Александр Иличевский

Исландия

Авторский сайт Александра Иличевского – https://www.ilichevsky.com

Редактор Анна Матвеева

Издатель П. Подкосов

Продюсер Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Арт-директор Ю. Буга

Дизайн обложки Н. Теплов

Корректоры О. Петрова, Е. Рудницкая

Компьютерная верстка А. Фоминов

В оформлении обложки использована фотография Александра Бронфера

© А. Иличевский, 2021

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается Алёне Романовой

Глава 1

Странник

Мой первый алхимический опыт был основан на рецепте теста на опаре из «Книги о вкусной и здоровой пище». Вместо дрожжей я использовал чайную заварку, в кастрюлю сложил понемногу все имевшиеся в доме продукты, начиная с крахмала и продолжая уксусной эссенцией. Мне было двенадцать лет, и бабушка Сима, у которой я в то время жил, уже не знала, что ей делать с моей страстью к опытам. Было это мне на руку, поскольку она не смела задерживаться на работе. Но вскоре я нашёл себе занятие почище кулинарии и менее затратное – в моём распоряжении оказались «Малая история искусств», «Дон Кихот» и том ободранной «Детской энциклопедии», начинавшийся с буквы С статьёй «Скорпион». Нынче я по-прежнему ценю бессмысленные сведения и знаю, что бедуины по всей пустыне, на краю которой я теперь живу, ищут чёрных скорпионов, чтобы высушить, смолоть в порошок и, смешав его с табаком, выкурить эту ядовитую пыль. Теперь я знаю, как крем попадает в трубочку эклера, теперь мне не придёт в голову, как тогда, облачиться в тогу, свёрнутую из простыни, и, взяв в руки веник и крышку от кастрюли, перед зеркалом изображать Персея с головой горгоны Медузы. Как же меня очаровывали крылатые сандалии, с помощью которых можно было летать и спасти Андромеду. Теперь я живу неподалёку от тех скал, что были жертвенником Левиафана, теперь мне Дон Кихот не кажется чудаком. А тогда кастрюльку с «опарой» я спрятал под кровать, где, был уверен, живут гномы, и они уж точно поработают хорошенько над закваской. И достал из серванта, где хранились бедные семейные реликвии, прадедовы часы. Карманные, с цепочкой, они не ходили, но я воображал, что с их помощью можно путешествовать во времени на небольшие расстояния, особенно в пасмурную погоду, когда незаметно склонение солнца. Часы эти были настоящей машиной времени, потому что было достаточно прокрутить минутную стрелку на пять, десять минут, как я слышал звук поворачиваемого английского замка. О, этот мягкий треск вставляемой ключной бороздки, возвещавший приход бабушки. Я и сейчас слышу его, но где-то далеко, там, где от поворота ключа становится щекотно сердцу…

С детства я был близорук, очки сначала не носил вовсе или носил для особого случая, например для похода в кино, вот почему мне всегда были интересны задние планы картин, детальность которых утверждала прозрение, торжество истинности над размытостью, туманом недосказанности, отгадки над тайной. Поиски провидения с помощью искусства после вызывали во мне тихое ликование, а Тиресий, лишённый зрения в обмен на дар пророчества, напоминал художника, который щурится при взгляде на горизонт и уверенными мазками выписывает не только покрытые толщей рассеянного света сады, но и в их глубине – собачку, тянущую с пикниковой скатерки окорок. На картинах меня увлекал задний план больше, чем передний, вероятно потому, что детали вообще обладают сокровенностью, выпестованной вниманием и воображением.

По ходу дела я изобретал свои подручные способы улучшить зрение, все они сводились к тому, чтобы смотреть сквозь суженное поле зрения, например вприщур или через дырочку в сжатом кулаке. Несложный оптический эффект камеры-обскуры вычитáл пару диоптрий из искривлённого хрусталика, и буквы, написанные на школьной доске, становились чётче. Подслеповатость моя, добавлявшая неуверенности в преодолении пространства, приумножала увлечённость, с которой я этим занимался. Всегда было интересно стремиться в даль, чтобы превратить её в близость, например войти в видневшуюся у горизонта облачком дымчатой зелени рощу, дойти до одиноко растущего на холме деревца, пересечь поле, достичь стогов и стаи перелетающих пашню грачей или спуститься зимой с клюшкой наперевес и коньками на шее в засыпанный снегом по макушки осинника затопленный карьер, где на самом донышке расчищен пятачок зеленоватого льда, на котором мальчишки рубятся в хоккей. Даль с помощью пытливости и любопытства преодолевалась когда-то и библейским Енохом, для которого попадание на небеса, где архангел Метатрон показал ему многие тайны мироздания, стало выражением пристальности, телескопической приближённости, попаданием в метафизический задник: Енох первым из смертных узнал, что звёзды не точки на небосклоне, а обладают протяжённостью, подобно «огненным горам». Помню раскидистую черёмуху над железнодорожной насыпью, царство белого цвета, если всматриваться, стоя поодаль. Мы приблизились, чтобы наломать домой букеты, и в этом невестином тереме застали парня с девушкой, оба скинули рабочую одежду, после того как сели выпить, закусить на газетке, их пронзительная нагота стала откровением.

В левом верхнем углу «Поклонения волхвов» Джентиле да Фабриано, если преодолеть насыщенные передние планы, заполненные фигурами и лицами, рассказать о которых не хватит бумаги, можно разглядеть трёх робких от усталости и потерянности магов, взобравшихся на вершину горы, чтобы узреть невидимое великое – Рождественскую звезду. Однажды я провёл два дня подле этой горы, на окраине Иерусалима, близ Вифлеема. Мне нравилось выйти ночью из палатки покурить, глядя на горный абрис, подле вилась древняя дорога, на которой у Марии отошли воды, и она поспешила обратно к жилью. Да Фабриано никогда не был в Святой земле, к его рождению Крестовые походы завершились, но в Европу были завезены рисунки, описания, и неудивительно, что Иудейские горы он изображал с точностью, не говоря уже о выразительной группе людей, приветствующих рождение Христа, где каждая фигура – характер, добавьте сюда ещё сокола, коней, мартышек, льва, собак, какого-то паренька со стёртым безглазым лицом, шарящего руками по земле, не то из преклонения, не то обронил что-то. Так исполнилось давнее моё подспудное желание – оказаться внутри картины (и не только метафорически), с предельной степенью близости – на заднем плане Ренессанса. Благодаря этому осознанию вся реальность для меня с некоторых пор проглядывает будто в щёлочку, складываясь, подобно мозаике, но не калейдоскопу, из осколков полей зрения предельной чёткости, каждый из которых вроде бы обыкновенный камешек, но вместе они изображение. Всё, что я вижу вокруг, я верю (а наш зрительный аппарат большей частью основан именно на доверии к способностям разума), – это содержание заднего плана полотна времени, прописанного с помощью, например, Джентиле да Фабриано до последней чёрточки.

Есть ещё один задний план, который интересует чрезвычайно, тот, что за спиной «Странника» Босха, хотя, конечно, весь Босх – это сплошной сценический задник «Божественной комедии», как кажется, особенно «Ада», который интересней, конечно, «Рая», потому что больше походит на нашу, во всяком случае, на мою жизнь. Задний план «Странника» потому интересен, что главный герой не только метафорически, но и портретно напоминает моего прадеда, Иосифа Розенбаума, о котором я часто думал в Берлине – в период, когда решил начать эти заметки, а именно после смерти бабушки Симы, его дочери.

Жизнь прадеда, точнее, то, что я о ней знаю, кажется скудной на события, зато первая её часть полна скитаний. Он родился в 1887 году на западном берегу Каспийского моря, приобрёл профессию часовщика, женился в 1914-м, а в 1916-м для того, чтобы избежать призыва на поля сражений Первой мировой войны, нелегально пересёк границу с Ираном. Блудный сын, путник, пилигрим, торговец вразнос – эти образы волнуют недаром, поскольку сам земной путь – странствие человека от рождения до смерти, а потому понятие о страннике имеет значение в мифологии жизни. Полуразрушенная таверна, мужчина, справляющий нужду за углом, парочка любовников в дверном проёме, любопытная женщина, выглядывающая из окна с выбитыми стёклами и оторванными ставнями, не странника ли поджидает она. Путник колеблется в нерешительности, полуобернувшись к таверне с почти страдальческим лицом. Странствовать – менять пространство, страны, стороны света, оказываться в странном положении, отстраняться, именно этим занимается путник на дороге, ещё не ведающий, где придётся заночевать, кто пустит его во двор или в хлев, а если зима на дворе, в сени.

В определённом возрасте странствия перестают быть пищей воображения, и я находился на пороге вступления в такой период, когда в ноябре 2015 года прилетел в Берлин, приняв приглашение пожить месяц в старом доме на берегу озера Ванзее. Самолёт приземлился после захода солнца, автобусом я добрался до электрички и сел в вагон вместе с двумя восточными мужчинами, смешивавшими в своей речи фарси и русский. Я приметил их ещё на платформе, один из них был слепец, с палочкой, движения неуверенные, на переносице непроницаемые очки, они сначала о чём-то толковали оживлённо, замолкли, и после паузы слепой сказал поводырю по-русски: «Говори, ты должен всё время со мной говорить, чтобы пробиваться ко мне в темноту, в которой я сижу». Затем эти двое делали пересадку на Потсдам, шли по платформе, и слепой спрашивал: «Мы на Ванзее? На Ванзее?» Эта картина со слепцом в пустом почти вагоне, движущемся сквозь непроглядный лес Грюневальда, кажется мне сейчас источником воспоминаний не только о той первой ночи, проведённой на берегу загадочного озера.

До усадьбы, где проживали участники Литературного коллоквиума, было рукой подать, но в аэропорту я потянул спину, неловко схватив чемодан с транспортёрной ленты, так что кое-как доковылял до ворот, у которых убедился, что роуминг на моём телефоне не работает и, значит, цифровые коды от калитки, от парадного и небольшого сейфа с ключом от моей комнаты совершенно недоступны, включая вайфай, работавший в доме. Я прохаживался у забора, тщетно пытаясь привлечь чьё-нибудь внимание, поскольку к полуночи ни одной живой души в той местности не обнаружилось. Казалось, я приехал в пустоту, и это чувство сопровождало меня всё остальное время, когда я уже не удивлялся, почему в восемь вечера на улицах не встретить ни одной живой души. Из беспомощности я отправился на станцию, но и там было негде прикорнуть – платформы пусты, каждый уголок вокзала продувался, так что пришлось вернуться, перекинуть рюкзак через ограду и приблизиться к дому вплотную. Я стучал в окна и дёргал ручки застеклённых дверей – напрасно, никто не отзывался. Делать было нечего, и я спустился на берег озера, чтобы найти кучу собранных, но ещё не сожжённых листьев, в которые я зарылся, вынув предварительно из рюкзака бутылку виски. Я лежал в перине из опавшей листвы и смотрел на противоположный берег, где среди огоньков фонарей были и те, что освещали парк перед виллой «Марлир».

Я достал заветные часы прадеда, оставшиеся мне после смерти бабушки вместе с альбомом семейных фотографий, и стал проворачивать минутную стрелку, как я делал это в детстве, – прокручу на десять минут, подожду, прокручу ещё. Получив их спустя десятилетия, с часами я решил не расставаться, считая чем-то вроде амулета. Прадед прислал их своей дочери незадолго до смерти. Он был часовщиком, и, очевидно, эти часы были его рук делом, без надписи производителя, ходили ли они когда-то – неизвестно, на задней крышке была выгравирована надпись Ante Christum natum. Я полагал, что эти часы, как и в детстве, помогут терпеть, переносить неприятные ситуации. Кроме того, мне просто нравилось брать их в руки, словно я держал в пальцах волшебную линзу детства, те два года, что довелось мне прожить у бабушки Симы, пока родители разводились и разменивали жильё. Бабушка умерла в доме для престарелых, последние двенадцать лет никого не узнавала, не произнесла ни слова и вздрагивала, когда я осторожно прикасался губами к её щеке. Всё её имущество помещалось в фибровом чемоданчике, выданном мне патронажной медсестрой. Изнутри он пах хозяйственным мылом и истлевшей бумагой. Это был единственный багаж, с которым Серафима когда-то переехала в «стардом», как она его называла, и содержимое чемодана – старые фотографии, газетные вырезки, ветхий, зачитанный номер «Нового мира» с «Одним днём Ивана Денисовича», несколько писем и пачка патентов прадеда, в которых мне ещё предстояло разобраться, – всё это находилось последние месяцы у меня в рюкзаке, который я, засыпая на берегу Ванзее, положил себе под голову, размышляя о том, что я вижу, глядя в кромешную озёрную тьму.

Есть такие события, которые уничтожают место, не оставляют от него ни клочка, одну географию. Вот и я тогда оказался на краю такой странной воронки, водная преграда перед которой представала словно бы порогом в преисподнюю. Всё вокруг было в высшей степени ухоженным – респектабельные дома, озеро, парк, лодочная станция, пристань, неподалёку могила Клейста, – и где-то там, всего в километре, 20 января 1942 года сидели за столом люди, принявшие тогда решение об уничтожении миллионов других людей.

Ночь была тьмой непреклонна, и, если бы не бутылка Laphroaig, она бы не только не приобрела смысла, но никогда и не кончилась. Силясь задремать, я вспомнил, как в прошлый свой приезд в Германию ехал поездом из Мюнхена на юг в компании немецких филологов и переводчиков. Вот мы миновали озеро, где утонул Людвиг Баварский, прославленный много чем и когда-то ходивший в горы созерцать альпийский ландшафт, покуривал опиум в уединённой хижине над пропастью, возлежа среди персидских ковров, в то время как его свита и поклонницы поджидали в отдалении, например в замке Эльмау. Поезд петлял и карабкался, и вскоре появились вокруг горные вершины, заснеженные, скалистые. Я удивился вслух, ведь всего ничего – только час пути от города, а вот и настоящие перевалы, и спросил своих спутниц, мол, вы, наверное, часто ходите в горы, почти каждые выходные? «В нашем кругу это не принято, – ответили мне, – потому что мы антифашисты, а нацисты со своим гиперборейством и культом альпинизма настолько дискредитировали горы, что нам туда путь заказан». Я едва сдержался тогда, но сейчас, на берегу Ванзее, глядя во тьму над виллой «Марлир», пришёл к выводу, что такой жёсткий подход осмыслен. Это при том, что среди моих визави были две девушки, мать одной из которых выучила иврит и прошла гиюр[1], в то время как мать другой и слышать ничего не желала о Шоа[2].

Мне снова во время забытья привиделся Босх, его странник, а утром меня разбудила карканьем ворона на ветке над головой. Я едва продрал глаза, когда ко мне подошёл встревоженный сторож. Я не сразу сумел встать, очевидно, ночь, проведённая на земле, отозвалась в мышцах, и боль в спине схватила меня стальными челюстями поперёк туловища, так что какое-то время я сидел на корточках перед сторожем, перед зеркалом озера, не в силах произнести ни слова. Мне было почему-то стыдно, будто я был в корне виноват. Наконец я поднялся, сторож проводил меня и протянул ключ от комнаты. Не успел я завалиться спать, как постучалась девушка, координатор Литературного коллоквиума, которая выдала денег на месяц жизни.

Холодная ночёвка не прошла даром, к вечеру я проснулся под крышей дома, у порога которого провёл ночь, от боли, возникавшей в пояснице при малейшем шевелении. Кое-как сполз с кровати, на четвереньках добрался до стены, а по ней до туалета. Где-то на середине пути обратно у меня выступили слёзы, и я подумал, что это хорошо: в сущности, я забыл, когда последний раз плакал, а ведь всегда есть что оплакать. Вернулся я тем же путем и сумел оторваться от стены и упасть не на пол, а на кровать. Ничего не оставалось делать, как смотреть в потолок и в окно, в котором видны были покачивающиеся верхушки деревьев. В Берлине я был второй раз в жизни, я стал вспоминать, что запомнилось после первой поездки два года назад, и это оказалась пустота, в которой я очутился, когда добрался до Рейхстага и попытался представить, как здесь выглядел город во время войны в то самое мгновение, когда было водружено Красное знамя. Я вспомнил фотографию того же времени одного еврейского поэта в шинели и фуражке, капитана Советской армии, у Бранденбургских ворот держащего в руках голову Гитлера, чёрную, отломленную от статуи. Вокруг поэта раскатанная в прах и слякоть – машинами и танками – пустошь города. Внезапно я осознал, что боль наполняла меня, как эта самая пустота военной разрухи, теснила изнутри и снаружи, и тут я понял, что на сегодня назначены две встречи, отменить которые теперь было невозможно.

Одна встреча следовала за другой – с Елизаветой, литературоведом, которая хотела расспросить меня о чём-то для своей диссертации, другая – с журналисткой, пригласившей записать на радио интервью. Превозмогая боль, я приполз в пристанционное кафе, криво сел, достал часы и стал ждать. Елизавета явилась первой, поинтересовалась, что со мной, и, кивнув, стала спрашивать, а мне пришлось отвечать, хотя и сквозь зубы от боли. Мне не нравилось то, что со мной сейчас происходило, некое превращение в подопытного кролика. Я стал подкручивать стрелки часов. Вскоре в кафе пришла журналистка, Кристина, она заказала кофе и стала терпеливо его пить понемногу, покуда Елизавета разворачивала свою паутинную пряжу. Кристина быстро сообразила, что к чему, что меня корчит от боли, смастерила самокрутку и предложила выйти покурить. Я извинился, мы вышли, и через несколько затяжек боль отступила. Я вернулся и ответил на остававшиеся вопросы. После чего мы с Кристиной поехали на Берлинское радио. Мне показались забавными там допотопные лифты, похожие на выдвигающиеся спичечные коробки. Я вспомнил, как в такой пустой коробок в моём детстве мальчишки засовывали майского жука вместе со свежим листиком берёзы, и жук потом внутри таинственно царапался и грохотал, если приложить к уху коробок. В лифте я почувствовал себя таким жуком на пару мгновений, а затем мы шли по нескончаемому коридору, и Кристина вдруг указала на распахнутую дверь: «Вот кабинет Гиммлера». Она привела меня в одну из студий, отделанных деревом, я сел к микрофону и ответил на несколько вопросов, а потом на выходе Кристина мне шепнула: «Из этой студии Гитлер объявил войну СССР». И тогда я вспомнил, как она, когда мы с ней только познакомились, водила меня по Берлину и рассказывала, что в девяностых город был необъяснимо полон кроликов, скакавших в бурьяне между домами, не отремонтированными ещё с 1945 года, закопчёнными, изрешечёнными пулями; город отапливался углём и осенью тонул в дыму, смешанном с туманом. «И конечно, все вокруг в этих чёрных домах трахались, как эти самые кролики на пустырях. Поскольку в этой последней богемной столице Европы, на этом новейшем огромном «Монмартре» совершенно нечем было заняться, кроме как любовью и искусством», – объяснила тогда Кристина.

И в этот раз мне Берлин показался необычайно похожим на Москву, причём дело было не только в том, что оба города несли на себе отпечаток одной послевоенной эпохи. Вот почему Берлин мне показался неотличимым от Москвы, в которой также хватает социалистической панельной застройки. Это кроме того, что послевоенный период восстановления страны из разрухи, осуществлённый руками немецких военнопленных, наполнил СССР добротными, сложенными из известняка домами. Я провёл два года в таком доме на Апшероне, в доме, где жила бабушка Серафима.

