот-вот восторжествует над врагами, заговорил о разводе с Маргаритой — или, точней, об аннулировании их брака. К этому его подталкивали как министры, озабоченные отсутствием у него законных наследников, так и Габриэль д'Эстре, ставшая его любовницей в начале 1591 г. и претендовавшая на корону, потому что… король обещал на ней жениться. Дюплесси-Морне, которому было поручено провести переговоры, сделал в апреле королеве первые предложения, тогда как король примирительно заверил: «Я не упущу ничего, что, как полагаю, должно удовлетворить Вас, как в настоящем, так и в будущем»[472]. Маргарита очень скоро ответила, что согласна… Но это был перелом в ее жизни, и она должна была подумать.

Так что произведение ее почитателя подоспело как нельзя более кстати. Несомненно, что она жадно поглотила это сочинение, как поглощала любые тексты; она была очень самолюбива, а перед ней поставили такое льстивое зеркало. Слишком льстивое! Ее сразу же поразил контраст между ослепительной и юной красотой, какую описывал Брантом, и ее лицом и телом, какими они были в действительности. Пусть ей было всего сорок лет, пусть, в чем мы не сомневаемся, она заботилась о том, чтобы оставаться красивой, — королева была достаточно умна, чтобы понимать, что она уже не та. Зато ее покорил другой образ, показавшийся ей верным, — это когда ее друг писал: «Теперь, когда все ее покинули и ведут с ней войну, она возложила свои упования только на Бога, которому обыкновенно служит целыми днями и весьма благочестиво, как я слышал от тех, кто ее видел в ее горестном положении; ибо она никогда не пропускает месс, и очень часто причащается, и усердно читает Священное писание, находя там отдохновение и утешение»[473]. И она, «сильная в сочинительстве», взялась за перо и написала сонет:

Друг, пришедший затем, чтобы в каменной глыбе

Этой роковой скалы найти величие, которое

Ты видел когда-то сверкающим во дворцах наших королей,

Почитал и украшал их драгоценную жемчужину,

Больше не трудись! Завистливая Фортуна

Заговорила голосом Фортуны Креза;

Непостоянства пример ты видишь пред собой,

Нашего несправедливого века злосчастный знак.

Как на корабле, колеблемом бурей,

Напуганный купец выбрасывает все добро,

Чтобы спастись самому вместе с кормчим,

Так и на этой скале, истинной ладье спасенья,

Испытуя Фортуну, она избрала кормчим Бога;

Лишь Бога она почитает, все прочее отвергает[474].

Но одного стихотворения было недостаточно. Ведь чтение «Рассуждения» Брантома пробудило слишком много воспоминаний. И потом, его свидетельство было не всегда точным. Хуже того: панегирист воспроизвел некоторые ложные слухи, ходившие о ней, — конечно, не по злобе, напротив, ради похвалы, из слишком простодушного восхищения. Наконец, эта биография представляла собой невероятную мешанину воспоминаний, описаний, обрывков разговоров и политических соображений, беспорядочный перечень, где от поездки в Гасконь автор переходил к переговорам о браке, а от упоминания о Юссоне возвращался к Варфоломеевской ночи, чтобы в конечном счете вернуться обратно в По… А ведь именно это останется, когда она умрет. И Маргарита хорошо знала, что потомство не отнесется к ней с максимальной благожелательностью: разве вскоре она не окажется свергнутой, разведенной королевой, выведенной за круг? На какие аргументы сошлются, чтобы обосновать ее развод с новым королем Франции? И она приняла решение: она напишет о себе подробней, чтобы исправить ошибки Брантома, а также, чтобы восстановить свой образ, показать, что она сыграла свою роль так, как ей следовало, что мешали ей в этом только обстоятельства — «недостойное время».

Начало «Мемуаров», датируемое, вероятно, первыми месяцами 1594 г.[475], отчасти воспроизводит основную мысль сонета, за одним исключением — королева не стремится здесь «только к Богу», и таковой тут не упоминается. «Главный недостаток всех дам — благосклонно внимать лести, даже не заслуженной. Я не одобряю их за это и не хотела бы следовать по такому пути. Тем не менее я весьма польщена, что столь благородный муж, как Вы, пожелал изобразить меня в таких богатых красках. Но на этом полотне приукрашенное изображение в большой степени затмевает истинные черты персонажа. […] Я думаю, когда Вы сами сможете меня увидеть[476], то согласитесь со мной и повторите строки Дю Белле, которые я часто привожу: "Пришелец в Риме не увидит Рима, и тщетно Рим искал бы в Риме он"».

Это рассуждение, долгое и написанное с удовольствием, нельзя объяснять только кокетством. Конечно, тело изменилось, щеки уже не такие крепкие, талия расплылась. Но изменила ее жизнь и ничто другое, и не исключено, что Маргарита чуть-чуть гордится этим. Потому она и критикует написанный им портрет: «И если Вы сделали это, дабы показать борьбу между Природой и Фортуной, то лучшего примера, чем я, Вы не смогли бы найти, поскольку обе они, соревнуясь в своем могуществе, подвергли меня большому испытанию. Что касается Природы, то Вам не нужно объяснять, какой она меня сделала. Но ежели говорить о Фортуне, то невозможно писать о ней, опираясь только на [чьи-то] свидетельства (они исходят от лиц либо плохо осведомленных, либо недоброжелательных, которые не могут рассказать правду по незнанию или же по злому умыслу). Я считаю, что Вам доставит удовольствие обладать воспоминаниями той, кто может знать события лучше всех и кто более всего заинтересован в их правдивом освещении». Иначе говоря, Маргарита не хочет позволить, чтобы о ее собственной жизни говорил кто-то другой, — пусть движимый самыми благими намерениями, — поскольку он может получать сведения лишь из вторых рук. «Ваши "Рассуждения" также побудили меня сделать пять или шесть замечаний, которые поправляют ошибки в тех местах, где Вы говорите о По и о моем путешествии по Франции; когда Вы пишете о покойном господине маршале де Бироне; а также когда рассказываете об Ажене, [равно как] об отъезде из этого замка маркиза де Канийака».

Итак, Маргарита составит свое жизнеописание сама: «Я начертаю свои "Мемуары", которым не дам более славного названия, хотя они заслуживают быть названными "Историей", потому что содержат только правду без каких-либо прикрас, на которые я не способна и для чего теперь не имею свободного времени». Эта декларация о намерениях свидетельствует о том, что королева Наваррская отчетливо сознавала углублявшееся различие между двумя видами сочинений, которые когда-то были близнецами. История — благородный жанр, для которого характерны пышное красноречие, образные выражения, похвалы, изречения; мемуары проще, обнаженней, безыскусней, но представляют собой необходимый базовый материал для большой истории, без которого она не имеет никакой ценности. Таким образом, скромность, которую афиширует королева, не должна обманывать читателя: эта скромность соответствует новой эстетике и служит предметом дополнительной гордости[477]. Как и Монтень, которого Маргарита всегда много читала, она думает, что «единственные доброкачественные исторические сочинения были написаны людьми, которые сами вершили эти дела либо были причастны к руководству ими»[478]. Исправленное таким образом, ее произведение придет к Брантому «как маленькие медвежата, в виде тяжелой и неуклюжей формы, чтобы приобрести надлежащий вид»… И историк, на сей раз хорошо осведомленный, сможет исправить свои 'Рассуждения».

Тем не менее, одно дело — декларации о намерениях, другое — логика писательства. Что касается правды, мы видели, что не всё здесь правда: не считая искажений истины, каких требовал кодекс чести ее времени (связанных с романами на стороне), однажды Маргарита солгала и сознательно — описывая период, когда она предала короля Польши и перешла на сторону Алансона. Что касается намерения писать мемуары, а не историю, тут она сделает то, что обязалась: ее рассказ действительно будет автобиографией, в нем не окажется рассуждений о важных делах в остальном мире, и даже большинство известных ей политических событий она обойдет молчанием, кроме тех, в которых участвовала сама. Что касается отсутствия прикрас, тут она свое обещание исполнит не вполне: конечно, в ее «Мемуарах» не будет портретов в полный рост или двойных портретов, сентенций, споров, плохо уравновешенных длинных периодов, но она не откажет себе в удовольствии использовать язвительные антитезы, сдержанно-контрастные параллелизмы, иногда — изречения… Наконец, что касается обещания поправить Брантома, его она выполнит лишь частично: конечно, она опишет свою жизнь в хронологическом порядке («хаос, из которого Вы уже извлекли свет», как пишет она не без иронии), но уточнить, в чем конкретно ошибся мемуарист, в основном забудет, оставив читателю заботу выявить на основе обоих рассказов те ошибки, на которые она хотела указать.

Впрочем, первоначальные намерения Маргарита в основном позабудет или отодвинет на второй план, захваченная удовольствием от письма, и потратит намного больше времени, чем собиралась, на этот текст, поначалу анонсированный как сочинение «послеобеденного гостя», якобы потому, что писать больше у нее «теперь не было свободного времени». Может быть, она думала, что переговоры об аннулировании ее брака закончатся быстро и она сможет вновь включиться в политическую жизнь? Вполне возможно. Тем не менее, дискуссии затягивались, и королева не оставалась к ним непричастной, как мы увидим. Ей тем более было некуда торопиться, что Генрих IV уже выделил ей пенсию, и прежде чем уступить, следовало по возможности добиться от него других льгот — в частности, оплаты ее долгов.

Таким образом, у нее вполне хватало досуга для письма, чем она и пользовалась. В какой мере, мы совсем не знаем. Оригинальной рукописи «Мемуаров» у нас нет, и поэтому определить объем работы, проделанной над текстом, трудно; неизвестно нам и время, потраченное на написание, и даже в каком году она завершила работу. Но ясно, что это не набросок и не обрывочные размышления, каким бы живым ни был стиль королевы, при всей его почти небрежной простоте и наличии кратких «режиссерских пометок», разбросанных там и тут («как я сказала…», «о котором я уже говорила выше…»). Как и «Оправдательная записка», главное произведение Маргариты де Валуа тщательно отшлифовано: его тон изыскан и разнообразен, некоторые высказывания умело воспроизведены, некоторые фразы носят следы зрелого размышления… Конечно, все это объясняется красноречивостью, умением говорить одновременно ясно, прямо и просто, в каком королева упражнялась всю жизнь и какое любят находить в ее длинных письмах, когда она принимается о чем-либо рассказывать. Но именно сравнение с письмами и показывает, что дар живого и энергичного рассказа, характерный для «Мемуаров» или короткой судебной речи 1574 г., в письмах проявляется лишь местами и быстро пропадает, как только начинаются приземленные соображения или витиеватые формулировки. Так что королева поработала над текстом, и «медвежонок» научился хорошо плясать. Тем не менее, она не перфекционистка — вероятно, свой труд целиком она не перечитывала, иначе не забыла бы начальных обещаний и, несомненно, исправила бы некоторые фразы, в том числе самую первую, которая несколько излишне риторична и в которую проскользнуло единственное педантское слово во всем тексте — «филавтия», термин платоников, означающий «самолюбие».

Правду сказать, если Маргарита писала так успешно, так это еще и потому, что ее повествование ничто не отягощало. Не нужно было что-то спрашивать, как в письмах, или одерживать какую-то победу, как в «Оправдательной записке». И так мало было нужды что бы то ни было сообщать, доказывать кому бы то ни было! Конечно, на том, что король Наваррский пренебрегал ею, она настаивает, чтобы объяснить потомкам причину, почему она не стала матерью. Но желание оправдаться в «Мемуарах» быстро исчезает, и о большинстве услуг, оказанных государству (Сансский мир, Неракская конференция, мир во Флеи), она умалчивает. Разумеется, это ради Брантома она особо подчеркивает некоторые детали («Вы не забудете описать превосходное празднество […], организованное королевой моей матерью…») или описывает города Фландрии, объясняя, например, что Льеж «гораздо больше Лиона, но расположен похожим образом (река Мез протекает по его центру)». Но вскоре она забывает и о Брантоме, прекращает то и дело обращаться к нему в тексте и остается лицом к лицу с самой собой, со своим прошлым, со своей памятью. Что касается традиции, над королевой не тяготеет и она. Кто из знатнейших вельмож до нее писал мемуары? После нее такие появятся в избытке; и еще долго после нее эти авторы будут опасаться слова «я», не смея его писать и заменяя искусственным «он» или «Вы»… Маргарита мастерски освоила жанр, который только рождался, оформила его, наделила характером, тональностью; именно ей захотят подражать в аристократических кругах XVII в.

Не располагая в Юссоне ни архивами, ни какими бы то ни было документами, на которые она могла бы сослаться, она воспроизводит свою жизнь, доверяясь единственно своей памяти и опираясь на «Рассуждения» своего панегириста. В начале она пропускает целые годы или сводит их описание к нескольким фразам. Как правило, она не приводит дат и порой даже путается в них: разве не превратила она два с половиной года, которые провела в Нераке после злосчастной интермедии в По, в «четыре-пять лет» блаженства? Но какую хорошую память она обнаруживает, рассказывая о празднике в Байонне в 1565 г.! Она еще способна вспомнить и форму луга, и количество персон за каждым столом, и место, где сидела королевская семья, и одежду прислужниц, и устройство освещения для балета, и спешный побег под дождем… а она еще обещала не говорить о своем детстве! и какое обилие подробностей в описании роскоши, связанной с ее королевским саном, драгоценных камней на ее платьях, девизов на ее носилках — а владелица Юссона была уже очень далека от этого! и каким счастьем было вспоминать о Бюсси… Это было больше чем глубокое размышление, больше чем наилучшее самопознание — Маргарита здесь воссоздавала целую жизнь, богато наполненную, несмотря на «препоны», переживать которую заново было тем приятней, что опасности остались позади. Но в редких случаях в ее памяти обнаруживаются пробелы, и королева уходит далеко в извилистые глубины своего «я». Так, под действием судьбоносных слов герцога Анжуйского, после Жарнака, «почувствовав в себе прилив необыкновенных сил, о которых я раньше и не знала и которые были вызваны его речами, прежде мне неизвестными, я пришла в себя от первого удивления, благо что родилась довольно смелой, и подумала, что эти речи мне нравятся. Тотчас мне показалось, будто я изменилась и стала гораздо старше, чем была до сих пор».

Такое погружение в прошлое для Маргариты не было синонимом забвения настоящего. Часто время написания вторгается во время, о котором идет речь, и мемуаристка на миг выходит из роли самой себя в прежнее время, чтобы дать из-за плеча своего персонажа какое-то объяснение или высказать мнение, чтобы слегка намекнуть на что-либо. Так, говоря о приеме у г-на д'Энши в Камбре, она отмечает уже в качестве опытной владелицы замка: тот оставил епископа, «чтобы встретиться со мной на этом празднике и позже сопроводить на ужин со сладостями. Его поведение показалось мне необдуманным, поскольку [прежде всего] он должен был охранять цитадель. Об этом я могу говорить со знанием дела, так как [в свое время] была слишком хорошо научена, сама того не желая, как важно следить за охраной укрепленного места». Или, когда упоминает, как ее любила г-жа де Дампьер во время Первой религиозной войны, она уточняет для Брантома: «Я говорю здесь главным образом о нежных чувствах ко мне Вашей тетки, но не Вашей кузины [маршальши де Рец], поскольку знакомство с последней переросло в нашу столь прекрасную дружбу только спустя время. Дружба эта продолжается и сейчас, и будет длиться всегда. Однако в тот момент преклонный возраст Вашей тетки и мои детские годы способствовали нашему большему взаимопониманию, поскольку кажется естественным, когда старые люди любят маленьких детей, и наоборот, зрелый возраст Вашей кузины заставлял ее относиться с пренебрежением и раздражением к моей детской простодушной назойливости». Потом писательница вновь связывает нити рассказа, возвращается туда, откуда ушла, анонсирует развитие событий, какое случится позже, готовит читателя к перипетиям, о которых вскоре расскажет…

Это удовольствие от письма, это мастерство повествования, эти возможности поразмышлять о себе — почему же Маргарита от них отказалась в самой середине своей биографии, едва дойдя до начала 1582 г., притом что в ритме рассказа не чувствуется никакой усталости, притом что мемуаристка начала готовить читателя к описанию невзгод, ждавших ее во Франции (представив приглашение со стороны короля как «прекрасный случай, чтобы сделать меня несчастной, чего он и добивался»), притом, что следующий год был для нее сравнительно счастливым (за исключением споров, связанных с Фоссез), судя по ее письмам? Историки XIX в. на этот вопрос дали ответ нелепый, но ставший общим местом: королева якобы отказалась от мысли писать дальше, устыдившись низостей, какие ей предстояло поведать о себе[479]… Это утверждение крайне абсурдно. Во-первых, это противоречит законам мемуарного жанра: в ту эпоху о своей любовной жизни не писали, так что Маргарита либо просто умолчала бы о Шанваллоне и д'Обиаке, как и об остальных, либо, как о Бюсси, написала бы о них только хорошее. Но, главное, говорить так — значит совершенно не понимать ее характер: она была до такой степени уверена, что все делает правильно, она при всех обстоятельствах проявляла такой апломб, что даже представить ее устыдившейся трудно. И чего она должна была стыдиться? Что не скрывала свою любовь? Да Маргарита гордилась этим. Что она стала объектом бесчестной сделки между братом и мужем? Не ей было за это краснеть. Что с ней обращались, как с брошенной королевой? Это оправдывает ее поведение в Ажене и позже… к тому же мемуаристка была слишком упорной, чтобы бросить начинание, лично для нее очень много значившее. Наконец, она слишком любила писать, а в Юссоне у нее было слишком много времени, чтобы не довести дело до конца. Ей оставалось рассказать еще многое, что, не сомневаемся, она изложила бы в выгодном для себя свете.

Вторая гипотеза, намного более правдоподобная, — исчезновение текста. Существует мнение, что «Мемуары» продолжались как минимум до пребывания в Юссоне, но их окончание пропало; такое предположение объясняет три лакуны в тексте — возможно, рукопись, взятая за основу для первого издания, была найдена в плохом состоянии, в ней не хватало страниц. Анналисты XIX в. не преминули поискать их, но безуспешно. Сегодня надежда найти вторую часть «Мемуаров» королевы крайне слаба, хотя не исключено, что в будущем ее обнаружат. Третья гипотеза, к которой тоже часто прибегают, — цензура. Мол, над рукописью поработали ножницы, и она лишилась последних частей из-за смутной атмосферы первых лет XVII в. и хорошо известного вмешательства Ришелье в тогдашние публикации. Остается выяснить, что в рассказе Маргариты могло смутить власть тех времен, — а мы, вероятно, никогда этого не узнаем, если текст действительно постигла такая судьба… Тем не менее в нужном месте мы зададимся вопросом о возможных мотивациях современников королевы, переживших ее, и о том, насколько они были заинтересованы, чтобы окончание ее произведения исчезло.

В любом случае прекращение «Мемуаров» лишает нас достаточно важных исторических данных, в частности, обо всех переговорах, какие повлекло за собой оскорбление, нанесенное ей летом 1583 г., и о бурном аженском периоде жизни героини. Оно лишает нас и сведений, существенных для изучения жизни королевы в замке Карла и в первые годы, проведенные в Юссоне. Наконец, дальнейший текст позволил бы узнать, какую роль его написание сыграло в постепенной инверсии мужского и женского начал, какую Маргарита претерпела на рубеже веков. Ведь в той части ее произведения, которой мы располагаем, странная система самоидентификации, присущая королеве, еще вполне сохраняется, как мы не раз имели повод отметить. Всего один раз мы обнаруживаем, что Маргарита идентифицирует себя как женщину, — когда, упоминая желание Екатерины расторгнуть ее брак сразу после Варфоломеевской ночи, она сравнивает себя с той римлянкой, которая не могла судить, похож ее супруг на других или нет. Это исключение примечательно, как примечательна и единственная капитуляция, которой на ровном месте добился от нее король Наваррский в 1582 г. в отношении Фоссез. Очевидно, это ему и только ему изредка удавалось затормозить действие механизма искаженной самоидентификации. Только он один ставил ее в положение женщины, но это всегда было и положение побежденной, потому что только он один брал над ней верх, а теперь один он [из ее противников] остался в живых, и только от него зависело, станет ли Маргарита снова королевой.

Глава XII

Рождение королевы Маргариты

(1595–1605)

Когда в июле 1593 г. Маргарита согласилась начать с Дюплесси-Морне переговоры, которые должны были завершиться расторжением ее брака с королем Франции, она, последний раз в жизни, поступила как государь. Она могла отказаться, проявить упорное сопротивление, оставшись брошенной супругой, или же принять предложение о разводе, вновь став союзницей короля. В принципе, она не колебалась. К соглашению пришли довольно быстро. «Условия, — резюмирует г-жа де Морне, — заключались в том, чтобы король оставил ей апанаж, который она держала от Франции, и назначил бенефиции всего в четырех его судействах [Верден-сюр-Гаронн, Рьё, Ривьер, Альбижуа], по-прежнему платил ей пенсию в пятьдесят тысяч ливров, оставив за ней баронию Юссон, где она бы по-прежнему проживала и которая бы вошла в состав апанажа, а также выделил бы ей двести пятьдесят тысяч экю доброго дохода […] для погашения ее долгов. […] При этом условии она соглашалась также передать королю земли в Пикардии, которые держала от Наваррского дома, отказывалась от всех и каждого из даров, преподнесенных ей покойными королями, и от недоплаченной пенсии на сумму почти в триста тысяч экю. По достижении согласия по главному пункту [она] должна была направить королю представление [procuration], которое бы позволило ему от ее имени ходатайствовать […] о расторжении брака, ссылаясь на два главных основания: во-первых, на принуждение и запугивание со стороны покойного короля Карла, ее брата, […] во-вторых, на недопустимую степень [родства], позволение на брак, с учетом которой, было получено только задним числом, а также на различие в вероисповедании, несоблюдение необходимых формальностей, длительное время, какое они прожили вместе, не произведя на свет потомства, и т. д.»[480].

В самом деле, «мирских» поводов, чтобы кассировать брак Маргариты и Генриха, хватало, и главным из них, конечно, был тот, что они «не произвели на свет потомства» — без этого не было бы речи ни о каком разводе. Но Рим никогда не признавал этот мотив. Поэтому нашли другие. Один из них, степень родства, был реальным: чтобы сочетать браком кузена и кузину, детей двоюродных сестры и брата, требовалось папское разрешение, но оно пришло только после свадьбы — значит, формальность не была соблюдена. Другой мотив был придуман специально, поскольку первый выглядел несколько легковесно: невесту якобы вынудили выйти за короля Наваррского. В таких вопросах церковь была непреклонна: брак создается только согласием[481].

Переговоры об этом, обещавшие быть относительно простыми, неожиданно затянулись на шесть с половиной лет. Действительно, они никак не могли завершиться из-за разных препятствий. Корреспонденция Маргариты сообщает прежде всего о недоразумениях и трудностях, возникавших при осуществлении королевских обещаний — главным образом в финансовой сфере. Королева была особенно чувствительна к этому вопросу: смерть невестки, Елизаветы Австрийской, в 1592 г., лишила ее материальной поддержки, которой она пользовалась в своем несчастье[482]. Поэтому она билась за каждое су, переполняя письма изъявлениями любви и благодарности — такую привычку она усвоила с самого начала переговоров, как свидетельствует послание за октябрь 1593 г.: «Я никогда бы не подумала, чтобы моя душа, столь исстрадавшаяся, была способна испытывать такую радость, какую принесло ей письмо, которым Вы соблаговолили меня почтить», — так она начинает. Но заканчивает сугубо меркантильными соображениями: «Я осмелилась бы, монсеньор, […] нижайше умолять Вас выделить мне пенсию. […] Она стала составлять двенадцать тысяч экю после сокращения всего на четыре тысячи шестьсот экю, что пустяк для Вас, но много для меня»[483]. Со временем ее тон станет обретать все больше уверенности, пока она наконец не заявит, что «возможность для меня вести жизнь, достойную моего происхождения, — вопрос чести для короля и королевства»[484].

Кроме того, ее письма упоминают разные козни, которые строятся с целью сорвать этот замысел и в которых виновны прежде всего «враги», распускающие сплетни и ложные слухи и даже подделывающие ее почерк. Несомненно, отчасти это просто надуманные предлоги, и это из-за них подписание соглашения, казавшегося готовым, растянулось на шесть лет. Но очевидно и то, что среди противников нового монарха (некоторые не сложат оружия до самого 1598 г., а иные будут плести заговоры вплоть до его смерти) тогда многие опасались разрыва единственных уз, еще мешавших ему заключить новый брак и, таким образом, окончательно утвердить династию Бурбонов на французском троне.

С другой стороны, процедура оказалась сложней, чем суверен поначалу надеялся. В самом начале дискуссий Генрих был еще отлученным — отмены этой санкции придется ждать до лета 1595 г. Далее трудности лишь усугубились. Ведь с весны того же года — с момента рождения первого ребенка у Габриэли д'Эстре — всем стало ясно, что король хочет отделаться от Маргариты только затем, чтобы посадить на трон любовницу и легитимировать своих бастардов. А этого не хотел никто — ни министры Бурбона, ни придворные, ни парижский народ, ни a fortiori папа. Генрих какое-то время думал, что прорвется сквозь этот заградительный огонь, добившись, что его брак расторгнет кардинал де Гонди; но «последний наотрез отказался это делать»[485]. Сьёр де Силлери, дипломат, специально посланный в Рим для переговоров, тщетно ломал себе голову, подыскивая аргументы, — Святой Престол отвечал ему категорическим отказом до самой смерти королевской любовницы.

И Маргарита не в последнюю очередь находила такую перспективу шокирующей. Ее муж никогда не был особо разборчив в выборе любовниц, но на сей раз он перешел все границы. Эту женщину из мелкого дворянского рода, мать которой была поочередно любовницей Генриха III, сеньора де Ле Га и не только, он сначала выдал замуж, сочтя это более выгодным, а потом «развел», чтобы получить возможность сделать своей женой; она родила от него детей, хотя поговаривали, что не все они — его дети, так как было общеизвестно, что она не порывает давней связи с красавцем Роже де Бельгардом; король сделал ее маркизой де Монсо, потом герцогиней де Бофор (герцогиней Отбросов [duchesse d'Ordure], как говорили в Париже) и намеревался сделать королевой Франции; повсюду, к общему негодованию, он уже обращался с ней как с супругой, ставя на соответствующее место во время официальных церемоний[486]… Чтобы угодить Генриху, Маргарита иногда передавала приветы «этой достойной женщине» и даже однажды, надеясь извлечь из этого выгоду, написала фаворитке письмо, заверяя ее, что хочет «считать ее сестрой»[487]. Но на деле королева отнюдь этого не желала. После смерти Габриэли она откровенно признается Сюлли: «Да, ранее я оттягивала время и испытывала сомнения и трудности, о причинах чего Вам известно более, чем кому-либо другому, не желая видеть на своем месте эту порочную шлюху, которую я не считала ни достойной царствовать, ни способной даровать Франции плоды, которые та жаждет»[488].

Были эти слова написаны или нет[489] — гордость, которую они отражают, проявилась и в одной беседе королевы с Брантомом: ведь пылкий панегирист осмелел настолько, что стал наносить визиты в Юссон. Однажды, — рассказывает он, — она сказала ему, «что ничто не внушало ей ни больших амбиций, ни большего чувства величия, чем сознание, что она принадлежит к столь великой династии королей — своих пращуров и предков, а потому сегодня может о себе сказать, что осталась единственной представительницей величайшего рода в мире и что нет такого королевства, империи или монархии, которые могли бы поднять ее выше того положения, в каковом она находится»[490]. Это ясно говорит о состоянии духа, в каком Маргарита вела переговоры о своем разводе: трудные годы отнюдь не надломили ее внутренней силы, а скорей укрепили ее.

Однако внезапная смерть Габриэли в апреле 1599 г. сняла все проблемы, которые испытывали как Святой Престол, так и королева. В папках у королевских министров уже давно были имена других претенденток, которых они собирались представить королю, в том числе имя Марии Медичи, принцессы Тосканской. Генрих, спеша покончить с делом, в конце лета повторил Маргарите свои предложения. И она приняла их, пусть даже твердо настояв на своем требовании, чтобы о ее низложении оповестил бы выбранный ею архидиакон, а не специально назначенные кардиналы: «Господин Бертье прибудет сюда на почтовых и через восемь-десять дней передаст Вашему Величеству все, что понадобится; ибо, при помощи нотариуса или собственноручно, я составлю все акты, каковые королю будет угодно потребовать от меня»[491]. Развод состоялся 17 декабря 1599 г. Через несколько дней король жалованными грамотами предоставил бывшей супруге право сохранить титул королевы и герцогини де Валуа.

Маргариту сразу отпустило напряжение, в котором ее долго держала эта ситуация. В письме, которое она написала королю, узнав от него, что дело закончено, чувствуются шесть лет надежд, страхов и упорных торгов: «Во время сильнейшей из моих невзгод, когда я отчаялась обрести покой, [Бог] послал мне благословение, даровав мир с Вами». Далее она здесь выражает то, на что еще никогда не осмеливалась, — уверенность, что она была всегда права, что она стала жертвой. Она великодушно прощает былые обиды: «Если когда-то Вы меня опечалили, это были скорей крайности того времени, чем проявления Вашего характера, и теперь Вы загладили урон, каковой нанесли моему достоинству». Наконец, она пишет, что подчиняется его закону, «не чтобы Вас удовлетворить, а чтобы Вам повиноваться». Письмо обошло весь Париж и, если верить Летуалю, даже у короля «вызвало слезы, так что Его Величество по прочтении сказал вслух: "Она жалуется, что это я причинил ей несчастье; но это не сделал не кто иной, как она сама, Бог мне свидетель"»[492].

Столица на некоторое время предпочтет относиться к ней как к низложенной королеве и жертве собственных ошибок. Но Маргарита была далека от подобного состояния духа. Она только что одержала вторую большую победу, завершила второй этап в восстановлении своего положения: теперь вслед за физической свободой, приобретенной благодаря уходу Канийака из Юссона, она обеспечила себе материальную обеспеченность, без которой ничто невозможно. И теперь она была свободна от всякой опеки со стороны семьи, вольна хранить верность королю как подданная («повиноваться Вам»), а не как супруга («удовлетворять Вас»). И теперь она была сестрой короля Франции — ведь он уже называл ее так, и она будет его называть «брат мой».

Конечно, это были условности: так называть друг друга им предписывал протокол. Но для Маргариты речь шла совсем о другом — о новой идентичности. Может быть, король в этом и сомневался, особо отмечая в первом письме, где использовал эту терминологию: «Я желаю […], чтобы Вы верили — я не хочу из-за того, что произошло, ценить и любить Вас менее, чем прежде; напротив, [я желаю] еще более, чем когда-либо, заботиться обо всем, что имеет отношение к Вам, и во всех отношениях показывать, что отныне хочу быть Вашим братом не только по имени, но и на деле»[493]. И она в ответ подчеркнула: «Это настоящий долг брата, и простите меня, что я использую это слово»[494]. К этой перемене — превращению мужа в брата или, точней, жены в сестру, — Маргарита готовилась уже несколько лет. «Пусть он также соблаговолит, — писала она в единственном письме Габриэли д'Эстре, которым мы располагаем, — служить мне по-братски и хранить меня под своим покровом, и сохранять то, что я получила от королей своих братьев и от него»[495]. В результате причудливых алхимических превращений Генрих IV теперь должен был занять место остальных братьев королевы в семейном пантеоне, освобожденном от злодеев — дурной матери, дурного брата и дурного мужа. И вот, как при добром Карле IX, Маргарита снова стала сестрой и только сестрой, потому что больше не было матери, которой следовало бояться, соперников, чтобы меряться силами, супруга, чтобы поддерживать супружеские отношения…

Итак, последнее препятствие, мешавшее королеве согласиться быть женщиной, исчезло. После этого события стали развиваться стремительно. Всего через пять месяцев после развода она писала Генриху IV: «Вы для меня и отец, и брат, и король». А в 1602 г. она впервые ставит себя в один ряд с женщинами из своего рода, сравнивая себя с «госпожой Жанной Французской, дочерью короля Людовика XI, когда она была разведена с королем Людовиком XII». Если признание себя женщиной всегда означало для нее подчинение, теперь об этом она может говорить с некоторым спокойствием — пусть и не без напряжения: «Мой пол не допускает, чтобы я изъявляла Вашему Величеству иное желание, кроме как всецело подчиняться Вашей воле, и иную решимость, кроме как руководствоваться в своих действиях только Вашими повелениями»[496]. До предела своей эволюции Маргарита еще не дошла, но главное уже совершилось. Отныне мужская идентификация почти совсем исчезнет из ее писем[497].

Новая женщина, родившаяся вместе с новым веком, носила и новое имя: она была «королевой Маргаритой» — так ее звали с тех пор в Париже, и в этом отражалась абсолютная новизна ее положения. Она была королевой, потому что была ею тридцать лет и потому что король позволил ей сохранить этот титул, но она ни над чем не царствовала — она не принадлежала никому, кроме самой себя. И отныне она станет занимать в королевстве абсолютно новое место, исключительное в самом полном смысле слова. Однако для того, чтобы Маргарита совершила при самом ярком свете этот ослепительный come-back [возврат на сцену (англ.)], какой задумывала, еще сложились не все условия. Ей пока не хватало «сезама», который бы открыл ей ворота столицы.

Пока что королева восстановила у себя блестящий двор, где бывало дворянство со всей округи: Ларошфуко-Ранданы, Шабанн-Кюртоны, Ноайи, Ластики, Сени, Канийаки, Монморены, Ла Фены, сам герцог Немурский, иногда наезжавший в имения по соседству[498]. Правду сказать, она стремилась к этому с начала 1590-х гг., когда еще в самый разгар гражданской войны стала «возвышенным маяком в гавани спокойствия, словно бы зовущим к себе тех немногих, кто следует музам». Такими словами почтил ее Антуан д'Юрфе в посвящении к длинному философскому посланию, в котором утверждал, вероятно, по просьбе королевы, превосходство Платона над Аристотелем. «Сударыня, — добавляет он, — едва лишь слух о Ваших дарованиях, воистину роковой для всего нашего века, достиг моих ушей, […] мне весьма захотелось узнать, как Ваше Величество сумели с тем, чем Вас одарила природа, сочетать красоты, свойственные благороднейшей части нашей души, то есть рассудку. Свидетель Бог, как я обрадовался, узнав о том совершенстве, с каким Ваш божественный разум постиг все науки…» Его брат Анн посвятит Маргарите «Гимн жемчужине Франции» и «Гимн святой Сусанне»; что касается Оноре, он посвятит ей часть «Нравственных посланий» и сделает ее героиней своей «Астреи»[499].

Три брата д'Юрфе не представляли собой семейное исключение. Любительница литературы, музыки, театра, науки, богословия, последняя из Валуа собирала вокруг себя художников, интеллектуалов, ученых, мистиков[500], она привлекала к себе писателей, которые последуют за ней в Париж и сохранят с ней превосходные отношения. Луи Папон, Менар, Корбен, Ла Пюжад, Дарналь пели хвалу красотам Юссона и величию королевы, даже не надеясь на иные компенсации, кроме удовольствия бывать у этой женщины, ставшей одной из величайших эрудиток своего времени[501]. Дарналь воспевал «скалу, свидетельницу добровольного уединения, весьма похвального и благочестивого, сей Государыни; где сладость музыки и благозвучное пение прекраснейших голосов Франции создают впечатление, что земной рай не может находиться в другом месте, и где Ее Величество наслаждается удовлетворением и отдохновением Духа»[502]. Папон воспевал «новый Парнас», каким стал Юссон; Ла Пюжад писал пьесы, исполнявшиеся в театре, который Маргарита построила у себя в замке[503]… Кстати, это была не единственная перестройка, сделанная ею в крепости. Разве не написала она между делом в одном из писем, в которых так мало сообщала о своей повседневной жизни, что не позволит никому захватить «место, в украшение которого я вложила столько труда»[504]?

Об этой повседневной жизни рассказывают гости. Брантом, в частности, приводит ценные подробности об образе жизни, усвоенном Маргаритой в Оверни, а именно о приемах пищи: «Когда я в последний раз приезжал в Юссон изъявить Вам почтение, я имел честь быть допущенным в Ваши покои и каждый день лицезрел Вашу трапезу, отметив очень похвальную особенность: я ни разу не видел, чтобы при этом за Вашим столом не было весьма достойных и ученых людей, каковых Вы всегда побуждали вести какие-либо прекрасные речи и диспуты на необыденные темы; а что было всего прекрасней и достойно высшей оценки — что Вы руководили беседой, и высказывали свое мнение, и выносили приговор в весьма красивых и немногих словах, отчего я испытывал такое восхищение Вами, Вашими познаниями и даром слова, каких еще никогда не чувствовал»[505]. Эту непривычную манеру сочетать материальную и духовную пищу вскоре превознесут все утонченные умы столицы.

Помимо участия в трапезах Маргарита по-прежнему допоздна читала и писала. Прежде всего письма — ее переписка за тот период особо обильна. Бесчисленные письма Генриху и его министрам Виллеруа, Ломени или Сюлли, часто дублирующие послания к королю, когда она обращалась с какой-то конкретной просьбой… Письма Диане Французской, ее единокровной сестре, внебрачной и узаконенной дочери отца, которая немало сделала для воцарения Генриха IV и иногда участвовала в рассмотрении дела о разводе[506]. Письма тем, кто ей помогал, например Жаку де Ла Фену, которому она давала советы, ее агенту «господину де Комбетту», не всегда выполнявшему ее поручения, разным людям, от которых она ожидала какого-либо поступка, иногда для себя, но чаще всего ради того или иного из своих слуг… Письма к ее подругам герцогиням де Рец и де Невер, доходившие по назначению благодаря де Ла Фену; одна из записок, направлявшихся ею ему при этих посланиях, даже позволяет предположить, что Генриетта в 1598 г. нанесла ей визит: «Я жду ее с таким нетерпением, каковое может порождаться лишь давней совершенной дружбой, которой Вы порой бывали свидетелем», — поведала она бывшему приближенному брата[507]. Однако в самом начале века эта переписка прекратилась, потому что в 1601 г. умерла герцогиня Неверская, а в 1603 г. — герцогиня де Рец. В этой массе мотивированных писем есть и написанные просто из вежливости — то новой королеве, то кратковременной пассии короля…

Маргарита писала и стихи, хотя ни одно из них за тот период до нас не дошло, кроме вариации стихотворения на смерть д'Обиака, которое она переработала, сократила и анонимно напечатала в 1599 г.[508] И потом, она писала песни, которые передавала своему хору и которым сама аккомпанировала на лютне. Автор «Сатирического развода» позволяет получить некоторое представление о них, приведя прелестную буколическую строфу, — в насмешку над королевой, поскольку перед тем описал, как она на четвереньках ищет своего хормейстера Помини под кроватями Юссона:

Этим деревам, лугам и пещерам

Даруем голоса, слезы, звуки,

Перо, глаза, песни

Поэта, Возлюбленного, Певца![509]

Тем не менее время безмятежного спокойствия еще не пришло, и Маргарите приходилось вести упорную борьбу, чтобы обещания Генриха IV насчет ее финансового положения выполнялись. Ведь монарх, которому приходилось задорого покупать новых сторонников и верность прежних, обещал больше, чем мог выполнить. Так, с 1603 г. начались трудности в выполнении тех пунктов соглашения 1599 г., которые касались доходов королевы и ее прав. Нарушением ее прерогатив стало прежде всего создание герцогства Эгийон. Она выразила протест. Король, рассчитывавший передать город Эгийон и некоторые другие герцогине де Майенн, не отреагировал, и королева в отчаянии уже подумала, что он больше не читает ее писем. Она настаивала, приводила все новые доводы, ссылаясь на декларации, зарегистрированные парламентом, и без конца повторяла: «Вся юрисдикция в герцогстве Эгийон […] — моя». В связи с этим она даже заговорила тоном, какого не использовала лет двадцать, выказала высокомерие, показывающее, насколько она теперь была уверена, что вернула себе власть над бывшим супругом: «Монсеньор, только Вам как высшему надо мной, которому я обязана всем, я уступила всё тем, кто ниже меня, кому я ничем не обязана, я не уступаю ничего; […] ни одно живое существо, даже Ваше Величество, не в силах […] заставить меня когда-либо что-либо уступить»[510]. И она бомбардировала посланиями его министров. Наконец в феврале 1604 г. король капитулировал.

Далее, весной того же года вновь встал вопрос о выплате ее долгов, которые по соглашению 1599 г. были оценены в двести тысяч экю и подлежали оплате в течение четырех лет. «Однако за минувшие годы набежали такие проценты, что уполномоченные […] обнаружили — долги выросли на треть против названной суммы», — сокрушалась Маргарита. Поэтому она сочла нужным умолять Генриха IV не ограничиваться четырьмя выплатами, уже произведенными, а продолжать их еще три года. «Если в следующем году мои кредиторы не увидят, что ассигнования продолжаются, — объясняет она, — они, несомненно, опять начнут налагать аресты на имущество»[511]. Она считала, что с полным правом может этого требовать: ей пообещали их оплатить, пусть даже она ошиблась, попросив разложить выплату на четыре года, вместо того чтобы согласиться на разовую выплату. Опять-таки она преодолела здесь сопротивление короля. Наконец, в июле 1604 г. добавилось «дело Юссона», который Маргарита хотела освободить от налогов: «Этот замок, — писала она Сюлли, — не может считаться облагаемым городом, у которого есть ярмарка и рынок. […] И, помимо того, […] декларацией [1599 г.] король соблаговолил предоставить месту, где я буду жить, будь то Юссон или Вилле-Котре, освобождение от налогов на время моего проживания»[512].

Если Генрих IV всякий раз в конечном счете уступал требованиям королевы, то не только из-за ее упорства, но и потому, что нуждался в ней. Хоть в страну и вернулся гражданский мир, у новой власти еще хватало врагов, которые могли попытаться дестабилизировать ее. И потом, пусть Генрих сменил жену, он не поменял привычек… и опять пообещал жениться новой любовнице, Генриетте де Бальзак д'Антраг, которая вошла к нему в сердце всего через несколько недель после смерти Габриэли, еще до флорентийского брака. Однако король опрометчиво дал молодой женщине письменное обязательство жениться, если она родит мальчика… что она и сделала. А поскольку и она, и ее семья были не робкого десятка, они были вполне готовы воспользоваться этим оружием — хоть бы и с помощью заговора. Он был организован в 1601 г., и к фаворитке присоединились ее единоутробный брат и другие недовольные новым режимом. А ведь этим единоутробным братом был Шарль де Валуа, бастард Карла IX, тот самый граф Оверньский, которому Генрих III отдал владения своей матери[513]. А союзниками — маршал де Бирон (сын того Бирона, которого королева когда-то пыталась примирить со своим мужем в Нераке) и Жак де Ла Фен. Так что оверньские ответвления заговора были весьма внушительными, чем и объясняются страхи Генриха IV по поводу бывшей супруги и просьбы к ней: ведь она могла поддержать его в этом деле или повредить ему… На самом деле королева не колебалась ни секунды: она чувствовала, что одержит здесь очередную победу.

Впервые он ее предостерег о «дурном замысле ее дурного племянника» осенью 1601 г., когда сообщил о первой беременности королевы-флорентийки. Она поздравила его с зачатием ребенка и заверила, что ни за что на свете не уступит Юссон «этому юноше, внимающему дурным советам». Но она воспользовалась случаем, чтобы напомнить: он [Шарль де Валуа] «держит в этой стране много крепостей и домов из владений покойной королевы моей матери, каковые присвоил и каковые должны принадлежать мне»[514]. Позже смуты лишь усилились. В августе 1602 г. эпизод с этим заговором завершился смертным приговором Бирону, но фаворитка не сложила оружия, к ней примкнули другие недовольные, так что в феврале 1604 г. тосканский посол описал масштабы недовольства так: «Некоторые утверждают, что брак короля с Маргаритой де Валуа все еще действителен, и в их глазах дофин незаконен. Маркиза де Верней, ссылаясь на обещание короля, считает собственного сына единственным законным наследником, а дофина — бастардом»[515]. Чтобы помочь бывшему супругу, Маргарита выразила готовность отказаться от титула королевы, который сохраняла и который мог лишь усугубить путаницу: за ней, — написала она, — останется титул герцогини де Валуа[516]. Но для противников власти подобный благородный жест значил немного.

Тогда Маргарита решила сыграть другой картой, последней и самой сильной, — она завещала дофину Людовику все свои владения. Конечно, трудно сказать, кому бы еще они могли отойти, хотя без такого решения корона бы не получила оверньских земель. Но как раз в начале века Генрих IV больше всего нуждался в подобном акте, символичном в высшей степени и очень выгодном в материальном смысле. Ведь завещая Франции все имущество, королева не только обогащала новую власть, но и подтверждала ее правомочность: владения последней из Валуа должны были перейти к первым Бурбонам, легитимируя смену династии, смену, которая происходила не без труда и которую люди еще не полностью приняли. Личные владения Екатерины возвращались к Короне, вместо того чтобы достаться бастарду Ангулемскому, и это давало последней значительные преимущества в плане гражданского мира и доходов; первая супруга короля наглядно демонстрировала, что передача власти и доменов произошла с ее согласия, что к разводу ее не принудили, а значит, брак с Медичи законен и Людовик — на самом деле наследник французского престола. Этот политический жест большой значимости сделает Маргариту в ближайшие годы ключевой фигурой нового режима.

Однако чтобы иметь возможность сделать Людовика своим наследником, ей нужно было вернуть себе оверньские владения, которые пока что удерживал «дурной племянник». И когда в ноябре 1604 г. последнего арестовали, она написала Сюлли, что настало время «вынести одно решение, сопроводив приказом короля […]. Чего я в этом деле прошу у Его Величества и у Вас, — всего лишь поддержать мои законные права, осуществив скорый и праведный суд». Она напомнила условия брачного договора Екатерины, оговаривавшего, что та отдает «свое имущество детям, чтобы оно переходило от сына к сыну, пока они живы, по старшинству, а если сыновья умрут бездетными, отдавала его дочерям […], из которых волей Бога я одна осталась в живых»[517]. И королева, при поддержке Генриха IV, возбудила процесс о признании законности ее прав.

На сей раз «сезам» у нее в руках был. Ведь чтобы лучше наблюдать за ходом процесса, безусловно, надо было находиться на месте, в Париже. В письме за май, где она упоминает об этом замысле, она просит у короля дозволения поселиться лучше в ее булонском доме, чем в Вилле-Котре, «поскольку воздух в этом жилище […] более здоровый»[518]. Направиться туда, — сообщала она, — она намерена до конца лета. Хотя замок в Оверни, где она поначалу была загнанной дичью, со временем и превратился в спокойное и приятное пристанище, дни и ночи в котором заполнялись чтением, молитвами, письмом, отдаваемыми и принимаемыми визитами, нескончаемыми беседами с друзьями, повседневными хлопотами и заботой о домочадцах, но это жилище уже утратило для королевы свое очарование. В начале июля она, взяв с собой часть людей, выехала.

Глава XIII

Отвоевание Парижа

(1605–1606)

За несколько дней Маргарита доехала от Юссона до Тури в [современном департаменте] Ньевр. Она спешила, потому что у нее были важные новости для короля и его министров, которые теперь окончательно оценят ее возвращение: Тюренн, ныне герцог Буйонский, вступил в заговор г-жи де Верней и оверньцев, который тем самым протянул щупальца до Испании. Это было не совсем ново, но недавно Маргарите сообщили очень ценную информацию. Из Тури она написала Сюлли, что хочет с ним переговорить и надеется быть в Булони через четыре дня. Однако король беспокоился: он был уже в курсе последних контактов бывшей союзницы и хотел бы знать больше. Поэтому он без промедления отправил своего министра навстречу королеве, в Артене, департамент Луаре.

Встреча не оправдала надежд Сюлли. Конечно, — объясняет он королю, — заговор, о котором они оба уже знали «по догадкам и по слухам, был описан мне в подробностях названной королевой и сьёром де Роделлем, поскольку они перечислили мне количество людей каждого состояния»; но «все это было мне сказано такими обиняками, что, думаю, в этом могло быть столько же лжи, сколько и правды»[519]. Свою манеру, внушившую Сюлли сомнения, Маргарита оправдывает спешкой: «Зло должно было свершиться в августе», — пишет она королю; а если она приехала сама, то потому, что дворянин, от которого она получила эти сведения, хотел говорить только в ее присутствии. Что до остального, пусть суверен не волнуется: «Мои амбиции […] ограничиваются Булонским владением; любовь к покою в одном жилище, усвоенная за девятнадцать лет, не позволит мне […] желать иных перемен»; что касается Юссона, ему ничто не грозит, он оставлен «под надежной охраной»[520]. Может быть, королева хотела сделать вид, будто обладает важными сведениями, чтобы ее допустили поближе к столице, как будут утверждать некоторые историки? Думать так — значит забывать, что она еще в первые дни июля четко и без обиняков известила о скором приезде в замок Мадрид (Булонь), из чего следует, что позволение у нее уже было; точно так же можно полагать, что она, несомненно, заранее сообщила, когда выедет. С другой стороны, это значит придавать слишком много значения личному впечатлению Сюлли: известно, что этот давний заговор со множеством извивов в своей истории и с многочисленными разветвлениями действительно был запутанным и опасным. Кстати, король принял полученные сведения всерьез и ответил министру, что одобряет «то, что Вы обсудили с ней, что должен делать я»[521].

Впрочем, за свою деятельную верность Маргарита хотела получить не разрешение вернуться в Париж — оно уже было получено. Как сообщал Генриху IV сам Сюлли, ей требовалось заверение, «что при дворе ее хорошо примут и будут почтительно с ней обходиться и что Вы своей милостью и властью станете ей содействовать во всех делах». Решение короля было недвусмысленным: он не только решил «принять обязательство оказывать Королеве Маргарита все милости, подобающие Его Величеству и ей», но и стал готовиться к ее встрече.

Итак, Маргарита добилась, чего хотела. Она еще на несколько дней задержалась в Этампе, потом приехала в Лонжюмо, где ее ждала Диана Французская, ее единокровная сестра, сопроводившая ее до предместья Сен-Жак. Далее произошел торжественный прием в замке Мадрид, куда король послал маленького герцога Вандомского, старшего сына Габриэли д'Эстре, а также сеньоров де Роклора и де Шатовьё. Прислал ли он также, как позже станет утверждать Дюплеи, «сьёра де Шанваллона, которого она когда-то любила более, чем следовало; так что этот прием сочли позорным для столь великой государыни»[522]? Очень маловероятно: никто, кроме этого историографа, не упоминает такую шутку в дурном вкусе, за которую не преминули бы ухватиться памфлетисты того времени. Впрочем, лица, которым было поручено встретить королеву, не дали повода говорить о «позорном приеме», и сама Маргарита признала, что встреча ее глубоко растрогала. Наконец, переписка основных министров Генриха IV показывает, что они тогда были очень озабочены вопросом, как принимать королеву; они бы, конечно, не позволили королю совершить столь чудовищную оплошность.

Действительно, в окружении короля все ожидали, что событие, редчайшее во французской истории, — возвращение брошенной королевы, притом бывшей узницы, ко двору, — будет как-то использовано в политическом плане. «Король вполне согласен, — писал Виллеруа Сюлли, — с тем, что Вы писали мне относительно Королевы Маргариты, и ничуть не сомневается, что многие примутся рассуждать о ее приезде, и […] что это может породить нежелательные последствия». Сюлли на это ответил, что «разные толки […] возникнут скорей из-за вымыслов злодеев и врагов государственного спокойствия, нежели по вине короля или же по ее вине: судя по речам, которые они [оба] со мной вели, я нашел, что они вполне хорошо расположены в отношении друг друга»[523]. В самом деле, первая встреча бывших супругов, которые не виделись двадцать лет, была как нельзя более радостной. «Король был в Булони, с Королевой Маргаритой, откуда приехал только в десять часов вечера, — удивлялся Виллеруа, особо отмечая для Сюлли этот факт. — […] Я не опишу Вам, что там произошло, поскольку меня там не было; […] во всяком случае, король вернулся очень довольным. Названная дама завтра увидится с королевой, которая будет ждать и примет ее в Лувре; потом, думаю, мы поедем в Сен-Жермен, где названная дама навестит монсеньора дофина»[524].

Как и ожидалось, возвращение королевы в Париж, «где ее не видели двадцать четыре года или двадцать пять лет, и ее прибытие ко двору […] дали немало пищи для разговоров самым разным людям», — пишет Летуаль, приводя некоторые тексты, появившиеся в этой связи[525]. Действительно, последнюю из Валуа встречали с чрезвычайным любопытством. Некоторые воспевали в ней «вдову», удрученную злой судьбой, другие бездумно славили ее красоту и величие… надеясь найти в ней более щедрую покровительницу, чем был новый монарх[526]. Хотя эти льстивые образы уже не совсем соответствовали облику женщины пятидесяти двух лет, сильно растолстевшей, они, конечно, доставляли ей удовольствие, и некоторые из льстецов добились своего, став ее протеже.

6 августа в Сен-Жермене, в стенах, где она выросла, она наконец познакомилась с юным Людовиком. Она была растрогана. Этому четырехлетнему ребенку, законному сыну ее бывшего мужа, следовало бы быть ее ребенком; впрочем, ей он был обязан самим существованием, и ему она вскоре завещает все имущество… Некоторым образом она и была ему матерью, настоящей матерью. Она так давно сожалела, что не способна родить, и теперь в ней пробудилось подлинное материнское чувство. Еще в Булони, увидев маленького Сезара Вандомского во главе встречавшей ее делегации, она написала королю: «Я чрезвычайно боялась, как бы тяжкая нагрузка, возложенная на этого столь нежного ангелочка, не повредила ему. […] Да простит мне Ваше Величество, если я посмею Вам сказать, что он требует большей заботы»[527]. Но действительно по-матерински она будет относиться именно к Людовику, дофину Франции.

Жан Эроар, врач Людовика, описал в своем «Дневнике» их первую встречу. О приезде королевы говорили за несколько недель, — объясняет он, — и обсуждали, как ребенок будет ее называть: вопрос и в самом деле был деликатным! «Кто-то сказал, чтобы он называл ее тетей. Дофин: "Нет, я буду называть ее сестрой''». Мария Медичи, которую, возможно, не смущало появление этой подменной матери, хотела бы, чтобы он называл ее «мама». Наконец, была принята другая формулировка, которую впервые и использовали в день встречи: «Добро пожаловать, мама дочь моя [maman ma fille]!» — воскликнул мальчуган. А через несколько дней врачу представилась возможность неожиданно увидеть трогательную семейную сцену: «Королева лежала в постели, король сидел на ее кровати, а Королева Маргарита стояла на коленях, опираясь о кровать», тогда как маленький Людовик резвился рядом. С тех пор взаимные визиты почти не прекращались[528].

Генрих IV через недолгое время предложил ей поселиться в Париже — затем ли, чтобы надежней обеспечить защиту бывшей супруги? Во всяком случае, так он говорил иностранным дипломатам: «Его Величество сказал сеньору Джованни Медичи, что Королева Маргарита приехала сюда, дабы не попасть в руки маршала [герцога] Буйонского и его гугенотов, которые в случае смерти короля хотели бы добиться от нее заявления, что согласие на развод было получено у нее силой»[529]. Или еще и затем, чтобы ей угодить, хотя в отношении ее намерений он был вполне спокоен и видел, что со всей королевской семьей она находится в наилучших отношениях? Это тоже не исключено. Во всяком случае, она не заставила себя упрашивать и выбрала для жительства Санский отель, великолепное здание, которое все еще можно видеть на берегу Сены, близ моста Мари, в двух шагах от Арсенала, где жил Сюлли. Однако отель нуждался в существенной перестройке. «Как я и обещала Вашему Величеству, я прибыла в свой дом в Париже, — писала она королю в конце августа. — Но, не найдя его пока пригодным для проживания, я была вынуждена вернуться в Булонь до окончания праздников, на срок, который для меня будет весьма долгим»[530].

Прежде чем вернуться в замок Мадрид, она удивила парижан одним из тех жестов милосердия, к каким жители Юссона привыкли: «Когда [она] входила к Якобинцам, чтобы получить отпущение грехов, она увидела при входе бедную ирландку, которая недавно родила и едва произвела на свет ребенка, оказавшегося мальчиком. Она [Маргарита] пожелала ее поддержать и, узнав, что здесь находится г-н де Монпансье, сделала его крестным отцом [ребенка] и дала тому имя Анри». Она уже вызывала любопытство в столице, где из уст в уста передавались рассказы о ее словах и делах: «Говорили, что по ее приезде король попросил ее дать два обещания: первое — чтобы, ради собственного здоровья, она более не превращала, как обычно, ночь в день и день в ночь; второе — чтобы она сдержала свою щедрость и стала бережливее. Насчет первого она пообещала королю сделать, что сможет, дабы доставить удовольствие Его Величеству; […] но что касается второго — это было для нее решительно невозможно, она никогда не могла жить иначе, щедрость была у нее в крови»[531].

В октябре, поскольку отель де Санс был все еще не готов, Маргарита решила совершить паломничество в Шартр, но эпидемия дизентерии, опустошившая весь Иль-де-Франс, задержала ее в дороге на две недели. «Сьёр Дюжу расскажет Вам: честь, которую Вы мне оказали, помня обо мне, произвела чудо, — писала она Генриху, — придав мне силы, когда я впервые встала с постели, чтобы пройти аллею длиной в тысячу шагов»[532]. Но прежде всего она беспокоилась о нем. Ведь теперь, когда они вновь ощутили столь сильную привязанность друг к другу, какой никогда не испытывали, она непрестанно спрашивала его о новостях и сообщала ему свои, тревожась из-за его малейшего недомогания, обращая особое внимание на физические боли, и это показывает, что обоих, уже обремененных возрастными недугами, похоже, теперь соединила крепкая дружба. В декабре, едва выздоровев и вернувшись в Булонь, она приготовилась к процессу, который возбудила против племянника, Шарля де Валуа, из-за наследства своей матери. Наконец, в начале 1606 г. она обосновалась в Санском отеле.

Ее снова стали мучить финансовые трудности. Король, — заявляет она Виллеруа, — в прошлом году издал ради нее «эдикт о Виконтствах, чтобы оплатить как мои путевые расходы, так и расходы на экипаж, конюшню и на всё необходимое для меня, как на мою особу, так и на мою челядь, а также на меблировку моих домов в Булони и в Париже». Так вот, она все еще ждет, когда этот эдикт будет выполнен: «Уже год я продолжаю тратить на это огромные средства, а долги тем, кто ссудил мне деньги в надежде [на этот эдикт], обрастают процентами»[533]. Ведь с тех пор, как Маргарита поселилась в Париже, ее потребности расширились. Конечно, в ее доме появились новые слуги, но главное, Маргарита вернулась к традиции предков — меценатству, тогда как первый Бурбон был в этой сфере очень прижимист, и продолжала собирать вокруг себя поэтов, философов, богословов и музыкантов, добавлявшихся к тем, кого она поддерживала многие годы[534]. Чтобы играть эту роль, которую признавали за ней повсюду, нужны были средства, соразмерные ее амбициям.

Однако на некоторое время денежные вопросы отошли на второй план. В апреле, когда Генрих IV находился в Седане, подавляя восстание герцога Буйонского, на глазах Маргариты погиб молодой человек из ее свиты. «Монсеньор, — немедленно написала она королю, — [сегодня] возле ворот моего дома, в моем присутствии и прямо напротив моей кареты произошло убийство, совершенное сыном [мадам де] Вермон, который выстрелом из пистолета поразил одного из моих дворян по имени Сен-Жюльен. Я нижайше умоляю Ваше Величество приказать, чтобы [в отношении него] была осуществлена справедливость и не было проявлено никакого снисхождения. Пока этот негодяй не будет наказан, никто не будет чувствовать себя в безопасности»[535]. Правда, Габриель Дат де Сен-Жюльен был не просто «одним из ее дворян». Похоже, он несколько лет был ее фаворитом — хотя раньше его никто ни разу не упоминал. Что касается госпожи де Вермон, речь не идет о неизвестной особе: это бывшая м-ль де Ториньи, которую королева выдала замуж во время первого пребывания в Нераке и которая все эти годы следовала за госпожой при всех переездах. Ее сыну, если верить Летуалю, зафиксировавшему это происшествие, было «всего восемнадцать лет».

По доброй привычке парижский хронист добавляет некоторые подробности, показавшиеся ему пикантными: королева, — пишет он, — так страстно любила этого молодого человека и так рассердилась на его убийцу, что «поклялась не пить и не есть до тех пор, пока не увидит его отрубленную голову перед своим жилищем; […] и с той самой ночи, крайне перепуганная, съехала оттуда и покинула его с заявлением, что никогда не вернется»[536]. Надо полагать, он преувеличивал, либо те, кто давал ему сведения, заблуждались, потому что она писала из Парижа еще через четыре дня после убийства, а окончательно покинет отель де Санс только год спустя[537]. Однако продолжение рассказа Летуаля более правдоподобно: в связи с этим, — указывает он, — были опубликованы «Любовные сетования на оную смерть, сочиненные Менаром от имени и по поручению Королевы Маргариты, которая обыкновенно носила их на груди и читала каждый вечер, как часослов»[538]. Действительно, память об этом знаменательном событии сохранили несколько поэтических сборников за 1607 г. Ведь к громкому оплакиванию гибели фаворита королева привлекла не только Менара, но и других поэтов своего двора. Приняла участие и сама Маргарита:

Тяжкая память о былой радости,

Поселившая в мыслях сердечную тоску,

Ты знаешь, что Небо, лишив меня услады,

Лишило меня желания!

Если кто-то любопытный, узнав о моих жалобах,

Удивится, видя, сколь сильно я удручена,

Ответьте ему одно, чтобы он понял свою ошибку:

Прекрасный Атис умер!

Атис, чья смерть печалит мои годы,

Атис, достойный любви стольких благородных душ,

Которого я вырастила, чтобы показать людям

Творенье своих рук![539]

Это коллективное оплакивание свидетельствует не столько о реальном страдании, сколько о литературной практике, сложившейся при дворе королевы, где таким образом отмечали и самые незначительные события, происходившие в ее жизни. Что касается самих стихов, будь то стихи королевы или тех, кому она покровительствовала, то они показывают, что она, конечно, испытывала привязанность к Сен-Жюльену, но эта привязанность несопоставима ни с любовью, какую она когда-то питала к д'Обиаку, ни с тем чувством, какое испытает через несколько лет к Бажомону. Действительно, изъявления верности она то и дело чередует с намеками на вероятное окончание траура и возможность новых романов:

Если бы время (да будет этот страх тщетным!)

Позволило забвению заглушить мое страдание,

Я бы хранила верность клятвам, данным столько раз, —

Больше никогда не любить!

Возлюбленный моего сердца, чье вечное отсутствие

Удалило его с моих глаз, но не из моей памяти,

Забрал с собой, без надежды на возвращение,

Всю мою любовь!

Если я перестану любить, пусть моей любви не домогаются!

Я отныне не могу ни быть взятой, ни взять

И сознаю, что время может погасить мои огни,

Ибо ничто их не достойно[540]

А ее поэты заходили еще дальше:

Слова, в которых она старается

Выразить неудовольствие, —

Все равно что озера и наживки

Для ловли сердец без их согласия[541].

Печаль Маргариты при всей ее демонстративности не слишком глубока, и непохоже, чтобы «прекрасный Атис», получивший столь банальное прозвище, представлял для своей царственной возлюбленной нечто много большее, чем «творенье ее рук». Равнодушие, характерное для всех этих стихов, как и утверждение, что Сен-Жюльен якобы был для нее возлюбленным «сердца», согласуются с тем, что позже скажет о ней Дюплеи, который вскорости поступит к ней на службу: в последние годы «ей на удивление нравилось внушать любовь, пристойно и скромно поддерживать ее, видеть и слушать мужчин, которые притворяются, будто увлечены ею». Эти соображения, возможно, и не позволяют утверждать с уверенностью, что Дат не был ее любовником в современном смысле слова, но вполне определенно дают возможность отвергнуть нелестные домыслы историков, которые сделают из него одну из ее «ломовых лошадей». Впрочем, не стоит обманываться насчет «мудрости», которую королева осознала в поздние годы и так сформулировала, опять же согласно Дюплеи: «Если хотите перестать любить, овладейте любимым предметом»[542]. Речь по-прежнему, как и в аргументах, которые она в свое время приводила Шанваллону, идет о том, что воображаемые удовольствия долговечней остальных. Это никоим образом не значит, что Маргарита отказывалась от удовольствия любить и быть любимой. Скоро мы получим доказательство этого, но, впрочем, это чувствуется уже и в стихотворении: ее прощание с любовью носит театральный характер.

Что касается озлобления, которое королева испытывала в отношении семьи убийцы и на которое иногда будут ссылаться как на доказательство силы ее любви к Сен-Жюльену, нужно видеть пределы этого озлобления: это дело упоминается в шести письмах, и озабоченность Маргариты имела, несомненно, другие причины, чем ярость из-за потери любовника. Убийцу в самом деле казнили всего через несколько дней. «[Он] шел на казнь весело, — рассказывает Летуаль, — и держался стойко, сказав вслух, что смерть его не пугает, потому что враг его умер и он вполне добился своего»[543]. К этому своеобразному штриху добавляются другие странности. На допросе «злодей признался Суду, что его старший брат, который находится в Испании, передал ему и всем остальным братьям волшебное свойство, посредством которого он говорил с дьяволом, и что это убийство велели ему совершить его мать и его брат де Торсе», — сообщает Маргарита[544]. Однако королева была разгневана на мать убийцы не меньше, чем на самого убийцу, так как г-жа де Вермон, все эти годы верно служившая королеве, видимо (но как давно?), продалась Шарлю де Валуа. Действительно, тот (еще находясь в заключении) использовал все свое влияние, в том числе на Диану Французскую, чтобы защитить их[545]. Таким образом, убийство Сен-Жюльена могло быть попыткой графа запугать королеву накануне решающего процесса о наследовании оверньских владений Екатерины Медичи[546]. Маргарита тогда потребовала высылки всей семьи в Руэрг и добилась этого.

Процесс должен был начаться в мае. Адвокат Шарля тянул время, но королева не волновалась: завещание, которое она обязалась сделать, было слишком важным, чтобы судьи ее не поддержали. Она чувствовала себя тем сильней, что одновременно участвовала еще в нескольких процессах и только что выиграла один из них — в Тулузском парламенте она вернула себе графство Лораге, тоже входившее в состав наследия Екатерины[547]. Маргарита была настолько занята, что отклонила предложение короля приехать в Фонтенбло. Ведь она считала свое присутствие в Париже необходимым, «потому что мой племянник, поначалу делавший вид, что не говорит ни слова, теперь действует через свою жену и через господина коннетабля и ищет всех, кто может поддержать его дело»[548]. Она старается только ради Людовика, — непрерывно напоминала она, уверенная, что королю «благо господина дофина всегда будет важней, чем благо детей этого презренного»[549]. Но этот аргумент не был чисто корыстным. То, как Маргарита говорила об этом ребенке, показывает, что она по-настоящему привязалась к нему. Два дня назад она с ним виделась: «Заверю Ваше Величество, что он чувствует себя хорошо и Мадам [его сестры] тоже, они растут и хорошеют, как и вся прочая маленькая группа, но прежде всего господин дофин, лицо которого и все царственные деяния отмечены знаком, показывающим, кто он таков»[550]. Внутри этой «маленькой группы», настоящей «детской», устроенной Генрихом IV для законных и незаконных детей[551], Маргарита считала очень важным проводить различия…

23 мая процесс наконец начался, как бы противная сторона ни пыталась этому помешать. «Наша правота настолько очевидна, — ликует Маргарита, — что они [Монморанси] вызывают только насмешки»[552]. Что касается Дюплеи, он так опишет атмосферу судебных дебатов: «Таким образом, дело очень торжественно слушалось в течение трех заседаний, и кредиторы королевы Екатерины Медичи были весьма громогласны. Равно как и эрцгерцогиня [испанская принцесса Изабелла] в качестве представительницы своей матери [Елизаветы де Валуа], сестры Королевы Маргариты»[553]. Наконец, 30 мая Парижский парламент присудил королеве все владения, входившие в наследство Екатерины, «чему она так обрадовалась, — рассказывает Летуаль, — что, когда г-н де Рьё, ее канцлер, пришел сообщить ей об этой новости и церкви Сен-Северен, где она слушала мессу, [она] немедленно встала и, покинув мессу, направилась к братьям кордельерам и заказала "Те Deum"»[554]. Теперь она могла уехать на несколько дней в Фонтенбло, чтобы отдохнуть.

В июле мы обнаружим ее поглощенной другим процессом — по эдикту о Виконтствах. Последние моменты этих долгих слушаний, ради которых многие руанские сановники в конечном счете перебрались ко двору, описывает Клод Грулар, советник нормандского парламента. Поскольку этот эдикт ущемлял интересы многих, король «не хотел, чтобы оный действовал далее, но ему вместе с г-ном хранителем печати надо было подумать, как иначе удовлетворить Королеву Маргариту». И советники парламента направились к ней. «Поскольку она была не лишена красноречия», — рассказывает магистрат, — она изложила им историю дела и воспроизвела всю свою аргументацию, после чего «было сделано предложение: пусть король извлечет из своих сундуков шестьдесят тысяч экю, чтобы удовлетворить королеву»[555]. Как ни возражал Сюлли, в итоге Маргарита к середине июля добилась подтверждения эдиктов и рассыпалась в благодарностях: «Если бы у меня осталось что-нибудь, чтобы передать в дар Вашему Величеству, я бы сложила это к Вашим ногам», — радостно писала она королю[556].

Эта серия побед и в самом деле должна была доставить королеве большое удовольствие. Двадцать лет без нескольких месяцев она была узницей, лишенной всех владений, и ее считали умершей, а то и открыто желали ей умереть. И двадцать лет она боролась за то, чтобы выжить, обеспечить себе безопасность, восстановить свое положение, вернуть себе статус, какой ей причитался. Решение Парижского парламента увенчало годы стараний и упорного труда: ее признали наследницей рода Валуа как его представительницу, которую никогда бы не следовало исключать из этого рода, а бастарду Ангулемскому отказали в месте, которое он занял только благодаря озлоблению Генриха III. Победа была полной. Маргарита пережила ненависть брата и отречение матери, она была жива, тогда как они умерли, и принята ко двору, тогда как их изгнали из него. Она получила высшее удовлетворение: теперь она даже стала благодетельницей государства, потому что могла принести в дар Короне все владения, которые вернула себе.

Глава XIV

Последние годы благодетельницы государства

(1606–1615)

Жизнь королевы Маргариты вошла в новую и последнюю стадию. Эта женщина пятидесяти трех лет, колоритный персонаж, которую памфлетисты скоро назовут «старой набеленной святошей», отныне стала неотъемлемой частью парижского пейзажа, и внимание к ней привлекали то ее милосердные акции, то ее любовь к дофину, то пристрастие к набожности, равно как и к галантности, то неизменное кокетство и жизнь на широкую ногу. Но она была еще и подругой королевской семьи, нерушимой опорой Бурбонов, дамой, которой знать наносила визиты и устраивала пышные приемы, к которой обращались, чтобы встретить иностранных послов. Наконец, она была средоточием своего двора, который выглядит первым прециозным салоном XVII в. И станет одним из главных очагов малербианского спора.

Для ее нового образа жизни была прежде всего характерна высокая активность в сфере, где до нее прославились все ее предки, в частности Екатерина, — в архитектуре. Этой страсти Маргарита давала выход в обоих новых жилищах, где отныне будет обитать: в своем новом парижском особняке и в сельском доме в Исси. В сентябре 1606 г., — рассказывает Летуаль, — «чума в жилище королевы Маргариты (от которой умерло два или три ее служащих, причем один жалкой смертью, в бедной лачуге у Фратти Иньоранти) заставила названную даму во вторник шестого числа настоящего месяца удалиться в Исси, в дом Ла Э», недавно купленный ею[557]. Действительно, во всем парижском регионе свирепствовала чума, не пощадив и двор в Фонтенбло. Маргариту, не поверившую было в опасность, привел в отчаяние масштаб эпидемии. «Мы уже четыре дня кочуем, как татары, — пишет она королю, — постоянно перебираясь с места на место, и я огораживаю свой поезд со всех сторон лентами; думаю, что эту кару я терплю за свое неверие». К концу месяца угроза пошла на убыль, но Маргарита решила остаться в деревне, «пока меня отсюда не прогонит холод»[558].

Однако Исси был не очень далеко от столицы, королева по разным поводам то и дело возвращалась в нее, прежде всего из благочестивых соображений, и в конце октября, присутствуя на мессе у Августинцев, простудилась. «У меня был очень сильный жар и плеврит с его обычными осложнениями: сильной болью в боку, одышкой и чрезвычайной головной болью», — рассказывает она Генриху, начиная выздоравливать.

Мне выпустили столько крови, — добавляет она с юмором, — что, думаю, когда мне выпадет честь целовать руки Вашему Величеству, Вы примете меня за скелет, а нос у меня сейчас такой же длинный, как у короля моего деда!»[559]

Впрочем, Маргарита была привязана к этому жилищу, в украшение которого вкладывала много труда и прелести которого немедленно поспели ее протеже. Место было великолепным. С одной стороны открывался вид на холм Исси и на Медон. С другой была видна Сена, где, рифмовал Бутеру, «Сен-Клу являет все обилье/и прелесть виноградных лоз». Главным зданием был «дворец искуснейшей работы», двор которого украшали фонтаны и перед которым был разбит «на редкость правильный цветник»; с другой стороны простирался фруктовый сад, куда можно было спуститься «двумя рядами каменных ступеней»[560]. Что касается «Маленького Олимпа», второго имения, находившегося почти рядом с первым, то в нем особо хороши были парк, ручьи, тенистые уголки, фруктовый сад, садок с живой рыбой и пруд, обсаженный вязами.

Однако наибольший размах архитектурная деятельность королевы получила в Париже. С июня 1606 г. Маргарита приобрела на левом берегу Сены, напротив Лувра, ряд земель, основная часть которых раньше принадлежала университету и на которых она начала строительные работы. Эта территория представляет собой большой прямоугольник от нынешней улицы Сены до улицы Бельшасс, ограниченный с юга оульваром Сен-Жермен, а с севера — рекой. Маргарита там обосновалась в марте 1607 г. Не затем ли она пожелала покинуть отель де Санс, чтобы выполнить обет, принятый после смерти Сен-Жюльена и упомянутый Летуалем? Это неприятное воспоминание, несомненно, сказалось при принятии решения. Не исключено также, что королева сыграла на этом, чтобы добиться от короля субсидий, необходимых для строительства нового дворца. Действительно, в мае, как пишет хронист: «Его Величество, навестив королеву Маргариту и найдя, что она весьма опечалена болезнью Бажомона, ее фаворита, сказал по выходе ее фрейлинам, чтобы молились всем богам за выздоровление названного Бажомона и что за это он одарит их деньгами или устроит им праздник: "Ведь если он вдруг умрет, клянусь животом всех святых, — сказал он, — мне это обойдется куда дороже, потому что придется покупать совсем новый дом взамен этого, где она не пожелает больше жить"»[561]. Но более вероятно, что королевой двигало скорей желание обитать в жилище, которое бы принадлежало только ей, напротив Лувра, где когда-то она жила, на большой территории, где она могла полностью проявить свои амбиции строительницы. Масштаб работ, какие она предприняла, здания, какие она строила, сады, какие разбивала, ее театр, ее библиотека показывают, что она в этом не собиралась отставать от знаменитых предков[562].

Все это, очевидно, стоило очень дорого. С тех пор как Маргарита в сентябре 1607 г. подарила все владения дофину взамен на право пожизненного пользования теми же владениями[563], она больше не знала трудностей прежних лет. Надо добавить, что в страну вернулся мир, что снова стали поступать доходы и опять воцарилось процветание. Кроме того, король почти без колебаний финансировал старую подругу, пусть даже Сюлли отказывался давать ей всё, что она просила. Впрочем, королева умела находить доводы, зная, что Генрих IV тоже заразился страстью к строительству: «Если бы Ваше Величество увидели мою постройку, уверяю Вас, что Вы не сожалели бы о добре, какое Вам было угодно сделать мне, и сочли бы, что она достойна быть преподнесенной г-ну Дофину, из уважения к которому я использовала лучший материал, чем собиралась поначалу, — писала она летом 1606 г. — Но, хотя она строится из тесаного камня, что обыкновенно требует долгого времени, я все-таки надеюсь, что с Божьей помощью и с помощью Вашего Величества через три недели перекрытия второго этажа и большая лестница будут сложены. Если бы я не знала, что Ваше Величество любит строения и не пренебрежет постройкой, преподносимой г-ну Дофину, я бы не дерзнула заводить с Вами речь об этом…»[564]

Были и амбиции христианки. Теперь, когда Маргарита вернулась в милость и вновь обрела полную свободу, она вспомнила об обете, принесенном в Юссоне в тот день, когда взбунтовался гарнизон. Чтобы выполнить обязательство, она в июне 1607 г. добилась «для брата Франсуа Амио, монаха-отшельника Святого Августина и проповедника названной королевы, привилегии, разрешающей ему использовать и занимать все земли, наследственные и собственные, и строить обители своего ордена во всех местах ее королевства»[565]. Это позволило ему через год предпринять строительство монастыря и часовни на той части территории, которую теперь занимает Школа изящных искусств. Закладку монастыря упоминает ряд документов той эпохи, но самый ясный из них — письмо, направленное в связи с этим самой Маргаритой папе Павлу V. Сначала она описывает, в «сколь великой опасности» оказалась в Юссоне. «При этой очевидной угрозе мне вспомнился обет Иакова, о котором я читала в Библии, и, усмотрев некоторое сходство его участи с моей, я принесла Богу такой же обет, как Иаков, когда, чтобы спастись от гнева брата, он удалился к Лавану; Бог внял его мольбе, и он, проведя в изгнании двадцать лет, счастливо вернулся на свою землю, и брат примирился с ним, выказал ему благоволение и осыпал почестями и дарами, и он [Иаков] навсегда посвятил Ему десятину от своих доходов и возвел Ему алтарь благодатных деяний, согласно обету»[566].

Это толкование библейской истории и аналогия, какую Маргарита провела между своей ситуацией и положением Иакова, особо многозначны. Королева отождествила себя с героем мужского пола, и случилось это в первый оверньский период, но такое мы уже встречали. Выбор семейной конфигурации — два брата-соперника — тоже нас по удивляет: по этой схеме и строились ее отношения с Генрихом III. Остальное, если немного сократить рассказ из Книги Бытия, вполне объяснимо: как и Иакову, Маргарите были хорошо знакомы предательство, с которого все началось, ярость старшего брата, преследование, изгнание, упование только на Бога. Но ее прочтение развязки всей истории всецело относится к 1606–1607 гг. — и тут аналогия уже не срабатывает. Ведь Иаков по возвращении из многолетнего изгнания встретил Исава, который с ним примирился, тогда как королева помирилась с Генрихом IV, а не с Генрихом III. Медленная смена символических мест, какую мы наблюдали с середины переговоров о разводе, на сей раз завершилась. Порядок восстановился — на смену Генриху пришел Генрих.

И это, может быть, еще не всё. Как не увидеть в интересе королевы к образу Иакова «некоторое сходство» и с другими сюжетными линиями того же мифа? Разве сын Исаака, чтобы выказать признательность брату, не отдал ему часть имущества, как сделала она в 1607 г.? Разве он не сменил имя, став Израилем, как она стала «Королевой Маргаритой»? Разве не избрал его Бог родоначальником двенадцати колен избранного народа, как она стала матерью — пусть не биологической, но духовной — нового рода, отныне благоденствовавшего на французском троне?

В то время как работы в монастыре завершались, последняя из Валуа могла, наконец, у себя в отеле Августинцев зажить на уровне своих притязаний. Она вдыхала жизнь в целый двор, который здесь значительно разросся. У нее появлялись Филипп Депорт, Франсуа Менар, Франсуа де Ла Рок, Жан де Шампеньак, Клод Гарнье, Пьер де Демье, Марк де Майе, Жан Алари, Виталь д'Одигье, Жак Корбен, а также Матюрен Ренье, Теофиль де Вио, Малерб и другие[567]. Некоторые, как Депорт и Ла Рок, были ее «верными» с первого часа, они писали для нее еще со времен салона маршальши де Рец. Другие были молоды и радовались, что во Франции литература наконец-то снова в чести… Маргарита поощряла их, распространяла их произведения, обсуждала их идеи, а то и просто-напросто платила им гонорары. Те, кто был к ней приближен, излагали в стихотворной форме ее мысли, ее чувства, описывали ее жилища, а также малейшие происшествия при ее дворе: появлялись сочинения «О красоте сада в Неси», «О красноречии королевы Маргариты», «Против глупого версификатора» и т. д. Чтобы принести жертву музам, годился любой повод.

Как показала Симона Ратель, для их произведений характерно смешение неоплатонизма, античных влияний, унаследованных от Плеяды, и более тривиального, более юмористического духа, дающего верное представление о вкусах заказчицы. В споре, который с 1606 по 1609 г. столкнул сторонников древности и нового времени, объединившихся соответственно вокруг Депорта и Малерба, она склонялась скорей на сторону учеников Ронсара и адептов некоего легкого петраркизма, чем на сторону приверженцев нового пуризма. Зато она опередила свое время, с энтузиазмом приняв жанр пасторали, который при ее дворе практиковали во всех формах. Приветствовала она с 1607 г. И публикацию, а потом успех «Астреи» Оноре д'Юрфе — первого из тех зашифрованных романов, которые будут восхищать XVII в.; она выведена там под именем феи Галатеи.

Но Маргарита увлекалась не только литературой. Со времен Юссона она усвоила привычку оживлять послеполуденное время и любой прием музыкой и песнями, светскими либо духовными. Она содержала многочисленных музыкантов, которым велела играть даже у нее на трапезах и к услугам которых активно прибегала, как только происходило какое-то торжественное событие. Не приходится сомневаться, что среди произведений, которые с восторгом слушали в ее доме, уже были мадригалы и песни Монтеверди: итальянский музыкант давно услаждал слух двора мантуанских Гонзага — близких родственников Неверов, а королева, особо падкая на все итальянские новинки, конечно, одной из первых пригласила его к себе, так же как первой познакомила общество с Тассо, феррарским поэтом.

Интересовали ее и более сложные сферы, о чем свидетельствует присутствие при ее дворе таких людей, как Эли Питар, автор «Нравственной философии в семи рассуждениях», или Венсан де Поль, оставивший огромное богословское наследие, — оба были ее духовниками. Это по ее заказу Оноре д'Юрфе написал свои «Нравственные послания», Сципион Дюплеи составил философский словарь, Жан де Сен-Франсуа перевел «Беседы» Эпиктета, и все эти произведения были посвящены ей, как и многие другие. Действительно, Маргарита, чья роль была значительной еще в культурной жизни 1570-х гг., в начале XVII в. стала одним из крупнейших меценатов своего времени[568]. Впрочем, ее библиотека численностью около тысячи томов, включавшая все классические труды по истории, философии, теологии и всю классическую поэзию с древних времен, как и ее пристрастия в научной сфере, говорит об эклектичности ее вкусов[569].

В ее окружении не было недостатка и в просвещенных женщинах. К ее двору принадлежали м-ль де Шуази, которая позже откроет свой салон, Антуанетта де Ла Тур и м-ль де Больё — поэтессы, Мари де Турне, ее библиотекарша, пламенная последовательница Монтеня и убежденная феминистка. Многие из них писали и посвящали свои произведения ей; все участвовали в интеллектуальном соперничестве, характерном для ее двора, и все были убеждены, что женщина должна развивать свой ум. Историк Пьер Матьё так опишет почти воинственный настрой подруг королевы и самой Маргариты: «Обычные занятия представительниц их пола считались достоянием невежд. Она рассылала городским дамам произведения и хотела, чтобы их разум укреплялся, чтобы они углублялись в хорошие книги, обращали внимание на хорошие примеры и удачно перелагали дух и прелести одного языка на другой. Музыка, живопись, поэзия и математика не позволяли, чтобы даже час их времени проходил без удовольствия или пользы»[570]. Здесь можно узнать энтузиазм, с каким почти за пятьдесят лет до них Луиза Лабе в «Послании Клеменции Буржской» заклинала себе подобных возвышаться «над своей пряжей и веретеном», чтобы достигать знаний и наслаждаться блаженством, какое даруют «науки».

Если Маргарита стала феминисткой, то не только потому, что в начале XVII в. вновь оживился Спор о женщинах (querelle des Femmes). на самом деле эта обширная и страстная дискуссия, уже почти два пека побуждавшая сотни мужчин и женщин то и дело браться за перо, чтобы защитить или втоптать в грязь честь дочерей Евы, переживала последний славный период[571]. Просто до тех пор королева полагала, что ее это не касается, — этот вопрос никогда ее не интересовал. Однако эволюция, которую мы отметили в ней на рубеже веков, продолжалась. Теперь негативные коннотации, с которыми еще недавно ассоциировалась для нее принадлежность к женскому полу, исчезли. Препятствия, существовавшие для ее пола, она уже не отрицала, а признавала — настолько, что смогла ввязаться в эту новую авантюру, где нашла одновременно и свое личное место, и место в составе сообщества. Делая это, королева возвращалась не только к самой себе и к женщинам своего времени, но и к традиции, дорогой для знатных дам ее рода. Анна Бретонская заказала первую «Историю знаменитых женщин»; Маргарита Наваррская бралась за перо, чтобы обличать несправедливости, творившиеся в отношении ее пола; Мария Стюарт «публично прочла в зале Лувра латинскую речь собственного сочинения, уверяя и настаивая, вопреки общему мнению, что женщинам прилично знать литературу и свободные искусства»[572]… Что касается Маргариты, она возглавляла двор, где проповедовали эмансипацию женщин при помощи культуры (в то время никто не мог вообразить чего-либо другого), и скоро сама примет участие в Споре о женщинах, чтобы защитить «честь и славу своего пола».

Однако помимо разнообразия интересов, обширной культуры и приверженности феминизму своего времени в ней больше всего удивляло то, что в ее жизни не было границы между так называемыми повседневными занятиями и интеллектуальными дискуссиями. Это восхищало еще гостей Юссона, но не скупились на похвалы и парижане. «Во время обычных трапез, — пишет магистрат Этьен Паскье, бывавший в ее доме, — ей прислуживают как королеве, подавая накрытые блюда, ее дворяне, обер-гофмейстер со своим жезлом и прочие свитские; и я нашел в ее доме нечто достойное, чтобы об этом знали отдаленные потомки: хотя обеды и ужины в принципе существуют затем, чтобы напитать тело, но она придает больше значения духовной пище, и поэтому близ нее обычно находится четыре человека, которым она с самого начала [трапезы] предлагает суждение, какое ей угодно, для рассмотрения. Когда каждый из них свободно выскажется, или за, или против, причем иногда она им противоречит, поскольку весьма рассудительна, [она] часто ставит их в тупик, возражения же с их стороны ее не огорчают, лишь бы были разумными и обоснованными. […] Потом вступает группа скрипок, за ними — прекрасная голосовая музыка и, наконец, лютни, и все они звучат друг за другом наперебой»[573].

Сципион Дюплеи подтвердит это свидетельство, добавив несколько подробностей, свидетельствующих о культуре королевы: «Во время своих трапез и даже прогулок она обыкновенно велела особам редкостных знаний, получавшим хорошее жалованье в ее доме, занимать ее серьезными беседами по вопросам теологии или философии; и сама давала сюжет для разговора, и часто вмешивалась в их рассуждения, показывая, какую пользу извлекла из добрых Сочинений и из Наук и что удаление от двора дало ей больше, нежели она утратила. […] Она изящно писала стихи и французскую прозу и достигла умеренных успехов в философии. Она с великим наслаждением слушала музыку и содержала изрядное количество музыкантов и исполнителей на инструментах, привлекая их для богослужений и для повседневного времяпрепровождения. В результате ее дом казался академией, посвященной служению Аполлону и музам»[574].

Жилище Маргариты стало тогда эталоном вкуса, синонимом утонченности, местом, где почитались литература и искусство, — во всем этом первому Бурбону было трудно с ней соперничать. Даже если буржуа вроде Летуаля считали, что в отношении распутства оба двора стоят друг друга[575], превосходство двора на левом берегу не вызывало сомнений ни у кого, кто бывал при обоих. Кстати, гости наперебой хвалили эту кокетливую и щепетильную женщину, любительницу упадка и новаторства, которая царила там, веля называть себя «Венерой-Уранией»[576], не соблюдала ни расписаний, ни строгих условностей и ввела в моду разговоры о любви.

В своем парижском особняке Маргарита также устраивала балы и приемы, задававшие ритм жизни королевской семьи в последние годы царствования первого Бурбона. Прием 31 января 1609 г. был отмечен особо: «Их Величествам было предложено великолепное и роскошное угощение, которое распорядилась приготовить названная дама (и которое, как говорили, обошлось ей в четыре тысячи экю). К особенностям такового относились три серебряных блюда, специально приспособленные, на одном из которых было гранатовое дерево, на втором — апельсиновое дерево, на третьем — лимонное дерево, столь ловко и искусно изображенные и имитированные, что не было никого, кто не принял бы их за настоящие. И только в шесть часов утра король и королева вышли оттуда». Когда она не принимала гостей у себя, приглашали ее. В августе 1608 г., — пишет Летуаль, — «в Арсенале была устроена великолепная игра в кольцо, где присутствовали король и королева вместе с Королевой Маргаритой, давшей кольцо». Несколько позже ее видели на приеме, данном в честь «посольши» Англии, которой она преподнесла «значок из драгоценных каменьев стоимостью в тысячу восемьсот экю». Она была и на помазании Марии Медичи в мае 1610 г., где стояла сразу за первыми лицами королевства, рядом со старшей дочерью короля и королевы, в такой же мантии с изображением четырех золотых лилий[577].

Роль Маргариты далеко не исчерпывалась организацией развлечений и праздников, эта женщина прежде всего была безусловной опорой Генриха IV и оказывала ему все услуги, какие только могла. Мелкие услуги — когда, например, предоставила свои носилки королевским детям для возвращения из Нуази в Париж после эпидемии 1606 г. или когда устроила бал вскоре после свадьбы принца де Конде в угоду Генриху, влюбившемуся в молодую жену принца, прекрасную Шарлотту де Монморанси[578]… И крупные услуги, когда она изъявила королю в ноябре 1608 г. готовность окончательно отказаться от пользования оверньскими землями в обмен на выделение пенсии[579].

Когда Маргарита не развлекалась в обществе своих придворных и не устраивала больших приемов, она управляла своими имениями. Она следила за своими крепостями — например, за Меркюролем в Дофине, который попытался осадить один из ее служащих, или за Ла-Туром в Оверни, для которого создалась угроза, что один приверженец ее племянника его отобьет. «Думаю, — советовала она Генриху, — для Вашего Величества было бы полезно, чтобы эти крепости держались». Она также вступалась за своих людей: «за господина Дюзо, генерального адвоката Вашего Величества в Бордо и главу моего Совета, который, тяжело заболев, нижайше умоляет Ваше Величество предоставить ему отпуск на сорок дней»; за детей г-на Брезе, погибшего на дуэли; за сьёра де Баланьи, который бился с дворянином герцога Буйонского; за г-жу де Сен-Венсан, сына которой убили[580], и т. д.

И, конечно, она также занималась делами Бажомона, для которого в мае 1607 г. добилась места аббата[581]. Это единственный раз, когда Маргарита упоминает в письмах своего последнего фаворита. Видимо, она привязалась к нему в конце 1606 г. Эктор Реньо де Дюрфор, сеньор и барон де Бажомон, приходился родней д'Антенам и Пардайанам — он был из знатного рода, вопреки тому, что станут говорить позже. Как и для Дата — но как и для большей части свиты, ведь так полагалось себя вести любой хозяйке дома, — королева позаботилась о создании его семьи, женив его на Анне де Гонто. Нам известно о нем немногое. Виталь д'Одигье, бывавший у него дома, скажет, что он увлекался философией, но никаких доказательств этого у нас нет[582]. Что касается памфлетиста — автора «Сатирического развода», он его описал как «самого круглого дурака, какой когда-либо являлся ко двору»[583], что с учетом вкусов Маргариты выглядит маловероятным.

Видимо, логичней считать, что Бажомон пострадал от насмешек, жертвой которых порой становилась его любовница, ведь парижане более или менее беззлобно вышучивали всех вельмож. Осенью 1609 г. она самоотверженно выходила его: медики от него отказались, и он выздоровел, как комментирует Летуаль, «больше благодаря милосердию любовницы (как говорили), чем искусству его врача». Впрочем, сильное увлечение женщины, которой было недалеко до шестидесяти, своим любимцем из придворной молодежи больше забавляло, чем возмущало горожан. Ведь королева вела себя эксцентрично во многих отношениях. Гак, она держала при себе шута, подобно королям, — это был «шутник по имени Герен (обычно его называли Дураком Королевы Маргариты)». Внесла она нововведения и в одежду. Она щеголяла огромным декольте, в чем находила подражательниц среди парижанок. «Проповедник из Нотр-Дама, именуемый Сюфреном, иезуит, обрушился в проповеди на распутство и похотливость женщин, сказав, что ныне нет в Париже самой ничтожной кокетки, которая бы не выставляла напоказ грудь, беря пример с Королевы Маргариты»[584].

Впрочем, окружение Маргариты привлекало не меньше внимания, чем она сама. В сентябре 1607 г. умерла м-ль де Монтиньи, одна из ее фрейлин, «достойная сожаления (как говорили) за острый ум, но некоторые утверждали, что она умерла от того, что съела несколько кусочков перчаток, чтобы сделать белее кожу (тут ей ума недостало)». В августе 1609 г. «молодой миньон по имени Балифф, находившийся при Королеве Маргарите», «обрюхатил одну из фрейлин названной королевы, […] каковая [фрейлина], однако, ничуть не изменила поведения в свите королевы: каким бы ни был у нее живот, она ходила так, словно с ней ничего не случилось»[585].

Но в то время, когда нищих становилось все больше, а налоги все тяжелей, отмечали и огромную щедрость Маргариты. Летуаль несколько раз упоминает ее милосердные деяния; в мае 1607 г. он видел на собственной улице, как она раздавала деньги «более чем пятидесяти собравшимся оборванцам», хотя недавно было запрещено подавать милостыню[586]. Дюплеи уточнит, что она «ежегодно отдавала беднякам десятую часть всех своих доходов и пенсий […] и в день рождения собственноручно раздавала сто золотых экю, и каждому бедняку вручала хлеб». Он добавит, что «монастыри всех четырех нищенствующих орденов Парижа были у нее на учете, каждый получал сто экю в квартал». И это не все: она также посещала больницы, выдавала замуж бедных девушек, не считая «ежедневных подаяний и благодеяний у себя дома»[587].

Таким образом, она вела ясную, счастливую, уравновешенную, просветленную жизнь, которую круто изменило убийство Генриха IV, случившееся 14 мая 1610 г., на следующий день после помазания Марии. Этот роковой день как раз был днем рождения Маргариты, которая отмечала в Исси свои пятьдесят семь лет, когда до нее дошла эта весть. Не приходится сомневаться, что гибель спутника, благодаря которому началось ее эффектное восстановление в правах, гибель друга, уже не отказывавшего ей ни в чем или почти ни в чем, глубоко ее опечалила. Она вернулась в Париж и немедленно направилась в Лувр, чтобы заверить королеву-мать в своей поддержке. В последующие дни она также заказала у Августинцев, в своем монастыре, молебны за упокоение души короля[588].