Затем мы вышли из здания радио и пошли на бульвар под железнодорожной эстакадой пить вино. Холодный город наполнился стуком поездных колёс и ледяным белым вином, мы продрогли, и Кристина потянула меня куда-то за собой, скоро мы оказались в будке для моментальных фотографий, где стали греться собственным дыханием, постепенно развеселились, корча рожи, у Кристины это мило получалось. После мы забрали её сына из продлёнки, повезли его к отцу, с которым он не жил вместе с самого рождения, потом вернулись на Гейнештрассе, где в большой квартире на шестом этаже без лифта обитала Кристина. У меня опять заболела спина, не так сильно, как раньше, но всё-таки мне требовалось обезболивающее, и я его получил – викодин и хорошую порцию волшебной травы, после чего я снова пришёл в себя. Мне ещё в юности казалось, что существование суть степень уменьшения или усиления боли, просто лет до тридцати имелось больше сил такое переносить. Теперь же чуть что боль оформляет меня точно жука в коробке, вопрос ещё, насколько я громко царапаюсь и стучу лапками изнутри, или слышно меня, только если поднести к уху коробок. Понемногу спазмы отступили, и мы смогли заняться любовью. Поздно вечером у малахольного отца ребёнка Кристины возникли срочные дела, он привёз сына, и в полночь я возвращался на Ванзее со стратегическим запасом лекарства во внутреннем кармане, у сердца, так что, когда вышел к берегу озера, я чувствовал себя куда увереннее. Листья в парке вокруг усадьбы уже были убраны, хотя я не представлял себе, куда можно деть всю их массу, разве что сжечь, но ни кучки золы, ничего от костров не обнаружил. Я полежал, постепенно замерзая от сырости, в лодке, вытащенной на стапель, снова глядя на огоньки противоположного берега, и понял в какой-то момент, что именно так начинается моя маленькая новая жизнь.

Глава 2

Тяга Земли

Именно в ту ночь я решил отказаться от предложенной мне берлинской стипендии DAAD и вернуться в Израиль, к своей работе геодезистом, а также сдать в аренду часть своего мозга. В этом был мой тихий протест против действительности: я хотел двинуться из относительно безмятежной бухты, замаячившей впереди по курсу, – в сторону эксперимента.

Следующий день мне запомнился особенно, он был ясный, пешеходы перемещались на солнечные стороны улиц, мы гуляли по городу с Кристиной и её сыном, похожим на милого, большеротого трубочиста из сказки, зашли в Гёрлицер-парк и углубились по его дорожкам в слегка янтарный свет облетевших крон, как вдруг Кристина вспомнила, что нужно пополнить запасы, и потянула меня в сторону, указав на двух парней, топтавшихся у скамейки. Грузный негр в рейтузах смерил меня взглядом, взял мои пятьдесят евро и навёл их на близорукое солнце, после чего кивнул на тропинку и ринулся по ней, я за ним, скоро мы приблизились к поваленному дереву, здесь был устроен тайник, из которого негр извлёк пакетик и вручил мне. Обезболивающее содержимое пакетика оказалось выше всяческих похвал, но позвонил бывший муж Кристины и сказал, что его подруга в честь дня рождения своей дочери устраивает детский праздник. Мы отвезли ему сына и отправились гулять. Всё вокруг было залито рассеянным светом, день превратился в тихую песню, мне часто казалось, что вокруг говорят на иврите, а когда мы покупали Döner Кebab, мне почудилось, что я понимаю турецкий, и я сказал продавцу что-то по-азербайджански, поскольку в далёком детстве я два года жил у бабушки на Апшероне и изучал в школе этот тюркский язык, так что продавец был удивлён и приветствовал нас бесплатной порцией донера, а нам только этого и надо было, и мы потом ещё два или три раза заходили в кафе есть салат и пирожные. День закончился тем, что мы заехали на Яблонскиштрассе, чтобы заняться любовью, и потом я поехал восвояси на Ванзее, столкнувшись в парадном с сыном Кристины и его отцом, привёзшим ребёнка.

Литературный коллоквиум мало к чему меня обязывал, я просто жил в его усадьбе, сталкивался иногда со сторожем, откопавшим меня в первый день из кучи опавших листьев: он посматривал на меня с уважительной опаской, как мне показалось. Иногда я гулял по Берлину с Кристиной и её сыном, иногда без него, а иногда и сам пробовал изучать город. Свободного времени у меня имелось с избытком, и я, решив не терять его даром, позвонил режиссёру, которому обещал написать вместе с ним сценарий. Недавно были опубликованы мемуары космонавта Джанибекова, когда-то участвовавшего в спасении космической станции «Салют-7», и многие хотели снять по ним блокбастер. Режиссёр вскоре прилетел в Берлин и поселился в квартире своей знакомой пианистки, которая как раз в это время была на гастролях. Я стал ездить к нему, ложился на пол под рояль, и часов шесть в день мы наговаривали на диктофон сценарий, в котором два космонавта, опытный и новичок, отправляются на обесточенную орбитальную станцию, неумолимо снижающую высоту полёта и совсем близко находящуюся от момента падения на Землю. Первый вариант сценария, написанный нами аналогичным образом в Израиле, понравился продюсерам, и дело спорилось.

После работы я отправлялся к Кристине или на Ванзее, а в случае хорошей погоды немного гулял по городу и однажды на Шарлоттенштрассе наткнулся на часовую мастерскую. Я нащупал в кармане часы прадеда и спустился на несколько ступеней в тесное помещение, показавшееся мне крохотным музеем, настолько оно всё было заставлено и завешано часами всевозможных размеров и видов, кружилась голова при виде такого множества циферблатов, словно скручивавших пространство в одну воронку, где громоподобно тикало особое сгущённое время. Время здесь заполняло всё. В каждом взятом циферблате мне виделись скрученные, как атмосферные циклоны на снимках из космоса, целые эпохи, и та или другая секунда отмеряла многолетие, годы, века, скопления времени собирались над пустошами города, пересекали континент, оседали островами тумана над Гайд-парком, перекочёвывали через Ла-Манш на бульвар Сен-Жермен, в сад Тюильри, ложились, подобно нетающим снежинкам, в каждую складку, в каждую зазубринку ландшафта.

Я не сразу разглядел в этой чащобе дисков старика со специальными очками-циклопами на лице. Я протянул ему часы, и он, отвлёкшись от работы, с интересом на них воззрился сквозь свои приборы, после чего поднял линзы и посмотрел на меня. «Я хотел бы починить эти часы», – сказал я, и тогда старик снова погрузился в свою особую оптическую среду, снял каким-то неуловимым движением крышку и, как мне показалось, слишком долго рассматривал механизм. «Я не могу починить этот прибор, – сказал он, – потому что это не часы. Я не знаю, это что угодно, но только не часы». – «А может быть, вы всё-таки попробуете? – сказал я, на мгновение усомнившись в здравомыслии прадеда, которому пришло в голову собрать воображаемый механизм и вот это пустое своё мечтание отослать дочери. – Может быть, вы согласитесь разобраться в этом механизме?» Старик ещё минуту рассматривал внутренности часов прадеда, после чего покачал головой и сказал: «Я не возьмусь». С некоторым смешанным чувством облегчения и заботы я покинул мастерскую.

Когда устанавливается хамсин, когда из Аравийской пустыни приходит горячий ветер, я вспоминаю московское жаркое лето 2010 года. Дым горящих лесов наползал со всех сторон на город. Однажды я выехал на Новодевичью набережную и едва различил из-за дыма противоположный берег, на котором здания стали похожи на призраки, едва угадываясь за пеленой смрада. Жизнь в ослепшем городе стала бедствием. По ночам, подсвеченные снизу уличными фонарями, клубы дыма в полнейшей тишине сползали со скатов крыш. От бессонницы, во время которой я лежал под навешенной на окно мокрой простыней, я спасался тем, что смотрел кино, и это было бегством в иное пространство, в другое, извлечённое из календаря время. Часы прадеда лежали рядом, иногда я брал их в руки и бесцельно подводил стрелки. Странные ощущения меня преследовали в те ночи. Жара, приличествовавшая скорее пустыне, и заволакивающий реальность дым вытеснили пространство города, так что побег по ту сторону киноэкрана в большей мере, чем при обычных обстоятельствах, был особого рода спасением. В одну из ночей я пересматривал кадр за кадром сцену преследования героя из Chinatown, которая интересовала меня по простой причине: герой, частный детектив (Джек Николсон), в кабриолете пытался избежать столкновения с вооружёнными владельцами апельсиновых плантаций. В те ночи я случайно наткнулся на этот фильм и в нём на эту сцену, чтобы припомнить семейные легенды и осознать, что мой прадед, живший в Лос-Анджелесе, тоже владел апельсиновой рощей. В героя, нарушившего границы частных владений («Keep Out. No Trespassing»), стреляют преследователи, он мчится задним ходом между рядами деревьев, на него сыплются золотые яблоки, он разворачивается, пуля пробивает радиатор, вырывается пар, наконец, автомобиль врезается в дерево, и героя избивают. Подобная той московской жара стояла в Лос-Анджелесе, когда после долгих лет поисков я наконец узнал адрес прадеда и приехал из Сан-Франциско, чтобы оказаться на Pleasant Avenue, в районе, бывшем когда-то довольно респектабельным. Высокие температуры никогда не были редкостью для Южной Калифорнии, но в то время пожары окружали город, теснили жителей окраин, однако пламя я видел только в новостях по телевизору, висевшему в номере мотеля, где я остановился, да и дыма не чувствовалось вовсе. Реальность словно бы не дотягивалась до меня, бушуя где-то рядом, но незримо, и это придавало моему пребыванию в городе особенное ощущение вытесненной в чужую жизнь действительности, которая в полной мере настигла меня жарким летом в Москве. Pleasant Avenue тянется всего около километра вдоль 101-го шоссе, идущего не только через всю Калифорнию, но и почти вдоль всего West Coast и построенного ещё во времена Великой депрессии, когда правительство старалось такими гигантскими инфраструктурными проектами, как дорожные работы, создать побольше рабочих мест, пусть и низкооплачиваемых, зато многочисленных. О временах застройки этого района можно судить не только по архитектурным особенностям домов, но и по тому, что разгонные полосы, предназначенные дать возможность автомобилю безопасно присоединиться к попутному потоку, оказываются слишком короткими для нынешних скоростей и напоминают о временах, когда по дорогам передвигались в основном на «фордах модели Т», чья предельная скорость не превышала сорока миль в час. Сейчас по шоссе мчатся машины, способные перемещаться многократно быстрее, и потому время вхождения в поток и, следовательно, время принятия решения оказывается из-за небольшой длины полосы столь малым, что мне каждый раз, при выезде с тихоходных улиц, становилось не по себе от гонки с таким ускорением. По дорогам до сих пор катятся призраки стареньких «фордов», вызывающих ощущение, что вместе с ними ты передвигаешься в таких вечных фильмах, как Chinatown. Лос-Анджелес отстраивался в те легендарные времена, когда звуковое кино сменяло немое, когда Голливуд прочно обосновался в зените своей мощи, а ар-деко окончательно воцарился по обе стороны континента, вот отчего тяжеленные двери города сплошь показались мне высотой в две сажени и обитыми листами латуни. Причём смывные бачки в туалетах отелей в центре города до сих пор оснащены цепочками и низвергают воду с уровня выше человеческого роста. Занавес, завеса, экран окутывает этот город мнимостью, кажимостью, плотной тканью, на которой строится цивилизация иллюзии. В 1920-х годах в богатых домах Голливуда, часто еврейских, имелась мода завешивать киноэкран гобеленами, которые потом перед самым показом фильма сворачивали при всеобщем обозрении. Средневековые полотнища, первые киноэкраны, освобождали на стене новой Платоновой пещеры место для искусства подвижных картинок. Вместе с появлением кино и истории модифицировалась поверхность пещеры – теперь действительностью оказались призваны не тени проецируемых творцами идей, не силуэты на камне, а ткань, колышущаяся при проекции, которая оказывается так убедительна, что давление света изменяет рельеф экрана и само изображение. Идея, рождённая пониманием того, что забвение может стать истоком, помогала мне по крупицам собирать знание о жизни прадеда, вплетать его в пустоту, проявляя тем самым ткань особого гобелена судьбы. Вскоре на нём появился город, созданный ради производства иллюзий, город, где декорации величественнее самих зданий, город, не раз воссоздававший Мемфис, Рим, великие эпохи цивилизации. Нереальность, торговля искусной великолепной фикцией приносила доход, сравнимый с прибылями промышленных мощностей. Такой город не может не стать воронкой между действительностью и несуществованием, ангелы обязаны населять его вместе с духами надежд и разочарований. Метафизический экран, образующий сюжет провидения гобелен – символ города, всё в нём зыблется и колышется, и, если подняться на холмы Западного Голливуда, вы увидите, как огни города, раскинувшегося внизу, дрожат и струятся в восходящих потоках тёплого воздуха. Лос-Анджелес так же, как Иерусалим, выстроен из плоти воображения.

Sunset Boulevard – ещё один фильм, который я смотрел во время московской жары 2010 года. Лента начинается с кадра, в котором тело застреленного молодого сценариста Гиллиса распластано в бассейне особняка на бульваре Сансет. Джо Гиллис безуспешно пытается устроиться в Голливуде, когда однажды случайно попадает в заброшенный с виду особняк, принадлежащий «звезде» немого кино Норме Десмонд, стареющей актрисе, которая отказывается признавать, что она давно забыта публикой и не нужна современному кино: она живёт в выдуманном мире, где по-прежнему остаётся кумиром миллионов. Особняк этот – печальный слоноподобный белый дом, похожий на декорации, в которых снимают гимн «большим надеждам». Дом этот, чьи интерьеры полны гобеленов, был построен в безумные 1920-е годы безумными киношниками, сведёнными с ума заработками и успехом у десятков миллионов зрителей. Этот особняк – эмблема Лос-Анджелеса, погружённого в ар-деко с его сумрачными тускло-медными лепестками, арками и изгибающимися спиралью лестницами.

Дом прадеда, сменивший несколько владельцев с момента его гибели в 1952 году, был построен во времена Гриффита[3] и стоял в задичалом саду, наполненном зарослями бугенвиллеи, вившейся между пальмой и драценой, виднелась сажа над окном, забитым фанерой. В этом доме, выставленном на продажу, в этом одном из жилищ диббуков[4], рождающих и обрушающих надежды, которыми полнится город, тоже таилась загадочность, частица общей заколдованности, и что-то подсказывало, что и сам прадед вплёл свою нить в экран, укрывший зыбко и в то же время непрерывно объём города, в чьих окрестностях можно было снимать всё – и море, и джунгли, и каньоны, любая натурная съёмка могла состояться, для неё не требовались, как в фотостудиях, тканые задники, изображавшие различные уголки мира.

Мне ещё потому интересны задние планы картин, что они имеют дело с принципом ландшафта, с искусством складок заднего плана, ведь настоящая трагедия – это гибель хора, а хор всегда избегает авансцены.

Я работаю в Израиле геодезистом, моя специальность – ландшафт. Если завязать мне глаза и привезти в любую точку страны, я через некоторое время, достаточное для совершения нескольких шагов на ощупь, смогу сказать с точностью до минутных координат, где я теперь нахожусь.

Моё хобби – поиски нефов: время от времени в тех или иных местах побережья я веду топосъёмку и по ней определяю, есть ли в этом месте засыпанные грунтом корабли крестоносцев.

НЕФТ = NEFT = NEF (NAVIS, NAVE) + T (CROSS) (TRANCEPT)

Эта формула – важное, хоть и небольшое открытие. Я часто думал о прадеде, пытался разгадать его судьбу; первая моя повесть называлась «Нефть». В какой-то момент мне стала ясна разгадка послания судьбы прадеда, ехавшего в США к работодателю – ювелиру Мах Neft, чьё имя было им указано в формуляре пограничного контроля. Разгадка состояла в том, что я стал писать роман о Храме = Nef + Trancept. Это – и Храм, и Корабль, именно тот корабль, что приносил паломников и крестоносцев в Святую землю. Ботанический термин Neft von Oberkeim означает: "коробочка верхних семян". Корабли были полны семян Христовых – крестоносцев и паломников. Я сам когда-то оказался таким семенем. Вопрос передо мной теперь стоял такой: вернуться или прорасти. Крестоносцы уходили из Святой земли и не могли не оставить наследия, устремлённого в будущее. Символ этого ухода, проигрыша – холм у Брода Иакова: засыпанный воинами Саладина крепость-корабль, замок Шантеле.

Много лет тому назад, под Рождество, я сидел в Реховоте на пороге студенческого барака, так похожего на утлое судёнышко, на Neft von Oberkeim, и смотрел на туман, смешанный в сумерках с дождём. Это была зима после «Бури в пустыне», что-то случилось с климатом в результате войны, снег тогда шёл даже на Средиземном побережье. В тот вечер я был один во всем бараке, потому что мои товарищи уехали в Иерусалим – за нетающим снегом и празднеством. Я сидел на пороге, за которым открывалась лужайка, вглядывался в дождевую муть и думал о том, что пчела есть воплощённая идея метафоры, сравнивающая актом творения две строчки – два цветка. Я не знаю, почему мне это пришло в голову именно тогда, зимой, когда пчёлы спят, видимо потому, что сознание вообще мало зависит от обстоятельств. А может, и потому, что следом было неизбежно подумать о Христе как о великой пчеле, сопрягшей две сущности и два существа, если только ко Всевышнему можно отнести эти атрибуты. Друзья мои вернулись за полночь, а огромная пчела, рассекая витражными, слюдяными крылышками перелетевшего через себя ангела, всё ещё пронзала тьму жемчужными клиньями, за которые я принял конусы света трёх фонарей, пробивавшихся сквозь туман. С тех пор прошло столько жизней, не две и не три, я переселился в точности на границу между Иерусалимом и Эйн-Керемом, в место над долиной, которую можно видеть за плечами мадонн многих картин Ренессанса. Я живу большую часть года на балконе, и небо, облака, самолёты – главные предметы моих наблюдений. Есть чему поучиться у облаков – у этих нефов, протоформ, просфор воздушных причастий. Облачные нефы несутся, ползут, скатываются на край и дальше в направлении пустыни. Жизнь на высотах учит, что атмосфера важнее её подложки, во всяком случае, точно больше, во всяком случае, прочнее приучает к бескрайности. Как можно от этого отвернуться?

Глава 3

Белая лошадь

Даже когда самый близкий человек сходит с ума, всё равно это происходит внезапно. В ту ночь бабушка Сима, 1914 года рождения, вошла в комнату в тот самый момент, когда у меня была расстёгнута ширинка, а девушка по имени Энни Левин пыталась высвободить из моих RIFLE существенную часть моего alter ego.

Но прежде скользнула белая тень, и кто-то подступил к окну из глубины заднего дворика, уже наполненного мглой. Туман к вечеру переливался в город с Золотых Ворот, соединявших прогретый залив и ледяной океан. До жилых кварталов побережья доносилось гудение буя-ревуна, отмечавшего фарватер, ему вторили корабли, перекликаясь друг с другом, – стонали, будто раненые звери. Сколько вечеров я провёл напротив этого ревуна, поднявшись на небольшой утёс. Днём эта скала была облюбована сивучами, а вечером там обычно стоял я – с бутылкой «Гиннесса» в руке, закусив фильтр «Кента». Я приходил туда тосковать об оставленной на родине жизни, восточный край которой омывался теми же волнами, что ходили холмами и рвами у меня в ногах. Я стоял и неотрывно смотрел то на абрис противоположного берега, то на самый красивый в мире мост, полторы мили которого были обозначены желтоватым перламутром гирлянд противотуманных фонарей. На линию моста как раз и приходилась точка росы: именно тут замешивалось тесто облаков, которые, прежде чем оторваться от поверхности Земли, заливали город и побережье. Я стоял, глядя в бельма великого слепца – своей судьбы, покуда державшей меня в колбе, наподобие гомункула. Слепец никак не хотел выпустить меня на свободу становления или хотя бы шваркнуть колбу о скалы, черневшие внизу антрацитовым мокрым блеском.