Пять лет, которые оставалось жить последней из Валуа, к ее счастью, были отмечены преемственностью, и их облегчило благоволение Марии Медичи. Как напомнит Дюплеи, Маргарита на какой-то миг испугалась, как бы регентство не «попало в руки какого-нибудь из Принцев Крови, с которыми она не имела никаких дел»[589]. Но королева-мать совершила удачный маневр — она сумела перехватить бразды правления, рассчитывая, кстати, в этой сложной игре и на поддержку Маргариты. Впрочем, отношения обеих женщин были в какой-то мере дружескими. Еще до смерти короля Мария вступалась за нее, поддерживая ее просьбы: «Я была бы крайне огорчена, — писала она Сюлли, — если бы у моей сестры Королевы Маргариты появился повод сетовать на меня […], ибо я воспринимаю ее благо и удовольствие, как свое собственное»[590]. Бывшая королева Наваррская сохранит ей верность до конца жизни, даже если не всегда будет одобрять ее выбор.

Так, она поспешила предостеречь Марию, узнав всего через несколько недель после убийства Генриха IV, что женщина, немного ей знакомая, — некая де Коман или д'Эскоман, которую когда-то предлагали ей в услужение, — показала, что была в курсе планов убийства короля, и заявила, что заговор был направлен также против королевы и дофина. Маргарита тогда болела — опять из-за тревоги, в период, когда будущее стало весьма неясным, или уже той болезнью, которая ее погубит? Однако она сама допросила эту женщину и срочно пригласила Марию к себе. Коман была арестована и «обвинила всех самых знатных лиц двора, особенно г-на д'Эпернона», — вспомнит Фонтене-Марёй[591]. Обвинила ли она также, как утверждает он, «королеву и супругов Кончини»? Совсем не исключено: разве не сообщает Летуаль, что «королева-регентша, получив предупреждение, сказала, что это дурная женщина, обвиняющая весь мир, и кто знает, не обвинит ли она в конечном счете и ее саму [Марию]»[592]? Судьи сочли долгом чести выслушать всех, включая д'Эпернона и даже Генриетту д'Антраг… Но они пришли к выводу, что убийца был одиночкой, и приговорили обвинительницу к пожизненному заключению[593].

В последующие месяцы, когда в окружении ослабевшей власти вновь начались интриги, Маргарита осмотрительно придерживалась линии поведения, какую выбрала давно. Она приглашала королевскую семью к себе, радостно принимая дофина и королеву-мать в Исси, в своих прекрасных садах. Она не жалела средств на благотворительность — хотя Мария была не столь щедрой, как покойный король, и снова стали накапливаться долги. В августе она освятила хлеб «в Сент-Этьен-дю-Мон, пожелав почтить своим присутствием праздник в названной церкви […]; она даже собственноручно уложила первый камень в основание портала, который возводили здесь, и дала тысячу экю». Однако, продолжая финансировать все монашеские ордены, она благоразумно дистанцировалась от иезуитов, которые при новом режиме имели большой успех, но подвергались ожесточенным нападкам. Так, в декабре 1610 г. вышел памфлет, направленный против отца Котона, которого и свое время Генрих IV сделал своим исповедником, по политическим соображениям, а Мария, по убеждению, недавно вновь приняла на службу, назначив исповедником юному Людовику. «Иезуиты в ответ на "Литикотон" […] для начала стали вездесущими при короле, принцах, принцессах и при всех, к кому втерлись в доверие и получили доступ. И частности, они предстали […] перед Королевой Маргаритой, каковая, попреки их ожиданиям, приняла их довольно холодно и после весьма сдержанной благодарности сказала, чтобы больше они к ней не являлись»[594].

Королева действительно стала при дворе редкой гостьей и удалилась в свой отель Августинцев, где ритм жизни по-прежнему задавали дискуссии, чтение, концерты, театральные представления, балы. Это одна из причин, по которым обо всех последних годах ее жизни сохранилось мало документов. Добавим к этому, что неутомимый летописец парижской жизни Пьер де Летуаль в 1611 г. скончался, оставив невосполнимый пробел в наших знаниях о поступках, жестах и сломах той, что вновь стала одной из первых особ королевства. Однако уход [Маргариты] на покой не был полным, потому что Мария ловко привлекала ее к участию в многочисленных мероприятиях, которым Маргарита символически придавала всю весомость династической преемственности, которую воплощала. В декабре 1610 г. ее выбрали крестной матерью «маленькой госпожи» — Генриетты, посмертной дочери Генриха IV, будущей королевы Англии[595]. В августе 1612 г. ей поручили принять герцога Пастрану, чрезвычайного посла испанского короля, приехавшего, чтобы заложить первый камень в основание будущих испанских браков; она явилась на прием «в платье из серебряной парчи, с открытыми рукавами, имеющими вырезы в виде арок, целиком усеянном бриллиантовыми розочками»[596].

В 1613 г., о котором свидетели эпохи молчат, присутствие Маргариты на публичной сцене было, возможно, самым скромным. Несомненно, именно тогда же умер Бажомон — отчего, мы не знаем. Скорбь Маргариты о нем, безусловно сильная, оставила след только в виде нескольких стихов в сборнике Виталя д'Одигье, который был издан по непосредственной просьбе королевы, как сообщает посвящение, и который включает, в частности, ее стихотворение. Королева изображает себя здесь оплакивающей друга в садах Исси. Она вновь обретает серьезность, сравнимую с той, какая пропитывала стихотворение на смерть д'Обиака, но в большем спокойствии, царящем здесь, чувствуется определенное стремление к смерти:

Это верно, мой Дафнис, что оплакивать вашу жизнь

В ее блаженстве — значит завидовать вам;

Но, о моя дражайшая забота,

Когда я вижу, как из-за вашей смерти пустынное поле

И бесцветный луг переживают вашу утрату,

Кто мог бы помешать в этом мне?

О мой маленький Олимп, где моя раненая душа

Бродит в одиночестве, созерцая предмет моих мыслей,

Мое подобие рая!

Видите ли вы, как в определенный час

Его тень гуляет ночью по прекрасному жилищу,

Где он когда-то жил?

[…] Но — о скудная речь отчаявшейся души!

Он вновь взят на Небо, далеко от нас, в свой полет,

Где его удовлетворенный дух

Наслаждается иным благом, величайшим и более истинным…

И если он о чем-то заботится, то это милосердная забота,

Чтобы это узрели и мы[597].

Однако умирать было еще не время: ее участия вновь настойчиво потребовала политика. Во время фронды принца де Конде в 1614 г. она применила все свое влияние, чтобы вернуть в королевский лагерь герцога Неверского, сына старой подруги, и обнародовала письмо, которое ему адресовала[598]. В ноябре того же года, когда открылись Генеральные Штаты, она также обратилась к кардиналу де Сурди, чтобы он убедил депутатов от духовенства принять королевские предложения и, главное, не соглашаться на отмену полетты, предложенную дворянством[599].

Последние обращения были продиктованы не только мудростью, но и любовью, которую она до конца жизни сохраняла к маленькому Людовику XIII. У нее вошло в привычку по любому поводу доставлять удовольствие этому ребенку, и она дарила ему роскошные подарки, такие, как «цепочка из драгоценных камней стоимостью в три тысячи экю», которую она преподнесла в феврале 1609 г. И которую ребенок гордо нацепил себе на шляпу[600]. Она также регулярно принимала его как у Августинцев, так и в Исси, где он развлекался тем, что травил зайцев или ловил рыбу на удочку[601]. За год до смерти она еще съездила в Бург-ла-Рен, чтобы приветствовать его, сидя «в кресле, на котором ее обыкновенно носили ее швейцарцы»[602]. Кстати, ребенок особо нежно любил ее. В марте 1614 г., — пишет его врач Эроар, — он встал посреди ночи, «увидев, что напротив, за Сеной, горит конюшня Королевы Маргариты, стоящая перед ее жилищем», и немедленно послал одного из своих дворян, чтобы разобраться в ситуации.

1614 г. был, похоже, для королевы очень насыщенным. Помимо этого пожара, помимо политических обращений, связанных с фрондой принцев и собранием Генеральных Штатов, Маргариту в последние месяцы жизни очень занимала феминистская полемика. В самом деле, ее задело одно назидательное сочинение, вышедшее в начале года и написанное одним из ее протеже, иезуитом отцом Лорио: она обнаружила в нем утверждения, которые сочла женоненавистническими. И она написала автору длинное аргументированное письмо, изложив свою точку зрения и попросив учесть ее при следующей публикации.

В содержании этого маленького манифеста, выразившего главные мысли и заботы королевы на закате жизни, почти ничего примечательного нет — оно заимствовано из фундаментального труда Корнелия Агриппы «Речь о достоинстве и превосходстве женского пола» (1537)[603]. Здесь без претензий на оригинальность изложены главные аргументы феминисток той эпохи, с непременными ссылками на священные тексты и на Аристотеля, с целью доказать, что женщины превосходят мужчин — потому что уже почти двести лет спорили не о равенстве обоих полов, о котором впервые заявила Мари де Гурне, а о превосходстве одного над другим. Так, тот факт, что женщина была сотворена позже мужчины, из его ребра, тогда как тот был извлечен из грязи, явно доказывал, что она совершенней… Древние признали этот закон, — утверждает Маргарита, — отвергнув верховенство грубой силы, «чтобы позволить прекраснейшим душам воцариться над ними. […] Поэтому не надо больше говорить, что мир был создан для мужчины, а мужчина — для Бога, а надо говорить, что мир был создан для мужчины, а мужчина — для женщины, а женщина — для Бога»… Она по-прежнему вовсю использует неоплатоническую риторику. И избитые штампы: «Богу угоден дух спокойный, трезвый, благочестивый и такой, как дух женщины, а не буйный и кровожадный, как дух мужчины».

Если эти аргументы не слишком новы, то изложение их оригинально. Письмо короткое, излагающее самую суть дела в восьми нумерованных абзацах, ни один из которых не превышает пятнадцати строк, его не утяжеляет никакой педантизм, в нем нет ни одной невыносимо скучной цитаты, какие обожали участники этого спора; манера Маргариты узнаваема. Что касается вступления к письму, то оно резко контрастирует с примитивностью аргументации. Здесь сосредоточены здравый смысл королевы, ее простая и убедительная логика, а также ее юмор. Так, особо возмущенная вторым вопросом, рассмотренным Лорио: «Почему мужчина так почитает женский пол?» — Маргарита с ходу идет в атаку: «Посмею, прочтя все соображения, какие Вы изложили по этому вопросу, […] сказать Вам, что, побуждаемая неким стремлением отстоять честь и славу своего пола, я не могу потерпеть презрения, какое Вы к нему выражаете». Конечно, она будет говорить, «не отходя от темы, подобающей моим слабым познаниям», но станет исходить «из общеизвестной истины, что всякий должен ясно сознавать, что говорит». И ее главная мысль проста. Вы говорите, — напоминает она, — что женский пол «почитается мужчиной за немощь и слабость; Вы простите меня, если я Вам скажу, что немощь и слабость внушают не почтение, а презрение и сожаление. И намного вероятней, что мужчины почитают женщин за превосходство последних».

Вывод, что касается юмора, стоит мнимой скромности начала: «Эти резоны, изложенные женщиной, не могут иметь большой силы; но если бы им посчастливилось, чтобы их как таковые усвоили Вы, очистив от моей грубой и неловкой речи, чтобы облечь и украсить цветами Вашего красноречия, и положили бы в основу Ваших рассуждений на тему, подобную Вашей, — полагаю, наш пол обрел бы в этом бессмертную честь». Подписывая единственное свое произведение, предназначенное для прижизненной публикации, Маргарита вновь использует ритуальные формулировки, в которые знатнейшие дамы, выходя на публичную сцену, всегда старались облекать свои слова, когда им нужно было сказать или сделать что-то необычное для своего положения. Так Анна Французская извинялась, представляя себя «слабым и немощным орудием», когда взялась за перо для составления политического завещания; так Жанна д'Альбре просила прощения за «женский стиль» в манифесте, которым она тем не менее объявляла войну французской короне[604].

Это письмо, составленное и подписанное таким образом, было опубликовано в конце 1614 г. в новой «сумме» отца Лорио под заголовком «Ученое и тонкое рассуждение, срочно продиктованное Королевой Маргаритой и посланное автору "Моральных секретов"»[605]. Манифест сопровождался комментарием, в котором иезуит возносил патетическую хвалу своей покровительнице и ее «царственному Парнасу» (отелю Августинцев): автор, подобно Брантому, Паскье и прочим, восторгается обычаем королевы оживлять трапезы философскими дискуссиями и музыкой. Эта публикация, несомненно, доставила королеве последнее удовольствие, хотя ответ иезуита должен был ее разочаровать… Ведь не приходится сомневаться, что Маргарита заметила, несмотря на ворох пустых похвал и «цветов красноречия» доброго отца, что в ее послании он понял не все: отказавшись мерить одной мерой мужчин и женщин, он признавал только, что некоторые женщины могут быть совершенней (прочих женщин), и хвалил королеву за обладание «одним из величайших разумов, какой только может иметь ее пол»…

Меж тем последние огни царственного Парнаса гасли. В начале марта 1615 г. Маргарита серьезно заболела, и окружение уловило некоторые тревожные знаки. Очень скоро она поняла, что ее час пробил, и приготовилась к смерти. «Когда, — расскажет один из ее приближенных, — […] во время агонии ее спросили, какой церемонии она бы желала после кончины, коль скоро она решилась покинуть сей мир, она сказала: "Ничего, кроме молитв достойных людей"»[606]. И Дюплеи отметит, упомянув через много лет о ее кончине, что «она к этому подготовилась и распорядилась (а именно в конце своих дней), проявив истинно христианские раскаяние и решимость»[607].

Своего шестьдесят второго дня рождения королева не отметила. 27 марта 1615 г. Эроар, медик Людовика XIII, записал в своем «Дневнике»: «Королева Маргарита де Валуа скончалась […] между одиннадцатью и двенадцатью часами вечера в своем отеле на улице Сены в Сен-Жерменском предместье, на берегу реки. В ее желчном пузыре был найден большой камень». Ее, — напишет Дюплеи в тексте, полном клевет в других местах, — «любили и почитали все Сословия Королевства за королевские качества, всегда проявлявшиеся в ней с чудесным блеском, а равно за благочестие, набожность, любовь к государству, почитание литературы, щедрость, учтивость, любезность и уважение к добродетели»[608]. Меньше, конечно, ее любили кредиторы, которые выставят на торги все ее имущество и будут вынуждены ждать еще несколько лет, чтобы компенсировать свои расходы[609]…

«Забыл Вам сказать, — писал на следующий день Малерб своему другу Пейреску, — что вчера в одиннадцать вечера умерла королева Маргарита. Г-н де Валаве навещал ее; что до меня, я считаю, что ее навестил, поскольку наплыв людей там, как на балет, а удовольствие не то. Королева [Мария] сказала, что хочет заплатить то, что та задолжала по закону, и, что если она этого не сделает, то боится, как бы та не стала тревожить ее по ночам. Она полагала, что долги составят всего четыреста тысяч ливров; но считают, что та задолжала более двухсот тысяч экю. Этим утром покои королевы были настолько заполнены ее кредиторами, что там было не повернуться. Король, королева, Месье, Мадам и весь двор наденут траур»[610].

Вторая часть

История мифа

Глава I

Светская молва

(1553–1615)

Женщина, которая умерла в доме напротив Лувра в марте 1615 г., была персонажем, уже вошедшим в легенду. Так пожелала эпоха. Все вельможи, которые сумели пройти сквозь хаос сорока лет гражданских войн и вновь выйти на свет по окончании «смут», казались героями. Слава сама завладела ими, заполняя малоизвестные отрезки их биографий фантастическими эпизодами, усиливаясь за счет ненависти и восхищения, в избытке встреченных ими на жизненном пути, питаясь противоречивыми утверждениями, произнесенными в течение всех этих лет. Жизнь Маргариты особенно подходила для подобных вещей. Ее свадьба, которую залила кровью Варфоломеевская ночь, ее положение внутри расколотой королевской семьи, громкий разрыв отношений с человеком, которого отторгло общество, ее долгое заточение в Оверни, потом «расторжение брака» и, наконец, эффектное возвращение на сцену поразили воображение многих за пределами узкого круга ее близких и определили отношение к ней. На взглядах этих людей мы теперь и сосредоточимся, вернувшись немного назад, потому что первые высказывания о Маргарите были сделаны во времена ее юности, притом что этот «поток», к созданию которого были причастны крупнейшие писатели века, не иссякал, так сказать, до самой ее смерти, образовав резервуар рассуждений, мнений и изощренных вымыслов, откуда потомству вскоре останется только черпать.

В первые годы жизни Маргарита — как и все «дети Франции» — самим существованием вызвала к жизни многочисленные «сочинения по поводу». Что могло быть естественней при дворе, который любил поэтов и платил им? Зато еще прежде, чем ей исполнилось двадцать лет, она уже стала просвещенной принцессой, любительницей и покровительницей словесности, восхищение которой авторы выражали во множестве строк — в стихах, воспевавших ее красоту или образованность, в посвящениях к литературным произведениям, которые ей преподносили, в текстах, написанных для нее или по ее подсказке. Этот расцвет, свидетельствовавший о месте, какое королева занимала на культурной сцене 1570-х гг., позже станет еще ярче[611].

За редкими исключениями «правду» о Маргарите там, очевидно, искать не надо. Большинство этих сочинений очень условны, и чем дальше по времени они от нас отстоят, тем более безлики. Что мог написать умильный Оливье де Маньи, получавший плату за то, что воспевал важные события, случавшиеся при дворе, когда на свет появилась последняя дочь Генриха II и Екатерины Медичи, кроме милых банальностей, перемежающихся с пожеланиями и предсказаниями, какими он начинил три сотни десятисложных стихов в своем «Гимне на рождение мадам Маргариты»[612]? Едва ли определенней высказались Ронсар в «пасторали» и даже Депорт в «Первом приключении». Накануне свадьбы с королем Наваррским многие произведения, посвященные этому событию, еще описывали принцессу весьма шаблонно. Если Ла Жессе в своей эпиталаме рискнул предсказать, что этот «избранный цветок» «скоро станет матерью»[613], то Ронсар в трех стихах из «Милосердия» ограничился тем, что воспел ее красоту, образованность и миротворческую роль, исполнения которой тогда от нее ожидали, — в выражениях очень хвалебных, но очень условных, в чем можно убедиться.

В последующие годы роль Маргариты в «зеленом салоне» маршальши де Рец и начало ее деятельности в качестве меценатки сделали ее источником вдохновения для многих поэтов, которые писали о ней или посвящали ей свои произведения. В частности, Депорт посвятил ей много стихов, записанных в «Альбом» маршальши, главный из которых — «Любовь к Ипполите», где неизменно воспевается невозможная страсть дерзкого влюбленного к его даме:

За целых два года, как я люблю одну красавицу,

Неповторимую жемчужину мира и его бессмертный цветок,

Я мог с ней говорить всего лишь три раза…

Воззрите на удивительную жестокость моего горя![614]

Маргарита фигурирует здесь лишь в качестве недоступной музы. Ведь, не считая нескольких прозрачных аллюзий, подобных этой, сборник описывает лишь надежды и душевные состояния поэта. В 1575 г. Жан Пассера обратился к сравнению «трех Маргарит», которыми отныне гордится королевская семья Франции, несколько раньше найденному Ронсаром:

Первая пребывает с богами;

Вторая, что из Савойи,

Становится дорогой в небеса,

А третья следует их путем[615].

Идея такой троичности в то время была основана больше на репутации сестер Франциска I и Генриха II, чем на репутации молодой королевы Наваррской. Тем не менее именно слава последней в дальнейшем оправдает прославление этой триады, которое получит настолько громадный успех, что станет едва ли не общим местом. В следующем году Реми Белло, посвятивший музам «зеленого салона» свои «Драгоценные камни», преподнес «Королеве Наваррской» четвертое стихотворение из этого лапидария — «Жемчуг». Опять-таки название было не более чем поводом, чтобы рифмовать строки, оно позволяло развить тему, популярную в античной и средневековой традиции, и только посвящение связывало весь стих с Маргаритой при помощи игры слов, использующей имя королевы:

Иди же, изысканная Жемчужина,

Иди ищи эту МАРГАРИТУ,

Красоты перл и цвет,

И сделай так, чтобы ты нашла место

В ее ухе или на ее лице,

Чтобы обрести ее милость[616].

В 1578 г. Ги Лефевр де Ла Бодери приветствовал уже более индивидуализированную Маргариту, посвящая ей свой перевод комментария Фичино к «Пиру» Платона. Послание «К светлейшей королеве Наварры» свидетельствует о его участии в распространении неоплатонизма во Франции, поскольку эрудит высказал пожелание, «чтобы все, подобно Вам, усвоили», что такое Совершенная Любовь. Тем не менее это посвящение — в большей мере вступление к книге, чем обращение к королеве, и только последние строки, стихотворные, протягивают ей зеркало — используя слова, подобные тем, какими любила щеголять она:

Ибо Любящий, Любимый, сама Любовь,

Будучи единым Богом в трех лицах,

Делающий Вас, всевышней милостью,

Дочерью, сестрой и женой королей, —

На тройном кольце короны,

Окружающем Вашу прекрасную голову,

По неким законам вырезал

Золотыми буквами прекрасную анаграмму:

В МАРГАРИТЕ ДЕ ВАЛУА

ЗАКЛЮЧЕНА ИСТИНА ЛЮБВИ

[En MARGUERITE DE VALOIS

GISE LA VÉRITÉ D'AMOUR][617].

Несколько позже, когда королева предприняла поездку в Гасконь, ей оказали честь, славя ее, поэты и писатели Юго-Запада. Так, Саллюст дю Бартас посвятил ей свою «Юдифь». «Любой с полным правом восхищается чудесной способностью, с какой Вы […] отличаете книги, достойные жизни, от тех, что родились в некотором роде наперекор музам», — писал он в посвящении. И продолжал, развивая тему, начатую до него: «Конечно, в саду Франции всегда произрастали прекрасные цветы, но на нашей памяти в нем выросли три Маргариты [маргаритки]», две первых из которых «как будто воскресли в Вашем лице»[618]. Это посвящение будет воспроизводиться во всех переизданиях его книги по 1597 г.

В 1580 г. появление «Опытов» Монтеня наконец придало королеве менее традиционный облик. Правда, имя того, кому посвящена «Апология Раймунда Сабундского», самая длинная глава этого произведения, не названо, но в даме, с которой бордоский магистрат свободно ведет диалог, нетрудно узнать ученую королеву Наваррскую[619]. В этом тексте, где Монтень более возносит хвалу скептицизму, чем создает апологию каталонского философа, он заклинает свою царственную заказчицу отнюдь не ставить под сомнение Разум и в то же время доверять собственному здравому смыслу: «Вы, для которой я, вопреки своему обыкновению, взялся написать столь пространное рассуждение, не должны отказываться защищать Вашего Раймунда Сабундского с помощью обычных доказательств, которыми Вы пользуетесь повседневно; упражняйте на этом Ваш ум и Ваши знания. Ибо тем приемом борьбы, к которому я прибегнул здесь, следует пользоваться только как крайним средством»[620]. Эти строки достаточно говорят об уважении, какое к Маргарите испытывал один из величайших писателей Возрождения. Однако комментаторы последующих веков придадут очень мало значения этому факту.

В годы после возвращения королевы во Францию произведений такого рода становится все меньше — их появлению не способствовали как поблекшая репутация Маргариты, так и возобновление волнений во всем королевстве. Тем не менее Ла Круа дю Мен в 1584 г. обратился к ней как к государыне «столь ученой и такой красноречивой, что она ни в чем не уступает всем государыням, имеющим репутации дам, вскормленных Литературой, но превосходит их», и поблагодарил ее за поддержку своего замысла издать словарь французских писателей[621]. Наконец, к литературе такого рода следует отнести еще одно сочинение, несмотря на позднюю дату его выхода, которая объясняется местом жительства автора: речь идет о «Бесплодных усилиях любви» Шекспира, первом художественном произведении, где выведена Маргарита.

«Love's Labours Lost» в самом деле датируются 1592–1595 гг. Это легкая комедия, наполненная бурлескными эпизодами в духе комедии дель арте, где основное место действия — «парк вокруг дворца короля Наварры» во время первого пребывания королевы в Гаскони. Король и двое его придворных, Лонгвиль и Дюмен, желая порвать с привычками к не очень аскетичной жизни, дали клятву «не спать, не видеть женщин и поститься» в течение трех лет, чтобы посвятить себя изучению того, «что ум обычный не поймет». Им удается втянуть в свою абсурдную затею их друга Бирона, который, однако, воплощает мудрость и предрекает, что скоро все нарушат клятву. Действительно, прибытие принцессы Французской, приехавшей «с миссией» обсудить «уступку Аквитании», разрушает эти благие намерения: король немедленно влюбляется в нее, а каждый из его придворных — в одну из ее дам. После ряда недоразумений и трюков, характерных для жанра, женщинам удается убедить своих воздыхателей согласиться на более короткое и более реальное испытание, чем то, на которое те безрассудно замахнулись в начале: каждый будет ждать руки своей красавицы год и использует это время, чтобы возвысить душу и проверить силу своей любви.

Эта комедия свидетельствует о репутации, какую приобрел за Ла-Маншем неракский двор. На ней сказался дух, воцарившийся в Нераке под влиянием Маргариты в 1578–1582 гг., поскольку описано, с каким энтузиазмом король и его окружение принимают представление о любви не то чтобы совсем неоплатоническое, но очень непохожее на ординарное. Не считая этих элементов, все остальное в пьесе далеко от реальности. В интересах сюжета драматург вольно обошелся с Историей, сделав принцессу и ее спутниц юными девушками, Бирона — придворным, придумав имена второстепенных персонажей и изменив отношения между Францией и Аквитанией. Может быть, по этой причине, а скорей потому, что «Бесплодные усилия любви» по эту сторону Ла-Манша станут не самой популярной из пьес великого английского драматурга, это произведение очень мало повлияет на посмертную репутацию королевы во Франции.

Слухи в обществе по 1599 г

Оба первых памфлета, где упоминается Маргарита, датируются 1574 г., и оба были вызваны к жизни последствиями Варфоломеевской ночи. «Удивительное рассуждение о жизни и деяниях Екатерины Медичи», направленное в основном против королевы-матери и политики оттеснения вельмож, которую ей приписывали, содержит лишь мимолетный намек на Маргариту в момент ее флирта с Гизом, который мы уже имели повод упомянуть. Никакой вины ей не приписывалось, не считая «благосклонности» к герцогу, ведь автор был намерен показать «детей Франции» прежде всего невинными жертвами манипуляций дьявольской женщины.

Второй памфлет, «Пробуждающий французов», столь же знаменит, но его автор отнесся к Маргарите куда суровее. Действительно, этот текст, порожденный средой монархомахов, был направлен на разоблачение гнусностей всей королевской семьи. Так, первый диалог — это разговор двух персонажей, Историографа и его условной собеседницы Алитии. Первый утверждает, что Карл IX отдал сестру «в жены не принцу Наваррскому, [а] всем гугенотам, чтобы как бы сочетаться браком с ними»[622]. Эта фраза, несомненно, не имела того унизительного смысла, который позже ей придаст автор «Сатирического развода»: она только обличала гибельный мир, заключенный, в связи со свадьбой Генриха и Маргариты, между католиками и протестантами, и роль приманки, какую в этом деле сыграла последняя.

Зато дальнейшее куда злей. Так, Историограф описывает нетерпение Карла, решившего не ждать папского разрешения: «Что, если бы кардинал де Бурбон не захотел сочетать их браком, он сам бы повел их в церковь гугенотов, чтобы их сочетал пастор. И что, клянусь смертью Господа, он не хотел, чтобы его Марго (ибо он звал сестру так) пребывала в этом томлении дальше». На что вторая отвечает: «Дамочке нельзя было очень долго ждать: ее брат Месье хорошо знал, что лишил ее девственности. — Я не знал этого, — замечает первый, — но я своими ушами слышал, что она была готова родить, еще когда королева была в Сенте», иначе говоря, во время «большого путешествия». Излишне напоминать, что этот слух не подтверждается никаким свидетельством, — выпад был рассчитан на то, чтобы замарать королевскую семью, и в первую очередь самого короля. Тем не менее этот текст заложил два первых камня в основание легенды о королеве: ее развратную связь с одним из братьев (пока что Генрихом) и прозвище, которое дал ей Карл, — Марго.

В последующие годы Маргарита почти не привлекала внимания современников. Ее отъезд от двора летом 1578 г. вызвал некоторое волнение, которое мы уже имели случай упомянуть и которое затронуло придворных, но, возможно, перешло границы этого узкого круга, поскольку Летуаль отмечал, что она уезжала «с великим сожалением и против своей воли, согласно всеобщему мнению»[623]. Мы уже показали, что Маргарита не имела никакого отношения к многочисленным переносам своего отъезда, и, вероятно, парижское население уже приписывало ей собственную враждебность к королю Наваррскому, как потом будет делать не раз. Во всяком случае, летом 1579 г. распространилось единственное стихотворение, намекающее на ее прежний роман с протеже герцога Алансонского, — «Тень Бюсси». Возвращение королевы Наваррской во Францию в период между летом 1582 г. и летом 1583 г. уже почти не вызвало эмоций. Похоже, она оказалась в тени, поскольку никак не участвовала в придворных интригах, и во все более открытой оппозиции главным миньонам короля, царствование которых как раз начиналось. Оскорбление в августе 1583 г. и скандал, который оно повлекло, очевидно, вызвали немало слухов, но, судя по рассказам об этом, Маргариту в основном считали жертвой собственной храбрости: лишь она одна несколько месяцев назад осмелилась бросить вызов королю. Ее страсть к Шанваллону, ставшая известной публике, не стоила ей ни одного пасквиля, какой мог бы найти Летуаль[624].

С 1585 г., когда началась война Лиги, во Франции стало выходить все больше памфлетов. Однако их авторы сохраняли примечательную сдержанность в отношении Маргариты, которая, правда, снова находилась очень далеко от столицы, но которую, главное, по-настоящему не воспринимали как участницу борьбы. Пусть даже Летуаль, как и другие, думал, что она примкнула к Лиге, — только в трех текстах из шестидесяти двух, которые он цитирует, речь заходит о ней. Все они связаны с аженским эпизодом и очень хорошо показывают контекст того времени. Автор первого симпатизирует королю Наваррскому:

Прекрасная Марго зла,

Что муженек ее покинул.

Не думаю, чтоб он был огорчен:

Он хорошо знает эту даму.

Второй текст, вероятно, написанный роялистом, направлен против Беарнца:

Если бы вернули в семью

Драгоценную Маргариту,

Сколько самых благовоспитанных мужчин

Перестало бы о ней думать!

Но она слишком разгневана —

Об этом незачем долго говорить.

И разве ее муж не вел

Самую беззаботную жизнь?

Автор третьего, конечно, протестант, нападает на всю королевскую семью:

У короля голова настолько седая,

Что он только и делает, что несет вздор.

Его сестра слишком хочет общаться с мужчинами:

Она истинная дочь своей матери;

И не сможет она, Химера,

Опозорить короля Наваррского,

Который не зависит от публичной девки

И считает ее просто своей шлюхой![625]

В первом из этих текстов появляется простонародное имя Марго, которым редко называли королеву во взрослом возрасте. Оно предполагает осуждение королевы, скрыто намекая на ее беспорядочную половую жизнь, как это открыто делает последний текст. Второй, напротив, именует ее почтительно и делает акцент на ее справедливом гневе. Здесь проявляется одна константа политических памфлетов той эпохи, неизменная составная черта господствующей идеологии: обвинение в разврате и безнравственности считалось наиболее подходящим, чтобы подорвать уважение к кому-либо, мужчине или женщине; и напротив, если кого-то защищали, сексуальная компонента исчезала — причем о правдоподобии не думали[626].

Поэтому с тех пор, как Маргарита в политическом и физическом смысле разорвала связь с королем Наварры, ее, не воспринимая как явную сторонницу какого-либо лагеря, ассоциировали с борьбой, терзавшей Францию, и использовали ее имя в полемике. С одной стороны, ее поддерживали враги мужа, оплакивавшие ее судьбу и видевшие в таковой доказательство жестокости Беарнца; с другой стороны, ее поносили его сторонники, видевшие в ней не более чем «Валуа-Медичи» — иными словами, воплощение развращенности, ненужное бремя, тяготеющее над Бурбоном. Этот двойственный образ сохранялся, пока Генрих IV не пришел к власти. Так, его косвенно использует самый знаменитый памфлет 1587 г. — «Библиотека госпожи де Монпансье», смешивающий с грязью всех «гизаров». В самом деле, одна из сотни книг этой фиктивной библиотеки носит название «Великая Хроника Рогоносцев, посвященная королю Наваррскому, с примечаниями сьёра де Шанваллона». Далее в публичной полемике, ставшей известной Летуалю, уже только и октябре 1592 г. вновь появляется след королевы, — за последнюю тогда страстно вступился один лигерский проповедник: «Г-н Роз, читая проповедь в Сен-Жермен-ле-Вьё, где молились, сказал, что в то время как эта добрая королева, эта святая королева (он имел в виду королеву Наваррскую) заключена в четырех стенах, ее муж держит табун женщин и публичных девок»[627].

Приход короля Наваррского к власти в 1593 г. изменил реалии политических дискуссий, однако не позволил Маргарите занять в полемике больше места. Правду сказать, поскольку на последние годы века пришлось постепенное замирение королевства, восстановление порядка, подготовка к достижению внешнего мира, увенчавшаяся в 1598 г. подписанием Вервенского договора, то общество мало интересовалось юссонской узницей, о которой было известно только, что она ведет переговоры с супругом о возможности аннулировать их брак. Только критики «королевского разврата», которых шокировали почести, оказываемые Габриэли д'Эстре, еще беспокоились о королеве, судя по пасквилю, адресованному королю в 1598 г.:

Ты вернешь чужую жену, которую несправедливо удерживаешь,

И возьмешь обратно свою, если хочешь жить в святости[628].

Мишень для любопытных и «неблагоразумных»

Сразу после расторжения брака Маргариты парижане сострадали ее горю: «Эта бедная королева, как начали называть Королеву Маргариту, написала на эту тему письмо королю, которое вызвало у него слезы…», и это послание, вспомним, обошло весь Париж. Но через пять с половиной лет возвращение королевы и «ее прибытие ко двору, столь внезапное и поспешное, словно она куда-то торопилась, возбудили любопытство и дали немало пищи для разговоров самым разным людям»[629]. Действительно, парижское население, не уловившее, какую политическую цель преследует возвращение Маргариты и в чем состоит для Генриха IV необходимость вступить с ней в тесный союз, который только и мог сделать его потомков законными, стало испытывать противоречивые чувства в отношении этой странной особы, которая в трудное время вернулась к былой роскоши Валуа, поселилась в сердце Парижа и сохраняла наилучшие отношения с бывшим мужем и его новой женой, хотя была разведенной супругой…

Капитал симпатий к Маргарите, несмотря ни на что, ничуть не уменьшился, как показывают следующие два стихотворения, записанные Летуалем через несколько недель после ее возвращения. Первое — текст из двадцати двух стихотворных строк, написанный неолатинским поэтом Беркли и немедленно переведенный на французский:

Теперь я вдова и тем самым замужем;

Я — королева на картине и под стать

Горам, скалам, ужасу, страху,

Которые ныне покидаю. По возвращении я вижу,

В довершение бедствий, что Фортуна велит,

Чтобы я оказывала почести; чтобы, едва прикажут,

Была бы готова прийти; чтобы я подчинялась

Той, которая благодаря мне носит корону!

Чтобы я почитала ребенка, которого сама должна была выносить!

Второе, написанное Барнабе Бриссоном и тоже существующее на двух языках, включает некоторую тяжеловесную игру слов — «На обращенное имя [анаграмму] Маргариты де Валуа: Добродетель сохраняет друга» [Marguerite de Valois: Vertu garde l'ami]; поэт славит добродетель королевы, ее единственную опору в трудный период:

К чему природный цвет лица, к чему красота?

Они внезапно исчезают, как летний цвет.

Но одна лишь добродетель, бессмертная и неизменная,

Навсегда обеспечивает уверенность друзей.

Встреча с Долиной (Val), с твоим перестроенным именем,

Показывает, что твое сердце украшено этим достоинством.

Смелей! и тем самым вознесется в Небо

Цветок, ныне лежащий в низменной Долине![630]

Однако сочувствие королеве вскоре уступило место более откровенному любопытству и даже некоторому неодобрению, которое вызывали как образ жизни Маргариты, так и ее нерушимая дружба с королем. Об этом свидетельствует «четверостишие, составленное какими-то клепотниками» и вскоре приклеенное к ее особняку, бывшей резиденции епископов Сансских:

Как королева, ты должна пребывать

В своем королевском доме;

Как шлюхе, тебе вполне уместно

Жить в жилище попа![631]

В последующие четыре года слухи о делах и жестах королевы Маргариты почти не прекращались. Убийство Сен-Жюльена Дата, тяжба с графом Оверньским, передача ее владений в дар дофину, строительство отеля Августинцев — все это давало пасквилянтам поводы взяться за перо. В 1607 г. по столице ходил памфлет, написанный «неким забавником […], совершившим путешествие в ад и встретившим там много знакомых». Екатерина Медичи обсуждает там с чертом «завещание Королевы Маргариты, каковым последняя делает г-на Дофина наследником. […] "Думаю, она предпочла гарантированное спокойствие глупому упорству, и хорошо сделала"», — говорит королева-мать, имея в виду долгое оверньское затворничество дочери. Потом она беседует с дядей, папой Климентом VII, который советует ей не вмешиваться и дать возможность Маргарите тратить государственные деньги: «Позвольте своей доброй дочери ходить по тюрьмам, по больницам, по приютам, искупая все наши и ее грехи…» Мимоходом автор задевает честь обеих женщин: он приписывает детям Екатерины другого отца, не Генриха II, и намекает, что Маргарита не всегда была мудрой, «найдя в свое время весьма приятным» управляющего делами господ Лотарингцев[632].

В тот же период начал циркулировать и самый злобный текст, когда-либо направленный против королевы, — «Сатирический развод»[633], на котором мы остановимся подробней ввиду его важности для формирования легенды. Сюжет его прост. Здесь берет слово Генрих IV и обнародует манифест, составленный им, чтобы пресечь злословие тех, кто все еще осуждает его за развод: истинная причина, побудившая его так поступить, — стыд, который он в конечном счете испытал из-за чудовищной похотливости жены. Карл IX верно сказал, — напоминает он, — «что отдал свою Марго в жены не только королю Наваррскому, но всем еретикам своего королевства»: эта фраза взята непосредственно из «Пробуждающего французов». «О слишком верное пророчество!» — восклицает Генрих, после чего сокрушается, что его супруга не довольствовалась гугенотами. «Ведь во всей Франции не было людей такого рода и звания, с какими эта развратница не утоляла бы свою похоть; для ее сладострастия не имело значения ничто — ни возраст, ни положение, ни происхождение, лишь бы она насыщала и удовлетворяла свои аппетиты, и так с одиннадцатилетнего возраста по сей день, не отказывая никому».

Потом король считает долгом перечислить всех знаменитых любовников жены, извиняясь, что, возможно, этот список будет составлен в произвольном порядке, ведь их было столько, что уже не упомнишь: Бонниве, д'Антраг, Шарен, Мартиг, Гиз, Ла Моль, Сен-Люк, Бюсси, Майенн, Тюренн, Шанваллон (не названный по имени, упоминается как «ее Сеньор»), Дюра, д'Обиак, Канийак, Помини, Дат и теперь Бажомон, к которым надо добавить в ее юности «ее молодых братьев» — в развитии исторической науки заметен прогресс. Между ними всеми вклиниваются толпы безвестных любовников, в первое время — придворных кавалеров и смелых капитанов, впоследствии — слуг и поваров, ведь Генрих III якобы сказал в момент ее бегства из Ажена: «Кадеты Гаскони не смогли насытить королеву Наваррскую — она поехала к погонщикам мулов и медникам Оверни».

Этот рассказ о любовной жизни Маргариты, при довольно верной исторической канве, наполнен живописными эпизодами, подробности которых способны поразить воображение. Так, ночью после казни любовников королева и герцогиня Неверская похитили их головы и «увезли в своих каретах, чтобы собственноручно похоронить в часовне Сен-Мартен, что под Монмартрским холмом». Позже, став искушенной в искусстве обольщения, Маргарита возлежала «со своим Сеньором на постели, освещенной несколькими факелами, меж двух саванов из черной тафты»[634]. Д'Обиак, злополучный любовник из замка Карла, сказал, впервые увидев ее: «Я хотел бы переспать с ней, пусть бы даже меня через некоторое время повесили»; но, когда пришли его арестовать, его «нашли постыдно спрятавшимся в каком-то мусоре, без бороды и без волос, — принять такой вид его заставила любовница». А в Юссоне она прогуливалась, нося на шее синий мешочек, с которым не расставалась, — там находилась серебряная коробочка, где она хранила портреты Помини и свой…

Портрет Маргариты, созданный в этом памфлете, — самый отталкивающий, какой только возможен. «Порочная и безумная», она происходит из семьи флорентийских купцов; она жила в Карла в «воровском логове», откуда спаслась «трусливая и испуганная»; в Юссоне она велела поднимать кровати, чтобы поскорей выяснить, что под ними не прячется Помини, — она его искала, «забираясь туда на четвереньках совершенно голая»… Через несколько лет, став «самой безобразной женщиной Франции», она смеет «трижды в неделю класть пасхальную облатку себе в рот, накрашенный сердечком, с лицом, набеленным и покрытым румянами, с огромным открытым бюстом, который больше и скорей походит на задницу, чем на грудь». «Видели ли вы когда-нибудь, чтобы она не спала на проповеди, не болтала на вечерне, приходила на мессу без хахаля?» — спрашивает король и после этого заключает: «Все ее поступки — одна видимость и притворство, без малейшей искорки набожности и благочестия». Однако главным пунктом обвинения остается похотливость Маргариты: «Подвижная, как ртуть, она катилась к любому предмету, приближавшемуся к ней». «Клермон [Бюсси] многажды расцеловывал ей всю юбку на пороге ее комнаты». Она принимала, «как кружка для публичных пожертвований, подаяние от каждого встречного»; впрочем, в «этих штанишках на три задницы» находилась «самая вонючая и смрадная дыра из всех, какие мочатся», И т. д.

Однако было бы ошибкой полагать, что «Сатирический развод» был памфлетом, направленным только против Маргариты. На самом деле главной мишенью автора был Генрих IV, а образ его супруги лишь проще всего позволял бросить тень на него как на мужчину и как на суверена. Ведь это он сам становится смешным и покрывает себя позором, пытаясь оправдаться. Прием известен: чтобы отмыться от обвинений, говорящий должен сначала их напомнить… Потом, краснея от воспоминаний о «стольких мерзостях», он начинает защищаться, но его аргументы в конечном счете выявляют только его собственную низость. Так, он сразу же признает, что его развод, возможно, незаконен, что он пользуется отвратительной репутацией и хотел всех обмануть: «Многие […] находят весьма странным, что через двадцать восемь лет брака, сославшись на предлог родства, расторгли то, что было соединено таким достойным таинством; поскольку одни называют меня сладострастником, другие — безбожником и все они несведущи, мне следует просветить их в неведении, смутить их хитрую злобность, умолчав о моих подлинных страданиях и представив достойные доводы, какими, ради чести, я хотел прикрыть свою репутацию, применив слова изысканные, двусмысленные и утонченные». Что касается «достойных доводов», которые он приводит после этого в свою защиту, то это всего лишь бесконечный список любовников жены — еще одно наглядное доказательство его трусости.

Таким образом, памфлет изобилует коварными выпадами против Генриха IV. Конечно, выпадами политического характера: король — ренегат, который вместо того, чтобы вести борьбу до окончательной победы протестантской веры, покорился врагам. Хуже того — он вновь поставил их на все государственные должности: «Я простил больше врагов, чем отомстил за оскорбления, […] не только забыв нарушителям государственного спокойствия их преступления, но и выказав особое участие тем, кто дерзко осмелился порочить мое имя». И религиозными выпадами тоже: Генрих признается, что не «принадлежит к людям, которые в этом королевстве лучше всех понимают в религиозных делах». Но больше всего личных выпадов — цель автора заключалась в том, чтобы подорвать уважение к Генриху IV как к мужчине, как к обманутому мужу, как к снисходительному супругу, ради выгоды постыдно попирающему самые элементарные правила аристократической чести: «Что скажете вы, несносные мужья, об этом терпении? […] Не сочтете ли вы, […] что в нем проявлялась некая трусость? Вы будете правы, подумав так, а я — признав за вами правоту». На самом деле, — продолжает он, — он позволил жене вести такую скандальную жизнь из соображений выгоды: «У меня тогда нос был больше моего королевства, а […] эта дама […] смягчала своих братьев и королеву свою мать, озлобленных на меня; ее красота привлекала ко мне многих дворян, а ее добрые наклонности удерживали их». Таким образом, Генрих строил свои союзы на развалинах своей чести, поскольку его бесхарактерность не знала границ.

Впрочем, он не менее распутен, чем жена, — он это признает и дает этому объяснение, еще более позорное для его мужской чести. Многие изумятся, — скорбит он, — что у Маргариты рождались только незаконные дети, и «выскажут разные суждения о моем бессилии, вместо того чтобы связать эту тайну с Тем, кто не позволяет процветать развратному дому; я и сам иногда поражаюсь, что, благодарение Богу, не принадлежу к тем, чем пыл остыл, и […] у меня столько же бастардов, сколько и у нее, рассеянных где попало, в разных местах». И это не все: король отвратительно пахнет и признает это, хотя и отрицает, что жена бросила его из-за «мерзкого запаха чеснока и ног, в котором она меня обвиняет»… Впрочем, автор особо подчеркивает и изъяны любовников Маргариты, показывая, что бывшего короля Наваррского потеснили люди тоже не лучше. Бюсси всегда страдал «поносом, приступ которого настигал его обыкновенно в полночь». У Тюренна было «сложение кое-где несоразмерным», «жалкий д'Обиак» умер, поцеловав «рукав из синего атласного бархата, оставшийся ему от благодеяний его Дамы», Канийак стал «за недолгое время столь же малоспособным, каким мог быть я, смазанным и учтивым, как деревенский ухажер», а Бажомон, «желторотый», — «самый круглый дурак, какой когда-либо являлся ко двору»… Предел иронии — одному ему [королю Наваррскому] во всем королевстве она не отдавалась по доброй воле: «К сожалению, она часто уступала моим желаниям лишь вынужденно, добычей же тысячи других становилась добровольно».

В резкости этого памфлета, в его сексуальной и непристойной составляющей нет ничего странного — политическая критика уже десятки лет выражалась в таких формах. Его появление в 1607 г. тоже вызывает мало удивления — известно, что развод и повторный брак Генриха IV породили много конфликтов и даже заговоров. Зато ярость и талант, проявленные здесь (ведь этот памфлет — маленькое чудо в своем жанре), весьма примечательны. Кто же был автором этой диатрибы, пышущей ненавистью? Пальма Кайе? Д'Обинье? Шарль де Валуа? Историки предложили эти имена, и д'Обинье намного более вероятен в этом качестве, чем прочие. Тем не менее ясность в этот вопрос так и не внесена, и он по-прежнему ждет решения.

Другая загадка связана с распространением этого памфлета. Не исключено, что он циркулировал скрытно, по преимуществу в замках гугенотских дворян и противников режима первого Бурбона[635], но Летуаль о нем не говорит, и это значит, что в Париже этот текст вызвал очень слабый резонанс, а то и никакого. Опубликован, даже за границей, он был не раньше 1660 г., и это как будто свидетельствует, что о нем довольно скоро забыли. Тем не менее автор не ошибался, предрекая своему сочинению долгую жизнь: «Этот манифест, который, возможно, проживет несколько веков, однажды сообщит друзьям истины то, о чем я пожелал умолчать». Однако мог ли он предположить, что настанет день, когда его брань примут за евангельские истины, а его политические инвективы по адресу Генриха IV — за честную биографию жены последнего? А ведь историки следующих веков с благоговением отнесутся к изложенным там «сведениям», сочтя этот текст самым надежным из источников.

Во всяком случае, «Сатирический развод» свидетельствует об одном: в начале XVII в. многим казалось, что именно недостойное поведение Маргариты лучше всего оправдывает развод короля Франции с ней, словно бы о политической необходимости, с которой он столкнулся, придя к власти (развестись затем, чтобы иметь возможность зачать законного ребенка и укрепиться на троне), уже забывали. Так, Летуаль в 1608 г. сообщает, что в Париже передают из уст в уста храбрый ответ графа де Шуази Королеве Маргарите […] в защиту чести своей дочери, каковую названная дама из ревности к Бажомону, своему фавориту, с позором изгнала из своего дома, сказав ее отцу, что та никуда не годится и дурно себя вела: "Если бы случилось, что Вы, сударыня (ответил ей граф де Шуази), повели себя так же хорошо, как моя дочь, Вы не потеряли бы корону, которую Вы потеряли"»[636]. Отметим, что подобная эволюция «исторического прочтения» могла быть только на руку еще слабой монархии, даже если принятая версия несколько очерняла и основателя нового режима.

Впрочем, щелкоперы того времени вовсю высмеивали поведение обоих бывших супругов, наперебой клеймя их за «разврат». Так, Летуаль в декабре 1608 г. воскликнул, что «при дворе [короля] говорят только о дуэлях, проституции и сутенерстве; игра и богохульство здесь в порядке вещей; содомия (а это мерзость из мерзостей) распространена здесь настолько, что все так и спешат сунуть руку в гульфик за инструментом, которые они меж собой на их гнусном жаргоне называют Постельными шпагами»[637]. А когда Маргарита в 1609 г. поселилась в отеле Августинцев, в Париже можно было прочесть такой пасквиль:

Будучи уже Венерой лишь по роскоши

И королевой только на картине,

Не имея возможности, по ее мнению,

Жить в Лувре как королева,

Как публичная девка, на берегу Сены

Она поселяется напротив.

Эта старая набеленная святоша,

Чтобы ей все еще поклонялись как идолу,

Строит свой храм на берегу реки,

Дабы во всякий час из Лувра,

Который глядит на нее с другого берега,

Король мог видеть публичный дом[638]…

Итак, королева перестала быть жертвой. На нее распространилась та же ненависть, которую некоторые слои парижского населения испытывали к аристократии, вернувшейся по установлении мира к привычной роскоши и разврату — ведь по представлениям простонародья и бывших буржуа, ставших судейскими, одного без другого не бывает.

Королева входит в историю

С тех пор как Генрих IV пришел к власти, Пьер Матьё начал выпускать серию официальных исторических реляций, которые увидели свет при жизни Маргариты и упоминают ее. В 1594 г. он издал «Историю последних смут во Франции», где почти не говорит о королеве, конечно, кроме как, когда подчеркивает, подобно всем собратьям, что Варфоломеевская ночь случилась всего через несколько дней после ее свадьбы с королем Наваррским. В своей «Истории Франции» 1605 г. он посвящает несколько страниц аннулированию брака обоих суверенов. Он излагает официальную версию события: Маргарита и Генрих были кузенами в недопустимой степени родства; Карл IX и Екатерина навязали принцессе этот брак; ее принудили силой к этому сожительству… Своим самоотверженным поступком королева оказала огромную услугу Короне и приобрела всеобщее уважение. Матьё в этой связи упоминает «письмо Королевы Маргариты королю, написанное в истинно королевской манере и выказывающее ум, который должен вызвать огорчение у государынь и восхищение у государей. Невозможно увидеть что-либо лучше сказанное или лучше сделанное» — речь идет о письме, текст которого ходил по столице во время провозглашения развода. Вывод Матьё, внешне выдержанный в очень непринужденном тоне, несомненно, отражает прежде всего мнение августейшего заказчика книги: «Она и одно и то же время испытала на себе щедрость короля и получила прибавку к пенсии, выбрав счастливую жизнь в спокойствии и при безмолвии ее Фортуны. Эта перемена не мешает ей оставаться одной из первых государынь Европы; того, что дали ей небо и природа, отнять невозможно — это театр, который, пережив удар молнии, не перестал вызывать восхищение. Мой характер как человека, предпочитающего обидеть правдой, чем угодить лестью, побуждает меня сказать, что она сама погубила величие своей Фортуны и пожелала стать такой, какова она теперь»[639].

В тот же период вышли две работы Пьера Кайе, бывшего наставника Генриха IV. Одна из них, «Хронология семи лет», описывает историю мирного времени после мира 1598 г., вторая, «Хронология девяти лет», — историю войны, предшествовавшей заключению этого мира. Королева лишь очень редко появляется в обеих книгах, хотя они содержат много экскурсов в прошлое с целью объяснить настоящее положение[640].

Эта сдержанность историографов Генриха IV контрастирует с многословием Жака-Огюста де Ту, издавшего с 1604 по 1608 г. «Историю моего времени» (Historiarum sui temporis), где он несколько раз упоминает Маргариту, приводя множество подробностей, и эти упоминания выдают всю его антипатию к ней. Тем не менее один отрывок здесь важней других, так как в нем историк формально обвиняет ее н организации убийства Луи Беранже Ле Га. Перечисляя интриги, положившие конец пятой Религиозной войне, он вспоминает отказ сьёра де Рюффека сдать герцогу Алансонскому Ангулем и намек первого на убийство миньона Генриха III. «Упомянув убийство Ле Га, Рюффек присовокупил упрек по адресу Месье, о котором говорили, что он замешан в этом деле». И историк вызывается все объяснить. «Вот как обстояло дело. У Ле Га было больше амбиций, чем богатства, немало ума и сверх того королевская милость. Этого хватило, чтобы вскружить ему голову. Он осмелился ставить себя на одну ногу с более знатными вельможами, а порой даже обращался с ними, как с нижестоящими. Он не щадил первых дам двора, публично нанося ущерб их репутации, нередко в присутствии Его Величества, и дерзал даже злословить по адресу одной знатной принцессы». До сих пор рассказ совпадает с тем, что говорили очевидцы.

Но де Ту идет дальше. «Нет души более мстительной, чем женская, — продолжает он. — Эта принцесса, задетая за живое и к тому же растроганная жалобами всех дам, которых оскорбил Ле Га, обратилась к Гийому де Пра, барону де Витто. Два года назад он убил Антуана д'Алегра, сьёра де Мийо, которого Генрих, недавно избранный королем Польши, вызвал из Оверни […]. Тогда он скрывался в Париже, в монастыре Августинцев. Принцесса явилась туда ночью и, найдя человека, привычного проливать кровь врагов, […] своими ласками легко убедила его совершить месть за нее, отомстив и за собственные обиды». После этого историк считает долгом рассказать об этой встрече в деталях: «Она напомнила ему, что после смерти д'Алегра […] один только Ле Га долго возражал против помилования, которого хотели добиться для него. […] Она внушила ему, что тот только и делал, что настраивал нового короля против него [Витто], непрестанно изображая его злодеем, способным, если бы допустили небеса, посягнуть и на своего короля, как уже поразил многих других; что, с другой стороны, он стал в тягость и самому монарху из-за своей невыносимой гордыни; что, как есть основания полагать, Генриха не слишком огорчит его смерть; что, кстати, в конце концов, он [Витто] найдет надежное убежище у Месье, который воспримет как большую услугу тот факт, что его избавили от человека, сетовать на которого у него были и свои причины, и что он [Ле Га] сумел вызвать раздражение у короля». Прежде чем перейти к описанию ловушки, он заключает: «Знатной принцессе, красноречивой и ласковой, было нетрудно убедить человека, который и сам был заинтересован в том, чтобы отомстить могущественному врагу»[641].

Какая «знатная принцесса», кроме Маргариты, могла быть одновременно такой красноречивой, такой тонкой и настолько способной ручаться за герцога Алансонского? Таким образом, де Ту ясно указал, даже если не назвал ее по имени, на первую супругу Генриха IV и ничуть не сомневался в своих утверждениях. Мы уже видели, что ми молва, ни непосредственные современники событий никогда не предъявляли обвинения Маргарите. Мы также объясняли, почему как но логическим, так и по психологическим соображениям на нее практически нельзя возложить ответственность за это убийство. Так что на этом тексте мы задерживаемся не из-за его основного содержания, а из-за двух его феноменов, выдающих его искусственность.

Первый — это обилие деталей, которыми историк уснастил рассказ о тайной ночной встрече, притом, что сам он там явно не присутствовал и очень маловероятно, чтобы ему рассказали о ней. В самом деле, де Ту не был близко знаком ни с одним из главных действующих лиц. Он принадлежал к другому общественному классу, к моменту убийства он вернулся из Италии после долгого пребывания там (он сам пишет об этом в «Мемуарах») и приступал тогда к ученым занятиям в одиночестве, которые займут у него много времени[642]. Ясно, что здесь он свободно фантазирует на тему скрытых намерений «знатной принцессы», какими видит их он. Отметим, однако, что это обвинение не выходит за определенные пределы: слово caressant (ласковый) в XVI в. обычно относилось к словесным ласкам, особо любезному обхождению с целью убедить собеседника. Умение Маргариты обольщать, в представлении де Ту, целиком объяснялось ее хитростью и умом, пусть даже оба эти качества и связаны здесь с легендарным женским двуличием.

Вторая примечательная черта этой реконструкции — неизменное неодобрение, с каким магистрат относится к участию женщин в политической игре. Еще наглядней это видно в другом отрывке, посвященном Маргарите, когда историк говорит о ее поездке во Фландрию. Ее болезнь, — объясняет он, — была предлогом, чтобы не ехать к мужу в Наварру. Отпускать ее ни в коем случае не следовало бы, по его мнению, «но так как она всегда воспитывалась при дворе, где королева ее мать давала ей много свободы», она сделала то, что собиралась. Встретившись с доном Хуаном, она составила с ним заговор, чтобы угодить Гизам, а потом ее использовали как ветреницу, поскольку она была ветреницей. «Так что, — заключает он, — вся цель этой принцессы состояла в том, чтобы снова разжечь в королевстве смуты и тем самым получить благовидный повод остаться при дворе»[643]. Этот отрывок, кстати, переполненный ошибками, — всего лишь один из многих, где выявляется основная мысль этого магистрата: женщины в политике — чрезвычайное зло. Вместо того чтобы оставаться на своем месте, то есть в стороне, они из прихоти, «в отместку» (это слово встречается часто) вмешиваются в то, чего не понимают, и путают все карты. Они причиняют вред не только действиями, но и примером, который подают другим, и своей способностью поддерживать это ненормальное состояние надолго — так, своей неприличной свободой Маргарита была обязана Екатерине.

Портрет королевы, какой рисует это произведение, очень показателен. Мало того, что она выглядит здесь квинтэссенцией женщины в представлении клерков — соблазнительной и склонной к макиавеллизму, легкомысленной и упрямой, ловкой на дурные дела и неспособной понимать важные вещи, — но на ней лежит еще и ответственность за убийство. Надо подчеркнуть, что королева была не единственной, чей образ исковеркал тот, кого потомство превознесет как «самого объективного историка своего времени». Ведь публикация его труда вызвала яростную полемику, в результате которой книга в 1609 г. попала в Индекс запрещенных книг и которую не остановили «объяснения» в «Мемуарах» магистрата, вышедших в 1614 г. — и, кстати, не содержащих почти ни слова о Маргарите, с которой де Ту был едва знаком. Так или иначе, решение издавать этот труд на латыни значительно ограничило популярность этой «Истории», которая на французском языке появится не раньше 1659 г.

Наконец, отметим, что в 1606 г. родился «Французский Меркурий», нечто вроде альманаха, где перечислялись основные события истекшего года. Маргарита упомянута там всего дважды в первые три года его выхода, а именно в 1606 г.: с одной стороны, говорится, что она ведет тяжбу с графом Оверньским, с другой — что «король, говоря о ней, назвал ее самой благородной в мире […]; те, кому посчастливилось общаться с ней близко, считают ее также самой либеральной», то есть самой щедрой[644].

Маргарита — воспеваемая меценатка

Можно сказать, что, за исключением десяти лет после оскорбления летом 1583 г., последняя королева Наваррская всегда славилась как мать искусств и покровительница литераторов. Мы видели, что она вернулась к этой роли к середине 1590-х гг. и что писатели — завсегдатаи Юссона, такие, как братья д'Юрфе или Луи Папон, возлагали на нее свои писательские надежды. Еще до возвращения в Париж ей было посвящено немало произведений, например сочинения м-ль де Больё, Антуана Ла Пужада или Жана Алари. Однако с прибытием королевы в столицу летом 1605 г. количество литературных трудов, адресованных или посвященных ей, умножилось. Так, Клод Гарнье, обращаясь к Депорту, написал элегию на прием королевы в Париже, мимоходом посетовав на «век, в коем обитает невежество», и предсказав поэтам возрождение надежды:

Наконец мудрая, ученая и прекрасная Маргарита,

Цвет рода Валуа, которые так тебя любили,

Подобно богатому кораблю вошла в порт

Своих благородных предков, и все видят ее блеск.

[…] Никогда ни монарха, ни монархиню

Не принимали ни более уважительно, ни более радостно,

Чем приняли эту Даму; и никогда не видели,

Равно как вовеки не увидят потомки,

[…] Большей и столь благородной кротости.

Вот каким образом, Депорт,

Королева Маргарита, в достойном сопровождении,

Явилась перед нами[645].

Жан Дезистриер, Жан Дарналь и Жак Корбен тоже бросились писать различные панегирики своей настоящей или будущей покровительнице. Первый, простодушно признавшись в посвящении, что «желает обратить на себя внимание», довольно вялым слогом воспел красоту Маргариту, не побоявшись вдаваться в подробности, хотя и не выходя за рамки самых классических канонов. Таким вот образом:

Эти красноречивые уста, в коих обожествляется Меркурий,

Этот голос, рассекающий воздух своей силой,

Ставят тебя выше Паллады и Пандоры

Либо возрождают их в твоей естественности[646]…

В последующие годы художники и интеллектуалы, поощряемые королевой, посвятили ей впечатляющее множество самых разнообразных произведений. Поэты, драматурги, философы благодарили ее за помощь и за интерес к их трудам, но это делали также теологи, ученые, переводчики, моралисты, в то время как ее протеже, которых становилось все больше, писали сочинения в ее честь. Произведением, которому здесь предстояло вызвать наибольший резонанс, была, конечно, «Астрея» овернца Оноре д'Юрфе, которая начала печататься в 1607 г. и публикация которой растянулась на несколько лет[647]. Королева выведена там в образе Галатеи, нимфы, царствующей в Изуре, который отделяет счастливые рощи пастушков и пастушек от Марсийи, воплощающего двор с его интригами. Ее любят Линдамор и Птолемас, но она влюбляется в героя Селадона, которого спасла из вод Линьона, куда он в отчаянии погрузился, однако для него она — искушение. После многочисленных интриг она наконец выходит за прекрасного Линдамора…

Галатея была всего лишь одним из очень многочисленных персонажей этого нескончаемого романа, чрезвычайно символического, написанного в неоплатоническом духе и предлагающего читателям долгие рассуждения на темы любовной страсти, человеческого предназначения, нравов, политики и преимуществ удаления от света в беспокойную эпоху. Тем не менее влияние, оказанное на роман королевой, было сравнительно сильным, ведь действие происходит невдалеке от тех мест, где Маргарита провела столько лет и где она делилась размышлениями о Фортуне, намного больше, конечно, вдохновляясь собственной судьбой, чем судьбой автора. Кстати, о том, что Галатея — это Маргарита, были в курсе современники королевы далеко за пределами ее парижского двора. Все знали о ее оверньском изгнании, все узнавали ее в знатной даме, влюбленной в красоту, которая была сама себе хозяйка и царствовала над своим двором. В различных парижских кругах, как и в Лувре, не было никого, кто не слышал бы о двадцатилетней дружбе, связывавшей королеву с автором романа, и поговаривали, что в образе Линдамора мог изобразить себя сам Оноре д'Юрфе.

Еще несколько лет, последних в жизни Маргариты, резко отличались от предшествующего периода, и для них было характерно некое единодушие в отношении к ней. Скандальные слухи прекратились, уступив место разговорам лишь о ее благодеяниях, ее дружбе с дофином и блеске ее приемов, словно бы строительство ее особняка стало в глазах сограждан ее последним безумством. В столице привыкли к ее присутствию и не раз имели возможность наблюдать, как она способствует стабильности режима, когда возобновились волнения и когда принцы крови вступили в новую стадию борьбы с Короной[648]. «Французский Меркурий» упоминал королеву лишь с тем, чтобы отметить ее роль в расследовании убийства Генриха IV, достопамятный бал, который она устроила в 1612 г. для герцога де Пастраны, и ее действия в 1614 г. ради возвращения принца Неверского в королевский лагерь. Эта хроника ни разу не отозвалась о Маргарите неуважительно.

Ее протеже продолжали посвящать ей произведения и славить ее в небольших сочинениях, написанных по частным поводам. Александр Бутеру и Марк де Майе воспевали красоту садов Исси, Виталь д'Одигье оплакивал смерть Бажомона, Жак де Шан Репюс создавал вариации на тему имени своей покровительницы, Фассарди описал один из ее сказочных приемов… Наконец, в последние месяцы 1614 г. увидела свет книга иезуита отца Лорио «Цветы моральных секретов», включавшая, помимо ее «Ученого и тонкого рассуждения», особо хвалебное упоминание ее культуры и жизненных привычек.

Смерть великой патронессы французской словесности, случившаяся в начале 1615 г., вызвала последний всплеск таких сочинений, приуроченных к конкретному событию и написанных как авторами, указавшими свое имя, так и анонимами. На следующий же день Жан д'Алари прославил в ней «мать Здравых Умов», выразив мнение, что она не всегда была столь достойной почтения: «Как цветок вечерницы лучше пахнет вечером, чем утром, так и божественная Маргарита издала более сильный аромат своей добродетели на закате дней, чем на рассвете жизни»[649]. Дю Пешье подчеркнул в ней чрезвычайную щедрость, добавил, что «покойная королева неизменно любила науки», и заявил, что она была «самой чистосердечной из всех за бесчисленное множество лет»[650].

Матьё де Морг, который был ее «неизменным советником и проповедником», произнес надгробную речь над той, что была «покровительницей благих знаний и священным прибежищем благих умов»[651]. Четыре грани его «Королевской пирамиды» представляли четыре основных добродетели Маргариты: «благочестие, щедрость, человечность, любовь к словесности». «Эта государыня, — писал он, — показала […], что бывают женщины и королевы, […] намного превосходящие мужчин и королей». Конечно, «некоторые сочтут, что ее положению и полу не очень приличествуют занятия наукой; но она не могла бы лучше использовать досуг, какой предоставили ей смуты в сем королевстве, когда она жила вдалеке от придворной молвы, чем просвещая свой острый ум, и она была не первой из представительниц своего пола, отличившихся и науках, хотя и первой из тех, кто занимал такое положение». После ее смерти, — заключал он, — «красота ее лица вполне свидетельствовала о том, что кончина ее была мирной».

* * *

Итак, особа, умершая в марте 1615 г., уже вошла в легенду. Героиню пьес и романов, исторический персонаж, мишень памфлетистов, королеву возносили до небес одни и чернили другие; ее необычная судьба, полная таких контрастов, отмеченная такими страстями эпохи, почти никого не оставляла равнодушным. Знали о ней еще мало, по то, что было известно, поражало воображение. Последняя из Валуа, она родилась в благословенные времена, когда еще не начались религиозные войны, при великом французском дворе, и пережила тех, кто преследовал ее своей ненавистью, тогда как они скончались в атмосфере грозы и насилия. В юности ею восторгались за образованность и красоту, а ее свадьба оказалась запятнана величайшим кровопролитием века. На десять лет она втянулась в ссору между королем и его братом и заплатила за духовную независимость двадцатилетним изгнанием. Став королевой Франции, она согласилась стушеваться перед другой женщиной. И когда казалось, что для нее все кончено, она в конечном счете превзошла свою соперницу, вернувшись в Париж и даже в королевскую семью, заняв место, которое всегда должно было бы принадлежать ей.

Таким образом, в первые годы XVII в. уже имелись в зародыше все составные части легенды о той, кого однажды назовут королевой Марго. Они существовали, конечно, в воображении народа, слишком подверженного влиянию противоречивых слухов, чтобы он не принимал на веру самые неправдоподобные россказни; конечно, в исторических трудах, которые вызывали возражения, но оставили свой след; в одном романе, который надолго сохранит идеализированную память о ней, а также в одном памфлете, который еще воспринимали как таковой, но к которому в свое время начнут обращаться в надежде ощутить хмельной аромат исчезнувшей эпохи.

Однако бесспорно одно. Ко времени, когда Маргарита скончалась, уважительное мнение о ней значительно преобладало. «История» де Ту попала в Индекс запрещенных книг, «Сатирический развод» распространялся под полой, редкие нелестные замечания по адресу королевы остались в 1606–1609 гг. С тех пор образ бывшей жертвы, на какое-то время поблекший из-за неясностей и упреков в связи со строительством отеля Августинцев, приобрел четкие черты в общественном мнении, уже видевшем в последней из Валуа просто пожилую даму, ученую и щедрую, которая, возможно, не всегда шла праведным путем, но искупила это в зрелом возрасте редкостными достоинствами сердца и ума. Смерть короля, приход регентши к власти в королевстве, возобновление интриг принцев не могли не отодвинуть ее на второй план. Даже если ее последние вмешательства в политику были заметны, о ней больше не спорили, а ее позиция в феминистских дебатах надолго обеспечила ей видное место в длинном списке «знаменитых женщин».

Глава II

Живая память

(1615–1685)

Период, включающий царствование Людовика XIII, несовершеннолетие Людовика XIV, а потом первые пятнадцать лет его личного правления, несомненно, был самым славным для посмертной репутации королевы Маргариты. Очень скоро были опубликованы ее «Мемуары», и ее личность вызывала все больше толков и споров, далеко не все из которых порождались просто интересом к истории. Дело в том, что женщина, произведение которое теперь читали, выглядела — в противоположность многим ее современникам — современницей своих читателей. Ее бравада, превратности ее судьбы, несчастья, которые заставила ее испытать Фортуна, как и ее «доклассический» язык — все это делало ее персонажем века барокко, а потом первого периода царствования Короля-Солнца. Феминистки, либертены, фрондеры, прециозницы в разной степени и в разные моменты века узнавали какие-то свои взгляды и свои вкусы в рассказах этой женщины, которая защищала свой пол, возводила любовь на пьедестал, не считалась с королевской властью в течение всей молодости и дала Франции первые великие аристократические мемуары.

Однако по истечении первой трети века память о Маргарите начали очень сильно искажать, и делала это историография, находившаяся на содержании у власти, ставя перед собой задачу дискредитировать участие женщин в политической игре — по соображениям, которым королева была явно чужда. После того как образ Маргариты был постепенно лишен общественной составляющей и сведен к одним ее галантным наклонностям, он стал доступен для беллетристической деформации, которая и произошла с ним в 1640-е гг.

Время «сильных женщин»

О посмертной репутации Маргариты в течение двадцати лет после ее смерти прежде всего говорит тот факт, что издатели поспешно принялись помещать ее имя в заглавия книг, которые представляли публике, предлагая сочинения ее бывших протеже. Так, они с удовольствием напоминали, что Жан Герен был «председателем суда, учрежденного на кухне Королевы Маргариты», Жан Клаверже — ее «советником и докладчиком прошений», Эли Питар — ее «советником и духовником», и т. д.[652] Другие авторы, которые не могли похвастаться столь престижным послужным списком, считали нужным упомянуть, что их произведения были прочитаны в присутствии королевы[653]… Все эти напоминания служили гарантией для читателей, для которых имя Маргариты по-прежнему было синонимом культуры и хорошего вкуса.

Память о ней проявилась и в идеологическом споре, который уже два века вели сторонники и противники женского пола и который вспыхнул с новой силой в 1618 г. после публикации «Азбуки зловредности женщин, посвященной самой злой в мире», написанной неким Жаком Оливье (Алексисом Труссе). Это женоненавистнический памфлет, автор которого нападал на всех женщин разом, но определенно метил прежде всего в Леонору Галигаи, наперсницу Марии Медичи, недавно сожженную как ведьму[654]. Среди многочисленных реакций на этот памфлет[655] было и появление феминистского манифеста «Превосходство женщин, с их ответом автору Азбуки», где вслед за самим текстом было перепечатано «Ученое и тонкое рассуждение» Маргариты[656]. «Ответ» занимает семь страниц. Он приводит список женщин, сохранившихся в людской памяти как знаменитые, в который входят еще две Маргариты и который завершается именем «великой Королевы Маргариты, внучатой племянницы первой, племянницы второй и наследницы ума обеих»… Далее в доказательство только что сказанного прилагается «Рассуждение». После него вставлено несколько фраз, в том числе такое заявление: «Вы осудили бы нас, друзья читатели, если бы мы пожелали говорить дальше, поскольку доводы этой великой королевы столь же достойны восхищения, сколь и похвал, и поскольку они более чем убедительны для того, чтобы побудить вас навсегда признать, какое уважение и почести каждый должен оказывать нашему полу, а равно чтобы внушить ненависть к писателям — любителям лжи и врагам истины. Тем не менее последние нас не смущают, ибо нам хорошо известно, что невежество не может породить ничего, кроме несправедливости»[657].

Дискуссия о знаменитых женщинах, неотделимая от дебатов о салическом законе, который с последнего двадцатилетия XVI в. оказался в центре Спора о женщинах, периодически возобновлялась в правление обеих регентш, Марии Медичи и Анны Австрийской[658]. Ее подпитывал подъем феминизма, проявлявшийся в активности женщин из высшей аристократии, в распространении литературных образцов, прославлявших женский героизм, и в создании откровенно феминистских сочинений, самыми показательными из которых были, конечно, сочинения Мари де Турне. Во многих из этих текстов (добрая часть которых вышла из либеральных церковных кругов[659]) упоминается Маргарита — во всяком случае, до 1630 г., начиная с которого развернулось наступление на женщин — государственных деятельниц вообще и на эту королеву в частности. Если до этого года кармелит отец Луи Жакоб включил королеву в свою «Библиотеку женщин, прославленных своими сочинениями» за достоинства ее «Ученого и тонкого рассуждения», то в 1645 г. отец Лемуан в своей «Галерее сильных женщин» благоразумно умолчит о Маргарите и Марии Медичи. Однако некоторые авторы, вопреки всем ветрам и течениям, по-прежнему будут исповедовать культ знатных дам. Так, сьёр де Терзан в 1646 г. В «Триумфе дам» заявит, что королева «заслуживает бессмертной славы не только за ученые сочинения, но и за величайшую любовь, какую всегда испытывала к Словесности и к ученым. И могу сказать к ее чести, что, пока она была жива, ее всякий раз приглашали на Совет, когда требовалось обсудить какое-то очень важное государственное дело. И я видел, что это происходило часто, даже в регентство августейшей Марии Медичи […]. Я могу говорить об этом со знанием дела, потому что тогда имел честь принадлежать ко двору этой ученой королевы».

В условиях этого подъема феминизма, в частности феминизма христианского, и вышли в 1630 г. «Похвальные слова знаменитым королевам, принцессам, дамам и девицам и их жизнеописания» отца Илариона де Коста, который одну из статей посвятил королеве. Относительно ее даты рождения автор ошибся на год, полагая, что она родилась в 1552 г. В рассказе о ее дальнейшей жизни до 1582 г. он откровенно опирался на ее «Мемуары», изданные двумя годами раньше, много раз их цитируя и иногда даже переписывая целые куски — причем порой их искажая из-за ошибочного прочтения. Рассказ о 1582–1605 гг. — более путаный и содержит ошибки[660]. В этом тексте королева открыто переходит к лагерь Гиза, что объясняется любовью: «Она доверила спасти себя тому, кому когда-то отдала сердце, и благодаря его поддержке оказалась в безопасности». Это он якобы создал возможность для ее бегства в Карла, а потом позволил ей обосноваться в Юссоне, где помог Маргарите «оттеснить» Канийака; маркиз якобы на самом деле оказался несговорчивым, даром что немедленно, с первого взгляда влюбился в «ее руки из слоновой кости» — описание, похоже, заимствованное у Брантома, сочинения которого, все еще неизданные, тем не менее были известны ученым[661]. Одна из редких напыщенных фраз в тексте приходится как раз на этот «пробел» в биографии: Маргарита сделала из Юссона, — пишет Кост, — «Фавор для своего благочестия, Ливан для своего уединения, Олимп для своих занятий, Парнас для своих муз и Кавказ для своей скорби»… Текст вновь становится конкретней, когда речь заходит о возвращении Маргариты в Париж, и перекликается со свидетельствами очевидцев начала века, — это показывает, что память о королеве с тех пор сохранялась неизменной: «Там вельможи почитали ее, здравомыслящие люди восторгались ею, все ей служили и следовали за ней. Ее королевские добродетели восхищали умы, а ее щедрость была магнитом, привлекавшим и пленявшим сердца. […] Порядок и великолепие всегда украшали ее двор, где неизменно привечали муз». На этот раз рассказ, похоже, исходит из свидетельства Лорио, на которого, впрочем, автор ссылается. Наконец, упомянуто, что «эта государыня была матерью и покровительницей не только докторов и ученых, но и бедняков».

Эта первая биография королевы до крайности хвалебна, и ее проблематика — откровенно гинофильная. «Великая государыня», «смелая государыня», Маргарита представлена здесь как особа, которая «дала понять [своим врагам], что добродетель и отвага не знают половых различий». Говоря о неудачном браке королевы, Кост напоминает, насколько важен для церкви добровольный выбор со стороны самих супругов, тем самым поддерживая феминистские требования своего времени: «Для короля Карла IX и королевы ее матери важней было осуществление своих замыслов, чем ее собственное удовлетворение; […] но ее воля осталась свободной, чтобы противиться им и подтвердить ту истину, что вынужденные браки редко бывают счастливыми». Кроме того, он упоминает о существовании «Ученого и тонкого рассуждения», сочинения, «где она попыталась доказать, что женщина совершеннее мужчины». Политический вывод, который автор внушает здесь читателям, однозначен. Во вступлении сказано, что «государыне, которая обладала благороднейшим и сильнейшим духом и была самой ученой из всех дам своего века, следует вознести здесь хвалу — за то, что облегчила задачу успокоения Франции, что дала королям Генриху IV и Людовику XIII все, что могла им дать, и за то, что весьма любила и почитала этих особ». То же мнение повторяется, когда речь заходит о разводе: «Сознавая, что плохо пригодна к деторождению, она показала себя не только принцессой французского королевского дома, но и матерью народа, любящей мир, покой и благо сего королевства, когда отреклась от всех личных привязанностей ради удобства Франции, о которой она всегда пеклась больше, чем о себе самой».

Очевидцы и историки до 1630 г

Если в политических дебатах по женскому вопросу, оживлявших первую треть века, не забывали о Маргарите, то и в разных исторических сочинениях ее упоминали тоже. Ни одно из них не дает целостной биографии королевы, а для некоторых характерны предвзятое и пристрастное отношение к ней. Тем не менее эти свидетельства, которые оставлены людьми, бывавшими у нее в доме, дают сведения о королеве Наваррской «из первых рук» и дополняют образ, сохранившийся в людской памяти после ее приезда в Париж.

Первый из этих трудов — «Всемирная история» Агриппы д'Обинье, выходившая с 1616 по 1620 г. Несмотря на стремление к объективности, бывшему соратнику Генриха IV плохо удается скрыть глубокую неприязнь к королеве, и он описывает ее как «коварную женщину», «нетерпеливый дух», какую-то паразитку, действия которой были настолько же бездарными, насколько и аполитичными. Мы не раз имели повод заметить, что текст Агриппы, когда речь заходит о ней, полон нестыковок, в частности, при описании «войны влюбленных». Но не менее клеветнический характер у него носит изображение и следующего периода, в частности, пребывания королевы в Оверни, о котором он ничего не знал и которое изо всех сил постарался описать в самом жалком виде. Кстати, на его взгляд, свое несчастье королева вполне заслужила, из-за «скандальной жизни» лишившись «нежности» супруга[662]. Что касается развода, то она тщетно пыталась его оттянуть, не желая, чтобы ее оттеснила женщина, стоящая ниже ее.

Агриппа преследовал двойную цель: с одной стороны, дискредитировать женщину, которую ненавидел, с другой — оправдать даже те действия короля Наваррского и его союзников, которые наиболее спорны с исторической точки зрения. Однако, в конечном счете, несмотря на все уничижительные обороты речи и оскорбительные недомолвки, его обвинения оказываются довольно слабыми. Он считает, что Маргарита несет ответственность за перемену союзнических отношений (гибельную для гугенотов), на которую пошел ее брат Алансон в 1578 г., и что это она развязала войну весной 1580 г. Это всё. Что касается конкретных упоминаний о ее любовной жизни, они сводятся к одной фразе о Бюсси и одной о Шанваллоне, к которым можно добавить намек на Тюренна во втором издании[663]. Надо уточнить, что место, уделенное королеве в его книге, намеренно ограничено: д'Обинье всегда предпочитал выставлять в лучшем свете себя, чем долго говорить о противнице[664]. Так, на эпизод с ее оскорблением ему хватило семи строчек, тогда как две последующих страницы посвящены описанию его встречи с Генрихом III ради улаживания этого дела.

Зато другой текст, опубликованный в 1618 г., дает об этом эпизоде точные сведения, — «Речь г-на де Пибрака, обращенная к королю Генриху III»[665], где воспроизводится добрая часть содержания последних переговоров между Беллиевром и королем Наваррским и где видно, до какой степени беспомощной ставкой в жестокой политической игре была тогда Маргарита. В следующем году начали издавать мемуары современников королевы. Мемуары Мерже, секретаря герцога де Ларошфуко, не упоминают Маргариту, но приводят первое описание Варфоломеевской ночи с точки зрения человека, находившегося в Лувре, и это, когда появятся «Мемуары» королевы, позволит судить о достоверности свидетельства последней из Валуа. В 1621 г. вышло также несколько изданий «Дневника достопамятных событий, случившихся в царствование Генриха III» Пьера де Летуаля. Эти издания, как и все, какие увидят свет до конца века, были очень неполны и не содержали ни намека на Маргариту. Что касается «Мемуаров» Филиппа де Морне, представленных публике в 1624 и 1625 гг., они содержали новые важные сведения о двух ключевых моментах биографии королевы: о переговорах, связанных с оскорблением 1583 г., о которых уже накопилось много информации, и о переговорах ради аннулирования брака. Однако эта книга крайне мало говорит о самой Маргарите. Надо добавить, что, вопреки тому, что обещает заглавие, это просто набор разрозненных текстов, а не связный рассказ.

Публикация «Мемуаров»

Итак, «Мемуары» королевы, опубликованные в конце 1628 г., были первым документом, ярко осветившим биографию этой женщины, по-прежнему очень знаменитой и очень уважаемой. Издатель Оже де Молеон де Гранье, не опознав Брантома в «благородном муже, настоящем французе, принадлежащем к известной фамилии», к которому обращалась Маргарита, написал, что произведение посвящено Шарлю де Вивонну, барону де Ла Шатеньере. Он заявил в предисловии, что надо «быть удивительно тупым, чтобы не получить удовольствия при чтении их автора», но не обмолвился ни словом ни о происхождении рукописи, ни о повреждениях, которые она претерпела… Однако три лакуны в разных местах текста[666] непохожи на результат вмешательства цензуры. В самом деле, с этой точки зрения единственным отрывком, который следовало бы вымарать, было описание начала свадебной церемонии, где Маргарита сообщает, что «слова, полагающиеся в таких случаях», все-таки были произнесены, — а эта версия противоречит небылице, которая была придумана во время развода и на которой была основана легитимность Людовика XIII. Что касается недостающей части «Мемуаров», то догадаться о том, что там содержалось, не очень трудно. Рассказывая о своем пребывании во Франции, о долгих блужданиях мосле оскорбления в августе 1583 г., о возвращении в Нерак, о бегстве в Ажен, а потом в Карла, о заключении в Юссоне и, наконец, о том, как она обосновалась в оверньской крепости, Маргарита, конечно, не преминула бы изобразить себя невинной жертвой, а брата и мужа выставить не в самом выгодном свете. Несомненно, она постаралась также убедить читателей, что никаких бастардов у нее не было, и показать, что причиной, по какой ее заключили в Юссон, было не ее распутство, а желание обоих королей отделаться от нее. Что во всем этом могло смутить власти в 1628 г.? Репутация Генриха III уже никого не волновала, а о том, что первый Бурбон был небезупречен, знали все. Правда, само опровержение оскорбительных слухов, распущенных о Маргарите в 1583 г., а особенно с 1586 г., могло бы побудить кого-то усомниться в том обвинении, которое уже тридцать лет в глазах народа только и оправдывало расторжение ее брака, — в ее развратности. По если это было цензурным изъятием, произведенным по приказу Ришелье, о вмешательстве которого в публикации той эпохи хорошо известно, то трудно понять, почему он пропустил признание, упомянутое выше, — разве что его подручные сделали свою работу спустя рукава, что, впрочем, бывало не раз.

Во всяком случае, конечно, не кардинал инспирировал решение суда, вынесенное по «Мемуарам» Маргариты в начале 1629 г., о котором мы знаем только, что санкции, которые оно предусматривало — изъятие книги и запрет книготорговцам продавать ее, — очень скоро были смягчены[667]. Гранье даже должен был выглядеть в глазах Ришелье настолько невиновным, что стал одним из первых членов Французской академии, которую тот чуть позже основал. Здесь сказалось, несомненно, влияние потомков тех, кому Маргарита предъявила обвинения в «Мемуарах»: они могли оскорбиться. В первом ряду подобных людей находятся Рецы, ставшие одним из самых могущественных семейств: ведь королева назвала их предка Альбера де Гонди одним из главных виновников Варфоломеевской ночи (вспомним, что это ему, по ее словам, было поручено уговорить Карла IX). Немного дальше мы увидим, почему есть законные основания подозревать их в давлении на власть.

Как бы то ни было, несмотря на купюры и отсутствие последней части, несмотря на судебный запрет, эта книга сразу же получила величайший успех, и ее немедленно стали скрытно переиздавать: шесть тиражей приходится только на 1628 и 1629 гг., а потом переиздания происходили со средним интервалом в пять лет до самого 1660 г. Очень скоро «Мемуары» стали известны и за границами Франции — с 1630 по 1645 г. три издания увидели свет в Англии, а в 1641 г. появился итальянский перевод. Такая издательская активность, уникальная в своем роде, свидетельствует об успехе книги у образованной публики, которую привлекали как описание истории, так и простой и изящный стиль, лишенный архаичности и педантизма, который вполне соответствовал эстетическим вкусам XVII в. У нас есть немало свидетельств того, каким «современным» выглядел текст Маргариты в момент появления и какой восторг вызывал он у читателей. Фонтене-Марёй скажет в собственных «Мемуарах», что мемуары королевы «получили широкое одобрение»[668], а Поль Пеллиссон, секретарь Французской академии, составляя историю своего уже почтенного учреждения, сообщит, что эта книга была одним из четырех текстов, убедивших его в превосходстве французского языка над языком Цицерона. Он даже добавит, что, когда открыл ее в юности, то «перечитал дважды с начала до конца всего за одну ночь»[669].

Контрнаступление 1630-х гг

В конце 1630 г. долгие месяцы интриг, направленных на оттеснение Ришелье от власти, закончились «Днем одураченных» и бегством Марии Медичи в Нидерланды. Ведь Мария Медичи и ее невестка Анна Австрийская в свое время объединились против кардинала, поскольку считали пагубным влияние, которое он оказывал на короля, с тех пор как вошел в состав правительства, и осуждали его воинственную внешнюю политику. Но поражение союза двух королев стало не просто поражением политической коалиции. Оно также — и, может быть, прежде всего — положило начало систематическим действиям по отстранению от власти всех знатных дам, чье присутствие на политической арене было невыносимо для многих и чье могущество казалось пороком, присущим властвованию старинной знати. Ришелье, мечтавший «сбить спесь с вельмож», понял, что эти дамы — слабое звено в рядах княжеской аристократии, власть которой он хотел ограничить. Поэтому он не довольствовался тем, что вынудил королеву-мать бежать, а Анну Австрийскую — стать не более чем супругой короля. Мобилизовав своих драматургов[670] и своих историографов, он предпринял идеологическое наступление с целью оспорить допустимость присутствия женщин как таковых на политической арене. Главной мишенью этих нападок станет, разумеется, Мария Медичи, противница живая и опасная; но в ходе этого наступления, которое тогда только начиналось и продолжится вплоть до триумфа абсолютной монархии, его участники метили — и попали — также во многих других женщин. Что касается Маргариты, она уже пятнадцать лет как умерла. Но ее «Мемуары» только что с блеском напомнили, какую политическую роль могут играть принцессы, и ее образ по-прежнему вдохновлял феминисток… Так что было небесполезно дискредитировать заодно и ее. Это и было поручено трем главным историографам Ришелье — Жану-Батисту Матьё, Сципиону Дюплеи и Мезере.

В 1631 г. была переиздана «История Франции» Пьера Матьё значительно переписанная его сыном Жаном-Батистом, прежде всего в местах, посвященных королеве Наваррской. Судя по всему, историограф читал отца Илариона де Коста, у которого он заимствует целые куски текста, но при этом подправляет их. Так, Маргарита сделала из Юссона «Фавор для своего благочестия, Ливан для своего уединения, Олимп для своих занятий, Парнас для своих муз, Киферон для своих романов, Кавказ для своей скорби»… Особо подчеркивая сладострастие своей героини, он делает из королевы жертву родительского деспотизма в чистом виде: она была «выдана за короля Наваррского ради блага и спокойствия сего государства, а не за герцога де Гиза, в которого, похоже, была влюблена», после чего была вынуждена жить с мужем и лишилась «милости короля своего брата, так как слишком открыто сказала, что больше не желает видеть короля Наваррского, что его общество превратилось для нее в невыносимую муку»[671]. Почти насильно отправленная матерью в Нерак, она якобы воспользовалась первой возможностью, чтобы укрыться в Ажене, а потом перебралась в Юссон, чтобы наглядней продемонстрировать желание расстаться с мужем…

Не довольствуясь тем, что объясняет политический маршрут Маргариты отвращением к мужу, Матьё кроме того, подрывает доверие к ее свидетельству — но не в открытую. Ведь в той же «Истории Франции» он публикует «Рассуждение […] о причинах и мотивах Варфоломеевской ночи», якобы написанное Генрихом III в Кракове. Этот документ — фальшивка, вероятно, изготовленная самим историком, — противоречит «Мемуарам» королевы и удивительным образом снимает с Гонди всякую ответственность за резню… Несомненно, здесь, как и в приговоре суда по поводу «Мемуаров», надо усматривать могущественную руку семьи Редев[672].

Вторым историографом Ришелье, который взялся за перо, чтобы дискредитировать королеву, был Сципион Дюплеи, ее бывший докладчик прошений, работавший с начала 1620-х гг. над «Общей историей Франции». В 1628 г. он выпустил третий том, завершившийся историей Карла IX. Упоминания о Маргарите в этой книге — вполне доброжелательные. Дюплеи сумел описать королеву такой, какой ее знал, причем пошел на то, чтобы развенчать миф о великой любви между ней и Гизом и оспорить версию насильственного брака. Как, возможно, вспомнят наши читатели, он объяснял, что желание стать королевой пересилило опасения Маргариты и что после она «отдала сердце» супругу.

В последующие годы, то есть непосредственно по указке министра, Дюплеи продолжил свое произведение, сменив тон. В отличие от Матьё, он предпочел не скрывать, что Маргарита играла политическую роль, а демонстрировать, что это приводило к пагубным последствиям. В «Истории Генриха III» он обвинил ее в том, что она подтолкнула герцога Алансонского к мятежу: «Королева Наваррская, его сестра, поощряла его сдвигать любые камни, чтобы добиться преимуществ». Кстати, она питала к нему «извращенную страсть и не смогла этого скрыть в своих "Мемуарах"». Она служила его интересам во Фландрии «и не пренебрегала при этом никакими ухищрениями». Она поехала в Гасконь по настоянию супруга и брата, но вопреки своему желанию: «При встрече обе стороны выказали большую радость и ликование, во всяком случае внешне. […] Таким образом, она, будучи ловкой и хитрой, прибегала к столь клеветническим россказням и надуманным предлогам, подстрекая мужа отомстить королю, что королева-мать попыталась удержать ее в должном повиновении Его Величеству с помощью разного рода уловок…» Эти традиционные слова о женской хитрости в чем-то сопоставимы с выдвинутыми автором обвинениями в вопросе чести. В самом деле: когда в Гаскони, — объясняет Дюплеи, — Генрих одарял любовью Дейель, Ребур и Фоссез «одну за другой, Маргарита это сносила тем более терпеливо, что муж не контролировал ее действия; хотя она жалуется в своих "Мемуарах", что эти девушки служили ей в его отношении дурную службу — она говорит это, чтобы скрыть прегрешения против законов брака, которые совершались с ее стороны, бумага не краснеет; но я бы покраснел, если бы записал на бумаге то, что слышал, когда она сама всерьез говорила об этом»[673].

Такое множество клеветнических и невероятных утверждений — особенно последнее — вызвали со стороны современников королевы резкую реакцию, которую мы рассмотрим далее. Историограф, отнюдь не сложив оружия, через два года перешел в контратаку в «Истории Генриха IV»: «Никто (насколько я слышал) не нашел странным то, что я смело сказал о безнравственности ее жизни в царствование Генриха III. […] А вот я нахожу более странным [предположение], чтобы рассудительный человек не мог рассудить об этом сам, найдя верные и нужные соображения, без того чтобы их излагал я. Похвалы ей я отложу до описания ее кончины, когда скажу нечто воистину странное и удивительное»[674]. Пока что, в последних строках книги, он наносит страшный удар по образу Маргариты: «Она, когда жила вдалеке от короля, родила двух сыновей — одного от сьёра де Шанваллона, он еще жив […]; другого, который скончался, от сьёра д'Обиака; и я был знаком с обоими». Тем самым Дюплеи подтверждает слухи, ходившие о его госпоже, всё с той же целью подтвердить правомерность развода короля с ней. Это было, — комментирует он, — «неопровержимым основанием для того, чтобы расторгнуть с ней отношения»[675]. В своей «Истории Людовика XIII» он ее описывает главным образом в день убийства Генриха IV. Она как раз отмечала в Исси свой день рождения, — сообщает он; узнав эту новость, «она внезапно направилась к реке и села в лодку, чтобы отплыть в Лувр. Она была очень удручена — не смертью короля (ибо она его не любила ни тогда, ни когда-либо), а скорей опасением, как бы регентство не попало в руки какого-нибудь из принцев Крови, с которыми она не имела никаких дел. Она вернулась вполне успокоенной и удовлетворенной тем, что регентство было возложено на королеву-мать». Для Дюплеи эта ситуация стала поводом описать союз, заключенный между обеими женщинами, как союз, основанный на общих политических интересах и взаимных услугах, но еще и на той «нежности, какая легко связывает меж собой женщин, даже когда одна из них подчиняет себе волю другой»[676]… Как лучше было изобличить союз Марии Медичи и Анны Австрийской, еще совсем свежий в людской памяти?

Однако главные слова о королеве, как и было обещано, говорятся после сообщения о ее смерти[677]. И, конечно, здесь присутствуют заявленные похвалы. Историограф упоминает «благочестие, набожность, любовь к государству, почитание литературы, щедрость, учтивость, любезность» королевы, подчеркивает ее щедрость, образованность, ум, разнообразие вкусов и хвастается, что бывал у нее дома.