Энни Левин – дочь советского шахматиста, попавшая в США ещё младенцем, – была моим отдохновением от таких невесёлых вечеров перед океанской стихией. По крайней мере в её присутствии я ничего не боялся, не испугался я и промелькнувшей тени, а постарался сосредоточиться на том отдельном от реальности мире, что создавался сейчас на поверхности моего тела.

Дядя Марк поселил меня в цокольном этаже с бабушками Симой и Ариной: Серафимой Иосифовной – мамой Марка и моего отца, и Ариной Герасимовной, матерью моей мамы. Сам он с семьёй занимал средние два яруса нашего дома на 25-й авеню, которым владел надутый тайванец, живший на последнем этаже. Он ходил, выпятив живот, и за все семь лет не кивнул ни разу в ответ на мои приветствия.

Я боялся потревожить Марка и его жену Ирку (им хватало двух детей и ещё одной старухи – третьей в нашей богадельне была Гита Исааковна, бабушка Ирки), поэтому пользовался окном как дверью. Пробираясь к себе через задний двор сразу из парадного, я обычно пугал до смерти бабу Гиту, слегка тронувшуюся умом на заре перестройки, когда один за другим умерли от лейкоза родители Ирки.

Гита боялась всего на свете: бедности, прямых солнечных лучей, сквозняков, гриппа, нашего лендлорда, советскую власть, но особенно воров, за которых принимала и меня. Она неустанно беспокоилась, пугалась, кто там шастает в заднем дворике, и, когда в очередной раз настигала мою милость на лестнице, орала: «Фу! Оборванец! Напугал! Через окно только покойники ходят! Когда уже явятся твои родители?! Что за воспитание?! Это преступление, а не воспитание!»

Баба Гита была сгорбленной, с развороченными артритом ногами востроносой старушкой. Она ковыляла по дому и непрерывно громко стонала, чтобы все знали, как она страдает, но мучилась она болями непритворно. В любой момент не было сомнений, в какой именно части дома она находится. Даже ночью, в темноте и тумане, Гита стояла на террасе, опершись на перила, и тоже стонала, но в четверть голоса.

Иркина бабка находила общий язык с моей Аришей – обе они были глуховаты и не раздражали друг друга переспрашиванием, часто просто кивали, так и не расслышав друг друга. Гита была единственной выжившей из большой семьи, обитавшей до войны в местечке под Киевом: родители и пять её младших сестёр сгинули в Бабьем Яру. Она выжила, потому что оказалась в июне 1941 года в ялтинском санатории, откуда отец велел ей телеграммой не возвращаться, а ехать сразу к его троюродной сестре в Баку. Соседки у них во дворе на улице Монтина шептались, что после войны Гита ездила на пепелище, чтобы выкопать в саду тайник с фамильными драгоценностями. Судачили, что понемногу она продавала – то брошку, то браслетик – и на это ей удалось вырастить и выдать замуж дочь. Главную, по её словам, часть удалось перевезти за океан. «Но никто не знает, – добавлял Марк, – что это за камни, может аметисты, с неё станется. В жизни своей не возьму в руки бриллиант, который моя внучатая тёща пронесла через океан в прямой кишке».

Я уговаривал себя, что меня лично всё это не касается, и молча отворачивался от устрашающе жалкой мегеры, чтобы сдвинуть в сторону половинку стекла и шагнуть через подоконник. Я любил это окно. Оно стало для меня порогом новой, хоть часто и безрадостной, но загадочной жизни. Тайна важна в жизни, к счастью, я рано это понял: когда она, тайна, есть под рукой – жить интересно. Ибо что такое смысл, как не тайна в ауре понимания?

Сима вошла, прижимая к груди сжатые кулачки. Невидящий взгляд её перемещался по комнате. Мы интересовали её меньше всего, но Энни поняла, что позади в комнате происходит что-то невероятное, вскочила, испугалась и бухнулась мне на колени.

– Is she a sleep-walker? – прошептала она, красавица с пышно вьющимися пшеничными волосами, моя учительница английского из Jewish Family and Children Services, считавшая, что лучший способ обучения иностранному языку – болтовня в постели.

Сима скользнула по нам взглядом и заговорила, сильнее прижимая кулачки к груди, будто что-то жгло её сердце:

– Миша, я давно хотела тебе рассказать. Когда отправилась в Москву, я в Баку приехала электричкой и наняла на перроне носильщика. Он повёл меня к стоянке такси. Он почти бежал, и я за ним едва поспевала. Как вдруг на ступеньках вокзала меня остановил высокий красивый старик, в макинтоше, с зонтом на руке. Он сказал: «Вы не знаете меня. Я дружил с вашим отцом. Когда вы были девочкой, он просил в письмах присматривать за вами. Вы выросли, и после войны я нашёл вас. Я следил за вами издали. Я несколько раз поджидал вас у больницы в Насосном, когда вы заканчивали дежурство. Мне надо было написать вашему отцу, что вы здоровы. И я ему написал. Я посылал вам деньги. Знаете, что? Поезжайте к отцу в Калифорнию, вот вам мой совет. У него есть апельсиновая плантация. Он будет рад вам».

Сима так торопилась, будто спешила рассказать ускользающий сон, который, если не успеть им поделиться, исчезнет совсем. Я молчал, Энни переместилась на кровать и уже порывалась встать. Я взял её за руку.

– Я так перепугалась, – выдохнула бабушка, – что не вымолвила ни слова. Я только кивнула и поторопилась за носильщиком.

– Ба, твой отец умер в 1952 году, у нас есть свидетельство о смерти.

– Но мне было сказано, что он ждёт меня. Такой благородный человек не станет обманывать.

– А деньги ты от него получала?

– Да, от какого-то Голосовкера, – вдруг потеряв к рассказу интерес, произнесла Сима. – Мать запрещала брать. Она всю жизнь тряслась, что узнают про неё. В анкетах спрашивали: есть ли родственники за границей? Она отвечала: нет, ни боже мой. А то, что люди осудят, ей было плевать. Отец развода ей не дал, всё надеялся, что она к нему приедет в Калифорнию. А мать плевала и второй раз вышла, за комиссара. Отец переживал, писал письма, просил приехать. Потом Голосовкер этот. Я отсылала деньги обратно, хотя мальчики мои голодали.

– Ба, ты сейчас от меня хочешь что?

– Отвези меня в Лос-Анджелес, – сказала Сима, и глаза её наполнились слезами.

Энни при этих словах повернулась ко мне с поднятыми бровями.

– Хорошо, ба, – простонал я, – обещаю, мы поедем с тобой в Лос-Анджелес.

Сима кивнула:

– Когда я настигла носильщика, я обернулась. Старик стоял и смотрел мне вслед. Красивое, благородное лицо!

Она так же неслышно, ступая с носка на пятку, вышла.

Энни округлила глаза.

– До LA шесть часов минимум, – прошептала она.

Я знал, что моя старуха закрыла дверь неплотно и теперь стоит, прислушивается к нашему разговору.

– Но сюда-то она как-то доехала, – сказал я.

Энни пожала плечами, и время снова стало вязким и медовым, постепенно смешиваясь с морским привкусом тумана, к которому присоединялось наше дыхание.

Наконец Энни вскрикнула, и ещё раз, как вдруг из приоткрытой двери раздался голос: «Миша, не делай девочке больно!»

Я взревел и кинулся закрывать за старухой дверь, когда она бросилась восвояси. В этом доме не было замков, чёртов тайванец экономил на всем, даже на сливных бачках, – и тут я увидел, как Сима, метнувшаяся прочь со скоростью перепуганной черепахи, наталкивается на Аришу, застывшую в коридоре с ночным горшком в руке, – и дальше я занимаюсь устранением аварии.

Сима спряталась наверху, Ариша вернулась к себе и сидела, как всегда в последние годы, у окна, смотрела в ночь с обычным своим выражением сокрушённого болезнью и тоской человека. Я возился с тряпкой и ведром и поглядывал на неё. Я знал этот её взгляд ещё с детства – я вырос с Аришей, а к Симе ездил с отцом только на лето набраться солнца и моря.

Сима была хорошим врачом, вечно погружённым в медицинскую литературу, в справочники и журналы, – со временем я понял, что только профессиональный ум сознаёт свои пределы и желает их расширить. Училась она в Молотове-Перми, и на первом курсе медицинского института её едва не отчислили за любовь к животным. Студентов привели в лабораторию, поставили полукругом у застеклённой камеры, куда поместили собаку, а потом пустили туда хлор. Первокурсники должны были стоять и записывать стадии умирания собаки. Сима устроила скандал, чуть сама не отравилась хлором, собаку спасла, но её решили отчислить. Выручил отчим – старый большевик Семён Кайдалов, бывший комиссар 11-й Красной армии, освободивший Азербайджан от мусаватистского правительства и английских войск под командованием генерала Денстервиля.

Всю жизнь Сима привечала окрестных собак, кормила и лечила: зашивала надорванные уши и подранные шкуры. Часто я видел её в кресле в саду, меланхолично штопающую шёлковой ниткой очередную здоровенную кавказскую овчарку. Псов она обычно звала одинаково ласково: Барсик. Эти церберы в нашем дворе не переводились, не говоря о кошках.

Любимый диагноз бабушки был «симулянтикус натураликус», причём ставила она его безошибочно. Не раз я ездил с ней в трущобы на окраинах Баку, в разбросанные на пустырях «нахаловки», где люди из нищих горных районов жили в построенных без разрешения властей скорлупках, собранных из найденного на свалке хлама, где царили антисанитария и туберкулёз, случались холера и тиф, а врачей встречали словно богов. Мне это нравилось: я всегда испытывал враждебность со стороны мальчишек-аборигенов, но не там, не в «нахаловках». Тем более прокатиться рядом с водителем в карете скорой помощи было само по себе счастьем. На прощание Симочка совала мне в ладонь горсть никелевой мелочи.

Сима растила детей в одиночку. Мой папа в детстве страстно завидовал двум своим одноклассникам, у которых были отцы. Последнее, что он помнит о моём деде, кадровом военном, – как он сидит у него на коленях и теребит кобуру. Сима в конце войны была призвана в прифронтовой госпиталь под Могилёвом. Она оставила в детдоме двоих младших детей – шестимесячную Марину и полуторагодовалого Марка, но взяла с собой старшего – моего отца. Девочка вскоре умерла от скарлатины, а когда бабушка забирала Марка в 1945 году из детдома, он ещё не умел ходить. Знаю по себе: дети капризничают и скучают в основном потому, что у взрослых что-то не ладится. В госпитале Сима в наказание запирала отца в чулан. Однажды она выволокла его оттуда через минуту и, встряхнув, сказала: «Ты так плохо ведёшь себя, а у нас папу убили».

О том, что человек и Вселенная не разделены границей, я стал думать именно тогда, в первые месяцы жизни в Сан-Франциско, когда увидел, что Сима уходит в какой-то свой особый мир. Что это было – шизофрения или деменция, – мне неведомо. Сима была счастлива, порой казалось, что этот уход для неё – избавление наяву, что ей никогда особенно не хотелось жить и теперь открывшийся ей новый мир – мир воспоминаний и слепков чувств, пережитых когда-то, есть своего рода Великий Театр, который искали и обрели наконец герои «Золотого ключика». И тот высокий красивый старик, что привиделся Симе на ступеньках бакинского вокзала, как раз и был обитателем того нового мира, что овладел ею – и мной заодно.

«Войну и революцию везёшь на Дикий Запад, смотри за ними в оба», – напутствовал меня в Шереметьеве отец, и я вспомнил, что Ариша – 1905 года рождения. Отец планировал остаться в Москве сколько понадобится: мать тогда чуть не умерла, её внезапно прооперировали за два дня до назначенного отъезда и собирались оперировать повторно. Отменять наш караван было невозможно; к тому же в Калтехе меня ждала аспирантура. Как я собирался продержаться почти в одиночку на чужбине с двумя бабками – одной уже тайно спятившей, но пока ещё не обнаружившей безумие, а другой слабой, как соломинка, – думать было некогда, поезд тронулся, и надо было успеть заскочить на подножку.

Летели мы через Анкоридж. По аэропорту я катил инвалидное кресло с Аришей, она боялась пути, но твёрдо решила лететь, чтобы не обременять больную дочь. Сима ковыляла за нами, прижимая к груди свой чемоданчик с документами, фотографиями, письмами, заветными часами и тетрадями-памятками. В них содержались скрупулёзные перечисления событий, дат, личных и исторических, всё, что могло бы помочь ей восстановить в случае очередного провала памяти свою личность. Она исписывала листки в клетку с момента, когда начала терять долговременную память. Делала она это своим нечитаемым медицинским почерком, разобрать который были способны только фармацевты и её сыновья. Чемоданчик замедлял наше передвижение, но Сима наотрез отказывалась уложить его вместе с моими двумя баулами, набитыми книгами.

Аэробус был полон стариков и медиков, казалось, мы попали не то в госпиталь, не то в санитарный поезд. От страха и ответственности я срочно напился вместе с одним кардиологом, сопровождавшим с реаниматологами наш немощный спецрейс. На середине пути Ариша, когда я снова плёлся мимо меж рядами, заполненными встревоженными, спящими, осовевшими лицами, потянула меня за рукав. Она плакала. «Миш, куда ж мы едем? На кудыкину гору?» Я боялся, что она увидит, в каком я состоянии, и хотел ускользнуть, буркнув: «Куда, куда… Всё будет нормально, ба». Но тут я стушевался и сел рядом. «Может, вернёмся?» – хрипло спросила Ариша. Я хотел было ответить, но не смог и сам заплакал, не стыдясь уже своих пьяных слёз. Тогда Ариша погладила меня по плечу и сказала: «Поспи». И я заснул, положив голову ей на колени, как когда-то в детстве, когда летом ехали с ней в Харьков в общем вагоне.

В Сан-Франциско дядя Марк, бывший инженер-химик, замешивал эмигрантскую квашню хлеба насущного на поте, добытом сантехническими работами. Он называл себя со стыдливой гордостью «золотарём» и прибавлял, что мал золотник, да дорог, а отец подшучивал: «Дерьмо к деньгам, Марик, терпи». Марк встретил меня подарком – огромным Buick Station Wagon с застучавшим уже мотором, который мне предстояло капитально перебрать. В багажнике лежала пачка перетянутых шпагатом журналов Playboy и Penthouse. Однако в мои двадцать три года я ещё не понимал, ради чего существуют фотографии обнажённых женщин. Восьмицилиндровый «бьюик», буковой масти, с пружинными кожаными диванами, похожими на спины бегемотиков, был огромен и красив, как двухмачтовая яхта. На шоссе он не мчался, а плыл, но в поворотах был валок и чересчур раскачивался на рессорах при занятиях любовью.

Марк был младшим любимым сыном Симы. Каждый день после работы он принимал душ, ужинал и спускался к матери. Но однажды она его встретила, смущённо улыбаясь, и заговорила о Голосовкере, снова рассказала о встрече с ним на вокзале. Марк кивал еле живой, ничего не понимая от усталости, и тут Сима его спрашивает: «Ты кто? Марик или Ося?» Но Марку было всё равно, прибитый жизнью и усталостью, он не стал расстраиваться – ведь мама была с ним рядом и в безопасности. Уж на что я тогда был юн и впечатлителен, но и то начинал догадываться, что безумие не самое страшное: главное, чтобы не было больно.

Когда однажды утром через несколько недель после случая с Энни я проснулся, передо мной сидела Сима. Она была в чистенькой блузке, волосы повязаны косынкой, и будто снова находилась в дороге – обнимала свой заветный фибровый чемоданчик, со всеми архивными пожитками. Поверх него Сима держала фотографию своего отца: портрет в три четверти, импозантный дядька в очках, в тройке, с дугой часовой цепочки.

Ариша тоже была здесь – сидела у окна, смотрела безучастно в сад. Не надо было быть мною, чтобы понять: старухи что-то задумали.

Видя, что я открыл глаза, Сима торжественно зачитала надпись на обороте фотографии: «Дорогая жена моя, Генриетта. Посылаю вам свой портрет. Надеюсь, ты всё ещё сможешь меня узнать. Новостей у меня не много. В прошлом году я стал совладельцем Neft Jewelry, где проработал 12 лет. А этой весной приобрёл пять акров апельсиновых плантаций неподалёку от Pasadena. Я буду рад, если Симочка надпишет мне открытку по адресу 1539 Pleasant Avenue, Los Angeles. Будьте здоровы. Post Scriptum. Вчера ходил к нотариусу. Если ты сохранишь Симочке мою фамилию, она сможет получить по моему завещанию. 28 мая 1929 года».

Сима многозначительно взглянула на меня вместе со своим отцом и спросила:

– Мишенька, поедем, да?

Я застонал, повторяя интонацию Гиты Исааковны, и снова закрыл глаза. Я давно не жил с обеими старухами – с тринадцати своих лет, когда сгинул в интернате, потом в институте, в аспирантуре. И вот сейчас детство возвращалось навыворот: теперь не старухи заботились обо мне, а мне приходилось участвовать в их жизни.

Тут на меня что-то нашло, что-то повернулось горячо во мне. Не знаю, сострадание ли к маленькой девочке, оставленной матерью без отца, или мучительно жалкое, страстное желание обрести родственных покровителей на чужбине, холодной, как космос, – этакое отчаянное желание нащупать в новой, неведомой ещё пустоте дно, хоть какое-то основание, которое даже не то чтобы можно было попытаться обрести, но от которого хотя бы можно оттолкнуться.

Я открыл глаза и сам не узнал свой голос:

– Поехали!

Серафима кивнула и приложила фотографию отца к губам.

Но тут прохрипела Ариша:

– Я одна не останусь.

– Она одна не останется, – подтвердила Серафима. – Я говорила с Голосовкером, он велел ехать всем вместе.

Через час мы уже выбрались из города, миновали южный его пригород Дейли-Сити и запетляли в виду стальной размашисто-холмистой равнины прибоя по скалистому берегу, на запад от которого за багряной полосой заката простиралась великая нежилая пустошь целой земной полусферы – Тихого океана.

Множество раз мне впоследствии доводилось проезжать те места – от Хаф-Мун-Бэй до Монтерея, где на скалах кипят колонии сивучей, где из волн показываются самурайские флажки – плавники косаток, или киты, вспучивая горы воды, пускают оглушительные фонтаны, перевёртываются на рифлёное своё брюхо, скользя под катером, пугая залпами брызг туристов, – и катер, качнувшись на поднятой левиафаном волне, устремляется к берегу.

Дорога вдоль океана – Первый хайвей – стремится, карабкается, спускается и закладывает серпантины по направлению к Санта-Барбаре. Добраться по нему до Лос-Анджелеса могли бы всерьёз попробовать только Бонни и Клайд, им было всё равно: влюблённые часов не наблюдают. Сочетание отвесных скал, океанского прибоя, вересковых холмов и неба отпечатывается на сетчатке. По Первому надо ездить глядя в оба: он чересчур извилист и увлекает по сторонам видами, здесь часты туманы, поскольку холодное течение вплотную подходит к побережью. С холмов в сумерках и на рассвете струятся реки белой тьмы. В одну из них я как-то спустя годы влетел уже в потёмках: капота собственного не вижу, а на спидометре шестьдесят миль в час.

Серафима сидела рядом со мной, всё так же держа на коленях свой чемодан и разглаживая на нём ладошками фотографию отца. Я косился на неё и думал, что вот это сиротство, её глодавшее в детстве, передалась и моему отцу. Дед, муж её, был убит на Втором Белорусском – далее всё это перешло родовой травмой ко мне. Вдруг я почувствовал жалость – к ней, к её отцу, к его внуку. И обида моя на собственного отца, занозившая мне когда-то неясную область сознания, стала отступать. Необъяснимо я почувствовал единение с Симой в её сумасшествии, сильнее сжал руль обеими руками и поддал газу.

Ехали мы молча, радио ловило с пятого на десятое, и наконец, когда мы поднялись особенно высоко над океаном, я не выдержал и спросил, повернувшись к Симе: «Ну как, ба, красиво?» Я не рассчитывал, конечно, что Серафима выйдет из своего встревоженно-мечтательного состояния. Очевидно было, что она волнуется перед встречей с неведомым прошлым. Но она повернулась ко мне, и я услышал: «В двадцать шестом году мы жили во Владикавказе. Отчим взял нас с матерью в командировку в Тифлис. Ехали мы по Военно-Грузинской дороге. С тех пор моё сердце занято».

Иногда я посматривал на крохотную Аришу, почти затерявшуюся в кожаных просторах «бьюика», в зеркало заднего вида и видел, что она снова плачет. Слёзы блестели в морщинах у рта, и она, как обычно, неотрывно смотрела в окно своими выцветшими от катаракты глазами.

– Я кушать хочу, – сказала моя кормилица.

Мы пообедали в Хаф-Мун-Бэй – в курином царстве KFC, где я рассмотрел карту внимательнее и понял, что если мы немедленно не подадимся вглубь континента на 101-ю дорогу, то до Лос-Анджелеса за день не доберёмся. Так что через час мы перевалили через хребты складок шельфа и вновь выровняли свой курс на юг. Снова я тревожно посматривал то на старух, то на портрет прадеда, некогда пересёкшего полмира и прибывшего морем через Иокогаму на Западное побережье. Его взгляд, пристально нахмуренный, будто его обладатель стоял вперёдсмотрящим на носу корабля, придавал мне решимости, и больше я не обмирал от груза ответственности за старух и не думал о возвращении.

Каким образом нам удалось доехать и вернуться – ведомо лишь провидению.

Плезант-авеню обнаружилась у одного из самых старых шоссе Лос-Анджелеса – Санта-Аны, узенького двухполосного жёлоба с короткими разгонными аппендиксами: когда это шоссе проектировали, по городу ездили допотопные черепашьи «форды». Дом прадеда находился в некогда респектабельном районе, который теперь был заселён средним классом. Бельё, конечно, там не полоскалось на ветру во дворах, но и среди машин, стоявших перед домами, не попалось ни одной BMW.

Наконец дом 1539 был найден, и с этого момента берут отсчёт двенадцать часов, что оказались, пожалуй, самыми необычными в моей жизни.

Дом прадеда был одним из двух нежилых особняков на Плезант-авеню. Стоял он на насыпи, вероятно образованной когда-то при строительстве шоссе. Заросший лиловой бугенвиллеей, клематисом, олеандрами, сокрытый деревьями с раскидистыми кронами, с вывеской на заборе For Sale и с телефоном маклера из Fred's Real Estate Enterprise, он был выставлен на продажу. Ушко калитки было замотано проволокой. С ней я справился, и мы со старухами поднялись по короткой террасе к крыльцу. Симу, казалось, дом не интересовал, она сосредоточенно цеплялась за перила и торопилась подняться. Ариша еле передвигала ноги, и я давал ей отдышаться после каждой преодолённой ступеньки.

Окна были кое-где повыбиты, а флигель увешан сплетением незакреплённых проводов. Я оставил старух у крыльца и обошёл двухэтажный, крашенный голубоватой потрескавшейся краской дом, принадлежавший с тех пор, как прадед умер в 1952 году, ещё трём-четырём владельцам. Ничего примечательного я не обнаружил, но чуть не провалился у флигеля в небольшой, заросший по краям травой бассейн, накрытый низкой кроной огромного фикуса и засыпанный почти доверху сухими листьями.

Когда я вернулся, Ариша сидела в обмороке на ступенях.

Сима держала её за руку и с суровым выражением лица сосредоточенно вслушивалась в пульс.

Я перепугался не на шутку.

– Герасимовна, вы не имеете права умирать, – сказала строго Серафима и открыла чемодан, из которого извлекла стетоскоп, пузырек нашатыря, гильзу с нитроглицерином и манжету для измерения давления.

Ариша слабыми губами послушно взяла из её пальцев таблетку и снова закрыла глаза. Сима намотала ей на руку манжету и энергично принялась пожимать грушу тонометра. Мы перевели кое-как Аришу во флигель, оказавшийся гаражом, и уложили на автомобильный диванчик, снятый с какого-то четырёхколёсного раритета. Сима устроила её ноги повыше головы и села рядом.

Понемногу Ариша пришла в себя.

Я метнулся в KFC за куриными ножками, и через час, когда уже стемнело, мы втроём с аппетитом перекусили. Ехать обратно по темени было нереально: мутные фары «бьюика» светили не дальше собственного бампера, и я принял решение заночевать. Сима устроилась на другом автомобильном диванчике среди какой-то рухляди, тщательно заправив под обивку выбившуюся пружину. Я принёс из машины одеяла, спальник, пенку, укрыл старух, постелил себе и снова скользнул за калитку, чтобы позвонить Марку.

– Идиот! – рявкнул Марк в ответ на мою мольбу не сообщать ничего отцу и бросил трубку.

Когда я вернулся, старухи спали. Завалился и я, но ещё поворочался, пытаясь сообразить, что этот день значит для меня. Ничегошеньки я тогда не понял и не очень понимаю до сих пор, кроме какой-то невыражаемой словами важности.

Впоследствии я множество раз бывал в LA из-за Энни, которая переехала в кампус UCSF завершать свою прерванную постдокторантуру. И надо сказать, я не то что не полюбил Лос-Анджелес, я продолжаю его остерегаться. Для меня он отчего-то, с момента того первого визита с моими старухами, весь тонет в чёрно-белой затёртости, в ливне царапин на старой плёнке. Люди, с которыми мне приходилось встречаться в LA, отступая в памяти на полшага в прошлое, с неизбежностью оказываются преданы забвению в каком-нибудь брошенном доме, засыпанном гремящими под случайным всплеском ветерка сухими листьями. Весь LA именно что затёрт, новострой в нём почти не заметен. Дом, когда-то принадлежавший моему прадеду, давно уже продан, снесён, а на его месте стоит стеклянно-бетонная вилла, крытая настоящей красной черепицей, с изящным реечным навесом над новеньким бассейном, у которого обычно нежится пожилая загорелая пара.

В ту первую ночь я проснулся от нестерпимого желания отлить. Едва успел выскочить наружу, и, пока струя не ослабевала напором, я смотрел на потемневший под крышей от зимних дождей дом с бельмами пыльных окон, залитых лунным светом. И тут я увидел, что на ступенях кто-то сидит. Холодок пробежал меж лопаток. Это была Сима. Только я оправился и хотел было к ней подойти, как раздался шум мотора, и у калитки остановилась машина. Из сада было не разглядеть наверняка марку, но, судя по тарахтящему звуку двигателя и силуэту, это был винтажный «форд» 1930-х годов. Распахнулась дверца, и с водительского кресла поднялся высокий человек. Я чуть не присвистнул от предчувствия, пронзившего меня. Человек был в шляпе «борсалино» и старомодном широкоплечем плаще, какой носили гангстеры у Копполы. Он открыл пассажирскую дверцу, и из неё вышел мужчина – в костюме-тройке, в очках, он опирался на трость. Мужчина шагнул к калитке, и высокий поспешил перед ним её открыть. Я увидал, как Сима торопливо спускается им навстречу. Я не мог пошевелиться от объявшего меня, взявшегося невесть откуда страха.

Тот, что в очках, обнял Симу, расцеловал, и они постояли минуты три, что-то торопливо говоря друг другу. Он отступил на шаг от неё, и я увидел, что глаза его блестят. Тут Сима протянула ему какую-то картонку. Он взглянул на неё и передал высокому, который приподнял шляпу, поклонился Симе, взлетел на ступени и взял чемодан, который она оставила без присмотра единственный раз за всё путешествие. Мужчина снова обнял Симу и поспешил вслед за высоким стариком вниз к калитке.

Наконец я пришёл в себя от ужаса и кинулся к террасе. Но не успел сделать и двух прыжков, как подо мной разверзлась пустота, и я рухнул со всего маху в перину сухих мёртвых листьев, задев подбородком край бассейна.

Когда я выбрался сначала из нокаута и только потом из ямищи – их и след простыл.

Но я до сих пор – вы слышите? – я до сих пор слышу тот удаляющийся разболтанный, тарахтящий звук карбюраторного мотора.

Сима сидела на ступенях. Она плакала и улыбалась. Я сел рядом, всё ещё озарённый искрами, посыпавшимися из глаз при ударе. Как я только ещё не сломал себе челюсть – не знаю.

Что-то в ту ночь произошло с Симой. Было ли это окончательным штурмом осадившей её болезни или потрясением от случайного грабежа, в результате которого она лишилась отцовской фотографии и архива – самого ценного, что у неё было, что составляло последний оплот её ускользавшей из реальности личности, – я не знаю. Отныне она не произнесёт ни одного членораздельного слова. Тихая улыбка счастья не оставит уголки её рта. Проживёт она ещё долго, лет десять, но через год совсем перестанет узнавать сыновей.

Один из моих приездов к родителям случится за месяц до её смерти. Я заеду к ней в Jewish Home и просижу рядом с уже высохшей, хрупкой, как пташка, Симой несколько минут. А когда встану и нагнусь её поцеловать в последний раз, она вздрогнет и испуганно отстранится. Один врач мне потом скажет, что эта реакция людей, уведённых в небытие болезнью Альцгеймера, означает чудо: мощный всплеск исчезнувших эмоций.

В Сан-Франциско мы тогда вернулись глубокой ночью. Сима теперь была мне не помощница. Ариша падала несколько раз в обморок, чемодан с аптечкой куда-то делся, и я подумывал о том, чтобы завезти старух в больницу, но что-то – вероятно, трусость – меня остановило.

В дом мы пробрались через окно, Арину я внес на руках.

Уложив старух, я вырубился и проспал до вечера.

Вечером меня разбудил звонок отца: он сказал, что маме сделали повторную операцию и что всё в порядке. Когда связь оборвалась, я услышал хриплый голос дяди: «Поднимись».

Наверху я увидел сидящих за столом Ирку с Марком. Они сидели с потемневшими лицами. Ирка взглянула на меня заплаканными опухшими глазами и спросила: «Есть хочешь?» Прошлой ночью умерла во сне Гита, завтра похороны, дети сейчас у Иркиных сестёр. Ирка снова стала плакать и протянула без сил руку через стол. Я увидел, что она перебирает горстку каких-то камушков, лежавших перед ней на пожелтевшей тряпице.

Это были несколько телесно-розоватых полупрозрачных сердоликов и шестигранный потрескавшийся стерженёк горного хрусталя.

Я посмотрел на Марка.

Сокровище Гиты оказалось детским «секретиком» из крымских камушков, который её сёстры привезли перед войной из Феодосии и закопали в саду. За ними она ездила на родину и потом хранила всю жизнь, видимо постепенно уверяясь в том, что это бриллианты и изумруды, которых она никогда не держала в руках.

Ариша сохранила относительную ясность ума до последних своих дней. Пока я летел к ней, начав пить ещё на пересадке во Франкфурте, пытался накарябать в записной книжке всё, что помнил из её рассказов, слышанных мною в детстве. Не знаю, куда делись эти мои пьяные каракули.

Точно могу сказать, что Аришу все любили. Она ни о ком не говорила плохо, не желала никому зла и гордилась этим. Она была смешливой и, даже когда немощь вдавила её в землю, просила мать поставить ей кассету с записями Жванецкого. «Нормально, Григорий! – Отлично, Константин!» Помню истории из её детства, из крестьянской жизни, которой мне не удалось наблюдать нигде и никогда. Помню про куриные яйца в подоле, подобранные ею, девчонкой, на соломенной крыше, где несушка устроила кладку: Ариша забралась и с ними съехала вниз, перебила и в подоле успела донести до чугунка. Помню про то, как ребёнком братья оставили её после сенокоса на стогу, и она проплакала от страха полночи, глядя сверху на стаю волков, подобравшихся к стогу с полей, пока не примчался верхом старший брат и не отогнал волков выстрелами. Про то, как она улепётывала от племенного быка с кольцом в ноздрях, перелетев через ограду в два раза выше её роста; про то, что в колхозные начальники попадали исключительно «пьяницы и лентяи», которые потом во время голода особенно лютовали при конфискациях. И про то, как умерли у неё на руках муж, мать и двое её детей, про то, как умиравший свёкор попросил сходить к одному из его сыновей, имевшему родство с председателем колхоза, попросить хлеба, а тот не дал, и она вернулась с пустыми руками, и свёкор, увидев, что она ничего не принесла, не стал спрашивать, а только вздохнул – в последний раз.

Ариша после голода уехала в Баку и вышла второй раз замуж, вырастила маму, переехала к ней в Москву, где растила и нас с сестрой. Потом она оказалась в Калифорнии и застала правнука. И вот теперь мы едем всей семьёй её хоронить.

Сестра за рулём, я рядом, с грузом суточного перелёта под глазами, мать с отцом мрачные и вымотанные. И вдруг сестра рассказывает, что, когда заказывала гроб и прочее, ей по телефону управляющий похоронной конторы сказал напоследок: «Ок, замётано, мы подадим вам белую лошадь».

Едва живая, сестра не поняла сразу и не переспросила, что это за белая лошадь, при чём тут лошадь вообще, и положила трубку. Но ночью проснулась от ужаса: ей снилось, что через весь город мы везём любимую Аришу на повозке, запряжённой белой клячей. Мимо мчатся машины, Ариша сидит, свесив ноги, смеётся и качает головой: «Нет, не доедем!»

Сестра подскочила, разбудила мужа, и они приехали к родителям рассказать про то, что по вине сестры хоронить Аришу мы будем на телеге. Мать, ничего не поняв, расплакалась, а отец задумался и спросил:

– Хорошо. И кто из нас кучер?

В восемь утра сестра позвонила в похоронную контору.

– Простите, но мы решили, что не можем на лошади везти нашу бабушку на кладбище.

– На лошади? На какой лошади?

– Вы сами вчера сказали – на белой.

На том конце примолкли, соображая.

– Но «белая лошадь»… «Белая лошадь» – это катафалк! Это словечко такое специальное, дорогуша, понимаете?!

Аришу похоронили на участке, примыкающем к военному кладбищу.

Три года назад, гостя в Калифорнии, я заезжал к ней по дороге из LA – из странного, загадочного города, в котором нам довелось с Аришей побывать вместе. В тот день за оградой хоронили солдат, погибших в Ираке.

Когда я уходил, за моей спиной прозвучали оружейные залпы.

Глава 4

Появление Мирьям

Да и как возможно оставить город, в котором живёт Мирьям? Об этом рассказ особый.

C возрастом психика истончается и огрубляется одновременно, то есть попросту исчезает, причём иногда то, что раньше вызывало страсть, страх, разочарование, с возрастом может стать предметом отрешённого наслаждения. В моём случае так произошло с боязнью высоты. Раньше во время горных прогулок я отворачивался от обрывов и избегал крутых склонов, зажмуривался при отрыве самолёта от взлётно-посадочной полосы. Теперь меня хлебом не корми – дай забраться куда-нибудь повыше, на заброшенную радиовышку, на смотровую площадку высотки и так далее. Так я приобщился к снеплингу – спуску на верёвке по крутым и отвесным скалам. Одно время почти каждые выходные в компании или в одиночку я выбирался в один из каньонов Иудейской пустыни. Вся снаряга при мне, ходить лучше в паре, конечно, но постепенно я нашёл себе занятие на скалах, не терпящее свидетелей, и так пристрастился спускаться в одиночку.

Возраст хорош ещё тем малым, что позабытые детские увлечения могут обостриться с новой силой. В моём случае это коллекционирование монет. Тем более что довелось мне пожить в благодатном для этого месте – у древней помойки османских времён, на самой южной окрестности Яффы. Шторм за ночь перемалывает тонны новой порции подмытого с берега хлама, и на рассвете к морю выходят такие, как я, – стерегущие милостыню времени, выброшенную на берег волнами вместе с кусочками керамики, обломками вещей, давно вышедшими из употребления. За годы таких ранних прогулок вдоль моря у меня собралась приличная коллекция.

Но есть и другие способы поискать что-нибудь чудесное в наших краях, насыщенных древностью, как облака водой. Многие помнят историю о Синдбаде-мореходе, который приручил орлов для добычи драгоценных камней из недоступной долины, загромождённой отвесными скалами. Синдбад сбрасывал куски мяса, а птицы слетали вниз и приносили их обратно с прилипшими алмазами. Отголосок этой сказки можно найти в поверье, распространённом на Ближнем Востоке: мол, соколы, обладая абсолютной зоркостью, видят с высоты блестящие камушки и подбирают их, чтобы хранить в пищеводе, используя как жернова для измельчения пищи и добычи из неё большего количества калорий. Ведь у птиц нет зубов, и в диком мире они всегда находятся на грани выживания, в отличие от зоопарка, где регулярный корм и антибиотики увеличивают предел их жизни в несколько раз. Вороны в городах приносят в гнёзда многое из того, что блестит: кусочки фольги, бижутерии, обломки детских игрушек. Хищные птицы подбирают блестящие камушки, скорее всего, не только из интереса, а потому что они твёрже повсеместного известняка. Гнёзда коршунов, ястребов, орлов используются многими сотнями птиц в течение веков – при средней продолжительности жизни всего пять лет. Часто птицы умирают в своих гнёздах, их пух и перья идут впрок для следующих поколений, как и то, что ими когда-то было проглочено или принесено в гнездо.

Одним словом, я привык высматривать с края какого-нибудь ущелья птичьи перелёты, подбираться к гнезду, спускаться к нему для осмотра. Теоретически в гнёздах можно было найти монеты, кольца, кулоны, серьги, бусы, обрывки браслетов, ожерелий. На практике же в них находились только кусочки проволоки, пуговицы, клочки обёрток. Во время войны вороны в Белоруссии растаскивали с развалин вывороченные взрывами клады. Индийская мухоловка приносит в гнёзда змеиную кожу с переливчатой чешуёй, сброшенную во время линьки. Сирийский дятел собирает блестящие крылья жуков. Но я не находил ничего ценного, кроме современного мусора, подобранного птицами возле дорог или на туристических стоянках. Что ж, я не унывал и время от времени, если было не очень жарко, приезжал в Мецуке Драгот к устью ущелья Дарга, где гнёзд было в достатке. На горелке я кипятил себе чай, устраивал перекус и, высунувшись с края обрыва, высматривал подходящую «полку», к которой вдруг планировал один из орлов, скользивших над ущельем в поисках зазевавшегося дамана. Затем я укреплял «станцию» и начинал спуск.

И вот однажды я вернулся с добычей. Из мусора в гнезде, вися над сотней метров свободного падения, я выудил золотой медальон, вероятно детский, потому что внутри него было выгравировано имя и адрес: Augusta Gvirtz, 22 Iceland, Jerusalem.

Всё получилось так, как задумывалось: идея найти что-нибудь ценное в птичьем гнезде на дне самой глубокой впадины на планете, на самом донышке Афро-Аравийского разлома, оказалась не бесплодной. Конечно, хотелось, чтобы находка обладала исторической ценностью, но достаточно было и медальона, тем более он оказался посланием и теперь нужно было отправить его по адресу.