Однако эти похвалы перемежаются нелестными замечаниями. «Из-за восхитительной красоты, какой одарила ее природа в девичестве, она стала желанной для всех великих государей христианского мира, и это само по себе изначально внушило ей столько тщеславия, что, когда все провозглашали ее богиней, она иногда воображала, что так оно и есть». Потом Дюплеи отказывается от версии заключения ее брака, которую сам выдвинул пять лет назад. «Она полюбила Генриха герцога де Гиза, что был убит в Блуа, и настолько с самой юности отдала всю любовь своего сердца этому принцу, обладавшему привлекательными качествами, что никогда не любила короля Наваррского […], которого сразу же возненавидела и за которого в конечном счете вышла вопреки своему желанию и вразрез с каноническими законами. […] Поскольку ее любви [мужчины] искали так же, как другие женщины искали его любви, это была очень дурная супружеская пара. Так как в своих "Мемуарах", увидевших свет, она пожелала облить всяческой грязью этого великого короля, я был вынужден вернуть ей немалую долю этой грязи, какая ей причитается сообразно ее месту в истории».

Итак, на поверхность снова вышла официальная версия — задача автора состояла в том, чтобы подтвердить основания для развода, выдвинутые церковью и королевской властью, и заново позолотить герб «великого короля», отца того, кто сидел тогда на троне. А также в том, чтобы поучать: «Я пишу здесь не панегирики государям и государыням, но истинную Историю, каковая должна отражать их добродетели и не умалчивать об их пороках, дабы их преемники, опасаясь подобного пятна на своей памяти, подражали бы их достохвальным деяниям и сторонились дурных». Однако истинная цель была другой: «Впрочем, из соображений государственной пользы важно отметить, что ее бастарды родились у нее, когда она была в разводе и вдалеке от короля, поскольку даже того монаха, который долгое время заявлял (и заявляет поныне), что он сын Королевы Маргариты, так и не наказали как самозванца»[678]. Каково признание! Таким образом, Дюплеи очернил бывшую покровительницу из чувства долга: государственные интересы требовали, чтобы ее честь была посильней замарана, потому что в этом случае легитимность Марии и ее потомства станет более бесспорной! «Впрочем, этот единственный изъян, порочащий сию великую государыню, перекрывается столькими природными совершенствами и столькими превосходными привычками, каковыми она блистала, что не может сильно помешать ее восхвалению…» Бедняга Дюплеи! Сколько раз ему не удается скрыть чувство неловкости при составлении этого чересчур долгого похвального слова, где он неуклюже чередует злословие с дифирамбами, пытаясь извиниться за каждый нанесенный удар! В этом вальсе-качании прислужник Ришелье доходит даже до того, что опровергает все свои предыдущие обвинения: «В ее любви было более искусства и видимости, чем действия», — утверждает он; и, кстати, она непременно желала, чтобы это чувство «практиковалось более в духовной сфере, чем в телесной»… Но эти противоречия ускользнут от историков, которые не станут внимательно их анализировать и помещать в контекст пропаганды министра. Напротив, они поверят в искренность Дюплеи, попав в ловушку, которую он для них расставил, когда постоянно напоминал, что был знаком с той, о ком говорит, и, следовательно, ему надо верить.

Защита Маргариты

К людям, взявшимся за перо, чтобы оспорить выводы Сципиона Дюплеи, относится прежде всего Матьё де Морг, бывший проповедник королевы и духовник Марии Медичи. В 1636 г. он объявил войну «подлейшему» историографу, «которого испорченность нашего времени избрала любимцем». По его словам, Дюплеи совершил три преступления против Истории. Первое, которому Морг посвятил большую часть своего опровержения, заключалось в клевете на Марию Медичи: кардинал «усадил за работу всех продажных писателей Французского королевства, чтобы оклеветать ту, которая когда-то дала ему в руки средства для приобретения чести». И Дюплеи раболепно повиновался, не поколебавшись задеть своей клеветой других знатных дам: «Чтобы оскорбить великую государыню, он обвиняет всех женщин». Второе преступление — безудержная лесть кардиналу, доходящая до смешного: Дюплеи без устали величает его столь гротескными титулами, как «могучий гений», «светоч государства», «величайший человек века», и множит панегирики, полные небылиц. Наконец, третье непростительное преступление — оскорбление Маргариты, хотя ей тот обязан всем: «Дюплеи в то время был бедняком, взявшимся толковать философию по-французски […]; свое поприще он начал при ней, и именно со сцены этого маленького двора он перешел на сцену большого мира, на каковой теперь проявляет самую черную и самую гнусную неблагодарность, какую когда-либо выказывал человек. Чего он только не сказал в укор этой великолепной и воистину царственной монархине, которая облегчила обретение Францией покоя!» То есть Морг пытается опровергнуть утверждения историографа: «Государыню весьма добродетельную хотят представить брошенной женой, женщину, обладавшую самым благородным, сильным и просвещенным умом, какой только их пол позволял иметь женщинам того века, — ипохондричкой»[679]. И духовник высмеивает Дюплеи за использование приема, состоящего в бесконечном повторении: «я был у нее, я ее знаю», как будто только он один был с ней знаком, как будто из-за этого надо верить ему на слово…

Второе возражение исходило от человека, имевшего неизмеримо больший авторитет, чем Матьё де Морг: это был Сюлли, в 1638 г. выпустивший первое издание своих «Мудрых королевских основ экономики государства», иначе говоря, своих мемуаров. Он тоже хорошо знал эпоху, о которой писали историографы Ришелье, и без колебаний выступил в защиту своих современников, обличая «писателей, речь которых мы услышали, и прежде всего некоего Дюплеи», которые — «настоящие наемники». Последний, — обвиняет Сюлли, — очернил «таких особ, как король Генрих III, королева Луиза его жена, монархиня, почитаемая людьми самыми мудрыми и благочестивыми, королева его мать, Месье его брат, королева Наваррская, о которой он отозвался хуже всего, хотя жил у нее на жалованье, и других достойных лиц». Он им приписал «гнусности и мерзости, и зловредные и ужасные умышления друг против друга, ни малейшего признака которых никогда не обнаруживалось, притом бесстыдную лживость подобных обвинений никто не может сознавать лучше [него]»[680]. Впрочем, Маргариту Сюлли редко упоминает в своем труде. Мы видели, что он сохранил лучшие воспоминания о годах ее молодости, в Нераке, когда королева приобщала двор короля Наваррского к правилам нетривиальной любви, но считал ее отчасти ответственной за развязывание «войны влюбленных» — по тем же причинам, что это делал и д'Обинье: оправдывая гугенотскую сторону. Зато великий казначей Франции приводит верные сведения об эпистолярных сношениях, которые имел с владелицей Юссона во время переговоров о разводе и в последующие годы — это стало для него поводом привести несколько писем королевы-изгнанницы и напомнить о ее роли в раскрытии заговора графа Оверньского и герцога Буйонского. Однако это свидетельство бывшего министра Генриха IV, опубликованное нелегально, будет целиком напечатано, став доступным для просвещенной публики, только после смерти Мазарини.

В те же годы взялся за перо, чтобы опровергнуть пропаганду власти, и другой видный политик — маршал Бассомпьер. Его «Замечания на "Жизнеописания Генриха IV и Людовика ХIII Дюплеи» содержат внимательный анализ ошибок либо глупостей Дюплеи, которые он отмечает почти все подряд и скрупулезно опровергает; но книга также показывает, какой гнев испытывал маршал, читая эту официальную историю, — он то и дело клеймит историографа за бесхарактерность, называя даже «животным» и «невеждой». Так, браня Дюплеи за высказывание о «нежданном приезде Королевы Маргариты» в Париж в 1605 г., он приходит в ярость: «Ты бессовестный лжец — ведь мало того что ее приезд был приятен [королю], но [король] несколько раз уговаривал ее, прежде чем она соизволила согласиться». И в ее приеме не было ничего скандального: «Король отправил для ее встречи в Мадрид (Мадридский замок] господина де Вандома в сопровождении господина де Монбазона и знатнейших вельмож, а когда она прибыла в Лувр, король вышел ее встречать на середину двора, а королева — к подножью главной лестницы». Бассомпьер не принимает также оправданий Дюплеи: «Каким бы негодяем ты ни был, но когда тебе поручили очернить государыню, чей хлеб ты ел, — как мог ты на это согласиться?» Наконец, он обращает внимание на противоречия в некрологических «похвалах» в последнем томе, особенно насчет пристрастия королевы к возвышенной любви: «Ты сам опровергаешь всю грязь, какую писал в предыдущих книгах, где измышляешь и прочие мерзости, внушающие ужас». И заключает на этот счет: «Ты хвалил лишь затем, чтобы хулить»[681].

Бассомпьер, который был одним из ближайших друзей Генриха IV с конца XVI в., считает нужным опровергнуть и еще одно ложное утверждение — о мнимой ненависти Маргариты к супругу, о которой историограф не уставал твердить. «Эта скотина несколько раз это повторила, а ведь и тот, и другая давали понять, что когда-то были очень влюблены друг в друга, и я слышал, как они оба говорили об этом между собой; […] он женился на нее не против ее воли, она была очень этим довольна». Что касается претензий историографа на то, чтобы своей прозой развеять мнимую ложь в «Мемуарах» королевы, то маршал отметает эти претензии одной фразой: «Какое оскорбление она могла нанести этому великому королю, который был для нее защитой, не говоря уж о том, что питал к ней привязанность — он это выказывал открыто и кичился этим!»[682] Эти уточнения, отмеченные печатью здравого смысла, не будут опубликованы при жизни маршала — их не пропустит цензура. А когда его произведение выйдет в свет, в 1665 г., шум вокруг «Истории» Дюплеи будет уже забыт — мало кто из историков ее прочтет.

Новые мемуары, новые исторические труды

Совсем другая судьба ждала «Письма» барона Бусбека, вышедшие в 1632 г. Действительно, послания бывшего посла императора Рудольфа II, несмотря на то что их предпочли издать на латыни, сразу же вызвали большой интерес. Ведь основная их часть относится к периоду, когда дипломат жил среди турок. Письма привлекали читателя как рассказы о путешествиях, где автор, проявляя определенный талант, описывал нравы, религию, культуру народа, который для последующих поколений будет олицетворять восточную экзотику. Однако в третьем томе, посвященном французским делам, два письма касаются оскорбления, нанесенного Маргарите в 1583 г. С присущей ему склонностью к ярким образам дипломат утверждал, что даже «Африка никогда не была более обильна чудесами, чем нынешняя Франция», и приводил рассказ о «сцене», случившейся «при всем дворе» с участием короля и его сестры, — сцене, которую мы уже имели повод упомянуть, усомнившись в ее публичном характере. Бусбек охарактеризовал ее как «комическое происшествие»[683]. Во втором письме он утверждал: главной причиной, почему Генрих III так поступил, было подозрение, что его сестра организовала убийство курьера герцога де Жуайёза, причем барон истолковал эту интерпретацию как проявление паранойи короля. Читатели 1632 г. и следующих лет, знакомые с этими переговорами по текстам Дюплесси-Морне, д'Обинье и Пибрака, должны были отнестись к этим утверждениям барона — любителя экзотики с некоторой осторожностью, тем более что одно из этих писем датируется концом августа (то есть было написано через месяц после события), а второе — декабрем… Тем не менее потомки с удовольствием подхватят и разовьют эту версию оскорбления.

Другому тексту предсказывали самое прекрасное будущее — это была «Апология сьёра де Пибрака», иначе говоря, длинное письмо, которое канцлер Маргариты написал ей в 1581 г., после того как она отобрала у него печати. Чем объясняется его публикация в 1635 г.? Была ли это инициатива издателей, которые сочли за благо представить публике еще один текст автора, уже прославившегося своими «Катренами»? Однако в этом послании он не слишком блеснул слогом. Было ли это реакцией его наследников, воспринявших несколько строк из «Мемуаров» королевы, где честность ее канцлера была поставлена под сомнение, как очернение его памяти? Такая реакция выглядит несколько запоздавшей. Или же появление в печати этого длинного письма было составной частью наступления, рассчитанного на то, чтобы подорвать доверие к свидетельствам Маргариты, ведь его автор желал прежде моего продемонстрировать несправедливость ее обвинений? Как бы то ми было, читателей «Апологии» будет довольно мало интересовать, кто был прав, канцлер или королева: как и президент де Ту, в стараниях канцлера оправдаться перед ней они увидят прежде всего проявление его безмерной страсти.

Что касается «Мемуаров» Шеверни, вышедших в 1636 г., то они сообщали некоторые сведения о детстве Маргариты, в частности, о периоде «большого путешествия». В дальнейшем канцлер (умерший в 1599 г.) редко упоминал королеву, но его суровое суждение о Генрихе III включало ее в число невинных жертв короля и подтверждало версию, выдвинутую в «Мемуарах» Маргариты: «Он позволил, чтобы над ним властвовали и им управляли нескромные молодые люди, которые добивались от него громадных и незаслуженных даров, что вело к ссорам и военным смутам; […] наконец, он полюбил двоих из них, чьи имена пусть назовет История [д'Эпернона и Жуайёза], и они властвовали над ним настолько долго и таким образом, что он все делал лишь с тем, чтобы угодить им, вызвав опасения у королевы его матери и отдалившись от нее, поссорившись с королевой своей женой, устроив войну и сохраняя неизменно холодные отношения с братом, заставив обратиться в бегство королеву Наваррскую его сестру, отдалив от себя или вызвав недовольство всех принцев и всех своих добрых и старых приверженцев»[684].

Эти свидетельства современников королевы, относящиеся к частностям, были вновь сметены монументальной «Историей Франции» Мезере, последнего историографа Ришелье, оставшегося на своей должности и после смерти кардинала. Упоминая свадьбу Маргариты во втором томе своего труда (1646), он вновь пересказывает ставшую уже классической версию нежеланного брака, заимствованную в основном у Матьё: «Оба супруга были связаны брачными, но отнюдь не дружескими узами: мадам Маргарита любила другого, и к заключению этих уз ее принудил король, велев выбирать между пожизненным заточением в монастыре и этой свадьбой». Но историк добавляет одну деталь, которая станет очень популярной: «Говорят даже, что, поскольку она молчала, когда надо было сказать "да" перед кардиналом, сочетавшим их браком, он [король] резко ударил ее по затылку, чтобы заставить ее изъявить согласие таким образом в отсутствие согласия словесного». Как и Дюплеи до него, Мезере особо подчеркивал «прочную связь [Алансона] и его сестры Маргариты, на груди которой тот изливал самые сокровенные мысли; и она тоже любила его больше других братьев. Судя по тому, что она рассказывает в своих "Мемуарах", поначалу такую же любовь она испытывала к Месье [Генриху]». Далее историограф следует рассказу королевы, описывая резкую перемену в Генрихе после Монконтура, и предлагает собственную версию того, чем кончилось дело: «Оскорбленная этим дурным обхождением, она отомстила ему с герцогом Алансонским и в отместку разжигала и поддерживала его недовольство при помощи множества таких планов и интриг, какие только способны измыслить неблагоразумная женщина и прихотливый ум…»[685]

В третьем томе («Царствование Генриха III», 1651) сохраняются те же тенденции — повторение и развитие прежних заявлений, к которым теперь добавляются и ошибки. В 1579 г. «ненависть, какую она уже семь-восемь лет питала к королю своему брату, обострилась вследствие не только ее изгнания от двора под благовидным предлогом, но также из-за более правдоподобного и более свежего оскорбления». Надо ли напоминать, что Маргариту «изгнали» от двора не в 1579, а в 1583 г.? Что касается «более свежего оскорбления», то историограф выдумал его на основе как слов д'Обинье о «войне влюбленных», так и слухов, ходивших при дворе: якобы Генрих III, чтобы посеять в Нераке раздор, сообщил зятю «некоторые скандальные слухи, имевшие хождение», насчет его супруги и Тюренна. «А поскольку нет ничего изобретательней и ничего мстительней оскорбленной женщины, эта государыня, весьма живо уязвленная подвохом, какой устроил ей король, постаралась ответить ему тем же, использовав все свое хитроумие, чтобы спутать карты. Ради этого, прибегая к тем же средствам, какие у нее на глазах использовала мать, она учила дам из своей свиты и своих девиц влиять на тех, кто пользовался доверием ее мужа»[686].

Осуждение участия женщин в политической игре, распространяющееся в равной мере на мать и на дочь, а также на всех дам из их окружения, не могло быть выражено ясней, так же как и акцент на пороках, традиционно приписываемых женщинам. Мезере даже вступился за Пибрака, «Апология» которого была только что переиздана и о котором он сказал, что тот был «одурманен коварными чарами этой государыни». Он следовал и рассказу д'Обинье вплоть до использования любимых выражений последнего, когда упоминал «фривольности в отношениях» Маргариты и Шанваллона или когда заключал, говоря о побеге в Карла: «В этой стране она истратила последние остатки молодости на похождения, более достойные женщины, бросившей мужа, нежели дочери Франции»[687].

Ему случалось и усомниться. Упомянув убийство эмиссара Жуайёза в 1583 г. (на сей раз автор прочел Бусбека), он сообщает, что «король сильно заподозрил Королеву Маргариту, находившуюся при дворе уже восемнадцать месяцев [на самом деле тринадцать]. Но если она была и этом виновна, то ни о мотивах, по каким она могла совершить это преступление, ни о содержании ее инструкций я выяснить ничего не смог…» Однако продолжение этой фразы показывает, насколько сильно влияли на Мезере рассказы, на которые он опирался, коль скоро этот краткий миг сомнений завершается обвинением по всей форме: «…и не скажу вам ничего иного, кроме того, что она, смертельно ненавидя брата и его фаворитов, непрерывно строила какие-нибудь козни против них». Что касается эпизода с оскорблением, то сведения о нем Мезере черпает у Дюплесси-Морне, которого цитирует, причем оскорбительные выражения у него исчезают. Потом он снова обращается к 1585 г.: «В то время, а именно к концу года, Королева Маргарита, не столько чтобы угодить матери и оказать услугу герцогу де Гизу, своему первому приверженцу, сколько чтобы досадить королю и, главное, уязвить мужа, воспользовалась папским отлучением, чтобы расстаться с ним [мужем] и захватить Ажен. […] Она бросилась в Ажен […] и повела оттуда против него войну, выказывая настолько же больше озлобления и гнева, что присуще ее полу, насколько она уступала [ему] в силе»[688]. Похоже, историк располагал для этого периода какими-то региональными документами, которых до него не использовал еще никто, потому что он с обилием деталей описывает стычки из-за Тоннена и Вильнева.

Последний текст за этот период, который мы отметим, — это второе издание «Мемуаров» Мишеля де Кастельно. Этот государственный деятель, умерший в 1594 г., записывая свои воспоминания, остановился на 1570 г., и издатели первого издания, вышедшего в 1621 г., этим удовлетворились. В 1659 г. Ле Лабурёр переиздал текст, теперь сделав к нему очень много приложений, относящихся как к периоду, которому посвящено произведение, так и к более позднему времени. Эти дополнения, извлеченные из бумаг Кастельно, как и собственные сообщения издателя, позволяют, в частности, лучше понять заговор «недовольных» 1574 г. Действительно, там можно найти подробное описание судебного процесса и текст показаний главных обвиняемых, в том числе короля Наваррского — то есть «Оправдательную записку», составленную Маргаритой, авторство которой не было опознано: Ле Лабурёр, как и его современники, не отождествил эту защитительную речь с той, которая упоминается в ее «Мемуарах», когда речь заходит об этом заговоре.

Зато эрудит посвятил несколько строк роману королевы и Бюсси. Цитируя похвалу Брантома этому дворянину, где упоминался знак милости, переданный им [Брантомом] некоему капитану от имени «самой прекрасной принцессы и дамы в мире», он комментирует это так: «Этой прекрасной принцессой была Королева Маргарита, сестра короля, которая, не скрываясь, несколько компрометирует себя похвалами, какие она расточает Бюсси в своих "Мемуарах", словно сочтя, что должна принести какую-то долю своей репутации в жертву романам человека, которого король Генрих III обрек стать жертвой его ревности из-за чрезмерного взаимопонимания между ними [Бюсси и Маргаритой]. […] Я мог бы сказать об этом гораздо больше, чем умолчу насчет этой ревности, которая была главной причиной величайших событий царствования»[689]. Ле Лабурёр очевидным образом ошибался, приписывая смерть Бюсси, убитого больше чем через год после того, как покинул королеву, ревности Генриха III к Маргарите; но он вполне определенно был знаком с «Пробуждающим французов» и «Сатирическим разводом» и, видимо, полагал, что между королевой и ее братом имел место инцест… Однако он отказался говорить об этом больше: благородный жанр, которым он занимался, — История, — еще не позволял сообщать всё о любовной жизни великих мира сего. Он осуждал и Брантома, выложившего столько нескромных сведений о современниках[690].

На сцену выходит беллетристика

Однако в других жанрах этот запрет был уже отменен. Действительно, любопытство, какое у современников Ришелье или Мазарини вызывал век последних Валуа, академическая история уже никак не могла удовлетворить. С 1630-х гг. исторические лица, получившие некоторую известность, стали персонажами откровенно беллетристической литературы, которая описывала прежде всего их любовную жизнь. Такая тенденция была связана со снятием табу на упоминания сексуального аспекта в биографиях великих мира сего, которое в первые годы XVII в. еще сохранялось. Это освобождение случилось, несомненно, из-за того, что поведение высшей аристократии, особенно Генриха IV, о «проказах» которого было известно всем, пришло в вопиющее несоответствие с официальными историческими реляциями, замалчивавшими роль страстей в тогдашней политике.

Однако по-настоящему пристрастие к «галантным анекдотам» расцвело в обществе при абсолютной монархии, когда такое несоответствие углубилось. Ведь в историографии времен Ришелье и Мазарини, откровенно пропагандистской, персонажи застыли в официально одобренных позах, что, как можно догадаться, устраивало власть. И тем самым историография проторила путь для исторического романа, описывавшего сферы, которые та оставляла в тени, прежде всего любовную сферу; она дала также возможность для появления так называемой «малой истории», претендовавшей на то, что сообщает о вещах, о которых умалчивает «большая», прежде всего о сексуальной жизни героев, — и оба этих жанра в дальнейшем будут часто пересекаться. С другой стороны, чем прочней утверждалась абсолютная монархия, тем меньше власти оставалось в руках дворян; обреченное на все более декоративную роль, дворянство в некотором роде отступало, сосредоточившись на защите своих привилегий, в частности, сексуальных, снова и снова демонстрируя склонность к политической анархии, апофеозом которой стали Фронды середины века. Эти перемены постепенно побудили, как минимум — немалую часть аристократии, открыто признать наличие двучлена «политика-секс», который существовал давно, но современникам Карла IX или Генриха III признавать это претило.

С тех пор Маргарита де Валуа, как и другие исторические деятели, стала героиней историко-литературных произведений. В то время как последние очевидцы религиозных войн умирали, ее популярности как персонажа беллетристики способствовали как упрощения, какие претерпевала ее официальная биография (брак по принуждению, жертвенность, замалчивание политической составляющей), так и по-прежнему огромный успех «Астреи», многие поклонники которой все еще знали, что прообразом Галатеи там послужила она[691]. Нападки д'Обинье или даже Дюплеи на наклонности королевы, которые они считали пагубными, после 1640 г. по-настоящему уже не дискредитировали ее образ в глазах читателей — напротив, эти черты делали его интересней, современней[692].

Первой книгой такого типа, упоминающей Маргариту, стала «Фортуна двора», которую в 1642 г. выпустил Шарль Сорель — романист, издатель и большой знаток эпохи Валуа. Он представил эту книгу как «Любопытное произведение, взятое из "Мемуаров" одного из главных советников герцога Алансонского», которые приписал сьёру де Невилю. На самом деле это произведение уже публиковалось в 1585 г. Его автором был Даммартен, и были это совсем не мемуары, а роман из истории 1570-х гг., где главным героем был Бюсси д'Амбуаз и где о Маргарите не говорилось ни слова. Ну так автор «Франсиона» весьма славился любовью к мистификациям… Но на этом Сорель не остановился: он подправил текст, добавив несколько намеков (правда, очень скромных) на связь Маргариты и Бюсси. А главное, он предпослал этому произведению «Рассуждение об этой книге и о "Мемуарах" Королевы Маргариты, к которым книга имеет отношение в некоторых местах», где привел длинные отрывки из сочинения королевы и которое закончил таким комментарием: «Она питала к нему [Бюсси] некое особое чувство»[693]. Поэтому издатель предлагал читателям Маргариты — очень многочисленным — прочесть и эту книгу как полезное дополнение к ее книге… Надо полагать, подобный прием, не слишком честный, отчасти оправдал себя, коль скоро через два года это произведение переиздали.

В том же 1644 г. Сорель издал также, в составе «Нового Сборника самых приятных сочинений того времени», небольшое либертинское сочинение, уже, вероятно, несколько лет ходившее по столице в списках, — «Плохо обставленный уголок спальни», которое он представил как «Диалог, обычно называемый Уголком спальни К. М.». Намек был тем прозрачней, что в этом скетче участвуют знатная дама, склонная к неоплатонизму, и молодой неотесанный гасконец, которого она пытается научить азам Совершенной Любви — после чего смиряется с более «вульгарным» поведением… Это сочинение, занявшее место между «Игрой вздыхателя» и «Рассуждением Врага Любви и Женщин», очевидно, было сатирой на последнюю из Валуа — она выглядит там женщиной пошлой, деспотичной, надменной и придающей мало значения своим принципам. Тем не менее этот текст имел у современников Мазарини меньший спрос, чем ожидалось, — его по-прежнему распространяли тайно, и переизданий он не претерпел. На него намекнет только Таллеман де Рео, ничего не поняв: он припишет этот диалог самой Маргарите[694].

Зато «История любовных похождений великого Алькандра» получила некоторый успех. Этот зашифрованный роман Луизы Лотарингской, принцессы де Конти (ум. в 1631 г.), опубликованный в 1651 г., то есть к концу Фронды, вероятно, датируется концом 1620-х гг., но прежде оставался неизданным. Тем не менее его издателям, похоже, показалось, что он отвечает вкусам эпохи, коль скоро «Артамен, или Великий Кир» мадмуазель де Скюдери — другой зашифрованный исторический роман — уже публиковался и имел громадную популярность. Что касается истории великого Алькандра, то есть Генриха IV, то ее действие происходит в конце XVI и начале XVII в. Королева [Маргарита] появляется здесь в связи со своим разводом. «Еще до того как король полюбил Кризанту [Габриэль д'Эстре], он долго убеждал Мелиссу [Маргариту] расторгнуть с ним отношения; это была очень знатная монархиня, дочь и сестра королей, но менее целомудренная, чем Лукреция. Поэтому они давно расстались, она его покинула и была помещена в чрезвычайно крепкий замок, оказавшись на высокой горе и в очень суровой местности, каковой [замок] еще более укрепила, как только ей представилась такая возможность. Она дала понять, что примирится с этим расставанием на определенных условиях, как будто соглашаясь на это. Но эта новая влюбленность [Алькандра] надолго задержала заключение соглашения». После смерти Кризанты «папа дал необходимое согласие, и Королева Мелисса сделала все, что зависело от нее; и дело на этом кончилось»[695]. Далее автор романа утрачивает интерес к Мелиссе, сосредоточившись на том, что было обещано в названии.

В этом портрете королевы, как видно, ничего оскорбительного нет. Упоминание о ее сексуальной свободе — мотив, обязательный для романов такого рода, — соседствует с утверждением о ее прекрасной репутации. Развод с Генрихом, представленный здесь как следствие подобной свободы, не влечет за собой ни утраты положения, ни отказа от обязанностей, положенных королеве по рангу: она противится недостойному браку, но делает «все, что зависело от нее», чтобы удовлетворить супруга, когда такая опасность миновала. Даже упоминание об оверньском изгнании укрепляет ее престиж: Маргарита описана здесь как владелица замка, сознающая, какие опасности ее окружают, и как хозяйка своей судьбы. Так что этот персонаж Луизы Лотарингской, при всей его беллетризованности, ближе к той королеве, какую знаем мы, чем образ падшей авантюристки у д'Обинье, с удовольствием принятый историками. Правда, принцесса де Конти вышла из той же среды, что и Маргарита, и прекрасно знала, что значит быть женщиной — противницей власти[696].

Новое наступление 1660-х гг

Начало личного правления Людовика XIV в 1661 г. знаменует решительный поворот в истории утраты древней аристократией ее влияния: король упразднил старинные должности коннетабля и первого министра, снял кардиналов, принцев крови и высшую знать с важнейших мостов, окружил себя служащими буржуазного происхождения и произвел полную конфискацию политической власти. Не преувеличивая значения этого феномена — ясно, что еще не все счастливые дни дворянства остались в прошлом, — считаю нужным подчеркнуть, что это сильно ограничило для вельмож реальную свободу действий и ослабило идеологические основы их доминирования, не раз вызвав у них открытое недовольство тем, куда все идет, и важнейшую роль в формировании таких настроений играли историческая наука и память о былых противостояниях с монархией. Поднимающийся класс тоже участвовал в написании истории — это было стратегически важным направлением его идеологического наступления, позволявшим ему вновь и вновь обличать нравы дворян, чтобы более успешно парировать их притязания на политическую власть.

В 1660 г. этому прежде всего послужил вышедший из печати «Сатирический развод», который вместе с прочими текстами вошел в состав «Сборника разных сочинений, служащих для [понимания] истории Генриха III»[697]. Книга, очень хорошо демонстрирующая интерес той эпохи к истории и особое пристрастие к «малой истории», включила три переиздаваемых текста («Дневник царствования Генриха III» Летуаля, «Барона Фенеста» д'Обинье и «Любовные похождения великого Алькандра» принцессы де Конти) и один, который раньше не издавался, — «Католическую исповедь де Санси» д'Обинье. «Развод» был настоящим «ядром» этого набора текстов, поскольку содержал, формулируя в самых сильных выражениях, насколько было возможно, оба обвинения, которые выдвигал весь «Сборник»: здесь клеймили распутство высшей знати и участие женщин в политике — люди Старого порядка считали эти феномены безусловно взаимосвязанными. В самом деле, «Дневник» Летуаля (в предложенной версии которого по-прежнему не было и намека на Маргариту) давал — иногда в заинтересованном, но чаще всего в осуждающем тоне — критическое описание политических нравов королевской семьи и других знатных семейств, прежде всего Гизов, которые в течение последних семи лет существования Лиги контролировали Париж. «Процесс Никола Пулена», прилагавшийся к «Дневнику» начиная с издания 1621 г. и связанный главным образом с парижским восстанием, представляет методы управления принцев и принцесс из Лотарингского дома в еще более неодобрительном тоне: осуждаются как слабости Майенна, так и «преступная» пропаганда его сестры, герцогини де Монпансье. С другой стороны, оба памфлета, подписанных именем д'Обинье («Фенест» и «Санси»), высмеивали нравы придворных, разложившиеся благодаря легко доступным удовольствиям и ставшие извращенными в результате управления регентши Марии Медичи. Что касается изящного романа принцессы де Конти, единственного произведения, вышедшего из той среды, которую весь «Сборник» смешивал с грязью, то соседство прочих текстов бросало на него очень своеобразное освещение — первый Бурбон выглядел не только неисправимым волокитой, но еще и одним из тех монархов, которые посвящали себя удовольствиям и терпели власть женщин; а литоту, утверждавшую, что Мелисса была «менее целомудренна, чем Лукреция», ясно расшифровывал соседний текст, получивший название «Сатирический развод, или любовные похождения Королевы Маргариты». На случай, если бы читатель не уловил смысла такого соединения текстов, издатель в «разъяснении имен собственных» уточнял, что Мелисса — это Маргарита Французская, «обыкновенно называемая Королевой Маргаритой».

Это произведение имело значительный успех, судя по переизданиям: по два в 1660 и 1662 гг., по три — в 1663 и 1666 гг. И еще два — в 1693 и 1699 гг., то есть двенадцать перепечаток до конца века. И оба обвинения, содержавшиеся в нем, по мере новых публикаций становились все более тяжкими: в 1662 г. издатель вставил в конец «Сборника» знаменитое «Удивительное рассуждение о жизни и деяниях Екатерины Медичи». В 1663 г. В тексте «Развода» появились добавления, написанные откровенно хуже, которые представляли собой либо частности, либо вымыслы — например, о ребенке, якобы родившемся у Маргариты от Шанваллона (и не упоминавшемся в первой версии); в дальнейшие годы «Сборник» стал толще за счет «Писем короля Генриха IV госпожам герцогине де Бофор и маркизе де Верней», а также другой сатиры — «Апологии короля Генриха IV, адресованной тем, кто порицает его за то, что он больше жалует врагов, чем сторонников».

В следующем году после первой публикации «Развода» вышла еще одна книга, очень важная для формирования посмертной репутации Маргариты. Речь идет об «Истории короля Генриха Великого», написанной Ардуэном де Перефиксом — епископом Родезским, наставником Людовика XIV, будущим архиепископом Парижским и гонителем монахинь Пор-Рояля. Фактически это был первый камень, заложенный в основу культа первого Бурбона, — популяризаторская книга, без примечаний, в одном томе, с краткими резюме на полях, с восхищением изображавшая «нашего Анри» неподкупным и непобедимым героем, «которого очень любил народ за доброту и справедливость» и который сумел прожить, не замаравшись, среди «пороков этого двора, хотя они были ужасны»[698].

В том, что касается трактовки образа Маргариты, Перефикс образует как бы связующее звено между двумя эпохами. С одной стороны, он воспроизводит довольно положительные суждения, которые дошли до него. Конечно, она интриговала в Париже, а потом в Гаскони (это она разожгла войну в 1580 г.), но потом она «добровольно заточила себя в крепком замке Юссон в Оверни». Потом она «получила дозволение приехать в Париж, деньги, чтобы оплатить свои долги, большие пенсии, герцогство Валуа в пользование и некоторые другие земли. Она прожила еще более пятнадцати лет и выстроила Дворец […]. Она весьма любила хороших музыкантов, поскольку обладала очень тонким слухом, а также ученых и красноречивых людей, поскольку имела блестящий ум и умела поддерживать очень приятную беседу. Впрочем, она была щедрой до расточительности, пышной и великолепной». С другой стороны, историк исказил ее портрет в двух отношениях: прежде всего тем, что обошел молчанием целые эпизоды ее жизни (поездку во Фландрию, оскорбление 1583 г., захват Ажена), а также тем, что приписал ей кокетство, безответственность. Так, в 1574 г. «Королева Маргарита, которая, по правде сказать, не могла жить ни без интриг, ни без галантных похождений, всеми силами способствовала сохранению этих добрых отношений [между Гизом и королем Наваррским] и пыталась связать с ними Месье […], которого страстно любила». Это утверждение, бессмысленное с исторической точки зрения (ведь король Наваррский и Алансон тогда возглавляли партию «недовольных», а Гиз уже прочно примкнул к католической партии), должно было подкрепить тезис о все еще идиллических отношениях между королевой и ее первым любовником. Последний из ее недостатков, отмеченный историком, тоже должен был подтвердить его правоту: «Она не знала, что такое платить долги». Все это особо подчеркивает великодушие великого короля: «Генрих, познакомившись с ее нравом и поведением, предпочел бы, чтобы она лучше находилась подальше, чем близко. Тем не менее, видя, что она неисправима, он решил смириться и предоставил ей полную свободу»[699].

Таким образом, у этого автора антифеминизм не столь злобен, как у Дюплеи или Мезере, но, может быть, еще более силен. После окончания всех Фронд прошло уже десять лет, знатные дамы покинули политическую и военную сферу, занявшись более светскими и литературными делами; они уже выглядели менее опасно, менее серьезно, вели чисто паразитический образ жизни, а поэтому были не столь достойны упоминания. Поэтому из книги исчезли не только эпизоды из жизни Маргариты, но и все, где важную роль играли женщины, зато пагубное влияние последних ярко подчеркнуто. Так, во времена Лиги как будто действовали одни только мужчины, Лотарингский дом сократился до «Майенна и его людей»; Генрих стал гугенотом по вине матери; его теща всю жизнь только и делала, что «подстрекала всяческие клики и разжигала гражданские войны»; его первая жена, «вместо того чтобы быть ему утешением, создавала для него величайшее затруднение»; что касается второй, она проявила себя слишком независимой — ему пришлось употребить свою «власть и приучить жену слушаться более почтительно»[700]. Последние замечания показывают, как в конце XVII в. усилилась буржуазная идеология, в частности, в королевском окружении, и до какой степени уже стиралась память о статусе женщин, принадлежавших к высшей придворной аристократии, в том числе королев, наделенных здесь чертами законченных мещанок. Эту версию королевской власти, «приспособленную к новому времени», неизбежно должно было сопровождать очень сдержанное осуждение неумеренности королевского деда, которого прежде вовсю честили за распутство…

Эта книга получит фантастический успех: зафиксировано минимум одиннадцать изданий до конца века, в том числе десять с 1661 но 1664 г., семь — в XVIII в. и тридцать семь — в течение XIX в. Мы увидим, что она понравится не только «широкой публике», которую часто изображают склонной к упрощенным картинкам, но и видным историкам, и даже самым «просвещенным» умам века Просвещения.

В 1666 г. появился сборник воспоминаний Жозефа Жюста Скалигера «Скалигераны», напечатанный на латыни. Этот ученый протестант, уроженец Ажена и большой друг магистрата де Ту, жил до 1589 г. в Пуату, потом — в Турени, а в 1593 г. эмигрировал в Лейден. Его «Остроты, приятные встречи и разумные и ученые замечания», как их представит французское издание 1695 г., содержат некоторые сведения о Маргарите, а именно о ее бегстве в Ажен и жизни в Юссоне, о чем ученый, вероятно, знал лишь понаслышке. Там можно прочесть: «Она не ест ничего, что не попробовали бы ее фрейлины, — настолько она боится, что ее отравят»; или же: «Она очень толста, и, говорят, у нее никогда не было детей»; или еще: «Она пошла в деда, любит остроумцев и ученых людей, [она] щедра, учена и обладает многими королевскими добродетелями, в большей мере, чем король». Отмечена и ее религиозная деятельность: она «очень любит иезуитов, это она привела их в Ажен и содержит их там; теперь они в Пуатье». Однако в этих высказываниях, имеющих вид диалога двух молодых студентов, «мужского разговора», очень часто проскальзывают грубости, выдавая традиционную неприязнь клерков к женщинам, особенно к влиятельным. Так, в Ажене Маргарита «слишком любила покомандовать»; в Юссоне «ей на…ать на жителей обоих нижних городов. Она свободна; она делает, что хочет, держит людей, каких хочет, и выбирает их». Что до Екатерины, то автор сравнил ее с «перекупщицей с площади Мобер»[701]…

Такой набор не самых лестных заявлений оставил глубокий след в умах повсюду, кроме аристократической среды, которая, похоже, одна осталась к нему невосприимчивой. Так, отец Лемуан, который в 1640-е гг. выступал как апостол сильных женщин, в 1665 г. упомянул королеву в своих «Поэтических беседах и письмах». В одной из глав, названной «Утешение для Эндоксы [Евдокии]», он, желая показать, что «во все времена Красота, Добродетель и само Величие терпели обиды со стороны Клеветы и Фортуны», приводит пример Маргариты:

Этот другой прекрасный Цветок с древа Валуа,

Древа, с коим умерло имя стольких отважных королей,

Маргарита, для которой цвело столько лавров,

Для которой музы уготовали столько венков,

Узрела, что венки и лавры засохли на ее челе,

Претерпела роковой удар, из-за коего с них осыпались лилии,

И царственный обруч, каковым ее увенчала,

В беспорядке и суматохе, слишком поспешная свадьба,

Разбитый тем же ударом, пал ей под ноги,

Оставив ее подобной дереву, облетевшему от ветра…

Супруга без супруга и королева без королевства,

Зыбкая тень прошлого, великий и благородный призрак,

С тех пор она влачила то, что осталось от ее судьбы,

И даже ее имя умерло раньше ее смерти![702]

Хотя о королеве теперь уже снова можно было говорить свободно, Лемуан так и не сумел восстановить ее истинный образ, который несколько десятков лет уродовали клеветники. Пусть даже он видел в ней «прекрасный Цветок с древа Валуа», но описал ее прежде всего как жертву рока, слишком рано выданную замуж, лишенную трона, оставленную супругом, равно как и судьбой. Подобная интерпретация явно не совсем верна, если вспомнить, что в последние пятнадцать лет жизни Маргарита эффектно вернула себе прежнее положение, а уж последняя строка — и вовсе очевидная ложь. Может быть, отец иезуит выбрал такой угол зрения, потому что чувствовал, что в атмосфере враждебности, в которой он писал, только так и можно было воспеть память прежней покровительницы его ордена? Или он таким образом внес свой вклад в идейное течение, допускавшее уважение к знатным дамам лишь в случае, если они принижены? Несомненно, в какой-то мере верно и то и другое. Возможно, виной такого откровенного искажения стал все тот же политический оппортунизм, который не позволил автору вспомнить о Маргарите и о Марии Медичи еще в его знаменитой «Галерее сильных женщин».

Мода на аристократические мемуары

К памяти о королеве, заклейменной хулителями старого феодального строя, напротив, вырос интерес со стороны дворян, которые наслаждались историческими рассказами аристократии вообще и ее творчеством в частности. Изгнание или «отставка» после Фронды побудили многих мужчин и женщин взяться за перо, чтобы записать свои воспоминания. Эти тексты не могли увидеть свет при Мазарини, склонном, как и его предшественник, скорей субсидировать официальную историографию, чем допускать появление частных рассказов участников событий. Поэтому его смерть в 1661 г. дала возможность для выхода очень многочисленных свидетельств о периоде смут и вновь оживила интерес к мемуарам предыдущего века, публикация которых было иссякла из-за цензурных препон[703].

Это увлечение имело в то время отнюдь не чисто исторический характер. Самые просвещенные фрондеры во время восстаний постоянно помнили о Лиге, служившей образцом, как надо и одновременно как не надо вести политическую борьбу с королевской властью; главные действующие лица событий 1648–1652 гг. долго переосмысливали деятельность Гизов и вообще всех противников власти, о чем свидетельствуют размышления и споры, описанные кардиналом де Рецем. Таким образом, мода на аристократические мемуары — на воспоминания как участников недавних событий, так и их великих предшественников, — вне всякого сомнения, отвечала потребности дворянства понять, что происходило в прошлом веке, в надежде, что это объяснит нынешнюю ситуацию. Но легко увидеть, что во времена, когда Людовик XIV подверг опале Фуке, она удовлетворяла еще и желание бежать из настоящего, вновь оживить славное прошлое и с помощью этих рассказов, наполненных подвигами, погрузиться в уже легендарные эпохи, когда миром правили кровь и шпага.

Как раз в этот контекст и вписываются переиздание «Мемуаров» королевы в 1661 г., потом четыре переиздания в 1665 г. и, наконец, две перепечатки в следующем году. То есть публику вовсе не «лишили» произведения, регулярно выходившего в предыдущие десятилетия. Наоборот, оно, знакомое, живое, легко доступное, откровенно автобиографическое, служило примером для целого поколения. У Маргариты находили то желание рассказывать о пережитом, ту правдивую интонацию, с какой она повествовала о своей жизни и отстаивала свою точку зрения, не прибегая к занудным компиляциям историков, то последовательное описание событий, которые придавали им смысл и красочность, тогда как столько халтурщиков только и делали, что бесконечно кроили и перекраивали разрозненные рассказы, чтобы на живую нитку сшить официальную историю — о которой всем было известно, что она очень далека она от истины. Побежденным аристократам, несомненно, особо импонировала царственная интонация, величественная и при этом лишенная надменности, с какой королева описывала эпоху интриг, какой та выглядела внутри самой царствующей фамилии, причем ни на миг не соскальзывая в банальный анекдот. И, может быть, читатели испытывали тайное сочувствие женщине, заплатившей двадцатилетним изгнанием за духовную независимость и за критические замечания о суверене.

«Мемуары» королевы в то время были «в руках у всех», как пишет (анонимный) автор романа «Мадемуазель де Турнон», взявший сюжет из произведения Маргариты[704]. Похоже, в аристократической среде, независимо от книг, еще сохранялась память о самой королеве, судя по одному месту из «Мемуаров» Великой Мадмуазель: граф Бетюнский упрекает ее, что она не навестила его во время болезни, и напоминает, что Королева Маргарита — даром что была королевой — без колебаний снималась с места, чтобы посетить друзей или слуг, если им случалось слечь[705]. Наконец, не приходится сомневаться, что к тому времени, когда многие бывшие участницы Фронды принялись за составление автобиографий, они воспринимали первую женщину, написавшую собственные «Мемуары», как прославленную предшественницу, проторившую им путь. Кого же еще могла иметь в виду г-жа де Ла Гетт, когда около 1675 г. писала во вступлении к своему труду: «Немногим женщинам вздумалось выставить на свет события, случившиеся в их жизни. Я присоединяюсь к этим немногим»[706]? Что касается м-ль де Монпансье, то, «читая "Мемуары" королевы Маргариты, она испытала желание написать свои»[707].

Любопытство, которое вызывали «Мемуары» за Ла-Маншем, отражают не только новые переводы текста, но и эволюция названий, дававшихся этому произведению, которая показывает, в какую сторону смещался интерес читателей. Если три первых издания скромно именовались «Memorials of Margaret of Valois», то следующее претендовало на заглавие «History of Margaret of Valois» (1650), a три последних были представлены как «The Grand Cabinet Counsels Unlocked» (1656, 1658, 1662). То есть текст, поначалу заявленный как свидетельство, потом стал восприниматься как исторический, а далее — уже как откровенно политический документ.

Еще одно значительное событие того периода — появление в 1665 г. «Мемуаров» Брантома. Это, собственно, было полное собрание сочинений кавалера, в которое вошли, с одной стороны, «Сборник о мужах», с другой — «Сборник о дамах» и, наконец, некоторое количество малых произведений и переводов. Чтобы первая книга «Дам» вписалась в традицию издателя, последний озаглавил ее «Жизнеописания знаменитых дам» — это название за ней и останется. «Рассуждение» о Маргарите, столь хвалебное, находится там на третьем месте, но королева выступает также в качестве одной из главных героинь «Мемуаров» и даже выглядит эгерией гасконского дворянина: ведь он посвятил все свое творчество «самой прекрасной, благородной, великой, великодушной, великолепной и совершенной государыне мира, госпоже Маргарите Французской, единственной оставшейся [в живых] дочери и сестре наших королей Валуа». Посвящены королеве и отдельные тексты — «Сборник о мужах», первая книга «Дам», «Бахвальства испанцев», переводы Лукана… Все эти посвящения, равно как и бесчисленные отступления, разбросанные по всем его сочинениям и обращенные к той, кого он называл «чудом мира», для сеньора де Бурдея были поводом упомянуть Маргариту, ее просвещенность, ее вкусы и даже личную дружбу, которую она поддерживала с ним. «Вот книга о некоторых "Бахвальствах испанцев и встречах с испанцами", которую я давно посвятил Вам и пообещал в последний раз, когда имел честь выразить Вам почтение в Юссоне», — так изъяснялся он, представляя свое произведение; что касается посвящения переведенных им «Речей» Лукана, там содержится интересное описание жизненного уклада Маргариты в Оверни, к которому у нас уже был повод обратиться[708].

То есть весь этот набор текстов давал много новых сведений как о жизни королевы, так и о ее характере, став прямым опровержением всех не очень лестных заявлений на ее счет, которых накопилось уже много. Ведь впервые юссонское изгнание было описано как период мирного и плодотворного уединения, а главное, впервые появилось суждение о Маргарите, высказанное одним из равных ей, и набросанный им портрет совпадал с образом автора «Мемуаров», которые в то время жадно перечитывали. Свидетельство Брантома выглядело тем достоверней, что все его творческое наследие, несмотря на слабости, любители истории сразу же восприняли как кладезь сведений первостепенной важности о царствованиях Генриха II и Генриха III. До конца Старого порядка его переиздадут восемь раз.

В связи с этим следует ненадолго остановиться на второй книге «Дам» (которую издатель окрестил «Жизнеописаниями галантных дам»), столь же важной для постижения эпохи, как и первая, но написанной совсем по-другому. Действительно, Брантом, желая как засвидетельствовать, так и сдержать свои феминистские обязательства, разделил сочинение о женщинах на две разных части: в одной он называл имена, но кое о чем умалчивал («Знаменитые дамы»), во второй говорил все, но не упоминал ни одного имени («Галантные дамы»). Такое разделение позволило ему сделать во второй книге описание придворных нравов эпохи Возрождения (и не только женских), равного которому больше не найдется. Эта часть творческого наследия Брантома, содержащая особо много непристойных анекдотов и скабрезных рассуждений, неизменно приписываемых «некой знатной даме» или «благородному кавалеру», опознать которых современники молодого Людовика XIV уже не могли, конечно, нравилась им не менее остального. Не приходится сомневаться, что во времена, когда галантность вошла в моду и предрассудки прежних эпох были отброшены, сведения об интимной жизни придворных XVI в. казались очень ценными. Однако особого интереса к этому своеобразному произведению тогдашние читатели тоже не проявили: в отличие от нескольких отрывков из «Сборника о мужах», переизданных через несколько лет как отдельная книга, «Жизнеописания галантных дам» до самого XIX в. в качестве отдельного издания ни разу напечатаны не будут.

В следующем, то есть в 1666 г., вышли также «Мемуары» Тюренна, автор которых приходился Маргарите кузеном, сначала был правой рукой короля Наваррского, позже стал герцогом Буйонским… и заговорщиком. Это короткое и, вероятно, незаконченное произведение (оно обрывается на событиях 1586 г., тогда как было составлено в 1610 г., когда автору шел шестой десяток) почти не содержит никакой информации частного характера. Зато оно, написанное тяжеловесным, витиеватым стилем, в намеренно брюзгливом тоне, описывает сражения и политические интриги, в которых виконт участвовал в молодости. Однако редкие упоминания королевы Наваррской, как мы видели, имеют неприязненный характер. Тюренн путает два периода пребывания Маргариты в Гаскони (утверждая, когда говорит о ее первом приезде, что Генриху III было стыдно сознавать, что его сестра «брошена королем Наваррским») и возлагает на нее часть ответственности за «войну влюбленных». Текст переполнен также невнятными, но явно женоненавистническими намеками — например, когда бывший виконт сокрушается, что к политической жизни постоянно примешиваются любовные истории, «которые обычно вызывают при дворе неустройство, и почти не бывает таких дел, к каким бы не были причастны женщины»[709].

Итак, это произведение никак не подтверждает оскорбительных намеков из «Сатирического развода». Тем не менее в недовольных замечаниях общего характера некоторые историки усмотрят скрытое признание виконта в том, что у него был неудачный роман с королевой, а в его неприязненном тоне увидят злость мужчины, отвергнутого за бессилие, причем не обратят внимания ни на хронологические нестыковки, ни на тот факт, что озлобленность мемуариста явно проще объяснить еще свежими воспоминаниями о том, как Маргарита разоблачила заговор 1604 г.

Упомянем, наконец, последнее произведение, изданное в 1665 г., которое как будто принадлежит к жанру аристократических мемуаров, поскольку представлено как «Мемуары господина герцога Неверского». Однако написал их не герцог Неверский, а автор популярных романов Марен Леруа де Гомбервиль, почитатель Малерба, писатель, книги которого восхищали современников Людовика XIII и который был одним из первых членов Французской академии. Став янсенистом, он в 1660-е гг. обратился к истории и собрал большое количество документов второй половины XVI в., включая короткий «Дневник», который во время заседаний Генеральных штатов в Блуа в 1576–1577 гг. вел герцог Неверский.

Во всем, что Гомбервиль написал о Маргарите, он следовал женоненавистнической традиции, черпая материал, с одной стороны, из официозной историографии разных там Дюплеи и Мезере, с другой — из сочинений д'Обинье и «Сатирического развода». Чаще всего романист упоминает королеву в первой части сочинения, которая включает «Краткое жизнеописание герцога Алансонского». Он изображает ее злым гением герцога, относя зарождение ее влияния на него к их ранней юности: «Принцесса Маргарита, которая была старше принца на два года, обладала столь абсолютной властью над его духом, что один только ее взгляд или слово делали его способным на всё, чего бы от него ни пожелали». На мирных переговорах в Сансе в 1576 г., «едва увидев предмет, который был повелителем его сердца, он сложил оружие и далее добивался лишь условий, как можно более выгодных для королевы»[710]. То есть Гомбервиль сочетал двусмысленные заявления историков, писавших до него, об «извращенной страсти» Маргариты к брату с безапелляционными утверждениями автора «Развода».

Этим романист не ограничился. Он взял из памфлета и зловещие измышления о смерти любовников Маргариты и герцогини Неверской; развивая эту тему, он выдал свой источник за историческое (а значит, серьезное) сообщение того времени: «После того как Ла Моль и граф де Коконнас были обезглавлены, их головы тайно похитили. Я располагаю воспоминанием, где это сказано. Обоих дворян погубили любовь и ревность. Их любили две принцессы, страсть которых зашла настолько далеко, что после смерти любовников они забальзамировали их головы, и каждая хранила свою среди прочих свидетельств их любви». Потом он воспроизвел и обвинение ее в кровосмесительной связи с Генрихом III: весной 1576 г. — утверждает он вопреки всякому вероятию (Маргарита тогда находилась под стражей) — она и убедила его заключить мир с Алансоном: «Король, по-прежнему хранивший в глубине сердца какие-то остатки любви к этой принцессе и всегда обижавший ее лишь из ревности, не слишком возражал против примирения»[711].

Когда Гомбервилю не хватало материала, он просто-напросто списывал у королевы. Однако он считал нужным отмежеваться от женщины, сочинения которой историки уже оспаривали, утверждал, что в «Мемуарах» она заблуждается, и в подтверждение этих слов придумывал мнимые расхождения с ней. Так, согласно ему, если Алансон в 1574–1575 гг. и совершал безумства, то не по тем причинам, которые приводит Маргарита: «Эта принцесса, не самый достойный доверия историк на свете, ссоры между зятем и шурином объясняет любовью и хитростями г-жи де Сов и желает убедить [читателя], что ту поддерживал своими интригами самый влиятельный фаворит Генриха III, которого звали Ле Га»[712]. Но этих фактов, подтвержденных как раз текстами д'Обинье, Гомбервиль отрицать не может и только добавляет еще одно яблоко раздора между персонажами — пост генерального наместника королевства… Главным было оспорить рассказ королевы. Впрочем, выражение «эта принцесса, не самый достойный доверия историк на свете» неоднократно повторят…

Бурный расцвет галантных жанров

Появление все новых галантных сочинений и любовных романов в годы, последовавшие за приходом Людовика XIV к власти, показало аристократии еще один путь бегства от неприятной действительности. По мере того как сокращалось политическое пространство, все больше интереса вызывали — постигаемые более или менее глубоко в каждом конкретном случае — частные движущие причины поведения отдельных лиц, влияние на него страсти, любви, а то и просто-напросто секса. Все, кто во Франции принадлежал к светским и просвещенным людям, погружались с головой в галантность — с помощью стихов или прозы, романов, писем, поэм, буриме или альманахов[713]. В этих сочинениях, где на первый план выходили любовные отношения, действовали не только современники Людовика XIV, но и персонажи века Валуа. Именно в тот период Бурсо написал «Принца де Конде» (1670), а г-жа де Лафайет сочинила «Зайду» (1671) и «Принцессу Клевскую» (1678), были анонимно изданы «Мадемуазель де Турнон» (1678), «Герцог Алансонский»[714] (1680), а также «Герцог де Гиз и герцог Немурский» (1684), Шарлотта Роза де Комон де Ла Форс опубликовала свой «Галантный анекдот, или тайную историю Екатерины де Бурбон»… Их авторы брали из истории прошлого века, известной благодаря изданным мемуарам, те эпизоды, которые казались им пригодными для переработки в романическом духе. Некоторые из них показывают, в каком состоянии находилась память о Маргарите.

«Мадемуазель де Турнон» — это роман, основанный непосредственно на ее «Мемуарах», поскольку его автор, анонимный, открыто ссылался на них, не только заявляя, что он «обнародует Любовные переживания мадемуазель де Турнон», но и утверждая, что «не сделал ничего, кроме как описал их несколько пространней». Эта история одной из фрейлин королевы, случившаяся во время путешествия во Фландрию, которая занимает несколько страниц «Мемуаров», была действительно продолжена и обогащена новыми персонажами и перипетиями, причем за счет периода, предшествующего тому, о котором написала Маргарита. Однако в последней четверти романа пересказан ее рассказ о поездке в Спа. При королеве Наваррской в то время находились (здесь автор «подмигивает» читателям оригинала) «Фоссез и Ребур, в то время обе очень благонравные»[715]. В дальнейшем текст очень близко следует за «Мемуарами», упоминая советы друзей, адресованные королеве, приводя описание ее кортежа и носилок, описывая пышный прием в Камбрези, прибытие в Намюр, пиры дона Хуана, недомогание, случившееся с Турнон на корабле, прибытие в Льеж, визиты вельмож и, наконец, похороны девицы. Рассказ о приезде Варанбона в Льеж и о его изумлении при виде погребальной процессии почти дословно списан с прототипа. Вывод из этого произведения, расходящийся с выводом из первоначального рассказа, претендует на извлечение морального урока из этой истории: девушка «заслуживала того, чтобы найти сердце, способное быть столь же верным, каким было ее сердце, но не было времени, когда бы не существовало коварных мужчин; пусть же этот пример научит дам, что всегда следует контролировать свои чувства — как только любовь находит дорогу в сердце, разражаются страшные бури […], и если не найдется сил ее победить, это грозит великим несчастьем в будущем»[716]. Тут можно узнать заботы современников г-жи де Лафайет.

Открыто упоминает Маргариту еще один роман — «Герцог де Гиз по прозвищу Меченый», написанный неким де Бри. Более поздний (1694 г.), принадлежащий к эпохе, когда мода на галантность начала эволюционировать в направлении беллетристики более простой и по существу менее аристократичной, он был одновременно первым произведением такого рода, непосредственно посвященным Маргарите, и одним из последних, автора которых интересовало столь далекое прошлое. Последний переписал всю биографию герцога де Гиза, увидев ее под углом зрения его любви к королеве. Он уверяет, что «взаимная любовь» возникла между героями во время встречи в Байонне, когда им было всего по двенадцать-тринадцать лет. Гораздо позже, на одном балу, герцог прямо признается в любви. После этого принцесса назначает ему ряд свиданий, столь же прелестных, сколь и добропорядочных, и вся дальнейшая история молодых людей — не более чем бесконечные попытки встретиться снова. После свадьбы Маргарита несчастна, и Гиз обещает ее освободить. Ему это не удается, но они еще несколько раз видятся, в частности, во время путешествия во Фландрию. Позже она сама навещает своего возлюбленного, вырвавшись из когтей Канийака и отправившись в путь «в одежде кавалера»[717]. Наконец оба влюбленных в последний раз встречаются в Блуа накануне убийства герцога.

Заметно, что автор читал мемуары той эпохи, в частности мемуары Маргариты. Так, здесь с начала до конца присутствует Ториньи, помогая госпоже в общении с единственным возлюбленным. Так, в отсутствие герцога де Гиза «мадам, не находя при дворе ничего достойного внимания, решила посвятить досуг учению. […] [Но] первой наукой, к которой она испытала интерес, стала история. Ее учителем был аббат де Брантом»[718]. Эти беллетристические подробности перемежаются с бесчисленными нелепостями и хронологическими неувязками. Например, нежное свидание между обоими молодыми людьми, перед самой свадьбой королевы, прерывает Бюсси (с которым она на самом деле встретится лишь через три года). Вечером накануне Варфоломеевской ночи Гиз, весь в крови, оказывается в ее объятьях, и он же, вместе с Бюсси, Жуайёзом и д'Эперноном, действует в день бегства Алансона… Во Фландрии утехи молодых людей прерываются из-за Фоссез — молодая женщина рожает (на самом деле это событие случится не раньше чем через четыре года). Позже, если королева пускается в бегство, чтобы найти возлюбленного, так это потому, что в свою очередь ревнует: пошел слух, что он влюбился в… герцогиню д'Юзес — которой к тому времени было около семидесяти лет! Наконец, аженский эпизод (1585 г.) помещен после побега из Юссона (?) и совпадает по времени с парижским Днем баррикад (1588 г.).

Ясно, что история здесь — не более чем предлог. Балы, тайные встречи, ночные свидания, переписка, пылкие диалоги, затруднительные обстоятельства, сцены ревности, переодевания, украденные письма, интриги наперсников — задействован весь арсенал любовного романа, к которому добавляются скрытый эротизм и безупречная благопристойность, от какой не отступят и наши современные романы на розовой воде. Маргарита перед свадьбой, «в гостинице Пуасси», где назначила свидание герцогу, описана так: «Ее глаза были томными от любви; из ее полуоткрытых уст то и дело вылетали пламенные вздохи», но она приходит в себя… Эпизод встречи в Камбрези после разлуки тоже в высшей степени романтичен: «Они назначили свидание в Катле, в трех лье от города Камбре, где, естественно, должны были заночевать, […], но любовь, презирающая удовольствия, к которым она не причастна, рассудила иначе». Гиз приезжает под видом больного, лечившегося на водах, слабого и с лицом, закрытым платком; он селится в комнате, сообщающейся с комнатой королевы, и, когда на следующий день выходит оттуда, то выглядит явно бодрей! Правда, и королева уже не девушка[719]…

Итак, представление о сильной любви между Гизом и Маргаритой, которое уже шестьдесят пять лет создавала официальная историография, получило здесь художественное воплощение, придавшее ему больше правдоподобия и укрепившее его. Но этот роман, перетасовавший карты Истории и сделавший из двух ее по-прежнему знаменитых персонажей двух молодых героев, симпатичных, верных взаимной любви и ставших жертвами политики и браков по принуждению, свидетельствовал еще и о капитале симпатии к королеве, какой сохранился у большой части публики, предпочитавшей видеть в ней влюбленную молодую женщину, а не распутную старую даму. Этот капитал симпатии останется нерастраченным до самого начала XIX в., когда к этому персонажу, выбирая героиню, обратятся другие романисты. Но произведение знаменует и конец определенного периода. С 1680-х гг., когда возникла мода на подложные мемуары, особенно после публикации в 1713 г. «Знаменитых француженок» Робера Шалля, интерес публики обратился к менее отдаленному прошлому, и как сочинение королевы, так и ее личность перестали вдохновлять романистов — любителей галантности.

* * *

Таким образом, семьдесят лет, прошедших после смерти Маргариты, стали важным этапом в формировании ее посмертной репутации. Публикация ее «Мемуаров» оживила память об этой фигуре, еще знаменитой, и сохранила на весь период. Это произведение познакомило публику с важной страницей истории предыдущего века и со всей первой половиной биографии автора. И мемуары ее современников тоже сообщили важные сведения о тех отрезках ее жизни, которых ее книга не затронула. Автор первого биографического исследования попытался подытожить то, что уже стало известно, и создать более цельный образ, хоть еще и незавершенный. Теперь стало немного больше известно о ее детстве, юности, о политической роли во взаимодействии с Алансоном, об оскорблении, какое ей нанес Генрих III, о ее помощи Генриху IV.

Однако свидетельства, накопившиеся о Маргарите, еще не дали возможности полностью ее понять. Становясь поочередно воплощением сильной женщины, просвещенной монархини, интриганки, влюбленной, королева годами пряталась за этими разными образами, одни из которых противоречили другим, обнаруживая то здесь, то там какие-то подлинные или вероятные грани ее личности. Вокруг ее памяти в 1630-х и 1640-х гг. шла борьба, и не ради «исторической правды», как говорил Дюплеи, а ради выяснения того, уместна или вредна политическая активность женщин, — этот спор, может быть, никогда не был ни столь ожесточенным, ни столь предметным, но Маргарита отношения к нему не имела. В следующем десятилетии оппоненты примирились: возник романтический образ, как будто включивший в себя и любовную, и политическую составляющие, но он скорей отвечал чувствам аристократии, уже отстающей от времени, чем позволял постичь исчезнувший век. Впрочем, примирение оказалось недолгим, и в 1660-х гг. в результате беспрецедентного укрепления буржуазной идеологии атаки возобновились.

Однако появление моды на галантность смешало карты. Галантность, связанная с упадком дворянства, стала одним из отличительных признаков последнего, и критики дворянства ее осуждали, а те, кто мечтал войти в его состав, — имитировали. В то же время былое противостояние женоненавистников и феминисток, ведших спор о распутстве и добродетели женщин, хотя в течение века оно имело вид борьбы врагов великих мира сего и их сторонников, начало сходить на нет. Спор о женщинах затухал, знаменитых героинь французской истории больше не славили, и даже сам этот конфликт как будто уже не осознавался[720]. Впрочем, по мере того как уходило поколение фрондеров[721], отмирала вся политическая память дворянства, притом что Людовик XIV продолжал обуздывать подданных и королевство.

Глава III

Темное время

(1685–1791)

Упадок старинной аристократии продолжался целых сто лет, от «темного склона» царствования Людовика XIV до падения Старого порядка. Эти люди, перед которыми встал выбор: либо отказаться от прежнего образа жизни и мышления, либо закоснеть в роли царедворцев, ведя жизнь все более паразитическую, — пытались кое-как приспособиться к новым политическим и идеологическим условиям, чтобы сохранить свою власть. Женщины, которых теперь допускали ко двору почти исключительно в качестве любовниц или живых украшений, покидали публичную сцену и замыкались в салонах, где поддерживали «новые идеи»… Память о Маргарите де Валуа, связанная с этим классом, который регрессировал и уже начинал терять даже память о собственном прошлом, в сознании этих людей стиралась, о чем свидетельствует почти полное отсутствие переизданий ее книги в этот период и едва ли не полное прекращение полемики о ней самой.

Однако в новом веке не только понемногу терялась память о Маргарите и о славе высшей знати, но исчезало даже понимание, что такое была политическая деятельность дворянства до установления абсолютной монархии. В то время, когда каждый или почти каждый смотрел в будущее и пытался с помощью Разума разглядеть там пришествие Нового, историю Франции переписывали во славу прогресса человечества — то есть не оставляя в ней и следа от былого могущества женщин как воплощения «варварских» времен… Как для королевы, так и для ей подобных век Просвещения стал темным временем. Всеми забытые, знатные дамы эпохи Возрождения практически не появлялись ни в одной реконструкции прошлого, их вытеснили на задворки большой истории, и они стали едва ли не объектами археологических изысканий.

Торжество буржуазной историографии до самой смерти короля-солнца

Интерес к истории и историям как феномен в последние годы XVII в. и в первые десятилетия следующего века еще сохранялся[722]. Правда, сочинения, претендовавшие на связь с действительностью, в большинстве имели форму романов, рассказывали скорей о жизни частных лиц и всё больше обращались к недавнему прошлому. Тем не менее французские историки, интерес к трудам которых подпитывала мода на исторические романы и которые, главное, выполняли волю Людовика XIV всё прочнее внедрять в сознание нации представление о легитимности его власти, с 1680-х гг. тоже снова активизировались. Только в их книгах и можно найти упоминания о Маргарите.

В 1685 г. Мезере издал новую, сильно переработанную версию своей «Истории Франции», где большая часть мест, имевшая отношение к королеве, была переписана[723]. Похоже, историк незадолго до этого перечитал «Мемуары», которым здесь при описании 1574–1575 гг. следует очень близко. В частности, он упоминает интриги Ле Га и мадам де Сов с целью поссорить принцев, донос королю о любовной связи Бюсси и Маргариты, покушение на этого молодого человека, насмешки фаворитов над герцогом и т. д. Однако большинство изменений несет на себе печать тех сорока лет, которые прошли после первого издания. Некоторые новшества обязаны своим появлением знакомству автора с трудом Перефикса, за которым Мезере следует в некоторых местах почти дословно и из-за этого даже пишет чудовищные глупости. Так, он воспроизводит утверждение, что к 1575 г. королева якобы старалась создать союз между Гизом, королем Наваррским и Алансоном. Что касается ее отъезда в Гиень, то историк выдает такой комментарий, взятый непосредственно у предшественника: «Она, отнюдь не склонная жить при муже и считавшая, что оставить великий двор — значит покинуть Мир, сочла себя настолько оскорбленной этим, что принялась изыскивать и создавать все возможности, какие только могла, чтобы за это отомстить»[724].

Путаницу с двумя поездками в Гасконь автор далеко не исправил, а даже усугубил: в 1578 г., — пишет этот историк, — Екатерина увезла с собой дочь, так как ее приезда требовал муж, «не столько из любви, какую питал к ней, сколько чтобы не допустить скандала; король же, который ее не мог терпеть при дворе из-за козней и интриг, которые она ежедневно плела против него в пользу Месье, своего любимого брата, в довольно грубых выражениях приказал ей следовать за матерью и соединиться с супругом». Несомненно, здесь историк следовал Сюлли, который, вспомним, смешал оба периода и «Воспоминания» которого к тому времени были недавно переизданы. Другие мелкие изменения были связаны с политической и идеологической эволюцией, случившейся в течение сорока лет. Например, именной указатель к книге представляет королеву как «Маргариту де Валуа, обычно называемую Королевой Маргаритой», — то есть как в издании «Сатирического развода». Все меньшее понимание автором политической роли, какую могли в прошлом играть женщины, обнаруживается и в комментарии к путешествию во Фландрию, во время которого, — пишет Мезере, — «она хвалится» тем, что нашла союзников брату, «но некоторые полагали, что она старалась более ради герцога де Гиза, чем ради Месье», очевидно, из-за любви; это соображение, конечно, автор опять-таки взял у Перефикса. Ощущается и буржуазное влияние — например, в вымысле, что владелица Юссона якобы посылала прошения о возвращении в Париж, «особенно после того как узнала, что у королевы родилось несколько детей»[725].

Таким образом, на явный собственный антифеминизм у этого историка накладывается антифеминизм предшественника, более скрытый, и в результате он пишет портрет неисправимой паразитки: она «не преминула, чтобы заслужить эту милость [вернуться в Париж], предпринять очень активные интриги с целью раскрыть происки графа Оверньского, о которых послала королю несколько предупреждений» — как будто Маргарита чуть ли не сама сплела заговор Бирона, мадам де Вернйй и графа Оверньского, чтобы получить дозволение покинуть Юссон. Позже «она купила другой [отель] в Сен-Жерменском предместье. […] Там она весь остаток жизни держала свой маленький двор, причудливо сочетая развлечения с набожностью, любовь к литературе с тщеславием, христианское милосердие с несправедливостью». По последнему пункту Мезере снова цитирует Перефикса: «Она не знала, что такое платить долги!»[726]

Менее чем через десять лет, то есть в 1694 г., в атаку на славное прошлое пошел еще один историк — после нескольких хроник, посвященных другим французским королям, он предложил свою «Историю Генриха III». Варийас взялся за этот материал первым последе Ту, чья «История» все еще была напечатана на французском лишь частично[727]. Он принял версию убийства Ле Га, выдвинутую магистратом, просто-напросто переписав у него несколько пассажей и предварив их таким комментарием: «Невозможно догадаться о причинах, по которым Королева Маргарита испытывала к нему неприязнь, а та причина, какую она приводит в начале своих "Мемуаров", неправдоподобна. […] Более вероятно, что Королеву Маргариту настраивала Екатерина Медичи, ее мать», и что она «не могла допустить, чтобы кто-либо другой пользовался большим доверием Генриха III»[728].

Варийас порой обращался с историей очень вольно. Маргарита и Гиз, — изрек он, — были обручены друг с другом с семи лет, но Карл IX, опасавшийся усиления могущества Гизов, уготовал сестре участь приманки с целью устроить резню гугенотов; первое утверждение здесь вымышлено, второе, столь же ложное, имеет источником «Пробуждающий французов» через посредство «Сатирического развода». Не побоялся он и объяснить отъезд королевы от французского двора в 1578 г. смертью фаворита Генриха III — даром, что тот погиб тремя годами раньше: «Король, раздосадованный потерей Ле Га, заставил королеву Наваррскую уехать к мужу». Наконец, мы видим, как запросто он отметает сомнения Мезере насчет виновности Маргариты в убийстве гонца Жуайёза в 1583 г.: этот гонец, — утверждает он, — вез депешу, содержавшую «некоторые сведения, имевшие отношение к ней»[729]; вот она и велела его убить, и потому содержание его послания так и осталось неизвестным!

Тем не менее историк, храня верность идеалам XVII в., то есть осуждая поведение Генриха IV, в противоположность Перефиксу, сводит провинности королевы к минимуму. Если в 1582 г. она пожелала вернуться во Францию, то потому, что «король Наваррский […] только и думал, что о развлечениях, крутя любовь направо и налево». Главное, что Варийас принадлежит к безусловным почитателям мемуаристки: она оставалась в оверньском замке Карла «до конца гражданских войн и как раз там написала свои "Мемуары", изложенные с немалым изяществом, от которых сохранилась лишь первая часть, словно бы нарочно ради того, чтобы удвоить у любопытствующих печаль из-за утраты остального»[730].

Последний историк, который задержит здесь наше внимание, Пьер Бейль, тоже в некоторых отношениях принадлежит к XVII в., хотя обычно его представляют, и обоснованно, как новатора в историографии. Его огромный «Исторический и критический словарь», написанный на рубеже веков, выдержал несколько изданий, и каждое было объемней прежнего. В первом, датированном 1697 г., комментариев о Маргарите очень немного. Статья «Генрих IV» сообщает, что «обе женщины, на которых он поочередно женился, на последней — при жизни первой, принесли ему массу огорчений. Он это заслужил». Примечание уточняет: «В отношении Маргариты де Валуа это еще остается подтвердить, так что приводим подтверждение только касательно Марии Медичи»[731].

Зато издание 1715 г. — последнее, которое переработал сам Бейль, — содержит два важных комментария, посвященных королеве. Первый находится в статье «Наварра» и начинается достаточно сурово. Сославшись на разговор, который Маргарита имела с отцом незадолго до его смерти, историк утверждает, что поймал ее на лжи насчет возраста: она родилась в 1552 г. (как думали все со времен Коста), а Генрих II умер в 1559 г., значит, ей было шесть-семь лет, а не «четыре-пять», как пишет она в «Мемуарах»: «Очень странно, что дочь короля Франции не знала, когда родилась, смещая эту дату почти на два года!» Он осуждает такое кокетство в принцессе: по его словам, это простительно мещанке. Что касается невинности королевы к моменту свадьбы, об этом не может быть и речи, и «ее рассказ неверен», поскольку весь двор тогда был развратным. Однако в дальнейшем тексте суждения смягчаются, и тональность становится менее суровой. «Признаем, что те, кто столь порицал супружескую снисходительность этого государя [Генриха IV], должны понимать: не было мужчины, менее достойного иметь верную супругу, нежели он. […] Чтобы король, глава большой партии, выстоявший против Гизов и всего французского двора, удалялся в баню с девицей, которую обрюхатил! […] да это низость хуже буржуазной»[732]. Кстати, цитаты из «Мемуаров» Маргариты, которые очень обширны в этой статье и которые автор оспаривает очень редко, показывают, что Бейль в целом принимал ее версию событий.

Второе место, где упоминается королева, — это статья «Юссон», где вновь возникают крайне негативные суждения. «Она прожила здесь несколько лет и отнюдь не раскаивалась в былой невоздержности, но все более погружалась в пучину разврата». «Сатирический развод», который здесь цитируется почти дословно, упомянут как самый достоверный источник подобных утверждений, которые подтверждаются, — отмечает Бейль, — многими историками, такими, как д'Обинье, Дюплеи, Мезере и Варийас… Яростно нападая на панегиристов королевы, он обвиняет их в сокрытии истины и защищает Дюплеи против Бассомпьера. Он упрекает и Коста за то, что тот смешал в своей книге добродетельных женщин с прочими и не посвятил часть ее «раскаявшимся дамам»: «Никто не был бы шокирован, найдя нашу Маргариту в последней категории»[733].

Однако в этом произведении Бейль проявляет по-настоящему критический подход к изложению. Так, он старается тщательно анализировать ошибки предшественников, настаивая, что историк обязан корректно цитировать источники и никоим образом не добавлять к ним собственные домыслы. Если он защищает Дюплеи, то ради того, чтобы отстоять право историка не умалчивать ни о чем ему известном. Он долго рассуждает о разных депутациях, которые назначались, чтобы уладить дело с оскорблением королевы, и пытается распутать этот клубок противоречий. Наконец, он с полным основанием подчеркивает, что «Мемуары» противоречат общепринятым представлениям о расторжении ее брака. Но этот историк далеко не всегда строг. Ему не хватает критичности, чтобы заподозрить, что все его предшественники списывали друг у друга, а некоторые, возможно, не могли излагать свои мысли свободно. Он во многом оспаривает Брантома, но все-таки опирается на его сведения, описывая уход Канийака из Юссона — единственный эпизод в рассказе Брантома, который можно обратить против королевы. Он ставит «Сатирический развод» на одну доску с историческими трудами, а в доказательство, что Маргарита в 1572 г. не могла быть целомудренной, ссылается на роман 1681 г. — «Принц де Конде»!

Главное, что Бейль насквозь пропитан буржуазным морализмом и сравнительно новым женоненавистничеством, в чем предвосхищает философов. «Это была государыня, — предупреждает он в начале рассказа, — имевшая бесконечно больше ума и красоты, чем добродетели. Ее приверженность к католицизму […] отнюдь не прибавляла ей добронравия». Комментируя эпизод, когда король Наваррский удаляет Ториньи, историк одобряет его инициативу: «Принцессы никогда бы не могли преуспеть ни в одной галантной интриге, не будь у них в покоях наперсниц». Что касается его упреков Косту, они свидетельствуют о зарождавшемся мировоззрении, которое отождествляло религиозность и ханжество и критиковало религию с точки зрения социальной морали: «старым святошам, которые в молодости были распущенными», не следовало бы «ударяться в благочестие, когда они уже не состоянии очаровывать мужчин», — это «удручает публику»[734].

Вторая волна мемуаров

Для последних тридцати лет очень долгого царствования Людовика XIV были характерны внешние конфликты, экономический спад, ужесточение идеологии и религиозная нетерпимость. Под конец этого особо мрачного периода прекращение войны за испанское наследство в 1713 г., оживление экономики в следующем году и, главное, смерть монарха в 1715 г. вызвали повсюду чувство некоторого облегчения. Одно время дворянам хотелось верить, что страница абсолютной монархии перевернута, что возвращается счастливая эпоха, когда в королевских советах будут заседать пэры Франции и принцы крови… в этом контексте и поднялась вторая волна изданий мемуаров, еще более высокая, чем та, которая возникла после смерти Мазарини[735]. Издавали по преимуществу современников Людовика XIV, но вышли также новые издания либо переиздания многих текстов XVI в.

Наряду со многими другими книгами публика вновь получила и произведение королевы. В последних изданиях был выявлен его настоящий адресат. Действительно, в 1675 г. ученый Коломьес, сравнив текст Маргариты и «Рассуждение» Брантома, опубликовал свои выводы: «Тот, кому Королева Маргарита адресует свои "Мемуары", — это не мессир Шарль де Вивонн, барон де ла Шатеньере, как утверждает Оже де Молеон, […] а мессир Пьер де Бурдей, сеньор де Брантом, один из достойнейших людей своего времени, написавший Рассуждение о жизни Королевы Маргариты, которое входит в состав его "Знаменитых женщин"»[736].

После этого в издании 1713 г., подписанном Годефруа и перепечатанном в 1715 г., было предложено прочесть по-новому все произведение. Действительно, здесь впервые соединились некоторые детали паззла. Мало того что был верно опознан адресат, но и приведен его обширный текст: за «Мемуарами» королевы следуют два «Рассуждения» Брантома — о Маргарите и о Бюсси. Здесь же была напечатана и «Фортуна двора» в версии 1642 г. Таким образом, все в целом решительно связывало Маргариту скорей с Бюсси, чем с Гизом, который здесь вообще не упоминался, и это улучшило заведомо искаженную картину. Однако ясно, что, не ограничиваясь «Мемуарами» и свидетельством Брантома, уделив Бюсси столько же места, сколько и Маргарите, эрудит предложил читателям еще одну «романтическую пару», которая добавилась к первой, не отменив ее и дополнительно слегка усилив впечатление о сильной влюбчивости королевы. Это издание «Мемуаров» стало последним за тот период. Впервые, по истечении почти целого века, французы перестанут читать Маргариту. Время споров прошло, как, видимо, и время воспоминаний.

Однако еще три десятилетия важные сведения о ее жизни будут появляться в других публикациях. С 1719 по 1744 г. публика получит почти все наследие Летуаля, либо собранное воедино под названием «Мемуары», либо опубликованное в двух книгах: в «Дневнике царствования Генриха III», уже издававшемся, но теперь напечатанном целиком, и в «Дневнике царствования Генриха IV», еще никогда не выходившем в свет. Эти издания были дополнены разными текстами, объемными историческими примечаниями и даже приложениями, «извлеченными из рукописей того времени». Упоминания о королеве, в первой части издания довольно редкие, тем не менее бросали интересный свет на ее личность, изменяя уже так давно сложившийся образ. Здесь она горда, противится своему брату-королю и навлекает на себя его гнев, потом с ней дурно обходится супруг, и она переходит на сторону Лиги. В частности, со множеством деталей излагается эпизод с оскорблением, и его дополнительно проясняют комментарии хрониста за предыдущие месяцы. Вторая часть описывает Маргариту, которая после возвращения в Париж стала одним из первых лиц королевства, но здесь же сосредоточены замечания Летуаля, осуждающие распутство знати, и среди их объектов королева занимает видное место. Таким образом, при всей широте взглядов и снисходительности автора, при всей его величайшей интеллектуальной честности этот текст, самое ценное свидетельство о жизни парижского общества и двора в конце XVI в., укрепил позиции буржуазной историографии, которая стремилась осудить одновременно и деградирующий класс аристократов, и разврат — в то время, в первой половине XVIII в., очень заметный. Особо это акцентировал «Сатирический развод», который регулярно публиковался вместе с этим произведением, бросая донельзя циничный отсвет на снисходительные усмешки Летуаля.

В 1723 г. публикация «Произведений» Этьена Паскье, юриста и историка — современника королевы, добавила новые важные свидетельства о ней. В самом деле, Паскье, известный красноречием, образованностью, широтой взглядов и порядочностью, предложил в письме, посвященном «трем Маргаритам» века, весьма хвалебный анализ личности последней, который датировался 1610-ми гг. «Если бы я пытался убедить вас в непогрешимости этой королевы, я был бы глупцом. Ведь хотя Бог создал ее великой государыней, все-таки она сделана из того же материала, что и все мы… Следовательно, надо видеть в ней не совершенство, каковое недоступно ни мужчинам, ни женщинам, а наименьший уровень несовершенства; и полагаю, что из всех знатных дам […] она будет найдена наименее несовершенной»[737]. Дальше Паскье пересказал политические решения, принятые королевой. «Не желая быть игрушкой стихий в наших гражданских войнах, она приняла мудрое решение укрыться в доме, ставшем надежным убежищем как для ее тела, так и для духа. А потом, видя, что смуты у нас отнюдь не утихают, […] она, воистину настоящая француженка, […] посредством дарения между живыми отдала свои владения нашим королям, всем и каждому, […] — что было верным средством запереть двери перед всеми алчными». Письмо продолжается скрупулезным описанием «жизни, достойной королей», которую Маргарита избрала «как мудрая и великая государыня», ее доброты к бедным, ее ученых обедов. В заключение юрист восславил в ее лице мать «всего французского народа, людей как Шпаги, так и Пера»[738].

Через шесть лет вышла автобиография д'Обинье, или, скорей, его «Жизнь, рассказанная его детям» и опубликованная в то время под заглавием «Мемуары». Этот текст, написанный в конце жизни, отражал более личный взгляд на события, по большей части уже описанные во «Всемирной истории», но освещенные здесь по-новому. Действительно, многие обвинения этого историка, в частности, выдвинутые против Маргариты, утрачивают категоричность. Так, д'Обинье уже не говорит о виновности королевы в развязывании «войны влюбленных» и даже не упоминает ее имени в связи с этой войной. Далее, бывший шталмейстер короля Наваррского возвращается в своей книге к отношениям с повелителем, сообщая, что еще до приезда Маргариты в Нерак тот стал с ним холоден — Беарнец хотел использовать его не самым достойным образом, чтобы добиться собственных целей в отношениях с юной Тиньонвиль, а молодой человек показал себя слишком несговорчивым: «С тех пор карьера д'Обинье пошла на спад»[739]. Значит, не королева была виновата в том, что его карьера не удалась, как он утверждал раньше. Автобиография д'Обинье содержит и еще несколько эпизодов, которых в его произведении раньше не было, но которые, похоже, не имеют иного назначения, кроме как выставить его самого в выгодном свете: к ним относится «острота», которую он якобы произнес насчет бриллиантового сердечка маршальши де Рец, а также противодействие, которое он, один против всех, якобы оказал планам отравить Маргариту по ее возвращении в Нерак…

Наконец, в 1730 г. под заглавием «История матери и сына» была опубликована часть «Мемуаров» Ришелье, в то время приписанная Мезере. Министр Людовика XIII рассуждал о Маргарите довольно долго, в напыщенном стиле, достойном основателя Французской академии: «Она колебалась, к кому из них примкнуть: с одной стороны — муж, с другой — брат, Король и религия. Наконец любовь взяла верх в ее сердце; она пошла за тем, с кем была неразрывно связана», то есть за супругом, однако покинула его в трудные времена, наполненные войнами, интригами и… «поводами, которые она ему подавала» для подозрений. Политическую роль этой драматической героини автор обходит почти полным молчанием. Высокую оценку с его стороны получают только образцовая самоотверженность королевы и ее покорность общественному благу в момент, когда ее муж стал королем. «Она ни в чем не сопротивлялась желаниям мужа, […] в отличие от самых простых женщин, пылающих завистью и ненавистью к тем, кто занимает место, которое они считают своим, […] она преподнесла все свое имущество наследнику, которого Бог дал Марии Медичи и которого она сделала и своим наследником, как если бы он был ее собственным сыном, приехала ко двору, поселилась напротив Лувра и не только часто наносила визиты Королеве, но и до конца своих дней оказывала ей все почести и знаки уважения, которые та могла ожидать от самой незнатной из придворных»[740].

Конец этого пассажа, похоже, связан с личными воспоминаниями молодого Ришелье. «Истинная наследница дома Валуа, она никогда не одаривала кого-либо, не выразив сожаление, что не может дать больше, подарок никогда не был настолько большим, чтобы у нее не оставалось желания дать больше, если только это было в ее власти; если же порой казалось, что она распределяет свои щедроты не слишком разборчиво, то это потому, что она предпочитала бы одарить недостойного человека, чем забыть одарить того, кто это заслужил. Она была покровительницей литераторов, любила слушать их, приглашала к себе, в общении с ними она узнала немало, а потому ее речь была гораздо грамотней, чем у других женщин ее времени, слог же ее был более изящен»[741].

Может быть, кардинал счел нужным несколько возвысить образ женщины, которую столько раз очернял перьями своих историографов, но которой по-прежнему восхищался? Такой вопрос закономерен. Однако в этом хвалебном портрете, который отчасти обезображивает Маргариту, а отчасти превращает в святую, трудно не увидеть некую идеальную противоположность «матери сына» — вездесущей во всем этом пассаже под скромным именем «Королевы». Ришелье здесь создает в некотором роде портрет идеальной монархини: ее терзают разные побуждения, поскольку времена смутные, но в конечном счете она повинуется долгу; она могущественна, но живет на другом берегу от Лувра и на полном серьезе отказывается от интриг; она царственна, но жертвует собой ради блага государства и соглашается быть просто самой достойной из его подданных… к моменту выхода книги читатели могли и не уловить таких тонкостей — за сто лет до того понятных для всех. Зато мечта кардинала о том месте, какое должны занимать королевы, стала реальностью.

Историография, страдающая амнезией (1750–1789)

Поскольку знатные дамы покинули политическую сцену как таковую уже очень давно, память о роли, какую они играли во времена Валуа, все эти годы утрачивалась всё более, и к 1750 г., когда иллюзии Регентства развеялись и установился классический восемнадцатый век, это забвение сделалось явным. Историки второй половины века, искавшие в прошлом истоки великих философских и нравственных перемен, забрезживших в Европе, переосмысляли в то время историю Франции как историю медленного избавления от предрассудков, неуклонного прогрессивного развития людей. При этой систематической реконструкции прошлого, которое с удовольствием описывали как варварское, в нем обнаруживались отдельные светочи, предвещавшие славное настоящее, и среди них привилегированное место занимал Генрих IV. Таким образом, продолжал выстраиваться культ первого Бурбона, подпитываемый «Историей» Перефикса (пять переизданий с 1749 по 1776 г.), в ущерб королям — его предшественникам и прежде всего Екатерине, которая, в зависимости от мягкосердечия интерпретатора, выглядела либо абсолютным Злом, либо несчастной матерью, обездоленной и нерешительной. Тем не менее забыть королеву-мать было трудно, и она в исторических рассказах сохраняла свое место. Зато фигуры всех прочих женщин, сыгравших важную роль в том веке, растворялись в воздухе и, наконец, полностью исчезали из пейзажа, где вскоре уже двигались одни лишь мужские силуэты.

В «Опыте о нравах и духе народов», изданном в 1756 г., Вольтер в наиболее полном виде изложил свое представление об истории Франции, увиденной в свете Разума. Философ рассматривал интересующий нас период как век грубый, «готический», который олицетворяет Равальяк, «слепое орудие духа того времени», и в котором Генрих IV выглядит образцом терпимости. По сравнению с этим героем, которому он уже посвятил свою «Генриаду», все Валуа — чудовища извращенности, непостижимые для современного человека. Чтобы продемонстрировать это, Вольтер без колебаний возрождает старое представление, что Варфоломеевскую ночь «задумывали и готовили два года» — даром, что это представление уже давно было отвергнуто. «Трудно постичь, как такая женщина, как Екатерина Медичи, которая выросла среди удовольствий и которой гугенотская партия внушала меньше всего опасений, могла принять настолько варварское решение. Еще больше эта ужасная жестокость удивляет в двадцатилетием короле»[742].

Генрих IV, предвестник просвещенных времен, остался непонят своим веком, — отмечает Вольтер, — и при жизни его почти не ценили, судя по покушениям и упрекам как со стороны гугенотов, так и со стороны католиков. Его обижали даже в частной жизни. «Жена, не любившая его, устраивала ему неприятности дома. Даже любовница, маркиза де Верней, злоумышляла против него. Самая жестокая сатира на его характер и честность была написана принцессой де Конти, его близкой родственницей. […] Неосмотрительное, суматошное и несчастливое регентство его вдовы усугубило сожаления о потере ее мужа…» Первого Бурбона преследуют женщины — странная картина. Однако автор разъясняет ее. Первая супруга, любовница, кузина, потом вторая супруга — все они в некотором роде представляют собой парадигму непонимания, какое проявляло время. Лишь умерев, избавившись от этого обременительного ареопага, Генрих IV смог перешагнуть через века и наконец обрести почитателей, достойных его, ибо «его слава приумножается с каждым днем, любовь французов к нему стала страстью»[743].

Конечно, философ не первым вознес хвалу Генриху IV. Но он опередил предшественников, зайдя в похвалах дальше них, сняв с короля обвинение в «грехе», до тех пор неотделимом от его памяти, — в распутстве. Его обвиняли, — пишет автор, — в том, что он слишком много занимался любовью, мечтали даже оскопить (Бейль); это глупость: его многочисленные романы — лишь мелкие проступки, а мужское начало неотделимо от стремления побеждать. Так что, когда Генриха IV представляют жертвой женщин, это лишь мнимый парадокс. На самом деле женщины нужны лишь затем, чтобы мужчина мог удостовериться, что обладает силой. Впрочем, в этой истории они — не более чем тени. О Маргарите говорится лишь в нескольких строках, и называть ее имя автор избегает. В момент брака она — «сестра» Карла IX, во время войн 1585 г. — «неосторожная жена» Генриха IV, и ему «не составило большого труда помешать [ей] захватить Ажене, которое она хотела завоевать» — хотя это неправда. Что касается развода, он не упомянут. Точно так же Мария — только «вдова» короля и, кстати, настоящее бедствие, потому что все достижения царствования Генриха IV «были утрачены в первый же год регентства». А если Екатерина не упоминается среди главных организаторов Варфоломеевской ночи, то не потому, что она невиновна: просто настоящие действующие лица здесь — «Гизы» и «два итальянца, позже кардиналы, Бираг и Рец», второй из которых никогда не был кардиналом[744]…

«Дух Лиги» Луи-Пьера Анкетиля (1771) тоже очень показателен для эволюции представлений во второй половине XVIII в. Это произведение, которое, судя по его названию, посвящено восстанию 1580–1590 гг., должно было бы описать действия и жесты всего клана Гизов, противостоявшего как Генриху III, так и королю Наваррскому, и, в частности, деятельность женщин из этой фамилии, о которой упоминают все переизданные мемуары. Но женщины почти напрочь отсутствуют в этой книге. Сохранилось лишь единственное упоминание о герцогине де Монпансье, которая выглядит страшилищем: эта «неистовая женщина заражала даже этих одержимых своей ненавистью и мстительностью». Отомстить она хотела Генриху III — не за то, что он был виновен в убийстве ее братьев, а из-за «авансов, оставленных без внимания, или [как вариант?] разоблаченных галантных интриг — преступления, которого женщина никогда не прощает»[745]. Анкетиль читал Летуаля. Почти все события с участием герцогини, отмеченные хронистом, можно в искаженном виде найти в его рассказе. Но он, похоже, уже ничего не понимал — разве что, наоборот, понимал слишком хорошо. Описанные факты, в любом случае, больше не соответствуют действительности: они стали «неудобочитаемыми» и, как и для Вольтера, уже не поддаются осмыслению.

Впрочем, всерьез читать этого историка трудно. Он описывает Варфоломеевскую ночь по «Мемуарам» Маргариты, но делает Коконнаса любовником… герцогини Немурской (матери Гизов); он хвалит защиту короля Наваррского в 1574 г., но еще не знает, что «Оправдательная записка» составлена его супругой, притом что многие другие уже это знают; позже он слово в слово следует Мезере, сообщая о связи [королевы] с Тюренном и о «войне влюбленных». Наконец, он утверждает, что Маргарита, «обесчещенная, не смея возвращаться к супругу, отправилась скрывать свой позор и усугублять его в отдаленные замки, где полагала возможным свободней предаться своим наклонностям. С того периода лучшее, что историк может сделать для нее, — это больше не говорить о ней»[746]. Вот он и не говорит.

Последняя книга, которая задержит здесь наше внимание, — это «Дух Генриха IV», датированный 1777 г., новое свидетельство, что культ первого Бурбона укреплялся. В предисловии издатель сообщал, что своей книгой продолжает традицию, возникшую после публикации «Генриады» Вольтера: «С тех пор каждый год воздвигался новый памятник во славу Генриха. […] Поскольку публика благосклонно встречает все, где описывается этот великий государь, то появляются все новые произведения; пусть некто повторяет то, что уже сказал другой, этого не замечают — достаточно говорить о Генрихе, чтобы снискать одобрение». То есть подобная популярность избавляет от необходимости вдумываться. Эта книга — коллаж из отрывков из разных текстов о короле, сделанный самим издателем, который указывает свои источники в скобках. Цитируются многие авторы, в том числе Сюлли, д'Обинье, Летуаль, де Ту, Матьё, Бассомпьер, Перефикс… Особо подчеркнуты склонность короля к спорам, его любезность, его юмор. Без конца повторяется, что он любил женщин, но теперь эта черта выглядит проявлением его добродушия, а упреки, которые доминировали в исторических трудах начала века, как будто остались в далеком прошлом. Текст почти умалчивает о Маргарите, упомянув ее всего единожды: «Еще одним, может быть, не менее весомым доказательством любви к народу, какое Генрих предъявил ему, был тот факт, что он, расторгнув брак с Маргаритой де Валуа, от которой претерпел немало огорчений, заключил второй вопреки сердечной склонности»[747].