Я знал Исландию, её трудно миновать, живя в Иерусалиме. Название это – синоним окраинных иерусалимских трущоб. Этот район расположен над долиной Эйн-Керем. Самая большая улица здесь называется Исландия, по имени страны, в числе первых признавшей Израиль. Исландия – маленькая страна природных чудес в суровом климате. Совсем как Израиль в своей окрестности времени и места. И там, и здесь жизнь возможна только сообща…

С тех пор как вместе с работой я переменил место жительства и переехал из Тель-Авива, я всё ещё не мог привыкнуть к городу, всё ещё не обзавёлся в нём друзьями. Я даже думал, что этого не произойдёт теперь уж никогда, учитывая наступивший мой недружественный возраст и то, что Иерусалим оказался иссечённым границами «свой – чужой». Как в разбитом зеркале, здесь для каждого всходит своё особенное солнце, настолько город наполнен мозаикой общин, в нём царит скорее общинная, но не общественная жизнь. Говоря приблизительно, Иерусалим не светский город и обыкновенный образ жизни в нём априори приводит к одиночеству. Зато если ты человек общины – нет более вдохновенного места для проживания.

В Тель-Авиве у меня осталось множество приятелей и знакомых, поначалу я каждые выходные проводил на побережье. А вот они ко мне не выбрались ни разу. Жителей Тель-Авива вообще куда-либо вытащить сложно, разве что увлечённых, например, снеплингом, таких тянет иногда в пустыню. Но в Иерусалим тель-авивца не выманить. Приверженность жителей Тель-Авива к своему городу баснословна, да и что можно ожидать от города, как две капли воды похожего на лайнер, его пассажирам никуда не хочется с палубы, работа и отдых – главное их занятие: все вкалывают допоздна, а досуг состоит из купания в море, сидения на балконах и балкончиках, в кафе или занятий спортом в парке Яркон. Город был выстроен эмигрантами, прибывавшими в Палестину на пароходах, иногда привозившими с собой материал и конструкции для строительства домов, это были времена Баухауса с его рассекающей воздух архитектурой, закруглёнными балконами, похожими на палубы, окнами-иллюминаторами, с тех пор город и стал напоминать стоящий на рейде корабль.

В гористом Иерусалиме нет особенной приветливости, зато много следов разделительных соглашений чуть ли не всех эпох, включая древние. Иногда кажется, что каждый метр расчислен по принадлежности. Например, теперь я живу у границы прекращения огня 1949 года и всё время осознаю, что эпоха Войны за независимость ещё не миновала. Неподалёку от дома – окопы военных укреплений иорданской армии. Путь в соседний район Рамат Рахель идёт вдоль границы, и видно невооружённым взглядом – где «наше», а где «ваше». Городок дипломатического корпуса США, где открыли посольство, построен на границе с Восточным Тальпиотом, как форпост – с подъёмными мостами через рвы и охраной, которая даже не даёт остановиться рядом. Не могу сказать, что такое пограничное житьё – «на кордоне», «на рубеже» – сильно радует. Но иногда, послушав старожилов, понимаешь, что прогресс в стирании границ имеется. Когда-то в Мишкенот Шаананим дети «на слабо» перебегали от одного бетонного блока разделительной черты к другому, рискуя вызвать обстрел со стороны Старого города. Так что принцип относительности иерусалимцам в помощь, но тель-авивца всё равно невозможно отвлечь от мирной дружелюбной жизни поездкой в Иерусалим.

Мало кто меня понял в связи с переездом, многие считали, что никакая причина не стоит переезда к «диким горцам», как в Тель-Авиве принято величать жителей Иерусалима. Стоило мне присесть к друзьям за столик в кафе, как немедленно начинались сочувствия, а я должен был искренне сокрушаться относительно своей участи. Постепенно мне это надоело, и я стал реже бывать в Тель-Авиве. Я не искал новых друзей, но был уверен, что в Иерусалиме для меня отыщется родственная душа. Да и как в городе, где каждый камень послужил самым таинственным событиям в истории цивилизации, избежать встречи с чудесным?

Случилось так, что в тот вечер я сидел в кафе, где собирались студенты художественной академии, расположенной неподалёку. За соседними столиками юноши и девушки обсуждали проекты, курили, зависали в ноутбуках. Официанты иногда переходили от столика к столику, посетители что-то заказывали, принимали с подноса тарелки, кутались в пледы. Мне представилось, что я очутился в центре Москвы, погрузившейся в тёплую ночь.

Расплатившись, я вынул из бумажника свою находку и снова раскрыл медальон. Через полчаса, пройдя через заросший палисадник, я стоял на пороге незнакомого дома.

Мне открыла женщина, которая, как мне показалось, ждала чьего-то прихода, но не моего. Я объяснился в двух словах и протянул ей раскрытый медальон. Она покачала головой. Она не знала, кто такая Августа Гвирц. Тут раздался телефонный звонок, она исчезла на несколько секунд и появилась снова, более приветливо глядя на меня.

– Этот дом был построен в шестидесятых. Он многоквартирный, просто мне повезло, у меня отдельный вход.

Наконец я рассмотрел её – стройная, в каком-то сарафане с завязками на плечах, крашеные волосы с мелькающей сединой, ни следа макияжа. В ней было что-то знакомое, я что-то узнал в её светло-зелёных глазах, и это позволило мне стоять растерянно перед ней, не имея ни малейшего понятия, почему я не прощаюсь. Она пригласила меня войти, вскипятила чайник, и мы уселись в палисаднике за маленький столик, на который она поставила чашки и пиалу с кусочками засахаренного имбиря.

Не понимаю, как так вышло, но она с первых же слов взволнованно стала рассказывать о себе, будто стараясь оправдаться в том, что не могла помочь с медальоном. Словно мне нужна была какая-то компенсация за то, что именно она оказалась на месте Августы Гвирц. Я сидел и слушал. Её история выглядела совершенно неправдоподобной, но я знал, что Иерусалим полон необычных судеб, этот город привлекает странных людей, как лампа мотыльков. Именно поэтому здесь легче, чем где-то, быть сумасшедшим.

В рассказе Мирьям многое смешалось: страны, города, замужества и годы. Родилась она в Варшаве. Закончила филфак, французская литература. Один муж, инженер, сбежал от неё. С другим, скрипачом, она сама развелась, детей от брака не осталось. Третий муж – кинорежиссёр, живёт в Париже, она иногда ездит к нему, в его крохотную квартирку неподалёку от Пляс Пигаль. Теперь она психотерапевт, занимается также нетрадиционной медициной, работает с целительными минералами. Людям нужна помощь, она любит помогать. Ей нравится работать дома. Да, у неё есть психоаналитическая кушетка. Нет, Фрейд не фантазёр, он дал людям новый язык для новых смыслов. Нет, она полячка. У неё кошерный дом, она прошла гиюр. Когда-то она дала обет не говорить по-польски. С тех пор ни слова на польском не слетело с её языка. А вот муж её не хочет жить в Израиле. Он документалист, и у него творческий кризис, потому что он считает, что режиссёр, взяв в руки камеру, уже влияет на действительность, но как этого избежать, ещё никто не придумал. Конечно, иерусалимцы нуждаются в психотерапии так же, как они нуждаются в религии.

– У вас есть дети?

– Дочь в Лондоне. Ставит спектакли для детей-инвалидов.

– Замужем?

– Едва не вышла. Передумала в последний момент.

Мирьям робко улыбнулась, будто хотела сказать: «Да, наша порода непростая». Мне бросились в глаза её хорошие зубы, точно новенькие. Вдруг у наших ног возникли два кота, она насыпала им корма в миску, коты принялись судорожно хрумкать, но тут же из кустов, очевидно на звук, выкатились три разнокалиберных ежа, которые отогнали котов от миски, перевернули её и доели корм. Коты поорали жалобно немного и ретировались. Из квартиры, пошатываясь, вышла очень старая кошка.

– А вот и Каська ужинать пришла, – сказала Мирьям и принесла баночку консервированного корма.

Мы помолчали.

– Вместе с Каськой прошла главная часть моей жизни, – сказала Мирьям.

В свой недавний день рождения, который я встретил в Тель-Авиве, я понял, что возраст всё чаще даёт о себе знать. Время посмеялось над моими мечтами о собственном доме, крепкой семье, надеждами на новую эпоху, на то, что двадцатый век наконец закончится.

Меня не оставляло ощущение, что Августа Гвирц где-то рядом, что я пришёл по верному адресу.

В Иерусалиме не много женщин с распущенными волосами, и Мирьям была одной из них. Отсутствие на голове парика, тюрбана, платка, чепца в Израиле – признак светскости. В лице Мирьям сохранялась некая девичья угловатость, прямой носик, острый подбородок. Глаза, в сумерках набиравшие аметистовый оттенок, не утратили искры, в них жили стойкость и любопытство, готовность к новому смыслу. А иначе что бы меня задержало на пороге её дома?

– Значит, вот так вы и живёте одна?

– А вы хотите скрасить моё одиночество? Уже с первой минуты?

Глаза её смеялись.

– А чего ждать?

– Вы смелый.

Взяв кусочек имбиря, она сказала:

– Мой брак стал невозможным. Мы не можем жить в одном городе, муж не переносит Иерусалим. А мне без этого города не живётся. Только здесь я ощущаю себя в своей тарелке.

– Муж сейчас что-то снимает?

– Рекламу ради денег. Он хороший человек, но слишком занят собой. Пока мы растили дочь, всё оставалось более или менее в равновесии.

– Но он устраивает вас?

– И да и нет. Как же я могу уехать из города, в котором когда-то жила Августа Гвирц? Тем более в этом городе невозможно быть одиноким, если ты этого не хочешь.

– Выходит так, что я хочу быть одиноким?

– Никто не одинок, – сказала Мирьям очень серьёзно. – Здесь есть главное, что у человека вообще может находиться в обладании. С тех пор как я здесь оказалась, я изменилась. Меня страшит житьё где-то ещё. Мне кажется, в Париже я мгновенно состарюсь. Да, здесь я всё та же. Те же стремления, те же иллюзии. Мне интересны здесь люди, не то что в Париже.

Она вышла меня проводить до машины. По дороге мы молчали. Пересекли сквер. На лавке лежал, подложив под голову пакеты, бездомный, пахнуло затхлостью. Я снова ощущал под ногами время, плотное, как воздух, которому подставлена ладонь из окна мчащегося автомобиля. Днём древность Иерусалима отступает, ночью она приближается к вам вплотную, так что можно услышать, как перешёптывается одна эпоха с другой.

На прощание она протянула мне руку, и я ощутил в её пожатии преданность.

Что я знал о Польше до того, как встретил Мирьям? Все мои сведения ограничивались тем, что Пушкин поддерживал подавление Польского восстания 1830 года, что именно в Варшаве обосновался император Константин, чьё отречение от трона дало повод декабристам выйти на Сенатскую площадь. А ещё я смотрел фильмы Вайды, Кесьлёвского, слушал Пендерецкого, Прайснера, знал, что случилось 1 сентября 1939 года и что вслед за тем произошло под Катынью, знал и то, что Польша – одна огромная еврейская могила, на территории которой находятся Хелмно, Треблинка, Белжец, Собибор, Майданек, Освенцим, Едвабно, что после 1945 года эта страна недосчиталась всех живших в ней евреев, что две тысячи поляков были казнены фашистами за спасение или оказание помощи евреям. Что ещё я помнил? Что Иосиф Бродский выучил польский, чтобы переводить с него великих поэтов, что самую красивую девушку в мире я видел в юности на обложке польского журнала Uroda («Красота») и что культ Святой Марии, царящий в Польше, с неизменными в каждом селении статуями Богоматери перед костёлом определяет галантное отношение поляков к женщинам.

Откровенность Мирьям тронула меня. В ней чувствовалась особенная прямота, что-то очень молодое. Через несколько дней я позвонил и получил приглашение зайти. Так начались мои регулярные посещения Мирьям, и понемногу я разговорился, не очень понимая, что мне больше было нужно – психотерапия или общение. В Иерусалиме я немного задичал. С одной стороны, мне хотелось поближе сойтись с иерусалимцами. С другой, я их остерегался, особенно после того, как познакомился с американкой Дворой. Мы сходили вместе в столовую пообедать, и выяснилось, что Двора принадлежит к религиозной общине лесбиянок, проживающих на южной окраине. Я знал, что Иерусалим полон сект на любой вкус, и мне это нравилось – такое полифоническое устройство города. Но это же заставляло осторожничать.

Тем не менее я стал рассказывать Мирьям о своей жизни, хотя она и не была богата событиями. Я родился на краю советской империи, вырос в пролетарском Подмосковье, учился в Москве. Когда я дошёл до переезда в Израиль, Мирьям сказала:

– Мне сразу стало понятно, что ты нуждаешься в помощи.

– С чего бы это?

– Нормальные люди не спускаются по скалам в орлиные гнёзда.

– Я ездил в твою страну семь лет назад. Там я понял, что пустота, оставшаяся после евреев, сильно воздействует на поляков. В Кракове я побывал на фестивале клезмерской[5] музыки, в котором принимали участие ансамбли, где не было ни одного еврея. Под Крыницами я был в воссозданном еврейском местечке, где в годовщину отправки всех его жителей в лагерь смерти открыли экспозицию, в точности повторяющую все детали быта. Память о евреях у поляков – это явление фантомной боли: когда давно ампутированная нога или рука сообщает нервной системе человека о том, что она была, и сообщает об этом посредством боли.

– Ты ничего не знаешь. И слава богу.

Однажды вечером Мирьям позвонила и взволнованно сказала:

– Мне надо срочно в Париж. Но мне не на кого оставить Касю. Она умирает. Последние два дня отказывается от корма. Перевозить нельзя, такой стресс погубит её.

Я приехал. На Мирьям не было лица. В прихожей стоял дорожный чемоданчик.

– Касю нужно кормить с ложечки, вот с этим лекарством, по три капли.

Снаружи просигналило такси. Мирьям протянула мне ключ, и по плитке на дорожке застучали колёсики чемодана.

Я открыл баночку с кормом, капнул лекарства, поднес Касе. Кошка зажмурилась, покачнулась от слабости и отвернулась.

Я долго не мог заснуть. Утром Кася немного поела. И вечером. На третий день у неё проснулся аппетит, она даже стала прохаживаться по саду.

После работы я изучал библиотеку Мирьям. В ней было много книг по еврейской мистике и психологии. На полках лежали минералы, как в геологическом музее. На стенах висели картины и фотографии. Меня привлёк портрет человека в сутане, красивого, с мушкетёрской бородкой, с собакой у ног.

Спал я на кушетке. На потолке над ней были наклеены звёзды из разноцветной фольги. В темноте они тускнели незнакомым созвездием.

Мирьям вернулась через десять дней. Она прижала к себе Касю и пробормотала:

– Мне надо развестись. Это невыносимо.

Вскоре Мирьям снова позвонила:

– Кася опять отказывается от еды. Может быть, ты её покормишь?

Мне пришлось несколько дней оставаться у Мирьям.

Спал я на балконе, подстелив пенку и спальник.

Эти дни я был счастлив, как не был очень давно. Доверие, которое возникло у нас с Мирьям, казалось обещающим. Вечером мы допоздна болтали обо всём. Ночью звёзды в саду не давали заснуть.

В ночь на пятницу было очень жарко, стоял хамсин, и я долго лежал в абсолютно недвижимом воздухе. Как вдруг в дверь постучали. Потом раздался настойчивый звонок.

Я слышал, как Мирьям метнулась к двери и вернулась.

– Это мой муж. Ты должен исчезнуть.

Я хотел сказать, что за чушь, что муж её в Париже, что я никуда не пойду, что мы чисты, пусть она открывает, я с ним познакомлюсь. Но вместо этого я молча посмотрел на балконную дверь. Она была распахнута, и стоило только перемахнуть через перила.

Я привык слушаться женщин. Я был послушным мальчиком, потому что моя мать не оставляла мне выбора. Не оставила его и Мирьям. Я взял одежду, перелез через перила и скользнул через сад за калитку. Позади я услышал встревоженные голоса.

Так сбылся один из моих кошмаров: я стоял голый посреди пустынной улицы. Оглядываясь, я оделся и побрёл к машине. Я смотрел на призраки домов, на кое-где ещё светящиеся окна. И что-то мешало мне ясно их видеть. Я поднёс руку к глазам и ощутил влагу.

Это был последний приезд мужа к Мирьям.

Глава 5

На пароме

Я отчасти голем, потому что согласился недавно участвовать в эксперименте по замене куска мозга органическими алгоритмами. Зачем я это сделал? А зачем неимущие люди расстаются с одной из почек? Тем более физически я ничего не лишался, просто сдал внаём часть вычислительных мощностей своего мозга вместе со снами – общему для таких, как я, органическому компьютеру, сосредоточенному на поисках сигналов инопланетных цивилизаций.

Собрали меня чудесно, правда, кое-какие провалы сознания и жизнедеятельности я ощущаю до сих пор, даже после обучающего периода активности алгоритмов. Например, в какой-то момент моё сознание может быть переполнено воспоминаниями, никак не связанными с настоящим временем, в том числе и ложными (возможно, чужими, но точно я не знаю). В такие периоды я принимаю таблетки, которые притупляют воспоминания вообще. Но вот чувство голода и вкус пищи ко мне теперь приходят редко.

Из-за нищеты, преследовавшей меня десятилетиями, часть мозга, примерно сотую часть, я сдал в аренду на пять лет Всемирной ассоциации вычислительных мощностей. Взамен я получил ренту, чуть меньше прожиточного минимума, а также доступ к состояниям изменённого сознания. Сама процедура была вполне безобидной, всего за два часа в мой мозг была вживлена кремниевая капсула, заменившая часть физиологических функций и вместе с тем высвободившая органические алгоритмы для сторонних вычислений.

После операции я месяц ещё чувствовал сбои в координации некоторых движений, например иногда приходилось задумываться, как именно взять в руки тот или иной предмет – чашку, авторучку, сковородку, но это постепенно прошло, я не успел даже насторожиться, да оно и понятно, ведь человек не блоха, ко всему привыкнет. Тем более душу дьяволу многие бы продали, да что-то никто не покупает. И скажите на милость, какой писатель отказался бы от такого эксперимента, ведь опыт – главное, что преследуется верой в слова. Да и воспоминания как побочный эффект – явление порой увлекательное.

Впервые я оказался в Израиле, когда мне было двадцать лет. В те времена дешевле было добираться до Кипра и после плыть на пароме в Хайфу. Стоял ноябрь, из снежно-дождливой Москвы я почти мгновенно попал в Ларнаку и затем в тёплую Никосию. Чистое звёздное небо, горшки с растениями у порогов свежевыбеленных домов, пустые улицы, компания моряков, высыпавших в обнимку с девушками из гостиницы, громовой смех и английская речь. Этот левантийский городок во всём был не похож на то, что я видел за свои двадцать лет, нынче настолько далёких, что едва верится в то, что это был именно я, ступивший в Лимасоле на борт парома, отчалившего на закате. Я простоял на носу корабля до полуночи, вглядываясь в тьму волн и неба. Волны сумрачно хлопали где-то внизу, с шипением расходясь по скулам судна. Я представлял себе, как тем же курсом флот Христовых воинов стремился в Святую землю от стен Византии. Это была армада деревянных военно-транспортных кораблей: с одной, двумя мачтами и рифовым вооружением прямых и косых парусов, позволявших ходить круто к ветру. Имея округлый корпус и высокие борта, нефы обладали несколькими якорями, вёсельными боковыми рулями и приподнятыми носом и кормой, где были расположены ярусные надстройки. Всхрапывали лошади в стойлах, грозди гамаков висели по бортам, наполненные телами. Свежий аромат моря и капельная взвесь разбитых волн. Море ночью особенно первобытно. Миллионы лет оно ничем не отличалось от того, что видим мы сейчас. То же видел и пророк Иона, где-то рядом совсем, у берегов Яффы, на пути в китовое чрево.

Неф – это и корабль, и продолговатое помещение, часть интерьера, обычно в зданиях типа базилики, ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов, отделяющих его от соседних нефов, также схожих с перевёрнутым корпусом корабля. Образ Христа часто передаётся знаками в виде судна или якоря (дужка и цевьё, которое можно принять за мачту), ведь корабль, ковчег по имени «Церковь», символизирует человека, плывущего к вечной жизни, имея якорь – символ надежды, поскольку без якоря судно беспомощно и может разбиться о скалы.

Надежда была воздухом, которым я дышал в той поездке. Это был тот момент, когда я непосредственно осязал своё неведомое будущее, и вкус его был вкусом Средиземного моря, при том что я уже знал, что такое разность морей.

Море свободно от государственного строя и всех последствий цивилизации. Ровно та же беспримесная могучая сила стихии правила на большей части поверхности планеты множество эпох тому назад. Вот отчего путешествие морем так захватывающе: оно вплотную имеет дело со временем.

Когда-то меня поразила прозрачность Чёрного моря – с пирса можно было рассмотреть каждый камушек на глубине шести метров. Каспий, на котором я вырос, никогда бы не позволил до конца всмотреться в свою бутылочного цвета зеленоватую глубь. Вообще, огромная разность между морями – во вкусе, запахе, цвете, виде берегов, – осознанная когда-то в детстве, невероятно расширила мировоззрение. Это был едва ли не первый скачок с эффектом вроде прозрения, потому что горький, но менее солёный Каспий стал пониматься мною с сыновним чувством, я окончательно различил материнские его объятия и всю его суровую твёрдость – нигде, кроме Каспия, я не видал таких яростных, крутогрудых белых коней, штурмовыми рядами рушившихся от свала глубин на берег, разбиваясь и переворачиваясь через голову, размётывая пенные гривы.

Ранним утром мы подплыли к Хайфе; в море стояла свежая волна, затихавшая в бухте, перед входом в которую пассажиров согнали к борту, чтобы пограничники, прибывшие из порта на катере, могли нас видеть, кружа вокруг парома.

Чуть позже я окажусь в Кесарии, городе Ирода Великого, и увижу, как туча несётся над морем, как тень от неё чернильно ложится на волны в бухте, окаймляющей ипподром, на котором когда-то пятнами проступала кровь коней, распоротых осями колесниц. Нет ничего прекраснее, чем бег лошадей на фоне штормящего моря, которое меняет цвет по мере движения туч.

Вскоре по прибытии в Землю со мной произошли разные события, но особенно помнится время, проведённое в сторожевом шалаше на окраине Реховота, где я присматривал за созревающими апельсинами. Пардес[6] мой, апельсиновый сад, занимал два десятка гектаров на склоне холма, подпиравшего город с востока. С вершины его, где стояла обрушенная усадьба, выстроенная в 1920-х, открывался вид на лиловые волны садов: они перекатывали через горизонт, увлекая в прозрачность взор и надолго оставляя в состоянии таинственного счастья.

Попал я в сторожа неожиданным образом. На пляже Пальмахим, где главным развлечением было вскарабкаться на громоздившийся на мели ржавый танкер с граффити на корме «Moby Dick», я познакомился с Павлом. Родом он был из Риги, где уже преуспел в коммерции. Совершив алию, он рассчитывал развить свой успех. В тот же вечер в студенческой пивной Павел поведал о своём плане. В Риге у него есть знакомый управляющий птицефабрикой. Главное для птицефабрики – непрерывные поставки несушек. Яйца, из которых вылупляются именно несушки, а не холостые куры или петухи, – особый стратегический товар. План был в том, чтобы отправиться по кибуцам и договориться о цене на золотые яйца. Я был нужен Павлу не столько как толмач, сколько ради солидности: я знал только английский и вид у меня тогда был как раз подходящий для секретаря.

Однако израильские птицеводы оказались не лыком шиты, подходящей закупочной цены нам получить не удалось, и скоро Павел переключился на иной бизнес. Мы стали ездить по модельным агентствам Тель-Авива, и я переводил брутальным мужичкам, что Павел хотел бы спонсировать приезд итальянских моделей – оплатить проживание в отеле в течение недели, съёмки и работу агентства по организации показов и фотосессий. Взамен Павел требовал долю в рекламных контрактах. Сутенёристые мужики не очень понимали, чего именно Павел хочет, но ситуация, в которой им кто-то предлагает денег, ненадолго очаровывала их.

Тем не менее после двух этих фиаско Павел решил со мной расплатиться. Брат его вот-вот должен был жениться, и для этого он договорился со своим научным руководителем об отпуске, но на подработке заменить его было некому: он дежурил по ночам сторожем на апельсиновой плантации. Павел вызвался подыскать ему сменщика, и выбор пал на меня. Жизнь в пардесе явно обещала быть лучше, чем поиски золотых яиц и реклама шампуня, и вскоре я с книгами и тетрадями переехал в апельсиновый сад.

Мне не забыть того времени, что я провёл под сенью крон, полных светящихся плодов. Сторожить урожай было не от кого, так что у меня и старой лохматой собаки Элизы свободного времени было предостаточно. Утром я обходил свои владения, после кормил собаку овсянкой. Вечером я снова обходил плантацию, замечая, как насыщается цвет апельсинов на закате. Я поднимался на склон холма к обрушенной усадьбе и садился на камень наблюдать за дроздами. Я был очарован этими пронзительно орущими пернатыми. Иссиня-чёрное оперенье, ярко-жёлтый клюв и необыкновенная подвижность, с какой они перелетали понизу от куста к кусту, ссорились, мирились, общались, кормились, обучали птенцов летать, – всё это производило впечатление театра. Дрозды привыкли ко мне и совершенно не стеснялись, пока я поглядывал на симфонический закат и читал на гаснущих страницах Шестова, Бубера, Блаженного Августина или учил итальянский странным способом: по параллельному переводу «Божественной комедии», написанной на староитальянском, но тогда для меня это не имело никакого значения. Хаотичность поведения младенца – лучший способ познать мир.

А ещё в моей апельсиновой роще обитала черепаха – средиземноморская, размером с саквояж. Впервые я обнаружил её по звуку: она сонно чавкала паданками. Медленность черепахи меня завораживала, она казалась чем-то похожей на меня – существо, застывающее понемногу в райском янтаре пардеса, полного закатов и восходов. Я прозвал черепаху Дантом.

В тех видениях, рождённых для меня Землёй, я стал солидарен с Енохом, неким человеком, жившим в третьем веке до нашей эры, которому были открыты глаза, и он увидел на небесах ангельское сообщение. Енох, в сущности, был первым естествоиспытателем, фенологом, натуралистом, и это удивительный факт истории знания. В преддверии своего повествования он рассказывает о некоторых ангелах, сынах неба, возжелавших дочерей человеческих. Ангелы эти спустились на вершину горы Хермон, на самую высокую точку Земли, и земные женщины зачали от них детей, родившихся всезнающими исполинами, однако подлежащими притеснению. Мне кажется, на Земле ещё остались такие сыны ангелов: они живут особой тайной жизнью, передают из рода в род своё предназначение и ищут себе подобных.

И стало известно Еноху, что некоторые ангелы вмешались в человеческую жизнь: Азазел научил людей делать железные орудия, но главное – научил их искусствам и открыл как видеть то, что было позади них. Разве это не изобретение истории, археологии и так далее? Ангел Амезарак научил людей заклинаниям, Армарос – расторжению заклятий, Баракал – наблюдению за звёздами, Кокабел – знамениям. Знания не только пошли впрок людям, но и погрузили их, как пишет Енох, в состояние растленное. Можно ли быть развращённым знаниями? Если это трудно представить, то стоит вспомнить об изобретении ядерного оружия. «И когда люди погибли, они возопили, и голос их проник к небу» – так свидетельствует Енох, откуда следует, что он хоть едва ли не первый в истории человечества учёный, но также и провозвестник ответственного отношения к научным открытиям, наглядным примером которого послужила ситуация с ангелами, искусившими человечество знаниями.

И повелел Господь связать Азазела и положить его во мрак, в бездонный колодец в пустыне, которая находится в Дудаеле. В сущности, иногда мне кажется, что этим я и занимаюсь, бродя по Земле, – ищу ту самую пустыню в безвестном Дудаеле.

В результате ангелы, возлежавшие с жёнами человеческими, были наказаны, а исполины повержены. Но в том-то и дело, я уверен, что кое-кто выжил, сумев скрыть своё исполинство. Пока шло уничтожение, великаны лежали и не двигались. Тех же, кто держал ноги наружу из холмов, замечали и уничтожали. А те, кто догадался подогнуть ноги, те уцелели. Бродя по лобастым холмам Иудеи и Самарии, я не раз задумывался о том, что под ними покоятся исполины.

Видения мне являлись не слишком разнообразными способами: либо просто спускалась полупрозрачная пелена, подобная трёхмерному киноэкрану, либо, как и Еноха, облака и тучи звали меня, движение звёзд и молний гнало и влекло меня, и ветры давали мне крылья. И вот ещё точное ощущение, не знаю, как передать его лучше, чем сделал это Енох: «И я вступил в тот дом, который был горяч как огонь и холоден как лёд; не было в нём ни веселия, ни жизни – страх покрыл меня, и трепет объял меня».

А разве не прекрасно видение Еноха, когда он говорит, что видел краеугольный камень земли и четыре ветра, которые носят землю и основание неба? Прекрасно и ужасно, поскольку как не устрашиться, узрев семь звёзд, подобных великим горящим горам и духам, просившим Еноха о заступничестве пред Всевышним. Это наблюдение протяжённости небесных светил – невероятное откровение в эпоху, не знавшую телескопов. В целом получается, что звёздные термоядерные реакции – это кипящее хранилище духов.

Мои блуждания во время топосъёмок, мои маршруты напоминали мне хождения самого Еноха, едва ли не дословно. Ведомый ангелом, он переходит от одного метафизического места к другому, и вот он видит на западе горный хребет, скалы и четыре глубокие и обширные долины, о которых ангел сообщает, что они предназначены для того, чтобы в них собирались все души сынов человеческих.

И вот это представление мне нравится очень, оно необычайно подходит моему пониманию ландшафта: «И в дни конца времён горы будут скакать, как овны, и холмы будут прыгать, как агнцы, насытившиеся молоком; и все они сделаются ангелами на небе».

Так был ли я когда-либо счастлив? Во-первых, да, в какие-то минуты был. Во-вторых, счастье сущность необещанная. Но даже амёбы обязаны быть счастливы, поскольку без этого химического вознаграждения эволюционный процесс может пойти вспять. В идеале, конечно, писатель не обязан жить человеческой жизнью, скорее он должен обитать на берегу моря или реки, прогуливаться, рыбачить и выращивать карманные облака, однако никто, кроме фортуны, не способен обратить его к такому способу существования. Лично для меня обстоятельства никогда не складывались в пользу досуга. Но, в конце концов, счастье – это всего лишь осознание, чем именно желаешь заниматься, и возможность это выполнять. Справедливость хотя бы первой части этой формулы – уже крошки хлеба для птичек небесных. Рахманинов сокрушался: «Если мне не удаётся играть день или два, я уже сам чувствую, что играю хуже; если не буду играть неделю – это почувствуют и другие». С писательством дела обстоят примерно так же, нет никакого приобретаемого навсегда «мастерства», есть только труд, в котором чем дальше в лес, тем больше дров, и есть удача. Причём без труда нет удачи и удачи нет без труда. И если с работой более или менее понятно, то с удачей всё значительно сложнее, ибо она парадоксально связана с творческими способностями, суть которых в том, чтобы чувствовать и чувство это уметь точно передавать другим. И вот здесь даже фортуна бессильна. В отличие от бесконечности.

Море на Апшероне особенно было связано с осознанием бескрайности – низкие берега по мере удаления от них исчезали за накатывавшими волнами довольно скоро, дно моря на долгом протяжении было испещрено длинными отмелями, и плавание происходило от одной к другой, с непременным отдыхом на каждой, так что вскоре можно было отплыть от берега на километр и далее, почувствовав себя практически в открытом море. К морю нужно было идти по пустынной местности, покрытой солёной коркой, крошащейся под ногами, потом долго брести по мелководью, и так складывались две бескрайности – пустыни и морской глади. Бесконечность обучает нас грусти.

Что же я делал, пока меня не было на Земле, чем занимался? Я прожил несколько жизней – слонялся, путешествовал, работал. Кем только не был! Программистом и координатором отдела продаж, менеджером по закупкам, ответственным представителем компании и IT-журналистом, писал для журналов и радио. И всё это время я путешествовал. Много лет меня неудержимо тянуло в Крым и в низовья Волги, на Каспий, я побывал в Мазендеране, в Туруханской тайге, на Чукотке. Однажды я попал в экспедицию, суть которой состояла в том, чтобы, сплавляясь на плотах, исследовать опустевшие в новейшее время берега одного из притоков Лены. На всём его протяжении мы встретили множество брошенных деревень и не встретили ни одного человека, только медведей, ловивших на перекатах рыбу. После этого странного, как рассказ Кафки о Сибири, путешествия моя жажда пространства окончательно сменилась стремлением к цивилизации.

Калейдоскопическое разнообразие своих работ я вспоминаю с удивлением. Когда-то я трудился в рекламном отделе одной компании, торговавшей компьютерами и оргтехникой. Розничный салон находился в помещении бывшей столовой Института радиотехники в Большом Трёхсвятительском переулке, в замечательном районе Москвы, полном истории и историй. Например, в том же здании располагалась когда-то редакция «Русского вестника», куда за гонорарами являлись Толстой и Достоевский. Выше по переулку, ближе к Покровскому бульвару, находилась Ляпинская ночлежка, воспетая Гиляровским, а в Морозовской усадьбе левые эсеры когда-то держали в заложниках Дзержинского. Там же во флигеле жил и умер Левитан – и так далее. Гуляя по окрестностям, скучать не приходилось, благодаря чему на внутреннем сайте компании регулярно появлялись краеведческие очерки. Принимал я участие и в оформлении торгового пространства. Однажды нам пришло в голову украсить интернет-кафе гипсовыми барельефами иероглифов цивилизации майя. Сказано – сделано, и мы несколько дней замешивали обжигающий гипс и потом орудовали резцами, глотая пыль, пахнущую травмпунктом, в память о гениальном подвиге Кнорозова, который расшифровал для человечества, казалось бы, канувшую эпоху. Но главное, что открылось тогда в том переулке, – оббивая штукатурку, мы извлекли из стен сплющенные пули, две горсти. Такова Москва со своими подвальными тайнами, в ней есть особенное подземное солнце, тусклое и никогда не заходящее, как и положено городу с остановившейся и не расхлёбанной ещё историей.

А ещё когда-то в Сан-Франциско я устроился летом развозчиком пиццы. Мне надо было заработать денег на автомобиль, достаточно исправный, чтобы доехать до Луизианы. В тот год Бразилия выиграла чемпионат мира, и мой первый день работы был полон гудящих автомобилей с высунувшимися по пояс девушками. Они были пьяны от счастья и размахивали жёлто-зелёными флагами. Вряд ли какая-либо другая работа может сравниться с возможностью узнать город до самого его мозжечка, которую даёт вам мозаика из коротких встреч с голодными людьми. Вы протягиваете им горячую пахучую коробку, а взамен они одаривают вас своим характером, какими-нибудь мизансценами в дверных проемах самых разных квартир, домов или обиталищ (пиццу, например, могли заказать бездомные – по телефону в ближайшем баре). До сих пор помню десяток ярких, иногда безумных, иногда даже опасных или восхитительных встреч. Однажды ночью мне довелось принести заказ слепому человеку, в квартире которого был выключен свет, а когда он его включил, все стены оказались увешаны зеркалами. Я довольно быстро обнаружил зависимость: какие именно клиенты дают больше всего чаевых. Наименее доходны были заказы в особняки респектабельных районов, например на улице Sutter. На улице California был один роскошный дом, где взрослые всегда посылали расплатиться сына – рыжего быстрого мальчика лет семи. Он принимал от меня сдачу и, глянув в ладонь, ссыпал всю мелочь без остатка себе в карман, неизменно при этом воровато оглядываясь на вход в столовую, где находились, судя по голосам, его родители. А самые большие чаевые я получил в адском месте на Buchannan, в муравейнике социального жилья времён освободительного правления Джона Кеннеди, куда полицейские боялись сунуться без шлемов и бронежилетов. Хозяин пиццерии, необъятный грек Дин в очках, припорошенных мукой, снаряжая меня в жерло расовых проблем американского общества, всегда грустно качал головой и охал, будто это я его туда посылал, а не наоборот. Самые большие «типы» в моей жизни мне дал негр с проваленным сифилитическим носом, края которого были обмазаны синтомициновой эмульсией. Этот запах из забытого детства вызвал волнующий прилив смутных припоминаний, подкреплённых тем, что опустилось мне в ладонь. Негр дал мне шесть долларов, всю сдачу с двадцатки за Pepperoni Medium из Round Table Pizza на Van Ness Street. Шесть восхитительных мятых баксов. Это было целое сокровище. На них я мог пировать вечером у океана двумя бутылками «Гиннесса», упаковкой beef-jerky и пачкой сотого «кента». Тот несчастный негр наверняка давно уже прах. Я видел его всего несколько секунд своей жизни, но вспоминаю его куда чаще, чем все премии, зарплаты и того мальчика с California Street.

К концу лета я решил, что теперь-то доеду до устья Миссисипи, и стал изучать объявления о продаже машин. Меня интересовало лишь одно. «Скажите, – спрашивал я продавца старенькой "хонды", "олдсмобиля", "шевроле" или "мазды", – эта машина доедет до Нового Орлеана?»

Новый Орлеан, родина джаза и «Трамвая " Желание"», был пределом моих мечтаний о перемещении в пространстве. Наверное, тут не обошлось и без Гекльберри Финна, стремившегося туда с Джимом на плоту по Миссисипи, но что меня удивило – все продавцы, не моргнув глазом и не ахнув, кивали: «Доедешь», что говорило не столько об уловке, сколько об отношениях американцев с пространством. Для нации, заселившей Дикий Запад, перемещаясь по смертоносным пустошам на телегах, семь вёрст не крюк.

И я с замершим сердцем им верил и не верил, будто снова находил свидетелей неизъяснимого чуда, которое теперь уж непременно должен был опробовать на собственной шкуре.

С тех пор прошло двадцать лет, металл моей Chevy Nova не раз был переплавлен и, может быть, даже обрушился вместе с ракетой на военные бункеры в Ираке или плавает где-то в толще Мирового океана частицей корпуса или оружия подводного атомного крейсера. Двадцать лет вместили не одну эпоху – за это время много чего произошло, и уж не вспомнить, в какой последовательности: утонул, захлебнувшись временем, мой любимый город – главный ценитель креольской кухни и диксиленда; мировой порядок совершил множество мускульных усилий – рухнули одни тирании и окрепли другие, призрак Сталина обрёл плоть и надвинулся на Европу. Расстояние в пять тысяч километров теперь мне не кажется одиссеей Орфея, но я всё сильнее скучаю по возможности так же вдруг размахнуться, достать кошелёк и, слегка приценившись, купить билет на ещё не объезженный транспорт, чтобы под Led Zeppelin вытянуться всеми четырьмя колёсами вдоль параллели или меридиана, пожирая зрачком холмы, лощины, крохотные городки, их рухлядь, вывески, соломенное чучело полицейского в машине напротив городского совета и пожарной части под одной крышей, останавливаясь на задичавших заправках, вдыхая полынный пыльный запах Невады и жидкое галлюциногенное солнце Аризоны, – чтобы, наконец, в свой ненавистный обычно, а сейчас печальный день рождения въехать в собственную мечту, небывальщину, перестать верить глазам и ушам, смятенным ревущими на улице тромбонами, свингующими кларнетами, грохочущим на пузе блестящего, как антрацит, парня барабаном; крепко выпить и потом полночи переходить из бара в бар, встречая то там, то здесь уже знакомых уличных музыкантов, переменивших спортивные штаны и засаленные байковые рубахи на белоснежные сорочки и пиджачные тройки. А на следующий день еле-еле проснуться и долго завтракать на дебаркадере, пить кофе с Kent'100, двойной фильтр, одну половину выдернуть зубами, щурясь на слепящую, лоснящуюся муть большой реки, когда-то омывавшей ноги великой американской литературы – босые пятки Гека и Джима, – на плёсе которой медлит чёрно-белый, хлопочущий плицами колёсный пароходик, и понимать с неясной грустью, что на нём в океан безвременья уходит твоё странное, как китайский фейерверк и полотна Левитана, время жизни.