Эта книга, «популярный» и упрощенный вариант ученой истории, которую олицетворяли два ранее упомянутых произведения, показывает, что представления, распространенные среди «широкой публики», были по преимуществу теми же, которые имела интеллигенция (intelligentsia). Генрих IV стал непогрешимым героем, которого, конечно, занимали женщины, но исключительно как любовницы; что касается его первой супруги, она была виновна в том, что доставляла ему «огорчения» — без чего бы все ее благополучно забыли.

Женщины как объекты историографии

Однако были историки, как будто не разделявшие этих идей. Они, напротив, особо интересовались прежде всего женщинами, выделяя их как группу — уже не ради прославления, как когда-то делали составители списков «знаменитых женщин», а чтобы сделать их объектами исследования самих по себе. Стала ли эта новая любознательность следствием некоего «раздела сфер», при котором история Франции избавлялась от этих действующих лиц, отдавая их узким специалистам? Или это было проявлением двойной реакции, со стороны дворян и феминистов, на те социальные и идеологические перемены, какие происходили под влиянием философов? Так или иначе, авторы этих произведений часто были благосклонны к женщинам, проявляли желание их реабилитировать и порой открыто критиковали изменения, неумолимо происходившие в их веке. Тем не менее они, как правило, занимали оборонительные позиции и были далеки от понимания того, чем эти изменения чреваты.

В 1769 г. аббат Ла Порт опубликовал «Литературную историю французских женщин», вполне вписавшуюся в ряд модных книг. Это было нечто вроде «дайджеста», посвященного одной даме и имевшего вид набора писем, где кратко, простым и приятным языком излагались биографии и произведения знаменитых и ученых женщин. В «уведомлении» читателю автор заявлял, что хочет «показать, чего может достичь женщина на поприще Науки, когда умеет подняться над предрассудком, запрещающим ей развивать свой дух и совершенствовать свой разум», и ополчался «на несправедливость тех, кто требует, чтобы женщины никак не использовали свой ум». Статья, посвященная Маргарите, была написана в очень нейтральном тоне и включала довольно длинные цитаты из «Мемуаров». Мнение автора достаточно ясно видно по вступительной формулировке: она была «известна своим происхождением, красотой, умом, романами, литературными заслугами и приверженностью к католической религии»[748]. Присутствие романов в перечне достоинств, приписываемых королеве, показывает, что эта составная часть биографии отнюдь не роняла персонаж в глазах аристократической публики, на которую рассчитывали авторы, и что образ последней из Валуа по-прежнему выглядел очень положительным, сколько бы гадостей к тому времени ни наговорили по ее адресу.

Через три года академик Тома, выпустив «Опыт о характере, нравах и духе женщин в разные века», представил «историческое полотно», демонстрирующее, что «женщины могут обладать любыми достоинствами, которыми пожелали бы их наделить религия, политика или управление». Отталкиваясь от констатации, что, «какие бы страны и века ни окинуть взором, почти везде увидишь женщин, которым поклоняются и которых угнетают», автор пытается разобраться в отношениях между полами, модальностях угнетения женщин, а также во влиянии институтов и событий на человеческие поступки. Так, он отмечает в каждой эпохе сильное сходство в формах поведения мужчин и женщин, перевешивающее их различие, и показывает, что в воинственные века женщины бывали воительницами, а в утонченные времена — писательницами. В этом контексте он упоминает о постоянном стремлении женщин добиться тех же прав, того же образования и того же уважения, какими пользовались их спутники, стремления, в частности, проявившегося в Споре о женщинах XVI–XVII вв. В связи с этим упоминается «Ученое и тонкое рассуждение» Маргариты наряду со многими другими феминистскими сочинениями, которые, однако, — отмечает Тома, — мало способствуют решению вопроса, потому что «двадцать цитат не стоят одного довода»[749].

Наиболее интересно, несомненно, то рассуждение, в котором автор пытается проследить, как менялось место, занимаемое женщинами, в течение двух предыдущих веков. Действительно, при этом особенно бросается в глаза снижение их статуса: «Шестнадцатый век, когда этот вопрос [Спор о женщинах] возник и бурно обсуждался, возможно, был для женщин самой блистательной эпохой. С тех пор произведений, написанных в их честь, стало намного меньше. Эта разновидность всеобщего воодушевления, побуждающего к серьезной галантности, несколько пошла на спад». Тома связывает этот феномен с угасанием рыцарства и с тем, что общество стало гораздо более неоднородным, подчеркивая, какие негативные последствия эти перемены повлекли за собой для женщин, которые «при Людовике XIV были вынуждены чуть ли не прятаться, чтобы получить образование, и краснеть за свои познания». И упадок продолжается: «В этом веке похвал женщинам стало меньше, чем когда-либо». Эти соображения сопровождаются довольно суровыми суждениями о мужчинах-литераторах: пусть даже их сочли воплощением прогресса, но на самом деле они, на взгляд автора, сыграли довольно неприглядную роль. Это относится к Мольеру, гениальному театральному деятелю, но плохому живописцу нравов, как пишет Тома, упрекающий его за поверхностный антифеминизм и за осуждение ученых женщин в эпоху, когда последним и так было трудно удовлетворить столь законное желание [учиться]. Это же относится и к Буало, который не находил ни одну женщину достойной уважения, хотя имел дело с весьма выдающимися. Наконец, автор критикует издержки самого классического XVIII века в целом: «Под воздействием Просвещения взгляды становятся холодными»[750].

Несомненно, это одно из самых тонких исследований эволюции, какую претерпело место женщины во Франции со времен Возрождения. Однако очевидно, что даже этот проницательный ум не связывает их судьбу со статусом аристократии. «Женщины» достойны сожаления как изолированная группа, которая выглядит обреченной из-за неумолимого прогресса Разума и Умеренности. Возможно, они воплощали ностальгию по былым временам, но тогда, во второй половине XVIII в., они уже не воспринимались как часть мира, который противостоит другому миру; в их закате не видели один из видимых признаков заката целого общественного класса, в их «упадке» не усматривали предвестие другого упадка — а ведь тот был уже очень близок.

Интерес к женщинам как к группе можно обнаружить также в «Исторических и критических воспоминаниях и анекдотах о королевах и регентшах Франции» Дрё дю Радье. Это произведение включает длинную статью о Маргарите, автор вдохновляется ее книгой и при написании раздела, посвященного любовницам Генриха IV: ведь здесь наряду с королевами (хоть и после них) описаны и королевские фаворитки, образуя смесь, очень показательную для состояния умов тех, кто изучал тогда объект под названием «женщина». Автор, прочитавший многих историков, которых у нас был повод процитировать, и во многом вдохновлявшийся «Мемуарами» королевы, довольно критически отнесся к обвинениям, выдвинутым против нее, по крайней мере к тем, которые относились к периоду ее молодости. Он поставил под сомнение ее кровосмесительные связи, как и ее виновность в убийстве Ле Га. Он переосмыслил некоторые факты, уверяя, например, что союз брата и сестры после Жарнака был, несомненно, инспирирован Екатериной, как и ссора между ними через несколько лет, поскольку их дружба, возможно, начала внушать опасения королеве-матери. Он сомневается и в том, что королева плела интриги в Нераке: «Не считаю, что похождения этой монархини во время этой поездки в Гасконь надежно подтверждены»[751].

Это довольно сдержанное суждение, где женщине-политику почти не остается места, соседствует и с определенным восхищением писательницей. Так, сопоставляя утверждение Маргариты, что в 1574 г. она взялась защищать мужа, и документ, изданный Ле Лабурёром, автор находит, что, «если записка, которой пользовался король Наваррский, действительно принадлежала перу королевы его жены, это превосходный текст». Что касается «Мемуаров», они квалифицируются как «изящная и мастерски написанная апология», и в подтверждение ее блестящего стиля еще раз приводится письмо королевы королю, написанное на другой день после их развода. Тем не менее Дрё дю Радье остается в плену у предшественников и так же, как они, охотно отступает от исторической строгости. Пусть «Сатирический развод» для него — «самая кровожадная сатира на Королеву Маргариту, когда-либо опубликованная», он берет оттуда материал как из «пасквиля того времени». Он, в частности, воспроизводит легенду о головах казненных любовников, как и оскорбительную версию жизни королевы в Оверни. На него, несомненно, повлияли и другие слухи, по-прежнему ходившие: «Уверяют, что [любовное] похождение д'Юрфе [с Маргаритой] было выведено в его романе ["Астрея"] как любовь Галатеи и Линдамора»[752].

Таким образом, статья отражает как сочувствие автора к героине, так и его неспособность по-настоящему освободиться от пут суждений, высказанных до него. Пусть в начале он пишет, что Маргарита была «самой необыкновенной монархиней из всех, явившихся в XVI в.», потому что «соединила в себе одной все добродетели, все таланты и все изъяны и даже пороки принцев из рода Орлеанов-Валуа», но в завершение цитирует сочувственные стихи отца Лемуана — на его взгляд, лучшее, что когда-либо было сказано о ней. Он также проводит, делая ферматой своего исследования, параллель между королевой и Марией Стюарт; его предпочтения — безоговорочно на стороне последней, грехи которой «были искуплены самым ужасным концом», тогда как Маргарита «отдала Богу то, чего уже не желал мир»[753]. Параллель между невесткой и золовкой уже проводил Брантом, но отнюдь не такую. Для мемуариста обе женщины в равной мере были жертвами Фортуны. Историк же, явно выражавший тем самым мнение, основанное на множестве злых слов, какие были сказаны о королеве со времен «Сатирического развода», делает совсем другой вывод. Он осуждает ее не столько за то, что она жила в грехе, — в конце концов, для женщины это естественно, — сколько за то, что выжила после отравления и после ухода мужа и вернулась, дразня моралистов. Если бы Маргарите хватило хорошего вкуса умереть раньше, как это сделала королева Шотландии, ей, несомненно, простили бы прегрешения.

Через два года, в 1777 г., появилась первая большая биография Маргариты, сочиненная каноником-библиотекарем Антуаном Монже. «Удивительно, — пишет он в предисловии, — что среди стольких авторов, писавших о частной жизни государей, никто не взялся за частную жизнь королевы Маргариты де Валуа. Благодеяния, которыми она осыпала литераторов, открытое покровительство, которое она им оказывала, обширные знания, какими обладала она сама, делают такое забвение непростительным. Может быть, их остановило то, что не всё в жизни Маргариты было достойно похвалы?» То есть Монже собирался объективно изучить биографию королевы, цитируя источники и пытаясь отделить правду от лжи, правдоподобное от вымысла.

Возникший в результате портрет получился под стать заявлению автора. Оставаясь в зависимости от историков, писавших до него, Монже вместе с Бейлем удивлялся ее лжи насчет возраста, следовал д'Обинье в рассказе о смутах 1580 г., вместе с Летуалем и Дюплесси-Морне описывал эпизоде оскорблением, вместе с Мезере рассказывал об аженской авантюре и взял фразу у Дрё дю Радье (не ссылаясь на него): «Ее воистину можно считать самой необыкновенной монархиней своего века. Она соединила в себе все добродетели и все изъяны королей из ветви Орлеанов-Валуа». Однако автор этой биографии близко следовал «Мемуарам» и чаще всего признавал правоту за Маргаритой. Главное — он полагал, что следует «изгнать яд и желчь, излитые на эту монархиню, действительно повинную в некоторых заблуждениях, но очень далекую от всего, что было написано против нее под действием как отчаяния партии, оставленной своим героем, так и ярости тех, кто не получил никакой выгоды от смут, которые разожгло их честолюбие». В самом деле, этот историк один из первых приписал «Сатирический развод» д'Обинье и увидел причину резкости его памфлетов в его личной и политической озлобленности[754].

Эта критичность проявилась и во многих других случаях. «Не знаю, — восклицает, например, Монже, — откуда г-н де Варийяс взял, что Генрих II "велел ей благосклонно смотреть [на будущего герцога де Гиза], которого назначал ей в мужья"», и подозревает, что тот выдумал эту подробность. Он приводит версию убийства Ле Га, выдвинутую де Ту, но лишь затем, чтобы, опираясь на Летуаля, оспорить ее: магистрат, — объясняет он, — был слишком склонен верить «в преступления, в каких обвиняли принцев и придворных». Он отметает обвинение в кровосмесительной связи с Франсуа: причиной этих россказней могло быть воодушевление, с каким она говорила о брате. Что касается Генриха, то, конечно, она завидовала ему, но по причине неодинаковой любви, какую питала к ним Екатерина. А в 1582 г. она не хотела возвращаться ко двору, ведь она уже продала свой дом рядом с Лувром; таким образом, на возвращении настаивала Корона. Монже также выражал большое восхищение литературным творчеством королевы. Упоминая о путешествии во Фландрию, он восклицал: «Насколько пыл и интерес, которые она вкладывает в свой рассказ, отличаются от холодных гипербол большинства путешественников ее века!» Точно замечено, что сам Монтень несравним с Маргаритой. Какая жалость, — добавляет он, — что эту «особу, глубоко разбирающуюся в политике», не пригласили «на достойную ее сцену!» и тот факт, что «Мемуары» обрываются, тоже побудил его высказать хвалебное суждение — правда, под влиянием Варийаса: «Изящество, с каким они написаны, пылкость стиля при повествовании, знание человеческого сердца, о котором они свидетельствуют повсюду, и частичное описание интриг при дворе Генриха III — все это приумножает наши сожаления»[755]. Наконец, в доказательство таланта Маргариты, а также во исполнение своего долга историка Монже после биографии королевы приводит семь ее писем, в том числе три неопубликованных, и, главное, «Оправдательную записку» 1574 г.

Однако биограф не всегда неизменно выдерживал этот курс, и ему тоже случалось уступать легенде: Карл ударил героиню по голове в день свадьбы, чтобы она кивнула; в Варфоломеевскую ночь она спасла мужа; а Ла Моль, умирая, препоручил себя «милостям королевы Наваррской и дам». «Историки добавляют, что обе дамы ночью похитили их головы», — отмечает он, приравнивая «Развод» к историческим сообщениям и не пытаясь учитывать влияние этого памфлета на своих предшественников, хотя это было бы легко определить по датам публикации. Такое смешение сильно повредило и описанию всего оверньского периода. Иногда утверждения историка даже граничат с фальсификацией: «Надежные Мемуары, — утверждает он, например, — […] уверяют, что герцог де Гиз […] усердно ухаживал за ней до самой ее свадьбы с принцем Наваррским…» Однако это один из редких случаев во всей биографии, когда он не приводит источники. Впрочем, похоже, Монже не понимал в тот период, когда писал, какие выводы следуют из его логики в разных рассуждениях о женщинах и, в частности, о Маргарите. В целом он защищал ее, но не раз солидаризировался с суждениями Анкетиля, очень к ней неблагосклонными и не слишком основательными. Он поддерживал ее, но при этом осуждал ее мать, «осыпанную заслуженными проклятиями потомства». Он сожалел, что она не сыграла в истории более видной роли, но при этом яростно нападал на Брантома за то, что тот выступил за отмену салического закона[756]… Для этого благожелательного историка Маргарита была объектом исследования, но не предметом для размышлений.

Падение старого порядка и поражение знатных дам

Французская революция положила конец этому зыбкому промежуточному состоянию. Знаменитые женщины Старого порядка, уже ранее пострадавшие от историографии, которая все больше впадала в амнезию и женоненавистничество, после победы буржуазного идеала были осуждены сразу по двум статьям: за принадлежность к полу Евы и за принадлежность к гибнущему привилегированному классу. Эта волна ненависти подхватила и Маргариту — одновременно как женщину, которая посмела выйти за пределы, поставленные супруге, и как образец зловредной королевы, прабабку той, против которой тогда были направлены все атаки, то есть Марии-Антуанетты.

В самом деле, в 1789 г. после семидесятичетырехлетнего замалчивания еще раз вышли «Мемуары» королевы, в то время как вследствие успеха нескольких театральных постановок, в том числе «Карла IX, или Варфоломеевской ночи» Мари-Жозефа Шенье, вовсю разгорелся спор об ответственности представителей династии Валуа за августовскую резню 1572 г.[757] Длинное вступление, сделанное к этому произведению [к «Мемуарам»], показывает, насколько изменилось состояние умов накануне Революции, насколько более неприглядным стал образ королевы, как, впрочем, и образ ее века. «Красивая, любезная, умная и чувствительная — Маргарите понадобилось бы то, чем она не обладала (добродетель ангела), чтобы противостоять пагубным влияниям окружающих и притягательности соблазна. Едва выйдя на светскую сцену, она до срока угодила в ловушки, которые сладострастие расставляло на каждом шагу. Уже желая нравиться, сама не зная почему, она была кокеткой и об этом не догадывалась». На страницах, описывающих ее молодость, доминирует образ легкомысленной и ветреной женщины, который, несмотря на постоянные ссылки на «Сатирический развод», остается довольно привлекательным — молодой женщине похождения прощаются. Зато образ постаревшей женщины, которая по-прежнему развратна, автор брезгливо отвергает: в Карла «Маргарита бесстыдно предалась своим склонностям и распутству, более не набрасывая на них покров тайны». Положительные свидетельства о королеве отметаются с порога, тогда как слова ее хулителей чеканятся в металле. «Брантом и панегиристы Маргариты лезли из кожи вон, чтобы приукрасить историю ее пребывания в этой местности, тогда как Матьё, д'Обинье и Дюплеи написали отталкивающую картину»[758].

Конечно, память о королеве извращали не впервые, но чтобы на историческое суждение так влияли эмоции и чтобы логическое рассуждение так откровенно подменялось вымыслом — такое, несомненно, было впервые: «В то время как она долгими глотками вкушала эти чувственные наслаждения, до которых была столь жадна, король Наваррский, ее супруг, сокрушал монстра Лиги». Впрочем, и факты здесь выдуманы: воспоминания она писала «в замке Карла в Оверни», а если на нее клеветали, то затем, чтобы верней оттеснить ее «от трона, на который у нее было столько прав». В то время как политическая роль обойдена молчанием, упор сделан всецело на долгах и на любовниках: «монархиня, неисправимая в плане нравственности». Конечно, ее «Мемуары» «делают честь ее уму», но «от этого пола нельзя требовать, чтобы, взяв в руку резец Истории, он высекал буквы с мужской горделивостью какого-нибудь Тацита»[759].

Через два года, то есть в разгар Революции, Луи-Мари Прюдом опубликовал произведение, очень наглядно показывавшее, какую ненависть революционеры теперь испытывали к женщинам Старого порядка вообще и к той, которая олицетворяла тогда всех этих женщин, «австриячке», в частности. «Преступления французских королев с самого начала монархии и до Марии-Антуанетты» — книга злобная, поверхностная, проникнутая примитивным антифеминизмом, который откровенно дает о себе знать уже в предисловии: «Женщина, становясь королевой, меняет пол, начинает верить, что ей все дозволено». Королевы «совершили почти все беззакония в политике, а ответственность перед судом истории несут их мужья». Таким образом, эта книга прослеживает историю женщин французской монархии со времен салических франков. Это перечень прелюбодеяний, детоубийств, убийств, совращений, распутств, фанатических поступков, побоищ и разнообразных ужасов, какие совершили женщины, сменявшие друг друга на троне, от супруги Хильдерика до супруги Людовика XVI. Однако разнообразие — не синоним сложности, поскольку «царствования всех наших королев в основных чертах похожи одно на другое: будь они регентшами или женами королей, эти женщины неизменно окружают себя чарами тлетворных наслаждений». Что касается королев, которые преступницами не были, «они не в счет». Так, Луиза де Водемон и Елизавета Австрийская, супруги Генриха III и Карла IX, «были ханжами, лишенными ума и характера». Кстати, вторая, «даром что австриячка», снискала некоторую милость у автора: ей хватило хорошего вкуса не одобрить Варфоломеевскую ночь[760].

Маргарита, «достойная дочь Медичи», естественно, занимает в этой истории видное место. Обращаясь к самым несерьезным текстам в поисках самых оскорбительных сплетен, Прюдом повторяет глупость Анкетиля, вновь делая Ла Моля и Коконнаса «фаворитами Маргариты Наваррской и герцогини Немурской, хотя это отличие они делили со многими другими». Впрочем, королева «тысячу раз перешла все границы в своей распущенности», «демонстрируя постоянство разве что в разврате». В Спа она провела «бесплодные и жалкие переговоры». При этом всем, однако, она совершила всего одно преступление — убийство Ле Га, вызвавшее ироническое восклицание автора: «Какой избыток добродетели!» и исторический оппортунист, упоминая преследования, каким подверг сестру Генрих III, открыто показывает, о каком обращении с этими узурпаторшами мечтает: когда король «с удовольствием унижал ее, — пишет он, — он всего лишь использовал право, какое всякая женщина, когда она забывается, предоставляет мужчине, которому отдалась»[761].

* * *

Итак, более ста лет систематической работы, подрывавшей легитимность власти знатных дам, вылились в целый ряд умерщвлений: умерщвление Маргариты и ей подобных, чисто символическое; умерщвление Марии-Антуанетты и других «врагинь», вполне реальное; и, до кучи, умерщвление, одновременно социальное и политическое, всего женского пола, поскольку режимы, декретировавшие французам новое равенство, лишили этот пол всех политических прав. Действительно, революционеры как наследники Просвещения пошли дальше философов и их предтеч, которые столько не требовали. Они не только изъяли женщин из определения «гражданина», но отрубили головы как королю, так и его супруге и отправили на гильотину тысячи аристократок. Ушли в прошлое не только «варварские» времена, когда царили знатные дамы, — рухнула вся монархическая система.

В этой буре Маргариту извлекли из чистилища, куда она попала уже давно, лишь затем, чтобы осудить еще яростней. Оставленная равными себе на произвол судьбы, осужденная адептами Разума, забытая романистами, ставшая достоянием одних только историков, которые привыкли считать главным источником сведений о ее жизни «Сатирический развод», королева сделалась одним из символов всего того, что ненавидело общество, появившееся на свет в 1789 г. Однако официальный запрет, введенный революционерами для нее и ей подобных, не означал, что женщины простились с Нацией. Напротив. Если Олимпия де Гуж и мадам Ролан де Ла Платьер взошли на эшафот, одна — за то, что хотела «быть государственным мужем», другая — за забвение «добродетелей своего пола»[762], если в фундамент демократии почти на два века было заложено исключение половины человеческого рода из политики, то дискуссия об отношении между полами, было затихшая после окончания Спора о женщинах, возобновилась на новых основах. Что касается памяти о знатных дамах, игравших при Старом порядке столь важную роль на общественной сцене, то эта память отнюдь не стерлась, а приобрела новую значимость по восстановлении спокойствия.

Глава IV

Рождение королевы Марго

(1800–1914)

Шок, вызванный революционным переломом, вызвал с первых лет XIX в. новый интерес к истории, который, возможно, не имел прецедентов и сохранялся в течение всего столетия, причем три новых потрясения в этом веке всякий раз оживляли этот интерес. Пылкие споры об интерпретации Революции, о глубинном смысле истории, а также о том, как о ней надо писать, подпитывали тогда активную интеллектуальную деятельность в сфере исторических изысканий, которым способствовали систематизация национальных архивов, основание Национальной школы хартий и появление все новых научных обществ. Интерес к истории то и дело подогревался также впечатляющей издательской активностью — публикацией документов прошлого, переизданиями мемуаров, масштабными выпусками писем и сочинений известных суверенов и т. д. Тогда в изобилии стали появляться статьи и книги, посвященные Маргарите, и хотя из ее текстов почти ничто не было опубликовано, «Мемуары» вновь стали регулярно переиздаваться.

Тем не менее, XIX век, великий архивист, почти не внес собственного вклада в постижение социальной и политической роли женщин в эпоху Возрождения. Он унаследовал от второй половины века Просвещения больше, чем ему казалось, он обращался к накопившимся рассуждениям и систематизировал их. Однако на содержание этих массовых исторических исследований весьма вредное влияние оказывали два новых фактора: первым было возрождение беллетристики, требующей «местного колорита», которая, не довольствуясь свободным полетом воображения, вторгалась в историческую сферу, вторым — обострение социальных противоречий, пришедшееся на этот период, и зарождение феминистского движения, которое отныне почти не претерпит спадов, породит самую главную полемику — о разделе политической власти, и в течение всего века будет поддерживать особый интерес к истории женщин.

Знатные дамы старого порядка — вновь на скамье подсудимых

Желая точнее определить новый политический строй и не допустить к зарождающейся «демократии» большинство претендентов на декларированное равенство, класс, пришедший к власти, с самого начала XIX в. принялся обуздывать социальную группу, которая была для него самой первой соперницей, потому что объективно никаких оснований для ее отстранения не существовало, — женщин[763]. Революция уже «уладила» некоторые вопросы: женщины не имели политических прав, не допускались к службе в армии, им было запрещено объединяться в союзы и присутствовать на собраниях. Оставалось официально включить их приниженное положение в гражданское право и, главное, добиться идеологического и нравственного консенсуса насчет такого положения. Первая цель была достигнута в 1804 г., когда в силу вступил, более чем на век, «Кодекс Наполеона», сделавший всех женщин пожизненно несовершеннолетними. Второй добиваться надо было долго, ведь требовалось доказать, что «женщина есть существо домашнее, тогда как мужчина — персонаж публичный», как сформулировал Виктор Кузен[764]. За эту задачу возьмутся все женоненавистники того века, начиная с Сильвена Марешаля, который в «Законопроекте о запрете обучать женщин чтению» (1801) утверждал, «что Маргарита Наваррская, первая жена Генриха IV, была бы менее распущенной, если бы не умела писать», и увязывал вопрос знания с вопросом власти: «Женщина-поэт — маленькое моральное и литературное уродство, так же как женщина-государь — политическое уродство»[765].

Это наступление по всему фронту вызвало со стороны всех социальных категорий женщин резкий протест, в котором решающую роль играла свежая память о Старом порядке. В то время как мадам де Сталь открыто противостояла императору, вновь начали славить знаменитых женщин французской истории — форма этого прославления, похоже, по сравнению с предреволюционными десятилетиями ни в чем не изменилась, но дух стал совсем другим, потому что теперь за это взялись женщины. Это была эпоха, когда Фортюне Брике составила свой «Словарь француженок» (1804), когда м-ль де Вовильер написала «Историю Жанны д'Альбре» (1818), когда г-жа Дюпен издала книгу «Франция, прославленная своими женщинами» (1833). В большинстве этих произведений Маргарита упоминается кратко и сдержанно. Брике опиралась на труд Монже и отсылала к нему. Руйон-Пети в своей «Истории королев Франции» вдохновлялся скорей книгами Мезере, выделяя в королеве «причудливое соединение талантов и недостатков, добродетелей и пороков»[766]. Любопытно отметить, что некоторые авторы упоминали ее стихи, которые все еще никто не издал, но которые, видимо, были вполне представлены в коллекциях любителей и о которых издатели Ла Круа дю Мена незадолго до Революции говорили как о «неплохих». Брике считала, что «в них были удачные строки», и Ла Мезанжер уточнял, что они «очень хороши для своего времени»[767]. Несомненно, эти мнения подвигли издателей впервые опубликовать три стихотворения королевы — в антологии «Французские поэты с XII в. до Малерба», вышедшей в 1824 г.

Накопление свидетельств до 1848 г

Повышение интереса к историческим документам выразилось в первой половине XIX в. В создании трех огромных серий «Мемуаров», которые издавали в течение двух десятилетий Петито и Монмерке (1819–1829), Бюшон (1836) и Мишо и Пужула (1836–1839). Другие издатели тоже принялись за это дело, давая возможность публике приобрести произведения, ставшие редкостью (Брантома, Кастельно, Шеверни, Летуаля, Мерже, Сюлли, Тюренна…), и знакомя ее со многими ранее неизданными текстами.

Так, в 1824 г. вышли «Мемуары» Шарлотты Арбалесты де Ла Борд, супруги Дюплесси-Морне. Фактически это был хорошо документированный рассказ о жизни соратника Генриха IV, написанный вдовой специально для сына. Биограф продемонстрировала в них безупречное знание политического и религиозного контекста эпохи, очень ясно и строго сделав краткое описание двух переговоров, которые были поручены ее мужу: об оскорблении Маргариты и о ее разводе. В 1826 г. Петито и Монмерке также впервые опубликовали «Мемуары» Фонтене-Марёйя, который лично не знал королеву, но дал дополнительное свидетельство того, какие мнения преобладали в аристократической среде в середине XVII в., насколько важной была поддержка, оказанная Маргаритой первому Бурбону, и насколько ценили ее «Мемуары». В том же году те же издатели обнародовали и мемуары советника руанского парламента Клода Грулара, имевшего возможность восхититься ловкостью и красноречием королевы в ходе долгого торга по поводу эдикта о виконтствах в 1606 г.

В 1834 г. увидели свет «Занимательные истории» Таллемана де Рео.

На самом деле это произведение, пролежавшее под спудом почти два века, заинтересовало ценителей еще пятнадцать лет назад. Это был набор портретных зарисовок, написанных в хлесткой манере на основе воспоминаний, пересказанных разговоров, острот, скандальных подробностей, где не обошлось без сплетен, но были и метко схваченные черты — во всяком случае, когда речь шла об эпохе, знакомой автору. Ведь друг маркизы де Рамбуйе, родившийся в 1619 г., начал записывать свои «Занимательные истории» только около 1657 г., и все его портреты современников Генриха IV оказались сильно искаженными. Это относится, в частности, к статье, посвященной «Королеве Маргарите», куда попало немало ложных слухов. (Возможно, Таллеман тем охотней им верил, что был не из аристократов.) Среди нелепостей, который он принял на веру, было, в частности, приписывание королеве маленького либертинского диалога, опубликованного в 1642 г., который у нас уже был повод упомянуть: «От нее сохранилось сочинение под названием "Плохо обставленный уголок спальни", по которому можно судить, какова была ее особая манера письма»[768].

Продолжение этого текста едва ли более реалистично: «Она носила большие фижмы со множеством карманчиков, в каждом из коих находилась коробочка с сердцем усопшего любовника; ибо когда кто-то из них умирал, она тотчас же заботилась о том, чтобы набальзамировать его сердце. Фижмы эти она каждый вечер вешала на крюк за спинкой кровати и запирала на замок». Таллеман также описывает женщину, которая «ужасно растолстела», предпочитала старомодные наряды, держала «высоких белокурых ливрейных лакеев, которых время от времени подстригали», чтобы сделать ей новый парик, потому что она «рано облысела». Впрочем, склонность к галантным похождениям была единственным преступлением этой старой причудницы: «Если не считать ее безудержного стремления к любовным утехам, она была весьма благоразумна», — сообщает автор, после чего упоминает ее отказ разводиться в пользу Габриэли, ее высокую образованность, ее острый язык и здравомыслие. Наконец, он пересказывает последний анекдот о ней — столь же смешной, на его взгляд, как и все остальные: якобы в молодости, когда ей не давал покоя поклонник, желавший умереть у ее ног, Маргарита избавилась от него, дав ему то, что он принял за яд, по что было всего лишь «сильно действующим слабительным»…

Читатели XIX в., падкие на галантность, но весьма мало склонные смеяться над подобными скатологическими шутками, которые так ценило Возрождение, эту историю забудут. Они не запомнят и того, что в целом суждение Таллемана было скорей положительным. Зато скабрезные подробности и обидные описания, напоминавшие как легенду, какую излагал «Сатирический развод», так и замечания Летуаля о зловещих вкусах последних Валуа[769] — получили наилучший прием. В самом деле: приобретя широчайшую популярность, «Занимательные истории» будут с 1835 по 1875 г. переизданы семь раз, приучая публику к этому нелепому и малопривлекательному образу королевы.

В том же 1834 г. Кембер и Данжу также начали публиковать или же перепечатывать в своих «Любопытных архивах из истории Франции» многие документы, относящиеся к XVI в. Там были памфлеты, как «Пробуждающий французов» или «Сатирический развод», документы по процессу Ла Моля и Коконнаса, в том числе «Оправдательная записка короля Наваррского», другие документы о переговорах Дюплесси-Морне по делу об оскорблении, часть писем Бусбека, «Речь, обращенная к королю Генриху III» Пибрака, «История любовных похождений великого Алькандра», извлечения из «Дневника» Эроара и т. д. Публикация, значительная по объему, почти не имела научного характера. Документы выкладывались без изменений, один за другим, критический аппарат был сведен к минимуму — несколько строк представления для каждого текста, редкие примечания. Настоящий автор «Оправдательной записки короля Наваррского» опознан не был. Роман принцессы де Конти «ради ясности» подправили, имена героев заменили на настоящие. В новом переводе писем Бусбека, сильно отличающемся от перевода 1748 г., усилилась уничижительная окраска: «любовные интриги этой принцессы» стали «ее интригами и распутством», перечень ее «поклонников» — перечнем ее «любовников», а к одному письму добавилась фраза: «[король] обвинил ее в том, что она родила сына от внебрачной связи»[770]. Тем не менее к этой «сумме» еще долго будут обращаться историки в поисках источников эпохи.

В этот же период, соответственно в 1843 и в 1846 гг., вышло еще два свидетельства современников Маргариты. Речь идет, с одной стороны, о «Мемуарах» герцога де Ла Форса, с другой — о «Дневнике» братьев Ле Риш. Первый, который был намного младше королевы, упоминал дело г-жи д'Эскоман, возникшее после убийства Генриха IV, и форму, в какой Маргарита провела ее допрос, прежде чем предостерегла Марию Медичи. Вторые рассказывали, в частности, о пребывании суверенов Наварры в Сен-Мексане, когда в 1582 г. те ждали там приезда Екатерины и когда это пребывание было омрачено неприятной историей с подругой Маргариты, г-жой де Дюра.

Издания произведений Маргариты до 1842 г

В этом масштабном движении по открытию свидетельств прошлого заново не были, естественно, забыты и «Мемуары» королевы. Первые переиздания выпустила Англия — в 1813 и в 1819 гг., потом эстафету приняла Франция: каждая из трех больших серий мемуаров включила этот текст в свой каталог. Первое из этих французских изданий, выпущенное Петито и Монмерке в 1823 г., открывается вступительной заметкой в два десятка строк, тон которой характерен для того, что можно было бы назвать «серьезной легендой». Здесь намерены «не допускать преувеличений, в какие, в абсолютно противоположном духе, впадали почти все современники, говорившие о Маргарите». Тем не менее речь заходит о том, что королева вступила «с герцогом Алансонским в настоящую интимную связь», разожгла «войну влюбленных» и обольстила Канийака «своим умом и обаянием». Кроме того, комментатор не избег и отдельных грубых ошибок: переговоры, относящиеся к оскорблению 1583 г., смещены на несколько недель, второе пребывание в Нераке удлинено почти на год, а Брантом причислен к ее парижскому кругу после 1607 г.

Литературная оценка произведения здесь сильно зависит от моральной оценки личности. «Ее "Мемуары" не оставляют никакого сомнения в грехах, какие она совершала в молодости; заметно, что, почти постоянно оправдываясь, она прежде всего старается предупредить упреки, которых заслуживает, и непрерывная борьба, которую она вынуждена вести со своей совестью, обостряя ее ум, делает ее апологию очень занимательной». Так что читателю предлагается повсюду искать недосказанное, которое автор текста пытался скрыть. Это занятие будет тем приятней, что стиль Маргариты почти хорош, так как ее произведение — «один из первых литературных текстов, где французский язык словно бы приближается к совершенству, которого достигнет в следующем веке»[771].

Комментарий Бюшона, служащий вступлением к тексту в его издании 1836 г., тоже претендует на сдержанность. Тем не менее Маргарита описана здесь как «золовка Марии Стюарт, обладавшая ее прелестью, умом, легкомыслием и почти столь же красивая»[772]. Фактически здесь едва ли не слово в слово переписано вступление в предыдущее издание со всеми ошибками, к которым добавилась еще одна глупость: утверждается, что по возвращении во Францию в 1582 г. королева возобновила связь с герцогом де Гизом.

Что касается биографической заметки, послужившей в том же году вступлением к «Мемуарам» в издании Мишо — Пужула, то она тоже очень многим обязана суждениям, высказанным в последние годы Старого порядка. Здесь королеву описывают как «самую необыкновенную монархиню своего времени, […], которая, возможно, была бы самой совершенной, если бы родилась при другом дворе». Ведь «справедливости ради надо добавить, что ее таланты принадлежат ей, но ее недостатки были недостатками ее времени». Однако автор этого текста несет ответственность за одно нововведение, которое получит немалый успех: обсуждая само по себе сомнительное утверждение Бусбека (многие письма которого незадолго до этого были вновь представлены публике), он заявляет, что публичная сцена, которую Генрих III устроил сестре в августе 1583 г., произошла на балу, в котором участвовал весь двор…

Однако наиболее ощутимая новая черта здесь — это морализаторство, которым проникнута вся заметка: «В Маргарите было два человека — слабая женщина, заслуживающая тяжких упреков, и государыня, по своим талантам и блистательным качествам достойная похвал, какие ей расточали». Повторяя, без ссылки на источник, фразу Анкетиля, согласно которой якобы «лучшее, что может сделать историк, это обойти молчанием остаток ее жизни», автор заметки дополняет ее таким комментарием: «Однако мы пойдем дальше — пусть ее пример научит, что самое высокое общественное положение, самая счастливая природная одаренность и самые блестящие способности, когда они не сопровождаются добродетелью и соблюдением нравственности, отнюдь не спасают от общественного презрения». В том же стиле сделан идеологический и нормативный акцент на распределении ролей между полами: «Ко всем преимуществам, какими природа может наделить женщину, она добавила таланты и качества, которые были бы примечательными у мужчины».

В литературной оценке тоже есть новый элемент — высказано мнение, что конец «Мемуаров» не был ни утрачен, ни уничтожен: «Поскольку о периоде после 1582 г. ей пришлось бы делать признания, имеющие очень мало отношения к истории, она остановилась на этой эпохе и сделала обзор только первых трех десятилетий своей жизни», — и автор заметки это приветствует. Ведь произведение, избавленное таким образом от худшей части, можно горячо похвалить: «Рассказывая о частностях, имевших к ней отношение, она превосходно показывает, что делалось при дворе Валуа, изнутри. Персонажи, которых она описывает, оживают под ее пером; выявляются их физиономия, их характер, их страсти, как в волшебном зеркале. В деталях она пересказывает немногие события, иногда даже пренебрегает ими, но так явственно дает понять, насколько серьезными были обстоятельства и насколько мелкими — люди, что при чтении ее "Мемуаров" бедствия, неизбежность которых предчувствуется, страшат воображение». Опять-таки для автора так важна моральная оценка, что и в этих похвалах — искренних или же рассчитанных на повышение интереса к публикации — он не может удержаться от оговорок, прячась за суждения из прошлых веков и опасаясь выглядеть слишком восторженным: «Если верить членам Французской академии, это произведение было образцовым для прозы XVI в. Его автор обнаруживает обширные и разнообразные познания, изысканный вкус, и мы вправе назвать его почти что гением нашего языка»[773]. По этой ли причине или из историографических соображений издатели добавили к этому произведению «Оправдательную записку»? Так или иначе, они заложили традицию, которая сохранилась до наших дней.

В 1838 г. журнал «Ревю ретроспектив» опубликовал около восьмидесяти «Писем Маргариты де Валуа Генриху IV». Критический аппарат сводится к вступлению на полстраницы и к заключению из шести строк — издатель оправдывается за хронологическую путаницу в публикации, объясняя ее «беспорядком, царящим в сборнике оригиналов». При столь малом объеме текста он все-таки ухитряется упомянуть «ее безнравственную жизнь», которой якобы объясняется «проявляемая к ней холодность [со стороны братьев и мужа]». Одно из очень редких примечаний к тексту даже включает невероятный комментарий: желая «прояснить» намек королевы на поведение племянника, комментатор указывает, что речь идет о «заговоре графа Оверньского и госпожи д'Антраг во главе с отцом Аршанжем, сыном Маргариты»[774]… Эти замечания, эти ошибки, равно как и легкомысленный замысел издать такие тексты без критической работы, иногда с неверными датами, показывают, что к делу отнеслись очень несерьезно. Тем не менее этот документ позволил углубить познания о первой супруге Генриха IV, прежде всего осветив весь период, оставленный в тени «Мемуарами», поскольку все письма, за исключением одного, написаны позже 1582 г. Они, в частности, дают возможность лучше понять, как происходили долгие переговоры о разводе, какие материальные трудности королева была вынуждена испытывать до возвращения в Париж, а также насколько сердечные и дружеские отношения восстановились между ней и бывшим супругом с начала XVII в.

Итак, создались почти все условия, чтобы можно было подготовить первое издание произведений Маргариты. Французское историческое общество в 1842 г. возложило эту задачу на Франсуа Гессара. Выпускник Школы хартий и историк литературы объединил в одном издании «Мемуары», «Оправдательную записку» и значительную часть недавно опубликованных посланий, добавив к ним многие другие, еще не издававшиеся. Эта работа выглядит более серьезной. Гессар прочел рукописи и прежние издания, добавил примечания, исправил некоторые ошибки. Однако многие детали показывают, что он не отнесся к этому делу со всем должным вниманием: он не заметил некоторых важнейших текстов, которые есть в Национальной библиотеке; во вступлении он обещал только тридцать шесть неизданных писем, тогда как напечатал их восемьдесят, и, главное, его краткое вступление выдержано в каком-то насмешливом тоне, принижающем как образ королевы, так и значение ее произведений. Так, он счел нужным ясно отмежеваться от похвальных суждений некоторых предшественников — Гранье, первого издателя «Мемуаров», Брантома, пылкого почитателя королевы, Пеллиссона, ее восторженного читателя. Все они обвинены в том, что поддались иллюзиям. По его же мнению, следовало вернуться к более взвешенным суждениям: «Если вас сколько-нибудь интересует история политики, литературы и нравов XVI в., […] издание "Мемуаров" Маргариты де Валуа, к которому добавлена подборка ее писем, можно считать если не источником знаний для всех, то, во всяком случае, полезной вещью». Больше никаких высказываний о ценности произведений, которые он собрал, не сделано.

Если этот эрудит обошел молчанием политическую и культурную роль, сыгранную Маргаритой, то ее любовную жизнь он упоминал неоднократно — не приводя факты, а уснащая текст намеками. Так, он восклицает: «Мне понятно, что есть резонные основания сомневаться в ее добродетели; но если бы кто-то поставил под вопрос ее ум и литературные заслуги, я бы его не понял». Представляя письма, адресованные Шанваллону, он так оправдывается за то, что объединил их: они «образуют переписку, совершенно особую по содержанию и форме, между Маргаритой и ее любовником, я имею в виду — одним из ее любовников». Наконец, он извиняется, что не смог включить в это издание «Плохо обставленный уголок спальни», упомянутый в публикации «Занимательных историй» Таллемана де Рео, — этот «остроумный диалог, где Маргарита, сначала расхвалив в прециозном стиле идеальные утехи платонической любви, не может убедить собеседника и в понятном отчаянии наконец отбрасывает свои теории».

Несколько строк, посвященных этому короткому тексту — который Гессар считал тогда неизданным и на поиски которого потратил немало сил, как сообщает сам, — очень наглядно показывают ханжескую атмосферу, царившую в XIX в. в ученой среде. Эти люди, претендуя на «солидность» и «серьезность», проповедовали женщинам добродетель, но охотно наслаждались отступлениями от этого правила, особенно когда были уверены, что вокруг «все свои». «Вывод из этого небольшого сочинения, живого и самую малость вольного, мог бы отпугнуть некоторых читателей и прежде всего некоторых читательниц. Это сдерживало; потом, подлинность этого произведения тоже способна вызвать сомнения, хотя есть некоторые причины верить в нее. Это стало поводом последовать пословице "сомневаешься — воздержись", что я и решил сделать, однако не отказываясь от идеи опубликовать отдельным изданием эту своеобразную исповедь Королевы Маргариты или, если угодно, остроумный памфлет какого-то отвергнутого поклонника» — странная и довольно сомнительная альтернатива, ведь две этих гипотезы противоречат друг другу. На самом деле публикации этого текста воспротивилось Французское историческое общество, как станет известно позже.

В конце концов, достоинство позиции Гессара состоит в ее ясности. Ведь она лишь выражает чувства всех остальных издателей Маргариты, не признававших за королевой талант и подвергавших ее творчество настоящему критическому рассмотрению. Их сдержанность и даже неодобрение роли, которую могла играть такая женщина, у одних выразилась в недостатке серьезности [при подготовке издания], у других — в принижении значимости текстов, которые они представляли, и у всех — в осуждении чувственности, которая их тем не менее манила… Однако читатели полюбили эту героиню, так что приходилось регулярно вновь предоставлять им текст этих «Мемуаров», а по возможности и другие.

Королева Маргарита как героиня поколения романтиков

Действительно, Маргарита де Валуа в 1830-е гг. вызывала такой интерес, что вышла далеко за пределы так называемых «серьезных» жанров, став персонажем художественной литературы. Выбился ли это на поверхность поток, в XVIII в. еще протекавший под землей, или это стало результатом призывов пофантазировать о последней королеве Наваррской, какие с 1789 г. делали историки? Во всяком случае, в первой половине XIX в. прежняя тенденция сменилась полностью противоположной: за несколько десятилетий героиню истории вытеснила героиня беллетристики, и королева — благодаря либреттистам и романистам — стала во Франции одним из самых популярных персонажей. Правду сказать, поэтов, романистов и музыкантов вдохновляла не одна только Маргарита. У поколения романтиков страстный интерес вызывали весь XVI век и его королевы, образы которых они и воскрешали, в том числе весьма мрачные и зловещие. Шиллер описал Марию Стюарт («Мария Стюарт», 1801) как возвышенную героиню, обуреваемую самыми безумными страстями, Вальтер Скотт создал ее апологию в «Паже Марии Стюарт» (1820) [в русском переводе — «Аббат»], Виктор Гюго посвятил драму Марии Тюдор («Мария Тюдор», 1833), Бальзак в 1828 г. начал роман о Екатерине Медичи, а Доницетти восславил Анну Болейн («Анна Болейн», 1830) и Марию Стюарт («Мария Стюарт», 1834)… Эти могущественные женщины, вытесненные из реального мира, триумфально вернулись в воображаемый мир людей первой половины XIX в.

Один из первых следов воскрешения Маргариты в качестве литературного персонажа надо искать не в романе, а в альманахах, где долгие годы после Революции печатались тексты песен. Действительно, в томах «Певца Граций» за 1819 и 1821 гг. можно найти два стихотворения, где она фигурирует. Для первого, озаглавленного «Паж Королевы Маргариты», в качестве автора текста указан некий Эдуэн, а автора музыки — Жером де Моминьи. Означенный паж, по имени Оливье, жалуется на суровость, какую проявляет к нему повелительница:

Почему среди дам высокого рода,

Благородных сердцем и прекрасных, как королевы,

Не сыскать такой, служение которой

Могло бы одарить тебя любовью и наслаждением

И которая, в горячую благодарность за труды,

Усладила бы твою участь своими поцелуями?

В самом деле, дама неприступна, и паж решает закончить дни в монастыре, сознавая при этом, что там ему не будет «укрытия от любви». Второй текст, «Прекрасная Маргарита и ее юный паж», подписан именем Шарля Мюлло из Жиронды и должен исполняться дуэтом. На этот раз королева ведет диалог со своим пажом Раймоном, которому пятнадцать лет. Она убеждает его поведать тайны его сердца, и юноша излагает свои опасения и надежду встретить искреннюю подругу. По настойчивости королевы можно догадаться, что в качестве этой подруги она предлагает себя, а финальный восторг юного пажа, похоже, показывает, что это предложение ему приятно. Однако неясность в отношении того, кто эта красавица, сохраняется до самого конца:

— Почувствовал бы ты биенье своего сердца,

Если бы какая-то красавица, улыбкой…

— Да, но, скрывая свою горячку,

Я бы усомнился в своем блаженстве.

— Если слезы любви увлажняют глаза,

Вам за плечи ложится рука,

Раймон!.. ее уста прижаты

К вашим устам, свежим и робким?

— Этот поцелуй, этот милый поцелуй

Определил бы мою судьбу;

Я бы обожал ее, эту подругу,

И не опасался обмануться[775]…

Два этих стихотворения изображают женщину, имеющую довольно мало отношения к сомнительным, а то и отталкивающим образам, какие уже два века воспроизводили историки: первое описывает недоступную и роковую принцессу, второе — чуткую и желанную возлюбленную. Любопытно отметить, что красавица, о которой идет речь в обоих случаях, именуется «королевой Маргаритой», притом что очевидно, что имеется в виду королева Наваррская: именно под этим именем она сохранилась в народной памяти, под именем, которое ассоциировалось с положительным образом изысканной и обворожительной молодой женщины; в том же освещении и под тем же именем появится она и в следующих произведениях.

«Хроника царствования Карла IX» Мериме, опубликованная в 1829 г., рассказывает о любви гугенота Мержи и католички Дианы де Тюржи в течение нескольких месяцев перед Варфоломеевской ночью и после нее: это побоище со времен Революции по-прежнему вызывало споры. Маргарита в этом романе еще фигурирует только как элемент декора, но такая ситуация сохранится ненадолго. Ведь друг Стендаля написал первый из большого ряда исторических романов, авторы которых помещали любовные приключения в отдаленные эпохи, пользуясь ими с той откровенной беззастенчивостью, которую объяснял поиск «местного колорита». «В истории я люблю только анекдоты, — пишет Мериме в предисловии к книге, — а из анекдотов предпочитаю такие, в которых, как мне подсказывает воображение, я нахожу правдивую картину нравов и характеров данной эпохи»[776]. Появился жанр, который вдохновит многих авторов.

Однако популярным персонажем в 1830 г. и на всю первую половину XIX в. Маргариту сделал не исторический роман, а роман, где история занимает важное место: «Красное и черное». Ведь вторая семья, в которой служит Жюльен Сорель, происходит от Бонифаса де Ла Моля, и дочь графа, Матильда, создала настоящий культ бывшей любовницы своего пращура. Каждый год 30 апреля она надевает траур в память об этом знаменитом предке, обезглавленном вместе с его другом Коконнасом. «Но что тут более всего трогает мадемуазель де Ла Моль, — объясняют Жюльену, — […] в этой политической трагедии ее больше всего поразило то, что королева Маргарита Наваррская, тайно от всех укрывшись в каком-то доме на Гревской площади, отважилась послать гонца к палачу и потребовать у него мертвую голову своего любовника. А когда настала полночь, она взяла эту голову, села в свою карету и отправилась в часовню, которая находится у подножия Монмартрского холма, и там собственноручно похоронила ее»[777]. Для Матильды этот жест — символ героичности века, в высшей степени благородного, который она описывает Жюльену так: «Войны Лиги — вот героические времена Франции, — сказала она ему однажды, и глаза ее сверкали восторгом и воодушевлением. — Тогда каждый бился во имя чего-то, что должно было принести победу его единомышленникам, а не ради того только, чтобы получить орден при вашем императоре». И девушка воображает себя в том самом XVI в., где находит образцы поведения; обреченная на салонный героизм, она совершает все новые опрометчивые, равно как и смелые поступки и решает выйти замуж за Жюльена, бросая вызов своему классу и своей судьбе. В конце романа она воспроизводит жест любовницы пращура: «Она пожелала похоронить собственными руками голову своего возлюбленного»[778].

Маргарита здесь — далеко не просто беллетристический мотив. Ее образ не только вдохновляет девушку, но она как будто передает той, через века, частицу себя самой — свою энергию, гордость, смелость, верность, свое обыкновение привязываться к тому, кто этого заслуживает, и возвышать его до своего уровня. С другой стороны, образ королевы служит в романе настоящей метафорой, доминирующей во всей второй части, — символом прошлого времени, которое по сравнению с обескураживающим настоящим, эпохой Реставрации, выглядит — для Матильды и Жюльена, как и для автора, — исполненным блеска. Таким образом, роль, на которую Маргариту назначил Стендаль, особо важна, и память о королеве у этого аристократа по сердцу, если не по происхождению ассоциируется только с положительными представлениями. Тем не менее речь идет не об авторе защитительной записки короля Наварры, не о сообщнице Алансона, не о дипломате, показавшем себя в Спа или в Нераке, не о воительнице из Ажена и не о владелице замка Юссон, а всего лишь о любовнице заговорщика; и весь ее подвиг состоит в том, что она собственными руками похоронила голову возлюбленного… Как и многие современники, Матильда де Ла Моль почитает искаженный XVI век, где настоящие подвиги ее кумира ловко подменены фантастическими выдумками из «Сатирического развода».

Королева Наваррская стала в последующие годы действующим лицом и двух опер. Первая, «Пре-о-Клер», датируется 1832 г. Она написана Фердинандом Герольдом на либретто Планара по мотивам «Хроники царствования Карла IX» Мериме, но в Маргарите здесь уже нет ничего от «принцессы Грёзы». Привлекательная и любезная, она собирается покинуть французский двор, чтобы уехать к мужу, и, как может, содействует роману между графиней Изабеллой и беарнским послом Мержи. Эту оперу, весьма популярную, очень часто ставили в последующие десятилетия. Другое музыкальное произведение, где появляется королева, «Гугеноты» Джакомо Мейербера и Эжена Скриба, было впервые сыграно в Париже в 1836 г. Действие опять же происходит в августе 1572 г.: Маргарита, пытающаяся примирить католиков и гугенотов, добивается расторжения помолвки между Валентиной де Сен-Бри и графом де Невером и делает все возможное, чтобы на той женился Рауль де Нанжи, молодой протестант, в которого Валентина влюблена. Тем не менее многочисленные интриги препятствуют заключению этого брака, и оба героя гибнут вечером перед Варфоломеевской ночью. Успех этой оперы, огромной и затянутой, тоже способствовал тому, чтобы в «воображаемом» людей того времени первая супруга Генриха IV приобрела привлекательные черты.

Однако самой популярной принцессой во Франции Маргарита стала в 1845 г. — благодаря роману Александра Дюма, по такому случаю нашедшего имя, чтобы увековечить легенду: «Королева Марго». Роман, который начинается свадьбой героини и заканчивается смертью Карла IX, построен на трех основных сюжетных линиях: нерушимая дружба Ла Моля и Коконнаса, дьявольские происки Екатерины Медичи и любовь двух пар, с одной стороны — Маргариты и Ла Моля, с другой — короля Наваррского и госпожи де Сов. Как и в других своих произведениях, Дюма смешивает реальные события и беллетристический вымысел, подбирая эпизоды, которые бы посильней поражали воображение читателей, и не останавливаясь перед тем, чтобы менять хронологию событий или сами события. Так, наутро после побоища в покоях спящей королевы Наваррской появляется раненым не г-н де Леран, а Ла Моль, и с этого начинается любовная история, которая продлится до самой казни этого дворянина.

Впрочем, любовь — одно из основных развлечений королевы. Вечером накануне свадьбы она назначила свидание Гизу, «сегодня ночью, как всегда», чтобы он вернул ее письма: это окончание их связи. Ночью, когда происходила резня, в ее покоях оставался Алансон; услышав первые крики, он готов вступить в бой со стражей, но сестра призывает его к сдержанности — будет нехорошо, если его заметят «у нее в комнате в это время». Наконец, темперамент Маргариты показала и сцена обольщения раненого Ла Моля, за которым она ухаживает сама: «Разве вы не знаете, — продолжала королева с редкостной теплотой в голосе и взгляде, — что мы, дочери королей, обязаны изучать свойства растений и уметь приготовлять бальзамы?» Через два года, удрученная горем, она хитростью добьется от палача, чтобы тот отдал ей его отрубленную голову… Однако Маргарита — не только влюбленная женщина. В Лувре, раздираемом интригами, она олицетворяет молодость, разум и культуру. Она отточила свою проницательность в контакте с матерью, она улавливает цели противников, постигает их ловкие планы и расстраивает их. Она выбрала лагерь супруга, хотя не испытывает к нему любви (понятно, что их союз — чисто политический) и восстает против предложения устранить его. «Долг жены — разделять судьбу мужа», — заявляет она наутро после резни, после чего патетически восклицает: «Изгонят вас — я пойду в изгнание; посадят в тюрьму — я пойду за вами; убьют — я приму смерть»[779]. В последующие дни и месяцы она продолжит искусно помогать ему.

Героиня, бесспорно привлекательная, сильно проигрывает прототипу. Называемая в течение всего романа «Марго», в том числе и нижестоящими, которые именуют ее «мадемуазель Марго», горделивая королева Наваррская стала маленькой пронырливой буржуазной, ловко шныряющем в том аду, какой представляет собой двор Карла IX. Пока что ее извиняет ее ослепительная молодость, но ясно, что она обречена на более мрачную судьбу и со временем станет такой же, как мать — злобная, расчетливая и безудержно честолюбивая интриганка, один из тех монстров женского пола, каких так много в романах Александра Дюма.

Эволюция этого персонажа — который за двадцать пять лет прошел путь от чуткой и утонченной принцессы до ловкой и беззастенчивой молодой женщины, отягощенной самой темной наследственностью, — вполне понятна, если ее сопоставить с отношением к женщинам и прежде всего к женщинам-политикам, которое в XIX в. постепенно ухудшалось, как уже можно было заметить по рассуждениям издателей Маргариты. Но влияние здесь будет взаимным. В то время как поколение романтиков откажется от своих грандиозных попыток воссоздать прошлое[780], ошеломительный успех этого романа (двадцать переизданий до 1914 г., в том числе каждый год в течение пятнадцати лет после первого издания) в грядущие десятилетия будет формировать «воображаемое» и влиять не только на массы, но и на важных людей, даром что они в ту же эпоху станут воспевать долгожданное пришествие «научной» истории…

История между 1840 и 1855 гг. и обострение противоречий между феминистками и женоненавистниками

Царствование Луи-Филиппа было временем идеализации Женщины: никогда так не воспевали ее роль в качестве музы, вдохновительницы, оплодотворяющей творческое воображение поэтов. На самом деле это прославление было весьма двусмысленным[781] и часто скрывало бесчисленные старания оттеснить женщин, придав им пустой и чисто декоративный статус, разграничить роли, причитающиеся каждому полу, как в литературном творчестве, так и в Ситэ. Эти усилия отчасти были бесполезны. Двусмысленность культа Женщины, несомненно, мешала, к примеру, Жорж Санд, Луизе Коле или Марселине Деборд-Вальмор чувствовать себя сестрами других женщин, но не отвращала их от творчества: из странных созданий, которых теперь именуют «женщинами-авторами»[782], поколение 1830–1848 гг. было одним из самых плодовитых.

Это прежде всего была эпоха, когда женщины всякого происхождения в массе начали осознавать, в каком неравном положении находится весь их пол. Поэтому конец эпохи Реставрации ознаменовался ростом их политической активности: они объединялись в клубы или ассоциации, основывали газеты, открыто требовали прав, выявляли извращения в демократической системе и вскоре приняли деятельное участие в восстаниях 1848 г., намереваясь воспользоваться восстановлением всеобщего избирательного права. Их поражение, которое стало и поражением народа, потому что Законодательное собрание в мае 1850 г. ввело ограниченное избирательное право, а в следующем году установился деспотический режим, заставило их снова перейти к сопротивлению.

Тем временем несколько десятилетий противостояния женщин новому порядку, сложившемуся после 1789 г., оставили глубокие следы в людском сознании. Из-за того что никто не мог сохранять нейтралитет в отношении их эмансипации и доступности политических прав для них, позиции сторонников равенства и его противников ужесточились, и это стало заметно во всех сферах. При написании истории Старого порядка, в частности, углубились расхождения между теми, кто пытался правдиво воссоздать роль женщин, и теми, кто, порой доходя до абсурда, по-прежнему искажал память о них, — неудивительно, что этот разлом прошел между аристократическими и буржуазными историками. С тех пор феминистки прекратили участие в этом споре: Маргарита и ей подобные не были их противницами, но больше не были и их сестрами, потому что — как в историческом, так и в историографическом планах — были слишком связаны с временами «деспотизма». Этот феномен постепенно отсечет борющихся феминисток от единственных положительных образцов, какие предоставляло им прошлое, и обречет их на радикальное отсутствие «половой памяти».

Первый историк, высказывания которого мы проанализируем, — Имбердис, который в своей «Истории религиозных войн в Оверни», датированной 1840 г., создает особо шаржированный портрет королевы, сформированный скорей на основе сплетен, чем документов: «Бессердечная и бесчеловечная мать, она имела от своих позорных романов двух детей, которых бросила». К моральному осуждению у автора добавляется яростное стремление отрицать ум королевы: она объявила себя сторонницей Лиги, — сообщает Имбердис, — «забыв, что Союз стремится прежде всего не допустить ее мужа к престолу». Кстати, и сама по себе она не представляла ничего особенного: «Несомненно, видной фигурой в религиозных смутах королеву Наваррскую сделала в большей мере тройная стена ее крепости [Юссона], чем ее личные достоинства, поскольку ее дух, не слишком разносторонний и смелый, отнюдь не был развит при помощи серьезных усилий и ослаб из-за ее чрезмерной любви к удовольствиям. Эта женщина не обладала ни сильной душой, ни великим умом»[783].

Впрочем, это презрительное замечание достаточно характерно для тенденции, которая зародилась в конце XVIII в., но по-настоящему показала себя к середине девятнадцатого, — постоянного добавления вымыслов к историческому описанию. Так, Имбердис охотно сочинял диалоги между королевой и разными лицами и описывал ее так, будто знал лично. В общении с Канийаком, например, «ее бледное лицо, сжатые губы, раздувающиеся ноздри, презрительный взгляд выражали обуревавший ее гнев, прежде чем она заговорила». Но эта женщина с «орлиными глазами» околдовывает прежде всем манерой сочетать распутство и благочестие. «Чудовищное смешение: эта женщина, невоздержанная до безумия, которая утоляла свои страсти любой ценой, тем не менее каждый день посещала свою часовню», — ужасается Имбердис. И задумчиво добавляет: «Когда она склонялась над разукрашенным молитвенником, […] можно было бы подумать, что это святая, погруженная в глубокую медитацию, отрешившаяся от всего земного; |…] как вдруг мирская мысль отрывала ее от молитвы, бросая в бездну сладострастия…»[784].

В 1843 г. Анаис де Року, известный как Базен, опубликовал длинную статью под заголовком «Королева Маргарита», где покончил с этими измышлениями. Это серьезное исследование, где исправлены многие ошибки, в частности, дата рождения Маргариты (1553, а не 1552 г.). Может быть, в первый раз историк попытался понять Маргариту на основе данных, какие предоставляла эпоха, а не какого-то позднейшего суждения. Так, в отношении королевы к супругу после того, как она с ним рассталась, нет ничего удивительного, — полагал он, — если учесть тот факт, что он был отлучен, политически полностью изолирован и что в нем к тому моменту нельзя было угадать будущего великого короля. Кроме того, Базен внимательно прочел предшественников, со знанием дела выявляя у них нестыковки и предлагая новые толкования. К примеру, он отметил противоречие в рассказе д'Обинье-историка, когда тот возлагает на Маргариту ответственность одновременно за мир и за войну в 1579–1580 гг. Он посмеялся над «твердолобыми гугенотами, верившими, что их святому делу повредило противоестественное сочетание галантности и женской злопамятности»[785]. Он размышлял над некоторыми оверньскими загадками, предложил датировку «Рассуждения» Брантома и счел возможным утверждать, что Маргарита не имеет отношения к задержкам, возникавшим в ходе процедуры развода: противодействие королевы, по его мнению, выдумал Сюлли, и он же сочинил письмо, где она упоминала «шлюху» Габриэль.

Опираясь на последние документы, опубликованные к тому времени, Базен предложил полностью новую трактовку этого исторического персонажа. Из писем королю Наваррскому за 1582 г. возникает образ «женщины, принявшей решение и заявившей о том, чего может ждать и что может добровольно отдать при разделе, но которая тем не менее остается по отношению к мужу доброй, нежной, предупредительной, покорной, она полностью предана его интересам и приспосабливается к его желаниям». В письмах Шанваллону он видит только «сожаления, желания, чувства, мысли […]; их можно было бы принять за очерки по любовной риторике, чисто литературные упражнения незанятого сердца, и в таком качестве они сделали бы мало чести таланту писателя». Что касается «Мемуаров», «к сожалению, незавершенных», то это «рассказ, исполненный наивной прелести и свежести, автор которого не говорит всего, но о том, что согласен сказать, предоставляет самые надежные сведения». Низости же, приписываемые ей в юссонский период, неправдоподобны: «С той вялой утонченностью, деликатной чувственностью, за какую [хулители] упрекают ее в других местах, менее всего вяжется грубая и безоглядная ярость, какую в их описании она проявляла здесь, отбрасывая всякое отвращение и всякую гордость»[786].

Мало того что Базен проявляет реализм, проницательность и тонкость. Достоинства его портрета Маргариты, очищенного от домыслов, а то и от априорных суждений, несомненно, во многом объясняются аристократическим происхождением автора. В самом деле, те немногие моральные суждения, какие высказывает он, идут вразрез с суждениями буржуазных историков. Несомненно, это правда, — отмечает он, — что королева Наваррская родила ребенка от Шанваллона: «Впрочем, в этом нет ничего ужасающего». Его реабилитация Маргариты постоянно сопровождается и реабилитацией ее матери, «которая хоть и была постоянно поглощена черными замыслами, по уверениям историков, однако нашла возможность безупречно воспитать своих детей». В заключение Базен предлагает первую интерпретацию происхождения дурной репутации королевы: прежде всего он обличает «Сатирический развод», произведение д'Обинье, в авторе которого «явственно ощутим озлобленный гугенот»; потом он обвиняет «буржуа» Летуаля, «стыдливого гугенота» и распространителя сплетен; наконец, он пеняет и не слишком разборчивым историкам. Но эрудит идет дальше: он пытается понять причины единодушного озлобления против Маргариты. Моральные упреки по ее адресу, — полагает он, — часто нетрудно заменить ее обелением; кстати, ее муж заслуживал таких же. Если о нем судили иначе, причина этого — чисто политическая. Это наивно признает сам Дюплеи, — отмечает Базен, — когда сообщает, что монаха, выдававшего себя за сына королевы, так и не побеспокоили: «Для королевской власти Людовика XIII было важно, чтобы мать отца Анжа оставалась опозоренной, и этот писатель только и делал, что свидетельствовал свою преданность живущему государю, который ему платил. […] Мы не нуждаемся в этом доказательстве, — заключает он, — чтобы сознавать, что в клевете часто бывает больше подлости, чем в лести»[787].

С 1840 по 1846 г. доминиканцы Клод де Вик и Жан Жозеф Вейссет издавали монументальный труд «Истории Лангедока». Долго разбираясь, был ли их земляк Пибрак возлюбленным королевы или нет, они воспроизводят песенку на гасконском языке, которую кратко упоминал один историк XVII в., а они нашли ее целиком и напечатали. Припев звучит так:

Margaridetto mas amours

Ecoutats la cansounetto,

Margaridetto mas amours,

Ecoutats la cansounetto

Fayto per bous [сочиненную для Вас]!

Если об авторстве Пибрака из тексту этой песни судить невозможно, то ясно, что она обращена к Маргарите, судя по четвертому и пятому куплетам:

Soun pas qu'un petit coumpagnoun

Paoure seignirot de bilatge,

Mes boli demoura toutjoun

Dedins bostre reyal serbatge.

Des Nabarres le jouen Reyet

Dits qu'est bostre marit et mestre;

Jou soun pas que bostre baylet,

Et tout moun bounhour est de l'estre[788].

Помимо роли вдохновительницы этих строк королева почти не интересовала обоих авторов… Впрочем, связь их исследования с биографией Маргариты не заметят до конца века.

Через несколько лет, в 1852 г., первый очерк по истории литературы, посвященный королеве, написал Сент-Бёв. Действительно, этот критик, большой любитель Возрождения, посвятил одну из своих «Бесед по понедельникам» «Королеве Маргарите, ее "Мемуарам" и Письмам» — это была благодушная смесь соображений о ее жизни и творчестве, обещавшая «нечто восхитительное, а под конец причудливое»[789]. Подобная легковесность пронизывает всю заметку, пусть даже ее документальная основа (взятая в основном из Базена, которого автор цитирует) в конечном счете основательней, чем кажется. Суждение о жизни королевы — не из самых суровых. Прежде всего это была модница, — сообщает Сент-Бёв; она была ученой, как все «уходящие Валуа», и обладала их «достоинствами и многими недостатками, кроме […] жестокости». Ее юность была веселой и легкой, но она превратилась «из королевы в авантюристку» и много времени провела в Юссоне. «Что там происходило? Несомненно, она позволяла себе много обыкновенных слабостей, но не столь гнусных, как писали резкие и скандальные хронисты, которые не могли сослаться на иные авторитеты, кроме себя». Вернувшись, она стала немного нелепой фигурой, которую высмеял Таллеман. «Разумеется, в жизни она руководствовалась не здравым смыслом», но ее любили и о ней сожалели. Под конец Сент-Бёв обращается к сравнению с Марией Стюарт, какое уже развивал Дрё дю Радье: «Одна из них обладала, или производила впечатление, что обладает, неким душевным благородством, приобретя или укрепив его во время долгого заключения и увенчав жестокой смертью, […] другая рассыпалась и распалась на анекдоты и едва ли не на "занимательные истории" — наполовину непристойная женщина, наполовину богомолка»[790].

Однако подлинное мнение критика скрыто в длинном рассуждении, которое как будто не относится к делу, но приобретает смысл в идеологическом контексте эпохи. Маргарита, несомненно, писала умело, но «это не была женщина-политик — для этого она слишком принадлежала к своему полу». Дальше следует обличительная речь по всей форме: «Большинство женщин, впутываясь в политические интриги, привносят в них и смешивают с ними интриги своего сердца и чувств. Поэтому при всем уме, каким они могут обладать, они в какой-то момент скрываются и бегут, если только ты сам не стоишь у кормила и решительно не вручаешь им компас; они легко могут оказаться коварными, неверными, ненадежными, способными в любой момент договориться с кем-то из вражеского лагеря, чтобы их похитили через окно. Маргарита, при всем ее безмерном уме и обаянии, была из таких женщин. Изысканная и не спесивая, вся поглощенная своими страстями, она обладала чуткостью, искусностью в деталях, но не имела взглядов и тем более характера»[791]. Странное признание! Как можно находить симпатичными, полезными, надежными женщин, которыми не обладаешь? Или скорей так: как женщины, которыми не обладаешь, могли бы тебе служить? Ведь очевидно, что женщины могут только служить одному господину или отдаваться другому.

Его литературная оценка, неимоверно развязная, согласуется с тем предубеждением, которое автор только что выразил. Королева «оставила после себя приятные исторические страницы и начала в нашей литературе тот ряд привлекательных женских Мемуаров, который с тех пор уже не прервется и который позже играючи продолжат такие дамы, как Лафайет и Кейлюс» — вот Маргарита и основательница жанра, который критика рассматривает как исключительно женский. «Такие книги, — продолжает он, — пишут не задумываясь, что идет им только на пользу», ведь королева записала свое произведение «за несколько вечеров» — эти слова поняты буквально. Однако не следует «воспринимать эти милые "Мемуары" как воплощенную естественность и простоту». Ведь их автор «с некоторой снисходительностью» делает там кое-какие рассуждения и демонстрирует культуру: «Она то и дело упоминает Бурра, Пирра, Тимона, кентавра Хирона и так далее». Это утверждение неверно: Маргарита всего раз произносит имя Бурра, упоминает Тимона только в одном письме Генриху IV и никогда не говорит ни о Пирре, ни о Хироне, кроме как в «Занимательных историях» Таллемана де Рео… «Одна из самых приятных частей "Мемуаров" — путешествие во Фландрию», — считает, однако, критик: «Это […] законченный набросок небольшой новеллы в духе госпожи де Лафайет» — вот и еще одна чисто женская преемственность. Наконец, «одно из редкостных достоинств» этого произведения состоит в том, «что там кое-что недосказано»[792].

Не лучше оценены и письма. Послания Шанваллону — «высокая метафизика и чистой воды Феб, почти непонятный и из самых несуразных». Соглашаясь с суждением Базена, Сент-Бёв пишет: «И правда, можно подумать, читая эти письма, что Маргарита любила не сердцем, а скорей головой и воображением». Но дальнейшее принадлежит уже ему: также можно подумать, «что, по-настоящему чувствуя только физическую любовь, она тем более считала себя обязанной изощрять слог и петраркизировать речь — она, поведение которой было столь рассудочным». Письма Маргариты герцогине д'Юзес не цитируются, как и все, адресованные политическим деятелям того времени. Что касается переписки с Генрихом IV, она упоминается, только чтобы сделать вывод: «Если поведение обоих царственных супругов как в отношении друг друга, так и в отношении публики во всем оставляет желать лучшего, то их переписка, признаем, была корреспонденцией достойных людей»[793] — иными словами: особого интереса не представляет.

Главная мысль этих замечаний очевидна: женщина, которая пишет, — это по-прежнему, как пятьдесят лет назад для Сильвена Марешаля, «маленькое моральное и литературное уродство». Однако они пишут, и с этой несообразностью приходится смиряться! В таком случае многое понятно: сочинение женщины допустимо только при условии, что там нет ни мысли, ни рассуждения, ни культуры и что автор говорит о них как можно меньше[794]. Маргарите следовало бы довольствоваться «физической» любовью, вместо того чтобы «петраркизировать», — тогда бы она была в своей стихии. Что касается мужчин, не разделяющих этого мнения, они безумны в буквальном смысле слова, и, возможно, как раз по их вине женщины пишут, вместо того чтобы помалкивать: ведь королева написала свои «Мемуары» в ответ на «Рассуждение» Брантома, «похвалу, которую поистине можно назвать бредовой»[795].

В середине века женщины очень интересовали и еще одного мужчину — Мишле. В его «Истории Франции» вышло уже пять томов, когда он приступил к описанию эпохи Жанны д'Арк и на основе ее образа построил теорию распределения половых ролей в истории. Орлеанская дева — первый положительный персонаж женского пола в нашем прошлом, поскольку остальные были только фуриями, злыми мачехами и отравительницами; она была Девой, спасшей Францию, ведь Природа не сделала ее Женщиной, так и не отдав под ужасную власть Матки и Крови. Это рассуждение Мишле продолжил в следующие годы, а именно в книге «Женщины Революции» (1854), написанной по горячим следам событий 1848 г. У мужчин и женщин, — заявил в конечном счете историк, — разное социальное предназначение: первым принадлежит публичная сфера, вторым — домашняя. Женщины — настоящие, те, что каждый месяц подпадают под власть Матки, — одно время были полезны для Истории: носительницы хаоса «по своей природе», они заставили Францию «разрешиться» Республикой; но теперь они должны покинуть политическую сцену и реализовать себя в выполнении единственной миссии, какую вверяет им нация: производить на свет и растить детей.

Когда Мишле в 1855 г. вернулся к своей «Истории Франции», к эпохе Возрождения, эта идеология уже стала сильно сказываться на его текстах. Он не оказывал снисхождения ни к одной женщине. Луиза Савойская имела «огромный чувственный и мясистый нос Франциска I, должным образом упитанный, полнокровный нос, какими наделены сильные и низкие натуры, имеющие страстный темперамент, часто безнравственные и болезненные». Маргарита Наваррская, ее дочь, играла некоторую политическую роль рядом с братом, но «совершенно понятно, что она действовала инстинктивно, не видя последствий своих поступков и не отдавая себе в них отчета, веря лишь в то, что идет верной религиозной стезей, заслуживая Божью помощь»; кстати, она была любовницей брата. И вот после смерти Карла IX в 1574 г. бразды правления перехватила Екатерина: «Старуха, наследовавшая ему (при мужчине-женщине Генрихе III), исчерпала все стадии позора». Что касается вдохновительницы пропаганды Гизов, герцогини де Монпансье, это была «фурия Лиги»: в самый разгар восстания «она сбросила платья и юбки и облачилась в покаянное рубище, причем оно даже не закрывало грудь, прикрытую одними кружевами. Народ ломился посмотреть на нее. Ни толпа, ни давка не смутили героиню. Она создала новую моду»[796].

На страницах, посвященных Маргарите, и это нас не удивит, господствует та же яростная ненависть — и та же несерьезность. Ее политическая роль полностью обойдена молчанием. Мишле видит ее только через посредство ее знаменитых любовников, к списку которых беззастенчиво добавляет еще одно имя. Ведь, упоминая о том, как Витто убил Ле Га, он развивает сюжет, который придумал еще де Ту: «Принцесса без колебаний направилась на встречу с этим кровожадным человеком в монастырь, или, что более вероятно, в просторную и сумрачную церковь. Был как раз канун дня поминовения усопших. Благоприятное время. Скоро зазвонят все колокола, и парижане, проведя день в беготне по церквам и посещении могил, рано вернутся домой. Она объяснила, что эти обстоятельства упрощают дело. Трепеща и содрогаясь, она попросила его сделать для нее то, что рано или поздно он пожелал бы сам сделать для себя. Однако наш герой заставил себя упрашивать, не желая ничего делать даром, если верить традиции. Она обещала. Он пожелал это получить. Стояла ночь, и все мертвецы этой церкви, полной гробниц, ожидая своего ежегодного праздника, были столь же безмятежны и беззаботны, как и живые. Маленькая женщина неустрашимо расплатилась. Он сдержал слово. Ле Га на следующий день был убит»[797].

Итак, апостол «воскрешения всего прошлого» вложил в здание свой камешек. Как и Дюма, он сочинял, но в менее веселом жанре и в менее благородной тональности. Он изменил место действия, придуманное де Ту, переместив его из монастыря в церковь, чтобы сделать святотатство более вопиющим; из «красноречивой и ласковой» принцессы, описанной магистратом, он сделал женщину, которая ласкает в том смысле, какой это слово приняло в XIX в., — и Мишле не заблуждался добросовестно, ведь этот термин слишком часто встречается в текстах эпохи Возрождения, чтобы можно было допустить ошибку; наконец, в оправдание собственного вымысла он сослался на лживый аргумент: «если верить традиции» — еще один обман. Правду сказать, здесь была соблюдена единственная традиция — это традиция историков-женонавистников искажать истину, которая за два с половиной века свободного самовыражения на историческом материале дошла до своего предела: «дочь Франции», самая гордая из всех, изображена как потаскуха, взятая убийцей в полумраке церкви. Этот образ тем сильней, что в нем объединились два объекта ненависти для Мишле — сильные женщины и Церковь. И не случайно эта атака произошла как раз тогда, когда, опять все более заметно, стал проявляться христианский феминизм и когда буржуазки, аристократки и работницы вновь начали требовать равенства гражданских и политических прав[798] — ведь историк был ярым противником этой программы.

Итак, эта деталь, которой недоставало для репутации королевы, теперь добавится ко многим другим и прочно закрепится в людской памяти. Ведь это произведение Мишле, задуманное как «История Франции для использования в школах республики» или прямо-таки как «Библия народа»[799], получит значительное распространение не только среди будущих поколений историков, на которых глубоко повлияет, но и в кругах гораздо более широкой общественности, которая тогда формировалась, потому что как раз в ту эпоху Франция начала по-настоящему выстраивать свою национальную идентичность на основе одного языка, одной истории и общей системы образования.

Большие «справочные» издания

Действительно, с прицелом на это во второй половине века стали финансировать масштабные работы по изданию или переизданию важнейших исторических документов XVI в. Внимательно изучалась переписка суверенов, послов, а также великих мемуаристов той эпохи, за счет примечаний и научных (как минимум — претендующих на научность) вступлений разъяснялись многие тексты, публиковавшиеся один или несколько раз с начала века. Это был титанический труд, который нередко занимал более десятка лет и в котором отличилось немало историков аристократического происхождения. Эти «суммы», написанные на понятном французском языке, снабженные внешне солидным и «научным» критическим аппаратом, рассылались в большинство крупных библиотек Западной Европы, где им предстояло постепенно вытеснить более ранние источники, образовав хранилище памяти, с которым эрудиты работают и по сей день. Это показывает, насколько значимы были эти издания, ставшие некой «окончательной» версией действий исторических лиц, в частности Маргариты.

Первым из этих больших изданий стала публикация «Посланий» Генриха IV, которую Берже де Ксивре начал в 1843 г. и которая растянулась на тридцать три года. Там мало упоминаний о Маргарите по той простой причине, что писем короля первой супруге сохранилось немного. Однако первый том приводил новые данные о «войне влюбленных», поскольку там было напечатано знаменитое письмо короля Наваррского жене от 10 апреля 1580 г., где тот извинялся, что покинул ее, ничего ей не сказав, и сообщал, что вопреки обещаниям заранее готовился вызвать ее неудовольствие. Вспомним, что это письмо по всей форме снимает с Маргариты всякую ответственность за опасные конфликты, и которые тогда по своему почину втянулась гугенотская сторона. Однако издатель был настолько убежден в виновности королевы, что заподозрил короля в некой хитрости. Это «письмо, рассчитанное на показ», — писал он в примечании, не уточняя, зачем оно могло быть написано; впрочем, «для историков нет сомнений, что эта война была ее рук делом»[800]. Следуют обвинения, которые выдвигали д'Обинье и Мезере, вторивший д'Обинье.

Некоторые письма за лето 1583 г. дают ценные сведения и об обстоятельствах, при которых случилось оскорбление. С одной стороны, обнаруживается, что возвращение Маргариты в Гасконь планировалось с начала июля, что рушит все гипотезы, основанные на утверждении, что королеву отослали в результате убийства гонца Жуайёза, — те, которые выдвигал Бусбек. С другой — выясняется, что 4 августа, то есть через несколько дней после оскорбления, Генрих III писал зятю: его так раздражали дамы де Дюра и де Бетюн, что он решил разлучить сестру с ними (письмо утрачено, но король Наваррский сослался на него в письме за 12 августа). Тем не менее Берже принимал версию Бусбека и утверждал, что «данное письмо Генриха III обходит молчанием самое главное в этом деле». Наконец, издатель усмотрел намек на Маргариту в одном письме короля к Коризанде, за конец апреля 1585 г., где тот насмехался над некой «дамой с верблюдами». Помимо того что непонятно, почему бы подобная кличка должна была относиться к Маргарите, еще и довольно маловероятно, чтобы она и была этой дамой, попросившей «пропуск на пятьсот бочек вина без обложения пошлиной, для собственного употребления»[801]. У королевы, недавно поселившейся в Карла, вероятно, были другие заботы, а во Франции вполне хватало вина, чтобы не было необходимости заказывать его именно на землях мужа, у которого, как она хорошо понимала, теперь она не могла просить никаких милостей. Однако этот вымысел будут воспроизводить многие историки вплоть до наших дней.

Дипломатическая корреспонденция тосканского и английского послов, первая из которых публиковалась с 1859 г., а вторая — с 1860 г., тоже содержали очень важную информацию, позволявшую больше узнать о Маргарите. В самом деле, многие депеши позволяли уточнить даты, составить довольно верное представление о том, что говорилось в королевском окружении и что делала королева, находясь в Париже. Однако обо всем, что не имело прямого отношения к французскому двору, у послов была склонность сообщать множество слухов, давать сведения, иногда основанные только на впечатлениях, или анализировать факты через призму интересов своих хозяев… Многие историки долго будут игнорировать эти документы, один из сборников которых опубликован на итальянском языке (но с резюме на французском), а другой — целиком на английском.

Зато они получат наилучший доступ к комментариям, хоть и фантастическим, которые Людовик Лаланн во множестве привел в сносках к своему изданию «Полного собрания сочинений» Брантома. Когда историк взялся за эту работу, в 1864 г., Маргарита для него далеко не была неизвестной. Девять лет назад он уже снабдил предисловием и примечаниями «Плохо обставленный уголок спальни», не предложив для него другой атрибуции. Через два года он откопал «Трагические поэмы» д'Обинье, не издававшиеся с 1616 г., где разыскал несколько стихов, в разделе «Властители», с намеками на Маргариту[802]. В следующем году он заново издал «Мемуары» королевы, сделав к ним весьма недоброжелательные комментарии. Его предубеждения не изменились, когда он принялся за дело, которое займет тридцать два года его жизни, и останутся при нем.

Действительно, в примечаниях, какими он снабдил это издание, имя Маргариты встречается много раз. В первом их ряду Лаланн — можно сказать, объективно — кратко напоминает о событии, на которое сеньор де Бурдей намекает всякий раз, когда заговаривает о королеве. Но вторая категория примечаний, намного более многочисленная, чисто субъективна: всякий раз, когда речь заходит о «знатной даме», которая особо высокомерна или занимается малоприличными делами, историк предлагает читателю видеть в ней королеву Маргариту. Особенно эта его мания проявилась в «Галантных дамах», где непристойных анекдотов тьма и где он оставил десятки лаконичных комментариев вроде: «несомненно, Маргарита де Валуа», или «вероятно, Королева Маргарита», или «незачем говорить, что это была Маргарита де Валуа» — даже когда героинями данной истории могли быть еще десятки женщин или когда ее совершенно невозможно отождествить с королевой. Так, Брантом знал одну «весьма знатную и достойную даму», у которой «пятеро или шестеро из тех [любовников], кого я в свое время видел при ней, поумирали один за другим». Поскольку все, кто на нее взбирался, погибали лютой смертью», мемуарист уподобляет ее лошади Сейюса и указывает, что «она никогда не изменяла любовнику и не бросала его ради другого и лишь по смерти его заводила следующего — иными слонами, тут же пересаживалась на нового коня, дабы не ходить пешком». Тон Брантома здесь абсолютно не тот, каким он обычно говорил о Маргарите, и это описание не сообразуется с реалиями ее жизни[803]. Однако Лаланн отождествляет ее с героиней истории и приводит в примечании взятый из «Сатирического развода» список ее любовников, павших жертвами насилия — иначе говоря, всех, кого там перечислили, ведь тогда мало кто умирал в своей постели. Точно так же, когда знатная дама советует дочери покинуть поклонника, который уродлив и с виду «настоящий сельский пекарь»[804], в примечании, при всей неправдоподобности такого толкования, поясняется, что речь идет о Екатерине и ее дочери.

Конечно, нездоровое любопытство, которое вызывала эта книга, возникло не только по вине Лаланна. К тому моменту, когда он принял на себя тяжелый труд издать «полного» Брантома, сочинения словоохотливого мемуариста были переизданы уже четыре раза с 1822 г., и «Галантные дамы» стали бестселлером — это произведение, изъятое из «Мемуаров», претерпело полтора десятка переизданий отдельной книгой с 1834 г. И будет еще переиздаваться до 1900 г.: девятнадцатый век, похоже, был очарован этими вольными историями, где благородные дамы требуют, чтобы им поскорей задрали юбку, и просят добавки. «Знаменитые дамы» подобного успеха не имели: стратегии, применявшиеся знатными дамами для того, чтобы достичь власти или сохранить ее, мало кого интересовали, а соображения Брантома о салическом чаконе — и того меньше… Историк, далекий от того, чтобы связать свидетельство мемуариста с контекстом его времени, а «Сборник о дамах» — с остальным творчеством гасконского дворянина, разделяя предрассудки большинства представителей своего пола и своих современников, насмехался над автором, которого издавал, когда тот принимал сторону женщин. «Сатирический развод», — писал он, — это «яростный памфлет, который менее далек от истины, чем восторженный панегирик Брантома». Он без колебаний искажал истину: «Историки того времени дружно утверждают, что убийство [Ле Га] было совершено по наущению Маргариты де Валуа. Де Ту […] пространно рассказывает об этом факте»[805]. А ведь де Ту не утверждал этого «дружно» ни с кем, поскольку был единственным «историком того времени», говорившим о виновности королевы в этом деле, — действительно, несколько излишне «пространно».

Шестерых эрудитов, взявшихся в 1875 г. за издание «Мемуаров-дневника» Пьера де Летуаля, в тех же недостатках обвинить нельзя. Вновь обнародуя один из документов, особо важных для знакомства с царствованием Генриха III и Генриха IV, они воздержались почти от всякой аннотации к произведению, которое представляли. Они также впервые опубликовали отдельные тетради, куда парижский хронист переписывал все тексты, с какими знакомился, его «Разные сборники, испещренные серьезным и забавным, добрым и дурным, сообразно времени». Здесь обнаруживаются стихи, упоминающие Маргариту, в том числе «Стансы Королевы Наваррской о ее романе с Шанваллоном» (увы, принадлежавшие не ей, как скоро объяснит один эрудит[806]), а также несколько маленьких памфлетов, датирующихся 1605–1606 гг., и тексты на смерть Сен-Жюльена.

В последующие годы барон де Рюбль переиздал работы еще двух важных очевидцев того времени — Ла Югери, чьи «Неизданные мемуары» вышли в 1877 г., и д'Обинье, чью «Всемирную историю» он начал вновь выпускать с 1886 г. Вспомним, что первый — секретарь принца де Конде — несколько раз встречался с Маргаритой. Его рассказ бросал новый свет на приемы, какими пользовалась королева, чтобы добиться от принца признания договора во Флеи, на ее малоприятную встречу с королем Наваррским в апреле 1584 г. и на предположения о ее смерти, возникавшие после ее заключения в замок Юссон. Что касается издателя, то он сдобрил текст примечаниями, «прояснявшими» его весьма курьезно. Так, догадки в связи с исчезновением королевы прокомментированы таким образом: «Когда королева Маргарита была изгнана из Ажена, она укрылась в Карла. За ней погнался Канийак и захватил в плен. Став ее тюремщиком, он захотел стать ее любовником. Вскоре она сбежала от него и укрылась в Юссоне. Эту галантную историю в самых ярких выражениях рассказывает автор "Сатирического развода"»[807]. Иначе говоря, де Рюбль путал места и действующих лиц, но доверял памфлетисту — которого даже внимательно не прочел…

К этому вопросу де Рюбль вернулся в своем монументальном издании «Всемирной истории». Оспаривая многие свидетельства современников, он отрицает, что исчезновение Маргариты когда-либо обсуждалось, но воздерживается от того, чтобы поставить под сомнение слова д'Обинье о королеве. Некоторые из его комментариев даже содержат ложные утверждения. Так, когда он, говоря о начале 1582 г.; упоминает «королеву Наваррскую, удовлетворенную тем, что добилась от Генриха III разрешения вернуться ко двору», он в подтверждение этого цитирует ее «Мемуары». А ведь мало того что королева никоим с этим, подтвержденные ее письмами к герцогине д'Юзес, которые к тому времени уже сорок пять лет назад были изданы Гессаром.

Масштабная публикация «Писем» Екатерины Медичи, за которую с 1880 г. взялись Ла Ферриер и Багно де Пюшесс, была одним из последних начинаний в этом роде. Как важнейший документ того периода, они содержат информацию первостепенной значимости о сложных отношениях между королевой-матерью и дочерью, поскольку судьба последней упоминается там много раз и содержится несколько писем первой ко второй. Эта публикация позволяет также уточнить даты и причины переездов Маргариты. Она выявляет, насколько важной была политическая активность последней, в частности, ее участие и разных переговорах с Алансоном, а потом с королем Наваррским и первый год ее пребывания в Гаскони. Наконец, выявляются грубость действий Генриха III и роль посредницы, какую Екатерина неизменно играла в отношениях брата и сестры, кроме как после того, как Маргариту арестовали зимой 1586 г. Комментарии обоих издателей, касающиеся королевы, часто кратки. Тем не менее они полностью отрицают существование письма Генриха III, которое якобы вызвало «войну влюбленных», как и ответственность Маргариты за этот конфликт: «Королева Наваррская сделала все от нее зависевшее, чтобы не допустить этой войны, от которой ничего не выигрывала»[808].

Переиздание произведений Маргариты и публикации ее неизданных текстов до 1886 г

Маргарита не принадлежала к числу авторов, которых так торжественно издавали и переиздавали. Ее наследие, конечно, было скромней по объему, чем у упомянутых только что персонажей, но, главное, ее фигуру не воспринимали как столь же серьезную — этот предрассудок тяготел и над ее братом Генрихом III, начала публикации колоссальной переписки которого придется ждать до середины XX в. Однако за этот период ее «Мемуары» дважды переиздали, а также откопали много ее еще неизданных писем, которые вышли в специализированных журналах по инициативе региональных историков, поскольку местная историография находилась на подъеме. Но на все комментарии, сопровождавшие эти документы, так или иначе наложила отпечаток легенда, которая испытала в то время расцвет и избавляла историков, имевших дело с личностью королевы, от усилий по исследованию своего предмета и размышлению над ним, какие им вроде как положено было предпринимать.

Первое «сочинение Маргариты», которое следует здесь упомянуть, — это, увы, «Плохо обставленный уголок спальни», который Людовик Лаланн еще раз предложил вниманию публики в 1855 г., сделав в предисловии исторический обзор публикаций. Французское Историческое общество, — сообщил он, — «по своей природе чуть излишне щепетильное», не позволило Гессару присоединить этот небольшой текст к его изданию «Мемуаров и писем», разрешив только отдельный оттиск. Прочитав эту книжечку, Базен, у которого был экземпляр издания Сореля 1644 г., указал Обществу, что этот текст не принадлежит к неизданным, что навело Лаланна — не столь щепетильного — на мысль изучить это первое издание с целью подготовки нового. Он резонно подчеркнул, что «реплики кавалера здесь написаны не на французском, а на том франко-гасконском языке, какой можно найти в "Бароне де Фенесте"», памфлете д'Обинье. Тем не менее он «не колеблясь» сделал вывод, что автор этого произведения — Маргарита: «Здесь находишь ее утонченный ум и ту распущенность, которая сделала ее самой бесстыдной королевой своего века»[809]. Следует список всех ее любовников из «Сатирического развода», с помощью которого автор пытается ответить на единственный вопрос, который его еще интересует, — опознать кавалера.

Через три года, в 1858 г., он предложил новое издание «Мемуаров» королевы, к которым приложил «Оправдательную записку» и «Неизданные анекдоты по истории Франции… услышанные из уст хранителя печатей г-на Дю Вера». Вступительная заметка крайне недоброжелательна. Маргарита, «принцесса, вполне достойная занять место в первом ряду персонажей "Галантных дам"», предавалась всю жизнь «наглой распущенности». Это заявление опирается исключительно на «Сатирический развод», «которого, впрочем, никто не опроверг», и разбивает утверждения «ее панегиристов, бессовестность которых не имеет себе равных». Что касается «Анекдотов», то их источник — беседы двух современников Маргариты, Пейреска и дю Вера, чрезвычайно лживые в той части, которая относится к ней. Так, по поводу оскорбления говорится, что «она поехала к мужу, рассказала ему всё», и только после этого отношения между обоими королями испортились. Епископ Грасса, — сообщает также Пейреск, который получил эти сведения от дю Вера, который, в свою очередь, сам получил их невесть от кого, — якобы сказал, что она призналась ему, что была любовницей трех своих братьев. Он также утверждает, что, покинув Нерак, «она бежала от двора [?] и была осаждена в замке маркизом де Канийаком»; он может даже привести слова королевы, сказанные в момент, когда маркиз ее арестовал: мой брат, — якобы сказала она, — «сетует на то, как я провожу время, а ему ли не знать, что это он первым подсадил меня в седло? Если бы только нужно было его задеть и я бы сочла, что это его здорово разозлит, я отправилась бы в Рим, чтобы жить как куртизанка»[810]. За этим не следует никакого примечания, которое бы уточнило эти высказывания, вымыслы или россказни, известные из третьих рук, объяснило бы, что подобные пересуды, в частности, о кровосмесительной связи с Генрихом III, ходили в гугенотских кругах с давних пор. Лаланн, похоже, был убежден, что всё это правда, — во всяком случае, он не пытался отделить правдоподобное от вымысла.