Глава 6

Истории

Странные ощущения стали возникать у меня во время поездки в Берлин – историческое время стоит на месте и едва ли не пятится, а личное и технологическое бегут хоть и врозь, но наперегонки, неудержимо. Десять-пятнадцать лет кажутся одновременно «вчера» и совершенно иным миром, эффект подобен в некотором смысле анабиозному пребыванию в вылетевшем за пределы Солнечной системы корабле, где мизансцены всё те же, за окном всё те же звёзды, а личная жизнь, всё, что любил, оставлена далеко позади и непонятно, как к ней относиться, ибо сожаление далеко не первое, что всплывает на поверхность. Многие исчезли, многие выросли, будущее неведомо и безразлично к тебе самому, как накатывающая в лоб звёздная бездна. Наверное, так, приблизительно, выглядит время Екклесиаста в мире, стремящемся в иную эпоху, когда прошлое бросается волкодавом на спину новому.

Иерусалим – столица этой эпохи Екклесиаста, город-призрак, о величии которого грезит половина мира и ничего не делает для его, величия, реального воплощения. Иерусалим – единственный город, чья физическая природа отстоит от его слепка в культуре настолько, что в сравнении со своим образом он видится только грудой камней, беспорядочно разбросанных по Иудейским горам. Сколь бы ни была очевидной и непреложной эта разница, в ней ощущается несправедливость. Благодаря ей город заброшен, отринут от мира. Притом что мир ему стольким обязан, что пора бы уже ему, миру, обратить внимание на место, которое можно было бы назвать его родиной. Вместо этого мы видим и испытываем нелюбовь, пренебрежение со стороны почти всех столиц. Парижу, Лондону и прочим совершенно безразлично, что происходит в той области, без жертвенного бытия которой не существовало бы их собственной истории. Иерусалим небесный – дополнение Иерусалима земного, а не его замена.

Особенно лихими бывают иерусалимские зимы, промозглые, ветреные, дождливые. Тогда в нашей квартире задувает изо всех щелей, и по вечерам Мирьям приходит ко мне погреться у масляного обогревателя. Мирьям со временем оказалась совершенной оторвой, такие женщины мне всегда нравились: умная и резкая. Зимой она подвержена меланхолии, особенно когда буря обещает снег. Надо сказать, прекрасен Иерусалим в снегу. В такие вечера, во время бурной непогоды, мы сидим с ней, натянув свитера и завернувшись в пледы, и грезим, что наутро проснемся в тихом свете выпавшего за ночь снега. Мирьям интересно, что происходит в моей сданной в аренду голове. Я рассказываю ей о некоторых случаях видений – об огненных колесницах и горящих горах звёзд. Она в ответ повествует о своих приключениях, например о том, как влюбилась в американца, зависшего в христианском хостеле. Она встретила его в Старом городе, куда ходит накануне Субботы за продуктами. В Старом городе часто можно встретить христианские компании молодых людей, в сущности хиппи, бродяг, которые поют под гитару псалмы, присаживаясь на мостовую возле каждой станции Страстей Христовых. Пока я был в Берлине, она сошлась с этим юношей, певшим о любви к Богу, он жил здесь, у нас, на тахте в салоне и не смел к ней прикоснуться. Когда Мирьям влюбляется, она сердится на себя и говорит с досадой: «Honestly, I am an oriental thing», – пожимает она, полька, плечами. Но мне кажется, Мирьям себя не вполне понимает. Мне видится в ней парадоксальное сочетание библейского упрямства и обречённости высшей доле. Мы с ней настолько непохожи, что порой её рассказы кажутся мне самой интересной болтовней на свете. Вот только иногда, когда Мирьям овладевают бурные чувства, я немного опасаюсь за неё. Так было в период её романа с одним парнем, который однажды влез к нам в квартиру по пожарной лестнице и просидел весь вечер в шкафу. Тогда я как раз был в отлучке по работе. Но Мирьям смелая от природы, так что ей не составило труда самостоятельно справиться с ревнивцем, спустив его с лестницы.

Вернувшись домой после недели съёмок, я обычно двое суток не вылезаю из постели, настолько устаю. Я сплю и днём и ночью, и Мирьям присматривает за мной – заглядывает в комнату и кормит кашей и вкусностями, которыми запасается в Старом городе, – хумусом, тхиной, питами, сладостями. Я ем понемногу и снова засыпаю от изнеможения. Зимой за окном свистит ветер, летом поют птицы, но всё это я слышу сквозь сон, разве что, очнувшись, могу попросить её принести геодезические приборы из машины, остерегаясь покражи. А могу и не просить, Мирьям сама справится – возьмёт нивелир, вешки, лазерную рулетку, в то время как во время первой ходки я затаскиваю домой штатив, тахеометр, GPS и ценный трубокабелеискатель.

С тех пор как я подписал ренту, более или менее регулярный заработок на съёмках ландшафта позволяет мне держаться на плаву, исправно платить за комнату на улице Исландия. Три года мы с Мирьям живём душа в душу. После развода снова замуж она не собирается, ей нравится быть свободной. А я… Что я? В какой-то момент вдруг решил, что я старик. Вот так внезапно взбрело в голову, что жизнь кончилась. Я и в самом деле стал скучным, потерял спокойствие и упорство, каковыми была окрашена моя молодость. Всё чаще я цитирую про себя Екклесиаста. Всё чаще не желаю вступать в новые отношения, знакомиться с новыми людьми. Мирьям посмеивается надо мной, когда я отнекиваюсь, не желая ехать в Тель-Авив на какую-нибудь вечеринку, говоря с долей серьёзности: «Я скучный человек, я хочу, чтобы меня оставили в покое». Иногда я уступаю уговорам, но обычно я непреклонен, и тогда Мирьям говорит: «Ладно, старик, мы двинули, не обессудь».

Среди приятелей Мирьям мне нравятся Айзек и Катька – щуплый программист, родившийся в Эфиопии, и круглолицая полноватая девушка из Ленинграда. Айзек и Катька то сходятся, то расходятся, но остаются друзьями. Айзек пытлив, любит спорить. Меня привлекает Катина язвительность, кроме того, я ценю возможность потрепаться с ней на родном языке. Иногда она потешается над серьёзностью Айзека, но относится с нежностью, приговаривая: «Once you go black, you never come back». Катька – выпивоха, так что с ней не соскучишься. Особенно она любит перцовку, которую сама же приготовляет по какой-то особенной рецептуре, унаследованной от бабушки. Называет она её, перцовку, «слезой Мурузи», поскольку родилась на Литейном проспекте в знаменитом доме Мурузи, где прадед её, интендант Будённого в Первой конной, после Гражданской войны получил комнату. «Так что бабушка с дедушкой вместе с родителями Бродского в одном сарае дрова пилили». Катя не любит, когда Петербург называют Питером: «Питерской, Миша, бывает только революционная матросня, а интеллигенция – она ленинградская или, на худой конец, петербургская». Катька с Айзеком славная пара, настолько они прекрасно разные и в то же время дополняющие друг друга. Айзек человек серьёзности, но если ему приходится спорить, тут хоть святых выноси. Он знает наизусть весь рэп начала века, в том числе репертуар 50 Сent, – и это наследие его юности особенно подвергается насмешкам Катьки, она иногда зовёт Айзека 55 Сents или Отелло: «Мой Отте-э-лло».

Да, что-то рановато я начал мучиться скукой. Мне стали сниться странные безысходные сны – например, будто я в отряде астронавтов и мы живём на лунной станции, как вдруг метеоритная буря уничтожает корабль, на котором нам полагалось вернуться. Чувство космического одиночества иногда пронзает меня во сне, и я просыпаюсь со слезами тоскливой тревоги на щеках. Всё чаще хочется заснуть и сбежать от реальности, но дурные сны, вроде этого, о Луне, заставляют меня просыпаться.

Только в походах мне ничего не снится.

Я делаю съёмку и попутно ищу алфавитные знаки. Дело в том, что буквы есть повсюду. Вглядитесь в клинопись птичьих следов. В трещины на асфальте. В линии на ладони. В выщербинки на камнях. Если вы не найдёте их невооружённым взглядом, вы непременно их обнаружите под лупой или микроскопом. Всюду геометрия разбросала для нас алфавит. Мир полон знаков. Более того, он ими создан. Где-то их больше, где-то меньше. Например, в юности любая встреча могла быть знаменьем, потому что молодость – это время надежды. Нынче я ничего не жду, кроме знаков алфавита. Я брожу по Земле и беру там и здесь горсть грунта, чтобы поместить её в анализатор, залить в него немного воды для промывки и получить индекс концентрации в мельчайших крупинках почвы топологических констелляций, которые могут быть интерпретированы как знаки. Таким образом, моя геодезическая съёмка сопровождается обрисовкой алфавитной добычи, данные по которой я сдаю в Управление книги. Им это необходимо по двум причинам, благодаря одной из которых составляется карта национального достояния, а согласно другой, в будущем в тех или иных местах возможны раскопки (мне-то глубже шести сантиметров копать не полагается, согласно закону, утверждённому Министерством древностей).

Ситуация с алфавитными знаками в грунте Земли примерно та же, что и с золотыми знаками. Золото на планете можно найти повсюду, но не везде концентрация золотых знаков позволяет вести промышленную добычу, как, например, на Чукотке. Это не значит, что если найдётся место, где концентрация алфавитных знаков экстраординарно высока, то на этом месте возведут структуру для производства текстов. Управлению книги просто необходимо доказать, что Земля в целом – уникальное место на планете, где залежи алфавита обладают наивысшими значениями. Я ничего не имею против такой странной идеи. Земля вообще обустраивалась на идеях, не обладающих почвой под ногами. Так почему бы и сейчас не прибегнуть к разработке гипотез, подвешенных как бы в воздухе, ведь будущее время содержит в себе досточтимое королевство невероятных событий.

Я делаю съёмку, брожу по холмам и долинам, и прислушиваюсь, и присматриваюсь к тому, что даёт мне в обмен на вычислительные силы тот кристалл кремния, что впаян мне в башку. Это довольно интересно, потому что видения мои чётко, почти без зазора накладываются на действительность.

Да, моего друга зовут Айзек, он из Эфиопии. В Израиль он прибыл в трёхлетнем возрасте, и по дороге его чуть не съели. Дело было в эпоху великого кризиса. Отец Айзека умер во время прорыва беженцев из блокированной провинции Гондэр. Мать несла Айзека на себе и всегда держала в руке камень, потому что к ней подступали тени обезумевших от голода людей. Они могли отнять ребёнка. Какое-то время семья провела в лагере для беженцев. Муж заболел, и его поместили в больницу. Вскоре мать собралась к нему в город и оставила Айзека на попечение женщин. В больнице ей сказали, что муж умер. Когда она вернулась в лагерь, он оказался разрушен солдатами – и ни одного человека, всех угнали обратно за рубеж. Год мать была разлучена с сыном, достигнув Израиля. Но прошло много лет, Айзек работает программистом.

Очередной сентябрь начался. Роса упала. Слабеет солнце. Чуть прохладней становится великий город. Человек, как время года, стареет внезапно. Он просто начинает слышать музыку, которая интереснее слов. Так наступает немота. Отдельные предметы становятся дороже мира. Когда я возвращаюсь домой, я раздеваюсь и подставляю себя ветру. Мы с Мирьям на улице Исландия – над Эйн-Керемом: выше только небо, птицы, самолёты, так что никто не видит меня на моём балконе, откуда палисадник срывается в долину.

Иногда ко мне заходит Айзек, и мы сидим друг напротив друга, играем в шахматы и курим кальян. Если я проигрываю, то рассказываю ему какую-нибудь свою историю.

Случается, к нам заходят женщины, точнее залетают – это ведьмы, особенные иерусалимские ведьмы. (Наш город вообще город ведьм, здесь каждая вторая Лилит, если честно.)

Я прихожу с работы, отмокаю под душем и ложусь на кушетку на балконе пялиться в небо, на пролетающие самолёты, на купающихся в синеве голубей. И если мне интересно, я открываю на смартфоне FlightRadar и вижу, откуда и куда летит самолёт. Что может быть прекраснее неба, его первых звёзд, особенно когда ты постарел. Небо моё море, я могу пялиться в него сколько угодно, и если хорош кальян, то можно бесконечно смотреть в себя и видеть свою пустоту. Мне нравится смотреть в себя и понимать, что ты меньше любого атома и в то же время размером со Вселенную. Но последнее менее интересно, потому что любые размеры печалят. Зато пустота меньше точки.

Ещё я люблю вспоминать. На балконе мне в голову приходят разные воспоминания, значительные и не очень, но все словно не имеющие ко мне отношения. Например, недавно я вспоминал, как впервые оказался в Сан-Франциско. Первый человек, который заговорил со мной, был бездомным. Он ночевал на берегу океана, а я утром брёл по пляжу. Он стрельнул у меня сигарету, я дал две и спросил: кто вы? «I am a bum». Таков был мой первый урок английского. Я ходил по городу с распахнутыми глазами и на Ashbury Heights зашёл в мастерскую пирсинга, он тогда только входил в моду, и я стоял перед картой человеческого тела и читал описания, каких духов можно заклясть, если проткнуть себя в том или другом месте. А ещё я вспомнил, как там же, в Сан-Франциско, попал впервые на вечеринку, самую настоящую вечеринку, которую устраивала моя учительница английского, светлокудрая красавица Энни. Я пришёл, и мне сразу налили водки, сказали – пей, покажи, как русские умеют пить, и я не смог, и потом мне было так стыдно, что я не смог показать, как умеют пить русские, мне долго ещё было не по себе потом, хотя Энни тогда меня утешала и утешала. Но с тех пор, как я стал таким старым, что пустота внутри часто начала говорить мне: «Здравствуй!» – мне теперь не стыдно, не стыдно даже за то, что в той мастерской пирсинга я сделал себе обрезание – мне давно хотелось узнать, каково это библейское заклятие, и я узнал его сполна.

Айзек говорит: «Эка невидаль. Я тоже обрезан!» – и расставляет заново фигуры на доске, ожидая заработать себе ещё одну мою историю.

А ещё, рассказываю я Айзеку, как-то раз я принёс доставку девице, пытавшейся всучить мне неоплатный чек, и как она была соблазнительна, словно предлагая себя за пиццу, и какая психоделическая музыка загадочно играла в огромных колонках.

Айзек снова расставляет фигуры, и я вспоминаю, как после Сан-Франциско уехал в Алабаму. Я жил в Таскалусе и ходил в университетскую библиотеку, где читал книги на русском языке, много неведомых прекрасных книг…

И вновь мой черёд рассказывать историю. Это легенда о голубой верблюдице. Дело в том, что бедуины знают каждого верблюда в лицо, точно так же, как и каждый холм, каждый овражек в обширнейших своих пустынных владениях. Легенда о голубой верблюдице сообщает нам, что есть среди верблюдов некая каста, тщательно оберегаемая разведением, – это верблюдицы с высоким интеллектом, способные ориентироваться в пустыне. Голубые верблюдицы нужны бедуинам для различных целей (волшебное целительное молоко, матриархальные качества в стаде), в частности и для автономных действий. Рассмотреть лик пустыни на порядок сложнее, чем сквозь телескоп разобраться в карте звёздного неба. Процедура обучения начинается с создания верблюжьего рая: в определённом тайном месте, вне стойбища, за верблюдицей ухаживают как за принцессой – вдоволь кормят, поят, ласкают. Затем, когда она совершенно привыкнет к такому образу жизни, переходят с ней границу в обычном порядке пограничного контроля, не способного отличить одного верблюда от другого. На новом же месте, прежде чем отправить животное с грузом обратно, устраивают верблюжий ад: не поят, не кормят, бьют, и, когда ситуация становится невыносимой, опасной для жизни, верблюдица снаряжается в обратный путь. Такой самостоятельный, целеустремлённый транспорт пограничникам трудно перехватить, но, если они это и сделают, с бедуинов взятки гладки. Оказавшись наедине с пустыней, голубая верблюдица совершает чудо – она выбирается благополучно из ситуации затерянности, распутывает своим умом пути в пустыне, проламывается через границу и возвращается туда, где ей было хорошо. Мне кажется, эта легенда о голубой верблюдице описывает определённую метафизическую ситуацию, когда, не зная ни ада, ни рая, сдвинуться с места едва ли возможно.

А вот ещё одна история для Айзека. Однажды я ехал на поезде из Москвы в Симферополь. В те времена мы ездили в Крым несколько раз в году и никогда не покупали билетов – просто приходили на перрон перед отправлением и, протянув проводнику деньги, забирались на указанную им третью полку. Поезд трогался, и за окном сначала бесшумно, затем с мерным торжественным постукиванием колёс и наконец с напористой их дробью разворачивалась картина страны, знакомая ещё с незапамятного детства, столь празднично заворожённого сменой среднерусского пейзажа картинами юга, приметы которого душа выхватывала с жадностью. Лето на юге наступает раньше, и путешествие вдоль меридиана нарядно окрашено также и переменой во временах года, вот почему встреченные наконец за Курском пирамидальные тополя, их устремлённые в небо верхушки означали каникулярную радость движения к летней свободе. Я без труда часами смотрел неотрывно то в окно, то в книгу, не шевелясь, как и было велено проводниками, во избежание проблем с начальником поезда. В связи с этим целые сутки я ничего не ел, но в тот раз голод одолел, и пришлось выйти в Мелитополе за пирожками. Многие знают эту особенную вокзальную торговую толчею, возбуждённую переменой мест и желанием размяться. Как вдруг в какой-то момент по громкой связи было объявлено, что стоянка сокращена. Пассажиры кинулись от ларьков и разносчиков врассыпную по своим вагонам, я поспешил вместе со всеми, поезд уже тронулся, загремел по длине своего состава вагонными сцеплениями, и в те же секунды раздался неподалёку душераздирающий женский крик: «У-у-би-ли!» Толпа дёрнулась снова, разбежалась рывком, и в образовавшейся пустоте на моём пути возникло на асфальте тело человека, упавшего навзничь, вся грудь была залита кровью. Я отшатнулся, впрыгнул на подножку и пошёл по проходу, провожая взглядом в окно ужасную картину и вдруг холодея от мысли, что, может быть, убийца вспрыгнул точно так же, как и я, в соседний вагон. Остаток дня я не находил себе места, я бродил по поезду из конца в конец, пытаясь определить, в каком состоянии находится расследование. Но никаких следов такового я не обнаружил, создавалось впечатление, что только мне привиделось происшедшее на вокзале. Наконец я решился обратиться к проводникам с расспросами, но и они находились в полном неведении. С тех пор я всегда вспоминаю этот случай, когда приходится думать о безнаказанности (хотя логично предположить, что преступник и свидетели были обнаружены в оставшемся позади безвременье). Однажды мне пришло в голову, что такие нерасследованные преступления могут быть связаны. Скажем, взять каких-нибудь знаменитых, но неизвестных убийц вроде Джека-потрошителя и Зодиака. Что, если эти неизведанные преступления были совершены одним и тем же лицом – например, прибывшим из будущего – в ту или иную эпоху, каким-нибудь маниакальным существом, рождённым в эпоху свободных путешествий во времени?