Длинное вступление, которое посвятил Маргарите в своем издании «Мемуаров» в 1860 г. Шарль Кабош, менее свирепо и чуть более серьезно. Позаботившись о том, чтобы еще раз дать читателю полный текст «Рассуждения» Брантома, он заявил, что «в том веке галантность чаще всего была честолюбива», чем, по его мнению, в некоторых случаях объясняется выбор Маргариты. Он также напомнил, что «Французская академия, едва родившись, включила эти "Мемуары" в ряд лучших произведений того времени». Однако его мнение — более сдержанное: гам, по его словам, есть «верные, серьезные соображения, включенные в умелое повествование». Тем не менее о целом он выносит весьма уничижительное суждение. «Ей вздумалось сыграть политическую роль», — говорит он в связи с поездкой во Фландрию. Ведь прежде всего она была влюбчива, и перечень ее любовников включает «не меньше двадцати трех имен», в том числе «медника из Оверни, плотника из Арля…» — это явно почерпнуто из «Сатирического развода». По счастью, — полагал Кабош, — королева не упоминала своих любовников, более того: главное достоинство «Мемуаров» состоит в том, что она «никогда не писала без оглядки». Зато письма Шанваллону — «болтовня дурного вкуса»[811].

В том же 1860 г. Леон Фежер посвятил пять страниц Маргарите в комментированной антологии «Женщины-поэты XVI в.», укрепив тем самым тенденцию сравнивать творчество королевы только с творчеством других женщин. В комментарии интересного мало, хотя его достоинство в том, что он напоминает о культурной традиции Валуа, которые все были одаренными в литературном отношении: «Она достойно представляла династию, которая, к сожалению, лучше умела говорить, чем делать. Ее "Мемуары" — образец такого языка Амио, безукоризненно наивного и простого, который она сдобрила игривостью и изяществом». Приведя похвалы Паскье и Брантома, он представляет два стихотворения королевы, уже выходившие в 1824 г., — на смерть Дата де Сен-Жюльена. «Несмотря на эти стихи, — комментирует критик, — долгий список любовников Маргариты еще не завершился»[812].

В 1864 г. жизнью Маргариты и ее супруга в Гаскони заинтересовался Фейе де Конш. Обладатель многочисленных архивных бумаг, он напечатал в своих «Беседах любознательного» четыре неизданных письма королевы, в том числе одно, автограф, было воспроизведено факсимильно. Он опубликовал и письмо короля Наваррского жене, которое уже печатал Ксивре и которое он отрекламировал с помощью такого «объяснения»: письмо было «рассчитано на показ и предназначено для отсылки ко французскому двору». Иначе говоря, король написал его с единственной целью оправдать жену перед Короной — проявление внимания столь же тонкое, сколь и уникальное. Комментарий, выдержанный в ученом тоне, в действительности содержит множество ошибок, перепутанных дат, глупостей, «искаженных цитат, ведь его автор в основном опирался на «Сатирический развод» и вовсю использовал многочисленные сплетни. Самый очевидный признак недостатка серьезности — тот факт, что в этом исследовании Маргариту впервые окрестили кличкой, придуманной Дюма: «Честь девушки — это ее собственная честь, которую она тщательно бережет. Честь женщины — это честь ее мужа, которую она бережет меньше, когда эта женщина — королева Марго»[813].

В комментарии, которым Э. де Шараве снабдил публикацию еще двух писем королевы в 1873 г., эти тенденции особо бросаются в глаза. Мало того что «Сатирический развод» по-прежнему остается неисчерпаемым кладезем сведений о жизни королевы, но на него уже не всегда ссылаются и даже цитируют неточно: «Маргарита была красива и знала это: ее чары были политическим ресурсом. Карл сам признался: "Юбка моей сестры Марго послужила мне сетью, чтобы поймать гугенотов"». С другой стороны, за Шараве числится одно заведомое мошенничество. В самом деле: одно из двух писем, опубликованных им, было письмом королевы виконту де Тюренну, которое она послала весной 1580 г. с целью вернуть того в Нерак. Мы видели, что ничто не указывает на какие-либо скандальные интимные отношения между Маргаритой и тем, кого уже триста лет считали ее любовником. Однако Шараве, отнюдь не желая подчеркивать противоречие между документом и легендой, предпочел их примирить меж собой: она «обращалась к нему так, что можно подумать, что он был ее любовником», чего подумать явно нельзя. Поэтому, чтобы подкрепить свои слова, критик ссылается и примечании на Таллемана де Рео и на самого Тюренна. А ведь оба)тих текста не содержат ничего подобного — Тюренн никоим образом не упоминает о своем мнимом романе с королевой Наваррской, а что касается Таллемана, то о виконте он пишет лишь вот что: «Говорят, однажды г-н де Тюренн, […] будучи пьян, облевал ей грудь, желая повалить ее на постель»[814].

В 1881 г. Мишель Коэнди опубликовал очередные неизданные письма: он извлек из архивов Клермон-Феррана шестнадцать «Посланий, в большинстве написанных собственноручно, неизданных, от королевы Маргариты де Валуа к Жаку де Ла Фену». Обнародование этой переписки, относящейся к 1586–1600 гг., было особо важным, потому что она представляет собой один из редких документов, сообщающих о жизни королевы в Юссоне. Кроме того, оверньский архивист воссоздал не только текст, но и все детали, относящиеся к нему: почерк, датировку, воспроизвел вензель Маргариты, сделал надлежащий анализ ее разных конторок и т. д. Зато общий комментарий, банально основанный на тексте Имбердиса, страдает крайней легковесностью: историка явно больше интересовали предметы, которые он держал в руках, чем биография Маргариты.

В том же 1881 г. другой региональный историк, Филипп Лозен, издал восемь писем Маргариты консулам Кондома, семь из которых раньше не публиковались. Они отражают деятельность королевы в качестве графини Ажене, со времен взятия Кагора [королем Наваррским] добивавшейся от своих городов поддержки рискованных действий супруга, который как раз ввязался в «войну влюбленных». На Лозена в то время сильно влияла легенда о королеве. В этих письмах, — писал он, — «еще раз ярко отразился гибкий и тонкий, изобретательный и острый ум этой любезной монархини, вся столь бурная жизнь которой представляла собой длинный роман, полный безумных авантюр». Эти послания, на его взгляд, показывают, насколько она весной 1580 г. поддерживала короля Наваррского; зато она солжет в своих «Мемуарах», утверждая, что не хотела этой войны, ведь «она писала их для будущих поколений, рассказав лишь о первой части своей жизни, не смея признаться самой себе в постыдных и развратных деяниях, совершенных в зрелом возрасте»[815]. Тут можно узнать идею, высказанную во вступительной заметке к изданию Мишо — Пужула.

Лозен, похоже, не заметил, что в единственном из опубликованных им писем, написанном до взятия Кагора, автор послания пребывает в полном согласии с мемуаристкой: она противилась войне до тех пор, пока не была вынуждена «последовать за Фортуной» супруга. С искренним усердием он постарался показать, что она раз в жизни оказалась честной, что ее преобразило пребывание в Гаскони: «Маргарита как будто избавилась, правда, всего на миг, от всех своих пороков и в чистом и живительном воздухе наших мест окунулась в источники чистосердечия и добрых упований». То есть стала честной и верной соратницей местного героя. Но «именно тогда Генрих де Бурбон, несмотря на многочисленные романы, начал свой могучий полет, в котором его уже ничто остановит, к ожидавшей его высокой судьбе; Маргарита же, напротив, при всей ее прелести и редкостном уме, станет опускаться все ниже и ниже, к позору и забвению, влекомая своими дурными инстинктами и тем странным роком, который, похоже, тяготел над всеми последними потомками выродившейся династии Валуа». Вот так королева Наваррская, вопреки своему желанию, превратилась в региональную героиню, и Лозен влюбился в нее: он признается, что теперь он — один из ее «новых поклонников, любящий ее не за плотскую красоту, а за ум и немеркнущее обаяние»[816].

Несомненно, по этой причине он через пять лет, в 1886 г., вернулся к ее образу. Ла Ферриер, тогда публиковавший переписку Екатерины, как раз составил список французских документов, какими располагала Санкт-Петербургская библиотека. Лозен, готовивший книгу о пребывании Маргариты в Гаскони, поспешил заказать копии тридцати семи неизданных писем своей возлюбленной. Почти все они адресованы Екатерине или Генриху III и датируются тем временем, когда она жила на Юго-Западе. Тон Лозена здесь менее высокопарен, чем в первой публикации, пусть лирические отступления и не совсем исчезли из многочисленных очень наукообразных примечаний, какими он снабдил документ, и новый портрет, возникающий на основе всего этого, гораздо менее карикатурен. Однако отдельные сомнительные фразы еще встречаются. Так, историк усматривает у королевы «навязчивую идею вернуться в Париж […], где находился прекрасный Шанваллон», хотя в переписке такое желание выражено всего дважды, а шталмейстер Алансона тогда был во Фландрии. Или же так комментирует письмо, в котором королева, едва прибыв в замок Карла, отказывалась от помощи матери, уверяя, что живет «в очень хорошем месте, каковое принадлежит мне, при мне много достойных людей»: «Маргарита все еще питала иллюзии насчет своей участи, принимая за "достойных людей" разных Линьераков, Марсе и прочих авантюристов того же рода, какие завели ее в это жилище»[817].

В том же 1886 г. виконт Шарль де Ла Итт опубликовал в «Ревю де Гасконь» единственное сохранившееся письмо из переписки между Маргаритой и Рошем де Комбеттом, ее докладчиком прошений и судьей в Альбижуа. «Сделаем здесь одно признание, — писал Ла Итт. — При жизни Рош был для своей прекрасной и слишком нежной повелительницы чем-то несколько большим, чем все это. Скажем так: любовь привела к тому, что между госпожой и подчиненным возникли некие отношения, ставшие содержанием интимных писем, — более страстные, чем корректные, может быть». Утверждение беспочвенное, и «может быть» вставлено весьма поздно: ведь письмо никоим образом не упоминает воображаемых нежных отношений, а остальной переписки, которая была сожжена, Ла Итт не видел. Это не помешало ему заявить, что какой-то потомок Роша совершил этот непоправимый поступок из стыда! Кстати, этот сомнительный набор аргументов основан уже на явно пустой болтовне: «Бурная жизнь женщины, которую целиком поглощают то война, то любовь, то несчастье, прямо-таки не может не пленять. А когда эта женщина окружена ореолом красоты и она королева, и когда эта королева — супруга Генриха IV, и когда ее зовут Маргарита де Валуа, как тут не влюбиться во все то, что говорит нам о ее приключениях королевы, о ее победах женщины, о ее слезах брошенной супруги?»[818]

Маргарита и ей подобные: исследования о женщинах до 1886 г

Последняя королева Наварры была в чести не только у авторов книг но национальной или региональной истории и у издателей маленьких журнальчиков, публиковавших ее неизданные тексты. Она, вместе с другими женщинами своей эпохи, стала еще и предметом исследований, каких во второй половине XIX в. выходило все больше. Ведь новое оживление феминистского движения в 1860-х гг.[819] усилило специфический интерес историков к истории женщин, в частности, женщин XVI в. В этот самый период Ла Феррьер и Багно де Пюшесс открыли переписку Екатерины Медичи, Леру де Леней заинтересовался «Знаменитыми женщинами старинной Франции» (1858), г-жа де Витт переиздала «Мемуары» г-жи де Морне (1868), Эмбер де Сент-Аман изучил «Женщин при дворе последних Валуа» (1870), маркиз де Рошамбо опубликовал письма Жанны д'Альбре (1877), граф де Бейон написал «Историю Луизы Лотарингской» (1884) и т. д.

Бросается в глаза, что многие историки, которые занимались историей знатных дам Старого порядка, сами принадлежали к аристократии. Воссоздать славное прошлое, когда их класс верховодил, для уцелевших после Французской революции значило, в частности, еще и воскресить былую славу женщин — другие историки этим озабочены не были. Тем не менее образы их прабабок, которые они создавали для себя (и для читателей), были далеки от истины. Некоторые, как Ла Ферриер, видели в них только великих любовниц; другие отказывали им в женских достоинствах, как Рошамбо или де Рюбль, без конца восхвалявшие «мужественность» Жанны д'Альбре, ее «мужскую энергию». Исторические суждения то и дело затемнялись моральными сентенциями. В отношении Маргариты это, может быть, создавало особый парадокс. В то время как исследований о ней становилось все больше, критический анализ откровенно подменялся мифом о королеве Марго, который владел воображением ученых. Хотя история как никогда претендовала на научность и исследования пестрели научными ссылками, фальсификации появлялись все чаще, и так называемые историки довольствовались повторением одни и те же штампов, доводя их до абсурда.

Из двух десятков публикаций, посвященных Маргарите за этот период, добрая часть не заслуживает названия научных. Некоторые статьи состоят всего из нескольких страниц и даже нескольких строк при документе, но упорно воспроизводят легенду. Так, публикацию письма герцогини д'Юзес Генриху III за 1578 г., где рассказывается, как Маргарита наводила красоту накануне встречи с мужем после трех с половиной лет разлуки, сопровождает очень короткая неподписанная статья; по мнению ее автора, находящего «Сатирический развод» слишком сдержанным, подробности, которые приводит герцогиня, доказывают, что королева была любовницей брата. Автор другой статьи обращается к роману «Герцог де Гиз» 1694 г., чтобы прокомментировать встречу королевы и ее неизменного любовника в Катле.

В других исследованиях кратко описаны места, где она жила. Шарль Грандидье в 1853 г. написал историю имения Исси, ставшего семинарией сульпицианцев; это небольшая брошюрка, практически ничего не сообщающая о королеве. Альфред Боннардо в 1879 г. взялся за историю Маленького Олимпа; его интересовали только планы и документы о правах собственности, что закономерно, но он неправильно понял Бутеру и перепутал главный дом королевы (здание семинарии) и маленькое поместье, воспетое ее поэтом. Что касается Шарля Дюпломба, он весьма развязно сделал краткое и очень поверхностное описание жизни Маргариты в книжечке, которую посвятил в 1881 г. отелю Августинцев; само описание отеля — очень неполное, и представляют интерес только приложения, поскольку содержат «протокол посещения отеля Королевы Маргариты» начала XVII в., список ее основных портретов и список медалей, отчеканенных в ее честь.

Авторы некоторых более серьезных статей обращались к отдельным сюжетам. Так, появление королевы на Юго-Западе и в Оверни дало материал для двух исследований, сделанных Франсиском Абаском и Филиппом Лозеном, длинная статья была посвящена и свадьбе Маргариты. Эти исследования в основном нейтральны по тону и хорошо документированы. Многие авторы пробовали исправлять ошибки предшественников, подчеркивая несообразности, которыми полна легенда о королеве. Однако мало кто из историков сумел в тот или иной момент не попасть в ловушку, какую представлял собой безмерный кладезь сплетен, накопившихся о Маргарите.

Эти противоречия хорошо заметны в главе, которую в 1862 г. В «Обзоре французской литературы XVI в.» Сен-Марк Жирарден посвятил жанру мемуаров. Академик нашел, что мемуары эпохи Возрождения заметно превосходят мемуары эпохи Революции: «Эта оригинальность, этот счастливый дар быть самим собой проблескивает во всех мемуарах шестнадцатого века, даже в самых невыдающихся. В доказательство я сошлюсь только на "Мемуары королевы Маргариты Наваррской». С порога принизив это произведение, после этого автор может воздать ему похвалы — правда, тщательно дозированные, поскольку, по примеру Сент-Бёва, сравнивает его только с сочинениями других женщин: «Они очень коротки; но я знаю мало мемуаров, которые были бы интересней, причем в двух отношениях. Прежде всего, никто в ее веке не сумел лучше вывести на сцену самого себя, чем это сделала Королева Маргарита; никто также не сумел описать себя столь живо и занимательно, и, думаю, по одаренности в этом жанре у нее нет иной соперницы, кроме мадемуазель де Лоне (мадам де Сталь). Далее, эти "Мемуары" любопытны с точки зрения стиля, если принять во внимание время, когда они были написаны: живая и умная речь, […] легкий и естественный язык, занимательный и простой тон — таким будет стиль мадам де Севинье»[820].

Фактически комментарий к «Мемуарам» Маргариты занимает всю главу, якобы посвященную мемуарам XVI в., ярко выявляя абсурдность утверждения, что это слабейший текст, и абсурдность сравнения их с текстами других женщин, при каковом автор рискует впасть в досадный анахронизм. Но сравнение Маргариты с ей подобными показало бы, что она их превосходит… в конечном счете академик демонстрирует почти что обратное тому, что хотел сказать: он проиллюстрировал свое утверждение о превосходстве мемуаров XVI в. всего одним примером и выбрал как раз те, которые для своего времени наименее характерны — на взгляд самого критика: «Я знаю немного произведений той эпохи, которые были бы столь замечательно написаны. Маргарита гениально строила французскую фразу». В ее произведении «наш язык уже обладает той ясностью и изысканной простотой, которая сделала его языком, лучше всего подходящим для повествования». Вывод из главы иллюстрирует эти разнообразные противоречия, поскольку из него следует не превосходство мемуаров эпохи Возрождения над позднейшими, а превосходство мемуаров женщин Старого порядка над остальными: «Рассказывать так, как это делали мадам де Севинье, мадам де Стйль, Королева Маргарита, — это дар, каковым мы больше не обладаем»[821].

Делая этот вывод, Сент-Марк Жирарден пытался оправдать существование категории «женские мемуары», созданной на пустом месте Сент-Бёвом. Что общего у этих мемуаров? Непосредственность и простота высказывания — два качества, которые под пером критиков XIX в. стали признаками невежественности женщин. «Такие книги пишут не задумываясь, что идет им только на пользу», как сказал его великий предшественник… Как и он, Сент-Марк Жирарден воспринял буквально утверждение королевы, якобы своим «Мемуарам» она посвятила всего «несколько вечеров». Однако, похоже, если кто здесь невежествен, так это он: мало того что он совсем не изучил произведение Маргариты, но и по-прежнему считал, что оно адресовано г-ну де ла Шатеньере!

Академик Эдуард Фреми тоже сравнил дочь Екатерины Медичи с другой женщиной — Великой Мадемуазелью. Им он посвятил вступительную речь при приеме в академики, опубликованную в 1865 г. В своем выступлении он попытался подчеркнуть черты сходства между «двумя женщинами, двумя дочерьми королей [sic], достойными, благодаря мощному своеобразию биографий и сочинений, представлять такие эпохи, как шестнадцатый и семнадцатый века с их слабостями и величием». Обе, — читаем мы, — были в детстве лишены материнской любви, имели «бурные и немыслимые романы» и, сталкиваясь с жизненными трудностями, метались «от благочестия к героизму». До сих пор сопоставление несколько притянуто за уши. Но между политической деятельностью обеих провести параллели можно увереннее: «так называемая дипломатическая» миссия Маргариты во Фландрии в самом деле похожа на «заблуждения» Великой Мадемуазели во время Фронды. Наконец, их сближают литературные тексты, хотя и очень разные: ведь Монпансье писала «чопорно», тогда как Маргарита — «это Монтень в юбке»[822].

Еще одним историком, пытавшимся провести параллели между жизнями знатных дам, был Эктор де Ла Ферриер. За три десятка лет, которые у него заняло долгое «откапывание» писем Екатерины Медичи, ом опубликовал разные издания, в центре которых находятся образы женщин: «Матримониальные планы королевы Елизаветы» (1882), «Три великих любовницы шестнадцатого века» (1855), «Две любовных драмы: Анна Болейн, Елизавета» (1894), «Два авантюрных романа шестнадцатого века: Арабелла Стюарт, Анна де Комон» (1898). О том, что привлекало историка, говорят уже названия, но эти исследования надо рассмотреть поближе, чтобы понять, насколько предвзятость может препятствовать интеллектуальной работе и искажать ее результаты. Ведь эрудит, так хорошо знавший век Валуа, много лет тесно «общавшийся» с Екатериной Медичи, наблюдавший, как она день за днем першит дела Франции вместе с герцогинями д'Юзес, де Немур и де Рец, написал текст об объектах своего исследования, на удивление далекий от реальности.

Маргарита — это одна из его «Трех великих любовниц шестнадцатого века». Подзаголовок этой книги, в котором перечислены имена трех женщин, — первый пример, когда в историческом исследовании появляется прозвище «Королева Марго». Ла Ферриер объясняется в самом конце статьи: «Трое братьев Маргариты де Валуа называли ее Марго, и это семейное имя осталось за ней», — как будто существует хоть один документ, удостоверяющий, что Генрих или Франсуа когда-либо называли ее так, и как будто это имя сохранялось за ней все три века. Впрочем, документы, на которые опирался Ла Ферриер, представляют интерес. На момент, когда он писал, он уже располагал новыми сведениями о королеве, в частности, всей перепиской Екатерины с Фуркево, ее послом и Испании. Он также точно описал долгие переговоры о браке, начатые Францией с испанской и португальской коронами, равно как и тревоги и этих реляциях из-за идиллии принцессы и Гиза; напечатал он и неизвестное письмо Маргариты великому герцогу Флоренции, времен первого оверньского периода, связанное с кражей ее украшений. Однако м пересказе многих эпизодов историк просто-напросто воспроизводил легенду, цитировал «Развод», даже оспаривая его утверждения, писал, что цитирует Брантома, ссылаясь на самом деле на Лаланна, заявил, что Дюплеи сделал «наименее сомнительное свидетельство»[823], а порой, не колеблясь, добавлял свои домыслы, лживые либо фантастические.

Так, относительно смерти Ле Га он утверждал: «Общественное мнение безошибочно обвинило ее, что она вооружила руку Витто»; как достойный почитатель Дюма, не скрывавший этого, он придумал, что размолвка между Шанваллоном и Маргаритой в 1582 г. случилась по вине баронессы де Сов; собственный, совершенно немыслимый штрих он внес и в описание мнимого бала 1583 г.: поскольку Екатерина отсутствовала, а Луиза прихворнула, Генрих III якобы попросил «Маргариту заменить их и оказать ему честь» — мизансцена в макиавеллиевском духе, призванная усилить скандал, который тот готовил[824].

Тем не менее хуже всего не это, а пустословие, каким изобилует текст. Тон задает уже первая фраза очерка: «Какая женщина в дни своей весны не испытала инстинктивной, настоятельной потребности любить?» Дальше первое впечатление подтверждается: в семнадцать лет, — утверждает автор тоном знатока, — «ее корсаж уже кое-что обещал, и очень заметно». Пошел он и дальше: «Что в ней очаровывало, так это задорный огонь в глазах, цвет лица, тонкость и прозрачность кожи; ее даже обвиняли, что она спит на простынях черного атласа, чтобы подчеркивать белизну кожи [эта деталь взята из "Развода", где подобная изощренность приписывается не девушке, а любовнице Шанваллона]; это была чувственная и влекущая красота, которая притягивала и удерживала мужчин». Однако биография продолжается: «Ей скоро должно было исполниться тридцать, и в этом возрасте ее чувства, долго спавшие или сурово подавляемые, стали более требовательными. Если женщина выходит из этого последнего испытания с победой, она навсегда сохранит полную власть над своей судьбой; если она его не выдержит, скатившись по роковому склону, по которому обратно не поднимаются, она очертя голову бросится в любовные приключения, в которых рано или поздно ее ждут сожаления и разочарования»[825].

Королева Наваррская, как известно, не выдержала испытания и, главное, постарела; поэтому она уже заслуживает только презрения. Как и прочие женщины того же типа, она «набросилась на наивных юношей. […] Как ни печально, но Маргарита де Валуа докатилась и до этого». В заключение сделан особо глубокомысленный вывод из этого «анализа»: если в высказываниях, сделанных о ней в течение веков, «порицания преобладают над похвалами», «так это потому, что история, довольно снисходительная к женщинам, любившим искренне и верно, более строга к тем, чья жизнь была наполнена одними любовными похождениями»[826]. Конечно, «одними любовными похождениями» наполнена не жизнь Маргариты, а статейка Ла Ферриера, который жалким образом пустился в сомнительные откровения, за каковые ответствен только сам, и при этом уместил в десяти строках фламандский эпизод и обошел молчанием политические услуги, оказанные королевой Генриху IV и Людовику XIII.

Биография, написанная Сен-Понси (1887)

Значительное биографическое произведение, которое в 1887 г. посвятил королеве граф Лео де Сен-Понси, резко покончило с этими отклонениями, полностью обновив знания о королеве и изменив представление о ней. Впрочем, «История Маргариты де Валуа» — не просто биография, а обширная историческая фреска, автор которой стремился воссоздать эпоху во всем ее фактическом объеме, возможность для чего дали проведенные к тому времени исследования и корпус изданных или переизданных свидетельств. Кроме того, историк, обладавший безмерной эрудицией, использовал испанские архивы в Симанкасе, к которым уже обращались некоторые из его собратьев, а также документы, которые изучил первым: «Анналы города Тулузы» Ла Фейя, рукописные анналы Иссуара и счета королевы, сохранившиеся в Национальных архивах.

Так, счета Маргариты, которые велись ежедневно, позволили ему уточнить даты и места ее переездов, так же как ее расходы. Она доехала до замка Карла не за два дня, а за пять; она провела там не восемнадцать месяцев, а четырнадцать; она не нанимала д'Обиака, он ей служил добровольно, так же как Линьерак или Марсе; она не выпроваживала маркизу де Канийак с позором, а оставила ее при себе на долгие годы; она жила в Юссоне не в нищете, а сумела сохранить, с горем пополам, небольшой двор. Что касается маркиза, она его просто-напросто подкупила, как свидетельствуют акты, сохранившиеся в Иссуаре. Сен-Понси приводит здесь сокрушительные доводы, особенно в отношении оверньского периода, до тех пор очень малоизвестного, которому посвящает почти двести страниц. Он описывает ее двор и кавалеров, бывавших при нем, приводит список женщин, которые ее окружали, поэтов и музыкантов, которых она содержала, живописует обычаи, усвоенные в Юссоне. Она была настолько щедра к местным жителям, — сообщает он, — что в регионе до сих пор хранят о ней добрую память. Он цитирует свидетельства ее челядинцев, таких, как Дарналь, Корбен или Менар, как и ее друзей вроде трех братьев д'Юрфе, выявляет политическую роль королевы, стоявшей «во главе католического сопротивления» до 1593 г., но сумевшей отойти от Лиги после отречения Генриха. Он возвращает в контекст выступление Брантома против салического закона — «отзвук мнений сторонников Маргариты»[827].

Эти новые сведения побуждают историка активно (иногда слишком, иногда недостаточно) оспаривать «хронику, дорогую сердцам романистов»: романы с Ла Молем и Тюренном — выдумка ее врагов; сказано, что она была любовницей Бюсси, но надо разобраться, какое значение вкладывалось в это слово; она невиновна в убийстве Ле Га, равно как и гонца Жуайёза; несомненно, она отчасти ответственна за «войну влюбленных», но в политическом смысле; у нее никогда не было детей; именно бесплодие и стало «причиной ее опалы», и настолько щедрая женщина не преминула бы поддержать своих бастардов — а ведь ни в переписке, ни в счетах, ни в завещании не сохранилось ни малейшего упоминания об этих мнимых отпрысках… Ответственность за появление этих оскорбительных легенд несут прежде всего д'Обинье, историк «мрачный и мало озабоченный истиной», и Летуаль, «стыдливый гугенот», которого описал Базен; ее, увы, несет Брантом, с восторгом рассказывавший, как ловко обвели Канийака вокруг пальца, и полагавший, что тем самым хвалит хитроумие Маргариты; ее, наконец, несет Дюплеи, сознательно лгавший в интересах государства; ее, конечно, несет Таллеман, «считавший истинным все, что занимательно». А вслед за ними и все историки, рабски воспроизводившие эти сплетни, вплоть до Лаланна, постыдно развивавшего вымыслы «Сатирического развода». «Вникая в детали этой истории, поражаешься цинизму всех этих измышлений, которые передавались из уст в уста, став в некотором роде классическими»[828].

Сен-Понси анализирует и наследие королевы. «Оправдательная записка», полагает он, — «шедевр ясности, тонкости, такта, достоинства и даже красноречия». Письма столь же интересны в историческом плане, как и с биографической точки зрения; кстати, он воспроизводит одно еще неизданное. Что касается «Мемуаров», то они восхитительны. Если в том, что касается чисто литературной оценки текста, историк отделывается ссылками на похвалы профессиональных литераторов, то об историческом документе выносит суждение сам: он обвиняет всех историков, кто, подобно Бейлю, заявлял, что в этом произведении больше остроумия, чем истины, — такое мнение ошибочно, и «большинство отдельных фактов, упомянутых в ее рассказе, подтверждается новыми документами». Наконец, Сен-Понси делает верный вывод, что Маргарита принадлежала «к платонической школе»[829] и что о ее сочинениях надо судить в этом культурном контексте.

Таким образом, историк осуществляет здесь реабилитацию героини по всей форме — первую в таком масштабе, пусть даже ему и самому иногда не удается миновать ловушек легенды. Например, он принимает на веру утверждение, что в день свадьбы Карл якобы наклонил Маргарите голову. Он воспроизводит и (вторую) версию Дюплеи, утверждавшего, что она никогда не любила короля Наваррского. Главное, его анализ был уязвим для критики, которая не преминула не него обрушиться. Ведь пусть даже в заключение он написал, что королева не была «ни святой, ни Мессалиной», но до этого он отверг все романы, какие ей приписывали. Подобная бесплотность героини, не соответствовавшая ни ее личности, ни эпохе, навлекла на него немало упреков, и некоторые историки, опираясь на это ошибочное толкование, пытались опровергнуть все его выводы — вдохновляясь его же работой. Они это делали тем энергичней, что в идеологическом плане труд Сен-Понси вписывается в две традиции — феминистскую и аристократическую. Если автор следовал Дюплеи, то потому, что, как и его далекие предки, ненавидел Генриха IV — «буржуазного» короля, который «испытывал очаровательные порывы страсти к любовницам и возбуждал отвратительные процессы против обеих жен». Упоминая персонажей, Сен-Понси никогда не забывал, на старинный манер, принести их генеалогию и, главное, назвать полную фамилию матери, в то время как в исторических книгах той эпохи генеалогические древа оставались без родительниц, отражая курьезную мечту авторов о том, чтобы одна мужская особь порождала другую. И именно потому, что он был феминистом, он и совершил свой самый тяжкий промах. Не пожелав понять, что финал «Плохо обставленного уголка спальни» оскорбителен, он сделал вывод, что «Урания, выведенная из себя глупостью собеседника, прогнала его», и принял атрибуцию этого текста, даже усмотрев в нем «сочинение прециозницы»[830]. Однако его продолжатели не заметят этой ошибки.

Наконец отметим, поскольку этот момент получит известность, что биограф сослался на одно народное предание Юго-Запада, приписывавшее Пибраку авторство следующей песни:

Я был председателем

Парламентского суда;

Я продал эту должность,

Королева Марго, Маргарита,

Я продал эту должность,

Чтобы всегда быть с Вами[831].

Этот текст вспомнился Сен-Понси, когда он упомянул другую песенку, отмеченную Ла Фейем и напечатанную, как мы видели, Клодом де Виком и Жаном Жозефом Вейссетом в их «Общей истории Лангедока» («Margaridetto mas amours…»). Если стихи, которые приводит Сен-Понси, — подлинные, значит, они представляют собой единственное доказательство, что королеву так называли при жизни и что Дюма, не зная этого, нашел прозвище, которое использовалось раньше. Однако вполне вероятно, что это совсем не так и что Сен-Понси ошибся или же «предание», на которое он ссылался, было недавним — возможно, оно свидетельствовало только о том, что легенда о королеве Марго, которую сорок лет назад сделал популярной [одноименный] роман, была еще жива. В противном случае странно, что Ла Фей не упомянул об обеих песнях; непонятно, почему ученые монахи, позаботившиеся привести первую целиком, не сделали то же самое со второй; наконец, непонятно, почему все южные французские историки, так интересовавшиеся фигурой королевы в последние полвека, никогда об этой песне не слышали. Кстати, это один из редких случаев, когда историк [Сен-Понси] не указывает своих источников.

Реабилитация Маргариты (1887–1914)

При всех ее недостатках и ошибках «История Маргариты де Валуа» стала переломной в развитии историографии королевы, поскольку эта книга повлияла на все последующие исследования вплоть до изданий первых лет после Первой мировой войны. Если к тому времени за сто десять лет не было опубликовано ни одной биографии, то за два последующих десятилетия появилось три новых больших биографических работы, посвященных королеве. Если обескураживающие слова по адресу Маргариты еще продолжали звучать, поток псевдонаучной «литературы» — за отдельными исключениями[832] — все-таки иссяк, и ее фигура обрела статус объекта исследований. Новые историки, бравшиеся изучать ее, делали это с выраженным желанием не повторять нелепых вымыслов прошлых десятилетий, и эти благотворные перемены произошли даже с теми, кто уже высказывался о ней, например, с Филиппом Лозеном. Началась именно что реабилитация, даже если пока и не очень прочная, поскольку она не коснулась больших трудов по истории Франции и по литературной истории того периода — авторы таких трудов не допускали никакого «ревизионизма» в женском вопросе[833].

Этот резкий поворот в тенденциях был вызван не только трудом Сен-Понси, и на рубеже веков своих великих историков встретила не одна Маргарита: в 1889 г. маркиз де Пимодан воссоздал биографию Антуанетты де Бурбон, первой герцогини де Гиз, а Деклозо — биографию Габриэли д'Эстре, в 1898 г. Эрнест Тиссо выпустил свою «Книгу королев», а Рене де Мольд Ла Клавьер опубликовал большую работу, посвященную женщинам XVI в., в 1902 г. Роже Пейр предложил свое жизнеописание Маргариты Наваррской, и т. д. Серьезность, с которой теперь принялись изучать жизнь знатных дам эпохи Возрождения, следует связать с тем, что во французском обществе того периода ключевое значение приобрел вопрос политической власти женщин. Действительно, тридцать лет перед Первой мировой войной были отмечены заметным подъемом феминистского движения, которое, опираясь на десятки ассоциаций и на сорок газет, достигло первых побед в сфере образования и приобрело широкий масштаб в борьбе за всеобщее избирательное право[834].

Поэтому неудивительно, что у авторов исследований, выходивших в тот период, политическая и феминистская деятельность Маргариты вновь стала вызывать больше интереса, чем ее так называемая «любовная жизнь». В 1891 г. Кервин де Леттенхове обратился к оверньскому периоду, чтобы проанализировать отношения между королевой и Филиппом II. Благодаря испанским архивам, недавно ставшим объектами изучения, стало ясно, что герцог де Гиз ходатайствовал перед королем Испании с просьбой о помощи королеве, запертой в Ажене. Кервин опубликовал письмо, которое Маргарита направила монарху в 1587 г., чтобы поблагодарить за средства, посланные им ей, но не дошедшие до нее. Он также кратко изложил содержание длинной записки на итальянском языке, которую королева поручила составить епископу Комменжскому в приложении к своему письму. Эти документы позволяют понять, с какими трудностями она тогда боролась, но и какой решимости восстановить свое положение была исполнена, в то время как Генрих III и герцог д'Эпернон поклялись ее погубить и, возможно, купить мир ценой ее убийства.

В том же 1891 г. аббат Шарль Юрбен переиздал в «Журнале дипломатической истории», в первый раз с 1618 г., «Ученое и тонкое рассуждение» Маргариты. Автор приложил к нему письмо королевы ее единокровной сестре Диане Ангулемской, связанное с переговорами о разводе, а также ответ Генриха IV. В следующем году он переиздал и политическое письмо, направленное в 1614 г. молодому герцогу Неверскому с целью вернуть его в повиновение Людовику XIII. В обоих случаях комментарии короткие, и автор ссылается на Сен-Понси.

Через шесть лет Тамизе де Ларрок обнародовал двадцать семь неизданных писем Маргариты Помпону де Беллиевру. Этот южный историк, специалист по Алиеноре Аквитанской, не впервые обращался к фигуре королевы: в 1866 г. он уже издал одно ее письмо, без комментария, а в 1870 г. опубликовал еще три, дававшие представление о ее призывах к консулам Кондома в 1580 г., в интересах короля Наваррского, и к духовенству в 1614 г., в интересах Людовика XIII. Статья также включала в себя документы, относившиеся к бегству из Ажена, и, в частности, письмо Анри де Ноайя матери, в котором тот называл ее [Маргариту] «Марион». «Все это, — комментировал Тамизе в очень характерном тоне "времен до Сен-Понси", — поможет чуть больше узнать […] о жизни, которая была настолько необычной, что, даже если многое в рассказах о ней преувеличено, все равно она содержала больше событий, чем можно найти на самых драматичных страницах самого дерзкого романиста». Публикация 1897 г. важна еще и потому, что включала немало материалов о переговорах, связанных с оскорблением 1583 г. и известных до тех пор только по сообщениям дипломатов короля Наваррского. Тон Тамизе, как и его коллег, приобрел больше глубины, и историк причислил себя к большим почитателям королевы, сопоставив себя с Пеллиссоном и похвалив «захватывающую прозу той, которая и как писатель, и как женщина дважды заслужила право называться пленительной Маргаритой»[835].

Эти разные публикации побудили Леонса Кутюра в 1897 г. написать длинную рецензию на издательскую деятельность Лозена и Тамизе в течение пятнадцати лет. «У меня было желание написать "королева Марго", — отмечал южный историк во вступлении к статье. — Нов этом имени есть что-то сомнительное, чтобы не сказать — грубое и оскорбительное, хотя поначалу, как мне кажется, оно применялось, в частности, королем Карлом IX, в ласкательном и добром смысле. Первую жену Генриха IV обычно звали, в последней половине жизни и после смерти, "Королевой Маргаритой"». Вслед за собратьями он поносит «злоумышления ее врагов, использованные некоторыми историками, в том числе, увы, и нашим земляком, неблагодарным Сципионом Дюплеи». Однако больше всего его интересует стиль королевы. Вот как он комментирует ее послание за 1584 г., в котором она выражала свое отчаяние в связи с необходимостью встречаться с герцогом д'Эперноном: «Эта возвышенность чувств в самой тяжелой ситуации — одна из характерных черт, которые часто обнаруживаются в письмах Маргариты». В другом месте он обоснованно хвалит «ту силу словесного выражения, которая была присуща ей благодаря происхождению, как и ее братьям». И отмечает, что письма Шанваллону «г-н Гессар опубликовал, думаю, с некоторой злостью»[836].

Случай Гюстава Багно де Пюшесса — более сложный и хорошо показывает, как трудно было эрудитам полностью отрешиться от легенды, к которой они так привыкли. В 1898 г. один из издателей переписки Екатерины Медичи уточнил свою позицию относительно «мнимого письма Генриха III» королю Наваррскому о романе Маргариты и Тюренна, письма, развязавшего — согласно Мезере — «войну влюбленных». «Не будем приводить утомительного перечисления наших историков, великих и малых, которые в XVIII в. и позже бездумно доверились этой легенде». И он повторил то, что было отмечено только в одном примечании к переписке Екатерины: королева никак не была заинтересована в этой войне. Несколько дальше он выразил пожелание, «чтобы эрудит, хорошо знакомый с эпохой, когда-нибудь составил полный сборник |…] всех известных писем Маргариты де Валуа». Однако дальнейший комментарий контрастирует с похвалами, расточавшимися до сих пор. Филипп Лозен, — предлагает он, — этот «нынешний поклонник королевы Наваррской», мог бы воздвигнуть «памяти, если не добродетели одухотворенной королевы последних Валуа небольшой памятник, в некотором роде окончательный. Если сюда добавить один-два портрета того времени, получилась бы одна из самых приятных публикаций для ценителей, не говоря уже об услуге, какая была бы оказана эрудиции и Истории». Через три года в статье, посвященной оскорблению 1583 г., он еще более резко поставил легенду под вопрос, но в начале упомянул «долгую и бесполезную жизнь Маргариты де Валуа»[837]…

«Нынешний поклонник королевы Наваррской» не опубликовал переписку королевы Маргариты, но не из равнодушия к возлюбленной. Ведь это он в 1902 г. выпустил второе большое ученое издание, посвященное ей, за этот период. Его «Комментированный маршрут движения Маргариты де Валуа по Гаскони» охватывает восемь лет жизни королевы, от прибытия в Гасконь до поселения в Юссоне. Историк опирался на многочисленные региональные исследования и на счетные книги, обработку данных из которых начал Сен-Понси. Его работа была более скрупулезной: Лозен воспроизвел состояние дома королевы, имена ее людей, суммы их жалований, ежемесячные расходы и ежедневные перемещения за рассматриваемые годы. Он обогатил свой комментарий очень многочисленными выдержками из писем, в том числе шестнадцати неизданных, в большинстве адресованных маршалу де Матиньону. Все в целом составило рабочий инструмент, обладающий очень большой ценностью и почти этнографической точностью, однако эрудит собирался «оживить его скандальной хроникой той эпохи»[838].

Этот труд, автор которого в интерпретации биографии королевы был многим обязан Сен-Понси, не вызвал никаких потрясений, но внес свой вклад в постепенное восстановление исторической правды. Ведь Лозен первым вернулся к вопросу, какие чувства испытывала Маргарита накануне первой поездки в Гасконь, отметив, что один только Летуаль упомянул о ее нежелании ехать, что, кстати, противоречило всему ее поведению. Он подчеркнул, какую политическую роль она играла с января 1579 г.: «С того момента Маргарита по-настоящему вышла на сцену в качестве женщины-политика». Он показал, что между Тюренном и королевой никогда не было связи и что «гибельные страсти», о которых говорил виконт, не имеют к ней отношения. Он оспорил суждение Сент-Бёва (фактически — Базена), что Маргарита испытывала к Шанваллону только «рассудочную страсть». Он отвергал и нелепые подходы некоторых историков. «Откуда г-н де Ла Ферриер взял столь интимные сведения?» — задается он вопросом, говоря о более чем вольных толкованиях предшественника. Наконец, он пересматривает и собственные прежние суждения — правда, не говоря этого. Упоминая «достойных людей», которые окружали Маргариту в замке Карла и которых он в 1886 г. смешал с грязью, теперь он писал: «Эти достойные люди не были, как кто-то мог утверждать, шайкой бесшабашных авантюристов. Напротив, это были представители самой старинной знати Оверни»[839].

Эти разнообразные уточнения свидетельствуют о том, что историк претерпел эволюцию, очень ощутимую в этой книге — где, впрочем, есть и отклонения от истины. Так, Лозен охотно согласился с мыслью, что Маргарита «приносила несчастье всем, кого любила». Опираясь на немногие письма королевы до января 1579 г., которыми мы располагаем, он утверждал, что «до тех пор ее роль была чисто декоративной». Он упомянул песню Пибрака «Королева Марго, Маргарита…», заявив, что ее цитирует Ла Фей. Он уверял, что, судя по счетам, она не покидала Ажен во время боев летом 1585 г.: «Это были […] настоящие военные, а не романтическая амазонка — те, кто командовал» штурмом Тоннена, словно бы участие женщин в сражениях было новшеством 1830-х гг. Эти оплошности, видимо, были связаны с сохранением у историка женоненавистнических предрассудков: он признавал за Маргаритой политическую роль, но пытался ее приуменьшить и, кстати, не хотел упоминать двадцати лет, проведенных в Юссоне, ограничившись несколькими строками. «Еще меньше желания у нас следовать за ней с 1605 г. в Париж, где она, несуразная и старомодная, являла собой печальное зрелище женщины, способной только стареть»[840].

Такие предрассудки не совсем исчезли и из последней большой французской биографии того периода, написанной в 1905 г. Шарлем Мерки, — «Королева Марго и конец рода Валуа». Это первая книга, целиком посвященная Маргарите, где кличка взяла верх над именем — как в заголовке, так и во всем исследовании. Кстати, портрет в целом, который возникает при чтении, совершенно очевидно вдохновлен созданием Дюма: «темперамент любовницы, какой только возможен», «лукавая, как мать, скрытная, лишенная всяких сомнений, энергичная и пылкая, с чувственным и нежным взглядом», Маргарита была для Мерки «самой привлекательной и самой вдохновляющей фигурой из)тих Валуа, достойной стать героиней романа». Интерпретация главного персонажа как героини романа побудила автора, как и Лозена, вернуться к некоторым эпизодам из легенды, например, к последним словам Ла Моля, якобы обращенным «к королеве Наваррской и к дамам», или к сцене бала. Она провоцирует его также довольно значительно сократить роль, сыгранную королевой в истории своего времени. Героиня имеет характер «скорей осторожный, чем характерный для политика, целиком подчиненный увлечению, моменту и случаю». Впрочем, «благодаря легкомыслию, ветрености, женской безрассудности»[841] она м 1574 г. сорвала заговор «недовольных». Что касается «Оправдательной записки», то при чтении Мерки невозможно понять, что ее автором была Маргарита, столько там приведено неточных цитат вперемешку с пересказами.

Тем не менее историк был вооружен изрядным здравомыслием, позволившим ему не повторять морализаторских рассуждений предшественников и скорректировать несколько бесплотный образ, созданный Сен-Понси. Маргарита, — отмечал он, — «не имела пуританских представлений о добродетели и супружеской верности (требовать которой при таком муже, как Генрих IV, кстати, было бы очень глупо), не свойственных ни ее времени, ни среде, в которой она выросла». Она испытала любовь «к некоторым из самых выдающихся мужчин своего времени». Что касается последних фаворитов, она, несомненно, любила их «материнской и чисто платонической любовью». Но насколько интересно это перечисление, — таким вопросом задается под конец историк, — и «какое нам до него дело? Мы признательны Королеве Маргарите за то, что она хранила скромное молчание о событиях, касавшихся, в общем, только ее самой. […] Это признак хорошего вкуса, и только нездоровое любопытство тех, кто выискивал в истории любые непристойные эпизоды из жизни суверенов, могло бы осудить ее за это»[842].

Другой интересный и новаторский аспект этой биографии заключается в главе, которую Мерки посвятил «легенде о королеве Марго». Не то чтобы он первым показал процесс последовательного создания такой легенды, в конечном счете исказившей образ героини, или нашел главных виновников этого искажения, но он первым систематически изложил то, что прежде было лишь разрозненными замечаниями в исследованиях предшественников, в частности, Базена и Сен-Понси. Мерки сообщает, что королеву «после свадьбы возненавидели протестанты; ее заметили рассказчики анекдотов, которых воодушевляли ее красота, ее ум, ее манеры; наконец, […] после смерти ее поносили и мешали с грязью в интересах государства». С другой стороны, ясно, что она позволяла злым языкам «за пределами ее дома болтать что вздумается», из-за чего о ней ходили слухи, как и о многих других. В основу легенды, — резюмирует он, — легли «несколько отрывков из Летуаля, человека честного, но легковерного, записывавшего в свой "Дневник" подряд без разбору все, что ему рассказывали; два-три анекдота г-на дю Вера, возвратиться к которому, возможно, было бы трудно, — вот почти и всё, что можно отметить из так называемых беспристрастных свидетельств». Остается «Сатирический развод». «Будь это старческим сочинением д'Обинье или одного из тысяч щелкоперов его времени — все равно удивительно, что историки и эрудиты […] цитируют его как авторитетный источник и основывают на нем свои мнения». Там и черпали свои сведения Бейль и все, кто шел по его стопам; однако историки XIX в. пошли дальше, полагает Мерки, помянув недобрым словом, в частности, Мишле, Лаланна и Ла Ферриера. «Нас здесь поражает, — комментирует он, — какая злонамеренная работа, иногда почти неосознаваемая, была проделана, чтобы создать легендарный образ королевы Марго»[843].

В общем, это произведение оказывается одним из самых честных среди написанных в тот период, несмотря на первоначальные уклонения от истины. Можно предположить, что Мерки, задумав вполне исторический труд о династии Валуа, в центре которого стояла бы самая популярная представительница рода, поначалу испытывал к королеве не самый сильный интерес (отсюда длинные периоды в начале книги, где о ней не говорится), но далеко не сразу обнаружил, что она стала жертвой одного из самых упорных обманов в истории Франции (отсюда подъем на последних двухстах страницах и резкость финального разоблачения).

Такая же честность характерна для биографии, которую в 1907 г. опубликовал американец Хью Ноэл Уильямс, — очень серьезной толстой книги, которую он написал, вдохновляясь трудами Сен-Понси и Мерки, очень умело осуществив их синтез. На его взгляд, от слишком апологетической позиции первого следует отказаться: «Вероятно, все почитатели королевы вздыхают не напрасно». Но он не раз подчеркнул «выдающиеся дипломатические способности»[844] монархини и избежал почти всех ловушек, в которые угодил Мерки под влиянием легенды. Использовав в заглавии имя «Queen Margot», он во всей книге называл ее только «Маргаритой» и под конец уточнил, что под этой кличкой она была просто более известна — что явная неправда.

Эта биография на английском языке поддержала за Ла-Маншем и за Атлантикой немалый интерес, сохранявшийся к первой супруге Генриха IV. В 1842 г. ее образ вдохновил Уильяма Тэйлора написать одну из его «Romantic Biographies», в 1878 г. Бернард Генри Беккер посвятил ей заметку в своих «Adventurous Lives», в 1900 г. Эндрю Чарлз Паркер Хаггард заинтересовался «Amours of Henri de Navarre and of Marguerite de Valois»[845]… Как видно по заголовкам, эти издания не отличались серьезностью и в основном популяризовали в этих странах легенду о королеве Марго. Однако вся эта продукция, вероятно, способствовала выходу шести новых изданий «Мемуаров» на английском языке, увидевших свет в Англии и в США, притом что это произведение не переиздавалось там, похоже, с начала XIX в.[846]

Во Франции в первые годы XX в. продолжилась серьезная работа над образом Маргариты. Многие историки углубили познания об отдельных аспектах ее жизни, прежде всего Филипп Лозен, вернувшийся к ее романам в 1913 г. в статье, посвященной пребыванию королевы в Анкосе в 1584 г., и в последний раз вернувшийся к этой теме в 1917 г., в разгар мировой войны, чтобы издать еще шесть неизданных посланий, последние плоды его упорных трудов в Италии и в Англии. К тому времени из его комментариев исчезли любые обидные слова, и стареющий историк сокрушался, что «переписку Маргариты де Валуа еще публиковать и публиковать», притом, что она представляет не меньше интереса, чем переписка «ее матери или супруга»[847].

* * *

Итак, за эти сто десять лет был пройден важный этап в мифологизации фигуры Маргариты де Валуа. Если XVIII век о ней почти забыл, теперь превратности политических и идеологических конфликтов вывели се под огни рампы, и она стала одним из самых спорных исторических персонажей века. Главное, она покинула тесные рамки ученой истории. Героиня поколения романтиков, ставшая «королевой Марго» по милости Александра Дюма-отца, потом временно обезображенная «визионером» Мишле, умная, чувственная и беззастенчивая «маленькая женщина» вступила в «воображаемое» французов и обосновалась там надолго. Ее легенда, живая, десятилетие за десятилетием обогащалась новыми эпизодами и новыми деталями, имевшими все меньше отношения к действительности.

В сфере исторических изысканий суждения о Маргарите по-прежнему были тесно связаны с контекстом, в котором происходил начавшийся после Революции политический спор о месте женщин в обществе — проникнутый глубоким женоненавистничеством, характерным для того века. Редкие и частичные попытки реабилитации героини, случавшиеся с 1840 г. по инициативе эрудитов, все еще пропитанных аристократической культурой, тонули в потоке неблагожелательных публикаций или по видимости нейтральных, но проникнутых теми же предрассудками — миф о королеве Марго отравлял и наименее враждебные исследования. Более серьезное восстановление истины, достигнутое благодаря большим биографиям, которые вышли на рубеже веков, само по себе было очень непрочным. С одной стороны, оно не стало заметным событием, поскольку ограничивалось работами, не принадлежавшими к книгам по общей истории, а последние были антифеминистскими монументами — и «История Франции» Мишле, и «История французской литературы» Лансона, постоянно перепечатывавшиеся, и тридцать семь переизданий популярной «Истории короля Генриха Великого» Перефикса, и восемьдесят два переиздания «Истории Франции» Анкетиля, и большая «История Франции» Эрнеста Лависса, которую у нас еще будет повод упомянуть. С другой стороны, эта реабилитация в идеологическом отношении была обусловлена явным подъемом суфражистского движения. А ведь Великая война надолго обуздает требования феминисток и очень скоро сузит зазоры, открывшиеся для истории женщин на рубеже веков.

Глава V

Королева Марго как она есть

(1918–1992)

Великая война стала настоящим переломом века, истинным переходом из одного времени в другое. Глобализация конфликта, его цена в человеческих жизнях, ускорение индустриализации, к которому он примел, глубоко изменили обстановку, в которой происходил политический спор мужчин и женщин. Последние в массе пошли в промышленность, укоротили волосы и юбки, занимали высокие посты, когда-то чисто мужские. Казалось, их эмансипация вышла на верный путь — в силу самого изменения нравов, и феминисткам становилось все трудней убеждать, что борьба не окончена, что достигнуто еще очень немногое. Кроме того, победа русской революции вызвала глубокий раскол между теми женщинами, которые полагали, что борьба за политические права остается первоочередной целью, и теми, кто видел в этом «буржуазное» требование, способное повести народ и женские массы в неверном направлении. Неспособное справиться с этой двойной проблемой: с одной стороны — иллюзия освобождения, с другой — отказ от конкретной борьбы, — феминистское движение в тридцатые годы почти исчезло, и вопрос о политической власти женщин в последующие десятилетия не ставился, несмотря на «предоставление» права голоса в 1945 г. и возрождение феминистской агитации в семидесятых годах.

С другой стороны, потрясения, вызванные войной, глубоко изменили представление французов о своей нации, о своей истории. Старый порядок, восстановление которого в течение всего XIX в. казалось возможным, теперь как будто окончательно отошел в прошлое. Аристократическая историография иссякла, позитивистские исследования агонизировали; если несколько лет еще сохранялся интерес к выдающимся персонажам, то уже зародились новые вопросы и иные требования к методам работы. Все больше интереса вызывали социальные реалии, ментальности, количественный анализ; событийную историю, к которой публика все-таки была очень привязана, оставили вульгаризаторам, талант которых с годами мельчал, несмотря на соперничество. Наконец, теперь, когда две войны, а вскоре и три, окончательно сплотили французский народ в чувстве утраты своих погибших соотечественников и в ненависти к немцам, гигантские и дорогостоящие предприятия по публикации книг по истории Франции или свидетельств великих деятелей прошлого стали бесполезными: довольствовались в основном соответствующими изданиями, вышедшими в XIX в.

Если королева Марго в этом контексте выжила, то по большей части потому, что память о ней занимала прочное место в популярной культуре. Эрудиты перестали ею интересоваться, ее произведения больше не публиковались, отдельные неизданные тексты оставались неизданными, и лишь крайне немногие исследования немного повышали знания о ее жизни и культурной роли. Только любопытство, которое ее фигура по-прежнему вызывала в народе, привязанном к истории своей страны и ее великим деятелям, порождало бесчисленные обращения к ней — от псевдоисторической макулатуры до исторического романа. Порнографический уклон, ставший ощутимым после Второй мировой войны, здесь только сделал более наглядным вырождение легенды, окончательно оторвавшейся от своего исторического прототипа.

Литературные исследования до конца тридцатых годов

Для двух десятилетий после Первой мировой войны характерны одновременно как преемственность, так и перемены. Преемственность — потому что дух первых годов века сохранился и большие биографические исследования вновь оживили интерес к Маргарите. Перемены — потому что реабилитация королевы не вылилась в большие обобщения в интерпретации истории Франции или истории литературы, в материалы, на основе которых работали бы ученые и выводы из которых были бы настолько весомы, что оспорить их было бы трудно, так что исследователи благоразумно перешли от фигуры самой королевы к периферийным вопросам, сочтенным более серьезными, — к ее влиянию, ее среде и т. д.

Первую тенденцию иллюстрирует поступок Поля Боннефона, хранителя библиотеки Арсенала, который в 1920 г. взялся вновь представить публике «Мемуары» и «Тонкое рассуждение». Краткое изложение жизни Маргариты, сделанное им во вступлении, отличается особой сдержанностью, хотя Брантом назван там «обезумевшим от восторга». Боннефон вдохновлялся работой Мерки, «самого здравомыслящего и самого осведомленного» из ее биографов. Литературный анализ, который опирается на превосходное понимание нравов эпохи, вполне верен. Конечно, королева в «Мемуарах» сказала не всё, но «поступать иначе значило бы писать исповедь, а это было еще не в моде». Как многие из предшественников, Боннефон полагал, что текст первоначально имел больший объем, «сокращенный из осторожности». Этот анализ, в целом благожелательный, завершается разумным выводом: «Не извиняя провинностей королевы, большинство которых были провинностями ее близких и ее времени, можно сказать: [ее произведение] показывает, что Маргарита была разумной и легкой женщиной, отличавшейся редкими знаниями и еще более редким умом, а кроме того — щедрой и склонной к благотворительности, умевшей очень по-своему анализировать жизнь, в которой не было ничего банального»[848]. Это толкование объясняет, почему Боннефон дал в качестве приложения к своему изданию «Ученое и тонкое рассуждение», недавно открытое заново, но опубликованное только в пересказе, а не «Оправдательную записку». Его выбор показывает, насколько всерьез воспринимались высказывания женщин в ту эпоху, когда появились первые великие классики истории феминизма[849].

Однако переиздание двух этих произведений Маргариты не побудило критиков изучать ее как писательницу. Напротив, в последующие (оды наметился характерный для XX в. интерес к сюжетам, касавшимся королевы, но не посвященным ей непосредственно. В 1923 г. аббат Жозеф Коппен написал статью о влиянии Раймунда Сабундского на ее мышление. Действительно, он «опознал» в рассуждении из «Мемуаров», где Маргарита описывает, какое утешение приносит ей чтение «книги о чудесах Природы», дорогую для Раймунда концепцию. На этой основе он воссоздал историю того, как королева открыла для себя эту книгу в переводе Монтеня, а потом сделала заказ этому бордоскому магистрату: ей полюбились идеи каталонца, и она пожелала, чтобы была предпринята защита его философии. Подобная логика представлялась Коппену дополнительным доводом, подтверждающим достоверность традиции, согласно которой Маргарита и была адресатом «Апологии Раймунда Сабундского». Фактически критика больше интересовал писатель, чем писательница, и анализа философских представлений королевы в этой статье нет.

В 1924 и 1925 гг. Симона Ратель опубликовала самое документированное из когда-либо проводившихся исследований о дворе Маргариты в последние десять лет ее жизни. Она бегло упомянула ее возвращение в Париж и поселение на улице Сены, потом, намного обстоятельней, описала ее обстановку, ее эклектические вкусы в сфере наук и развлечений, ее платонизм, ее роль вдохновительницы и меценатки, ее позицию в малербианском споре, так же как занятия ее двора и литературную практику, бывшую там в ходу. Приписывание Маргарите «Плохо обставленного уголка спальни» вызвало у Ратель недоумение — этот небольшой текст слишком не вяжется с платонизмом, доминирующим во всем творчестве королевы; она предложила другого автора — Шуанена, злонамеренного секретаря, изгнанного из замка Карла.

Однако эти бесспорные тонкость и прозорливость ограничились литературным и социологическим анализом последней среды, в которой жила Маргарита, и исследовательнице не удалось сформулировать столь же проницательное суждение о королеве в целом. Конечно, она отметила, что «в интересах многих лиц было [ее] оклеветать» и что «клевета столь часто доводилась до абсурда, что надо с осторожностью принимать на веру даже правдоподобные утверждения». Но она приняла за чистую монету некоторые из самых безосновательных нападок историков, которые ей предшествовали, да еще и добавила своих. Она, например, уверяла, что королева «до крайности заслуживала своего прозвища "толстая Марго" — притом что никто и никогда не называл так Маргариту. Она также назвала ее «запоздалой поклонницей платонизма» — следуя в этом выводам Гюстава Лансона, сделанным в его «Истории французской литературы», — как будто это течение было не более чем модой. В заключение она упрекнула свою героиню, что та не обладала «чувством смешного, которое, может быть, помогло бы ей избежать многих ошибок»[850].

Этот недостаток строгости побудил автора в последней главе исследования, озаглавленной «Настоящее лицо королевы Марго», вернуться к традиционному образу женщины, якобы представлявшей собой «постоянное противоречие». Так сформулировав загадку, Ратель предложила решение в духе натуралистических теорий, унаследованных от XIX в.: «Возможно, разгадкой служит ее происхождение от Валуа и Медичи», слияние в ее жилах «крови двух родов». Наконец, может быть, сознавая, что зашла в тупик, она предложила сменить угол зрения, показав ход собственных мыслей: «Однако есть кое-что поинтереснее, чем "излишества" королевы Маргариты, — это роль, которую она смогла сыграть в свое время, не только политическая, в исполнении которой она выказала столько мудрости и верности, но также литературная и социальная»[851]. Эта неспособность принципиально поставить под сомнение легенду, отказ выйти за пределы частного исследования, несомненно, отражают трудности Симоны Ратель, пытавшейся найти себе место в среде, в то время исключительно мужской, и, конечно, обладавшей «чувством смешного». Даже если чуткость помогла ей отвергнуть нелепости, когда-то высказанные ее коллегами, она сама поставила пределы собственной смелости, в основном поддержав господствующие взгляды и подчеркнуто отмежевавшись от персонажа, псе еще слишком символического, по общему мнению.

Диссертация, которую Жак Лаво посвятил Филиппу Депорту и опубликовал в 1936 г., тоже освещает место Маргариты в литературной жизни своего времени, но в 1572–1578 гг. Анализируя «возрождение петраркизма и влияние женщин около 1570 г.»[852], он на четырех десятках страниц описал «зеленый салон» маршальши де Рец, приведя многочисленные выдержки из ее «Альбома» и впервые показав, какую роль играла королева в те годы активного стихотворчества.

Исторические исследования по 1930 г

Тот же период принес и исторические исследования о королеве, но они, за одним исключением, откровенно менее серьезны, чем литературные. Не то чтобы исследователи хуже работали над историей, чем над литературой, просто из сферы исследований, к которой принадлежала Маргарита (жизнь высшей знати, которую изучал весь Старый порядок, и потом весь девятнадцатый век), серьезные историки постепенно уходили. Кстати, недостаточная точность высказываний о ней начала распространяться на все сферы, о чем свидетельствуют три грубых ошибки, содержащиеся в нескольких строках статьи в «Большом Ларуссе» за 1923 г.: «Фаворитами королевы Марго, как называл ее Карл IX, по очереди были Ле Га, Ла Моль, Бюсси д'Амбуаз, виконт де Тюренн; […] она оставила интересные мемуары, опубликованные в 1658 г.».

В 1924 и 1925 гг. в Форе в региональном журнале были опубликованы две статьи, очень показательные для этой тенденции. В «Воспоминании о королеве Марго в Оверни» Шарль Андриё запросто упоминал, не задаваясь вопросом о дате их появления, легенды, которые еще ходили о королеве в этой местности: якобы она съела ребенка, а потом отдала земли, чтобы добиться прощения. Автор советует не слишком доверять «Сатирическому разводу», но вдохновляется им, — не прочитав внимательно, — чтобы привести энный список ее любовников, который раз от разу делался все более фантастическим: «После Канийака […] ее любовниками были Шанваллон, Дюра, Сен-Венсан, Помини»[853]. Статью, посвященную Помини, певцу Маргариты в Юссоне, написал и Жорж Поль. Развивая знакомую тему, он утверждал, «что три ее брата непочтительно называли [ее] "толстой Марго"» — видно, что новости распространялись быстро, пусть даже теряли по пути прописные буквы. Как и Андриё он брал серьезную информацию у Сен-Понси, но топил ее в неточностях. Вторая часть статьи посвящена именно певцу — его происхождению, его биографии, его карьерному росту и судьбе его семьи. Упоминая о его браке, устроенном Маргаритой по обычаям той эпохи (которых автор явно не знал), он комментирует: «Пусть, кто может, объяснит»[854].

В следующем, 1926 г. Жозеф Но посвятил добрую часть своей книги «Замок Исси и его владельцы» самой знаменитой из хозяек замка. Излагая историю имения, он объясняет, что до сих пор Маленький Олимп путали с другим владением, которое в Исси принадлежало королеве и стало достоянием сульпицианцев. Он внимательно перечитал Бутеру, изучил договоры на перестройку этих имений и показал, что они находились на расстоянии около трехсот метров друг от друга. Занимаясь по преимуществу территориями, он довольно пространно упомянул «Маргариту де Валуа, оригинальную и привлекательную фигуру, которую мемуары того времени, театр, романы плаща и шпаги окружили легендой, несколько путаной и неточной»[855]. Этот ораторский прием, примененный по обычаю, который уже превращался в манию, не помешал автору дать совершенно легендарное описание жизни королевы.

Следующие исследования намного важней — и потому, что они написаны крупнейшим историком, Жаном-Ипполитом Марьежолем, и потому, что принадлежат к последним большим текстам, опубликованным о королеве. Первые встречи Марьежоля с образом Маргариты датируются первыми годами века. Ведь это ему Эрнест Лависс поручил написать раздел, посвященный Возрождению, для монументальной «Истории Франции», изданием которой руководил. Как и его учитель, Марьежоль был в той же мере республиканским идеологом, в какой и историком. С 1905 г., года, когда он выпустил оба тома, принадлежавших к современному периоду, при любом упоминании королев или принцесс Старого порядка давало о себе знать его женоненавистничество, проявлявшееся и в домыслах, по мишлеанской традиции. Вот как он описывал Елизавету I: «Ее кокетство придавало ее расчетливой политике простодушный облик. Она жеманилась и говорила, что недостойна брака со столь молодым человеком [Алансоном], чтобы добиться уверений, что возраст над ней не властен. Целомудренная вопреки желанию, с чувственным и нечистым воображением, она даже мысленно любила соприкасаться с мужчинами»[856].

Интерес Марьежоля к соблазнительным знатным дамам был настолько велик, что он много раз возвращался к их образам в течение своей карьеры: в 1920 г. он написал большую биографию Екатерины Медичи, а через два года опубликовал исследование, посвященное «Маргарите де Валуа, королеве Наваррской, в Гаскони», опираясь на некоторые недавно опубликованные критические статьи, в том числе на работу Коппена. Статья не имела примечаний и ничего не добавила к тому, что уже было известно. «Ах, бедная королева Марго! — восклицал он под конец. — Она мечтала взмыть в небо и упала наземь всей тяжестью своего человеческого естества»[857].

В том же 1922 г. он написал и предисловие к новому изданию «Плохо обставленного уголка спальни», в самом начале заявив, что «это сочинение Маргариты де Валуа», словно желая покончить с сомнениями, сохранявшимися на этот счет, отзвук которых вскоре появится у Симоны Ратель. В кратком изложении биографии королевы, сделанном им, естественно, упоминаются все любовники, перечисленные в «Сатирическом разводе», причем возможные ошибки его не пугают — она жила в «веке, столь богатом связями, что приписать ей лишнюю — сущий пустяк». Чтобы лучше доказать похотливость королевы, он недобросовестно цитирует одно из ее писем к Шанваллону: «Моя любовь […] забыла добродетель, спутницу всякой божественной сущности», — но обрывает цитату как раз в том месте, где фраза приобретает обратный смысл[858]… Тем не менее, — рассуждает Марьежоль, предвидя сомнения читателей, — «Уголок спальни» совсем непохож на «Мемуары»: «Умолчания, недомолвки и вымыслы автобиографии настолько диссонируют с искренностью "Диалога", что читателя удивляет и тревожит это различие, в котором он видит противоречие»[859]. Сомнение закономерное, но автор смело его отбрасывает: в этой женщине не надо удивляться ничему. Дав такое «объяснение», историк задерживается на разрешении — как до него Лаланн — трудной и увлекательной задачи идентификации гасконского дворянина: это был Бажомон. Наконец, он предлагает три разумных исправления для выражений в тексте, выглядящих сомнительно.

Однако самое важное его произведение, посвященное королеве, — «Жизнь Маргариты де Валуа», — вышло в 1928 г. Это биография, удивительная во многих отношениях. Эрудированный и серьезный историк, Марьежоль отбросил большинство беллетристических и легендарных версий. Воспользовавшись достижениями Сен-Понси и Лозена, проведя значительную работу по осмыслению исторического материала, он исправил многие неточности, по-прежнему мешавшие понять жизнь королевы. Так, он отверг мнение, что в 1593 г. состоялся бал, который устраивала Маргарита, — в ту эпоху придворных балов не было, а король, «очень заботившийся о приличиях», ненавидел скандалы; он подчеркнул, что примирение Генриха III и короля Наваррского после смерти Алансона состоялось «за счет Маргариты»[860]; он привел политические и моральные доводы, которые и без гипотетического соблазнения, предпринятого пленницей, могли побудить Канийака перейти в другой лагерь; он также объяснил, что историографы Ришелье нападали на память о Маргарите по политическим причинам, что Матьё подправил «Историю», написанную отцом, и написал так называемое «Рассуждение» Генриха III о Варфоломеевской ночи.

Кстати, в этой биографии можно найти разъяснения многих эпизодов, остававшихся спорными. Идиллия в отношениях с Гизом, по мнению автора, едва ли была чем-то иным, кроме как проявлением «сентиментального предпочтения» героини, а идея инцеста с Алансоном представлялась ему абсурдной: «Разве женщина, которая в "Мемуарах" так старается скрывать свои любовные похождения, афишировала бы столь противоестественную слабость? Откровенное проявление этих чувств выглядит презумпцией невиновности, так же как два их источника объясняют их пылкость. Страстная любовь к этому брату породила ненависть к Генриху III». Что касается «войны влюбленных», ее вызвала не Маргарита и не ее фрейлины: «Если мужчины с легким сердцем бросились в бой, чтобы понравиться дамам, то такое желание они испытывали давно». Отмечая вымыслы предшественников, Марьежоль осудил как «фантазера» испанского посла Алаву, как «беллетриста» — Гомбервиля и как «сплетника» — Таллемана де Рео, у которого отверг в качестве абсурдной «историю о переносном колумбарии»[861].

Тем не менее в этой книге почти невозможно найти нейтральную — не говоря уже о доброжелательной, — фразу о Маргарите. Комментарий буквально нашпигован оскорбительными и даже гнусными замечаниями: «Она всегда была рабыней своих влечений», «Ее связи были столь же всеобъемлющими, сколь краткими — сожаления», «Ее было легко обмануть, если удавалось ее позабавить. Она занималась дипломатией как придворным делом»… Марьежоль упорно изображает ее женщиной слабовольной, самонадеянной, которая следовала в политике лишь чувствам и по любому поводу пускала в ход свои чары. Рассуждение, где королева описывает г-на д'Энши как очаровательного мужчину, он комментирует так: «"Охрана цитадели", ключа к Камбре и ко всей Фландрии, делала его еще более обворожительным. Поэтому она использовала весь ум, данный ей Богом, — о других средствах убеждения она не говорит ничего, — чтобы склонить его "на сторону Франции и особенно на сторону ее брата"». Впрочем, переговоры Маргариты ничего не принесли, потому что все ее обманули. Историк не находит достаточно презрительных слов, чтобы охарактеризовать идеи королевы: претенциозность и не более того. «Пир» Платона, — объясняет он, — «представляет идеал чистой любви, о каком мечтала Маргарита и которого она не могла достичь или же не могла удержаться на его уровне, поскольку ее тянула вниз слабость ее натуры или, как она предпочитала думать, грубые побуждения тех душ, которые составляли пару с ее душой»[862]. Эта часть фразы явственно отсылает к «Плохо обставленному уголку спальни».

Суждения о ее тексте выдают такое же презрение. «Эрудитка Маргарита», которая «претендует на знание священной истории», рассказывает ее «на свой лад, то есть с пропусками и переделками», потому что «большой мастер таких хронологических ракурсов, которые передают лишь часть правды»; впрочем, «вымыслы и неточности» — «один из приемов, намеренно применяемых в ее "Мемуарах"». Рассказ о Варфоломеевской ночи полностью сосредоточен на личности рассказчицы: когда она говорит о вторжении в ее комнату раненого Лерана, «в этом воспоминании ощущается не жалость, а тщеславие женщины, которой вожделеют». Что касается опасностей, которым она подверглась, возвращаясь из Спа, то они были воображаемыми: «На следующий день [жители Динана] спасли ее от другой опасности, если только ей грозила опасность; […] но какие такие злобные враги могли покушаться на ее свободу, а то и на ее жизнь?»[863]

Кстати, откровенная неприязнь Марьежоля к дочери Екатерины побудила его написать несколько откровенных несуразностей. Говоря о смерти Жанны д'Альбре, он замечает, что «Маргарита не нашла для этой женщины с мужественным сердцем […] ни слова, которое бы выражало похвалу или по меньшей мере симпатию», — словно историк не помнит, что место, в котором королева писала о свекрови, утрачено. Рассказ о возвращении из Фландрии тоже одарил нас таким перлом поразительной анахроничности: «Она не задавалась вопросом, играют ли эти демократы из долины Мёза, как и большие фламандские коммуны, которых она не видела, свою роль в нидерландской революции. Она по-прежнему верила, что нет иной силы, кроме аристократии». Что касается анализа «Тонкого рассуждения», он настолько нелеп, что можно задаться вопросом, заглянул ли Марьежоль в этот текст хоть одним глазом: «Чего она требовала для женщин — так это того же права на любовь, которое во все времена мужчины считали своей привилегией». Дюплеи, пересказавшего историю бастардов Маргариты, историк нашел только «очень легковерным»[864], словно не помнил своих же прежних рассуждений насчет политических причин тех атак, каким королева подвергалась в XVII в.

Глубинные причины этих противоречий едва ли стоит искать очень далеко: они коренятся в утробном и яростном женоненавистничестве мужчины, который открыто насмехался над Сен-Понси и находил «Сатирический развод» «гениальным памфлетом». Он считал, что «надо вычеркнуть Маргариту из списка поэтов. Ведь поэзия требует такого применения формы и заботы о ней, на какие женщины в основном неспособны». Он находил, что в ту эпоху женщинам — государственным деятелям следовало «победить в себе женское начало», чего королева не сумела сделать: «Она нуждалась в нежности, и ее сердце всегда было наполовину заполнено амбициозными расчетами» — словно этого нельзя сказать о политиках-мужчинах в целом и о Генрихе IV в особенности. Тем не менее Марьежоль все-таки снисходительно простил королеве то, что она легко могла «примирять духовность своих грез с материальностью своих удовольствий» — потому что женщины «в большей степени, чем мужчины, владеют искусством жить в атмосфере противоречия». Что касается мнимых разоблачений епископа Грасского, говорившего о тройном инцесте Маргариты, в который историк не верил, они побудили его сделать такой комментарий: «На ум сразу же приходит мысль об истерии». Долгое рассуждение о «женской болезни» в полном смысле слова окрашивает и весь пассаж, в котором Марьежоль упоминает феминизм королевы — последнюю прихоть, которую он почти не склонен принимать всерьез в убеждении, что женщина, до такой степени покорная желанию мужчин (во всяком случае он изо всех сил доказывает это), не может серьезно протестовать против их главенства. Поэтому он обрушивается, вновь всё перевирая, на ее библиотекаршу, «мадемуазель де Турне, старую деву-писательницу, великую феминистку и педантку, для которой Монтень согласился стать духовным отцом — вероятно, в результате взаимного влечения противоположностей или из чувства раскаяния, чтобы почтить в ней все нелепости, над которыми прежде потешался»[865].

В выводе, несколько менее злобном, чем остальная книга, тем не менее почти в точности воспроизводится фраза 1922 г.: «На полдороге к небу, куда она взлетала на крыльях Платона, Венера Урания часто падала наземь всей тяжестью — если можно так сказать — своего человеческого естества»[866]. Сравнение двух версий показательно: «бедная королева Марго» стала «Венерой Уранией», «небо» заменил «Платон», ость и тонкий намек на вес немолодой Маргариты — подробность, которой Марьежоль, видимо, в 1922 г. еще не знал… Таким образом, за шесть лет историк значительно продвинулся в знании объекта своих исследований и в его понимании. Что касается этого объекта, то, хотя в строго фактологическом плане с него были сняты почти все обвинения, какие прежде выдвигали против него историографы, эта биография так очернила его, как еще не бывало прежде. А ведь это было последнее по времени из исследований, посвященных Маргарите, которое достойно называться исследованием, и благодаря репутации автора оно поныне остается фундаментальным трудом, к которому следует обращаться.

Пришествие исторического фольклора (1929–1945)

Действительно, Марьежоль был одним из последних великих представителей позитивистской школы. По окончании Великой войны, а особенно после 1929 г., когда был основан журнал «Анналы», в исторических изысканиях коренным образом обновились как области интересов, так и методы. Теперь настало время изучения ментальностей, массовых феноменов, социальных групп. Индивиды, будь они даже королями или королевами, — особенно если они были королями или королевами, — обрекались на уплощение и обезличивание, на роль декора в исторических реконструкциях. Любопытно, что индивидом, успешней всего противостоявшим этой революции, была женщина — Маргарита Наваррская, двоюродная бабка королевы: в качестве объекта изучения исключительно под литературным и религиозным углами ее образ еще долго привлекал эрудитов, пренебрегавших ее политической ролью, хотя и огромной[867]. Эмиль Телль, который анализировал ее творчество в связи со Спором о женщинах, даже упорно утверждал, что этот спор был словесной игрой, не связанной с реальностью, и удивлялся, «отмечая, что именно женщина, Кристина Пизанская, […] начала полемику, похоже, не видя в ней глубокого смысла»[868].

Событийная история и история выдающихся лиц по-прежнему живо интересовали публику, но были оставлены вульгаризаторам, которые из приспособленчества или по неспособности охотно скатывались в «малую историю». Книжный рынок наводнили многочисленные исторические серии, иллюстрированные или нет, но неизменно очень низкопробные, в то время как «Галантные дамы» Брантома претерпели бесчисленные переиздания — не менее семнадцати с 1927 по 1947 г., притом, что полный текст «Сборника о дамах» был переиздан всего один раз. «Занимательные истории» Таллемана де Рео имели такой же успех благодаря десятку разных перепечаток, регулярно издавалась и «Королева Марго» Александра Дюма. О Маргарите множились самые фантастические толки, но ее произведения были предложены публике только раз, словно издатели боялись, что эти тексты будут слишком диссонировать с домыслами, которые расцвели пышным цветом.

Для этой эволюции очень показательна «Безумная жизнь королевы Марго», вышедшая в 1929 г. за подписью Поля Риваля. Это произведение без примечаний, украшенное многочисленными иллюстрациями и написанное в стиле, оставляющем желать много лучшего: «В тридцать три года, — так звучит первая фраза книги, — тело королевы Екатерины Медичи было жирным, нежным и чересчур белым. Она мариновалась в святой воде, когда была ребенком». Автор опускает большие периоды биографии Маргариты, сосредоточиваясь лишь на самом интересном, а что ему было интересно, легко понять по названиям глав: «Алая свадьба», «Ла Моль», «Бюсси д'Амбуаз»… На миссию во Фландрии отведено две страницы, на двадцать лет жизни в Юссоне — десять. Кроме того, отдельные новые выдумки показывают, что легенда была еще жива. Так, Маргарита обольстила Витто не одна, а вместе с Генриеттой Неверской: «Как они заплатили? Деньгами или лучше?». Мы также узнаем, что последний певец королевы, Виллар, «который был сильней Бажомона или удачливей, сумел выстоять, пережить его». Ведь Маргарита была «ненасытна, как бездонная могила»[869]. Этот образ много говорит — разумеется, о страхах автора.

Овернец Леон Вассёр посвятил в 1934 г. небольшую книжку «Королеве Марго, ее изгнанию в замок Юссон»; на обложке с изображением крепости — подзаголовок: «Краткое описание жизни самой страстной любовницы среди королев». Рассказ, страниц на шестьдесят, наполнен выражениями в кавычках, которые похожи на цитаты, но выдуманы, и настоящими цитатами, приведенными без ссылок и не к месту. «Марго» по-прежнему родилась в 1552 г.; в Париже она копала землю своими белыми руками, чтобы похоронить голову Ла Моля; в Баньере «она устроила так, чтобы часто встречаться с Шанваллоном» — хотя их разделяла тысяча километров. Она была «писательницей своего времени», но «ее стиль своей лихорадочностью напоминал ее темперамент. Она — автор "Плохо обставленного уголка спальни'', где показала себя чувственной, порочной, больной»[870]. Вассёр сразу же решил привести отрывок… превратив имя гасконца Петона в «Пелон»; потом он цитирует «Стансы королевы Наваррской» — написанные не ею, как было известно уже добрых лет двадцать.

Оверньский период, о котором автор книжечки распространился несколько подробней, побудил его сделать несколько замечаний, очень характерных для тогдашнего состояния памяти о королеве. Упоминая се многочисленных любовников, он восклицает: «Сколько женщин, Марго, изображая добродетель и стыдливость, бросили и бросят в тебя камень, только и стараясь походить на тебя?» — надо ли напоминать, что ни одна женщина никогда не бросила камня в Маргариту, а делали это как раз очень многие историки? Со времен замка Карла, — продолжает «эрудит», — она только и делала, что предавалась разврату: «Кто узнает, сколько народу разделило ее постель в замке Юссон за воротами, запертыми столь плотно!!!» и в Париже, «даже когда она постарела, одряхлела, ее частная жизнь была скандальной»[871]. Под конец Вассёр приводит список ее любовников, «конечно, неполный», составленный на основе «Сатирического развода», но «уточненный»: там есть Сен-Венсан, недавно попавший туда, и новобранец — Шуанен.

В следующем году в Париже сыграли пьесу драматурга Эдуарда Бурде, названную просто «Марго». Это нечто вроде саги, где собраны все знаменитые фигуры второй половины XVI в. Здесь, конечно, присутствуют Карл IX, Генрих III, Алансон, король Наваррский и Екатерина, а также придворные дамы королевы, такие, как Кюртон, Ребур и Фоссез, и ее любовники, поклонники или враги — Гиз, Ла Моль, Помини, Ле Га и Брантом; здесь также появляются Андело и Коли-ньи, герцогини Немурская и Монпансье и даже девицы де Лимёй и де Шатонёф! Сама интрига охватывает тридцать лет и ведет зрителя от детства наследников Франции до смерти Генриха III, включив в себя с помощью разнообразных картин все эпизоды, прочно вошедшие в легенду о королеве, в том числе и знаменитый бал 1583 г…

Пять исследований, которые с 1936 по 1940 г. выпустил Пьер де Весьер, хранитель Национальных архивов, были несколько серьезней. Этот биограф Генриха IV тогда готовился посвятить книгу первой его супруге, анонсируя ее в каждой статье, в какой излагал свои открытия. Первая из этих статей была посвящена «Сатирическому разводу», для которого Весьер «не знал ни одного издания, выпущенного до 1663 г.», и это показывает, с одной стороны, что он мало искал, с другой — что он работал с расширенной версией памфлета, из-за чего превратно понял текст. Пытаясь отвергнуть гипотезу, что автором мог быть д'Обинье, он выдвинул доводы, далеко не убедительные, и предложил имя автора, которое историки никогда не рассматривали: им якобы был «экстравагантный Шарль де Валуа», иначе говоря, граф Оверньский[872]. Экстравагантной выглядит скорей эта гипотеза: у племянника Маргариты, конечно, были причины желать ей отомстить, но непохоже, чтобы он когда-либо это сделал. Автор бездарных «Мемуаров», бывший заговорщик, вернувшийся в милость при Людовике XIII, даже не упоминал о своих ссорах с ней. Кроме того, он едва ли имел такие знания о юности королевы и о ее жизни в Гаскони, какие проявляет автор памфлета.

Сюжетом следующей статьи были «Маргарита де Валуа и Лига в Оверни». Весьер описывает там этапы поселения в замке Карла, а потом в Юссоне на основе новых документов, в частности, нескольких неизданных писем Генриха III Канийаку и депеши муниципалитета Ле-Пюи консулам Лиона, освещающей «мятеж» гарнизона королевы в самые мрачные времена первых лет ее жизни в Оверни. В остальном почти ничего нового нет: что-то взято у Сен-Понси, что-то у Лозена, что-то у Марьежоля, причем имена этих авторов не называются. Однако историк выражает раздражение ошибками коллег, отказываясь «ступать на грязную почву, которую многие биографы королевы истоптали так, что она стала непроходимой»[873]. Упоминая «Уголок спальни», он находит анализ Ратель более разумным по сравнению с рассуждениями всех, кто хотел представить этот диалог как сочинение Маргариты. И выражает, несколько более настоятельно, чем в первой статье, желание восстановить минимальное правдоподобие в биографии королевы.

Две следующих статьи, датируемые тем же годом, показывают, что он несколько умерил свои планы. Не то чтобы ему расхотелось реабилитировать Маргариту, но стало недоставать материала. Фактически в обоих исследованиях рассматривается один сюжет, упомянутый и в предыдущей работе: Весьер нашел приписку к завещанию королевы, датирующуюся первым десятилетием XVII в. и содержащую список ее владений. На ее основе историк очень детально воссоздает образ жизни, круг чтения и занятия последних лет жизни Маргариты. «Еще ничья личность, — читаем мы в первой статье, — не была так затемнена, замаскирована и искажена, как личность Маргариты де Валуа, королевы Франции». И Весьер критикует манию многих коллег объяснять всю ее жизнь романами: «То, что она была страстной любовницей, — понятно! Но […] свою роль в ее жизни сыграло и многое другое, прежде всего упорные политические амбиции, очень сильное злопамятство, горькие разочарования». Во второй статье автор настаивает, что последние фавориты не были ее любовниками, и снова бичует «усвоенный обычай объяснять всю жизнь Маргариты любовью»[874].

Наконец, через два года Весьер вновь вернулся к этому разоблачению, проявив интерес на сей раз к «Юности королевы Марго». «С тем, что она была любовницей, и даже с тем, что это была одна из черт ее физиономии [sic], которые бросаются в глаза, я согласен. Но что она была только любовницей […] — вот в этом я сомневаюсь». Это утверждение начинало становиться рефреном. Впрочем, похоже, это в основном и стремился заявить историк, все еще обещавший выпустить книгу. Причем его протест был до крайности робок, коль скоро аксиому, что королева прежде всего была «страстной любовницей», он не ставил под сомнение и даже воспроизвел инсинуации Марьежоля, упомянув «ту, чей любовный жар всегда будет соединен с прекрасными возвышенными мечтаниями». Кстати, Весьер относил последнего биографа Маргариты к ее защитникам: ведь всем сочинениям, где содержалась клевета на королеву, он противопоставляет «добросовестную, но наивную биографию Сен-Понси, прекрасные исследования Марьежоля и Мерки, ясные и проникновенные страницы Симоны Ратель»[875].

Неудивительно и то, что эта странная «реабилитация» продолжается размышлением о наследственности королевы — опять-таки результатом «научной» работы XIX в.: «Что касается редких психологических особенностей, странных отклонений, которые могли проявляться у Маргариты, — возможно, им нужно давать скорей физическое, чем моральное объяснение, и они могут быть унаследованы от предков, причем это вопрос скорей физиологический, чем этнический. Известно, что после того как Лоренцо Медичи женился во Франции на Мадлен де Ла Тур, он заболел опасной болезнью, от которой через год умер. И довольно любопытно, что, в то время как все остальные дети Екатерины […] умерли молодыми от болезней, очень похоже, осложненных наследственными изъянами, те двое из ее детей, которые отличались достаточно крепким физическим здоровьем — Генрих III и Маргарита, — как будто заплатили дань страшной спирохете довольно сходными психическими отклонениями. У Генриха III будут свои Миньоны, у Маргариты — свои Бажомоны и Сен-Жюльены. Но здесь нужна компетентность психиатра»[876]. Здесь нужна была просто компетентность, разумеется, в сфере истории, потому что Пьер Шампион, специалист по Генриху III, уже поставил под серьезное сомнение легенду о его миньонах[877]. Что касается желания пятидесятилетней женщины, чтобы за ней по-прежнему ухаживали, — по этому поводу действительно можно обращаться только к психиатру.

Однако в жизни Маргариты была не только любовь, как предупреждал Весьер. Ей владело более серьезное чувство, объяснявшее всю ее жизнь, — «подавляемая жажда власти, плохо обузданное желание вмешиваться в дела государства, участвовать в политических играх». То есть королева якобы всю жизнь гналась за химерой, как, впрочем, и «другая принцесса королевской крови — Великая Мадемуазель, потратившая всю жизнь одновременно на мнимые романы и на заговоры, при помощи которых она пыталась обмануть свою жажду власти и господства». Предположение, что эти женщины, может быть, действительно обладали властью и играли роль в политике своего времени, даже не рассматривается. Так чем же заполнять статью, если обещанное «нечто, кроме любви», оказывается не более чем пустым местом? Множеством исторических отступлений и отдельными благоглупостями. Самую жалкую из них представляет собой «доказательство», что Маргарита испытывала «гадливость» и «отвращение» к супругу со времен свадьбы: речь идет о свидетельстве, датирующемся временем переговоров о разводе и явно представляющем собой документ, составленный с известной целью[878]… Что касается анонсированной книги, она так и не увидела свет. Позволительно полагать, что Пьер Весьер не создал бы особо новаторского произведения.

В 1939 г. романистка Жанна Гальзи, уже посвятившая много книг женщинам (Екатерине Медичи, Жорж Санд), издала роман, посвященный «Марго, королеве без королевства». Более, чем о своем предмете, эта книга великолепно дает представление о том, как в середине XX в. реагировали на жажду исторических знаний, проявляемую широкой публикой. Сотня главок на страницу-две описывает жизнь королевы от отъезда из Ажена до смерти. Фон документирован скорей хорошо, но вся легенда здесь присутствует, и «Разводу» автор часто следует. Образец свободной женщины, по представлениям сороковых годов, Маргарита по своей инициативе вступает в связь с д'Обиаком, как и с молодым аптекарем, который лечил ее в замке Карла; изнасилованная Линьераком, она считает себя вынужденной отравить Марсе, чтобы получить возможность спастись, и обольстить Канийака, чтобы стать хозяйкой Юссона… Стиль романистки, обращавшейся к воображению читателей (или, скорей, читательниц), уже предвещал вольности, характерные для следующего десятилетия. Встреча с Помини описана так: «Вместо опытного певца, какого она ожидала встретить, она увидела подростка. У него были густые каштановые волосы, на лбу более золотистые, и светлые глаза. Как только он запел, она почувствовала, что этот теплый голос ласкает ее, выводит из оцепенения, повергает в забытый трепет. Она слушала его затаив дыхание в течение всей службы»[879]. Единственное, благодаря чему эта книга представляет интерес, — в приложении здесь еще раз приведено несколько документов, составленных Маргаритой или для Маргариты.

Жан д'Эльбе, комментируя эту книгу в «Ревю юниверсель» в следующем году, справедливо отметил некоторые ее несообразности и выразил сожаление, что во всех главах имя реального исторического персонажа носит героиня низкопробной беллетристики. «С точки зрения искусства эти картинки достойны похвалы, но они стоят гораздо меньше, чтобы не сказать — ничего не стоят, с исторической точки зрения. Это фантазии, которые самым прискорбным образом воспроизводят и продолжают худшие романтические традиции»[880].

По произведению, которое в 1945 г. «Королеве Марго» посвятил Жак Кастельно, хорошо видно, как выродилось к середине XX в. воссоздание жизни Маргариты и какая несерьезность была характерна теперь для «исследований», где она упоминалась. Уже в подзаголовке перепутаны даты (указаны даты жизни ее двоюродной бабки), и эта опечатка прошла настолько незамеченной, что ее не исправили даже при переиздании книги в 1981 г.! Это книжечка, наполненная приблизительными или выдуманными цитатами, где можно найти все эпизоды из легенды. Ничего не сказано о роли Маргариты в литературе или в политике. Зато сделан «мудрый» вывод: так же как у Клеопатры помнят только нос, у Гюго — скалу Гернси, а у Наполеона — треуголку, образ королевы навсегда будет сведен к ее романам: «Оставим Марго в ее алькове»[881].

Автору последнего сочинения, которое задержит нас здесь, не удалось, несмотря на явную добросовестность, остаться в стороне от этого потока. Правду сказать, если «Королева Марго», над которой Морис Донне работал во время войны, не вписывается целиком в картину деградации, какая наблюдалась в тот период, то потому, что автор книги был не профессиональным историком, а драматургом. Его биография, живая, повествовательная, без указания источников, не лишена ни тонкости, ни глубины. Автор близко следует за «Мемуарами», иногда дистанцируясь от рассказа королевы и делая уместное замечание. Тем не менее и в этой реконструкции прочное место заняла легенда — есть здесь и список любовников, почти столь же впечатляющий, как в «Разводе», и доказывающий «вырождение рода» Валуа, есть и убийство Ле Га, организованное Маргаритой и Генриеттой, и «[проведенные в Ла-Фере] два месяца довольно беспокойной близости с герцогом Алансонским», и «дикие запахи» д'Обиака — «молодого животного»[882], и даже кровати с высокими ножками в дортуаре фрейлин в Юссоне, чтобы, если под ними спрячется Помини, было легче его увидеть… в довершение всего книга завершается таким сногсшибательным соображением: «Мемуары» и письма Маргариты много хвалили, но откровенней всего она была в «Уголке спальни».

Движение сопротивления, право голоса и «второй пол»

Итак, за предвоенное десятилетие Маргарита окончательно угодила в сферу «малой истории». Покинутая эрудитами, она примкнула к прочим королям и королевам Франции, оказавшимся на прилавке торговцев грёзами, пичкавших публику рассказами о частной — обязательно скандальной — жизни выдающихся деятелей истории. А публике было всё мало. В 1947 г. вышли «Галантные дамы» в издании Мориса Ра, где почти все примечания, очень многочисленные, были сделаны на основе комментариев Лаланна; этот текст, вскоре ставший доступным в карманном формате, отныне издавался в среднем раз в два года. Что касается романа Александра Дюма, то его в этот период переиздавали почти ежегодно, и в 1954 г. Жан Древиль даже поставил фильм «Королева Марго» по произведению романиста, где Маргариту сыграла Жанна Моро. Несмотря на появление новых свидетельств очевидцев[883], подход к биографии королевы не менялся, и в справочных изданиях ее имя по-прежнему упоминали с некоторым пренебрежением[884]… а ее тексты так и не переиздавались.

Королеве, память о которой претерпела уже многое, оставалось пасть еще ниже, поистине «перейти в общественное достояние» — стать женщиной с тем же именем, проституткой высокого разбора, абсолютным воплощением порочных нравов Ренессанса. Этот роковой удар опять-таки объясняется ситуацией, сложившейся после войны. Мало того что женщины сыграли значительную роль в Сопротивлении, мало того что им даровали право голоса, которого они так страстно добивались еще в тридцатые годы, — но феминизм, казалось, умерший как движение, возродился в среде интеллигенции, когда в 1949 г. разразился скандал, вызванный выходом книги Симоны де Бовуар. Неистовая злоба мужчин, упоминавших Маргариту (я уже не рискну называть их «историками»), больше не знала границ.

Пьер де Горе описал в 1949 г. несколько эпизодов из жизни женщин — крупнейших политиков Старого порядка в книге «Королевы в отпуске», где уже заголовок ясно говорит, насколько серьезно следует воспринимать его тексты. Раздел, посвященный Маргарите и названный «Заблуждения и блуждания королевы Марго», начинается фразой, задающей тон: «После мудрости — безумие». Рассказ включает в себя основные элементы легенды, в том числе упоминает песенку, приписываемую Пибраку: «Я был председателем, Королева Марго, Маргарита, я был председателем парламентского суда». Тон — игривый, насмешливый, нравоучительный: «Как тяжело накапливать годы, когда по-настоящему не умеешь стареть!» — восклицает Горе, говоря об оверньском периоде. И подтрунивает над верностью королевы: «Маргарита была из тех женщин, которые считают себя добродетельными, потому что не допускают совместительства!»[885]

Однако своего самого злостного клеветника после автора «Сатирического развода» Маргарита встретила в 1956 г. в лице Ги Бретона. Ведь в доброй четверти, то есть в целом томе, своих «Историй любви в истории Франции» автор выводит на сцену королеву, стремясь к ее реабилитации нового типа. В самом деле, Бретон обвиняет историков в том, что они из чрезмерной стыдливости недооценивали участие женщин в истории: «Современные историки почему-то совершенно добровольно обходят молчанием роль женщин, даже если эта роль оказывалась благотворной. Никого сегодня не интересуют милые пустяки. Только войны. Большинство предпочитает изображать, да еще и в подробностях, ужасные сцены побоищ, нежели лежащую на диване парочку»[886]. Мужчины в истории олицетворяют побоища, а женщины — милые пустяки, то есть героини прошлого времени здесь занимают в основном горизонтальное положение, и Маргарита — одна из центральных фигур этой картины.

Откровенно опираясь на «Сатирический развод», но заходя дальше его автора, Бретон наделяет первыми любовниками принцессу в одиннадцать лет: «Выросшая среди девиц Летучего эскадрона, она находила вполне естественным следовать своим инстинктам и забираться в постель к молодым людям, которые ей нравились». Далее в том же духе: «Пока Маргарита приводила в их супружескую постель всякого, кто только ей кивнет, Генрих плел заговоры». Позже там побывали «все гвардейцы, охранявшие Лувр», потом «все мужчины, какие были при дворе» в Нераке, потом, в Карла, «все до единого офицеры местного гарнизона»; в Юссоне же она перешла все границы похотливости — если это было еще возможно: «Марго, всегда обожавшая занятия любовью, имела привычку ложиться на постель обнаженной, оставляя при этом открытым окно, "чтобы всякий, кто, проходя мимо, заглянет в него, почувствовал желание зайти и поразвлечься с нею"»[887]. Эта подробность, для солидности украшенная кавычками, тем интересней, что замок возвышался над деревней метров на тридцать.

Последний пример характеризует не только метод, использованный Бретоном, но прежде всего его стиль, насквозь порнографический. Вот Маргарита вскоре после смерти Ла Моля: она «уже через неделю стала ощущать какое-то необычное возбуждение, из-за которого стала неразговорчивой и не находила себе места. Ей требовалось что-то успокоительное. И она нашла такое средство в лице молодого придворного по имени Сен-Люк, который славился неистощимой мужской силой. За несколько встреч он совершенно избавил Марго от мучений. После этого молодая королева снова стала появляться на придворных балах. В один из вечеров она познакомилась с красавцем, которого звали Шарль де Бальзак д'Антраг, и стала его любовницей». После трех месяцев заточения в Лувре «она превратилась в настоящую тигрицу, лишенную самца. Пронзительное желание, сжигавшее ее плоть, временами доводило ее до болей в пояснице, до невозможности сдержать какой-то нечеловеческий крик»[888], и т. д. Остается сказать, что эта книга имела непрерывный успех в книготорговле и имеет его по сей день.

Сразу же вслед за «Историями любви в истории Франции» в 1959 г. вышла книга Клода Барре «Безумные романы королевы Марго». Это книга карманного формата с яркой обложкой, изображающей смуглую молодую женщину решительного вида, со смелым декольте, какая могла бы входить в современную серию «Harlequin». Биография, очень беллетризованная, начинается словами «Чертова шлюха!» — это Карл IX нагибает голову Марго в день свадьбы. Королева — любовница трех своих братьев, но при этом безумно влюблена в Гиза: «Пылкие и лишенные малейшей стыдливости, молодые люди предавались любви там, где их застигало желание». Милости удостаивается и Пибрак: «Она его не отвергла […] и приласкала» — напомним, что на самом деле все было совсем наоборот: королева наотрез отказала своему влюбленному канцлеру. По существу сюжет идет от одного любовника к другому по списку из «Сатирического развода», у Генриха периодически происходят припадки ревности, пикантность интриге придают и два убийства по вине королевы — Ле Га и гонца Жуайёза. Все сдобрено изречениями такого рода: «При дворе, как и повсюду, где собираются, живут, знакомятся мужчины и женщины, самец неизменно ищет добычу. Что касается нежных козочек, они редко бывают более недоступны, чем требует этикет»[889]. Стиль не так порнографичен, как у Бретона, но нередко переходит допустимые границы вульгарности, чему свидетельство — «танцулька» в Камбре.

Новый шаг был сделан в 1965 г. Жаном Бабелоном, еще раз преподнесшим публике «Королеву Марго». На сей раз это даже нельзя назвать биографией. Это ворох исторических фактов, эпизодов из легенды и личных соображений, где вычленить некую историю жизни невозможно. Хронология изувечена, рассказ наполнен намеками (мать «не любила ее, и не без оснований»), глупостями (развод квалифицируется как «кризис чувств»), грубыми ошибками (Коризанда перепутана с Габриэлью д'Эстре), искаженными цитатами (Карл якобы сказал: «Если святой отец откажет, я возьму свою сестру Марготон под руку и выдам ее замуж прямо во время проповеди»). Об этой невообразимой путанице дает представление следующий фантастический перечень: «Романы королевы Марго были бесчисленны. Генрих де Гиз был, без сомнения, первым, но как составлять список, куда каждый миг добавляется новое имя: Ле Га, Ла Моль, Бюсси д'Амбуаз, Сен-Жюльен, виконт де Тюренн, Шанваллон, Пибрак, вплоть до маленького певца по имени Виллар, которому дали кличку "король Марго" и который, как считалось, подарил этой бесплодной женщине бастарда, ставшего капуцином — братом Анжем»[890]. Несчетные пошлости, вроде упоминания «уже похотливых маленьких принцев», соседствуют с выспренностью, претендующей на поэтичность: «Религия! это молния, в любой момент озаряющая мертвенно-бледные грозовые тучи». Все пронизано неизменным желанием принизить способности и стремления Маргариты: «Она была здоровей братьев, но в ней был такой же зачаток некоего врожденного беспокойства, который она хотела поставить на службу своему честолюбию. Честолюбию и неудержимому эгоцентризму, которому оказывали дурную службу невнятные способности, нестабильность психики, физическое или эмоциональное бесстыдство». «Виртуоз любви», она действовала, не размышляя, «шпионя на службе то у одного, то у другого попеременно»[891].

В том же 1965 г. Жан Бабелон воспользовался выходом своей книги, чтобы издать в «Нумизматических тетрадях» короткую статью о нескольких медалях с отчеканенным изображением «"толстой Марго", как ее непочтительно называл ее брат Карл»[892]. Королева представлена здесь как «женщина, занимающая первое место в галерее распутных знатных дам». Все эти примечания красноречиво говорят о раздражении, какое вызывали женщины, претендующие или претендовавшие на занятия политикой, когда подавляющее большинство воспринимало «сексуальное освобождение» как крайний предел эмансипации женщин.

Наконец, через три года в одной «коллекции живописных и вольных мемуаров» вышли «Мемуары Королевы Марго», издатель которых, не довольствуясь тем, что впервые назвал их так, напечатал их в одной книге с «Тайной историей Теодора Агриппы д'Обинье, написанной им самим» — это было новое название, которое получила автобиография врага Маргариты. Видно, что для королевы ничего не жалели! Заметные искажения в названиях книг были не единственной модификацией, сделанной в текстах. Так, рассказ Маргариты перебивается бесчисленными промежуточными заголовками, и ее слова (переданные прямой или косвенной речью), с одной стороны, выделены курсивом, с другой — имеют форму диалогов, причем смена говорящего всякий раз отмечается красной строкой! Вступление, написанное Франсуа де Клермон-Тоннерром, составлено в сдержанном духе, но слово в слово воспроизводит легенду и анонсирует, что сочинение охватывает «события 1563–1587 гг.»[893], — то есть добавляет пять лет…

В течение того же периода выходили и разные статьи, посвященные Маргарите. Одни появлялись в специализированных региональных изданиях, другие — в широко распространяемых популярных журналах. В большинстве они очень коротки и вносят совсем немного новых элементов в знания о ее жизни, причем характерно, что отправной точкой всегда служит легенда. Среди первых статей надо упомянуть исследование, которое Марсель-Жорж Тома посвятил в 1959 г. Анне-Терезе де Прешонне, графине де Дале, которая служила у королевы, когда была еще молодой девушкой, а потом основала монастырь Визитанток в Клермоне. Действительно, статья содержит интересные данные, подтверждающие (при условии, что читаешь между строк) то, что об оверньском периоде говорили серьезные биографы. Но вместо того чтобы увидеть связь между склонностью девушки и философскими и теологическими дискуссиями, какие велись в Юссоне, Тома поднимает тему распутства, распространенного при всем дворе Маргариты, и удивляется, как в таком окружении графиня могла стать настолько благочестивой…

Начало второму типу статей положил Ги де Варни, который в том же 1959 г. описал «дипломатический вояж королевы Марго в Испанские Нидерланды» в одном популярном историческом журнале, богато иллюстрированном[894]. Автор анонсировал свой рассказ как эпизод из жизни «очень красивой и очень легкомысленной супруги Генриха Наваррского». Рассказ целиком списан с текста «Мемуаров», но обогащен некоторыми вариациями, и вывод укрепляет впечатление, что мы имеем дело с героиней литературы плаща и шпаги: «Марго вернулась к своей экстравагантной жизни, наполненной приключениями». За этой статьей последовали и следуют по сей день другие статьи того же качества, выходящие в исторических журналах, которые рассчитаны на широкую публику.

Единственное исследование того периода, которое можно назвать историческим, принадлежит очень известной специалистке по семнадцатому веку Эжени Дроз, которая в 1964 г. впервые проанализировала неизданный документ, названный ею «Альбом Маргариты де Валуа». Это тетрадь, куда королева велела переписывать понравившиеся ей стихи; возможно, это, — полагает исследовательница, — документ, названный в списке имущества Маргариты «Романами» королевы и считавшийся утраченным. Поскольку «Альбом» содержит в основном тексты времен пребывания в Гаскони, Дроз изучила творчество поэтов, представленных в тетради, пролив свет на вкусы Маргариты и позволив лучше узнать, какие авторы были на виду при неракском дворе. В конце исследования, где нет ни единого недоброжелательного слова, она заключает: «Красивая, умная, галантная и бесконечно образованная — такой предстает перед нами первая супруга короля Наваррского; она пленяла всех мужчин, кроме собственного мужа, который не испытывал никакого интереса к книгам, изысканным манерам, музыке и балам»[895].

Мнимая реабилитация семидесятых годов

Поскольку после событий мая 1968 г. французское общество вновь политизировалось, а на международную арену еще раз вышло феминистское движение, то, как и в 1880-х гг., деградация образа Маргариты прекратилась. Высказывания о ней стали менее злобными, рассуждения — более сдержанными, и, наконец, переиздали ее тексты. Впрочем, полной смены тенденции не произошло, и реабилитация, которая, казалось, идет вовсю благодаря составлению биографий и проведению исследований, была только видимостью. Ведь, с одной стороны, хотя проблематика «Новой исторической науки» несколько выдохлась, эрудиты вернулись к весьма немногому из того, чего не желала изучать школа Анналов, и выдающиеся деятели прошлого, за редкими исключениями, по-прежнему мало интересовали историков. С другой стороны, если в плане ментальностей феминизм глубоко повлиял на общество и одержал в этой сфере значительные победы, если он громко требовал признать его политическим движением, то вопрос о власти женщин оставался почти табуирован, и француженки по-прежнему не были представлены в 95 % так называемых палат «представителей».

Все это тяжело сказывалось — во всяком случае, во Франции — не только на традиционных университетских исследованиях, но и на феминистской историографии, возникшей в начале десятилетия. Под сильным влиянием марксизма, который после 1968 г. испытал новый подъем во французском обществе, многочисленные исследователи, работавшие в этой сфере, посвящали себя, за немногими исключениями, новейшему времени и изучали такие темы, как труд, семья, тело, материнство, колдовство, проституция, насилие, безумие, услужение… в соответствии с логикой, как будто отождествлявшей женщин с формами, какие приобретало их угнетение. Поэтому образы знатных дам эпохи Возрождения или XVII в. оказались в стороне от нарождавшейся проблематики, и симпатия к Маргарите, давшая о себе знать в первые годы периода, к середине восьмидесятых годов угасла, что логично совпало по времени со спадом феминистского движения.

В 1971 г. Ив Казо осуществил новое издание «Мемуаров», не выходивших с 1920 г., если не считать злополучное издание двух текстов в 1968 г. Биограф Генриха IV предпочел объединить «Мемуары» с «Оправдательной запиской», шестью десятками писем (взятых у Гессара без исправления грубейших ошибок) и «Плохо обставленным уголком спальни», представленным как «очаровательная сатира Маргариты на саму себя». Сомнения в атрибуции этого текста не упомянуты, о существовании «Ученого и тонкого рассуждения» нет и речи, как и о стихах. Если издательский выбор сам по себе показывает пределы, далее которых реабилитация не заходила, то вступление проясняет, какие предубеждения легли в основу этого выбора: «Прелестная женщина, пылкая любовница, просвещенный ум, душа, разрывавшаяся между телесными страстями и духовными чаяниями, писательский темперамент, — вот автор "Мемуаров"». Конечно, это далеко от оскорбительных высказываний какого-нибудь Бретона и даже от уничижительных инсинуаций Марьежоля. Но Жанна д'Альбре «изображает из себя свекровь», Екатерина — «одновременно демоническая самка, искусный политик, невыносимая мегера и трогательная мать», а Маргарита — не более чем «орудие сближения своего мужа и своего брата». Исторический контекст достаточно верен, портрет достаточно хвалебен, тон достаточно строг, но королева — прежде всего женщина, сумевшая преодолеть опасности своего времени, «потому что у нее были удивительные источники энергии: ум и любовь»[896]. В следующем году Альбер Делорм похвалил издание, которое только что выпустил Казо. Это «превосходный текст XVI в., представляющий собой историческое свидетельство», — комментирует критик, прочитавший его, должно быть, не очень внимательно: ведь он отмечает, что «Мемуары» — «довольно короткие, поскольку рассматривают период 1570–1592 гг.»[897]. На этот раз лишних десять лет!

Поскольку феминистское возбуждение конца шестидесятых создало новый идеологический контекст для размышлений о жизни женщин, то вслед за переизданием «Мемуаров» вышло несколько биографических работ, сначала за Ла-Маншем, потом во Франции. Прежде всего это книга англичанки Шарлотты Франкен Холдейн 1968 г. издания — исследование, сравнительно хорошо документированное в фактическом плане, но скучное, без собственной точки зрения и проблематики, без определенных позиций. Холдейн пересказывает жизнь королевы, обращаясь чаще всего к ее «Мемуарам» и письмам, иногда к высказываниям четырех-пяти современников и некоторых историков начала XX в. Она упоминает сплетни, не уточняя, откуда они брались, и опровергает худшие из них, опираясь только на здравый смысл. Похоже, она не видела иной логики в биографии, которую описывала, кроме одной: королева была «великой любовницей». Впрочем, Холдейн нашла, что «нимфомания, которую она [Маргарита] не скрывала в последние годы жизни, дала ее врагам некоторые поводы для злословия», и первой заявила, что лакуна в «Мемуарах» при описании свадьбы сделана сознательно: королева хотела довольствоваться «описанием своей личной победы»[898].

После нее во Франции в 1972 г. вышла книга Филиппа Эрланже «Королева Марго, или Мятеж». Если заголовок обещал некоторое переосмысление образа (конечно, анахроничное), то содержание работы было классическим: Эрланже опирался на Марьежоля, упрощая его и пересказывая в шутливой форме. Глава, повествующая о дипломатической миссии в Спа, озаглавлена «Комический вояж», а та, которая рассказывает о возвращении королевы и о ее дальнейшей жизни в Париже, — «Опять любовь и смерть». В заключение он очень оригинально характеризует героиню как «жертву своей эпохи, эпохи языческой и фанатической, лишенной морали и сострадания, до безумия предававшейся неистовству жизни»[899].

Через два года Эрик Рассел Чемберлин предложил новую биографию королевы, отказавшись, к счастью, от клички Марго, но многое взяв у Марьежоля. Действительно, в этом сравнительно серьезном американском исследовании можно найти большинство обвинений, которые по адресу королевы сделал французский историк: в самомнении («как все импульсивные и безалаберные люди, она считала себя рассудительной и хладнокровной женщиной»), в лживости («она отделывалась полуправдой, за которой скрывалась ложь в чистом виде»), в «истерии», в бесполезном политиканстве (путешествие в Спа — единственный эпизод, когда ей «удалось направить свой сильный ум и свою магнетическую индивидуальность на что-то иное, помимо дворцовых интриг»). Как и в книгах Марьежоля, здесь ощущается глубинное презрение к этому «очаровательному синему чулку» и ей подобным, не имеющим реальной власти, но все же наносящим вред. Однако в целом портрет менее шаржирован, чем у французского историка: Чемберлин хвалит в королеве верность и ответственность, находит ее «необыкновенной», когда она выступает на защиту короля Наваррского, и иногда описывает как «молодую женщину, наделенную высокоразвитым умом и очень сильной волей»[900].

В 1976 г. другой американец, Марк Стрейдж, предложил исследование, посвященное «женщинам во власти», которое было куда больше проникнуто (как минимум в заголовке) новым идеологическим контекстом эпохи. Это произведение о Диане де Пуатье, Екатерине Медичи и Маргарите, но по сути только (плохая) биография королевы-матери. Часть, где описана жизнь Маргариты, занимающая около половины книги, — фантастична и испытала сильное влияние легенды. «Марго стала, как и опасалась мать, чрезвычайно сексуальной девушкой». Она, «обладая многими качествами, такими, как тщеславие, высокомерие и склонность к нимфомании, меньше всего могла служить примером, но не была ни жестокой, ни непорядочной». Двойное бегство Алансона и короля Наваррского в 1575–1576 гг. «имело смысл только в психологическом плане». Что касается неизбежного обольщения Канийака в Юссоне, оно якобы вылилось в «любовь втроем» (в тексте по-французски — «ménage à trois»[901]), которая прекратилась только со смертью маркиза в 1589 г.

Статьи, посвященные Маргарите в семидесятые годы, дают понять, насколько непрочным было оздоровление, случившееся в тот период. Все они были опубликованы в региональных журналах, и почти все авторы только включают имя королевы в заголовок, по существу не проявляя к ней интереса. Одна статья приводит письмо Антуана де Бурбона его тетке, герцогине де Гиз, сообщавшее в 1557 г. о планах заключения брака между его сыном Генрихом и Маргаритой, вторая посвящена «возрождению политической функции городов Ажене», третья рассматривает «Комедии и балеты во времена Маргариты де Валуа», четвертая подробно описывает миниатюры, украшающие рукописную книгу, которую Луи Папон посвятил королеве. В каждой из них обнаруживаются явные уступки легенде в ее самых сомнительных эпизодах.

В восьмидесятые годы стал ощущаться некий регресс по сравнению с теми робкими продвижениями вперед, которые только что перечислены. Марго вновь стала персонажем романов, в частности, очень популярного писателя Робера Мерля, поместившего действие одной из своих саг в шестнадцатый век. В основном монархиня присутствует там в качестве декора, но иногда отделяется от фона на несколько фраз и оказывается в центре вымысла, который, наконец, сгущает вечность в ее образе. Вот она, например, в 1980 г. в романе «Париж, мой добрый город» в окружении других героев того времени, описанная с помощью лексикона, который весьма отдает прошлым: «Гиз сделал самое худшее. Он благосклонно глянул на Марго, сестру короля; этот кремень легко поджег эту паклю. Как всегда пылкая и легко раздвигающая ноги, подсаженная в седло братьями в самом нежном возрасте, она вмиг расстегнула лотарингцу ширинку и затащила его к себе в постель. Король пронюхал об этом распутстве. Он на заре вызвал Марго к себе, и едва она вошла, Екатерина Медичи и король бросились на нее, как разъяренные базарные торговки, и принялись избивать, терзая, колотя и раздирая на ней рубашку»[902].

А вот как ее упоминает в 1982 г. герой романа «Вот и государь»: «О Королеве Марго, чью свадьбу с королем Наваррским я видел своими глазами, я почти ничего не слышал с тех пор, как брат изгнал ее со двора и почти вся семья отвергла ее за безумства, что же касается мужа, то он хоть и принял ее у себя в замке в Нераке, немало угождал ей красивыми словами и приветливым выражением, но никогда не ласкал ее ни рукой, ни губами, ни членом, не желая, чтобы она претендовала на беременность от него, — ведь было без счета возможностей, что она забеременеет от какого-нибудь Готье, поскольку эта дама отдавала себя весьма щедро»[903]. Тут можно узнать фразу Летуаля, которую автор развил: «Он говорил ей красивые слова и улыбался, но ничего более, что весьма злило мать и дочь…»

В 1984 г. Лизелотта Дикман предложила последний по дате перевод «Мемуаров» королевы на английский язык, что было интересным лишь постольку, поскольку она вновь ввела в обращение текст, к которому англосаксонская публика давно не имела доступа. Вступление, краткое, содержит ошибки (по-прежнему утверждается, что Маргарита родилась в 1552 г.!) и воспроизводит самые избитые штампы французских женоненавистников: «Она, как и мать, была Медичи и унаследовала от матери если не кровожадность, то по меньшей мере властолюбие, беззастенчивость и талант к интриганству. Ей ничего не стоило послать кого-то на смерть или развязать гражданскую войну. […] Мстить тем, кто оскорбит ее царственную особу, было для нее естественной потребностью»[904]. Читателя, хорошо понимающего, на что намекает Дикман, когда говорит о гражданской войне или убийстве (во всяком случае, знающего легенду о Маргарите, которую вовсе не обязательно знает средний американский эрудит), не может не смутить серьезность подобных обвинений, выдвинутых без дальнейших объяснений и в такой двусмысленной формулировке, что может показаться, будто королева развязала пять-шесть войн и «послала на смерть» десятки людей.

В самой Франции Маргарите, похоже, вновь предстояло перейти через пустыню, судя по книге «Королева Марго, любовь и слава», которую написал в 1985 г. Франсуа Педрон. Это еще одно беллетризованное издание, стиль которого колеблется между порнографией и обычной пошлостью и где есть тяжелейшие исторические ошибки — вроде датировки развода на четвертой странице обложки 1605 г. вместо 1599 г. Впрочем, конец жизни королевы автору настолько неинтересен, что книга кончается юссонским периодом. Героиня произведения — разумеется, «женщина, более всех привлекавшая внимание двора и менее всех глухая к изъявлениям чувств», причем с самого начала жизни: «Маргарита считала, что быть желанной — это исключительная судьба»[905].

Последняя по дате из французских биографий королевы[906] несколько менее карикатурна, однако достаточно несерьезна, как видно по названию: «Трагическая жизнь королевы Марго» (1988). Ее автор, Анна Данкло, романистка и поэтесса, в своей книге, лишенной примечаний и библиографии, призывает найти «смягчающие обстоятельства» для заблуждений «Марго»: ведь она жила в «трудную, нетерпимую, жестокую эпоху, при дворе, где кровосмешение, убийство, отравление были обычным делом и где в то же время предавались удовольствиям в атмосфере разнузданной роскоши, безумной изысканности. Маргарита не устояла против этих удовольствий и потеряла корону Франции»[907]. Миф о женщине, покинутой из-за ее распутства, явно оказался живучим! Впрочем, это не единственная нелепость: королева описана как «современная» женщина, «антиконформистка до появления антиконформизма». Авторский тон, конечно, не злобен, но вся легенда осталась в неприкосновенности, нетронутой.

Некоторые недавние исследования «вокруг» Маргариты

Мы не могли бы завершить этот обзор мнений о последней королеве Наварры, не упомянув некоторые работы, которые не посвящены непосредственно ей, но тем не менее близко ее касаются. Эти «периферийные» дискурсы, объем которых огромен, мы прежде оставляли в стороне, сосредотачиваясь на Маргарите. Однако возобновление биографических исследований с конца семидесятых годов и растущий интерес к Возрождению побудили многих историков пересмотреть представления, до тех пор очень искаженные традицией, и предложить новаторские интерпретации как образов членов семьи, к которой принадлежала королева, так и событий, к которым она была причастна. Таким образом, небезынтересно понять, как желание новизны проявило себя в ее отношении.

Особо интересны в этом плане два исследования, которые Жаклин Буше в 1981 г. и Пьер Шевалье в 1985 г. посвятили Генриху III. Ведь посмертная судьба старшего брата Маргариты была очень похожа на ее посмертную судьбу. Вызывавший немало споров при жизни, имевший столько же безусловных почитателей, сколько и ярых врагов, питавший очень высокие чаяния, нередко малопонятные для современников, он, как и сестра, [после смерти] стал объектом нападок по преимуществу личного характера, авторы которых преследовали чисто политические цели. Еще больше, чем сестру, его смешивали с грязью протестантские историографы, не прощая ему участия в Варфоломеевской ночи, и буржуазные, которых возмущал его образ жизни — во всяком случае, в их представлении; еще дольше, чем Маргарите, ему пришлось ждать своих редких защитников, которые не объявлялись до начала XX в. Однако, в отличие от нее, он не произвел на свет собственной легенды — видимо, его репутация не вызывала желания фантазировать на темы его биографии, по крайней мере в приличном обществе.

По этой ли причине историки, особо способные пересматривать суждения, унаследованные от прошлого, не желают видеть, что отношение к брату и к сестре в истории было сходным? Или просто потому, что брат и сестра ненавидели друг друга, а биограф бессознательно перенимает точку зрения объекта исследования? Во всяком случае, до бесконечности прискорбно, что как Буше, так и Шевалье, старавшиеся выявить несправедливые придирки к Генриху III и уличить виновных в создании его ужасной репутации, не только не проявили желания реабилитировать Маргариту, но и повторили худшие обвинения против нее.

Так, Жаклин Буше в научной диссертации, посвященной королю и его двору, на полном серьезе воспроизводит лубочные картинки, прошедшие через века: «Распутные нравы брата и сестры были хорошо известны и, возможно, возникли из-за их неуравновешенности. Вкусы Маргариты были нормальными, но поведение — разнузданным». Соглашаясь с утверждениями Марьежоля, она не сомневается в атрибуции «Плохо обставленного уголка спальни», находя даже ее подтверждение во фривольности, очень модной при дворе в первые годы XVII в. А в отношении «Ученого и тонкого рассуждения» повторяет нелепость, которую высказал Марьежоль: «Драма королевы Наваррской — в том, что она вела себя как феминистка, требуя всяческих свобод, в век, очень неблагосклонный к женщинам»[908].

Шевалье пересмотрел репутацию короля еще более радикально: его гомосексуализм, — утверждает он, — это «необоснованная и клеветническая легенда», над которой смеялись в окружении самого монарха, и он обличает д'Обинье как «главного виновника появления легенды о миньонах в том виде, в каком она сохранилась в коллективной памяти». Но ему ни на секунду не приходит в голову, что сестра короля могла стать жертвой подобных же махинаций. Вместе с Мишле он полагает, что она наняла убийцу Ле Га и заплатила «цену, назначенную убийцей сообразно его потребностям в любви, согласившись удовлетворить их в удобном полумраке монастырской церкви». Вместе с Бретоном он описывает, как она действует очертя голову, приводящую в движение и остальные части тела: «Лишившись Бюсси, отсутствие которого ее тяготило, королева Наваррская вбила себе в голову мысль примирить супруга и брата и вызволить их». И, понятно, она была для Генриха врагом «менее опасным! чем Франсуа], потому что принадлежала к слабому полу»… В этой книге можно без конца находить уничижительные замечания (Екатерина — «политическая штопальщица», собирающая вокруг себя «свой выводок»), инсинуации («возможно, льстивый сонет, записанный Летуалем в "Дневник" в мае 1575 г., […] вышел из лавочки королевы Наваррской») и ошибки («Жан де Галар, сьёр д'Обиак, "прекрасный Атис" Маргариты, живший с ней в Юссоне»)[909].

Жан-Пьер Бабелон, один из последних по времени среди бесчисленных биографов Генриха IV, в значительном, хорошо документированном труде, который опубликовал в 1982 г., не стал приводить добрую часть сплетен, связанных с именем первой супруги короля. Историк знает, что шестнадцатый век был «эпохой, когда умные женщины служили опорой западному миру», и не гнушается признавать их значимость, особенно значимость Маргариты. Он хвалит ее за помощь, которую она оказала супругу, написав «Оправдательную записку», заявляет, что «не совсем справедливо возлагать на молодую королеву […] ответственность» за «войну влюбленных», и изображает ее во многих отношениях более утонченной по сравнению с мужем… Однако он не избегает упоминания о «смутной привязанности» «Марго» к ее брату Генриху и без колебаний ссылается на одного автора XVII в., настаивая на «очень вольных манерах и кокетливости принцессы»… в возрасте девяти лет! Он пишет, что она «в замке Юссон продолжала вести странную жизнь паломницы любви», а в Париже «по-прежнему удовлетворяла свои желания с партнерами, все более молодыми»[910], и находит, что эти безрассудства кончились только после ее нового сближения с Генрихом IV…

Последняя биография Екатерины Медичи, написанная Жаном Ориё, по сравнению с вышеназванными работами выглядит воскрешением худших тенденций пятидесятых годов. Ведь в этой книге, названной «Черная королева», содержатся ложные цитаты из «Мемуаров» Маргариты и встречаются такие ошибки, избежать которых позволило бы прочтение любой биографии [Маргариты] (даже не самой серьезной). Так, сказано, что принцесса «появилась при дворе в 1568 г.» (то есть в пятнадцать лет) и что ее брат «Генрих стал для Маргариты открытием — несомненно, очень обстоятельным открытием мужского пола, даром что Генрих во многих отношениях тоже был девушкой, как и она», словно брат и сестра никогда не встречались раньше, словно не было «большого путешествия»… Появление раненого гугенотского дворянина в спальне королевы наутро после Варфоломеевской ночи перетолковано так: «Леран бросился на нее, лежащую в постели, обнял, стиснул как безумный, и его убийцы, вбежавшие за ним, при виде этой сцены и растерянности Маргариты, которую обнимал окровавленный незнакомец, захохотали». Здесь нельзя сосчитать уже не выпадов, а глупостей и пошлостей, весьма многочисленных, вроде такой: «Занимаясь любовью, Марго и Ла Моль разработали план бегства Алансона и короля Наваррского из Венсенна»[911]. Надо ли напоминать, что в то время, когда оба принца были пленниками в Венсенне, Ла Моль сам находился под арестом, и его регулярно пытали?

Но как насчет тех, кто не принадлежал к семье Маргариты, — спросят нас. Что ж, глянем на тех, кого она любила, в частности, на Гизов, — ведь Жан-Мари Констан в 1985 г. посвятил Лотарингцам исследование, назвав его «Гизы». Надо отметить: вопреки тому, что можно было бы подумать на основе названия, книга написана только о мужчинах из этого рода — с женщинами автор разобрался в нескольких строках, в частности, с «истеричной герцогиней де Монпансье». Что касается Маргариты, то историк без зазрения совести воспроизводит худшие обвинения против нее, приправив их новой выдумкой, которой только и не хватало ее репутации: «Тактика Генриха III заключалась в том, чтобы создавать пустоту вокруг брата и сестры: тем самым он изолировал их и вынуждал покориться. Так, ему удалось заставить короля Наваррского отослать м-ль де Ториньи, обвиненную в предосудительных отношениях с Маргаритой»[912].

Наконец, надо отметить последний пинок, незаслуженно нанесенный королеве в той сфере, которую до того не затрагивал никто, даже худшие враги, — в сфере ее литературного таланта. Несколько лет назад Жан-Луи Буржон, специалист по Варфоломеевской ночи, дошел до того, что поставил под сомнение подлинность «Мемуаров», в которых его не устроила изложенная версия. Вслед за Никола Мэри Сазерленд он усомнился в ответственности Екатерины за «первый акт» резни — полагая при этом, что из текста Маргариты такая ответственность следует. Поэтому в 1989 г. он написал: «В настоящее время, не имея возможности что-то категорически утверждать (для этого понадобилось бы целое исследование, и не только содержания, но и словаря Маргариты де Валуа […]), мы задаемся вопросом, не имеем ли дело просто-напросто с подделкой»[913].

Через три года он куда решительней вернулся к этой мысли в статье, где утверждал, что основные «свидетельства» о резне не заслуживают доверия: «Подложны, в частности, "Мемуары'' маршала де Таванна. […] Целиком вымышлено "Рассуждение короля Генриха III». […] Апокрифом являются и знаменитые "Мемуары" Маргариты де Валуа…»[914] Странные «разоблачения»: текст Таванна никогда и не выдавали за что-то иное, чем за рассказ, обработанный его сыном, а об обмане, связанном с «Рассуждением» Генриха III, стало известно уже в начале века. Что касается третьего утверждения, опровергающего все исторические и литературные исследования (в том числе, напомним, и очень серьезные) за триста пятьдесят лет, оно выдвинуто заодно с двумя другими, без малейших доказательств, словно запланированное исследование уже выполнено; несомненно, чтобы придать весомость своим рискованным заявлениям, Буржон представляет дело так, будто они следуют из выводов Сазерленд — хотя та ничего подобного о «Мемуарах» королевы не сказала… Со стороны исследователя, непрестанно обвиняющего коллег в недостаточной серьезности, этот демарш выглядит по меньшей мере странным.

Начало перемен?

Итак, поток симпатий к Маргарите, пробившийся в начале семидесятых, как будто напрочь иссяк. Однако редкие исследования, проведенные в течение последних лет, уже робко опровергают это впечатление. Похоже, некоторым эрудитам надоело бесконечно слушать одну и ту же унылую чушь о женщине, которая в их изысканиях предстает одной из самых значительных фигур, действовавших на культурной сцене в конце Возрождения. С другой стороны, ясно, что осуждения моралистов, веками тяготевшие над этой фигурой, и вправду начинают терять вес в мире, где религия уже почти утратила реальное влияние и где за несколько десятилетий борьбы феминистки добились пересмотра места в обществе — а значит, и в Истории, — какое соответственно занимают мужской и женский пол.

Кстати, французская феминистская историография за последние годы сильно продвинулась. Если долгое время она занимала маргинальное положение, теперь она начала приобретать признание под влиянием признанных ученых, что показывает недавняя публикация объемной «Истории женщин» под редакцией Жоржа Дюби и Мишель Перро. Даже если политической власти в этой книге еще отведено ограниченное место, даже если француженок, похоже, эта проблема по-прежнему не интересует (в томе, посвященном Возрождению, все статьи, непосредственно относящиеся к этой теме, написаны американкой Натали Дэвис[915]), есть впечатление, что это пространство постепенно расширяется и что на обновление проблематики в этой сфере сегодня больше шансов, чем в начале семидесятых годов.

Маргарита де Валуа, конечно, в этой эволюции занимает не центральное место. Однако ее образ снова начинает всерьез привлекать исследователей. Один из примеров этого — диссертация, из которой вышла данная книга, но этот пример не единственный. В 1991 г. Жильбер Шренк посвятил «Мемуарам» королевы толковую статью, рассматривающую текстуальные связи между «Рассуждением» Брантома и рассказом королевы — те, какие ясно видны на «пороге» книги, а также те, какие можно выявить при анализе обоих произведений. В том же году коллоквиум, организованный Французским обществом специалистов по литературе XVII в. в Ажене и Нераке, показал, что, если королева еще не полностью обрела статус объекта серьезных исследований, некоторые университетские преподаватели начинают очень внимательно присматриваться к ней: Мадлен Лазар проанализировала «Ученое и тонкое рассуждение» в сравнении с другими текстами, связанными со Спором о женщинах и вдохновлявшими автора «Рассуждения», Ричард Купер отыскал несколько писем Маргариты Матиньону, а Жан Гарапон произвел настоящий стилистический анализ (один из первых) ее «Мемуаров», в то время как другие исследователи заинтересовались ее ролью вдохновительницы [поэтов], в качестве как музы, так и меценатки, в разные периоды ее жизни[916].

* * *

Эти реальные достижения, хоть пока и очень незначительные на общем фоне исторических исследований, не могут заставить нас забыть: в том, что касается лично Маргариты, итог XX в. — один из самых удручающих. Шестьдесят лет пустой болтовни и мнимых исследований (исключения можно сосчитать по пальцам одной руки) свели на нет существенный прогресс, достигнутый за предыдущий период, и создали между последней королевой Наварры и нами нечто вроде туманной пелены, более плотной, чем когда-либо. Мало того, что широкая публика сегодня знает ее жизнь и произведения не лучше, чем знала публика рубежа веков, но и сами знания о ней как будто деградировали со временем. Биография Марьежоля считается последним словом, произнесенным о ее жизни, и затмила работы Сен-Понси, Лозена и Мерки. Что касается ее творчества, оно по-прежнему ждет своих толкователей и любителей: ее «Мемуары» остаются в чистилище, «Ученое и тонкое рассуждение», как и большая часть ее писем, давно недоступны, стихи так и не изданы… Она по-прежнему «жертва своей нимфомании», как пишет «Малый Робер», а в 1990 г. даже стала одной из самых «раздеваемых» героинь первой — и жалкой — кинематографической интерпретации «Галантных дам».

Редкие приобретения, наблюдаемые в самом конце восьмидесятых, тоже надо тщательно взвесить. Что это — изолированный, временный феномен, запоздалые ответы на вопросы, порожденные подъемом феминистского движения в семидесятых годах, как успехи, достигнутые в конце XIX и начале XX в. в истории знатных дам Старого порядка, соотносились с суфражистским движением 1880-х гг. и были в некотором роде его продолжением? Или мы находимся на пороге настоящей перемены — исторической, политической, эпистемологической, — и готовы наконец увидеть, что в истории Франции были и женщины, стоящие на ногах? Чтобы получить ответ на этот вопрос, понадобятся десятки лет.

Пока что ясно одно: реабилитация Маргариты как великой правительницы и писательницы произойдет не «под колпаком» — и тем лучше. Если ей когда-то наконец доведется, как Генриху IV во времена философов, увидеть «век, достойный ее», она это сделает не в одиночестве и не в ущерб себе подобным, как случилось с ним. Жизнь и творчество подобной женщины будут по-настоящему поняты, лишь когда знатные дамы эпохи Возрождения, роль которых в политической и культурной жизни нашей страны была столь значительной, будут возвращены в наших книгах по истории Франции на причитающееся им место. И это случится не прежде, чем будет достигнут реальный консенсус о разделе политической власти между мужчинами и женщинами в сегодняшнем обществе… Иначе говоря, не прежде, чем на «родине прав человека» случится настоящая революция!

Послесловие[917]

Едва книга, которую вы только что прочли, вышла из печати, как предположение, выдвинутое на ее последних страницах («начало перемен?»), резко опровергли выход крупнобюджетного фильма[918] и вал публикаций, посвященных королеве Марго, то есть самая мощная попытка реактивации мифа, какую только знал XX век. Однако тогда же, а еще более в последующие годы новые исследования о Маргарите де Валуа подтвердили, что у сообщества исследователей эта женщина вернулась в милость, и завершение их работ стало самым значительным с середины XIX в. обновлением массива данных о ней. Поэтому через двенадцать лет после публикации этого исследования особенно интересно оценить результаты развития в новых направлениях — и еще раз убедиться, что в посмертной жизни этого персонажа глобальный политический и идеологический контекст имеет определяющее значение.

Начнем с мифа. Его отнюдь не бросили на произвол судьбы (обрекавшей его на постепенный упадок), а откровенно раздули заново в 1993 г., том самом году, когда вышло это издание [первое издание настоящей книги], — в связи с началом съемок «Королевы Марго» и первыми публикациями, сопровождавшими их, а особенно в 1994 г., когда фильм вышел на экран и был поддержан массовым выпуском текстов, посвященных главной героине. Анонсированный за несколько лет до выхода, поставленный именитым режиссером (Патрисом Шеро) с участием нескольких самых прославленных французских и европейских актеров (Изабели Аджани, Даниэля Отёя, Вирны Лизи), получивший соответствующее освещение в прессе и рекламную кампанию, почти беспрецедентную в истории французского кинематографа, фильм был выпущен в связи с Каннским фестивалем и стал одним из самых громких культурных событий года. Что касается культурной продукции, так или иначе соотнесенной с этим событием, то в нее вошли составные части фильма (сценарий, саундтрек, рекламные ролики), а также роман Дюма (не менее двенадцати переизданий, в том числе одиннадцать полнотекстовых), биографии королевы (три новых) и ее собственные тексты (карманное издание «Мемуаров»). Такой массированный огонь явственно показывает, что культура стала промышленностью и что промышленники очень рассчитывали на славную Марго. Однако эти безумные усилия не принесли ожидаемых результатов. Никакой маргомании не возникло, и фильм так и не окупился за полгода после его выхода.

Несомненно, у этого полупровала много причин. Несмотря на сверкание декораций и талант актеров, несмотря на вложенные средства, эта постановка, рассчитанная на то, чтобы привлечь все слои публики, по-настоящему не удовлетворила никого. Эстетическая и политическая позиция Шеро (добиться «шума и ярости», достойных шекспировской драматургии, увидеть Варфоломеевскую ночь через призму холокоста) значительно повредила исторической внятности этого эпизода, и обилие обнаженных тел не компенсировало недостаточного понимания французской истории. Широкая публика, которую теперь одну и признают по-настоящему «сведущей» в биографии Марго, потому что по-прежнему пичкают «Историями любви в истории Франции» Бретона (шесть переизданий с 1968 по 1991 г.), едва ли могла тут что-то понять; искушенную публику, которая к «костюмным фильмам» относится с недоверием, эта скандальная сага не заинтересовала. Кстати, изменения, внесенные в сюжет (почти полное исчезновение Шарлотты де Сов, сокращение роли Марго, значимость, приданная Генриху III, который в романе 1845 г. блистал отсутствием), как и полная измена политическому «мессиджу» Дюма (а именно превращение его молодого супермена Генриха Наваррского в сорокалетнего запуганного селянина) неизбежно смущали почитателей романиста, пока тоже очень многочисленных (восемь переизданий «Королевы Марго» с 1968 по 1992 г., не считая других произведений). И напротив, воссоздание других представлений Дюма, очень важных для него, но совершенно устаревших к концу XX в. (вырождение рода Валуа как нечто само собой разумеющееся, более развратные, чем когда-либо, принцессы), могло только разочаровать просвещенную публику, теперь сильно расширившуюся, которую привлекают новые исторические подходы и которая, в частности, высоко оценила «Историю женщин в Европе»[919].

Профессиональная кинокритика, интересующаяся только вопросами формы, не сочла нужным прояснить эти разнообразные искажения (впрочем, она их, конечно, и не заметила)[920] и поэтому не смогла устроить ни малейшей дискуссии (которая, возможно, повлияла бы на восприятие фильма), так что неудовлетворенным зрителям оставалось лишь обращаться к книгам. Чтение романа Дюма, если кого-то не отпугивал объем в шестьсот-семьсот страниц, могло, конечно, заставить задуматься — но не объясняло, что вызвало такой бум в конце XX в. издание «Мемуаров» королевы, если кто-то и обнаруживал, что она их написала, никоим образом не предлагало ему нового взгляда на сюжет: для маленького тулузского издательства издание подготовила Сильви Розенкер, переводчица с английского, видимо, столь же мало сведущая в тонкостях французского языка, как и в тонкостях истории XVI в., текст изобилует орфографическими ошибками (хоть и модернизирован), ему предпосланы две заметки, предельно краткие и тем не менее полные ошибок и мифических данных, он содержит примечания, небольшие, но не всегда точные, и завершается кратким послесловием на основе настоящего исследования — к счастью, не упомянутого!

Для жизнеописаний характерны те же невзыскательный вкус и посредственное качество. Андре Кастело, популярному биографу, который с начала шестидесятых годов проявил интерес ко всем великим мужам и знаменитым женщинам, какие только есть в истории Франции, до тех пор не приходило в голову обратиться к образу последней из Валуа, но в 1993 г. он издал «Королеву Марго» в духе прочих своих произведений. Жан Кастаред, любитель истории из Гаскони, который уже был автором «Габриэли д'Эстре, или страсти короля», а позже выпустит «Сентиментальную географию Аквитании», в свою очередь в том же 1993 г. предложил размышления сходного разлива в книге «Тройная жизнь королевы Марго: любовница, заговорщица, писательница». От этих книг, в которых расчет на невзыскательного читателя бросается в глаза и которые ничуть не отклоняются от колеи, проложенной за последние пятьдесят лет, ничего нового и не ждали. Ничего нового нет и в переиздании исследования Хью Росса Уильямсона (ум. 1978), вышедшего на английском языке в 1973 г. под названием «Catherine de' Medici», изданного в 1979 г. на французском под тем же заголовком («Cathérine de Médicis») и тем не менее теперь переименованного в «Екатерину Медичи, мать трех королей Франции и королевы Марго». Зато чего-то нового и серьезного можно было ждать от «Маргариты де Валуа» авторства Жанин Гаррисон, специалиста, известной исследованиями о протестантах XVI в. и о Варфоломеевской ночи. Но ничего этого не нашлось, и хуже того: в ее работе, созданной на основе биографии Марьежоля и исследования, которое вы только что прочли, нагромождены неточности, противоречия, ошибки и даже «сомнительные намеки» — на все это указал Филипп-Жан Катенши в «Монд де ливр» от 3 июня 1994 г., а потом их проанализировал Дени Крузе, другой специалист по последним Валуа, в исследовании под выразительным названием «Караван перлов: критические замечания по поводу "дамы с верблюдами"».

Тем не менее весь остаток года эти книги продавались в тысячах экземпляров, а книга Андре Кастело в 1994 г. была переиздана. Ведь настоящее издание, не очень замеченное по выходе, но ставшее редкостью в книжных магазинах после открытия фестиваля (в результате нескольких интервью, а также четырех похвальных строк в упомянутой статье в «Монд де ливр»), вновь стало доступным лишь через добрых полгода, то есть когда весь ажиотаж спал. А тем временем главные выводы из него были изложены в двух статьях: одна послужила послесловием к изданию «Королевы Марго» в серии «Карманная книга», другая вышла в журнале «Эколь де леттр», очень популярном у преподавателей коллежей и лицеев. Зато в Италии великий издательский дом «Мондадори» выбрал именно настоящую книгу, чтобы приурочить ее издание к выходу фильма на экраны своей страны осенью 1994 г.; связывая историю и легенду о женщине, остававшейся «дочерью Медичи», эта книга несколько недель входила в число десяти самых продаваемых книг сезона[921].

Таким образом, среди факторов, из-за которых попытка оживления мифа во Франции потерпела неудачу, открытая полемика с ним и анализ роли, какую он играл во французском обществе с середины XIX в., похоже, были достаточно второстепенными. О том, что случилась неудача, можно судить, помимо упомянутых выше скромных результатов [проката фильма], и по тому, что выражение «королева Марго» в заголовках последующих публикаций сделалось редким. Среди тех, где оно все-таки есть, можно назвать два исторических романа: «Нерак, ренессансный город: король Анри, королева Марго, министр Сюлли» Жана Амедея-Собиона (Jean Amédée-Saubion, Nèrac, ville Renaissance: 1556–1558: le roi Henri, la reine Margot, le ministre Sully, Nérac, Gascogne au coeur, 1995) и «Романы королевы Марго: любовники, принесенные в жертву» Жослин Годар (Jocelyne Godard, Les amours de la reine Margot: les amants sacrifiés, Paris, le Sémaphore, 2003). Третье и последнее произведение более неожиданно: это работа Робера Мюшембле, специалиста по истории нового времени и, в частности, по колдовству, под броским названием «Страсти женщин во времена королевы Марго» (Robert Muchembled, Passions de femmes au temps de la reine Margot: 1553–1615, Paris, Seuil, 2003), посвященная наказаниям за женские преступления и проступки в XVI и XVII вв. Не очень понятно, как при раскрытии такой темы может помочь образ королевы. Впрочем, речь о ней почти и не заходит, не считая разбросанных тут и там выражений типа «во времена королевы Марго», «век Марго» и т. д., а также первой главы, названной «Неукротимая Марго» — краткого пересказа доступных биографий, сделанного в насмешливом тоне, который напоминает тон псевдо-исследований середины XX века. Историк, который главе об изнасиловании и о смертной казни за детоубийство дал название «К несчастью для дам», несомненно, не смог устоять перед искушением сделать очередной «сомнительный намек»: разве Маргарита де Валуа не была олицетворением женщин-преступниц — ведь она обманывала мужа, возможно, делала аборты и даже приносила в жертву любовников? Во всяком случае, стремление вновь попрочней связать образ королевы с ее мифом явно ощущается во всем труде, ведь ее постоянно именуют прозвищем, которое придумал Дюма.

Зато на обложках других произведений, вышедших в тот же период, фигурируют настоящие имя и титул королевы: это «Две супруги и королевы в конце XVI в.: Луиза Лотарингская и Маргарита Французская» Жаклин Буше (Jacqueline Boucher, Louise de Lorraine et Marguerite de France: deux épouses et reines â la fin du XVIe siècle, Saint-Etienne, Publication de l'Université de Saint-Étienne, 1995), «Оверньское изгнание Маргариты де Валуа, королевы Марго» Мишеля Муазана (Michel Moisan, L'exil auvergnat de Marguerite de Valois: la reine Margot, Carlat-Usson, 1585–1605, Nonette [Puys-de-Dôme], Créer, 1999), «Жизнь салонов и литературная деятельность: от Маргариты де Валуа до мадам де Сталь» под редакцией Роже Маршаля (Vie des salons et activités littéraires: de Marguerite de Valois à Mme de Staël, actes du colloque de Nancy, 6–8 octobre 1999, recueillis et publ. par Roger Marchai, Nancy, Presses universitaires de Nancy, 2001). Это также наиболее общепринятое ее имя, и только это имя, стоящее на обложках изданий ее текстов, все чаще используется в последние годы. Неудивительно, если это делаю я — будь то в полном издании ее произведений, вышедших в двух томах в 1998 и 1999 гг., или в карманном издании ее прозы, появившемся в 2004 г. Более странно, когда это делает издательство «Меркюр», решившее в 2004 г. в третий раз переиздать антологию, собранную Казо в 1971 г. и вышедшую тогда под заглавием «Мемуары Маргариты де Валуа, королевы Марго», а на сей раз без прозвища; это тем примечательней, что, помимо этого различия, ни одно из неудачных решений, принятых при подготовке предыдущего издания, не было изменено в свете новейших изысканий — которые фактически его целиком осуждают[922]. Точно так же одно маленькое клермонское издательство в том же 2004 г. предпочло не упоминать кличку в своем издании «Мемуаров» королевы — текст которых, увы, перепечатан из издания Казо: Mémoires de la Reine Margot: 1561–1582; texte établi, trad. et présenté par Eric de Bussac et Pascal Dumaih, Clermont-Ferrand, Paleo, 2004. Наконец, еще одно издание — можно было бы сказать «трижды увы», потому что речь идет о «Плохо обставленном уголке спальни», — увидело свет в 2000 г. В другом маленьком издательстве, на сей раз арлезианском; это сочинение приписано «Маргарите де Валуа, королеве Франции», — Marguerite de Valois, La ruelle mal assortie, Arles, Sulliver, 2000.

Такой расцвет примечателен сам по себе, потому что подобное возвращение произведений королевы (или того, что за них приняли) в оборот наблюдается впервые с XVII в. Это, несомненно, дополнительное доказательство, что попытка реставрации мифа провалилась, ведь можно вспомнить, что его укрепление с середины XIX в. проявлялось в исчезновении ее текстов из каталогов библиотек. И, однако, приходится констатировать, что новый рост интереса к фигуре Маргариты отчасти происходит вразрез с научными достижениями, без полемики с мифом, и даже иногда воспроизводятся его элементы. Отметим, наконец, чтобы закончить разговор о последнем, что ни сценаристы фильма, ни некоторые «серьезные историки» не гнушались поступков, способствовавших распространению мифа. Шеро и Томпсон изобразили на экране публичное изнасилование Маргариты братьями, и они же показали, как принцессы Франции «в поисках мужчин» прогуливаются без эскорта по Парижу (может, по улице Сен-Дени?), а потом им задирают подолы у стены очень непрезентабельного вида. Гаррисон сделала из «дамы с верблюдами» даму, склонную к выпивке, только на основе расходов на вино в счетах ее дома. Буше уверяла — без более веских оснований, чем Буржон в восьмидесятые годы, — что «Мемуары» Маргариты явно были написаны одной из ее компаньонок.

Таким образом, часть французской элиты по-прежнему питает глухую враждебность к первой супруге Генриха IV. Зато ее миф «больше не работает» в глазах просвещенной публики, уже не считающей эту женщину воплощением «дурных качеств» ей подобных и не видящей в ней доказательство, что последних надо изгнать с публичной сцены; кстати, то же самое можно было бы продемонстрировать и в отношении Екатерины Медичи. Что касается широкой публики, она (как минимум) не оказала триумфального приема двум беллетристам, рассчитывавшим выехать на волне успеха фильма, причем, ни один крупный популярный романист в эту авантюру не ввязался.

Все это следует соотнести с переменами, которые в те же годы переживало французское общество. Действительно, начало девяностых годов стало периодом, когда в результате обнародования статистических данных по Европе о феминизации представительных собраний (по которой Франция заняла последнее место — менее 5 %) было выдвинуто требование о достижении паритета между мужчинами и женщинами, позже поддержанное всем французским обществом[923]. Феминистки, не лучше знакомые с историей Франции, чем все остальные их сограждане, и очень мало обеспокоенные, как мы видели, судьбой «знатных дам прошлого», неожиданно для себя вновь столкнулись с проблемой «французского исключения» — ведь «страна прав человека» уже некогда обратила на себя внимание тем, что дала женщинам право голоса намного позже, чем соседи. В 1993 г. на коллоквиуме «Демократия "по-французски", или Нежеланные женщины» Женевьева Фресс заявила: «Я выдвигаю гипотезу, что салический закон все еще действует»[924]. С тех пор остальные исследовательницы приняли эту гипотезу на полном серьезе[925]. Даже если большинство французов и француженок по-прежнему ничего не знает о процессе, который в конце средневековья привел к отстранению женщин от власти, ясно, что каждый и каждая сегодня отчетливо ощущают, что в этом отстранении нет ничего естественного и что оно имеет глубокие корни в истории, в которой наша страна, возможно, сыграла не лучшую роль.

Поэтому, несомненно, глубинные причины равнодушия современного французского общества к попыткам ввести в моду истории о коварных королевах и порочных принцессах можно понять. И, напротив, новым осознанием необходимости пересмотреть историю Франции через правильно подобранные очки можно объяснить, почему «вторую жизнь» получила «Аллея короля». Действительно, этот хорошо документированный и откровенно иконоборческий роман, который Франсуаза Шандернагор посвятила еще одной «паршивой овце» — мадам де Ментенон, вышедший в 1981 г. и переизданный в 1982 и 1983 гг., с 1993 по 1995 г. претерпел пять новых переизданий. Что касается Маргариты де Валуа, то за последнее десятилетие она встретила больше внимания со стороны исследователей, чем за весь прошедший век.

Так что под конец перейдем к новым познаниям, приобретенным благодаря этой активности. Прежде всего надо отметить интерес, который эта фигура вызывает в других странах. Молодой русский исследователь Владимир Шишкин посвятил ей несколько исторических работ, опубликовал неизданные тексты, хранящиеся в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге, и в настоящее время подготовил первое издание ее «Мемуаров» на русском языке[926]. В США Роберт Сили — автор монографии о Дворцовой академии, учреждении, которому покровительствовал Карл IX, — опубликовал исследование, посвященное мифу о королеве Марго, где выразил желание «вытеснить легенду»; три университетских преподавателя изучили «Мемуары» королевы и приписываемый ей текст — «Плохо обставленный уголок спальни». Кстати, именно на североамериканском континенте прошли четыре первых коллоквиума «Женщины-писательницы [французского] Старого порядка» (в 1993, 1995, 1997 и 1999 гг.), где многие исследования о Маргарите де Валуа были представлены в печать.

В самой Франции, помимо книг, упомянутых выше, в 1994 г. вышел сборник статей на основе материалов первого коллоквиума, целиком посвященного ее персоне[927], а в 1996 г. была защищена диссертация по истории на тему «Маргарита де Валуа и музыка». Кроме того, о ней было напечатано еще десятка два статей, вышедших либо в журналах, либо в сборниках материалов коллоквиумов. В конечном счете, если учитывать только исследовательские работы, посвященные королеве Маргарите, с 1993 г. вышло восемь книг и четыре десятка статей, из которых до меня дошло менее половины. Эти работы сделаны в самых разных сферах. Больше всего публикаций посвящено ее творчеству, в основном «Мемуарам». Авторы исторических исследований изучали материальные и «функциональные» аспекты жизни королевы (дом, доходы, брак), отдельные эпизоды ее биографии (аженский и оверньский периоды, развод, возвращение в Париж), место религии, философии и музыки в ее жизни, ее роль в культуре и политике, ее круг, ее дворы, ее отдельных челядинцев[928]. Некоторые работы сосредоточены непосредственно на ее личности (в том числе на формировании таковой и на связях с близкими), насколько можно о ней судить по ее текстам и политическим решениям. Немало трудов посвящено и различным аспектам восприятия ее фигуры, от репутации при жизни до экранизаций «Королевы Марго», в том числе ее образу в «Сатирическом разводе», в «Астрее» и в романе Александра Дюма. Наконец, полное критическое издание наследия королевы позволило предложить публике около десятка стихотворений, никогда не издававшихся либо не публиковавшихся с самого начала XVII в., повторно отыскать рукопись «Показания короля Наваррского» (или «Оправдательную записку»), уточнить текст «Мемуаров» с учетом имеющихся рукописей и, главное, представить во всей связности пять сотен писем, составляющих на сегодня переписку королевы; при этом было обнаружено почти сто пятьдесят неизданных документов, опознаны новые корреспонденты, датированы десятки писем и удалось увидеть целые новые грани жизни королевы.

Это значит, что описание «сочинений Маргариты», приведенное на первых страницах нижеприведенной «Библиографии», уже отчасти устарело; сведения о текстах королевы, которые имеются на сегодняшний день, есть во вступлениях к обоим томам, выпущенным издательством «Оноре Шампион». Это значит, что десятки различных ссылок на эти тексты, сделанные в примечаниях, тоже можно найти в этих томах (как и в карманной версии, изданной в 2004 г. и содержащей только прозу). Наконец, это значит, что знакомство с этими изданиями дополнит биографический рассказ и литературный анализ, содержащиеся в первой части настоящей книги.

Так, стихи королевы делают очевидными теплые отношения, которые она поддерживала со своими поэтами, а также ее собственные стратегии публикации, потому что обнаруживается, что многие стихи она вставляла в сборники своих протеже. Письма герцогам Неверским, отцу и сыну, написанные в начале и конце ее взрослой жизни, проясняют и ее политические решения — как во время заговора «недовольных», так и во время фронды принцев в 1610-е гг. Эпизод с изгнанием королевы [от двора] в 1583–1584 гг. тоже освещен во многих письмах, из которых становится понятней, почему в последующий период она никому не хотела доверять. Долгие переговоры о разводе, сведения о которых теперь можно найти в переписке между Маргаритой, ее единокровной сестрой Дианой Ангулемской, королем, его министрами и даже Габриэлью д'Эстре, показывают, какая здесь происходила необыкновенная игра в кошки-мышки с участием разных игроков, и отражают дипломатические таланты королевы. Зато, как оказалось, возвращение графства Оверньского было делом намного более деликатным, чем казалось до сих пор: на самом деле Маргарита передала свои владения Короне не в 1607 г., как считали раньше (потому что это была официальная версия), а всего за несколько дней до начала ее процесса, в 1606 г., по окончании невероятной дипломатической игры с бывшим мужем, — настолько она опасалась, как бы он не пошел на увертки под влиянием безумной страсти к Генриетте д'Антраг. О том же, как тогдашняя владелица Юссона контролировала крепости, вела вырубку леса, руководила домашними делами, прекрасное представление дают многочисленные письма, на которые издатели XIX в. не обращали внимания, мало интересуясь непрестижными адресатами и делами, которые считали банальными, притом, что в этих письмах видна рачительная хозяйка, вполне осведомленная о новейших экономических теориях.

Немало нового мы узнаем и о ее эмоциональной жизни из посланий, адресованных герцогиням де Невер и де Рец, герцогу де Бриссаку, баронессе де Фуркево — не говоря уже о ряде писем супругу последней[929], из которых видно, что на рубеже веков он активно пытался волочиться за Маргаритой и что это ее беспокоило… а потом стало смешить. Также можно понять — и это открытие огромной важности, — что королева примирилась с Генрихом III незадолго до гибели последнего и что она, несомненно, вернулась бы в Париж в конце восьмидесятых годов, если бы День баррикад полностью не изменил всю политическую ситуацию. По этому массиву писем, на три четверти написанному ею собственноручно, можно не только с уверенностью изучить ее реальную орфографию (которую издатели прошлых веков бессовестно искажали), но и оценить разнообразие ее монограмм, зачастую лучше, чем слова, отражавших истинные чувства королевы.

Итак, в начале XXI в. стало очевидным, что отношение Франции к одной из ее самых знаменитых героинь изменилось. Конечно, еще далеко до торжественной встречи после разлуки, как и до полного представления о ней или о ее влиянии. Точно так же довольно далеко до осознания, какую роль миф о королеве Марго сыграл в создании монополии мужчин на осуществление властных функций в современном обществе, и до понимания, какое место он занимает среди других мифов о «недостойных королевах», хотя уже начинают осознавать другой большой обман, сыгравший свою роль в этом процессе, — исключение женщин из школьных учебников и книг по истории Франции[930]. Но об этом уже размышляют. Если это понимание углубится, если ликвидация этой монополии продолжится, то я весьма сомневаюсь, что «королева Марго» в скором времени еще пригодится.

Элиан Вьенно, 2005

Приложения

Приложение I. Близкие Маргариты де Валуа

(неполная генеалогия)

Приложение II. Основная хронология

1553 — Итальянские войны. Французские армии осаждают Мец. Рождение Маргариты.

1555–1556 Филипп II становится королем Испании.

1558 — Взятие Кале французами. Воцарение Елизаветы Английской.

1559 — Мир в Като-Камбрези. Смерть Генриха II.

1560 — Амбуазский заговор. Смерть Франциска II.

1561 — Диспут в Пуасси.

1563 — Первая религиозная война. Убийство Франсуа де Гиза. Амбуазский мир.

1564–1566 — «Большое путешествие» по Франции.

1567 — Вторая религиозная война.

1568 — Третья религиозная война. Смерть дона Карлоса, инфанта Испании.

1569 — Сражения при Жарнаке и Монконтуре. Маргарита поступает на службу к брату, герцогу Анжуйскому.

1570 — Сен-Жерменский мир.

1572 — Свадьба Маргариты и Генриха Наваррского. Варфоломеевская ночь.

1573 — Четвертая религиозная война и Лa-Рошельский мир. Генриха Анжуйского избирают королем Польши.

1574 — Заговор «недовольных». Процессы короля Наваррского, герцога Алансонского, Ла Моля и Коконнаса. Маргарита пишет «Оправдательную записку». Смерть Карла IX. Возвращение герцога Анжуйского, который становится Генрихом III. Маргарита влюбляется в Бюсси д'Амбуаза.

1575 — Бегство герцога Алансонского от французского двора. Маргариту помещают в охраняемую резиденцию в Лувре. Смерть Луи де Беранже, сьёра де Ле Га. Пятая религиозная война.

1576 — Бегство Генриха Наваррского от французского двора. Маргарита находится в охраняемой резиденции в Лувре. Мир в Больё.

1577 — Созыв первых Генеральных Штатов в Блуа. Шестая религиозная война и Бержеракский мир. Поездка Маргариты во Фландрию.

1578 — Маргарита приезжает в Гасконь к королю Наваррскому. Неракская конференция.

1580 — «Война влюбленных», или Седьмая религиозная война, и мир во Флеи. Маргарита встречает маркиза де Шанваллона.

1582–1583 — Пребывание Маргариты при французском дворе.

1584 — Возвращение в Перак после долгой дороги. Смерть герцога Алансонского.

1585 — Восьмая религиозная война. Маргарита поселяется в Ажене, потом бежит в замок Карла.

1586 — Маргарита на несколько месяцев арестована в Юссоне, потом поселяется в этой крепости.

1588 — День баррикад в Париже. Поражение Непобедимой армады. Убийство герцога Генриха де Гиза. Лотарингцы и Комитет Шестнадцати становятся хозяевами Парижа.

1589 — Смерть Екатерины Медичи. Убийство Генриха III. Сражение при Арке.

1593 — Генрих IV обращается в католичество, и происходит его помазание в Шартре в качестве короля Франции. Начало переговоров с Маргаритой об аннулировании брака.

1594 — Генрих IV вступает в Париж. Начало замирения королевства. Маргарита начинает писать «Мемуары».

1598 — Нантский эдикт. Вервенский договор с Испанией.

1599 — Аннулирование брака с Маргаритой, которая становится «Королевой Маргаритой».

1600 — Свадьба Генриха IV и Марии Медичи.

1605 — Возвращение Маргариты в Париж. Ее поселение в замке Мадрид (Булонь), потом в Сансском отеле в Париже.

1607 — Маргарита поселяется в своем дворце на улице Сены. Она завещает все владения дофину Людовику.

1610 — Убийство Генриха IV. Мария Медичи становится регентшей.

1614 — Маргарита пишет «Ученое и тонкое рассуждение». Она выступает против фронды принцев.

1615 — Смерть Маргариты.

Приложение III. Путешествия Маргариты

(названия городов, где Маргарита провела месяц или больше, подчеркнуты)

1. Поездка во Фландрию (июнь — ноябрь 1577 г.)

2. Первая поездка в Гасконь (август 1578 г. — август 1579 г.)

3. Пребывание во Франции (январь — октябрь 1582 г.)

4. Вторая поездка в Гасконь (июль 1583 г. — апрель 1584 г.)

5. Поездка в Овернь (сентябрь 1585 г. — ноябрь 1586 г.)

6. Возвращение в Париж (июль 1605 г.)

Приложение IV. Хронология легенды

(даты и место первого появления составных частей)

XVI век

1572 — Она спасла короля Наваррского от гибели в Варфоломеевскую ночь (?).

1575 — Кровосмесительная связь с Генрихом III («Пробуждающий французов»).

1580 — Связь с Тюренном (французский двор?).

XVII век

1604 — Она попросила барона де Витто убить Ле Га (де Ту).

1607 — Она «добровольно становилась добычей тысячи», не считая «своих молодых братьев»; она всегда испытывала отвращение к мужу; вместе с герцогиней Неверской она ездила за головами Ла Моля и Коконнаса, и они похоронили эти головы собственноручно («Сатирический развод»).

1617 — В 1580 г. она разожгла «войну влюбленных», потому что ее брат Генрих III открыто презирал ее, а ее брат Алансон насмехался над ней вместе с герцогом де Гизом перед г-жой де Сов (д'Обинье).

1630 — Она «отдала сердце» Гизу (Кост); она «питала извращенную страсть» к Алансону (Дюплеи).

1632 — В 1583 г. она была изгнана от двора после публичного скандала с Генрихом III за беспутство и по обвинению в убийстве гонца герцога де Жуайёза (Бусбек, 1583); у нее было два незаконнорожденных сына — один от Шанваллона, другой от д'Обиака (Дюплеи).

1646 — В день свадьбы Карл нагнул ей голову, чтобы добиться знака согласия (Мезере)[931].

1651 — Она хотела «войны влюбленных», потому что в 1580 г. Генрих III сообщил королю Наваррскому скандальные слухи, ходившие о ней и о Тюренне при дворе (Мезере)

1665 — Она была «чудом мира»; она обольстила маркиза де Канийака, чтобы получить возможность изгнать его из Юссона (Брантом, 1592?); она была «не самым достойным доверия историком на свете» (Гомбервиль).

1694 — Она была обручена с Гизом в возрасте семи лет (Варийас).

XVIII век

1715 — В «Мемуарах» она омолодила себя на два года; ее панегиристы скрывали истину (Бейль).

1776 — Она была «самой необыкновенной монархиней из всех, явившихся в XVI в.» (Дрё дю Радье).

XIX век

1834 — Она — автор «Плохо обставленного уголка спальни» (Таллеманде Рео, 166?).

1836 — В 1582 г., вернувшись в Париж, она возобновила связь с Гизом (Бюшон); «публичный скандал» в Лувре произошел во время бала; Маргарита прервала свои «Мемуары» из стыда за то, в чем ей предстояло далее признаваться (Мишо и Пужула).

1843 — Ее письма маркизу де Шанваллону — «чисто литературные упражнения»; первая идентификация «легенды» о королеве (Базен); письмо короля Наваррского Маргарите от 10 апреля 1580 г. было «рассчитано на показ» (Берже де Ксивре).

1845 — «Королева Марго» (Дюма).

1852 — Похвала ей в устах Брантома — «бредовая» (Сент-Бёв).

1855 — «Плохо обставленный уголок спальни» — «бесспорно» сочинение Маргариты (Лаланн).

1858 — Она отдалась барону де Витто, расплачиваясь за убийство Ле Га (Мишле).

1885 — Размолвку между Шанваллоном и ею в 1582 г. спровоцировала баронесса де Сов; во время «публичного скандала» в 1583 г. не только происходил бал, но Маргарита руководила им (Ла Ферриер).

1886 — Рош де Комбетт был ее любовником (Ла Итт).

XX век

1905 — Первая биография, посвященная «Королеве Марго»; глава, посвященная легенде (Мерки).

1923 — Ле Га был ее любовником («Большой Ларусс XX века»).

1924 — Ее называли «толстой Марго» (Ратель); Сен-Венсан был ее любовником (Андриё).

1928 — Она была истеричкой (Марьежоль).

1929 — Маргарита обольстила Витто при помощи Генриетты Неверской (Риваль).

1934 — Шуанен был ее любовником (Вассёр).

1940 — Ее нимфомания, как и гомосексуализм ее брата Генриха III, возникли по вине бледной спирохеты, бактерии сифилиса, унаследованного… от деда и бабки (Весьер).

1965 — Брат Анж — сын, которого она родила от своего певчего Вилара (Жан Бабелон).

1968 — Лакуна в рассказе о свадьбе в «Мемуарах» королевы — намеренная: Маргарита хотела довольствоваться «описанием своей личной победы» (Холдейн).

1985 — У нее были «предосудительные отношения» с м-ль де Ториньи (Констан).

Библиография

1. Сочинения Маргариты

а. «Оправдательная записка Генриха де Бурбона»

Рукописи «Оправдательной записки» не существует. Впервые этот текст был опубликован под названием «Показание короля Наваррского» в приложении к «Мемуарам» Кастельно де Ла Мовисьера (Déclaration du roi de Navarre//Castelnau, seigneur de La Mauvissière, Mémoires…, 1659, vol. 2, pp. 390–394); атрибутированный в XVIII в. как произведение Маргариты, он регулярно издавался вместе с «Мемуарами» с 1836 г. Последнее издание было сделано Ивом Казо: Le Mémoir justificatif pour Henri de Bourbon//Marguerite de Valois, Mémoires et autres écrits de Marguerite de Valois, la reine Margot, éd. Yves Cazaux, Paris, Mercure de France, 1971, pp. 183–189. Фундаментальное издание: Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, éd. F. Guessard, Paris, Jules Renouard et Cie, 1842, pp. 185–194.

б. «Мемуары»

Рукописи (не автографы), все очень похожие и очень близкие к первому изданию, хранятся в Национальной библиотеке Франции в Париже (Bibliothèque nationale: Fonds Dupuy 237; Nouvelles Acquisitions Françaises 7264; Fonds français 1521) и в Арсенале (Arsenal: Pièces manuscrites 5414).

Первое издание было выпущено Оже де Молеоном, сиёром де Гранье (Les mémoires de la roine Marguerite, éd. Auger de Mauléon, sieur de Granier, Paris, Chappellain, 1628, 362 p.); это издание, в трех «книгах», в XVII в. несколько раз перепечатывалось с добавлением многих других текстов, часто без указания места (возможно, из-за запретов), со множеством опечаток, которые в следующем издании иногда исправлялись, а иногда добавлялись. В XVIII в. надо отметить издание Ж. Годфруа, которое было лучшим и в котором впервые было указано точное имя адресата — Брантом (Mémoires de Marguerite de Valois, auxquels on a ajouté son éloge, celui de M. de Bussy, et La Fortune de la cour, éd. Jean Godefroy, Liège, J. F. Broncart, 1713, et La Haye, A. Moetjens, 1715). В XIX в. «Мемуары» были изданы во всех больших мемуарных сериях: Петито (Marguerite de Valois, Mémoires, éd. Petitot et Monmerqué, Paris, Foucault, 1823, série I, vol. 37, pp. 27–186), Бюшона (Marguerite de Valois, Mémoires, éd. Buchon, Paris, Desrez, 1836, vol. 14, pp. 506–563) и Мишо и Пужула (Marguerite de Valois, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1836, série I, vol. 37, pp. 391–453). Фундаментальное издание подготовлено Гессаром (Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, éd. F. Guessard, Paris, Jules Renouard et Cie, 1842, pp. 1–194), текст обоснованно не разбит на главы. В дальнейшем только издание Боннефона (Mémoires de Marguérite de Valois, éd. Paul Bonnefon, Paris, Bossard, 1920) добавило к «Мемуарам» не «Оправдательную записку», а «Ученое и тонкое рассуждение». Казо восстановил деление на три книги (Marguerite de Valois, Mémoires et autres écrits de Marguerite de Valois, la reine Margot, éd. Yves Cazaux, Paris, Mercure de France, 1971, 1987, pp. 1–170).[932]

в. Письма

Маргарита написала очень много писем, среди которых значительная часть утеряна; из приблизительно трехсот пятидесяти, которые сохранились и идентифицированы[933], еще не издана лишь небольшая часть.

Экземпляры (автографы или нет) имеются во многих европейских библиотеках: в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге (коллекция Петра Дубровского), Флоренции (архивы Медичи), Лондона (Британский музей, Reg IX), Монако, Симанкаса (архивы). Во Франции они в разрозненном виде встречаются в муниципальных библиотеках. Очень много их хранится в Национальной библиотеке в Париже, прежде всего в Бетюнской коллекции (Béthune 8833–9086), коллекции Дюпюи (Dupuy 217), Французском фонде (Fonds français 3159–3387; 6379; 15563–20051), Новых французских приобретениях (Nouvelles Acquisitions françaises 7264; 24253); есть они и в Арсенале, в том числе коллекция писем к Шанваллону (Pièces manuscrites 4410; 6613), а также в коллекции Годфруа в библиотеке Института (Bibliothèque de l'Institut de France).

Два письма было опубликовано при жизни королевы: письмо Генриху IV, датированное следующим днем после аннулирования их брака (Pierre-Victor Palma Cayet, Chronologie novenaire…, 1608), и письмо молодому герцогу Неверскому, которое она, конечно, велела опубликовать сама (Lettre de la Reine Marguerite à M. de Nevers, 10 août 1614, s. l.). Впоследствии некоторые письма были обнародованы мемуаристами (Сюлли, Брантомом, Летуалем), историками Парижа Фелибьеном и Лобино (Michel Félibien et Guy-Alexis Lobineau, Histoire de la ville de Paris…, 1725, vol. 4, p. 40), ее первым биографом Монже (Mongez, Histoire de la reine Marguerite de Valois…, 1777, pp. 363, 365, 381).

Крупнейшие публикации пришлись на XIX в.: семьдесят девять писем, в том числе семьдесят семь неизданных, были представлены публике в 1838 г. («Lettres de Marguerite de Valois â Henri IV», Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 97–129, 221–247, 324–350); Гессар включил сто тридцать восемь писем, в том числе восемьдесят неизданных, в свое издание «Мемуаров» (Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, éd. F. Guessard…, 1842, pp. 195–476); три десятка обнародовал Тамизе де Ларрок — в Intermédiaire des chercheurs et curieux, 3 (1866), p. 606, в Revue des questions historiques, 8 (1870), pp. 254–263, и в Annales du Midi, 9 (1897), pp. 129–164; шестьдесят восемь писем опубликовал Филипп Лозен — в Revue de Gascogne, 12 (1881), pp. 1–40, в Archives historiques de la Gascogne, 11 (1886), pp. 1–46, в издании: Philippe Lauzun, Itinéraire raisonné…, 1902, и, наконец, в Revue de l'Agenais, 44 (1917), pp. 157–173; наконец, шестнадцать писем напечатал Мишель Коэнди (Michel Cohendy, Lettres missives, la plupart autographes, inédites, de la reine Marguerite de Valois, Clermont-Ferrand, F. Thibaud, 1881).

Еще несколько отдельных автографов можно найти в переписках Генриха IV (Henri IV, Recueil des lettres missives…, 1843–1876, vol. 1, p. 698) и Екатерины Медичи (Catherine de Médicis, Lettres…, 1880–1909, vol. 7, p. 486), a также в следующих изданиях: Félix-Sébastien Feuillet de Conches, Causeries d'un curieux, Paris, Plon, 1862–1868, vol. 3, p. 78, 79, 83, 109; Hector de La Ferrière, Trois amoureuses au XVIe siècle…, 1885, appendice; Léo de Saint-Poney, Histoire de Marguerite de Valois…, 1887, vol. 1, p. 143; Jacqueline Boucher, Société', et mentalités…, 1981, vol. 4, p. 1551; Marguerite de France, reine de Navarre et son temps, Actes du colloque d'Agen…, 1994.

Наконец, некоторые письма публиковались в следующих журналах: Tablettes historiques de l'Auvergne, 1 (1840), p. 522, и 2 (1841), pp. 625–626; Bulletin du bouquiniste, 1859, p. 217; Revue nobiliaire, 6 (1870–1871), p. 42; Revue des documents historiques, 1873–1874, pp. 184–186; Revue de Gascogne, 1886, pp. 456–460; Bulletin du bibliophile, 1891, p. 424; Revue d'histoire diplomatique, 1891, pp. 165–167; Revue des études historiques, 1913, pp. 318–321; Bulletin de la Société d'histoire et d'archéologie du Périgord, 12 (1915), pp. 241–247; Revue belge de philosophie et d'histoire, 25/3–4 (1946–1947), pp. 617–618.

В издании «Мемуаров», подготовленном И. Казо, воспроизведено шестьдесят писем, в том числе одно неизданное (Marguerite de Valois, Mémoires…, éd. Yves Cazaux, 1971, reéd. 1987, pp. 191–275).[934]

г. Стихи

Маргарита никогда не подписывала стихов своим именем, но хорошо известно, что она их писала. Впрочем, то, что сохранилось, несомненно, составляет ничтожную часть от написанного ею. Несколько стихотворений хранится в рукописях Национальной библиотеки (Fonds français 10210, fol. 327–329, et 18020, fol. 505); их копии есть в Руанской библиотеке, а также в библиотеке Национального собрания Франции.

Некоторые анонимные стихотворения, включенные в коллективные стихотворные сборники конца XVI в. и начала XVII в., по большой вероятности, принадлежат ей. Их находят в таких изданиях: Les Muses françoises ralliées de diverses pars, Paris, Mathieu Guillemot, 1599; Le Parnasse des plus excellens poètes de ce temps, Paris, Mathieu Guillemot, 1607, vol. 2; Pierre Vital d'Audiguier, Œuvres poétiques, Paris, Toussainct du Bray, 1614, vol. 2.

Один стихотворный отрывок ей (обоснованно) приписывается автором «Сатирического развода» (d'Aubigné, Œuvres complètes…, vol. 2, p. 675). Летуаль тоже воспроизводит, вслед за стихами на смерть Сен-Жюльена, написанными Менаром, несколько стихов, которые могут принадлежать Маргарите (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 11, p. 218 et suiv.).

По два-три идентифицированных стихотворения напечатаны в изданиях: Les Poètes français depuis le XIIe siècle jusqu à Malherbe, éd. P. R. Auguis, Paris, Crapelet, 1824, vol. 5, pp. 520–522; Les Femmes poètes au XVIe siècle, anthologie commentée de Léon Feugère, Paris, Didier, 1860, pp. 90–95; Jeanne Galzy, Margot…, 1939, pp. 281 et suiv.

д. «Ученое и тонкое рассуждение»

Это произведение — единственное, изданное при жизни Маргариты. Это длинное письмо, содержащее критические замечания к книге иезуита отца Лорио и опубликованное во втором издании этой книги; иезуит дал ему такое название: «Discours docte et subtil dicté promptement par la Reine Marguerite et envoyé a' l'autheur des Secretz Moraux»//François Loryot, Les fleurs des secretz moraux, sur les passions du coeur humain, Paris, Desmarquets, 1614; еще одно издание в том же году осуществил Шапле (Chappelet). Это письмо воспроизведено в книге: L'Excellence des femmes, avec leur response a' Vautheur de l'Alphabet, Paris, Pierre Passy, 1618. Заново обнародовал его только в 1891 г. Шарль Юрбен: Le Discours docte et subtil du la Reine Marguerite//Bulletin du bibliophile, 1891, pp. 416–423, a в последний раз его напечатали в издании «Мемуаров» Боннефона (Mémoires de Marguérite de Valois, éd. Paul Bon-nefon…, 1920, pp. 228–233).

е. «Плохо обставленный уголок спальни» (памфлет, ошибочно приписываемый Маргарите)

Рукописи этого памфлета есть, в частности, в Национальной библиотеке (Fonds français 4799), в Арсенале (Pièces manuscrites 4409) и в муниципальной библиотеке Руана (Fonds Leber 5715, fol. 60–70) со множеством вариантов.

Впервые этот текст был опубликован Шарлем Сорелем в «Новом Сборнике самых приятных сочинений этого времени» (La Ruelle mal Assortie//Nouveau Recueil des pièces les plus agréables de ce temps, éd. Charles Sorel, Paris, Nicolas de Sercy, 1644, pp. 95–101). О других изданиях не было известно до самого XIX в., когда его переиздали Гессар (Marguerite de Valois, La Ruelle mal assortie, dialogue d'amour entre Marguerite de Valois et sa bête de somme, éd. F. Guessard, Paris, Crapelet, 1842), потом Лаланн (Marguerite de Valois, La Ruelle mal assortie, ou Entretiens amoureux d'une dame éloquente avec un cavalier gascon plus beau de corps que d'esprit et qui a autant d'ignorance comme elle a de sçavoir, éd. L. Lalanne, Paris, A. Aubry, 1855) и, наконец, Maрьежоль (Marguerite de Valois, La Ruelle mal assortie, éd. J.-H. Mariéjol, Paris, La Sirène, 1922). Последним опубликовал это произведение Казо в своем издании «Мемуаров» (Marguerite de Valois, Mémoires…, éd. Yves Cazaux, 1971, 1987, pp. 173–181). О проблеме атрибуции см.: Ratel, «La Cour de la reine…» (1924–1925), и Viennot, «Marguerite de Valois et La Ruelle…, 1992.

2. Главные источники

а. Неопубликованные источники

Национальные архивы Франции: J 969, Дарения герцога де Монпансье и королевы Маргариты герцогу Орлеанскому и дофину; КК, 158–186, 340 и 353, Счета Маргариты де Валуа; Архивы Симанкас (микрофильм), с 1535 по 1569 г., о связях между Гизом и Испанией.

Национальная библиотека: различные, очень многочисленные документы, в том числе о титулах Маргариты, ее приданом, аннулировании ее брака… Часть счетов королевы находится в т. н. Французских фондах (Fonds français 11494).

Album de la maréchale de Retz, Bibliothèque nationale, ms. fr. 25455.

б. Опубликованные источники, письма

Busbecq, Ogier Ghislain de, Lettres du baron de Busbec…, traduites en françois par M. l'abbé; de Foy, 3 vol., Paris, C. J. B. Bauche et L. d'Houry, 1748, 1748.

Calendar of State Papers: Foreign Sériés, of the Reign of Elizabeth, London, His Majesty's Stationery Office, 1863–1950.

Catherine de Médicis, Lettres, éd. Hector de la Ferrière et Gustave Baguenault de Puchesse, 11 vol., Paris, Imprimerie nationale, 1880–1909, 1943.

Catherine de Médicis, «Vingt-sept lettres inédites», éd. Baguenault de Puchesse, Bulletin historique et philologique (1971), pp. 130–157.

Charles IX, Lettres a' Fourquevaux, ambassadeur du roi Charles IX en Espagne, 1565–1572, publiées pour la première fois, éd. Chanoine Douais, Paris, Alphonse Picard, 1897.

Dandino, Anselmo, Correspondance du nonce en France, 1578–1581, éd. Ivan Cloulas, Acta Nuntiaturae Gallicae, 8, Rome /Paris, Presses de l'Université grégorienne/Boccard, 1970.

Desjardins, Abel, Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane, 1311–1610, Documents recueillis par Giuseppe Canestrini, 6 vol., Paris, 1859–1886.

Fourquevaux, Raymond de Rouer; baron de, Dépêches de M. de Fourquevaux, ambassadeur du roi Charles IX en Espagne, 1565–1572, éd. l'abbe; Douais, 2 vol., Paris, Ernest Leroux, Société d'histoire diplomatique, 1896–1904.

Henri III, Lettres de Henri III, roi de France, recueillies par Pierre Champion, éd. Michel François etc., 7 vol., Paris, Klincksieck et Société de l'histoire de France, 1959–2012[935].

Henri IV, Recueil des lettres missives de Henri de Navarre, éd. Berger de Xivrey, 9 vol., Paris, Imprimerie nationale, 1843–1876.

Lettres d'Antoine de Bourbon et de Jehanne d'Albret, éd. marquis de Rocham-beau, Paris, Renouard, 1877.

Lucinge, René de, Lettres sur les débuts de la Ligue, 1585, éd. Alain Dufour, Genève/Paris, Droz/Minard, 1964.

Lucinge, René de, Lettres sur la cour d'Henri III en 1586, éd. Alain Dufour, Genève/Paris, Droz/Minard, 1966.[936]

Tommaseo, Niccolo, Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle, 2 vol., Paris, Imprimerie royale, 1838.

в. Иные опубликованные источники

Archives curieuses de l'histoire de France, depuis Louis XI jusqua' Louis XVIII, éd. Cimber et Danjou, 27 vol., Paris, Beauvais, 1834–1840.

Aubigné, Théodore Agrippa d' Histoire universelle, 1550–1601, éd. Alphonse de Ruble, pour la Société de l'histoire de France, 10 vol., Paris, Renouard, 1886–1909.[937]

Aubigné, Théodore Agrippa d', Sa vie à ses enfants, éd. Gilbert Schrenck, Paris, Nizet, 1986 (Mémoires, 1729).[938]

Aubigné, Théodore Agrippa d', Œuvres complètes, éd. Eugène Réaume; et F. de Caussade, 6 vol., Paris, Alphonse Lemerre, 1873–1892.

Bassompierre, François de, Journal de ma vie, Mémoires du maréchal de Bassompierre, éd. marquis de Chantérac, 4 vol., Paris, Vve Jules Renouard, 1870–1877.

Bassompierre, François de, Remarques de Monsieur le mareschal de Bassompierre sur les Vies des Roys Henri IVet Louis XIII, de Dupleix, Paris, Cardin Besongne, 1665.

Batailler, Antoine, Mémoires sur les guerres civiles à Castres et dans le Languedoc, 1584–1586, éd. Charles Pradel, Paris/Toulouse, Picard/Privât, 1894.

Brantôme, Pierre de Bourdeille, abbé de, Œuvres complètes, éd. L. Lalanne, 12 vol., Paris, Veuve Jules Renouard, 1864–1896; «Рассуждение о Маргарите» содержится в т. 8: Discours sur Marguerite//Brantôme, Œuvres complètes…, vol. 8, pp. 22–88 (Mémoires, 1665–1666).

Brantôme, Pierre de Bourdeille, abbé de, Recueil des Dames, poésies et Tombeaux, éd. Etienne Vaucheret, Gallimard/La Pléiade, 1991.

Castelnau de La Mauvissière, Michel de, Mémoires, éd. Le Laboureur, 2 vol., Paris, Lamy, 1659 (1621).

Castelnau de La Mauvissière, Michel de, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 9, pp. 401–558.

Cayet, Pierre-Victor Palma de, Chronologie septénaire de l'histoire de la paix entre les roys de France et d'Espagne, Paris, Jean Richer, 1605.

Cayet, Pierre-Victor Palma de, Chronologie novenaire, contenant l'histoire de la guerre sous le règne du tres-chrestien roy de France et de Navarre Henry III, 3 vol., Paris, Jean Richer, 1608.

Cheverny, Philippe Hurault, comte de, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 10, p. 459–576.

Choisnin, Jean, Mémoires sur l'élection du roi de Pologne, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 11, pp. 375–469.

Davila, Henrico Caterino, Histoire des guerres civiles de France sous les règnes de François II, Charles IX, Henri III et Henri IV. Traduction Baudoin, 2 vol., Paris, Rocolet, 1644.

Divorce satyrique (1607)//Aubigné, Œuvres complètes, vol. 2, pp. 653–684 (Recueil de diverses pièces servans à l'histoire de Henry III, Cologne, Pierre du Marteau, 1660).

Dupleix, Scipion, Histoire générale de France avec l'estât de l'Eglise et de l'Empire, 3 vol., Paris, Claude Sonnius, 1621–1628.

Dupleix, Scipion, Histoire de Henri III, Roy de France et Pologne, Paris, Claude Sonnius, 1630.

Dupleix, Scipion, Histoire de Henri IV le Grand, Roy de France et de Navarre, Paris, Claude Sonnius, 1632.

Dupleix, Scipion, Histoire de Louis le Juste, Paris, Claude Sonnius, 1633.

Eusèbe Philadelphe Cosmopolite (Nicolas Barnaud?), Le Reveille-matin des François et de leurs voisins, s.L, 1574.

Faurin, Jean, Journal de Faurin sur les guerres de Castres, éd. Charles Pradel, Marseille, Laffitte Reprints, 1981 (1878).

Fontenay-Mareuil, François Duval, marquis de, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 2, vol. 5, p. 1–192 (1826).

Gerzan, François du Soucy, escuyer, sieur de, Le Triomphe des dames, Paris, chez l'autheur, 1646.

Goulart, Simon (Samuel du Lys), Mémoires de la Ligue, contenant les èvènemens les plus remarquables depuis 1576 jusqu… en 1598, Amsterdam, Arkstée et Merkus, 1758.

Groulart, Claude, Mémoires, ou Voyages par lui faits en cour, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 11, pp. 549–598.

(François Grudé, sieur de La Croix du Maine), et Antoine du Verdier, sieur de Vauprivas, Les Bibliothèques françoises, éd. La Monnoye, Bouhier, Falconet, Paris, Saillant et Nyon, 1772–1773 (1584).

Heroard, Jean, Journal de J. H., médecin de Louis XIII, Paris, Fayard, 1989.

La Force, Jacques-Nompar de Caumont, duc de, Mémoires authentiques, éd. marquis de La Grange, 4 vol., Paris, Charpentier, 1843.

La Huguerye, Michel de, Mémoires inédits, éd. A. de Ruble, 3 vol., Paris, Renouard, 1877–1880.

Le Riche, Journal de Guillaume et de Michel Le Riche, avocats du roi à Saint-Maixent (de 1534 à 1586), Genève, Slatkine Reprints, 1971 (1846).

L'Estoile, Pierre de, Mémoires-journaux: 1574–1611, éd. Brunet, Champollion, Halphen, Lacroix, Read, Tamizey de Larroque, Tricotel, 12 vol., Paris, Alphonse Lemerre, 1875–1896 (Journal de Henri III, 1621, Journal de Henri IV, 1732).[939]

Malherbe, François de, Œuvres complètes, éd. L. Lalanne, 5 vol., Paris, Hachette, 1862–1869.

Matthieu, Pierre, Histoire de France…, 2 vol., Paris, Janet Métayer, 1605.

Matthieu, Pierre, Histoire des derniers troubles de France, Lyon, E. Bon-naventure, 1594.

Matthieu, Pierre, Histoire de France [revu par son fils Jean-Baptiste], 2 vol., Paris, Vve Nicolas Buon, 1631.

Le Mercure françois, ou Suite de l'histoire de la paix, Paris, Jean Richer, 1611 (1606–1610), 1615 (1611–1612), 1617(1612–1615).

Mergey, Jean de, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 9, p. 555–580.

Montaigne, Michel de, Œuvres complètes, éd. A. Thibaudet et M. Rat, Paris, Gallimard/La Pléiade, 1962.[940]

Morgues, Mathieu de, Les Lumières pour l'Histoire de France et pour faire voir les calomnies, flatteries et autres défauts de Scipion Dupleix, s.l., 1636.

Mornay, Charlotte Arbaleste de La Borde, Mme de, Mémoires, èd. Mme de Witt, 2 vol., Paris, Vve Jules Renouard, 1868–1869 (1824).[941]

Mornay, Philippe de, seigneur du Plessis-Marly, Mémoires et correspondance, 12 vol., Paris, 1824–1825 (1624–1625).

Nevers, Louis de Gonzague, duc de, Mémoires de Monsieur le duc de Nevers, prince de Mantouë, éd. Marin Le Roy de Gomberville, 2 vol., Paris, T. Jolly, 1665 (только «Дневник Генеральных штатов за 1577 г.» принадлежит здесь герцогу Неверскому, остальное — издателю).

Pasquier, Étienne, Œuvres, 2 vol., Amsterdam, Libraires Associez, 1723.

Recueil de diverses pièces servans a' l'histoire de Henry III, Cologne, Pierre du Marteau, 1660.

Richelieu, cardinal de [под именем Мезере (Mézeray)]. Histoire de la mère et du fils, Amsterdam, Le Cène, 1730.[942]

Ronsard, Pierre de, Œuvres complètes, éd. G. Cohen, Paris, Gallimard/la Pléiade, 1960.

Saulx-Tavannes, Gaspard de, Mémoires [написанные его сыном Жаном], éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1836, série 1, vol. 8, p. 1–434.

Scaliger, Joseph Juste, «Scaligerana», ou Bons mots, rencontres agréables et remarques judicieuses et sçavantes de J. Scaliger…, Cologne, 1695.

Sully, Maximilien de Béthune, duc de, Mémoires des sages et royales Économies d'Ètat domestiques, politiques et militaires de Henry le Grand, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 2, vol. 2 et 3.[943]

Tallemant des Réaux, Gédéon, «La reyne Marguerite»//Historiettes, introduction et annotations d'Antoine Adam, Paris, Gallimard/La Pléiade, 1960, pp. 59–62 (1834).[944]

Thou, Jacques-Auguste de, Mémoires depuis 1553 jusqu'en 1601, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 11, pp. 265–374.

Thou, Jacques-Auguste de, Histoire universelle de Jacques-Auguste de Thou depuis 1543 jusqu'en 1607, 16 vol., Londres/Paris, 1734 (1604–1608).

Turenne, Henri de La Tour d'Auvergne, vicomte de, Mémoires de Henry de La Tour d'Auvergne, vicomte de Turenne et depuis duc de Bouillon, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1839, série 2, vol. 11, pp. 1–54 (1666).

Vair, Guillaume du, Anecdotes inédites de l'histoire de France pendant les XVIe et XVIIe siècles, tirées de la bouche de M. le Garde des sceaux Du Vair et autres//Marguerite de Valois, Mémoires, éd. L. Lalanne, Paris, P. Jannet, 1858.

Villeroy, Nicolas de Neufville, seigneur de, Mémoires d'Estât, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 11, pp. 89–263.

3. Общие исследования об эпохе Возрождения, о женщинах и о близких Маргариты

Albistur, Maïté et Armogathe, Daniel (éd.), Histoire du féminisme français du Moyen Age à nos jours, Paris, Des Femmes, 1978.

Amour et sexualité en Occident, sous la direction de Georges Duby, Paris, Seuil-Points, 1991.

Anonyme, L'Esprit d'Henri IV, ou Anecdotes les plus intéressantes, Traits sublimes, Reparties ingénieuses, et quelques Lettres de ce Prince, Paris, Prault, 1777.

Anquetil, Louis-Pierre, L'Esprit de la Ligue, ou Histoire politique des troubles de France, pendant les XVIe et XVIIe siècles, Paris, Delalain, 1771.

Babelon, Jean-Pierre, Henri IV, Paris, Fayard, 1982.[945]

Bainton, Roland Herbert, Women of the Reformation in France and England, Minneapolis, Augsburg Publishing House, 1973.

Balmas, Enéa et Giraud, Yves, De Villon à Ronsard: XVe—XVIe siècles, vol. 2 de Littérature française, Paris, Arthaud, 1986.

Bayle, Pierre, Dictionnaire historique et critique, Rotterdam, Reinier Leers, 1697, vol. 3.

Bayle, Pierre, Dictionnaire historique et critique, Amsterdam, Compagnie des Libraires, 1734, vol. 4 (1715).

Becoming visible: women in European history, ed. by Renate Bridenthal and Claudia Koonz, Boston, Houghton Mifflin, 1977.

Berriot-Salvadore, Evelyne, Les femmes dans la société française de la Renaissance, Genève, Droz, 1990.

Bertière, André, Le Cardinal de Retz mémorialiste, Genève, Klincksieck, 1977.

Boucher, Jacqueline, Sogfété et mentalités autour de Henri III, 4 vol., Lille, publication de la faculté de Lille-III, 1981.

Bourciez, Edouard, «Nérac au seizième siècle»//Revue des cours et conférences (mars, avril, mai et juillet 1913), pp. 583–591, 780–789, 262–283, 644–658.

Bourgeon, Jean-Louis, «Les légendes ont la vie dure: à propos de la Saint-Barthélemy et de quelques livres récents»//Revue d'histoire moderne et contemporaine, 34 (janv.-mars 1987), pp. 102–116.

Bourgeon, Jean-Louis, «Pour une histoire, enfin, de la Saint-Barthélemy»//Revue historique, 282 (1989), pp. 83–142.

Bourgeon, Jean-Louis, «Qui est responsable de la Saint-Barthélemy?»//L'Histoire, 154 (avril 1992), pp. 69–71.

Breton, Guy, Histoires d'amour de l'histoire de France, 4 vol., Paris, Editions Noir et Blanc, 1956, vol. 3, pp. 1 1–228.[946]

Briquet, Fortunée, Dictionnaire historique, littéraire et bibliographique des Françaises et des étrangères naturalisées en France, Paris, Treuttel et Würtz, an XII (1804).

Boutier, Jean, Dewerpe, Alain et Nordman, Daniel, Un tour de France royal: le voyage de Charles IX (1564–1566), Paris, Aubier, 1984.

Cazaux, Yves, Henri IV ou la Grande victoire, Paris, Albin Michel, 1977.

Champion, Pierre, Catherine de Médicis présente à Charles IX son royaume: 1564–1566, Paris, Grasset, 1937.

Chevallier, Pierre, Henri III: roi shakespearien, Paris, Fayard, 1985.[947]

Cloulas, Ivan, Catherine de Médicis, Paris, Fayard, 1979.[948]

Cocula-Vaillières, Anne-Marie, Brantôme: amour et gloire au temps des Valois, Paris, Albin Michel, 1986.

Constant, Jean-Marie, Les Guise, Paris, Hachette, 1985.

Crue, Francis de, Le parti des Politiques au lendemain de la Saint-Barthélemy: La Molle et Coconat, Paris, Plon, Nourrit et Cie, 1892.

Delumeau, Jean, La civilisation de la Renaissance, Paris, Arthaud, 1967.

Dreux du Radier, Jean-François, Mémoires historiques, critiques et anecdotes des reines et régentes de France, 6 vol., Amsterdam, M. Rey, 1776, vol. 5, pp. 211–317.

Dumoulin, Maurice, «Jacques de La Fin, études et documents sur la seconde moitié du XVIe siècle»//Bulletin historique et philologique [du Comité des travaux historiques et scientifiques], 1895, pp. 150–287.

Erickson, Carolly, Elisabeth Première, Paris, Seuil, 1985.

Febvre, Lucien, Amour sacré amour profane: autour de l'Heptaméron, Paris, Gallimard-Idées, 1971 (1944).

Femmes et pouvoirs sous l'Ancien régime, sous la dir. de Danielle Haase-Dubosc et Eliane Viennot, Paris, Marseille, Rivages, 1991.

Festugière, Jean, La Philosophie de Vamour de Marsile Ficin et son influence sur la littérature française au XVIe siècle, Paris, Vrin, 1941.

Garrisson, Janine, Tocsin pour un massacre: la saison des Saint-Barthélemy, Paris, éd. d'Aujourd'hui, 1975.

Histoire de France depuis les origines jusqu'à la Révolution, sous la direction d'Ernest Lavisse, vol. VI (Jean-Hippolyte Mariéjol): La Réforme et la Ligue, T Edit de Nantes, 1559–1598 (1) et Henri IV et Louis XIII, 1598–1643 (2), Paris, Hachette, 1904–1905.

Histoire de la France religieuse, sous la direction de Jacques Le Goff et René Rémond, Paris, Seuil, 1988.

Histoire des femmes en Occident, sous la dir. de Georges Duby et Michelle Perrot, Paris, Plon, 1991: vol. 2 sous la direction de Natalie Zemon Davis et Arlette Farge.[949]

Holt, Маек P., The Duke оf Anjou and the politique struggle during the Wars оf Religion, London, New York, Melbourne, Cambridge University Press, 1986.

Imberdis, André, Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVIe et XVIIe siècles, Moulins, 1840, vol. 2.

Jenkins-Blaisdell, Charmarie, «Renée de France between Reform and Counter-Reform»//Archiv fur Reformationgeschichte, 63(1972), S. 196–226.

Jouanna, Arlette, Le devoir de révolte: la noblesse française et la gestation de l'État moderne (1559–1661), Paris, Fayard, 1989.

Keating, Louis Clark, Studies on the literary salon in France, 1550–1615, Cambridge, Mass., Harvard University press, 1941.

Kelso, Ruth, Doctrine for the lady of the Renaissance, Urbana, University of Illinois press, 1956.

La Faille, Germain de, Annales de la ville de Toulouse, 2 vol., Toulouse, imprimerie de G. L. Colomyes, 1701.

La Ferrière, Hector de, Les Deux cours de France et d'Angleterre au XVIe siècle, Paris, Ollendorf, 1895.

La Porte, l'abbé Joseph, de aidé du marquis J.-F. de La Croix, Histoire littéraire des femmes françoises, ou Lettres historiques et critiques, 3 vol., Paris, Lacombe, 1769.

Lavaud, Jacques, Un poète de cour au temps des derniers Valois, Philippe Desportes (1546–1606), thèse de lettres, Paris, Droz, 1936.

Lazard, Madeleine, Images littéraires de la femme à la Renaissance, Paris, PUF, 1985.

Lefranc, Abel, La vie quotidienne au temps de la Renaissance, Paris, Hachette, 1939.

Le Roux de Lincy, Antoine (et Leynardier, C. pour le vol. 2), Les Femmes célèbres de l'ancienne France: Mémoires historiques sur la vie publique et privée des femmes françaises, depuis le Ve siècle jusqu'au XVIIIe, 2 vol., Paris, Leroi, 1847, et A. de Vresse, 1858.

Le Roy Ladurie, Emmanuel, L'Etat royal: de Louis XI à Henri IV: 1460–1610, Paris, Hachette, 1987.[950]

Lhoest, Benoît, L'amour enfermé: amour et sexualité dans la France du XVIe siècle, Paris, Olivier Orban, 1990.

Maclean, Ian, The Renaissance notion of woman: a study in the fortunes of scholasticism and medical science in European intellectual life, London, New York, Melbourne, Cambridge university press, 1980.

Maclean, Ian, Woman triumphant: feminism in French literature, 1610–1652, Oxford, Clarendon press, 1977.

Mattingly, Garrett, Renaissance diplomacy, Boston, Houghton Mifflin Company, 1971 (1955).

Maulde La Clavière, René de, Vers le bonheur! Les femmes de la Renaissance, Paris, Perrin, 1898.

Mézeray, François Eudes de, Histoire de France depuis Faramond jusqu'à maintenant, 3 vol., Paris, Guillemot, 1643–1651.

Mézeray, François Eudes de, Histoire de France depuis Faramond jusqu'au règne de Louis le Juste, nouvelle édition, 3 vol., Paris, Thierry, Guignard, Barbin, 1685.

Michelet, Jules, Histoire de France, Paris, Calmann-Lévy, 1923, vol. 10–12 (La Renaissance [1855], La Réforme [1855], Les Guerres de Religion [1857], La Ligue et Henri 11/[1857], Henri IVet Richelieu [1858], Paris, Chamerot).

Morel, Jacques, De Montaigne à Corneille: 1572–1660, vol. 3 de Littérature française, Paris, Arthaud, 1986.

Orieux, Jean, Catherine de Médicis ou la Reine noire, Paris, Flammarion, 1986.

Péréfixe, Hardouin de Beaumont de, Histoire du Roy Henry le Grand, Paris, E. Martin, 1661.

Prudhomme, Louis Marie, Les crimes des reines de France depuis le commencement de la monarchie jusqu'à Marie-Antoinette, Paris, Bureau des Révolutions de Paris, 1791.

Ritter, Raymond, Cette grande Corisande, Paris, Albin Michel, 1936.

Ritter, Raymond, Catherine de Bourbon, la s ur d'Henri IV, 1559–1604, 2 vol., Paris, J. Touzot, 1985.

Roelker, Nancy Lyman, Queen of Navarre, Jeanne d'Albret, 1528–1572, Cambridge (Massachusetts), The Belknap Press of Harvard University Press, 1968.

Roelker, Nancy Lyman, «The rôle of noblewomen in the French Reformation»//Archiv fur Reformationsgeschichte, 63 (1972), S. 168–195.

Roelker, Nancy Lyman, «The appeal of calvinism to French noblewomen in the sixteenth century»//Journal of Interdisciplinary History, 11 (1972), p. 391–418.

Rouillon-Petit, F., Histoire des reines de France, Paris, Pillet aîné, 1821.

Rousselot, Paul, Histoire de l'éducation des femmes en France, Paris, Didier, 1883.

Sealy, Robert J., The Palace Academy of Henry III, Genève, Droz, 1981.

Solé, Jacques, L'Amour en Occident à l'époque moderne, Bruxelles, Complexe, 1984 (1976).

Sutherland, Nicola Магу, The massacre of St. Bartholomew and the European conflict 1559–1572, London, Macmillan, 1973.

Telle, Émile V., L'Œuvre de Marguerite d'Angoulème, reine de Navarre, et la Querelle des femmes, Genève, Slatkin Reprints, 1969 (1937).

Thomas, Antoine Léonard, Essai sur le caractère, les murs et l'esprit des femmes dans les différens siècles, Paris, Moutard, 1772.

Les Valeurs chez les mémorialistes français du XVIIe siècle avant la Fronde, Strasbourg-Metz, 18–20 mai 1978, actes du colloque publiés par Noémi Hepp et Jacques Hennequin, Paris, Klincksieck, 1979.

Varillas, Antoine, Histoire de Henri III, Paris, Claude Barbin, 1694.

Vie, dom Claude de, et Vaissete, dom Jean Joseph, Histoire générale de Languedoc, Toulouse, Paya, 1840–1846.

Voltaire, Essais sur les murs et l'esprit des nations et sur les principaux faits de l'histoire depuis Charlemagne jusqu'à Louis XIII, 2 vol., Paris, Garnier frères, 1963 (1756).

Vose, Heather Margaret, «That "righte English Woman" [Marguerite of Navarre]»//Sixteenth Century Journal, 16 (1985), p. 315–333.

Yates, Frances A., The French academies of the sixteenth century, London, Sixteenth-Century Studies of Warburg Institute, 1947.

4. Исследования о Маргарите[951]

«Ce que le couronnement de Marie de Médicis et le deuil d'Henri IV ont coûté à la reine Marguerite»//Documents inédits XVIe—XVIIe siècle, 1 (1965), pp. 24–25 (напечатан счет, показывающий стоимость церемонии в буквальном смысле).

«Henri III et Marguerite de Valois»//Bulletin de la Société de l'histoire de France (1851–1852), pp. 342–344 (о письме герцогини д'Юзес королю по поводу встречи Маргариты с королем Наваррским в 1578 г.).

«Une lettre d'Antoine de Bourbon à sa tante Antoinette de Bourbon, duchesse de Guise: il lui annonce les fiançailles de son fils Henri de Navarre avec Marguerite de Valois, 3 mars 1557»//Bulletin de la Société des amis du château de Pau (1972), pp. 27–32.

Andrieux, Charles, «Souvenir de la reine Margot en Auvergne»//Amitiés Foréziennes, 4 (1924–1925), pp. 230–245, 297–302.

Babelon, Jean, La reine Margot, Paris, Berger-Levrault, 1965.

Babelon, Jean, «La reine Margot»//Cahiers numismatiques, 5 (1965), pp. 133–135.

Baguenault de Puchesse, Gustave, «Une prétendue lettre de Henri III»//Revue des questions historiques, 20 (juillet 1898), pp. 194–204.

Baguenault de Puchesse, Gustave, «Le renvoi par Henri III de Marguerite de Valois et sa réconciliation avec le roi de Navarre d'après des documents inédits, août 1583 — avril 1584»//Revue des questions historiques, 70 (1901), p. 389–409.

Baguenault de Puchesse, Gustave, «Dix années de la vie de Marguerite de Valois»//Revue des questions historiques, 74 (1903), p. 158–163 (рецензия на книгу: Lauzun, Philippe, Itinéraire…).

Barret, Claude, Les Folles amours de la reine Margot, Paris, Gallimard, collection «Les Amours célèbres», 1959.

Bazin (Anaïs de Raucou, dit), «La reine Marguerite»//Études d'histoire et de biographie, Paris, Chamerot, 1844, pp. 75–125 (Revue de Paris, 3, 1843).

Bonnardot, Alfred, «Le Petit Olympe, propriété de la reine Marguerite de Valois à Issy»//Bulletin de la Société de l'histoire de Paris et de VIle-de-France (1879), pp. 167–175.

Castelnau, Jacques, Marguerite de Navarre: la reine Margot, 1492–1549 (sic), Paris, Payot, 1981 (1945).

Chamberlin, Eric Russell, Marguerite of Navarre, New York, Dial Press, 1974.

Charpentier, Hélène, «Amour, politique et religion dans la vie et dans les «Mémoires» de Marguerite de Valois»//Littératures — Région — Religions, actes du 5e colloque de littérature régionale, Pau, 3 et 4 avril 1987, Bordeaux, Presses universitaires de Bordeaux, 1988, pp. 33–56.

Clarke, John, A study of the narrative structures of two sixteenth-century «mémorialistes»: Marguerite de Valois and Brantôme, a dissertation presented for the degree of Ph.D. at Johns Hopkins University in 1981, Ann Arbor (Mich.), University Microfilms International, 1981.

Clémens, Jacques, «La renaissance de la fonction politique des villes de l'Agenais: Marguerite de Valois en Gascogne, 1578–1586»//Revue de l'Agenais (1972), pp. 19–27.

Colomiès, Paul, Mélanges historiques, Orange, Jacques Rousseau, 1675, pp. 86–90.

Coppin, Joseph, «Marguerite de Valois et le Livre des créatures de Raymond Sebond»//Revue du XVIe siècle, 10(1923), pp. 57–66.

Coste, père Hilarion de, «La Reyne Marguerite, duchesse de Valois»//Coste, Les Eloges et vies des reynes, princesses, dames et damoiselles illustres en piété, en courage et en doctrine, qui ont fleuri de nostre temps et du temps de nos pères…, 2 vol., Paris, Sebastien et Gabriel Cramoisy, 1647 (1630).

Couture, Léonce, «La reine Marguerite, d'après quelques publications méridionales»//Revue de Gascogne, 38 (1897), pp. 433–511 (отчет о нескольких исследованиях).

Danclos, Anne, La Vie tragique de la reine Margot, Paris, Fernand Lanore/François Sorlot, 1988.

Delorme, Albert, «La reine Margot»//Revue de synthèse, 1 (1972), pp. 150–151 (рецензия на издание «Мемуаров», осуществленное Ивом Казо).

Dienne, Édouard, comte de, «La Reine Marguerite à Carlat»//Revue de la Haute-Auvergne, 5 (1903), pp. 290–295 (рецензия на книгу: Lauzun, Philippe, Itinéraire…).

Donnay, Maurice, La Reine Margot, Paris, Éditions de Paris, 1946.

Droz, Eugénie, «La reine Marguerite de Navarre et la vie littéraire à la cour de Nérac, 1579–1582»//Bulletin de la société des bibliophiles de Guyenne, 80 (juilletdéc. 1964), pp. 77–120.

Duplomb, Charles, L'Hôtel de la reine Marguerite, première femme de Henri /1/, Paris, L. Willem, 1881.

Elbée, Jean d', «Margot, reine sans royaume»//Revue universelle, 79 (1940), p. 299 (критический отзыв о романе Жанны Гальзи [Galzy]).

Erlanger, Philippe, La Reine Margot ou la Rébellion, Paris, Perrin, 1972.

Féret, Pierre, «La nullité du mariage de Henri IV avec Marguerite de Valois»//Revue des questions historiques, 20 (1876), pp. 77–114.

Frémy, Édouard, Essai sur les duchesses Marguerite de Valois et Louise de Montpensier, l'une femme, l'autre petite-fille de Henri IV, leurs écrits et leur caractères, Paris, 1865.

Garnier, Armand, «Un scandale princier au XVIe siècle, 1583»//Revue du XVIe siècle, 1 (1913), pp. 153–189, 335–391, 561–612.

Gomart, Charles, Les sièges du Câtelet//Bulletin de la Société académique de Laon, 14 (1864), pp. 37–40.

Gorsse, Pierre de, Reines en vacances, Paris, Éditions de Pavois, 1949.

Grandidier, Charles, Le Séminaire d'Issy, ancien château de Marguerite de Valois, Paris, chez l'auteur, 1853.

Habasque, Francisque, «La domination de Marguerite de Valois à Agen, d'après les pièces d'archives»//Bulletin historique et philologique (du Comité des travaux historiques et scientifiques) [1890], pp. 226–256.

Haldane, Charlotte Franken, Queen of hearts: Marguerite of Valois («La Reine Margot»), 1553–1615, London, Constable, 1968.

La Ferrière, Hector de, «Marguerite de Valois»//La Ferrière, Trois amoureuses au XVIe siècle: Françoise de Rohan, Isabelle de Limeuil, la reine Margot, Paris, Calmann-Lévy, 1885, pp. 127–315 (Revue des Deux Mondes, 5 [1884], pp. 552–584 et 6 [1884], pp. 134–165).

Lagrange-Ferrègues, G. de, «Nérac: les fournisseurs de la Reine»//Revue de l'Agenais (1962), pp. 39–45.

Lauzun, Philippe, «Marguerite de Valois et la ville de Condom en 1580»//Revue de Gascogne, 22 (1880), pp. 5–16.

Lauzun, Philippe, Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne d'apres ses livres de comptes, 1578–1586, Paris, Picard, 1902.

Lauzun, Philippe, «Un voyage de Marguerite de Valois aux eaux d'Encausse en Comminges en 1584»//Bulletin de la Société d'histoire et d'archéologie du Gers, 14 (1913).

Lavergne, A., «Marguerite de Valois en Gascogne»//Bulletin de la Société d'histoire et d'archéologie du Gers, 4 (1903), pp. 56–58 (рецензия на книгу: Lauzun, Philippe, Itinéraire…).

Marguerite de France, reine de Navarre et son temps, Actes du colloque d'Agen, 12–13 octobre 1991, Agen, Centre Matteo Bandello, 1994.

Mariéjol, Jean-Hippolyte, «Marguerite de Valois, reine de Navarre, en Gascogne, sept. 1578-fév. 1582»//Revue de Paris, 29 (1922), pp. 505–534, 773–800.

Mariéjol, Jean-Hippolyte, La Vie de Marguerite de Valois, reine de Navarre et de France (1553–1615), Paris, Hachette, 1928.

Masson, André, «La guirlande de Marguerite de Valois»//Bulletin de la Société des amis du château de Pau, 72 (1977), pp. 159–163 (о рукописи Луи Папона «Hymne à la très illustre princesse Marguerite de Valois»).

Méras, Matthieu, «La joyeuse entrée de la reine Margot à Montauban, 1579»//Recueil de l'Académie de Montauban (1965–1966), pp. 115–126.

Merki, Charles, «La domination de Marguerite de Valois à Agen»//Revue hebdomadaire, 12 (1904), pp. 169–184, 308–324.

Merki, Charles, La reine Margot et la fin des Valois, 1553–1615, Paris, Plon, 1905.

Mongez, Antoine, Histoire de la reine Marguerite de Valois, première femme du roi Henri IV, Paris, Ruault, 1777.

Naud, Joseph, «Marguerite de Valois»//Naud, Le Château d'Issy et ses hôtes, Paris, Champion, 1926, pp. 54–100.

Paul, Georges, «Claude François, seigneur de Pominy et des Grèzes, et la reine Marguerite de Valois»//Amitiés foréziennes, 5 (1925), pp. 666–677, 764–779.

Pédron, François, La Reine Margot: L'Amour et la gloire, Paris, Laffont, 1985.

Ratel, Simone, «La Cour de la reine Marguerite»//Revue du XVIe siècle, 11 (1924), pp. 1–29, 193–207; 12 (1925), pp. 1–43.

Rival, Paul, La Folle vie de la Reine Margot, Paris, Firmin-Didot, 1929.

Robert, Jean, «Comédies et ballets au temps de Marguerite de Valois»//Bulletin de la Société d'histoire et d'archéologie du Gers, 72 (1977), pp. 145–156.

Saint-Marc Girardin (Marc Girardin, dit), «Les Mémoires»//Saint-Marc Girardin, Tableau de la littérature française au XVIe siècle, Paris, Didier, 1862.

Saint-Poney, Léo, comte de, Histoire de Marguerite de Valois, reine de France et de Navarre, 2 vol., Paris, Gaume et Cie, 1887.

Sainte-Beuve, Charles-Augustin, «La reine Marguerite, ses Mémoires et ses lettres»//Sainte-Beuve, Causeries du lundi, 11 vol., Paris, Garnier frères, 1853, vol. 6, p. 148–162.

Savine, Albert, La Vraie reine Margot, d'après les documents d'archives et les Mémoires, Paris, Michaud, Collection historique illustrée, 1908.

Schrenk, Gilbert, «Brantôme et Marguerite de Valois: d'un genre l'autre, ou les Mémoires incertains»//La cour au miroir des mémorialistes: 1530–1682, actes du Colloque du Centre de philologie et de littérature romanes de Strasbourg, 16–18 novembre 1989, sous la direction de Noémi Hepp, Paris, Klincksieck, 1991, pp. 183–192.

Strage, Mark, Women of power: the life and times of Catherine de Medici, New York, Harcourt Brace Jovanovich, 1976.

Tauzin, J.-J. Camille, «Le mariage de Marguerite de Valois»//Revue des questions historiques, 80 (1906), pp. 447–498.

Thomas, Marcelle-Georges, «De la cour de la reine Margot a' la Visitation»//L'Auvergne littéraire, artistique et historique, 164 (1959), pp. 21–28.

Vaissière, Pierre de, «Le divorce satyrique ou les amours de la Reine Margot»//Revue des questions historiques, 125 (1936), pp. 131–139.

Vaissière, Pierre de, «Marguerite de Valois et la Ligue en Auvergne. Carlat-Usson»//Revue des questions historiques, 1938, pp. 15–35 (janvier), pp. 3–26 (mars).

Vaissière, Pierre de, «Marguerite de Valois, princesse de la Renaissance»//Revue d'histoire de la philosophie, 7 (1938), pp. 97–104.

Vaissière, Pierre de, «Reine sans couronne: les dernières années de la reine Margot à Paris»//Revue des études historiques, 105 (1938), pp. 17–44.

Vaissière, Pierre de, «La jeunesse de la reine Margot»//Humanisme et Renaissance, 7 (1940), pp. 7–44, 190–212.

Vasseur, Léon, La Reine Margot, son exil au château d'Usson: résumé de la vie de la plus amoureuse des reines, Issoire, A. Vessely, 1934.

Vaucheret, Étienne, «De Brantôme à Dumas: une double image de la reine Margot»//Béarn et Gascogne, de la réalité historique à la fiction romanesque, 3e colloque de littérature régionale, Cahiers de l'universite; de Pau, Nouvelle série, n°6 (1985), pp. 87–111.

Viennot, Éliane, «Marguerite de Valois et La Ruelle mal assortie: une attribution erronée»//Nouvelle Revue du XVIIe siècle, 10 (1992), pp. 81–98.

Viennot, Éliane, «Les poésies de Marguerite de Valois»//XVIIe siècle, 183 (avril-juin 1994), pp. 349–375.

Viennot, Éliane, «De la reine Marguerite à La Reine Margot: les lectures de l'histoire d'Alexandre Dumas»//L'École des Lettres, 13–14 (juillet 1994), pp. 81–105.

Warny, Guy de, «Le voyage diplomatique de la reine Margot aux Pays-Bas espagnols»//Aux Carrefours de l'Histoire, 24 (1959), pp. 969–973.

Williams, Hugh Noël, Queen Margot, wife of Henry of Navarre, London, New York, Harper and Brothers, 1907.

5. Художественные произведения, где упоминается Маргарита, в хронологическом порядке

Шекспир, Уильям, Бесплодные усилия любви (Loves Labours Lost), 1595 (?).

Urfé, Honoré d', L'Astrée, Paris, Du Bray, 1607.

Dampmartin, Pierre de (текст переработан Сорелем), La Fortune de la Cour, ouvrage curieux tiré des Mémoires d'un des principaux conseillers du duc d'Alençon, frère du roy Henry III, Paris, Nicolas de Sercy, 1642.

La Ruelle mal Assortie//Nouveau Recueil des pièces les plus agréables de ce temps, éd. Charles Sorel, Paris, Nicolas de Sercy, 1644, pp. 95–101.

Conti, Louise-Marguerite de Lorraine, princesse de, Histoire des amours du Grand Alcandre, Paris, Vve Guillemet, 1651.

Le Moyne, père Pierre, «Consolation à Endoxe [Eudoxie]»//Le Moyne, Entretiens et lettres poétiques, Paris, Étienne Loyson, 1665.

Mademoiselle de Tournon, Paris, Claude Barbin, 1678.

Brye, Robert de, Le duc de Guise, surnomè te Balafré, Paris, Michel Brunet, 1695.

Le Chansonnier des Grâces, 1819, pp. 35–36; 1821, pp. 133–134.

Mérimée, Prosper, Chronique du règne de Charles IX (1572), Paris, A. Mesmer, 1829.[952]

Stendhal, Le Rouge et le Noir, Paris, A. Levavasseur, 1831.[953]

Пре-о-Клер, опера Ф. Герольда, либретто Планара, 1832.

Гугеноты, опера Д. Мейербера, либретто Э. Скриба, 1836.

Dumas, Alexandre, La Reine Margot, Paris, Bureau du Siècle, 1852.[954]

Beauvoir, Roger de, Le moulin d'Heilly, Paris, Lévy, 1872.

Galzy, Jeanne, Margot, reine sans royaume, Paris, Gallimard, 1939.

Bourdet, Édouard, Margot, pièce en deux actes et treize tableaux//Théâtre, vol. III, Paris, Stock, 1949, pp. 424–599.

Robert Merle, Paris, ma bonne ville…, Paris, Plon, 1980.

Robert Merle, Le prince que voilà, Paris, Plon, 1982.

6. Избранная библиография на русском языке[955]

Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы/Издание подготовлено В. В. Шишкиным, Л. Ангаром, Э. Вьенно. Санкт-Петербург: Евразия, 2010.

Варфоломеевская ночь: событие и споры/Под ред. П. Ю. Уварова. М.: Изд-во РГГУ, 2001.

Новоселов В. Р. Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI — начале XVII столетия. СПб.: Изд-во «Атлант», 2005.

Фрида Леони. Екатерина Медичи. М.: Аст, 2006.

Шишкин В. В. Королевский двор и политическая борьба во Франции в XVI–XVII веках. СПб., Изд-во «Евразия», 2004.

Шишкин В. В., Лоран Ангар. Наваррский двор глазами Маргариты де Валуа: реальность и представление//Средние века. Вып. 72 (1–2). М., 2011. С. 194–213.

Шишкин В. В. «Истинная католичка» замужем за гугенотским лидером: пример Маргариты де Валуа//Исторический журнал — научные исследования. 6. М.: Изд-во Nota Вепе, 2011. С. 59–67.

Об авторе

Элиан Вьенно — профессор ренессансной литературы в Университете Сент-Этьен. Создатель Ассоциации изучения французских женщин эпохи Старого порядка (SIEFAR), автор основательного исследования «Франция, женщины и власть». За выдающиеся научные заслуги и общественную деятельность в 2009 г. стала кавалером Ордена Почетного легиона.

Примечания

1

Настоящая книга написана в 1989–1993 гг. (прим. пер.).

2

Речь идет о «Marguerite de Valois» Жана-Ипполита Марьежоля (J.-H. Mariéjol), о которой еще пойдет речь. (прим. пер.).

3

Имеется в виду книга Ги Бретона, многократно переиздававшаяся во Франции и, в частности, переведенная на русский язык. См. приложение к настоящей книге (прим. пер.).

4

Все цитаты из «Мемуаров» Маргариты Валуа приводятся по изданию: Маргарита де Валуа (1553–1615). Мемуары. Избранные письма. Документы/Сост., пер., прим., публ. В. В. Шишкина при участии Элиан Вьенно и Лорана Ангара. СПб.: Евразия, 2010. (прим. пер.).

5

Hilarion de Coste, Les Éloges et vies des reynes, princesses, dames et damoiselles illustres… Paris, Cramoisy, 1647, vol. 2, p. 292.

6

Выражение Брантома (Pierre de Bourdeille, abbé de Brantôme, Œuvres complètes, éd. L. Lalanne, Paris, Veuve Jules Renouard, 1864–1896, vol. 9, p. 220), но сходным образом думали все его современники.

7

См. Madeleine Lazard, Images littéraires de la femme à la Renaissance, Paris, PUF, 1985, pp. 95 et suiv.

8

Cм. Paul Rousselot, Histoire de Vèducation des femmes en France, Paris, Didier, 1883, vol. 1, chapitre 3.

9

Cм. Léo de Saint-Poney, Histoire de Marguerite de Valois, reine de France et de Navarre, Paris, Gaume et Cie, 1887, vol. 1, pp. 14 et suiv. Непохоже, чтобы ее обучал Жак Амио, ставший в 1554 г. наставником ее старших братьев; в любом случае, знаменитому переводчику «Параллельных жизнеописаний» Плутарха предстояло покинуть свою должность в 1560 г.

10

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 7, p. 75.

11

Поскольку мой рассказ имеет строго хронологический характер, извлечения из «Мемуаров» будут приводиться без указания страниц.

12

См. Emmanuel Le Roy Ladurie, L'Etat royal: de Louis XI à Henri IV: 1460–1610, Paris, Hachette, 1987, p. 199 et suiv. [Русский перевод: Эмманюэль Ле Руа Ладюри. Королевская Франция от Людовика XI до Генриха IV: 1460–1610/Пер. Е. Н. Корендясова и В. А. Павлова. М.: Международные отношения, 2004.]

13

Д'Обинье пишет: «Первое заседание открылось 13 декабря в присутствии короля, королевы его матери, господина герцога Орлеанского, госпожи Маргариты, короля Наваррского, герцогини Феррарской…» (Agrippa d' Aubigne, Histoire universelle, 1550–1601, éd. Alphonse de Ruble, Paris, Renouard, 1886–1909, vol. l,p. 304).

14

Эдуард Александр, будущий Генрих III, тогда был герцогом Орлеанским, но Маргарита в «Мемуарах» называет его герцогом Анжуйским — титулом, который он получит в 1566 г. и сохранит до избрания королем Польши в 1573 г.; имя он изменит в момент конфирмации в 1564 г.

15

См. Jean-Pierre Babelon. Henri IV. Paris, Fayard, 1982, p. 93–4. [Русский перевод: Бабелон, Жан-Пьер. Генрих IV/Пер. Д. Вальяно. Ростов н/Д: Феникс, 1999.]

16

Младший брат Маргариты носил тогда имя Эрюоль и был герцогом Анжуйским; он станет Франсуа и герцогом Алансонским в 1566 г., а потом, в 1577 г., снова герцогом Анжуйским; королева неизменно называет его Алансонским.

17

Ronsard, Œuvres complètes, éd. G. Cohen, Paris, Gallimard-la Pléiade, 1976, vol. 1, p. 935.

18

См. письмо короля Наваррского Антуана де Бурбона своей сестре, герцогине Неверской (Lettres d'Antoine de Bourbon et de Jehanne d'Albret, éd. marquis de Rochambeau, Paris, Renouard, 1877, p. 144, от 21.03.1556); Брантом тоже цитирует письмо, которое прислала его матери Жанна д'Альбре, сообщая ей эту новость (Brantôme, Œuvres complètes…, vol. 8, p. 44). Многочисленные упоминания об этих планах сохранились в дипломатической переписке.

19

Catherine de Médicis, Lettres, éd. Hector de la Ferrière et Baguenault de Puchesse, Paris, Imprimerie nationale, 1880–1909, vol. 1, p. 576, et vol. 2, p. 106.

20

См. соответственно: Abel Desjardins, Négociations diplomatiques de la France avec la Toscane, 1311–1610, documents recueillis par Giuseppe Canestrini, Paris, 1859–1886, vol. 3, p. 445; Catherine, Lettres, vol. 2, p. 230; vol. 10, p. 109.

21

Michel de Castelnau, sieur de La Mauvissière, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 9, p. 499.

22

Более подробные сведения о «большом путешествии» и его политической подоплеке см.: Pierre Champion, Catherine de Médicis présente à Charles IX son royaume: 1564–1566, Paris, Grasset, 1937; V. E. Graham and W. McAllister Johnson, The Royal tour of France by Charles IX and Catherine de' Medici: festivals and entries, 1564–66, Toronto, 1979; Boutier et al. Un tour de France royal: le voyage de Charles IX (1564–1566), Paris, Aubier, 1984.

23

Cм. Mack P. Holt, The Duke of Anjou and the politique struggle during the Wars of Religion, London, New York, Melbourne, Cambridge University Press, 1986, p. 10.

24

Cм. Calendar of State Papers: Foreign Sériés, of the Reign of Elizabeth, London, His Majesty's Stationery Office, 1863–1950, vol. 7, pp. 331 and 335.

25

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 7, p. 174.

26

Ibid., vol. 7, p. 370.

27

Cм. Holt, The Duke of Anjou… pp. 10–11.

28

B 1585 г. она даже скажет савойскому послу: «[Елизавета была] дочерью, которую я любила больше всех из своих детей» (René de Lucinge, Lettres sur les débuts de la Ligue (1585), éd. Alain Dufour, Genève/Paris, Droz/Minard, 1964, p. 151).

29

Catherine, Lettres, vol. 3, p. 221.

30

Ibid., p. 279; дополнительные подробности об этих долгих переговорах — см. статью: J.C. Tauzin, «Le mariage de Marguerite de Valois», Revue des questions historiques, 80 (1906), pp. 447–98.

31

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 72–73; выражения «брат-король» и «сестра-королева» здесь могут быть только привычными для мемуариста речевыми оборотами — действительно, Генрих стал королем Франции весной 1574 г., когда Маргарита уже два года была королевой Наварры, но когда доброе согласие между ними уже осталось в прошлом; весьма маловероятно, что он имеет в виду краткий период (май-ноябрь 1573 г.), когда Генрих уже был королем Польши, но еще оставался во Франции; если же остановиться на гипотезе речевых оборотов, то Брантом говорит либо о времени до ссоры осенью 1569 г., либо о двух годах перед Варфоломеевской ночью (1570–1572), когда брат и сестра совершенно примирились, вопреки тому, что утверждают «Мемуары».

32

Эта сцена в ее «Мемуарах» описана среди событий иного времени — мы увидим, почему, — весны 1574 г.

33

Philippe Hurault, comte de Chevemy, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 10, p. 469.

34

Gaspard de Saulx-Tavannes, Mémoires [написанные его сыном Жаном], éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1836, série 1, vol. 8, p. 320 et suiv.

35

Cм.: Pierre Chevallier, Henri III: roi shakespearien, Paris, Fayard, 1985, p. 116. [Русский перевод: Шевалье, Пьер. Генрих III: Шекспировский король/Пер. Е. Хохловой. М.: Терра, 1997.]

36

См. Ibid., р. 128.

37

См. Ivan Cloulas, Catherine de Médicis, Paris, Fayard, 1979, p. 250. [Русский перевод: Клула, Иван. Екатерина Медичи/Пер. С. В. Пригорницкой. Ростов-н/Д: Феникс, 1997.]

38

См. Chevallier, Henri III, p. 122.

39

См. обе главы, которые я посвятила этому сюжету в своей диссертации: Eliane Viennot, La vie et Voeuvre de Marguerite de Valois: discours contemporains, historiques, littéraires, légendaires, thèse de l'université de Paris-III, 1991, «La famille, ou le pouvoir du sang», pp. 18–49, et «Pouvoir exercé, pouvoir contesté», pp. 111–47.

40

Catherine, Lettres…, vol. 3, p. 289 (от 25.12.1569).

41

Discours Merveilleux de la Vie, Actions et Dèportements de Catherine de Medicis, Royne mere…, s. 1., 1575.

42

Brantôme, Œuvres complètes…, vol. 9, p. 553.

43

Cм. Jacques Lavaud, Un poète de cour au temps des derniers Valois, Philippe Desportes (1546–1606), Paris, Droz, 1936, pp. 141–151.

44

Cм. Chevallier, Henri III, p. 442.

45

См. Nicola Магу Sutherland, The massacre of St. Bartholomew and the European conflict 1559–1572, London: Macmillan, 1973, p. 120 et seq.

46

18 июня; см. Jean-Hippolyte Mariéjol, La Vie de Marguerite de Valois: Reine de Navarre et de France (1553–1615), Paris, Hachette, 1928, p. 18.

47

Cм. Calendar of State Papers…, vol. 9, p. 291.

48

Catherine, Lettres…, vol. 3, p. 228 (от 14.08.1570).

49

Об этом свидетельствуют различные выражения, встречающиеся в «Мемуарах»: «благородный король Карл», «храбрый государь», «большая и благородная душа», «единственная надежда и поддержка в моей жизни» и т. д.

50

См. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 3, p. 633.

51

См. Michel de La Huguerye, Mémoires inédits, éd. A. de Ruble, Paris, Renouard, 1877–1880, vol. 1, pp. 51 et suiv. Страх перед возможностью союза между домом Гизов и Французским домом был одним из главных аргументов, повлиявших на решение Жанны; однако мемуарист отмечает, что в ее окружении задавались вопросом, не была ли эта угроза хитрым ходом с целью подогреть ее энтузиазм; см. также Babelon, Henri IV, p. 161 et suiv.

52

Catherine, Lettres…, vol. 4, p. 25 (от 8.01.1571).

53

Scipion Dupleix, Histoire générale de France avec Testât de l'Eglise et de l'Empire, Paris, Claude Sonnius, 1621–1628, vol. 3, p. 784; это еще раз подтверждает, что мимолетный флирт между Гизом и Маргаритой быстро кончился.

54

Catherine, Lettres…, vol. 4, p. 75.

55

Ibid., p. 79 (от 30.10.1571).

56

Lettres d'Antoine de Bourbon et de Jehanne d'Albret, p. 340 (от 21.02.1572).

57

Ibid., p. 342.

58

Cм. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 3, p. 758 (от 24.03.1572).

59

Lettres d'Antoine de Bourbon et de Jehanne d'Albret, p. 350 (от 11.03.1572).

60

См. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 3, p. 748 (от 14.02.1572).

61

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 37–38; эта сцена происходит в Блуа.

62

О миссии Ла Моля и внешнеполитических переговорах Франции в этот период см. Sutherland, The massacre of St. Bartholomew…, p. 298–311.

63

См. точное описание Лувра в эпоху Варфоломеевской ночи, сделанное Бабелоном: Babelon, Henri IV, p. 178–179.

64

Catherine, Lettres…, vol. 4, p. ПО (от 14.08.1572). Папа в конце концов отступит перед политикой свершившегося факта, но его разрешение придет лишь гораздо позже, 19 ноября того же года.

65

См. Mariéjol, La Vie de Marguerite…, pp. 40–41.

66

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 3, p. 302.

67

См. описания церемонии, Библиотека Национального собрания, рукопись 1104 (фол. 181–183).

68

Прозвищем Жемчужина Маргариту награждали многие поэты — это традиционная игра слов: margarita по-латыни означает «жемчужина».

69

Ronsard, Œuvres complètes, vol. 1, p. 346–354. Конец первого стихотворения показывает, что оно было написано во время свадьбы: «Тогда я, исполнившись более пылкой отваги,/Удвою мощь своего голоса,/Чтобы донести до наваррских полей/Счастливое согласие священного брака» (р. 350).

70

Ibid., р. 354.

71

См. статью: Catherine Magnien-Simonin, «La jeune Marguerite des poètes (1553–1578)»//Marguerite de France, reine de Navarre et son temps, Actes du colloque d'Agen, 12–13 octobre 1991, Agen, Centre Matteo Bandello, 1994, p. 135–158.

72

Cм. Henri Dubief, «L'historiographie de la Saint-Barthélemy»//Actes du colloque L'amiral de Coligny et son temps (Paris, 24–28 octobre 1972), Paris, Société de l'histoire du protestantisme français, 1974, p. 351–365. Из более поздних см.: Sutherland, The massacre of St. Bartholomew. Jean-Louis Bourgeon, «Les légendes ont la vie dure: à propos de la Saint-Barthélemy et de quelques livres récents»//Revue d'histoire moderne et contemporaine, 34, janv.-mars 1987, p. 102–116.

73

И. Клула пишет, что Екатерина вошла с соглашение с «Анной д'Эсте, герцогиней Немурской, желавшей, чтобы Колиньи поплатился за смерть ее первого мужа» (Cloulas, Catherine…, p. 283–284); по мнению Бабелона, «воля Екатерины не вызывает сомнений», и она «легко нашла подходящее орудие для ее осуществления — герцога де Гиза» (Babelon, Henri IV, p. 183–184); Жан-Мари Констан тоже говорит об «использовании Гизов королевой во время Варфоломеевской ночи» (Jean-Marie Constant, Les Guise, Paris, Hachette, 1984, p. 69); Шевалье возлагает ответственность за покушение на Екатерину и герцога Анжуйского (Chevallier, Henri III, p. 159 et suiv.); Эмманюэль Ле Руа Ладюри пишет, что Екатерина хотела нанести «двойной или тройной удар»: вернуть себе влияние на Карла IX, лишить гугенотскую партию вождя, чтобы сорвать планы похода во Фландрию, и в то же время подорвать репутацию Гизов, которых, бесспорно, должны были счесть виновниками убийства (Le Roy Ladurie, L'Etat royal…, p. 22).

74

Sutherland, The massacre of St. Bartholomew…, p. 328.

75

Это утверждение, противоречащее почти всей историографии Варфоломеевской ночи, подкрепляет новейшие открытия Н.-М. Сазерленд, которая показала, что Карл IX и Колиньи были полностью едины во мнениях относительно намеченного похода в Нидерланды.

76

А именно, T.-А. д'Обинье (Aubigné, Histoire universelle…, vol. 3, p. 304) и Брантом (Brantôme, Œuvres complètes, vol. 4, p. 301); кроме того, Сазерленд напоминает, что, согласно одному памфлету 1578 г., Рец получил от 25 до 30 тыс. экю, чтобы любой ценой не допустить похода во Фландрию; это может говорить о его связи с Гизами (Sutherland, The massacre of St. Bartholomew…, p. 327).

77

Jean de Mergey, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 9, p. 575.

78

Габриель де Леви, барон де Леран.

79

Tavannes, Mémoires, рр. 387, 390.

80

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 58–59.

81

Cloulas, Catherine…, p. 295.

82

См. исследование Janine Garrisson, Tocsin pour un massacre: la saison des Saint-Barthélemy, Paris, Éd. d'Aujourd'hui, 1975.

83

В апреле 1572 г. скончалась королева Польши. Ее супруг Сигизмунд Август II не имел законных детей, и после него корона должна была стать вакантной; еще с лета, полагая, что сейм может избрать герцога Анжуйского, Екатерина отправила на разведку Жана де Баланьи, незаконного сына епископа Жана де Монлюка; в конечном счете, переговоры проведет последний.

84

Отметим, что все это рассуждение опять-таки снимает с Екатерины всякую ответственность за убийство Колиньи.

85

Вероятно, этот разговор имел место не «пять или шесть дней спустя» после резни, как пишет в «Мемуарах» Маргарита, — упоминание «Пасхальных праздников» это исключает; королева часто делает ошибки, когда речь заходит о хронологической привязке событий.

86

Dupleix, Histoire générale…, vol. 3, p. 784. Как интерпретировать это предложение «снова» полюбить герцога де Гиза? Судя по тому, что мы знаем о Екатерине, она никак не могла предложить дочери адюльтер; также невозможно, чтобы она планировала вместе с разводом Маргариты устроить и развод Гиза, это было ей не под силу; с другой стороны, идиллические отношения между Гизом и Маргаритой тогда уже остались в далеком прошлом; надо полагать, либо Екатерина использовала эту формулу по аналогии, предлагая дочери другой брак и на сей раз с мужчиной, которого та могла бы выбрать сама (как в свое время предпочла бы выбрать герцога де Гиза), либо аналогию провела сама Маргарита, либо, что представляется наиболее вероятным, ее слова по-своему изложил Дюплеи… как у него бывало не раз.

87

Chevemy, Mémoires, p. 471.

88

Ла Югери говорит о «большой партии, которая поднялась во Франции под властью герцога Алансонского» (La Huguerye, Mémoires inédits, vol. 1, p. 184); Cм. Francis De Crue, Le parti des Politiques au lendemain de la Saint-Barthélemy: La Molle et Coconat, Paris, Plon, Nourrit et Cie, 1892, особенно pp. 88–103.

89

Cм. Arlette Jouanna, Le devoir de révolte: la noblesse française et la gestation de TÊtat moderne (1559–1661), Paris, Fayard, 1989.

90

Ibid., в частности, pp. 166 et suiv.

91

Мать Клод-Катрин, Жанна де Вивонн (г-жа де Дампьер), была сестрой Анны де Вивонн, матери Брантома; она вышла за Клода де Клермона; брак Клод-Катрин с Альбером де Гонди был мезальянсом для нее и возвышением для него — частое сочетание, в каком находили выгоду обе стороны: ведь графине (равно как герцогине Неверской и Маргарите, положение которых было похожим) предстояло находиться на первом плане в течение всей супружеской жизни.

92

Этого отеля, стоявшего на перекрестке современных улиц Кастильоне и Фобур-Сент-Оноре, больше не существует.

93

См. Frances A. Yates, The French academies of the sixteenth century, London, Warburg Institute, 1947; Robert J. Sealy, The Palace Academy of Henry III, Genève, Droz, 1981.

94

Album de la maréchale de Retz, Bibliothèque nationale, ms. fr. 25455.

95

См. их анализ в издании: Jacques Lavaud, Un poète de cour…, p. 88 et suiv.

96

«Quatrain»//Album de la maréchale de Retz, fol. 112.

97

Тюренн пишет: «В то время [1565–1568] существовал обычай, что молодым людям из хорошего рода было неприлично не иметь возлюбленной, каковую выбирали отнюдь не они и того менее их чувства, но либо оных давали молодым людям родители или старшие родственники, либо сами дамы выбирали тех, чьей службы желали […]. Г-н маршал д'Анвьель […] дал мне в возлюбленные мадмуазель де Шатонёф, каковой я служил весьма усердно, насколько мне могли позволить моя свобода и мой возраст» (Henri de La Tour d'Auvergne, vicomte de Turenne, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1839, série 2, vol. 11, p. 5.)

98

Cм. Jacqueline Boucher, Société et mentalités autour de Henri III, Lille, publication de la faculté de Lille-III, 1981, vol. 1, pp. 147 et suiv.; эта пропорция относится к дворянству в целом — при дворе на одну женщину приходилось по двадцать-тридцать мужчин.

99

Album de la maréchale de Retz, fol. 155–156; я не могу согласиться с Жаком Лаво (Jacques Lavaud, Un poète de cour…, p. 153–167), когда, вслед за многими другими задаваясь вопросом, от чьего имени Депорт написал это произведение, он выбирает Бюсси, отмечая при этом полное несоответствие дат; я, отваживаясь поставить под сомнение его теории и теории некоторых других критиков, полагаю, что Депорт, скорей всего, писал от собственного имени, — откуда и намеки, как во многих его стихах из «Альбома», так и в «Ипполите», на его слишком высокие притязания и на тщетность его надежд; надо ли особо отмечать, что Ипполит, имя многочисленных древних героев мужского пола, имеет всего один женский вариант (и какой!), Ипполита, — царицу амазонок?

100

«Sonnet pour la déesse Eryce»//Album de la maréchale de Retz, fol. 112.

101

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 25, 40 et 41.

102

Ibid., vol. 8, p. 33–34; этот сонет, вероятно, утрачен.

103

Agrippa d'Aubigné, Sa vie à ses enfants, éd. Gilbert Schrenck, Paris, Nizet, 1986, p. 85; эта пьеса будет сыграна на свадьбе герцога де Жуайёза в октябре 1582 г.; отрывки из нее есть в приложениях к «Всемирной истории»: Aubigné, Histoire universelle…, vol. 9, pp. 402 et suiv.

104

Chevemy, Mémoires, p. 472.

105

Cм. Lettres inédites de Marguerite de France, fille d'Henri II, par Roger Peyre, Revue des études historiques (1913), p. 320.

106

Jouanna, Le devoir de révolte…, p. 172.

107

De Crue, Le parti des Politiques…, p. 137 («политиков» и «недовольных» долгое время путали).

108

См. Holt, The Duke of Anjou… pp. 14–33.

109

См. Jouanna, Le devoir de révolte…, p. 174.

110

Pierre de L'Estoile, Mémoires-journaux: 1574–1611, éd. Brunet, Champollion, Halphen, Lacroix, Read, Tamizey de Larroque, Tricotel, Paris, Alphonse Lemerre, 1875–1896, vol. 12, p. 387.

111

Позже он порадуется, что Лa Моль и Коконнас оказались «в клетке», но, похоже, особый зуб он имел на последнего; см. Lettres de Henri III, roi de France, recueillies par Pierre Champion, éd. Michel François, Paris, Klincksieck, 1959, lettres 928 et 943.

112

Archives curieuses de l'histoire de France, depuis Louis XI jusqu'à Louis XVIII, éd. Cimber et Danjou, Paris, Beauvais, 1834–1840, vol. 8, p. 117.

113

Turenne, Mémoires…, p. 16.

114

Cм. Eugénie Droz, «La reine Marguerite de Navarre et la vie littéraire à la cour de Nérac, 1579–1582»//Bulletin de la société des bibliophiles de Guyenne, 80 (juillet-déc. 1964), pp. 100–101.

115

Chevemy, Mémoires, p. 473.

116

Cм. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 3, p. 907 (от 5.03.1574).

117

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 4, p. 224; однако мемуаристы, говорящие о «заключении», в каком находились король Наварры и герцог Алансонский, чаще имеют в виду период после процесса, чем до, когда они были еще достаточно свободны, чтобы предпринимать очередную попытку к бегству.

118

Déclaration de très-illustres princes et seigneurs, les duc d'Alençon et roy de Navarre…, Paris, Jean Morel, 1574 (Bibliothèquenationale, 8° Lb33 366). Каждый текст подписан 24.04.1574, то есть днем ареста принцев (см. Babelon, Henri IV, p. 202).

119

Marguerite de Valois, Mémoire justificatif pour Henri de Bourbon (заголовок принадлежит издателям)//Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, pp. 185–194. Этот текст, впервые опубликованный в приложениях, которые Ле Лабурёр добавил к «Мемуарам» Кастельно (Michel de Castelnau, seigneur de La Mauvissière, Mémoires, éd. Le Laboureur, Paris, Lamy, 1659, vol. 2, pp. 390–394), долгое время был известен под заголовком «Заявление (или показание) короля Наваррского» (Déclaration [ou déposition] du roi de Navarre); об авторстве Маргариты догадались в XVIII в. и с тех пор полтора века регулярно публиковали этот текст вместе с ее «Мемуарами»; «Любопытные архивы», которые его воспроизводят (Archives curieuses…, vol. 8, p. 143), утверждают, что он был подписан 24 марта, но, несомненно, его перепутали с заявлением, вырванным в тот день: Маргарита могла написать эту защитительную речь только в период между 24 марта и 13 апреля.

120

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 4, p. 231; знал ли он, что это Маргарита была автором защитной речи мужа? Об этом он не упомянул ни словом, но с учетом его отношения к королеве трудно представить, что он ничего бы не сказал, если бы знал.

121

Archives curieuses…, vol. 8, p. 175; допрос, который вел де Ту, воспроизведен на р. 143–151.

122

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 3, p. 924 (от 1.05.1574).

123

Дополнение Ле Лабурёра к «Мемуарам» Кастельно: Michel de Castelnau, seigneur de La Mauvissière, Mémoires, éd. Le Laboureur, Paris, Lamy, 1659, vol. 2, pp. 381.

124

Cм. Cloulas, Catherine… p. 373.

125

«Sonnet sur la constance des déesses Callipante, Pistère et Pasithée»//Album de la maréchale de Retz, fol. 48.

126

Cм. Chevallier, Henri III, p. 228 et suiv.

127

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, pp. 60–61.

128

Ibid., pp. 63–65.

129

Cм. ibid., vol. 7, p. 367; действительно, Антраг как раз начинал служить маршальше де Рец.

130

См. L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 33; Catherine, Lettres…, vol. 5, p. 105 (от 20.11.1574).

131

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 138.

132

Cм. Holt, The Duke of Anjou… p. 17.

133

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 6, p. 347.

134

Cм. André Joubert, Un Mignon de la cour de Henri III: Louis de Clermont, sieur de Bussy d'Amboise, gouverneur drAnjou, Angers, Germain et G. Grassin, 1885; также Léo Mouton, Bussy d'Amboise et Madame de Montsoreau, d'après des documents inédits, Paris, Hachette, 1912.

135

Брантом, близкий друг Ле Га, скажет: король ценил его настолько, «что это было при дворе делом странным и неслыханным» (Brantôme, Œuvres complètes, vol. 6, p. 335); Летуаль напишет о «надменном и дерзком миньоне, раздувшемся от милости господина» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, р. 92).

136

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 6, pp. 182 et 185.

137

Ibid., vol. 9, p. 501.

138

Ibid., p. 109.

139

Ibid., vol. 6,p. 187 et 189.

140

С Мельшиор де Ториньи, посещавшей «зеленый салон» маршальши де Рец.

141

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 538; дипломат полагал, что инициатива ссылки принадлежала королю Наварры, но это не вяжется с равнодушной позицией, от которой тот никогда не отступал по отношению к любовным историям жены.

142

Ibid, (резюме Дежардена).

143

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 88; Aubigné, Histoire universelle…, vol. 4, p. 372.

144

Maximilien de Béthune, duc de Sully, Mémoires des sages et royales Economies d'Etat domestiques, politiques et militaires de Henry le Grand, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 2 (vol. 2 et 3), vol. 1, p. 20.

145

Henri III, Lettres…, 1446 (от 15.09.1575).

146

Calendar of State Papers…, vol. 11, p. 144 (от 28.09.1575).

147

Catherine, Lettres…, vol. 10, p. 385. Дата на этом письме, 16.09.1575, несомненно, поставлена ошибочно — оно должно датироваться 19 или 20 сентября. В самом деле, королева здесь упоминает, что Алансон пересек Луару и предложил общее перемирие, что произошло не раньше 18 сентября.

148

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 92–93.

149

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 50 (от 2.11.1575).

150

Calendar of State Papers…, vol. 11, p. 173 (от 2.11.1575).

151

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 6, p. 333–335.

152

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 50.

153

Cм. Chevallier, Henri III, p. 442.

154

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 61.

155

Шеверни также уверяет, что он все еще рассчитывал на пост генерального наместника королевства, и это, наряду с чарами г-жи де Сов, могло бы объяснить, почему на осуществление своего плана он потратил столько времени (Chevemy, Mémoires, p. 477); об этих колебаниях и самом отъезде см. Babelon, Henri IV, p. 211–213.

156

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 114.

157

Henri III, Lettres…, 1797 (от 26.04.1576).

158

«Quelques lettres de Marguerite de Valois», éd. Philippe Lauzun, Revue de l'Agenais, (1917), p. 164.

159

Тем не менее, я ради ясности рассказа буду по-прежнему называть его Алансоном, как, впрочем, делало большинство современников и сама Маргарита. Мир в Больё, или Лошский мир, или мир Месье, Маргарита всегда называла Санским миром.

160

Работ, посвященных платонизму эпохи Возрождения, очень много; следовало бы упомянуть все исследования о женщинах в XVI в., о Маргарите Наваррской и о литературе Возрождения. За последние десятилетия главный вклад в изучение этого вопроса внесли следующие книги: Jean Festugière, La Philosophie de l'amour de Marsile Ficin et son influence sur la littérature française au XVIe siècle, Paris, Vrin, 1941; Ruth Kelso, Doctrine for the lady of the Renaissance, Urbana, University of Illinois press, 1956; Ian Maclean, The Renaissance notion of woman, Cambridge, Cambridge university press, 1980.

161

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 68; перевод мой [Э. В.].

162

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 156.

163

Ibid.

164

Chevallier, Henri III, p. 334.

165

Henri III, Lettres…, 2062 (от 7.10.1576).

166

См. L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 157.

167

Ibid., p. 160.

168

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 4, p. 515.

169

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 92 (от 4.12.1576).

170

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 35.

171

См. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, pp. 95 (тосканские депеши от 16.12.1576), 98 (от 28.12.1576), 101 (от 8.01.1577).

172

Louis de Gonzague, duc de Nevers, Mémoires, éd. Gomberville, Paris, T. Jolly, 1665, vol. l, p. 169.

173

Филиппы де Монтеспедон, принцессы де Ла Рош-сюр-Йон, вдовы принца крови Шарля де Бурбона, принца де Ла Рош-сюр-Йон.

174

Henri III, Lettres…, 2464 (от 21.05.1577); сеньор д'Юмьер в конечном счете не сможет принять участия в поездке.

175

Супругой Филиппа де Ладена, барона д'Эскорне, была Маргарита де Линь, а ее двоюродная сестра Диана де Даммартен — супругой Шарля-Филиппа де Круа, маркиза д'Аврека.

176

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 26.

177

Бесспорно одно: Генрих III хотел сохранить нейтралитет в отношении нидерландских событий. Он писал дону Хуану 15 августа, не упоминая о захвате Намюра, однако зная об этом событии (Henri III, Lettres…, 2623). В сентябре он отрицал в письме французскому послу в Англии (Lettres…, 2701), что послал герцога де Гиза в Шампань на помощь дону Хуану. Последнему он еще раз написал 15 ноября (Lettres…, 2141), поздравляя с успешными действиями против «мятежников».

178

Здесь Э. Вьенно ошибается: на самом деле это был брат мужа этой дамы — Жанны де Берлемон, — барон де Флерин Шарль де Глим, см: Маргарита де Валуа. Мемуары. Избранные письма. Документы. Примечание к стр. 131 (прим. пер.).

179

Lettres…, 2689; Бержеракский договор был подписан 17 сентября.

180

См. L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 219.

181

См. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, pp. 123.

182

Ibid., p. 123 et suiv.

183

Relation de Jérôme Lippomano, ambassadeur de France en 1577//Niccolô Tommaseo, Relations des ambassadeurs vénitiens sur les affaires de France au XVIe siècle, Paris, Imprimerie royale, 1838, vol. 2, p. 635.

184

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, pp. 132.

185

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 228, 232.

186

Henri III, Lettres…, 2838 (от 15.02.1578); 2855 (от 1.03.1578); 2864 (от 14.03.1578).

187

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 10 (от 20.03.1578).

188

См. Bibliohèque nationale, ms. fr. 18586; графство Гор входило в состав Нижнего Арманьяка, главным городом которого был Флеранс.

189

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 246.

190

Ibid., p. 238 (от 12.04.1578).

191

См. Calendar of State Papers…, vol. 12, pp. 679–681; vol. 13, p. 6; перевод мой [Э. В.].

192

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 16, 28 (от 6.06.1578).

193

Henri III, Lettres…, 2959, 2975.

194

Anselmo Dandino, Correspondance du nonce en France, 1578–1581, éd. Ivan Cloulas, Rome/Paris, Presses de l'Université grégorienne/Boccard, 1970, p. 173 (от 26.06.1578).

195

См. Caîendar of State Papers…, vol. 13, pp. 16, 61.

196

Cм. Henri III, Lettres…, pp. 2977 et suiv.

197

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 263.

198

Cм. Henri III, Lettres…, 3043 (от 6.08.1578).

199

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 263.

200

Cм. Caîendar of State Papers…, vol. 13, p. 16; перевод мой [Э. В.].

201

Английский посол в мае писал так: отъезд королевы Наваррской «повлечет за собой изгнание многих здешних неугомонных» (ibid., vol. 12, p. 618).

202

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 39.

203

Cм. Droz, «La reine Marguerite…», p. 94.

204

Ги дю Фор де Пибрак, родом из Тулузы, являлся наместником сенешаля в Лангедоке, сопровождал Генриха III в Польшу, затем стал президентом Парижского парламента и советником короля в Частном совете, автором очень знаменитых «Катренов»; Луиза де Клермон-Таллар была давнишней спутницей и подругой Екатерины; Маргарита ее особенно любила, как и Генрих III, позволявший ей редкостную свободу речей; к концу жизни она обратится в кальвинизм.

205

См. Philippe Lauzun, Itinéraire raisonné de Marguerite de Valois en Gascogne d'après ses livres de comptes, 1578–1586, Paris, Picard, 1902, pp. 25–30.

206

Henri III, Lettres…, 3083 (от 03.09.1578).

207

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 32.

208

Ibid., pp. 41–42.

209

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 40 (от 29.09.1578).

210

Henri III, Lettres…, 3517 (от 30.09.1578).

211

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 47.

212

Cм. «Henri III et Marguerite de Valois», Bulletin de la Société de l'histoire de France (1851–1852), pp. 342–344.

213

Henri IV, Recueil des lettres missives, éd. Berger de Xivrey, Paris, Imprimerie nationale, 1843–1876, vol. 1, p. 291 (от 14.10.1578).

214

Babelon, Henri IV, p. 225–244.

215

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 56.

216

Маргарита здесь суммирует время пребывания матери не только в Гаскони, но также в Лангедоке и Дофине.

217

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 77.

218

Germain de La Faille, Annales de la ville de Toulouse, Toulouse, imprimerie de G. L. Colomyés, 1701, vol. 2, p. 355.

219

Turenne, Mémoires…, p. 39.

220

Sully, Mémoires, 1838, vol. 1, p. 27; как и многие мемуаристы той эпохи, Сюлли излагал свои воспоминания не от первого лица — к нему обращается условный автор.

221

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 134 (от 25.11.1578).

222

См. Salluste Du Bartas, La Judith, Rouen, T. Tallard, 1588; этот сборник включает также «Уранию», «Триумф веры» и «Поэму, сложенную по поводу приема королевы Наваррской».

223

Герцогиня уехала в последние дни 1578 г. (см. Hector de La Ferrière, Les Deux cours de France et d'Angleterre au XVIe siècle, Paris, Ollendorf, 1895, p. 68).

224

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 198.

225

Ibid., p. 207.

226

Cм. Calendar of State Papers…, vol. 13, p. 447–448 (ответ Елизаветы, от 09.03.1579), 529 (письмо Маргариты в переводе на английский, без даты); прибытие Симье в Англию датируется самыми первыми днями 1579 г. (см. Carolly Erickson, Élisabeth Première, Paris, Seuil, 1985, p. 280).

227

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 252 (от 6.02.1579).

228

Ibid., pp. 441–448.

229

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 204, 205.

230

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 266.

231

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 204.

232

Babelon, Henri IV, p. 252.

233

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 199; Cм. Henri III, Lettres…, 3296 (от 16.03.1579).

234

Catherine, Lettres…, vol. 6, p. 325 (от 12.04.1579); фактически королева-мать вернется в Париж только к концу года.

235

Ibid., р. 340 (от 23.04.1579).

236

Ibid., рр. 357 (от 6.05.1579), 360 (от 9.05.1579), 358 (от 6.05.1579).

237

Sully, Mémoires, 1838, vol. 1, p. 28; он по ошибке относит этот эпизод к концу 1578 г., времени пребывания в Оше, и утверждает, что там присутствовали обе королевы; ошибается и д'Обинье, считая, что это случилось после пребывания в Монтобане (летом 1579 г.); см. Lauzun, Itinéraire…, рр. 102–103.

238

La Ferrière, Les Deux cours…, p. 78.

239

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 61; королева во вступлении к «Мемуарам» указывает ему, что, говоря о По, он ошибся; при сравнении обоих текстов обнаруживается лишь одно расхождение, и касается оно Ле Пена, — по мнению Брантома, не затруднявшего себя тонкостями, король Наваррский «строго отчитал и прогнал его» (Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 60), Маргарита же пишет, что муж простил своего секретаря и только после неоднократных требований с ее стороны, очень неохотно, согласился с ним расстаться.

240

М-ль д' Айала входила в свиту Екатерины и уехала вместе с ней; м-ль де Ребур была одной из фрейлин Маргариты.

241

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 243; было бы неверно заключать, как это делает Лозен (Lauzun, Itinéraire…, p. 108), что с тех пор канцлер попал в немилость, — по более поздним письмам Маргариты видно, что она вступалась за него, и это доказывает, что его «двурушничество» в ее глазах еще не было очевидным (см. «Lettres inédites de Marguerite de Valois, tirées de la bibliothèque de Saint-Pétersbourg», par Philippe Lauzun, Archives historiques de la Gascogne, 11 (1886), p. 6).

242

Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 12 (от 15.06.1579).

243

Henri III, Lettres…, 3398 (от 14.06.1579), 3401 (от 15.06.1579).

244

Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 38 et suiv.

245

Франсуазу де Монморанси, дочь Жаклин д'Авогур и Пьера де Монморанси, барона де Фоссе, весь неракский двор называл прозвищем «Фоссёз»; тогда ей было семнадцать лет, и к дому королевы она принадлежала с 1578 г.

246

Henri III, Lettres…, 3440 (от 12.07.1579).

247

Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 87 (от 17.08.1579); vol. 10, pp. 447–448 (от 28.08.1579).

248

Henri III, Lettres…, 3567 (от 9.11.1579).

249

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 322.

250

Cм. Droz, «La reine Marguerite…», p. 110.

251

Michel de Montaigne, Œuvres complètes, éd. A. Thibaudet et M. Rat, Paris, Gallimard/La Pléiade, 1962, pp. 453, 451 (Apologie: livre II, chapitre 12). [Цит. по: Монтень M. Опыты в 3-х томах. М.: Голос, 1992. T. 2, с. 153, 249.]

252

Guy Le Febvre de La Boderie, Discours de Vhonneste amour sur le Banquet de Platon, par Marsile Ficin, Paris, Jean Macé, 1578.

253

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 5, p. 381.

254

Sully, Mémoires, 1838, vol. 1, p. 28, 32.

255

Babelon, Henri IV, p. 267.

256

«Сатирический развод», часто приписываемый д'Обинье, включен в полное собрание его сочинений: Le Divorce satyrique//Théodore Agrippa d'Aubigné, Œuvres complètes, éd. Eugène Réaumé et F. de Caussade, Paris, Alphonse Lemerre, 1873–1892, vol. 2, p. 660.

257

За его перемещениями легко проследить по свидетельству Форена: Jean Faurin, Journal de Faurin sur les guerres de Castres, éd. C. Pradel, Marseille, Laffitte Reprints, 1981.

258

Turenne, Mémoires…, p. 43.

259

Lauzun, Itinéraire…, p. 127; Раймон Риттер объясняет, что Екатерина не осталась безразличной к его первым знакам внимания, оказанным еще до приезда в Гасконь обеих королев, но интрижка виконта с фрейлиной Ла Вернь разочаровала ее (Raymond Ritter, Catherine de Bourbon, la sœur d'Henri IV, 1559–1604, Paris, J. Touzot, 1985, vol. 1, p. 202). Риттер вполне убедился, что «нет никаких доказательств, чтобы Тюренн принадлежал к ее [Маргариты] любовникам. Кстати, при маленьком неракском дворе у королевы не могло быть свободы действий, и, вероятно, грешить ей приходилось более в намерениях, чем на деле» (р. 233).

260

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 345.

261

См. Lauzun, Itinéraire…, p. 121; Бабелон уточняет, что фактически такая угроза возникла после встречи протестантских вождей в Монтобане (Babelon, Henri IV, p. 259).

262

Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 6.

263

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 209.

264

Henri III, Lettres…, 3617 (от 6.01.1580).

265

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 263.

266

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 208.

267

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 5, p. 382–383.

268

Sully, Mémoires…, vol. 1, р. 28.

269

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 208.

270

Ibid., p. 236.

271

Félix-Sébastien Feuillet de Conches, Causeries d'un curieux, Paris, Plon, 1864, vol. 3, p. 78.

272

Henri IV, Lettres missives…, vol. 1, p. 285. Говорили, что это письмо было написано, чтобы снять обвинения с Маргариты; ничто это не подтверждает, подобная чуткость не была характерна для короля Наваррского; напротив, с подобной целью письмом воспользуется королева (см. далее).

273

См. Dandino, Correspondance du nonce…, p. 646 (от 24.04.1580).

274

«Deux lettres de Marguerite de Valois», par É. de Charavay, Revue des documents historiques (1873–1874), p. 185.

275

Cм. Lettres inédites de Marguerite de Valois (1580), tirées des archives de la ville de Condom, par Philippe Lauzun, Revue de Gascogne, 12 (1881).

276

Cм. Feuillet de Conches, Causeries…, p. 81; видимо, y письма было более двух читателей, — в самом деле, его (или как минимум его копию; см. Calendar of State Papers…, vol. 14, p. 256) держал в руках английский посол, и Летуаль отмечает, что «король Наваррский лично прибыл [в Гурдон] через десять часов после первого вступления [туда] его людей; он, проявив свойственное Беарнцу проворство, поднялся с ложа, на котором спал с женой, с каковой желал непременно возлечь, чтобы она ничего не заподозрила. Отчего она смела заверять Их Величества, что ее мужа там не было» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 360).

277

Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 254 (от 21.04.1580).

278

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 236.

279

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 320 (от 30.05.1580).

280

Это сделали издатели писем Екатерины; см. вторую часть настоящей книги, главу IV.

281

См. Aubigné, Histoire universelle…, vol. 5, p. 386; Archives curieuses…, vol. 8, p. 416.

282

Aubigné, Sa vie…, p. 113 (влюбленным не был Фавас); как и Сюлли, д'Обинье не писал в «Мемуарах» я, предпочитая рассказывать о своей жизни в третьем лице.

283

Sully, Mémoires…, vol. 1, p. 75.

284

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 212.

285

Sully, Mémoires…, vol. 1, p. 80; см. также Aubigné, Histoire universelle…, vol. 6, p. 46; Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 336.

286

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 78; далее мемуарист пишет, что «она испытала в отношении маршала такой гнев, что пожелала отомстить ему», и простила его только почти через два года» (р. 79). Именно на это утверждение Маргарита, несомненно, и намекает в первых строках «Мемуаров», где указывает Брантому, что тот ошибся в посвященном ей «Жизнеописании»; действительно, Бирон быстро примирился с ней.

287

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 259 (июль 1579 г.).

288

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 212.

289

La Huguerye, Mémoires inédits, vol. 2, p. 111; по его словам, Конде почуял ловушку; тем не менее в апреле он появился в Гаскони, когда герцог Алансонский уехал; писем, на которые он ссылается, у нас нет.

290

Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 319 (от 12.01.1581).

291

См. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 346 (от 22.01.1581).

292

См. Calendar of State Papers…, vol. 15, p. 85 (от 12.03.1581) и негативную реакцию короля Наваррского — р. 151.

293

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 6, p. 158 et p. 160.

294

Английский посол объясняет: король подозревал сестру в ненависти к нему, в том, что она побуждает Алансона быть скрытным и набирать себе помощников из числа людей, наименее преданных Короне (см. Calendar of State Papers…, vol. 15, p. 208, от 15.06.1581).

295

Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 23; см. также письмо Беллиевра Екатерине: «Королева Ваша дочь едет на воды близ По, по ее словам — из чрезвычайного желания доставить удовлетворение королю своему мужу, каковой хочет иметь детей» (Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 472, от 1.06.1581).

296

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 446.

297

«Lettres de Marguerite de Valois à Henri IV», Revue rétrospective, 1 (1838), p. 98; Пьер де Браш, бордоский поэт, сделает в 1584 г. первый французский перевод этого произведения Тассо именно по просьбе Маргариты.

298

Lauzun, Itinéraire…, p. 174.

299

См. Cloulas, Catherine…, p. 456 et suiv.

300

Cм. Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 6.

301

Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 373 (от 29.04.1581).

302

Ibid., p. 472 (от 1.06.1581).

303

См. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 372 (от 27.06.1581).

304

См. Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 24.

305

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 216–223.

306

Cм. Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 27–30.

307

Catherine, Lettres…, vol. 7, p. 420 (от 21.12.1581); см. также Calendar of State Papers…, vol. 15, p. 397 (от 11.12.1581).

308

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 215.

309

Выражение Брантома: Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 72.

310

Jacques-Auguste de Thou, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 11, pp. 297, 305; как и д'Обинье, де Ту писал о себе в третьем лице; ответ, который готовил Пибрак, — настоящая апология, — воспроизведен в издании: Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 224–279.

311

Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 44 (от 03.01.1582).

312

Journal de Guillaume et de Michel Le Riche, avocats du roi à Saint-Maixent (de 1534 à 1586), Genève, Slatkine Reprints, 1971, pp. 354–362.

313

Ibid., рр. 361–362; позиция, занятая королевой, должна была создать некоторые проблемы для короля Наваррского в его собственных отношениях с Генрихом III (см. La Huguerye, Mémoires inédits, vol. 2, p. 62).

314

Aubigné, Sa vie…, p. 123.

315

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 43.

316

Тем не менее комментаторы опирались на него в подтверждение версии о связи Маргариты с д'Антрагом, якобы возникшей летом 1574 г.

317

См. Calendar of State Papers…, vol. 15, p. 620 (от 10.04.1582).

318

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 18.

319

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 80.

320

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 101.

321

Cм. Lauzun, Itinéraire…, p. 210.

322

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 103–104.

323

Cм. Marc Venard, La grande cassure//Histoire de la France religieuse, sous la direction de Jacques Le Goff et René Rémond, Paris, Seuil, 1988, pp. 306 et suiv.

324

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 64; хронист ошибается в дате возвращения королевы в Париж, которое относит к 8 марта: «Она купила дом канцлера Бирага на Кутюр Сент-Катрин за 28000 экю». Несомненно, ее люди приехали раньше нее, создав такое впечатление в столице.

325

Calendar of State Papers…, vol. 16, p. 2 (от 3.05.1582).

326

См. Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 26 (от 10.05.1582); Calendar of State Papers…, vol. 16, pp. 53 (от 30.05.1582), 189 (от 26.07.1582); Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 221 (от 19.06.1582).

327

Все еще оставаясь в доме Маргариты в 1583 г. (Lauzun, Itinéraire…, p. 227), молодая женщина выйдет замуж за Франсуа де Брока, барона де Сен-Мара.

328

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 107.

329

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 36 (or 12.05.1582).

330

Catherine, Lettres…, p. 36–37.

331

Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 107–108.

332

Cм. ibid., p. 100; в июне тосканский посол сообщил, что Маргарита больше не хочет оставаться с мужем, «mentre è ugonotto» [пока он гугенот (ит.)\(Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 221, от 19.06.1582); через месяц он отмечал, что королева-мать и ее дочь дружно делают все возможное, чтобы король Наваррский прибыл ко двору, «соn ogni promessa di satisfazione» [всячески обещая удовлетворение (ит.)] (ibid., р. 445, от 22.07.1582).

333

См. Calendar of State Papers…, vol. 16, pp. 247 (от 15.08.1582), 340 (от 28.09.1582).

334

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 100.

335

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 9, p. 398; vol. 8, p. 61.

336

Имперский посол Бусбек утверждает, что тот попал в немилость к Алансону за то, что разгласил его секреты при дворе: Lettres du baron de Busbec, Paris, Bauche, 1748, vol. 3, p. 211 (от 27.08.1583); но его сведения далеко не всегда достоверны.

337

Семнадцать писем Маргариты Шанваллону, которыми мы располагаем, образуют, конечно, фрагментарную, но связную переписку; их оригиналы, должно быть, заботливо сохранялись, прежде чем их переписали в рукописи библиотеки Арсенала. Писем самого Шанваллона сохранилось всего два. Вся переписка была опубликована Гессаром (Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 445–479).

338

Дочери Робера де Лa Марка, герцога Буйонского, и Жаклин де Лонгви.

339

Scipion Dupleix, Histoire de Louis le Juste, Paris, Claude Sonmus, 1633, p. 70 [78].

340

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 105.

341

Cм. Calendar of State Papers…, vol. 17, p. 297.

342

Сообщая об отъезде Маргариты, Летуаль упомянет, что король давно требовал от нее уехать, «говоря ей, что лучше и честней ей было бы находиться близ мужа, чем при французском дворе, где от нее никакого проку» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 130).

343

Sully, Mémoires…, vol. 1, p. 43.

344

Cм. Calendar of State Papers…, vol. 17, p. 358.

345

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 107 (от 24.06.1583).

346

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 466 (от 27.06.1583); перевод мой [Э.В.].

347

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 130.

348

Cм. Calendar of State Papers…, vol. 17, p. 409.

349

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 130.

350

Во всяком случае, первая версия, изданная в 1660 г.; позднейшие издания, значительно «дополненные», содержат намек на ребенка Шанваллона (см. вторую часть данной книги, главу II).

351

См. Cloulas, Catherine…, p. 468.

352

См. Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 116 (от 31.07.1583).

353

Busbec, Lettres…, vol. 3, p. 211 (от 27.08.1583).

354

См. Calendar of State Papers…, vol. 18, p. 58–59.

355

Busbec, Lettres…, vol. 3, p. 230 (от 14.12.1583).

356

Английский посол сообщает об отъезде Маргариты 4 августа, а само событие датирует 29 июля; 5 августа он произвел свое расследование и дал новые разъяснения своему корреспонденту; итак, похоже, что надо вернуться к дате 8 августа, общепринятой в качестве даты отъезда королевы.

357

См., в частности, L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 130; Calendar of State Papers…, vol. 18, p. 53–67; Pibrac, «Harangue au roi Henri III», Archives curieuses…, vol. 10, pp. 191–192.

358

D'Aubigné, Sa vie…, p. 127; о миссии Дюплесси см. Philippe de Momay, seigneur du Plessis-Marly, Mémoires et correspondance, Paris, 1824–1825, vol. 2, pp. 313 et suiv., 364 et suiv., 391 et suiv., 475 et suiv., 529 et suiv.

359

Catherine, Lettres…, vol. 8, pp. 126 (от 21.08.1583), 129 (от 29.08.1583), 132 (от 04.09.1583), 138 (от 06.09.1583).

360

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 99 (между 7.09.1583 и 12.09.1583).

361

Lauzun, Itinéraire…, р. 194.

362

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 295.

363

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 10, p. 172. Эту миссию ставили под сомнение, но в конечном счете историки допустили, что она как таковая имела место, вслед за миссией Дюплесси, 10 октября 1583 г.; см. Henri IV, Lettres missives…, vol. 1, p. 572–573; Armand Garnier, «Un scandale princier au XVIe siècle, 1583», Revue du XVIe siècle, 1 (1913), p. 185.

364

«Trois lettres inédites de Marguerite de Valois», par Tamizey de Larroque, Revue des questions historiques, 8 (1870), p. 255; Тамизе де Ларрок ошибся, датировав это письмо 1585 г.

365

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 157 (от 21.11.1583).

366

«Lettres inédites de Marguerite de Valois à Pomponne de Bellièvre», par Tamizey de Larroque, Annales du Midi, 9 (1897), p. 142.

367

Об участии Монтеня Маргарита упоминает в двух письмах: за 3.12.1583 (Lauzun, Itinéraire…, p. 257) и через несколько дней в письме к Беллиевру (Annales du Midi [1897], p. 158).

368

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 145.

369

Catherine, Lettres…, vol. 8, pp. 172 (от 26.01.1584), 173 (от 31.01.1584), 175 (от 29.02.1584); тон этой переписки свидетельствует о доброй воле королевы-матери и не позволяет отнести к этому периоду, как делают Ла Ферриер и Лозен, письмо Маргариты с упреками по адресу последней, что та желает ее смерти; мы упомянем это письмо в свое время, то есть применительно к концу 1586 г., к самым мрачным временам пребывания в Юссоне.

370

Цит по: Lauzun, Itinéraire…, p. 275.

371

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 295–296, 297.

372

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 150.

373

Cм. Duplessis-Momay, Mémoires et correspondance, vol. 2, pp. 574.

374

La Huguerye, Mémoires inédits, vol. 2, p. 316.

375

Cм. Lauzun, Itinéraire…, p. 281; Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), pp. 34–35; Annales du Midi, 9 (1897), p. 161.

376

Catherine, Lettres..vol. 8, pp. 181 (от 25.04.1584).

377

См. Raymond Ritter, Cette grande Corisande, Paris, Albin Michel, 1936, pp. 174 et suiv.

378

Aubigné, Sa vie…, p. 131.

379

Английский посол отмечал в августе 1583 г., анализируя обстоятельства отъезда Маргариты от двора: «Негодование короля она отчасти относит на счет герцога д'Эпернона» (Calendar of State Papers…, vol. 18, p. 59).

380

Catherine, Lettres…, vol. 8, pp. 190 (от 11.06.1584).

381

Ibid., pp. 194 (от 4.07.1584), 200 (от 30.07.1584).

382

Lauzun, Itinéraire…, p. 258.

383

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, pp. 66–67.

384

Цит. no: Lauzun, Itinéraire…, p. 303.

385

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 106.

386

Cм. Constant, Les Guise.

387

Aubigné, Histoire universelle…, vol. 6, p. 204.

388

Cм. Ritter, Cette grande Corisande, p. 179.

389

См., в частности: Henri IV, Lettres missives…, vol. 2, p. 79; Henri de Noailles, «Lettre à sa mère», Cabinet historique, 1873, p. 389; Turenne, Mémoires…, p. 49; Antoine Batailler, Mémoires sur les guerres civiles à Castres et dans le Languedoc, 1584–1586, éd. Charles Pradel, Paris/Toulouse, Picard/Privat, 1894, p. 89.

390

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 181.

391

См. письма Беллиевра, напечатанные в сборнике корреспонденции Екатерины: Catherine, Lettres…, vol. 8, рр. 432 (от 5.04.1585), 435 (от 18.04.1585); д'Обинье — но верить ли ему? — утверждает, что был «приглашен на совет, организованный ради убийства королевы, [однако] своими предостережениями не допустил, чтобы это совершили, за что повелитель его благодарил» (Aubigné, Sa vie…, p. 131).

392

Выражение Ле Руа Ладюри: Le Roy Ladurie, L'Etat royal…, p. 272; Apлетт Жуанна, как и он, отметила, что союз двух этих групп был не настолько «противоестественным», как кажется на первый взгляд (Jouanna, Le devoir de révolte…,p. 180).

393

Cм. Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 431 (от 3.04.1585).

394

Ibid., p. 265 (от 27.04.1585).

395

См. ibid., p. 299 (от 28.05.1585) и L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 197.

396

Catherine, Lettres…, vol. 8, pp. 291 (от 22.05.1585), 299 (от 28.05.1585), 318 (от 15.06.1585).

397

«Королева Наваррская объявила себя сторонницей Священной лиги и бросилась в Ажен», — отмечал Летуаль в конце мая (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 197); тогда же Люсенж писал, что она «хочет соединить свои силы с силами господина де Гиза» (René de Lucinge, sieur des Allymes, Lettres sur les débuts de la Ligue, 1585, éd. Alain Dufour, Genève/Paris, Droz/Minard, 1964, pp. 97–98, от 25.05.1585); этот вывод воспроизведут и мемуаристы — «она принадлежала к этой лиге», скажет Форен (Faurin, Journal de Faurin sur les guerres de Castres, p. 127), a Батайер упомянет «лигу герцога де Гиза, под которой она подписалась» (Batailler, Mémoires…, p. 64).

398

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 221.

399

Batailler, Mémoires…, p. 64.

400

Имеется в виду памфлет под названием «Ник говорит Ноку» («Nique à Noque»; цит. по: L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, p. 288).

401

Henri IV, Lettres missives…, vol. 2, pp. 74 (от 10.06.1585), 79 (от 28.06.1585).

402

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 325 (от 20.06.1585).

403

Calendar of State Papers…, vol. 19, p. 681.

404

См. его письмо в издании: Lauzun, Itinéraire…, p. 330–331.

405

Батайер и Форен упоминают «войну, которую она вела с мужем»; судя по счетным книгам Маргариты, лично на места сражений она не ездила (Lauzun, Itinéraire…, p. 327).

406

Henri IV, Lettres missives…, vol. 9, pp. 334.

407

Подробней обо всем этом периоде см.: Francisque Habasque, «La domination de Marguerite de Valois à Agen, d'après les pièces d'archives», Bulletin historique et philologique (du Comité des travaux historiques et scientifiques) [1890], pp. 226–256; Lauzun, Itinéraire…, p. 319 et suiv.; Charles Merki, «La domination de Marguerite de Valois à Agen», Revue hebdomadaire, 12 (1904), pp. 169–184, 308–324; см. также Louise Bourrachot, «Agen et Marguerite de Valois, reine de Navarre», in colloque Marguerite de France…

408

Lucinge, Lettres 1585…, p. 190 (от 20.09.1585).

409

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 357.

410

«Lettre de M. de Birac», Cabinet historique (1873), p. 412.

411

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 70. Маргарита пишет, что он ошибается в рассказе об Ажене; едва ли она могла иметь в виду рассказ о ее бегстве, достоверность которого подтверждает брат д'Обиака. Остается два утверждения, которые королева могла бы оспорить. Первое касается причин ее отъезда в Ажен, которые, по мнению Брантома, имели религиозный характер: «Являясь истовой католичкой, [королева Наваррская] удалилась в Ажен […], и, поскольку католическую религию следовало охранять, другую же [протестантскую] истреблять, она пожелала укрепить католическую религию со своей стороны, насколько могла, и начала войну против [гугенотов]» (ibid.). Мы видели, что Маргарита специально не собиралась «воевать» с гугенотами. Другое утверждение касается г-жи де Дюра, которая, по словам Брантома, «обладала на нее сильным влиянием, [из-за чего] от имени королевы осуществлялись большие бесчинства и лихоимство» (ibid.). Независимо от того, было ли это обвинение справедливым или ложным, оно могло не понравиться королеве, всегда очень верной в своих привязанностях.

412

См. Lauzun, Itinéraire…, p. 341.

413

Цит. по: Lauzun, ibid., p. 342.

414

Ibid., p. 346.

415

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 361 (от 23.10.1585).

416

Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 38.

417

Catherine, Lettres…, vol. 8, p. 376 (конец декабря).

418

См. Saint-Poney, Histoire de Marguerite…, vol. 2, pp. 220 et suiv.; Lauzun, Itinéraire…, pp. 347 et suiv.

419

Le Divorce satyrique//Aubigné, Œuvres complètes, vol. 2, p. 666; Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 667.

420

Lauzun, Itinéraire…, p. 349.

421

René de Lucinge, sieur des Allymes, Lettres sur la cour dHenri III en 1586, éd. Alain Dufour, Genève/Paris, Droz/Minard, 1964, p. 128 (от 25.03.1586).

422

Le Divorce satyrique//Aubigné, Œuvres complètes, vol. 2, p. 668.

423

Cм. Lucinge, Lettres 1586…, июнь и июль; савойский посол сообщает, что тогда открыто говорили о ее «разводе» с королем Наваррским и о том, что его эмиссары уже имеют директивы на случай, если им сделают такое предложение (р. 215, от 5.06.1586).

424

См. Kervyn de Lettenhove, «Un mémoire inédit de Marguerite de Valois», Revue d'histoire diplomatique (1891), p. 165.

425

Lucinge, Lettres 1586…, p. 266 (от 1.07.1586); дипломат приводит эту историю как пример непопулярности новых эдиктов, а не Маргариты.

426

См. Calendar of State Papers…, vol. 20, p. 521 (от 4.04.1586).

427

Lucinge, Lettres 1586…, p. 298 (от 16.07.1586); см. также Lauzun, Itinéraire…, p. 351.

428

Cм. Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 363–368.

429

Похоже, это был тот самый Шуанен, который когда-то сопровождал епископа де Мон люка в Польшу для переговоров об избрании Генриха и написал об этих переговорах «Истинное рассуждение обо всем, что произошло и случилось в течение всех переговоров об избрании короля Польского», которое в качестве его мемуаров издали Мишо и Пужула: Jean Choisnin, Mémoires sur l'élection du roi de Pologne, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 11, pp. 375–469; в самом деле, Монлюк входил в состав свиты, сопровождавшей Маргариту в Гасконь в 1578–1579 гг. — как раз когда она наняла Шуанена на службу.

430

Возможно, это был «Плохо устроенный альков» (см. Eliane Viennot, «Marguerite de Valois et La Ruelle mal assortie: une attribution erronée», Nouvelle Revue du XVIIe siècle, 10 (1992), pp. 81–98).

431

Cм. Revue d'histoire diplomatique (1891), p. 166; в этом очень тенденциозном письме, написанном год спустя, очевидно, есть как правда, так и ложь, но измена Линьерака не вызывает сомнений, так же как и способ, каким Маргарита купила его нейтралитет.

432

Во всяком случае, такой вывод можно сделать из письма, которое Анри де Ноай напишет матери, чтобы рассказать ей о пленении королевы Канийаком, их родственником: «Тот, кто раньше доставил ее в Карла, возомнив, что его хотят изгнать оттуда, либо сделав вид, что так подумал, присвоил себе крепость и сказал Марион [Маргарите]: нужно, чтобы дядя Изабо [видимо, д'Обиак] прыгнул со скалы, и это было ей так неприятно, что она весьма опечалилась; и, защитив мольбами и иными способами этого человека, она предпочла лучше оставить и переменить это место, чем оставаться там без него [д'Обиака]» (Cabinet historique (1873), p. 383–386, ошибочно датировано 29.10.1583 — надо читать: 1585).

433

Ibid.

434

См. Mariéjol, La Vie de Marguerite…, p. 258.

435

Revue d'histoire diplomatique (1891), p. 167.

436

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 298: «Мне показали красивое письмо, написанное ею во время осады, которое я еще не успел переписать», — напишет Анри де Ноай матери (Cabinet historique [1873], p. 71).

437

Цит. по: Catherine, Lettres…, vol. 9, pp. 108, 109; см. также Calendar of State Papers…, vol. 20, p. 155 (от 25.11.1586).

438

Catherine, Lettres…, vol. 9, p. 108.

439

Письмо Анри де Ноайя матери от 11.11.1586 (Cabinet historique [1873], P–71).

440

Замок Юссон будет снесен в начале XVII в.

441

Гизы в то время начали пропагандистскую кампанию за отмену салического закона: они претендовали на происхождение от Карла Великого по прямой, «по женской линии».

442

А именно: La Huguerye, Mémoires inédits, vol. 2, p. 373; Claude Groulart, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 1, vol. 11, pp. 582; этот вопрос заново рассмотрел Энрико Катерино Давила: Henrico Caterino Davila, Histoire des guerres civiles de France, Paris, Rocolet, 1644, vol. 1, p. 336.

443

Cм. Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 664.

444

Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), pp. 32–33.

445

Соответственно Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 665 (от 8.12.1586) и Catherine, Lettres…, vol. 9, p. 177 (от 18.02.1587).

446

Bibliohèque nationale, ms. fr. 10210 (327) et 18020 (505).

447

Catherine, Lettres…, vol. 9, pp. 177 (от 18.02.1587), 181 (от20.02.1587).

448

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 71.

449

Брантом тогда находился при дворе; тосканский посол писал в выражениях, очень сходных с выражениями мемуариста: «Похоже, Канийак, влюбившийся в нее, — уже не ее стражник, а ее пленник» (Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 674; перевод мой [Э.В.]).

450

А ведь Екатерина настаивала, чтобы маркиза наградили по заслугам (Catherine, Lettres…, vol. 9, pp. 92, 154), но король остался глух к ее советам.

451

Revue d'histoire diplomatique (1891), p. 167.

452

Saint-Poney, Histoire de Marguerite…, vol. 2, pp. 283–284; Марьежоль полагал, что этот документ — фальшивка (Mariéjol, La Vie de Marguerite…, p. 267), но подтвердил анализ покупки Канийака.

453

Первыми это заявили авторы дополнений к «Сатирическому разводу», сделанных в 1663 г. (Le Divorce satyrique//Aubigné, Œuvres complètes, vol. 2, p. 672), a вслед за ними — многие историки.

454

Летуаль в апреле 1589 г. упомянул смерть Канийака, «видного дворянина из Оверни, который входил в партию Лиги и был фаворитом герцога де Майенна» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 3, p. 285).

455

См. Revue d'histoire diplomatique (1891), p. 167, и письмо Маргариты Жаку де Ла Фену в издании: Michel Cohendy, Lettres missives, la plupart autographes, inédites, de la reine Marguerite de Valois, Clermont-Ferrand, F. Thibaud, 1881, p. 28.

456

Revue d'histoire diplomatique (1891), p. 168, 174.

457

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 9, p. 603.

458

Revue de l'Agenais, p. 172.

459

См. соответственно Calendar of State Papers…, vol. 20, p. 591 (от 12.04.1588) и Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 4, p. 778 (от 8.05.1588).

460

Об этом см.: Éliane Viennot, «Des "femmes d'État" au XVIe siècle: les princesses de la Ligue et l'écriture de l'Histoire», in Femmes et Pouvoirs sous F Ancien Régime, Paris, Payot, 1991, p. 77–97.

461

Michel Félibien et Guy-Alexis Lobineau, Histoire de la ville de Paris, Paris, Desprez, 1725, vol. 4, p. 40.

462

См. Pierre de Vaissière, «Marguerite de Valois et la Ligue en Auvergne. Carlat-Usson», Revue des questions historiques, 66 (mars 1938), pp. 5 et suiv.

463

Cм. Maurice Dumoulin, «Jacques de La Fin, études et documents sur la seconde moitié du XVIe siècle», Bulletin historique et philologique [du Comité des travaux historiques et scientifiques], 1895, pp. 150–287.

464

Cohendy, Lettres missives, de Marguerite, p. 18; Коэнди датирует это письмо июлем 1591 г., Дюмулен — апрелем.

465

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 72.

466

См. Joseph Coppin, «Marguerite de Valois el le Livre des créatures de Raymond Sebond», Revue du XVIe siècle, 10 (1923), pp. 57–66; Маргарита пристрастилась к герметизму, видимо, во время первого пребывания в Нераке, когда Франсуа де Фуа-Кандаль посвятил ей свой перевод «Божественного Пимандра Гермеса Трисмегиста» (Le Pimandre de Mercure Trismégiste; par François, Monsieur de Foix, de la famille de Candalle… A Bourdeaux: par S. Millanges, 1579).

467

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 82.

468

Цит. no: Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 82–83; таким образом, письмо датируется 1591–1592 гг.

469

Основная часть этого «Рассуждения» была написана в 1591–1592 гг., «в самый разгар войн Лиги».

470

См. Brantôme, Recueil des Dames, poésies et tombeaux, éd. Etienne Vaucheret, Gallimard/La Pléiade, 1991, p. 906.

471

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 81–82.

472

Henri IV, Lettres missives…, vol. 4, p. 28 (от 9.1593).

473

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8, p. 81.

474

«Sonnet fait par la Royne Marguerite duchesse de Vallois prisonnière au chasteau d'Usson en Auvergne et par elle donné à Monsieur de la Beraudrise son secrétaire au mois de décembre 1593» [Сонет, сочиненный королевой Маргаритой, герцогиней Валуа, узницей в замке Юссон в Оверни, и отданный ею господину де Ла Беродризу, своему секретарю, в декабре 1593 г (фр.)], Bibliothèque nationale, ms. fr. 10210 (fol. 328).

475

На первых страницах «Мемуаров» Маргарита говорит о «принце Наваррском, который ныне является нашим славным и благородным государем» (с. 39), чего она, конечно, не могла бы написать раньше февраля 1594 г., даты помазания Генриха IV; с другой стороны, точное знание текста «Жизнеописания» Брантома, которое она обнаруживает, отвечая на этот текст, наводит на мысль, что она начала писать сразу же, как дочитала его до конца; но ведь мемуаристке совершенно незачем было ждать годы, прежде чем получить этот текст в свои руки; наконец, тот факт, что начало «Мемуаров» и стихотворение, датируемое декабрем 1593 г, написаны в сходном настроении, окончательно убеждает, что Маргарита взялась за свой труд в начале 1594 г.

476

Это заявление показывает, что, вопреки утверждениям Анн-Мари Кокюла-Вельер (Anne-Marie Cocula-Vaillières, Brantôme: amour et gloire au temps des Valois, Paris, Albin Michel, 1986, p. 388), a вслед за ней — Этьена Вошере (Brantôme, Recueil des Dames…, éd. Etienne Vaucheret, p. XXV), когда Маргарита начала писать «Мемуары», она еще не успела снова увидеться с Брантомом.

477

О том, как мемуаристы оценивают значимость своих свидетельств и их соотношение с исторической «правдой», см.: André Bertière, Le Cardinal de Retz mémorialiste, Genève, Klincksieck, 1977, pp. 18–25; см. также Марка Фюмароли — «отказ от стилистических красот» следует воспринимать как «высшее проявление философии и риторики героизма» (Marc Fumaroli, «Mémoire et histoire: le dilemme de l'historiographie humaniste au XVIe siècle»//Les Valeurs chez les mémorialistes français du XVIIe siècle avant la Fronde, Strasbourg-Metz, 18–20 mai 1978, actes du colloque publiés par Noémi Hepp et Jacques Hennequin, Paris, Klincksieck, 1979, p. 36).

478

Montaigne, Œuvres complètes, p. 397 (II, 10). [Цит. по: Монтень M. Опыты в 3-х томах. T. 2, c. 94.]

479

Впервые эту мысль сформулировали Мишо и Пужула во вступлении к изданию «Мемуаров» 1836 г.; см. вторую часть настоящей книги, главу IV.

480

Charlotte Arbaleste de La Borde, Mme de Momay, Mémoires, éd. Mme de Witt, Paris, Vve Jules Renouard, 1868–1869, vol. 1, p. 278; часть этих предложений можно найти в письме Маргариты (Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 303).

481

Среди очень многочисленных книг, посвященных браку в эпоху Возрождения, см.: Benoît Lhoest, L'amour enfermé: amour et sexualité dans la France du XVIe siècle, Paris, Olivier Orban, 1990 и Jacques Solé, L'Amour en Occident à l'époque moderne, Bruxelles, Complexe, 1984; о становлении этого института см. также фундаментальный труд Жоржа Дюби: Georges Duby, Le Chevalier, la femme et le prêtre, Paris, Hachette, 1981.

482

Брантом пишет, что, узнав о ее смерти, «она двадцать дней пролежала на ложе, орошая его слезами и непрестанно издавая плач и стоны; и ничто потом не вызывало у нее такой скорби» (Brantôme, Œuvres complètes, vol. 9, p. 603).

483

Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 110–111.

484

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 332.

485

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 5, p. 293.

486

Cм. Babelon, Henri IV, pp. 626–669.

487

Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 116 et 124.

488

Цит. пo: Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 318. Надо напомнить, что слово «bagasce», значившее в средние века «служанка», к тому времени приобрело смысл «женщина дурного поведения». Брантом использовал его несколько раз в этом значении во второй книге своих «Дам».

489

Некоторые историки утверждали, что это письмо написал сам Сюлли, чтобы очернить память Габриэли (Bazin, «La reine Marguerite», in Etudes d'histoire et de biographie, Paris, Chamerot, 1844; Adrien Desclozeaux, Gabrielle d'Estrées, Paris, Champion, 1889). Однако, несмотря на присутствие грубого слова, какие больше не встречаются в корреспонденции Маргариты, стиль этого письма вполне похож на ее стиль.

490

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 7, p. 176.

491

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 340.

492

Ibid., pp. 348–349, и L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 7, pp. 197–198; Гессар ошибочно датирует это письмо апрелем 1600 г., следуя рукописям, но Дюплеи относит его к 1599 г., и парижский хронист воспроизводит его целиком, с немногими изменениями, в записи за 22 декабря.

493

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 342. Гессар ошибается, датируя это письмо 11.11.1599. Он основывается на комментарии Летуаля, согласно которому «в среду 10 ноября трое уполномоченных, после нескольких заседаний, проведенных для обсуждения этого важного дела [о разводе] в доме Анри де Гонди, епископа Парижского, присудили аннулировать брак». Но судебное решение о расторжении брака было вынесено 17 декабря. Отец Иларион де Кост более чем на двух страницах своей похвалы Маргарите цитирует все документы, связанные с этим разводом и содержащие как папские заявления, так и высказывания заинтересованных сторон и свидетелей.

494

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 349.

495

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 124.

496

Ibid., pp. 125, 223 et 225.

497

Однако в апреле 1604 г., в разгаре конфликта с Генрихом IV из-за доходов, в ее тоне вновь появятся воинственные нотки, когда она заявит, что «немало принцев, не равных мне по достоинству, получают по сто тысяч франков пенсии» (Revue rétrospective, 1 (1838), p. 222).

498

Vaissière, «Marguerite de Valois et la Ligue…», p. 12.

499

Antoine d'Urfé, «De la Beauté qu'acquiert l'Esprit par les Sciences», 1594; посвящение к этой книге, несомненно, исчезнувшей, приводит О. Бернар (Auguste Bernard, Les D'Urfé, souvenirs historiques et littéraires du Forez au XVIe et au XVIIe siècle, Paris, Imprimerie royale, 1839, p. 222); Anne d'Urfé, Hymne à la Perle de France, 1608; Honoré d'Urfé, Troisième Livre des Epîtres, Paris, Jean Micard, 1608; Cм. также Claude Longeon, Une province française à la Renaissance: la vie intellectuelle en Forez au XVIe siècle, Saint-Étienne, Centre d'études foréziennes, 1975.

500

Юная Анна-Тереза де Прешонне, графиня де Дале, служившая при королеве, станет основательницей монастыря Визитандинок в Клермоне; см., не считая домыслов о Маргарите, Marcelle-Georges Thomas, «De la cour de la reine Margot à la Visitation», L'Auvergne littéraire, artistique et historique, 164 (1959), pp. 21–28.

501

Об этом см., в частности, Longeon, Une province française…, p. 431.

502

Jean Damait, Remonstrance ou harangue solennellefaicte aux ouvertures des plaidoyers d'après la Saint-Luc dans la Sénéchausée d'Agen, avec le panégyrique de la reyne Marguerite…, Paris, François Huby, 1606, p. 127.

503

Cм. Simone Ratel, «La Cour de la reine Marguerite», Revue du XVIe siècle, 12 (1924), p. 19, a также Évelyne Berriot-Salvadore, «Le temps des malheurs, le temps de la philosophie: Marguerite et la vulgarisation des sciences», in colloque Marguerite de France…

504

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 350.

505

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 10, p. 4.

506

Диана была дочерью Генриха II и пьемонтки Филиппы Дуччи (согласно Брантому — Дианы де Пуатье); она вышла за Орацио Фарнезе, а потом — за Франсуа де Монморанси; детей у нее не было, и в 1579 г. она овдовела.

507

См. Cohendy, Lettres missives, de Marguerite, p. 28 (от 31.05.1598).

508

См. «Stances funèbres d'une dame sur le trépas de son amant» («La mort ne gagne rien par si cruel ennui…»), in Les muses françoises ralliées, Paris, Mathieu Guillemot, 1599, p. 86 (cote B.N. Ye 11425).

509

Le Divorce satyrique//Aubigné, Œuvres complètes, vol. 2, p. 675; о Помини см. Saint-Poney, Histoire de Marguerite…, vol. 2, pp. 265 et suiv.; см. также вторую часть статьи: Georges Paul, «Claude François, seigneur de Pominy et des Grèzes, et la reine Marguerite de Valois», Amitiés forèziennes, 5 (1925), pp. 764–779.

510

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 234.

511

Revue rétrospective, p. 222; Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 356; письма, относящиеся к этому делу, неверно датированы как издателем «Revue rétrospective», так и Гессаром, который воспроизвел их, — оба их отнесли к 1602 г.

512

Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 614.

513

Катрин Генриетта де Бальзак д'Антраг, маркиза де Вернёй, была дочерью Мари Туше и ее второго мужа Франсуа де Бальзака д'Антрага. Мари Туше родила Шарля де Валуа [или Шарля Ангулемского] от связи с Карлом IX.

514

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 350.

515

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 5, p. 520.

516

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 223.

517

Цит. пo: Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 625; те же слова можно найти в одном письме Маргариты королю (Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, pp. 386–388).

518

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 390.

519

Sully, Mémoires…, vol. 2, pp. 45, 46.

520

Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 240–241.

521

Цит. no: Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 51.

522

Scipion Dupleix, Histoire de Henri le Grand' IV du nom, roi de France et de Navarre, Paris, Claude Sonnius, 1632, p. 535.

523

Цит. no: Sully, Mémoires…, vol. 2, pp. 56, 57 (от 25.07.1605).

524

Ibid., p. 59 (от 27.07.1605).

525

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 187.

526

См. вторую часть настоящей книги, главу 1.

527

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 242.

528

Journal de Jean Héroard, médecin de Louis XIII, Paris, Fayard, 1989, 13.07, 6.08 и 11.08.1605; этот документ позволяет насчитать более пятидесяти их встреч; чаще всего именно дофин приезжал к королеве, только со своими людьми, иногда в обществе отца.

529

Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 5, p. 557.

530

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 338.

531

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, pp. 187 et suiv.

532

Cм. Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, pp. 397–398.

533

Archives historiques de Gascogne, 11 (1886), p. 44.

534

Cм. Ratel, «La Cour de la reine…».

535

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 325.

536

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 214.

537

Cм. Revue rétrospective, 1 (1838), p. 342. «Неизвестно, где поселилась королева», — недоумевает С. Ратель (Ratel, «La Cour de la reine…», [1924], p. 5), озадаченная, как и другие комментаторы, словами Летуаля. Она, помимо сельского дома в Исси, который королева купила в тот период, предполагает замок Мадрид (Булонь). Но письма Маргариты ставят эту гипотезу под сомнение — в мае того же года та писала, что случайно заехала туда и нашла замок в плохом состоянии; не намереваясь туда вернуться, она просит у короля денег, чтобы она смогла его отстроить: «Один достойный человек, кузен господина Паскье, […] будет иметь там приличный меблированный домик и откроет ворота, когда Вашему Величеству будет угодно туда приехать» (Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 417); так что приходится констатировать, что Маргарита оставалась в отеле де Санс до самого переселения к Августинцам.

538

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 214.

539

Это стихотворение — одно из трех, которые в рукописях неизменно встречаются вместе (а именно: Bibliothèque nationale, ms. fr. 10210, fol. 329); оно было напечатано, без подписи, в издании Le Parnasse des plus excellens poètes de ce temps, par Mathieu Guillemot, Paris, 1607 (продолжении Les Muses françoises ralliées de diverses pars — под таким заголовком это издание числится в каталоге Национальной библиотеки, cote Rés. Ye 2739), vol. 2, seconde pagination, p. 48; также без имени автора оно напечатано в издании Satyres et autres oeuvres folastres du sieur Regnier, Paris, S. Thiboust, 1616, под заголовком «Aire pour Cloride» [Ария для Хлориды].

540

Продолжение и окончание предыдущего стихотворения.

541

«Plaintes de Cléorite sur la mort de Atys» [Жалобы Клеориты на смерть Атиса]//Le Parnasse…, vol. 2, seconde pagination, p. 47.

542

Dupleix, Histoire de Louis le Juste…, pp. 70 [78] et 71 [79].

543

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 214.

544

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 244.

545

Cм. ibid., p. 326; Диана Французская по второму браку приходилась невесткой Анри де Монморанси-Дамвилю, ставшему коннетаблем, дочь которого вышла за Шарля де Валуа.

546

Такой вывод делают некоторые историки: см. Pierre de Vaissière, «Reine sans couronne: Les dernières années de la reine Margot à Paris», Revue des études historiques, 105 (1938), pp. 17–44.

547

Об этом рассказывает Дюплеи (Dupleix, Histoire de Henri le Grand…, p. 541); шли также процессы ради возвращения земель в Лимузене и ради выполнения эдикта о Виконтствах (см. Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 327, 333).

548

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 333.

549

Ibid., p. 324.

550

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 416.

551

Cм. Babelon, Henri IV, pp. 875 et suiv.

552

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 342.

553

Dupleix, Histoire de Henri le Grand…, p. 541.

554

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 221.

555

Groulart, Mémoires…, pp. 597–598 (сообщение от 4 июля 1606 г.).

556

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 422.

557

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 240.

558

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 351; Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 426.

559

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 246.

560

Alexandre Bouteroue, Le Petit Olympe d'Issy. A la Royne Marguerite, Duchesse de Valloys, s.l., 1609; главный дом позже перешел во владение Общества святого Сульпиция; см. исследование: Joseph Naud, Le Château d'Issy et ses hôtes, Paris, Champion, 1926, pp. 62–100.

561

Cм. L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, pp. 293, 296.

562

Более полное описание отеля Августинцев см. Charles Duplomb, L'Hôtel de la reine Marguerite, première femme de Henri IV, Paris, L. Willem, 1881 (a именно «протокол посещения отеля королевы Маргариты», приложение 1); всё было снесено еще до окончания XVII в.

563

См. Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 192.

564

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 339.

565

См. приложение (Supplément) к «Дневнику» Летуаля: L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 366.

566

Félibien et Lobineau, Histoire de la ville de Paris, vol. 4, p. 40; см. также «Договор об Основании [монастыря] Босых августинцев в Сен-Жерменском предместье в 1609 г., составленный королевой Маргаритой в присутствии Пьера Гийяра и Рауля Бонтана, нотариусов», где используются почти те же выражения (ibid., р. 39), и «Приложение к Дневнику» Летуаля (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 9, p. 399); Сен-Понси отмечает, что босые августинцы ей не понравились, и она вскоре заменила их августинцами Святого Вильгельма (Saint-Poney, Histoire de Marguerite…, vol. 2, pp. 507 et suiv.); сегодня ни от чего, построенного по обету Маргариты, почти не осталось и следа — все снесено, за исключением часовни монастыря, оказавшейся на территории Школы изящных искусств, и сохранилось два названия: улица Иакова (rue Jacob) и улица Августинцев (rue des Augustins).

567

См. Ratel, «La Cour de la reine…» (1924), pp. 15–21.

568

См. вторую часть настоящей книги, главу 1.

569

Об этом см. Ratel, «La Cour de la reine…»', Vaissière, «Reine sans couronne…», pp. 17–44.

570

Pierre Matthieu, Histoire de France, Paris, Vve Nicolas Buon, 1631, vol. 2, p. 40; эту версию существенно переписал сын историка, но данный пассаж, похоже, принадлежит перу именно отца и датируется 1610–1615 гг. (см. вторую часть настоящей книги, главу 2).

571

О Споре о женщинах см.: Rose Rigaud, Les Idées féministes de Christine de Pisan, Lausanne, 1911; Emile V. Telle, L'Oeuvre de Marguerite d'Angoulème, reine de Navarre, et la Querelle des femmes, Genève, Slatkin Reprints, 1969 [1937]; Ruth Kelso, Doctrine for the lady…; о последних проявлениях см. Ian Maclean, Woman triumphant: feminism in French literature, 1610–1652, Oxford, Clarendon press, 1977.

572

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 7, p. 405.

573

Étienne Pasquier, Œuvres, Amsterdam, Libraires Associez, 1723, vol. 2, pp. 666–668.

574

Dupleix, Histoire de Louis le Juste…, p. 72 [80].

575

С одной стороны, хронист утверждает, что, возвращаясь от Маргариты, король «обыкновенно говорил, что вернулся из публичного дома» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 8, p. 296, май 1607 г.); с другой — пишет, что при дворе короля царят «дуэли, проституция и сутенерство; игра и богохульство здесь в порядке вещей; содомия (а это мерзость из мерзостей) распространена здесь настолько, что все так и спешат сунуть руку в гульфик за инструментом, которые они меж собой на их гнусном жаргоне называют Постельными шпагами» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 9, p. 187, декабрь 1608 г.).

576

Dupleix, Histoire de Louis le Juste…, p. 70 [78]; этот факт упоминает и «Сатирический развод», появившийся в 1607–1608 гг.; стихи, сочиненные ее приближенными, показывают, что она велела называть себя и другими именами: Хлорида, Клеорита, Дафна (или Дафен), Филандра…

577

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 9, pp. 214, 919, vol. 10, p. 39; см. также Desjardins, Négociations diplomatiques…, vol. 5, p. 589; Jacques-Nompar de Caumont, duc de La Force, Mémoires, éd. La Grange, Paris, Charpentier, 1824, vol. 2, p. 216; François de Bassompierre, Journal de ma vie, éd. mis de Chantérac, Paris, Vve Jules Renouard, 1870–1877, vol. 1, pp. 196, 224; о помазании см. Fontenay-Mareuil, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1838, série 2, vol. 5, p. 14; см. также L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 9, pp. 398 et suiv.; Archives curieuses…, vol. 15, p. 16; споры о местах во время этого помазания, упомянутые современниками, Маргариту не затронули.

578

См. Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 262; Bassompierre, Journal…, p. 224.

579

Revue rétrospective, 1 (1838), p. 348.

580

Cм. ibid., p. 245; Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 431; Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 246, 327, 122.

581

Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 435.

582

Pierre Vital d'Audiguier, Œuvres poétiques, Paris, Toussainct du Bray, 1614, vol. 2, p. 19.

583

Le Divorce satyrique//Aubigné, Œuvres complètes, vol. 2, p. 683.

584

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 10, pp. 32, 153, 164.

585

Ibid., vol. 8, p. 340; vol. 9, p. 391.

586

Ibid., vol. 8, pp. 296, 339.

587

Dupleix, Histoire de Louis le Juste…, p. 12 [80].

588

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 10, p. 413.

589

Dupleix, Histoire de Louis le Juste…, p. 14.

590

Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 485.

591

Fontenay-Mareuil, Mémoires, р. 17; об этом эпизоде см. также L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 10, р. 333; Le Mercurefrançois, Paris, Jean Richer, année 1610, pp. 14 et suiv.; показания Коман воспроизведены в издании: Archives curieuses…, vol. 15, pp. 165–175.

592

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 11, p. 64 (январь 1611 г.).

593

О сообщниках (или их отсутствии) у Равальяка см. резюме к изд.: Babelon, Henri IV, pp. 995 et suiv.

594

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 10, p. 363; vol. 11, p. 42.

595

Héroard, Journal…, 06.1614.

596

Le Mercure françois, année 1612, pp. 472 et suiv.

597

«Regrets de Daphné sur le trépas de Daphnis» [Скорбь Дафны о кончине Дафниса]//Vital d'Audiguier, Œuvres poétiques, vol. 2, p. 34.

598

«Lettre de la Reine Marguerite à M. de Nevers», 10 août 1614, s. 1. [cote B.N. 8° Lb36 322].

599

Cм. Revue des questions historiques, 1 (1870), pp. 258–260 (от 17.11.1614).

600

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 9, p. 218.

601

Cм. Héroard, Journal…, 20.12.1609, 28.04.1610, 3.05.1612 и т. д.

602

Dupleix, Histoire de Louis le Juste…, p. 37 (сентябрь 1614 г.).

603

См. анализ Мадлен Лазар: Madeleine Lazard, «Un manifeste féministe de Marguerite de Valois: le Discours docte et subtil», in colloque Marguerite de France…

604

Cм. Evelyne Berriot-Salvadore, Les femmes dans la société française de la Renaissance, Genève, Droz, 1990, p. 397; Nancy Lyman Roelker, Queen of Navarre, Jeanne d'Albret, 1528–1572, Cambridge (Massachusetts), The Belknap Press of Harvard University Press, 1968, p. 421.

605

«Discours docte et subtil dicté promptement par la Reine Marguerite et envoyé à l'autheur des Secretz Moraux»//François Loryot, Les fleurs des secretz moraux, sur les passions du coeur humain, Desmarquets, 1614.

606

Nicolas du Peschier, Le Tombeau de la sérénissime reyne Marguerite…, Paris, P. Burray, 1615, p. 13.

607

Dupleix, Histoire de Louis le Juste…, p. 72 [80].

608

Ibid., p. 70 [78].

609

См. пример, который приводит Жозеф Но для владений в Исси, которые не удастся продать до 1622 г. (Joseph Naud, Le Château d'Issy…, pp. 100 et suiv.).

610

François de Malherbe, Œuvres complètes, éd. L. Lalanne, Paris, Hachette, 1862–1869, vol. 3, pp. 492–493.

611

Для получения более полного представления о произведениях, посвященных Маргарите при жизни, см. мою диссертацию, приложение 2, а также, особенно об этом периоде, см. Catherine Magnien-Simonin, «La jeune Marguerite…».

612

«Hymne sur la naissance de Madame Marguerite de France, fille du roi très chrestien Henry, en l'an 1553»//Olivier de Magny, Dernières poésies, Paris, A. Lemerre, 1880, pp. 3–14.

613

«Épithalame de Henry de Bourbon Roy de Navarre et de Marguerite de France» (1572)//Jean de La Gessée, Les Premières Œuvres françoyses, Anvers, Plantin, 1583, vol. 1, pp. 436–438.

614

Philippe Desportes, Les Amours d'Hippolyte, Paris, 1573, sonnet 61.

615

«Quatrains des trois Marguerites, pour réciter sur la lyre»//Jean Passerat, Œuvres poétiques, éd. Prosper Blanchemain, Paris, Alphonse Lemerre, 1880, vol. 1, p. 157.

616

Rémi Belleau, Les Amours et Nouveaux Eschanges de Pierres Précieuses…, Paris, M. Pâtisson, 1576.

617

Guy Le Febvre de La Boderie, Discours de Vhonneste amour…

618

Judith H. Guillaume de Salluste, seigneur Du Bartas, Œuvres, Toulouse, publication de la faculté des lettres et sciences humaines de Toulouse, 1971, vol. 1, p. 3.

619

Жозеф Коппен показал, что эрудиты того времени знали, о ком идет речь (см. Joseph Coppin, «Marguerite de Valois…», p. 57).

620

Montaigne, Œuvres complètes, p. 540. [Цит. по: Монтень M. Опыты в 3-х томах. T. 2, с. 248–249.]

621

François Grudé, sieur de La Croix du Maine, et Antoine du Verdier, sieur de Vauprivas, Les Bibliothèques françoises, éd. La Monnoye, Bouhier, Falconet, Paris, Saillant etNyon, 1772–1773, p. 83.

622

Eusèbe Philadelphe Cosmopolite [Nicolas Bamaud?], Le Reveille-matin des François et de leurs voisins, s.l., 1574, pp. 43 et suiv.

623

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 1, p. 263.

624

Хронист переписал в свои «Разные сборники» (Recueils divers'. 1610–1611//L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 11, p. 156) только «Любовные стансы Королевы Наваррской», написанные, возможно, самим Шанваллоном или Бенжаменом Жаменом.

625

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 2, pp. 272, 305, 309.

626

Так, парижские лигеры обвиняли в разврате не только короля Наваррского, но и его мать, суровую Жанну д'Альбре: о нем говорили, — сообщает Летуаль, — что он «переспал с нашей матерью Церковью и наставил рога Богу, обрюхатив аббатисс Монмартра и Пуасси» (ibid., vol. 5, p. 84); о ней говорили, что «она была настолько публичной, что отдавалась всем, и что обыкновенно к ней ходили друг за другом пятьдесят-шестьдесят пасторов» (ibid., vol. 7, p. 154).

627

Ibid., vol. 3, p. 108; vol. 5, p. 181.

628

Ibid., vol. 7, p. 81.

629

Ibid., vol. 7, p. 199; vol. 8, p. 187.

630

Ibid., vol. 11, pp. 204, 296.

631

Ibid., vol. 8, p. 187.

632

Ibid., vol. 9, pp. 1–13.

633

Le Divorce satyrique//Aubigné, Œuvres complètes, vol. 2, pp. 653–684; дату его написания определить сравнительно просто — Бажомон там представлен как «новое блюдо для утоления ее голода», значит, это был 1607 г.

634

Эта идея взята у другого автора. Брантом писал: «Один знатный принц, которого я знал […], укладывал своих куртизанок или дам на простыни из черной тафты, сильно натянутые…» (Brantôme, Œuvres complètes, vol. 9, p. 254); возможно, имелся в виду герцог Алансонский.

635

Во французских библиотеках есть много его рукописных экземпляров; см., в частности, Bibliothèque nationale, ms. fr. 4779, 10210, 18020 и 20608.

636

L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 9, p. 51.

637

Ibid., vol. 9, p. 187. Два года назад он писал то же самое: «Супружеские измены, проституция, отравления, убийства и дуэли в Париже, при дворе и повсюду, случаются так часто, что не слышишь разговоров ни о чем другом, даже во Дворце» (ibid., vol. 8, p. 264).

638

Цит. В изд.: L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 9, рр. 200–201.

639

Pierre Matthieu, Histoire des derniers troubles de France, Lyon, E. Bonnaventure, 1594; Pierre Matthieu, Histoire de France et des choses mémorables advenuës aux Provinces estrangères durant sept années de paix…, Paris, Janet Métayer, 1605, vol. l,pp. 186, 188.

640

Pierre-Victor Palma Cayet, Chronologie septénaire de l'histoire de la paix entre les roys de France et d'Espagne, Paris, Jean Richer, 1605; Chronologie novenaire, contenant l'histoire de la guerre sous le règne du tres-chrestien roy de France et de Navarre Henry IIII, Paris, Jean Richer, 1608.

641

Jacques-Auguste de Thou, Histoire universelle de J.-A. de Thou, Londres/Paris, 1734, vol. 7, pp. 300–301.

642

Id., Mémoires..p. 286.

643

Id., Histoire…, vol. 7, pp. 553–554.

644

Le Mercure françois, année 1606, p. 107 b.

645

Claude Garnier, La Réception de la reyne Marguerite par Leurs Majestéz… A Monsieur Des-Portes, Abbé de Tyron, Paris, F. Huby, 1605, pp. 3–4.

646

Jean Desistrières, Panégyrique de la royne Marguerite, duchesse de Valois, sur son arrivée, Paris, Du Carroy, s. d., p. 7.

647

Honoré d'Urfé, L'Astrée, Paris, Du Bray, 1607.

648

Антуан Адан в своем издании «Занимательных историй» Таллемана де Рео отмечает, что в Национальной библиотеке (Bibliothèque nationale, Fonds Français, 15220, fol. 32) есть очень непристойный сонет «сьёра Ботрю о г-не принце [де Конде] и королеве Маргарите», где действуют «эшевен Содом» и «дамочка, более толстая, чем Лот», предлагающая ему свою помощь в словах: «Трахнем, трахнем в дыру, мы спасем город» (Tallemant des Réaux, Historiettes, introduction et annotations d'Antoine Adam, Paris, Gallimard/La Pléiade, 1960, p. 1075); ничто в этом пасквиле не указывает, что речь идет о королеве, равно как и о принце, а заголовок, данный переписчиком, мог быть произвольным.

649

Jean d'Alary, La Mort immortelle. Pour les regrets funèbres de la reine Marguerite de Valois, comtesse de Senlis, etc., composés sur la presse le 28 mars 1615…; s.l.; p. 8.

650

Nicolas du Peschier, Le Tombeau…, p. 13.

651

Mathieu de Morgues, Royale pyramide, dressée… par maître Mathieu de Morgues, sieur de Saint Germain…, Paris, Pierre Chevalier, 1615, pp. 22, 32.

652

Almanach pour le temps passé…, composé et calculé par M Jean Guérin, Parisien, суdevant président de la Justice establie en la cuisine de la royne Marguerite, s.l. [Paris], 1623; L'Euthymie, ou du Repos d'esprit… par Maistre Jean Claverger, advocat en Parlement, conseiller et Maistre des Requestes de la feue Royne Marguerite, Paris, Adrien Perier, 1624; La Philosophie morale, par Elie Pitard, Sainctongeois, Conseiller et Aumosnier de la feue Royne Marguerite, Paris, 1639…

653

Le Victorieux et triomphant combat de Gedeon. Représenté à Paris…, en presence de la Serenissime Royne Marguerite…, par le R.P. Souffrand, Paris, Charles Hulpeau, 1626.

654

Cм. Ian Maclean, Woman triumphant…, pp. 31 et suiv.

655

Немало авторов, в том числе Вигурё (Vigoureux, La Défense des femmes contre l'Alphabet de leur prétendue malice et imperfection…, Paris, Pierre Chevalier, 1618) и Адам Скалигер (Chevalier de L'Escale, dit le chevalier de Adam Scaliger, Le Champion des femmes…, Paris, Vve M. Guillemot, 1618), обрушились на этого «женоненавистника», книжечка которого в XVII в. выдержала более десяти изданий; на стороне антифеминистов выступил Лабрюйер (Sieur de La Bruyère Gentil-homme Beamois, Réplique à l'antimalice ou defense des femmes du Sieur Vigoureux, S.l., s.n., 1618).

656

L'Excellence des femmes, avec leur response à l'autheur de l'Alphabet. Accompagnée d'un docte et subtil discours de la feu reyne Marguerite envoyé sur le mesme suject à l'Autheur des "Secrets moraux", Paris, Pierre Passy, 1618; о других откликах на этот спор см.: Maïté Albistur et Daniel Armogathe (éd.), Le Grief des femmes, anthologie des textes féministes, Paris, Hier et demain, 1977, vol. 1, pp. 62–64; Maïté Albistur et Daniel Armogathe (éd.), Histoire du féminisme français du Moyen Age à nos jours, Paris, Éd. des Femmes, 1978, pp. 122 et suiv.; Ian Maclean, Woman triumphant…

657

Риторическое обращение к благожелательным читателям, критика невежества как причины угнетения женщин, презрение к писателям-женоненавистникам, сжатость текста, как и знакомство с королевой, о котором свидетельствует книжечка, — все это позволяет допустить, что автором памфлета была Мари де Гурне.

658

См. Ian Maclean, Woman triumphant…, pp. 58 et suiv.

659

Упомянем «Честную женщину» францисканца Жака дю Воска (R.P. Jacques Du Bosc, L'Honnête Femme, Paris, P. Billaine, 1632); «Рассуждение, или Апологетическую проповедь в пользу женщин» каноника Луи Машона (Louis Machon, Discours ou Sermon apologétique en faveur des femmes…, Paris, T. Biaise, 1641); «Галерею сильных женщин» иезуита Лемуана (Pierre Le Moyne, La gallerie des femmes fortes, Paris, Antoine de Sommaville, 1645); «Роман о жеманнице, или Тайны уголка спальни» аббата де Пюра (L'abbé Michel de Pure, Le roman de la prètieuse, ou Les mystères de la ruelle, Paris, G. de Luyne, 1656). Эти усилия по улучшению образа женщин, традиционно очень негативного, следует поставить в один ряд с происходившими тогда же трудами по распространению Контрреформации, причем духовные лица, занятые ими, опирались прежде всего на женщин, следуя примеру своего самого знаменитого предшественника — Венсана де Поля, бывшего духовника Маргариты (см. статьи Даниэль Хаазе-Дюбоск (Danielle Haase-Dubosc) и Жана де Вигери (Jean de Viguerie) в сборнике Femmes et Pouvoirs sous l 'Ancien Régime).

660

Так, там можно встретить утверждения: «Некоторые говорят, что она ездила в 1583 г. ко двору, где оставалась недолгое время»; Матиньон якобы чуть не захватил ее силой в Нераке, чем и объясняется ее бегство в Ажен, и все это происходило раньше смерти Алансона; в замке Карла она якобы провела 18 месяцев (Coste, Les Eloges et vies…, pp. 300 et suiv.).

661

Кост пишет: «Этот сеньор из очень прославленного рода оказался пленником своей узницы; он думал, что победил ее, но всего одного взгляда на ее руки из слоновой кости хватило, чтобы он был побежден и с тех пор только и жил, что милостью победоносных глаз своей прекрасной пленницы». Однако немного позже «она оттеснила тех, кто осадил ее» (Coste, Les Éloges et vies…, pp. 301–302). Брантом же писал так: «Тот, кто держал ее на положении пленницы, вскоре стал пленником сам, хотя был смел и отважен. Бедняга! Что он собирался делать? Он желал держать в плену, в порабощении и неволе у себя в тюрьме ту, чьи глаза и прекрасное лицо могли поработить и заковать в цепи весь остальной мир, словно каторжника! […] но она […] сделалась сильней, захватила крепость и изгнала из нее маркиза» (Brantôme, Œuvres complètes, vol. 8,p. 71).

662

Попутно Агриппа демонстрирует то ли неосведомленность, то ли намеренную лживость: Маргариту, — пишет он, — в Карла заключил под стражу «капитан крепости» по приказу короля, а несколько позже ее перевели в Юссон; его описание замка Карла — на самом деле описание Юссона (Aubigné, Histoire universelle…, vol. 3, p. 641).

663

Действительно, в издании 1626 г. есть двусмысленное изменение в том месте, где говорится об обращении Маргариты к Тюренну весной 1580 г. с целью вернуть его в Нерак: к фразе «Она сама ради этого убедила виконта де Тюренна, увлеченного» он добавил «увлеченного своей любовью». Своей любовью к ней? Это было бы повторением клеветы из «Сатирического развода». Своей любовью к другой женщине? Это было бы уточнением… точность которого очень сомнительна!

664

Кстати, в единственном намеке на Маргариту, сделанном в «Приключениях барона де Фенеста», д'Обинье представил ее как «Даму, чье имя я не хотел бы называть и за десять тысяч пистолей» (Agrippa d'Aubigné, Les aventures du baron de Faeneste//Agrippa d'Aubigné, Œuvres, Paris, Gallimard/La Pléiade, 1969, livre 3, ch. 21, p. 764).

665

«Harangue au Roi Henri III, faite par M. de Pibrac» H Recueil de Plaidoyers, Harangues et Remontrances…, Paris, Adrien Tiffaine, 1618.

666

Первая лакуна обнаруживается в описании событий, случившихся за несколько недель до свадьбы королевы, когда последняя собирается рассказать анекдот, связанный с посещением покойной Жанны д'Альбре, — маловероятно, чтобы этот отрывок мог содержать тайну, открытие которой было бы невыносимым для королевской власти; вторая лакуна, вероятно, в несколько строк, прерывает рассказ об окончании свадебной мессы — должно быть, Маргарита описывала в нем пышное завершение церемонии, судя по первой фразе после пробела: «Фортуна, никогда не дающая людям полного счастья, вскоре обратила состояние счастливого торжества и празднеств в полностью противоположное». Из-за третьей купюры, конечно, самой объемной, исчез рассказ о том, что произошло после Варфоломеевской ночи и до отъезда будущего Генриха III в Польшу, то есть почти в течение года, — что там содержалось, выяснить трудно.

667

Рукопись в Национальной библиотеке, по которой можно судить, что такое решение принималось, упоминает только отмену первой санкции (Bibliothèque nationale, ms. fr. 22087), которая освобождала книготорговцев от уголовной ответственности, но сохраняла запрет на публикацию книги.

668

Fontenay-Mareuil, Mémoires, р. 83.

669

Paul Pellisson, Relation contenant l'Histoire de l'Académie Française, Paris, Pierre Le Petit, 1653, p. 481.

670

Ришелье, в частности, поощрял постановку некоторых пьес Демаре де Сен-Сорлена, где разоблачалась пагубная и мятежная деятельность женщин во вред интересам государства («Роксана», «Мирам»).

671

Pierre Matthieu, Histoire de Erance…, Paris, Veuve Nicolas Buon, 1631, p. 39 («царствование Людовика XIII»), p. 318 et suiv. («царствование Генриха IV»).

672

См. Mariéjol, La Vie de Marguerite…, p. 47.

673

Scipion Dupleix, Histoire de Henry III, Paris, Claude Sonnius, 1630, pp. 46, 94, 100, 101.

674

Id., Histoire de Henry IV, Paris, 1632, p. 536.

675

Ibid., p. 596.

676

Id., Histoire de Louis XIII, Paris, Claude Sonnius, 1633, p. 14.

677

Ibid., pp. 70 [78]—72 [80].

678

Ibid.

679

Mathieu de Morgues, Lumières pour l'Histoire de France et pour faire voir les calomnies, flatteries et autres défauts de Scipion Dupleix, s.l., 1636, pp. 5, 10, 127, 185, 186.

680

Sully, Mémoires…, vol. 2, p. 496.

681

François de Bassompierre, Remarques de Monsieur le mareschal de Bassompierre sur les Vies des Roys Henri IVet Louis XIII, de Dupleix, Paris, Cardin Besongne, 1665, pp. 144, 145, 147, 211–212; другое издание датируется тем же годом (Paris, Bienfait); текст написан в любом случае до 1646 г., когда маршал умер.

682

Ibid., рр. 213, 217.

683

Busbec, Lettres…, vol. 3, pp. 211, 213.

684

Chevemy, Mémoires, p. 496.

685

François Eudes de Mézeray, Histoire de France depuis Faramond jusqu'à maintenant, Paris, Guillemot, 1643–1651, vol. 2, pp. 1085, 1138.

686

Ibid., vol. 3, pp. 218–219.

687

Ibid., рр. 225, 304, 374.

688

Ibid., рр. 304–372.

689

Michel de Castelnau, Mémoires de messire Michel de Castelnau, seigneur de Mauvissière, illustrés et augmentés de plusieurs commentaires et manuscrits…, par J. Le Laboureur, Paris, P. Lamy, 1659, vol. 2, p. 540.

690

«Франция настолько ему обязана за его труд, что непритворно скажу — все услуги, которые он оказал [ей] своей шпагой, должны отступить перед заслугами его пера», — писал он, уточняя: «Я не говорю здесь ни о втором, ни о третьем томе его "Дам", дабы не осуждать память кавалера, которого прочие произведения делают достойным всяческого уважения, и возлагаю вину за них [за "Дам"] на распутство двора его времени, о котором можно было бы рассказать и более ужасные истории, чем те, о которых поведал он» (ibid., vol. 2, p. 761); Ле Лабурёр имеет здесь в виду рукопись «Жизни галантных дам», похоже, разбитой в то время на две книги.

691

«Разъяснения к истории "Астреи"» Патрю (Olivier Patru, Eclaircissement sur l'histoire de L'Astrée//Plaidoyers et œuvres diverses de M. Patru, Paris, S. Mabre-Cramoisy, 1681) даже будут по-прежнему воспроизводить слух, якобы Оноре д'Юрфе был ее любовником.

692

Эту эволюцию можно заметить, обратившись к полемике, какую вызвали заявления Дюплеи: он и сам ощущал потребность оправдываться, что пишет о любовной жизни Маргариты, и критику его сочинения можно воспринимать как реакцию предыдущего поколения (но не только в этом качестве) — о таких вещах говорить было не принято.

693

La Fortune de la Cour, ouvrage curieux tiré des Mémoires d'un des principaux conseillers du duc d'Alençon, frère du roy Henry III, Paris, Nicolas de Sercy, 1642; Pierre de Dampmartin, De la connaissance et Merveilles du monde et de l'homme, 1585, переиздано в 1592 г. под заголовком: Pierre de Dampmartin, Du bon-heur de la Cour, et vraye félicité de l'homme, Envers, François de Nus, 1592; книга, пересмотренная и исправленная Сорелем, была еще раз переиздана в 1644 г. под заглавием: La Fortune de la Cour, ou Discours curieux sur le bonheur et malheur des favoris, Paris, Nicolas de Sercy, 1644.

694

Le Ruelle mal Assortie//Nouveau Recueil des pièces les plus agréables de ce temps, éd. Charles Sorel, Paris, Nicolas de Sercy, 1644, p. 95. Однако об этом представлении Таллемана публика узнает не раньше 1834 г., когда будут опубликованы его «Занимательные истории» (см. главу IV настоящего раздела); анализ этого произведения и его атрибуции см.: Eliane Viennot, «Marguerite de Valois et La Ruelle mal assortie: une attribution erronée», Nouvelle Revue du XVIIe siècle, 10 (1992).

695

Louise-Marguerite de Lorraine, princesse de Conti, Histoire des amours du Grand Alcandre, en laquelle, sous des noms empruntez, se lisent les advantures amoureuses d'un grand prince du dernier siècle, Paris, Vve Guillemet, 1651, pp. 238, 258.

696

Она была правнучкой Анны Бретонской и Людовика XII, вся ее юность пришлась на период религиозных войн, она находилась в лагере Лиги и видела, как ее мать, бабка и тетка играют ведущие роли в этом восстании.

697

Recueil de diverses pièces servans à l'histoire de Henry III…, Cologne, Pierre du Marteau, 1660; автором «Сатирического развода» там именуется некий «D.R.H.Q.M.».

698

Hardouin de Péréfixe, Histoire du Roy Henry le Grand, Paris, E. Martin, 1661, pp. 50, 32.

699

Ibid., pp. 275, 39, 52, 276, 53.

700

Ibid., pp. 37, 472, 424.

701

Joseph Juste Scaliger, Scaligerana, Genève (La Haye), Columnesium (Vlaqc), 1666; цитируется французское издание: «Scaligerana», ou Bons mots, rencontres agréables et remarques judicieuses et sçavantes de J. Scaliger…, Cologne, 1695, pp. 281 и 85; благодарю г-жу Франсин Вильд, преподавателя университета Нанси-Н, за дельные критические замечания по этой части моей диссертации.

702

Pierre Le Moyne, Entretiens et lettres poétiques du P. Le Moyne, Paris, Étienne Loyson, 1665, pp. 202, 210.

703

Cм. Bertière, Le Cardinal de Retz…, pp. 29 et suiv.

704

Mademoiselle de Toumon, Paris, Claude Barbin, 1678, avertissement (cote B. N. Ye 50023–50024); анализ этого романа см. ниже.

705

Louise d'Orléans, duchesse de Montpensier, Mémoires, Amsterdam, 1746, vol. 4, p. 172; произведение датируется концом XVII в.

706

Catherine de La Guette, Mémoires, Paris, Mercure de France, 1982, p. 41.

707

Ratel, «La Cour de la reine…» (1925); цитата, похоже, взята из переписки того времени, которую Ратель не приводит.

708

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 7, pp. 1–2 et vol. 10, p. 4.

709

Turenne, Mémoires…, p. 43.

710

Nevers, Mémoires…, vol. 1, pp. 70, 91.

711

Ibid., vol. 1, pp. 75 (выделение мое), 90.

712

Ibid., p. 82.

713

Назовем, в частности: Paul Pellisson-Fontanier et Henriette de Coligny, comtesse de La Suze, Recueil de pièces galantes, en prose et en vers, Paris, G. Quinet, 1664; Roger de Bussy-Rabutin, Histoire amoureuse des Gaules, Liege, 1665; Jean Donneau de Vizé, Les Nouvelles galantes, comiques et tragiques, Paris, G. Quinet, 1669; César-François Oudin, sieur de Préfontaine, Recueil de diverses pièces, comiques, gaillardes et amoureuses, Paris, 1671; Adrien-Thomas Perdou de Subligny, La Fausse Clélie, histoire françoise galante et comique, Amsterdam, 1671; Charlotte Saumaise de Chazan, comtesse de Brégy, Les Lettres galantes, Paris, 1667, et Le Pays, 1671; галантные новеллы г-жи де Вилледьё, вышедшие с 1663 по 1669 г.: Marie-Catherine-Hortense de Villedieu, Lisandre, nouvelle, Paris, C. Barbin, 1663; Id., Anaxandre, nouvelle, Paris, Jean Ribou, 1667; Id., Cléonice, ou le Roman galant, nouvelle, Paris, C. Barbin, 1669, потом Id., Annales galantes, Paris, C. Barbin, 1670; Id., Les Galanteries grenadines, Paris, C. Barbin, 1673; Id., Les Désordres de l'amour, Paris, C. Barbin, 1675; Amours des dames illustres de notre siècle…, Cologne, 1680 (анонимное издание); главное, упомянем создание в 1672 г. «Галантного Меркурия» (Mercure galant) — одновременно светского и литературного журнала, который имел всё больше успеха именно за счет того, что печатал в очень больших количествах любовные новеллы и романы, см. Littérature française, Paris, Arthaud, 1984, vol. 4, pp. 133 et suiv.; этой модой объясняется и заголовок, выбранный издателем Брантома для второй книги его «Дам», как и вообще успех сочинений Брантома — этот мемуарист писал о «галантных похождениях» современников больше, чем ему подобные.

714

В романе Le Duc d'Alençon (Paris, F. du Chemin, 1680, cote B.N. Ye 28620) Маргарита в качестве действующего лица не появляется, а действуют только ее брат и королева Елизавета Английская.

715

Mademoiselle de Toumon, vol. 2, pp. 77–78; роман приписывали Пьеру д'Ортигу де Воморьеру, г-же де Вилледьё, Шарлю Котоленди и маркизу де Ла Шетарди.

716

Ibid., 207–208.

717

Robert de Brye, Le duc de Guise, surnomè le Balafré. Seconde édition augmentée, Paris, Michel Brunet, 1695 (cote B.N. Y2 28623), pp. 8, 228.

718

Ibid., p. 43.

719

Ibid., pp. 58, 182.

720

Приведем несколько примеров того, как смешались карты: в «Знаменитых женщинах, или Героических речах» м-ль де Скюдери прославлялись только женщины древнего мира, Бюсси-Рабютен, завзятый либертен, восхищался прециозницами, убежденными феминистками, а картезианец Пулен де Ла Барр, великий проповедник равенства женщин и мужчин, воспринимался как «галантный» автор, и его работ практически не заметили (Albistur et Armogathe (éd.), Histoire du féminisme… p. 166).

721

B 1666 г. умер Конти, в 1675 г. — Тюренн, в 1679 г. — г-жа де Шеврез, г-жа де Лонгвиль и кардинал де Рец, в 1680 г. — Ларошфуко, в 1686 г. — Конде; в 1693 г. умрут г-жа де Монпансье и г-жа де Лафайет, а в 1701 г. — м-ль де Скюдери.

722

См. René Pomeau, Jean Ehrard, De Fénelon à Voltaire: 1680–1750//Littérature française, t. 5, Paris, Arthaud, 1989, pp. 195 et suiv.

723

François Eudes de Mézeray, Histoire de France depuis Faramondjusqu'au règne de Louis le Juste, nouvelle édition, Paris, Thierry, Guignard, Barbin, 1685; не изменились места, где говорится о свадьбе, о «войне влюбленных», об обмане Пибрака, о спорной виновности Маргариты в убийстве гонца Жуайёза и об Аженской войне.

724

Ibid., vol. 3, p. 457.

725

Ibid., pp. 457, 465, 1265.

726

Ibid., p. 1265.

727

Первое издание на французском языке, вышедшее в 1659 г., описывало только события по 1574 г.; первая полная французская версия появится в 1734 г.

728

Antoine Varillas, Histoire de Henri III, Paris, Claude Barbin, 1694, vol. 1, p. 290.

729

Ibid., vol. 2, partie 1, pp. 315, 316.

730

Ibid., partie 1, p. 316; partie 2, p. 30.

731

Pierre Bayle, Dictionnaire historique et critique, Amsterdam, Reinier Leers, 1697, vol. 3, p. 65.

732

Pierre Bayle, Dictionnaire historique et critique. Cinquième édition… augmentée de remarques critiques, Amsterdam, Compagnie des Libraires, 1734, vol. 4, pp. 332, 333, 336.

733

Ibid., vol. 5, pp. 519–520, 525.

734

Ibid., pp. 332, 334, 526–527.

735

Cм. Bertière, Le Cardinal de Retz…, appendice.

736

Paul Colomiès, Mélanges historiques, Orange, Jacques Rousseau, 1675, p. 86.

737

Pasquier, Œuvres, 1723, vol. 2, p. 666 («Lettre à Monsieur Mangot»).

738

Ibid., p.668.

739

Aubigné, Sa vie…, pp. 94, 97.

740

Mézeray [cardinal de Richelieu], Histoire de la mère et du fils, Amsterdam, Le Cène, 1730, p. 109. [Цит. по: Ришелье, Арман Жан de Плесси, кардинал дю. Мемуары/пер. Е. А. Городилиной. М.: Транзиткнига, 2006. С. 261–262.]

741

Ibid., р. 110. [Там же, с. 262–263.]

742

Voltaire, Essai sur les moeurs et l'esprit des nations…, Paris, Garnier frères, 1963, vol. 2, pp. 557, 494.

743

Ibid., pp. 557–558.

744

Ibid., pp. 494, 522, 568, 494.

745

Louis-Pierre Anquetil, L'Esprit de la Ligue, ou Histoire politique des troubles de France, pendant les XVIe et XVIIe siècles, Paris, Delalain, 1771, vol. 2, p. 306.

746

Ibid., p. 245.

747

L'Esprit d'Henri IV, ou Anecdotes les plus intéressantes, Traits sublimes, Reparties ingénieuses, et quelques Lettres de ce Prince, Paris, Prault, 1777, p. 66.

748

Joseph de La Porte, Histoire littéraire des femmes françoises, ou Lettres historiques et critiques…, par l'abbé J. de La Porte, aidé du marquis J.-F. de La Croix, Paris, Lacombe, 1769, p. 105.

749

Antoine Léonard Thomas, Essai sur le caractère, les moeurs et l'esprit des femmes dans les différens siècles, par M. Thomas, de l'Académie Françoise, Paris, Moutard, 1772, avertissement, pp. 1, 107.

750

Ibid., pp. 172, 178, 202, 204.

751

Jean-François Dreux du Radier, Mémoires historiques, critiques et anecdotes des reines et régentes de France, Amsterdam, M. Rey, 1776, vol. 5, p. 268; похоже, первое издание датируется предыдущим годом.

752

Ibid., рр. 242, 275, 291.

753

Ibid., рр. 211, 317.

754

Antoine Mongez, Histoire de la reine Marguerite de Valois, première femme du roi Henri IV, Paris, Ruault, 1777, pp. 408, 14, 328.

755

Ibid., pp. 5, 165, 224, 242, 340.

756

Ibid., pp. 136, 137, 28, 32, 75.

757

Cм. «La Saint-Barthélemy», Revue d'histoire littéraire de la France (sept.-oct. 1973).

758

Marguerite de Valois, Mémoires, éd. Boucher, Londres/Paris, 1789, pp. 100, 126, 127.

759

Ibid., pp. 128, 135, 101, 130, 135, 136.

760

Louis Marie Prudhomme, Les crimes des reines de France depuis le commencement de la monarchie jusqu'à Marie-Antoinette, Paris, Bureau des Révolutions de Paris, 1791, pp. 277, 332.

761

Ibid., pp. 321, 336, 339, 344.

762

Cм. Paule-Marie Duhet, Les Femmes et la Révolution (1789–1794), Paris, Gallimard, 1971; Dominique Godineau, Citoyennes tricoteuses: les femmes du peuple à Paris pendant la Révolution française, Aix-en-Provence, Alinéa, 1988; Les Femmes et la Révolution française: actes du colloque international, 12–13–14 avril 1989, Toulouse, Presses universitaires du Mirail, 1989–1990.

763

Конституция 1793 г. (самая демократичная версия, так и не вступившая в действие) предусматривала лишение политических прав для «детей, безумцев, несовершеннолетних, женщин, лиц, приговоренных к мучительному или позорящему наказанию до их восстановления в правах»; Хартия 1814 г. предоставила право избирать депутатов только мужчинам, пользующимся гражданскими правами, платящим прямой налог в размере трехсот франков и достигшим возраста не менее тридцати лет — в результате избирателями могли быть всего 90 тыс. человек.

764

Victor Cousin, «Les femmes illustres du XVIIe siècle», Revue des Deux Mondes, I (1844), p. 195.

765

Цит. пo: Geneviève Fraisse, Muse de la Raison, la démocratie exclusive et la différence des sexes, Aix-en-Provence, Alinéa, 1989, pp. 26, 32.

766

F. Rouillon-Petit, Histoire des reines de France, Paris, Pillet aîné, 1821, p. 111.

767

La Croix du Maine, Les Bibliothèques françoises…, p. 84; Fortunée Briquet, Dictionnaire historique, littéraire et bibliographique des Françaises et des étrangères naturalisées en France…, Paris, Treuttel et Würtz, an XII (1804), p. 225; Pierre de La Mésangère, Galerie française de femmes célèbres par leurs talens, leur rang ou leur beauté. Portraits en pied dessinés par M. Lanté, la plupart d'après des originaux inédits, gravés par M. Gatine et coloriés, Paris, Chez l'éditeur, 1827 (sans pagination).

768

Gédéon Tallemant des Réaux, Historiettes, éd. Antoine Adam, Paris, La Pléiade, 1960, p. 60. [Цит. по: Таллеман де Peo. Занимательные истории/Пер. А. А. Энгельке. Л.: Наука, 1974. С. 35.]

769

См., в частности, описание Генриха III у Летуаля за 1587 г.: король «присутствовал на мессе с весьма благочестивым видом, постоянно перебирая в ее продолжение свою большую цепочку четок в форме черепов, которую с некоторых пор носил на поясе; он выслушал всю проповедь и внешне вел себя как убежденный и набожный католик. Я говорю "внешне", потому что, по слухам, он, выйдя оттуда, сказал (словно насмехаясь над всем этим притворством): "Вот бич моих лигистов", показывая на свою большую связку четок» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 3, p. 39).

770

Archives curieuses…, vol. 10, p. 94.

771

Marguerite de Valois, Mémoires, éd. Petitot et Monmerqué, Paris, Foucault, 1823, introduction.

772

Marguerite de Valois, Mémoires, éd. Buchon, Paris, Desrez, 1836, introduction.

773

Marguerite de Valois, Mémoires, éd. Michaud et Poujoulat, Paris, Guyot Frères, 1836, introduction; слово presque выделено.

774

Revue rétrospective, 1 (1838), pp. 350, 97, 240.

775

Le Chansonnier des Grâces, 1819, pp. 35–36; 1821, pp. 133–134 (BN = cote Ye 10997 et 10999); благодарю г-жу Карин Диллман, преподавателя Бодуэн-колледжа (Мэн, США), которая указала мне на эти произведения.

776

Prosper Mérimée, Chronique du régne de Charles IX (1572), Paris, A. Mesnier, 1829. [Цит. по: Мериме, Проспер. Хроника царствования Карла IX/пер. Н. Любимова//Мериме, Проспер. Собр. сон. В 6 т. Т. 1. М.: Правда, 1963. С. 149.]

777

Stendhal, Le Rouge et le Noir, Paris, Gallimard, coll. Folio, 1983, p. 353. [Цит. по: Стендаль. Красное и черное/пер. С. Боброва и М. Богословской под ред. А. А. Смирнова//Стендаль. Собр. соч. В 15 т. T. 1. М.: Правда, 1959. С. 387–388.]

778

Ibid., рр. 355, 576. [Там же, с. 390, 621.]

779

Alexandre Dumas, La Reine Margot, Paris, Garnier frères, 1845, pp. 3, 27, 32.

780

Лишь немногие романисты продолжат выводить Маргариту на сцену; в связи с этим я благодарю г-на Дельпона, председателя Общества друзей старого Нерака, который указал мне на произведение одного из друзей Дюма, Роже де Бовуара, — «Мельница в Эйи» (Roger de Beauvoir, Le moulin d'Heilly, Paris, Lévy, 1872).

781

Cм. Albistur et Armogathe (éd.), Histoire du féminisme… p. 252 et suiv.

782

Cм. Christine Planté, La Petite soeur de Balzac: essai sur la femme auteur, Paris, Seuil, 1989.

783

André Imberdis, Histoire des guerres religieuses en Auvergne pendant les XVIe et XVIIe siècles, Moulins, 1840, vol. 2, pp. 327, 157, 331.

784

Ibid., pp. 29, 157, 328.

785

Bazin, «La reine Marguerite», in Etudes dfhistoire et de biographie, Paris, Chamerot, 1844, p. 94.

786

Ibid., pp. 95, 98, 108, 115.

787

Ibid., pp. 100, 78, 120, 121, 125.

788

«Я только маленький компаньон,/Бедный деревенский сеньор,/Но я хочу всегда оставаться/На Вашей королевской службе./Из Наварры молодой король,/Вы говорите, Ваш муж и господин;/Я всего лишь Ваш слуга,/И все мое счастье — быть таковым». См. dom Claude de Vie et dom Vaissete, Histoire générale de Languedoc, Toulouse, Paya, 1840–1846, vol. 9, pp. 466 et suiv., о комментарии обоих монахов; см. также, в том же томе, комментарий шевалье дю Межа в «Добавлениях и примечаниях» (вторая пагинация, р. 38) и сам текст песни (р. 87); три строчки этой песни привел Ла Фей в «Анналах города Тулузы»: La Faille, Annales de la ville de Toulouse…, vol. 2, p. 357.

789

Charles-Augustin Sainte-Beuve, Causeries du lundi, Paris, Garnier frères, 1853, vol. 6, p. 149.

790

Ibid., pp. 154, 160–162.

791

Ibid., p. 158.

792

Ibid., pp. 148, 158, 151, 155, 156, 157.

793

Ibid., pp. 159 et 160.

794

Кристина Планте (Christine Planté, La Petite soeur de Balzac…) отмечает, что такого мнения неизменно придерживалось большинство авторов, высказывавшихся в XIX в. о литературном творчестве женщин.

795

Sainte-Beuve, Causeries…, p. 149.

796

Jules Michelet, Histoire de France, Paris, Calmann-Lévy, 1923, vol. 10, pp. 155, 160; vol. 12, pp. 37, 172, 259.

797

Ibid., vol. 12, p. 66.

798

Cм. Albistur et Armogathe (éd.), Histoire du féminisme… pp. 286 et suiv.

799

Jules Michelet, Journal, Paris, Gallimard, 1958, vol. 1, p. 685; vol. 2, p. 117.

800

Henri IV, Lettres missives…, vol. 1, p. 285.

801

Ibid., vol. 1, p. 572; vol. 2, p. 154.

802

Вот эти два отрывка: «Три братца Валуа [сыновья Екатерины] настолько похотливы,/Что первый урожай с родной снимали нивы» (Aubigné, Œuvres…, La Pléiade, p. 76 [Обинье, Теодор Агриппа д' Трагические поэмы/пер. А. М. Ревича. М.: Рипол классик, 2002. С. 176.]); «Краснею от стыда и дрожь меня берет,/Когда толкует мне бесстыдный сумасброд,/Как в ночь из города везет рыдван закрытый/Марго премудрую в сопровожденье свиты,/Чтоб истребить дитя сией жены тайком…» (ibid., р. 78 [Там же, с. 179–180.]).

803

Действительно, Брантом мог бы внести в список мужчин, которые умерли, когда были любовниками Маргариты, всего одно имя (Ла Моля): Бюсси уже не был ее любовником, когда погиб; д'Обиак едва ли мог принадлежать к числу тех, кого Брантом «в свое время видел при ней»; что касается Сен-Жюльена и Бажомона, их можно исключить из этого списка по той же причине и с большей уверенностью, чем д'Обиака; да и нет никакой уверенности, что мемуарист был с ними знаком.

804

Brantôme, Œuvres complètes, vol. 9, pp. 188, 713. [Цит. по: Брантом. Галантные дамы/пер. И. Я. Волевич и Г. Р. Зингера под общей ред. А. Д. Михайлова. М.: Республика, 1998. С. 117, 404.]

805

Ibid., vol. 8, p. 82; vol. 5, p. 355.

806

Фредерик Лашевр укажет в 1914 г., что это стихотворение написал Бенжамен Жамен (Frédéric Lachèvre, Le libertinage au XVIIe siècle: les recueils collectifs de poésie libre et satiriques publiés depuis 1600 jusqu'à la mort de Théophile (1626), Paris, Champion, 1914, p. 291).

807

La Huguerye, Mémoires inédits, vol. 2, p. 373.

808

Catherine, Lettres, vol. 7, p. 254.

809

Marguerite de Valois, La Ruelle mal assortie, éd. L. Lalanne, Paris, A. Aubry, 1855, introduction.

810

Marguerite de Valois, Mémoires, éd. L. Lalanne, Paris, P. Jannet, pp. 18, 203–205; измышления Бусико, епископа Грасского, уже были упомянуты Дюплеи; Морг в своем слове в защиту Маргариты писал: «Он [Дюплеи] воспроизводит свидетельства одного монаха, самовольно явившегося ко двору в поисках сана епископа и добившегося его обманом, о котором сообщает этот неблагодарный; и этот монах, утомленный строгостью устава, вещал как странствующий рыцарь из рыцарского романа» (Morgues, Lumières…, p. 187).

811

Marguerite de Valois, Mémoires, avec des notes biographiques et littéraires, par Charles Caboche, (Paris?), Charpentier, 1860, introduction.

812

Léon Feugère, Les Femmes poètes au XVIe siècle, Paris, Didier, 1860, pp. 90–95.

813

Feuillet de Conches, Causeries d'un curieux, vol. 3, pp. 76, 83.

814

«Deux lettres de Marguerite de Valois», Revue des documents historiques (1873), pp. 184, 185.

815

Revue de Gascogne (1881), pp. 6, 10.

816

Ibid.,pp. 13, 15, 10.

817

Archives historiques de la Gascogne, 11 (1886), pp. 18, 24, 21, 38.

818

«Une lettre de Marguerite de Valois», Revue de Gascogne (1886), pp. 456, 457. Сходные небылицы были высказаны уже год назад, когда тот же автор опубликовал письмо короля Наваррского г-ну де Пайесу, губернатору Фуа, где суверен писал, что получил «добрые вести […], сообщающие, что моя жена беременна»; это сообщение, связанное с надеждами лета 1582 г., Ла Итт прокомментировал так: «Кто мог бы простодушно принять всерьез сообщение об этой "доброй вести"? […] Не шутка ли это самого насмешливого из королей, и нельзя ли в этой фразе, продиктованной секретарю, угадать скрытую насмешку? Кто лучше, чем супруг ветреной Маргариты (кроме молодого Шанваллона), мог знать, что к этой беременности он не имеет отношения?» («Une lettre inédite de Henri IV» [от 18.09.1582], Archives historiques de la Gascogne, 10 [1885], p. 53).

819

Именно в эти годы во Францию вернулись изгнанницы и изгнанники Второй империи, Женни д'Эрикур издала «Освобожденную женщину», Жюльетта Ламбер изложила «Антипрудоновские мысли» по женскому вопросу (см. Albistur et Armogathe (éd.), Histoire du féminisme… pp. 317 et suiv.).

820

Saint-Marc Girardin (Marc Girardin, dit), Tableau de la littérature française au XVIe siècle, Paris, Didier, 1862, p. 389.

821

Ibid., p. 406.

822

Edouard Frémy, Essai sur les duchesses Marguerite de Valois et Louise de Montpensier, l'une femme, l'autre petite-fille de Henri IV, leurs écrits et leur caractères, Paris, 1865, pp. 1–2, 6, 12, 15.

823

Hector de La Ferrière, Trois amoureuses au XVIe siècle: Françoise de Rohan, Isabelle de Limeuil, la reine Margot, Paris, Calmann-Lévy, 1885, pp. 315, 128.

824

Ibid., pp. 174, 210; Ла Ферриер, как мы видели, вернется к некоторым из этих утверждений в издании писем Екатерины — если только эти уточнения, данные в примечаниях, не принадлежали Багно.

825

Ibid., рр. 127, 135, 164, 195.

826

Ibid., рр. 295, 315.

827

Saint-Poney, Histoire de Marguerite de Valois, vol. 2, pp. 335, 339.

828

Ibid., vol. 1, p. 233; vol. 2, p. 316; vol. 1, p. 52; vol. 2, pp. 311, 286.

829

Ibid., vol. 1, p. 238; vol. 2, pp. 571, 576.

830

Ibid., vol. 2, p. 577; vol. 1, p. 351; vol. 2, p. 562.

831

Ibid., vol. 2, p. 134.

832

В качестве таковых отметим: Edmond Stofflet, Les Marguerites françaises: Les saintes, les reines, les princesses, les grandes dames, les femmes du peuple, Paris, 1888 — список всех знаменитых женщин, носивших это имя; Charles Casati de Casatis, Villes et châteaux de la Vieille France: duché d'Auvergne, Paris, Picard et fils, 1900, где пять страниц посвящены Юссону и полны грубых ошибок, которые автор с легким сердцем воспроизвел и развил в другой книжечке, изданной в том же году, — Charles Casati de Casatis, La reine Marguerite de France et la belle Chasteauneuf, Paris, Leroux/Picard, 1900; упомянем, наконец, «Настоящую королеву Марго» Альбера Савина (Albert Savine, La vraie reine Margot, Paris, Michaud, 1908) — полуисторический, полухудожественный рассказ менее чем на двести страниц малого формата, почти без примечаний, но со множеством иллюстраций (замки, портреты, сцены, письма), автор которого открыто опирался на легенду и который на несколько лет предвосхитил тенденцию, что расцветет пышным цветом лишь позже, в XX в.

833

Гюстав Лансон в своей «Истории французской литературы» (Gustave Lanson, Histoire de la littérature française, Paris, Hachette, 1894), упоминает королеву только в одном примечании; Пети де Жюльвиль в своей «Истории французских языка и литературы от истоков до 1900 г.» (Louis Petit de Julleville, Histoire de la langue et de la littérature française des origines à 1900, Paris, Armand Colin, 1897) посвятил ей три довольно недоброжелательных страницы, хотя и отнес «Мемуары» «к маленьким шедеврам исторической литературы» (vol. 3, р. 548).

834

См. Albistur et Armogathe (éd.), Histoire du féminisme… p. 368 et suiv.

835

Revue des questions historiques, 8 (1870), p. 256; Annales du Midi, 9 (1897), p. 132.

836

Léonce Couture, «La reine Marguerite, d'après quelques publications méridionales» H Revue de Gascogne (1897), pp. 493, 503, 507, 508, 509.

837

Gustave Baguenault de Puchesse, «Une prétendue lettre de Henri III»//Revue des questions historiques, 20 (1898), pp. 196, 201; Gustave Baguenault de Puchesse, «Le renvoi par Henri III de Marguerite de Valois et sa réconciliation avec le roi de Navarre d'après des documents inédits»//Revue des questions historiques, 70(1901), p. 389.

838

Lauzun, Itinéraire…, p. 7.

839

Ibid., pp. 73, 278, 349.

840

Ibid., pp. 14, 73, 183, 327, 361.

841

Charles Merki, La reine Margot et la fin des Valois, 1553–1615, Paris, Plon, 1905, pp. 124, 152, 18, 12, 85.

842

Ibid., pp. 370, 371, 437, 379.

843

Ibid., рр. 370, 421, 271, 374, 370.

844

Hugh Noël Williams, Queen Margot, wife of Henry of Navarre, London, New York, Harper and Brothers, 1907, pp. 337, 228; перевод мой [Э.В.].

845

William Cooke Taylor, Romande bïography of the âge of Elizabeth, London, Richard Bentley, 1842; Bernard Henry Becker, Adventurous lives, London, Richard Bentley, 1878; Andrew Charles Parker Haggard, The amours of Henri de Navarre and of Marguerite de Valois, London, Stanley Paul, 1900.

846

Лондон (1892, 1895), Бостон (1899, 1905), Нью-Йорк (1903, 1910).

847

Revue de l'Âgenais (1917), p. 158.

848

Mémoires de Marguérite de Valois, éd. Paul Bonnefon, Paris, Bossard, 1920, pp. 12, 23,28.

849

Упомянем для справки: Joseph Barthélemy, Le vote des femmes: cours professé à l'Ecole des Hautes Etudes sociales pendant Vannée 191 7–1918, Paris, Félix Alcan, 1920; Célestin Bouglé, Le féminisme saint-simonien, Paris, Félix Alcan, 1918; Léon Abensour, Histoire générale du féminisme: Des origines à nos jours, Paris, Delagrave, 1921; Léon Abensour, La femme et le féminisme avant la Révolution, Paris, Leroux, 1923; Suzanne Grinberg, Historique du mouvement suffragiste depuis 1848, Abbeville/Paris, Paillart/Goulet, 1926; Gustave Fagniez, La femme et la société française dans la première moitié du XVIIe siècle, Paris, Gamber, 1929; Lula McDowell Richardson, The Forerunners of feminism, Baltimore, Maryland, Johns Hopkins Press, 1929…

850

Ratel, «La Cour de la reine…» (1924), pp. 200, 14, 196; (1925), p. 41; выражение «толстая Марго» происходит из одной побасенки Летуаля, найденной в 1896 г. и в значительной мере обязанной своим появлением сплетням, ходившим в гугенотской среде после резни 1572 г.: «После того как король Карл устроил Варфоломеевскую ночь, он говорил, смеясь и божась в своей привычной манере: "Эх! Что за славная п… у моей толстой Марго"» (L'Estoile, Mémoires-journaux…, vol. 12, p. 378).

851

Ibid. (1925), pp. 40, 42.

852

Jacques Lavaud, Un poète de cour…, p. 81.

853

Charles Andrieux, «Souvenir de la reine Margot en Auvergne»//Amitiés Foréziennes, 4 (1924–1925), pp. 237, 240.

854

Georges Paul, «Claude François, seigneur de Pominy et des Grèzes, et la reine Marguerite de Valois»//Amitiés Foréziennes, 5 (1925), pp. 668, 771.

855

Joseph Naud, Le Château d'Issy et ses hôtes, Paris, Champion, 1926, p. 62.

856

Jean-Hippolyte Mariéjol, La Réforme et la Ligue, l'Edit de Nantes, 1559–1598; Henri IV et Louis XIII, 1598–1643//Histoire de France depuis les origines jusqu'à la Révolution, sous la direction d'Ernest Lavisse, Paris, Hachette, 1904 et 1905, t. VI, vol. 1, p. 117.

857

Jean-Hippolyte Mariéjol, «Marguerite de Valois, Reine de Navarre, en Gascogne, sept. 1578-fév. 1582»//Revue de Paris, 29 (1922), p. 793.

858

Маргарита писала: «Моя любовь […] забыла добродетель, спутницу всякой божественной сущности, и, позволив себе увлечься, […] несомненно, утратила бы свое бессмертие, если бы […] Кастор не поделился с ней своим»; иначе говоря, если бы ее не призвала к порядку та часть ее души, которая поселилась в возлюбленном (Marguerite de Valois, Mémoires et lettres, p. 465). Во всем этом рассуждении королева, напротив, старалась убедить Шанваллона в необходимости целомудрия.

859

Marguerite de Valois, La Ruelle mal assortie, éd. Jean-Hippolyte Mariéjol, Paris, La Sirène, 1922, pp. 5, 7, 10, 11.

860

Mariéjol, La Vie de Marguerite…, pp. 205, 216.

861

Ibid., pp. 29, 95, 164, 365.

862

Ibid., pp. 182, 342, 109, 107, 159.

863

Ibid., pp. 121, 18, 92, 50, 113–114.

864

Ibid., pp. 35, 112, 354, 373.

865

Ibid., pp. 163, 322, 376, 375, 366, 354.

866

Ibid., p. 375.

867

Упомянем, в частности, такие большие исследования: Pierre Jourda, Marguerite d'Angoulême, duchesse d'Alençon, reine de Navarre (1492–1549): Étude biographique et littéraire, Douai/Paris, Crépin et Lumen/Champion, 1930; Émile Telle, L'Oeuvre de Marguerite d'Angoulême…, Toulouse, Lion et fils, 1937; Lucien Febvre, Amour sacré, amour profane: autour de l'Heptaméron, Paris, Gallimard, 1944.

868

Telle, L'Oeuvre de Marguerite d'Angoulême…, p. 31.

869

Paul Rival, La Folle vie de la Reine Margot, Paris, Firmin-Didot, 1929, pp. 7, 71, 181, 186; название «Алая свадьба» взято из исследования о Варфоломеевской ночи и ее причинах, сделанного одним протестантским историком (Daniel Ramée, Les Noces vermeilles, histoire de la Saint-Barthélemi, 1572, Paris, Grassart, 1877); эта книга, очень серьезная, упоминает Маргариту только по сюжетной необходимости, и лишь ее заголовок способствовал созданию трогательного и популярного образа растерзанной свадьбы.

870

Léon Vasseur, La Reine Margot, son exil au château d'Usson: résumé de la vie de la plus amoureuse des reines, Issoire, A. Vessely, 1934, pp. 24, 25.

871

Ibid., pp. 26, 33,51.

872

Pierre de Vaissière, «Le divorce satyrique ou les amours de la Reine Margot»//Revue des questions historiques, 125 (1936), pp. 132, 135.

873

Pierre de Vaissière, «Marguerite de Valois et la Ligue en Auvergne. Carlat-Usson»//Revue des questions historiques, 66 (mars 1938), p. 19.

874

Pierre de Vaissière, «Marguerite de Valois, princesse de la Renaissance»//Revue d'histoire de la philosophie, 1 (1938), pp. 97 et 98; Pierre de Vaissière, «Reine sans couronne: la reine Margot à Paris»//Revue d'études historiques, 105 (1938), p. 21.

875

Pierre de Vaissière, «La jeunesse de la reine Margot» H Humanisme et Renaissance, 1 (1940), pp. 7, 41.

876

Ibid., pp. 7, 14.

877

Pierre Champion, «La legende des mignons»//Humanisme et Renaissance, 6 (1939)., pp. 494–528.

878

Vaissière, «La jeunesse de la reine…», pp. 7, 8, 42–44.

879

Jeanne Galzy, Margot, reine sans royaume, Paris, Gallimard, 1939, p. 118.

880

Jean d'Elbée, «Margot, reine sans royaume»//Revue universelle, 79 (1940), p. 299.

881

Jacques Castelnau, Marguerite de Navarre: la reine Margot, 1492–1549, Paris, Hachette, 1945; Paris, Payot, 1981, p. 245.

882

Maurice Donnay, La Reine Margot, Paris, Éditions de Paris, 1946, pp. 74, 82, 144.

883

В частности, переписки Генриха III, издаваемой с 1959 г., писем Люсенжа, посла Савойи, публиковавшихся с 1964 по 1966 г., переписки представителя Ватикана, найденной в 1970 г.

884

Так, в «Словаре французской словесности» Робера Барру (Dictionnaire des lettres françaises, publié sous la direction de G. Grente, avec le concours de A. Pauphilet, L. Pichard, R. Barrou, Paris, Fayard, 1951–1972) есть два ложных утверждения: «Оба супруга плохо ладили меж собой. Генрих поселил ее в укрепленную резиденцию Юссон, где она жила с 1583 по 1605 г.» (vol. 2, р. 485). Что касается «Знаменитых писателей» Люсьена Мазено (Lucien Mazenod, Les Ecrivains célèbres, Paris, Mazenod, 1952), то они вполне достойны серии «Галерея знаменитых людей» этого издательства: имя Маргариты там вообще не упомянуто, даже в разделе «Историки и мемуаристы» Возрождения.

885

Pierre de Gorsse, Reines en vacances, Paris, Éditions de Pavois, 1949, pp. 55, 96, 64.

886

Guy Breton, Histoires d'amour de l'histoire de France, Paris, Éditions Noir et Blanc, 1956, vol. 1, p. 9. [Цит. по: Бретон, Ги. Истории любви в истории Франции/Пер. С. Чалтыкьян. Кн. 2. М.: Крон-пресс, 1993.]

887

Ibid., vol. 3, pp. 3, 19, 27, 74, 77, 140.

888

Ibid., pp. 23, 32.

889

Claude Barret, Les Folles amours de la reine Margot, Paris, Gallimard, 1959, pp. 17, 113, 52.

890

Jean Babelon, La reine Margot, Paris, Berger-Levrault, 1965, pp. 10, 161, 182, 126; ошибки в списке и в очередности мнимых любовников Маргариты бросаются в глаза, но напомним, что не Виллар (один из ее певцов в 1613–1615 гг.) носил, по словам Летуаля, прозвище «король Марго», а «некий Герен», и что его очень трудно представить отцом мужчины… судя по всему, старшего по возрасту, чем он!

891

Ibid., рр. 18, 122, 10,35, 100.

892

Jean Babelon, «La reine Margot»//Cahiers numismatiques, 5 (1965), pp. 133–135.

893

Mémoires de la Reine Margot, suivis de l'Histoire secrète de Théodore Agrippa d'Aubigné écrite par lui-même, Collection de Mémoires pittoresques et libertins, introduction du comte François de Clermont-Tonnerre, Paris, les Amis de l'histoire, 1968, p. 11.

894

Guy de Wamy, «Le voyage diplomatique de la reine Margot aux Pays-Bas espagnols»//Aux Carrefours de l'Histoire, 24 (1959), pp. 969, 973.

895

Droz, «La reine Marguerite…», p. 120.

896

Marguerite de Valois, Mémoires et autres écrits, éd. Yves Cazaux, Paris, Mercure de France, 1971, pp. 27, 9, 10, 16, 18, 21.

897

Albert Delorme, «La reine Margot»//Revue de synthèse, 1 (1972), pp. 150–151.

898

Charlotte Franken Haldane, Queen of hearts: Marguerite of Valois («La Reine Margot»), 1553–1615, London, Constable, 1968, pp. 188, 248, 39; перевод мой [Э.В.].

899

Philippe Erlanger, La Reine Margot ou la Rébellion, Paris, Perrin, 1972, pp. 165, 377,420.

900

Eric Russell Chamberlin, Marguerite of Navarre, New York, Dial Press, 1974, pp. 17, 112, 244, 164, 120, 145; перевод мой [Э.В.].

901

Mark Strage, Women of power: the life and times of Catherine dé Medici, New York, Harcourt Brace Jovanovich, 1976, pp. 164, 203, 236, 336; перевод мой [Э.В.].

902

Robert Merle, Paris, ma bonne ville…, Paris, Plon, 1980, p. 42.

903

Robert Merle, Le prince que voilà, Paris, Plon, 1982, p. 228.

904

Memoirs of Marguerite de Valois, transi, by Liselotte Dieckmann, Paris/Seattle/TObingen, Papers on French Seventeenth Century Literature, Biblio 17, vol. 18, 1984, p. 11; перевод мой [Э.В.].

905

François Pédron, La Reine Margot: L'Amour et la gloire, Paris, Laffont, 1985, p. 13.

906

Я оставляю без рассмотрения две книги на языках, которые знаю плохо или совсем не знаю: Ivan Amaldi, Margot е il suo doppio: storia di una regina di Francia, Roma, Istituto délia enciclopedia italiana, 1982; Misao Kirkü, Ohi Marguerite de Valois, France kyùtei nо аku no hana [Королева Маргарита де Валуа, цветок зла французского двора], Shinshokan, 1983.

907

Anne Danclos, La Vie tragique de la reine Margot, Paris, F. Lanore/François Sorlot, 1988, четвертая страница обложки.

908

Boucher, Société et mentalités…, vol. 1, pp. 135, 139.

909

Chevallier, Henri III, pp. 432, 706, 307, 299, 450, 455, 453; нужно ли напоминать, что д'Обиак никогда не жил в Юссоне, а «прекрасный Атис» — прозвище, которое Маргарита дала Дату Сен-Жюльену?

910

Babelon, Henri IV, pp. 104, 269, 98, 123, 545, 870.

911

Jean Orieux, Catherine de Mèdicis ou la Reine noire, Paris, Flammarion, 1986, pp. 424, 500, 555.

912

Constant, Les Guise, pp. 208, 100.

913

Jean-Louis Bourgeon, «Pour une histoire, enfin, de la Saint-Barthélemy»//Revue historique, 282 (1989), p. 105.

914

Jean-Louis Bourgeon, «Qui est responsable de la Saint-Barthélemy?»//L'Histoire, 154 (avril 1992), pp. 69–71.

915

Natalie Zemon Davis, «La femme "au politique"»//Histoire des femmes en Occident, sous la dir. de Georges Duby et Michelle Perrot, Paris, Plon, 1991, vol. 3, pp. 175–194. Несмотря на кавычки (которые мне кажутся признаком робости, какую испытывают исследовательницы в этом вопросе), надо подчеркнуть, что англосаксонская феминистская историография значительно опередила в этой сфере французскую — см., в частности, исследования Нэнси Рёлкер и Роланда Бейнтона о французских дворянках-протестантках во время религиозных войн, Чармари Дженкинс-Блэйсделл о Рене Французской, Хезер Воуз о Маргарите Наваррской, Яна Маклина о женщинах Возрождения; ни одно из этих исследований не переведено на французский… Маргарита, похоже, также интересует сотрудников англосаксонских университетов. Увы, единственное до сих пор исследование, посвященное ей: John Clarke, A study of îhe narrative structures of two sixteenth-century «Mémorialistes»: Marguerite de Valois and Brantôme, a dissertation presented for the degree of Ph.D. at Johns Hopkins University in 1981, Ann Arbor (Mich.), University Microfilms International, 1981, — страдает тяжкими изъянами. Это небольшое эссе, анализирующее рассказы обоих авторов о Варфоломеевской ночи в свете теорий Жерара Женетта; автор допустил ужасные ошибки — взял роман «В поисках утраченного времени» в качестве модели повествовательного рассказа, не включил сочинения Маргариты и Брантома в контекст мемуарного жанра, оценил сообщение королевы на основе работ Мишле, и т. д.

916

См. Marguerite de France, reine de Navarre et son temps, Actes du colloque d'Agen, 12–13 octobre 1991, Agen, Centre Matteo Bandello, 1994.

917

К изданию: Marguerite de Valois, la «reine Margot», Plon, «Tempus», 2005 (переиздание книги: Marguerite de Valois: Histoire d'une femme, histoire d'un mythe, Paris, Payot, 1993).

918

«Королева Марго», 1994 г., реж. Патрис Шеро.

919

Русский пер.: История женщин на Западе. Под ред. Жоржа Дюби и Мишель Перро. Санкт-Петербург: «Алетейя», 2005–2009. Т. 1–3. Предполагается издание еще 2-х томов, (прим. пер.)

920

Женевьева Селье показала, что «ни одно периодическое издание, кроме "Телерамы", […] не уделило ни малейшего внимания источникам, разве что ссылаясь на мнимые исторические ориентиры, взятые, вероятно, из пресс-досье фильма, — ведь не подлежало сомнению, что творец полновластен» (Geneviève Sellier, «La Reine Margot au cinéma: Jean Dréville (1954) et Patrice Chereau (1994)»//O. Krakovitch, G. Sellier et É. Viennot (éd.), Femmes de pouvoir: mythes et fantasmes, Paris, l'Harmattan, 2001, p. 214.)

921

Под названием: Margherita di Valois, Milan, Mondadori, 1994, в пер. Луизы Агнезе далла Фонтана.(прим. пер.)

922

Надо упомянуть еще один изъян — использование издания 1628 г. для публикации текста, то есть достижения издания Гессара проигнорированы.

923

На эту тему см. статью Франсуазы Гаспар «О паритете: происхождение одной концепции, рождение одного движения» (Françoise Gaspard, «De la parité: genèse d'un concept, naissance d'un mouvement»//Nouvelles questions féministes, 1995, pp. 29–44).

924

Genevieve Fraisse, «Quand gouverner n'est pas représenter»//Eliane Viennot (dir.), La Démocratie «à la française», ou les femmes indésirables [Actes du colloque de novembre 1993], Paris, Presses de l'Université Paris 7-Denis Diderot, 1995, p. 43.

925

Cм. Janine Mossuz-Lavau, Femmes/hommes, pour la parité, Paris, Presses de Sciences Po, 1998, p. 23; Sarah Hanley, «The politics of identity and monarchie govemment in France: The debate over female exclusion»//Hilda L. Smith (ed.), Women writers and the early modem British political tradition, Cambridge, New York: Cambridge University Press, 1998, pp. 289–304; Eliane Viennot, «La loi salique dans la culture politique française: règle monarchique ou idéal républicain?»//Hedwige Peemans-Poullet (dir.), La démocratie à l'épreuve du féminisme: Actes du colloque, Bruxelles, 13 et 14 mars 1998, Bruxelles, Université des femmes, 1998, pp. 101–124.

926

Ссылки на исследования, упомянутые в этом абзаце, отчасти можно найти в разделе «Библиография» настоящей книги, отчасти на сайте Элиан Вьенно: http://www.elianeviennot.fr/

927

Marguerite de France, reine de Navarre et son temps, Actes du colloque d'Agen, 12–13 octobre 1991, Agen, Centre Matteo Bandello, 1994. Основные ссылки на статьи, в которых можно найти ценные сведения о Маргарите и которые не напечатаны в других местах, содержатся в «Библиографии».

928

Так, Жаклин Буше выяснила, что Ториньи, которая, как мы помним, стала г-жой де Вермон, не была родственницей маршала де Матиньона (Boucher, Louise de Lorraine et Marguerite de France: deux épouses et reines..p. 51 и 355–356).

929

Имеется в виду сын [французского] посла в Испании.

930

См. сообщения Симоны Риньо и Филиппа Ришера для «Французской документации»: Simone Rignault, Philippe Richert, La Représentation des hommes et des femmes dans les livres scolaires: rapport au Premier ministre, La Documentation française, Décembre 1997, и сообщение Аннетты Вьевьёрка для Экономического и социального совета: Annette Wieviorka, Quelle place pour les femmes dans l'histoire enseignée? Rapport du Conseil économique et social, La Documentation française, 2004. См. также: Denise Guillaume, Le destin des femmes et l'école: manuels d'histoire et société, Paris, Montréal (Québec), l'Harmattan, 1999; Françoise & Claude Lelièvre, L'histoire des femmes publiques contée aux enfants, Paris, PUF, 2001.

931

Здесь Элиан Вьенно ошибается. В действительности впервые об этом написал Энрике Катерино Давила; первое издание его книги вышло в 1630 г. в Венеции. См. французский пер.: Davila Е.С. Histoire des guerres civiles de France. T. I. Amsterdam, 1757. P. 407. (прим. пер.)

932

В 1999 г. Элиан Вьенно выпустила критическое издание «Мемуаров», признанное на сегодняшний момент лучшим: Mémoires et autres écrits. 1574–1614. Paris, Honoré Champion, 1999. (прим. пер.)

933

Как уточнила сама мадам Вьенно в издании корреспонденции Маргариты (1998), в действительности речь идет о 470 письмах, (прим. пер.)

934

Полное собрание писем и корреспонденции Маргариты де Валуа, известных на тот момент, Элиан Вьенно опубликовала в 1998 г. в парижском издательстве Honoré Champion: Marguerite de Valois. Correspondance. î569–1614. Éd. Eliane Viennot. Paris, 1998. В настоящее время найдено и опубликовано еще несколько писем, см. сайт Элиан Вьенно: http://www.elianeviennot.fr/ (прим. пер.)

935

Опубликованы письма или их резюме включительно по 1587 г. (7 тт., последние — под редакцией Жаклин Буше, Jacqueline Boucher). Предполагается издание еще 2-х томов, (прим. пер.)

936

Письма Люкенжа, савойского посланника при дворе Генриха III, продолжают издаваться: Lettres de 1587. L'année des Retires. Éd. James J. Supple. Genève, Droz Librairie, 1994; Lettres de 1588. Un monde renversé. Éd. James J. Supple. Genève, Droz Librairie, 2006. (прим. пер.)

937

Современное издание «Всеобщей истории» подготовлено Андре Тьерри (André Thierry): II vols. Genève, Droz Librairie, 1981–2000. (прим. пер.)

938

Последнее издание в России: д'Обинье T.-А. Приключения барона де Фенеста. Жизнь, рассказанная его детям. М.: Изд. — во «Наука», 2001 (серия «Литературные памятники»), (прим. пер.)

939

Современное продолжающееся издание: Pierre de L'Estoile. Registre-journal du règne de Henri III. 6 vols. Éd. Madeleine Lazard et Gilbert Schrenk. Genève, Droz Librairie, 1992–2003; Journal du règne de Henri IV. T. I (1589–1591). Éd. Xavier Le Person. Genève, Droz Librairie, 2011. (прим. пер.)

940

Русское издание: Монтень, Мишель. Опыты. Т 1–3. М.: Голос, 1992. (прим. пер.)

941

Современное издание: Éd. Nadine Kuperty-Tsur. Paris, Honoré Champion, 2010. (прим. пер.)

942

Русский перевод: Ришелье, Арман Жан де Плесси, кардинал дю. Мемуары/Пер. Е. А. Городилиной. М.: Транзиткнига, 2006. (прим. пер.)

943

Современное издание: Les (Economies royales de Sully. Éd. par David Buisseret et Bernard Barbiche. T. I (1572–1594), t. II (1595–1599). Paris, Librairie C. Klincksieck, 1970–1988. (прим. пер.)

944

Русский перевод: Таллеман де Рео. Королева Маргарита//Таллеман де Рео. Занимательные истории/Пер. А. А. Энгельке. Л.: Наука, 1974. С. 35–38. (прим. пер.)

945

Русский перевод: Баблон [Бабелон], Жан-Пьер. Генрих IV/Пер. Д. Вальяно. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. (прим. пер.)

946

Русский перевод, первое издание: Бретон, Ги. Истории любви в истории Франции/Пер. С. Чалтыкьян. Кн. 2. М.: Крон-пресс, 1993. (прим. пер.)

947

Русский перевод: Шевалье, Пьер. Генрих III: Шекспировский король/Пер. Е. Хохловой. М.: Терра, 1997. (прим. пер.)

948

Русский перевод: Клула, Иван. Екатерина Медичи/Пер. С. В. Пригорницкой. Ростов-на-Дону: Феникс, 1997. (прим. пер.)

949

Русский перевод: История женщин на Западе, под общей ред. Жоржа Дюби и Мишель Перро. 5 т. СПб: Алетейя, с 2005 г. Т. 3: Парадоксы эпохи Возрождения и Просвещения. Ред. тома Натали Земон Дэвис и Арлетт Фарж/Пер. с англ. И. В. Кривушина и Е. С. Кривушиной. 2008. (прим. пер.)

950

Русский перевод: Ле Руа Ладюри, Эмманюэль. Королевская Франция от Людовика XI до Генриха IV: 1460–1610/Пер. Е. Н. Корендясова и В. А. Павлова. М.: Международные отношения, 2004. (прим. пер.)

951

О современных исследованиях (1994–2012) см. сайт Элиан Вьенно: http://www.elianeviennot.fr/ (прим. пер.)

952

Русский перевод: Мериме, Проспер. Хроника царствования Карла IX/Пер. Н. Любимова//Мериме, Проспер. Собр. соч. В 6 т. T. 1. М.: Правда, 1963. (прим. пер.)

953

Русский перевод: Стендаль. Красное и черное/Пер. С. Боброва и М. Богословской под ред. А. А. Смирнова//Стендаль. Собр. соч. В 15 т. T. 1. М.: Правда, 1959. (прим. пер.)

954

Русский перевод: Дюма, Александр. Королева Марго/Пер. Е. Ф. Корша. Много изданий, (прим. пер.)

955

По согласованию с Элиан Вьенно.

Content

Элиан Вьенно
Маргарита де Валуа
История женщины, история мифа

Вступление

Первая часть История женщины

Предварительная глава Дочь короля или дочь королевы?

Глава I Детство принцессы (1553–1569)

Глава II Первые союзы, первые романы (1569–1572)

Глава III От лояльности к оппозиции: «Жемчужина Франции» меж двух лагерей (1572–1574)

Глава IV Королева Наваррская на службе у «недовольных»: время ссор (1574–1576)

Глава V Миссия во Фландрии (1576–1578)

Глава VI От одного союзника к другому: курс на Гасконь (1578–1579)

Глава VII Неракский двор между развлечениями и состоянием войны (1579–1581)

Глава VIII Великая любовь и «великая ненависть» (1582–1583)

Глава IX От Харибды к Сцилле: второе пребывание в Гаскони (1583–1585)

Глава Х Погружение на дно (1585–1591)

Глава XI Изгнание и память (1591–1595?)

Глава XII Рождение королевы Маргариты (1595–1605)

Глава XIII Отвоевание Парижа (1605–1606)

Глава XIV Последние годы благодетельницы государства (1606–1615)

Вторая часть История мифа

Глава I Светская молва (1553–1615)

Слухи в обществе по 1599 г

Мишень для любопытных и «неблагоразумных»

Королева входит в историю

Маргарита — воспеваемая меценатка

Глава II Живая память (1615–1685)

Время «сильных женщин»

Очевидцы и историки до 1630 г

Публикация «Мемуаров»

Контрнаступление 1630-х гг

Защита Маргариты

Новые мемуары, новые исторические труды

На сцену выходит беллетристика

Новое наступление 1660-х гг

Мода на аристократические мемуары

Бурный расцвет галантных жанров

Глава III Темное время (1685–1791)

Торжество буржуазной историографии до самой смерти короля-солнца

Вторая волна мемуаров

Историография, страдающая амнезией (1750–1789)

Женщины как объекты историографии

Падение старого порядка и поражение знатных дам

Глава IV Рождение королевы Марго (1800–1914)

Знатные дамы старого порядка — вновь на скамье подсудимых

Накопление свидетельств до 1848 г

Издания произведений Маргариты до 1842 г

Королева Маргарита как героиня поколения романтиков

История между 1840 и 1855 гг. и обострение противоречий между феминистками и женоненавистниками

Большие «справочные» издания

Переиздание произведений Маргариты и публикации ее неизданных текстов до 1886 г

Маргарита и ей подобные: исследования о женщинах до 1886 г

Биография, написанная Сен-Понси (1887)

Реабилитация Маргариты (1887–1914)

Глава V Королева Марго как она есть (1918–1992)

Литературные исследования до конца тридцатых годов

Исторические исследования по 1930 г

Пришествие исторического фольклора (1929–1945)

Движение сопротивления, право голоса и «второй пол»

Мнимая реабилитация семидесятых годов

Некоторые недавние исследования «вокруг» Маргариты

Начало перемен?

Послесловие

Приложения

Приложение I. Близкие Маргариты де Валуа

Приложение II. Основная хронология

Приложение III. Путешествия Маргариты

Приложение IV. Хронология легенды

Библиография

Об авторе

Примечания