Айзек ушёл под вечер, он всегда уходит.

Вот и снова мы с тобой наедине, чистый лист. Старость ещё узнаётся человеком по числу оставивших его друзей. Чем дальше в лес, тем гуще пустота. Старость происходит незаметно, так, как если бы вы заснули в поезде и проснулись внезапно от ужаса на вокзале. Притом что мало что похоже на жизнь так же, как археология. Страница за страницей, слой за листом, многое перепутано землетрясениями, как во взорванной библиотеке, скомкано, сжато до мгновения расставания. Отчётливо помнятся только даты рождения и смерти, да и те постепенно становятся стеклянными от полдневного солнца, превращаясь в хрустальные башни, облик которых в юности так манил миражом. Подобно стрекозе, ты лавируешь между ними, а башни всё слепят и блистают, и ты закладываешь повороты всё чаще и круче. Стрекоза стремится на свой пруд, на болото, но наступает зима.

Зима! Только воздушная яма хранит теперь аэронавта. Снег, неся в каждой снежинке ледяные, расчерченные небесным геометром миры, покрывает ими хитиновый корпус летательного аппарата, витражи крыльев, глазные яблоки кокпита. Сгустившаяся пустота, покачивая, вытесняет колыбель лётчика, поднимает его всё выше.

Глава 7

Земля

Притягательность пейзажа, в отличие от человеческого тела, иррациональна. И разгадка состоит в том, что ландшафт, возможно, потому притягивает взгляд, что мы созданы по образу и подобию Всевышнего, его, ландшафт, сотворившего; а Творцу и творцу свойственно иногда любоваться своим произведением.

Ландшафт может быть столь же уникален, как отпечатки пальцев. В великом гимне планете Земля – фильме «Койяанискаци» – камера движется на самолётной высоте над гористой пустыней в Чили. Причудливые слоистые скалы, напоминающие одновременно и вертикальную мрачную готику, и органического Гауди, казалось бы, неотличимы от каньонов Юты. Но в Юте известняк из-за избытка окислов железа красноватый – рыжий, рудой, даже персиковый; такого больше нигде не сыскать. Или, например, только в низовьях Волги были открыты особые эрозивно-наносные образования, напоминающие с высоты волнистое, как стиральная доска, дно мелководья. Бугры Бэра получили своё название в честь впервые описавшего их Карла Бэра, пионера-эмбриолога, вдруг занявшегося в конце жизни и на исходе XIX века изучением геологических сдвигов Прикаспийской низменности и открывшего попутно всеобщий закон образования речных русел.

С целью разобраться в причудливом узоре ландшафта геологи иногда прибегают к помощи археологов, и наоборот: случается, археология просит консультации у геологии. Так, общими усилиями, была открыта Хазария, примечательная тем, что часть её жителей в VIII–IX веках исповедовала иудаизм. Археологи долго искали хазарскую столицу Итиль и в самой дельте, и у современной Енотаевки – на правом берегу Волго-Ахтубинской поймы, и столь же упорно на левом берегу – у села Селитренное. Но за все годы – ни следа: ни захоронения, ни черепка. Не мог же главный еврейский поэт Иехуда Галеви выдумать Хазарию? Тогда пришли на помощь геологи, указавшие, что полноводность Волги и, следовательно, уровень Каспия значительно менялись во времени. И археологи вспомнили, как исследовали в Дербенте крепостную стену, выстроенную в VI веке, чтобы защищать иранских Сасанидов от набегов с севера. На западе она упиралась в неприступный Кавказ, а на востоке подходила к самому морю. При этом крайняя башня находилась под водой на глубине шести метров. Отсюда следовало, что уровень Каспия в IX веке был на двенадцать метров ниже современного. Северная часть Каспия мелкая, суда из Волги движутся по специально прорытому каналу. Понижение уровня моря на метр осушает более десяти километров, и, значит, в IX веке дельта Волги располагалась значительно южнее. А там, где в нынешнее время разливается бескрайнее половодье, где стоят камышовые заросли, проходимые только кабанами, где дебри тальника скрывают сомовьи ильмени, щучьи ерики и протоки, – там простирались луга и пашни тучной Хазарии, жителей которой половодья постепенно вытеснили на высокие степные берега, где они и растворились в населении Золотой Орды.

Хазария потонула в речных отложениях, была погребена на дне Каспия, от неё не осталось и следа, не считая редких осколков керамики в отвалах, сгруженных с землечерпалок. Но в книге Иехуды Галеви «Кузари» эта страна стоит нерушимо и царь её придирчиво расспрашивает еврея о его вере, постепенно убеждаясь, что принятие иудаизма только умножит благоденствие управляемой им страны. Ничего удивительного, ибо, как сказано в Талмуде: мир – это всего лишь кем-то рассказанная история. Воображение, вероятно, вообще единственная твёрдая валюта в областях, торгующих смыслами.

Да, ландшафт порой столь же уникален, как узор на радужке глаза. Но иногда наблюдается неожиданное сходство. В «Открытии Хазарии» Лев Гумилёв пишет, как однажды в экспедиции, находясь в километре от моря перед густой стеной камыша, зарисовывал разрез выкопанного шурфа и увлёкся. Как вдруг заметил, что дно палатки промокло. Он вышел наружу и увидел, что камыш шелестит, приглаживаясь южным ветром, а всюду из земли выступает вода: впадины на глазах превратились в лужи, через камыши побежали струи. И тут ему стало страшно: он знал, что ветровой нагон достигает глубины двух метров и часто губит зазевавшихся охотников или пастухов. Вместе со своими помощниками Гумилёв едва успел свернуть лагерь, когда луговина вокруг залилась зеркалом воды, и им пришлось мчаться наперегонки с наступающим стремительно морем.

Странно, что, спасаясь от моряны (так называется в тех краях южный ветер), он не вспомнил колесницы фараона, которые, в отличие от их автомобиля, всё-таки были застигнуты стихией. Но это событие навело потом создателя пассионарной теории этногенеза на мысль, что хазарам тоже приходилось оберегаться от моряны – и, следовательно, следы их не стоит искать на плоских, заливных берегах. Благодаря этому археологи переформулировали свою задачу.

Ещё один пример уникального ландшафта – Мёртвое море. Когда Всевышний давал евреям Святую землю, не существовало приборов для измерения высоты над уровнем Мирового океана и никто, кроме, очевидно, Бога, не знал, что район Мёртвого моря, напитанного Иорданом и вулканическими источниками из Афро-Азиатского разлома, – самая низкая точка на Земле. Дно его, помимо выкристаллизовавшейся соли, застилает асфальт: чёрные, обкатанные волнами кусочки битума, подобранные на его берегу, египтяне использовали для бальзамирования. Ландшафт самой особенной на планете страны обязан обладать уникальным свойством.

Ландшафт важен не меньше, чем телесность человека. Он – плоть обитания. Трудно жить в слишком большой стране, потому что нервные импульсы, осуществляемые перемещением её обитателей, иногда не способны обеспечить координацию бытования страны как целого. Весть о смерти Екатерины Великой достигла Тихоокеанского побережья Российской империи лишь год спустя после кончины императрицы. Гончаров после лучшего в мировой литературе морского путешествия на фрегате «Паллада» вынужден был несколько месяцев возвращаться в Петербург (существенная часть его пути прошла на санях по единственной дороге в тех краях – реке Лене, где ямщик рисковал завезти его в «чёрный снег»: под тяжестью навалившего за зиму снега лёд на широкой реке прогибается и вода просачивается под сугробы). Сейчас есть сотовая связь, автомобили, самолёты, интернет – всё это усиливает нервную деятельность земель. В древности передвижения были ограничены пешим, верблюжьим и конным ходом. Расстояние измерялось в днях перехода. Удобнее жить в стране, пределы которой подвластны человеческому телу, где можно лечь гулливером навзничь и затылком чувствовать север, а пятками юг, где левая рука дотягивается до солнца на востоке, а правая принимает на закате светило на западе.

Хорошо, допустим, мы знаем, как расступилось море. Допустим также, мы знаем, что манна небесная – капельки застывшего сока растений, надкусанных саранчой и после сорванные ветром. Но как был уничтожен Содом? Как рухнули стены Иерихона? Как было остановлено солнце? Почему Мёртвое море солёное, а озеро Кинерет – пресное? Рациональные ответы на эти вопросы, вероятно, существуют. Но их правомерность не выше правомерности ответов иррациональных.

Когда я думаю про вычислительный чип в своей голове, я понимаю, что иногда научные открытия неотличимы от магии и превознесение чудесного отдаёт невежеством, особенно если достижения науки при этом принимаются как должное. Есть области математики, в которых уверенно себя чувствуют от силы десяток-другой специалистов на планете, и обществу, случается, проще признать их достижения мыльными пузырями, чем важными успехами цивилизации, отражающими красоту мироздания и разума. Но есть и области чудесного, на долю которых незаслуженно выпадает масса пренебрежения со стороны позитивизма, склонного считать, что ненаблюдаемое или непонятное попросту не существует, а не подлежит открытию и объяснению. Скажем, если вы придёте к психиатру и заикнётесь об инопланетянах, суровый диагноз вам обеспечен. Шизотипическими расстройствами страдает целая сотая доля человечества. А сколько ещё тех, кто никогда не приходит к врачу. В момент, названный Карлом Ясперсом осевым временем и явившийся, как он считал, моментом рождения философии, дар пророчества был передан детям и сумасшедшим. Насчёт детей не знаю, но к людям, делящимся с врачами своими переживаниями необычных явлений, я бы всерьёз прислушался. Тем более что в истории человечества практически все деятели, совершившие серьёзные прорывы в развитии цивилизации, находились по ту сторону психиатрической нормы. И вместе с тем я присмотрелся бы ко многим давно уже отданным на массовый откуп разновидностям научной фантастики и попробовал бы отыскать новую точку зрения на них. Иногда норма затыкает рот истине, а массовый жанр клеймом обезображивает прозорливые наблюдения.

Например, однажды мне довелось говорить с человеком, который был убеждён, что одно из имён Всевышнего говорит нам о серьёзнейших вещах. Это имя – Саваоф: греческая калька с Цева-от – «Владыка воинств». Оказывается, под «воинствами» имеются в виду «силы небесные», то есть звёзды. Отсюда мой собеседник делал вывод, что ангелы обитают на других планетах, звёздах, в межзвёздном пространстве. «Взгляни, – говорил он, – на вспышки на солнце: они гигантские, едва ли не превышают размеры Юпитера, с поверхности звезды отрываются мегатонны плазмы и уносятся в космос. Разве не так, как сказано, рождаются мириады ангелов, чтобы пропеть осанну Всевышнему и исчезнуть?»

Что ж. Это сравнение может показаться лишь поэтическим, если не подумать, что со временем наши представления о живом понемногу пересматриваются. Вероятно, скоро мы придём к выводу, что существуют неорганические формы жизни. Например, великий физик-теоретик Стивен Хокинг всерьёз рассматривал компьютерный вирус как одну из форм жизни. И, вероятно, когда-нибудь, особенно с учётом того, что не за горами эпоха, когда мозг человека напрямую будет подключен к Глобальной сети, какой-нибудь самозародившийся вирус разовьётся в достаточно мощный интеллект, не облечённый плотью, но с которым нам волей-неволей придётся иметь дело.

Так почему же нельзя представить, что звёздные процессы, точнее связанные с ними потоки вещества и энергии, суть последствия коммуникативных связей неких сложных пространственно-временных образований? Почему в космосе с его чрезвычайной протяжённостью и сложностью невозможно формирование неких, пока ещё непостижимых, интеллектуальных образований? В человеческом мозге переносятся электрические и химические импульсы, связываются и разрываются синапсы. Так почему не допустить, что и в космосе, и на нашей планете обитание «потусторонних» сил есть не материя, а результат пока не осознанных коммуникативных процессов (возможно, очень медленных или, напротив, мгновенных), происходящих в звёздах, в растительном мире, в геологическом… Что мы внутри некой глобальной вычислительной системы, внутри вселенского мозга, что мы и мироздание – мысли этого мозга. Например, реки, морские течения, облака могут быть рассмотрены как каналы передачи, по которым в качестве потока информации движутся значения плотности, солёности, карта водных вихрей, всего, что составляет физическую суть реки. А где есть потоки данных, там можно подозревать интеллектуальные кластеры, ответственные за выработку смысла вместе с метаболизмом информации (в языческой интерпретации: так возникают «природные ду́хи»).

Иногда познание позволяет не только нащупать смысл утонувшего в забвении обряда, но даже изобрести его. Что из этого следует? Не много, но и не мало. Эта проблематика подводит нас к главному противостоянию в XXI веке – физики и метафизики, религии и науки, к необходимости того, что оно, противостояние, должно разрешаться с помощью модернизма: развитием того и другого навстречу друг другу. В конце концов, мироздание было сотворено не только с помощью букв и чисел, но и с помощью речений. Вот почему Хазария стоит нерушимо на страницах, написанных Иехудой Галеви. Вот почему мир есть рассказываемая огромная, сложная, самая интересная на свете история.

Ущелья в Иудейской пустыне – русла сухих рек, наполняющиеся лишь во время непрерывных дождей, когда склоны, устремлённые с Иерусалимского нагорья в сторону Мёртвого моря, не успевают впитать осадки и собираются в сели – мутные бешеные потоки, в пространно уединённую волну. Сель погромыхивает камнями, срывает грохочущие осыпи, смывает дороги. В развилках потоки сталкиваются, и кружатся, и колотятся в огромных каменных стаканах, углубляя навесы известняковых пластов под коренную породу.

Мягкость камня (вот и мягкость Мирьям – словно податливость камня) издавна делала доступной недра на Хевронском нагорье и здесь – в пустыне. Во времена восстаний против Рима чуть не всё население Иудеи уходило под землю, в сложную систему колоколообразных пещер, соединённых друг с другом, с непременным вентиляционным замаскированным отверстием, благодаря которому по ночам можно было разводить огонь.

Но пещерные системы бывают разные. С медно-каменного века пещеры использовались евреями в качестве убежища в военное время и для хозяйственных нужд в мирное: в них устраивались склады для припасов – зерна и масла, давильни, голубятни. Последнее иудейское восстание против Рима – восстание Бар-Кохбы было основано на многолетних приготовлениях, в ходе которых системы подземных тоннелей пронизали всё Хевронское нагорье. Отряд римских солдат входил в селение и обнаруживал пустые дома, как вдруг с тыла на них нападали неизвестно откуда взявшиеся партизаны, скрывавшиеся под землёй так же внезапно, как и появлялись.

Сейчас многие пещеры – особенно в склонах ущелий Иудейской пустыни – используются бедуинами для ночёвок и укрытия скота. Со времён Давида любой пастушок обязан был уметь провести стада от Иерусалима к Мёртвому морю так, чтобы овцы и козы всегда находились в тени. Особенно много используемых пещер – с выложенными из камней загонами – в Вади Кельт и Вади Текоа, где, кстати, находится трёхкилометровой глубины пещера Харитона Исповедника, основавшего в Иудейской пустыне Фаранскую лавру.

Территория Земли сформировалась в результате столкновения шести островов континентальной коры, вот откуда происходит здешнее геоморфологическое разнообразие, вот почему на небольшом пространстве сосредоточены мощнейшие формы рельефа, образованные эрозией, вулканами, землетрясениями, ледниками, пустыни здесь существуют наравне с горами и всего несколько десятков километров отделяют безжизненное Мёртвое море, полное соли, от пресного Кинерета, полного рыбой, окружённого тучными берегами. Иногда я думаю об этих островах, геологи называют их террейнами, как о космических странах вроде Лапуты, они пришли сюда из разных мест океана Тетис, приплыли по горячей ещё мантии планеты, чтобы столкнуться и замереть – подобно тому, как народы собирались в этот ближневосточный узел, под стать перелётным птицам всех возможных видов, в межсезонье слетающихся на побережье и в Изреельскую долину. Нет сомнения, что геологическая уникальность этого природного моста между сторонами света повлияла на миграционные процессы не только биосферы, но впоследствии и ноосферы, не только живого, но и мыслящего.

Калейдоскопическое разнообразие ландшафта охватывает на юге пустыню Негев, на севере – горные цепи Галилеи, Кармель и Голанские высоты. На востоке центрального плато располагается Иорданская долина, к югу от Мёртвого моря простирается пустыня Арава, заканчивающаяся Эйлатским заливом на Красном море. Для Земли и Синайского полуострова характерны уникальные кратеры – эрозионные амфитеатры. Кратер Рамон в Негеве – самый большой кратер этого рода в мире, его готические обрывы, тянущиеся на сорок вёрст, похожи на берега марсианского сухого моря.

Земля рассекается с севера на юг горным хребтом, на вершине которого находится Иерусалим. С востока её ограничивает грабен, приведший к образованию Иорданской рифтовой долины. В рельефе Земли наиболее широко распространены верхнемеловые отложения – известняки, мергели и доломиты километровой толщины. Третичные известняки и песчаники относятся преимущественно к прибрежной части и Галилее. В легко размывающихся водой повсеместных известняках широко развились карстовые процессы. Издревле Земля – это страна пещер, дома здесь строились из камня, добытого из каменоломен, расположенных в непосредственной близости от жилища и впоследствии использовавшихся в качестве хранилища и укрытия.

Горная гряда Кармель омывается Средиземным морем с севера и запада, на юге и востоке переходит в холмы и берёт своё название от древнееврейского корня со значением «виноградник», ибо плодородие почв в сочетании с климатом и большим количеством осадков составило славу Кармеля ещё в древние века. В местных пещерах десятки тысячелетий назад обитали неандертальцы и скрывался когда-то от властей пророк Илия, здесь же победивший жрецов Ваала. Леса на Кармеле состоят из алеппской сосны, таворского дуба, фисташки, маслин, лавра, в них обитают кабаны, волки, шакалы, лисы, дикобразы, барсуки, олени, лани, газели, дикие бараны, кролики и зайцы. Весной склоны покрываются алыми анемонами, белыми и розовыми цикламенами, жёлтыми крокусами, люпином, календулой, и пейзаж приобретает нежную восхитительную пестроту, более пригодную для праздничных полотен импрессионистов.

Открывающаяся к востоку от Кармеля Галилея полна лесистых холмов, грядами чередующихся по мере приближения к горизонту, и тянется от самой границы с Ливаном до Изреельской птичьей долины. Когда-то здесь правили хананеи, их сменили хурриты, хетты и египтяне, затем евреи включили её в своё владение, но были вытеснены ассирийскими колонистами, передавшими два века спустя власть персиянам, которые, в свою очередь, сдали её войскам Александра Македонского, после чего Галилея стала предметом спора между Птолемеями и Селевкидами, покуда не была завоевана Римом. Галилея – колыбель еврейского мистицизма, Иисус и большинство апостолов были галилеяне, именно в Верхнюю Галилею после изгнания евреев из Испании переселилась целая плеяда раввинов-мистиков. Само название этой области восходит к древнееврейскому корню «галь», означающему «катиться», «волна», и отражает гористый характер местности.

К северо-востоку от Галилеи резким набором высоты от берегов Кинерета начинаются Голанские высоты, горное плато вулканического происхождения, в сущности, чаша меловых отложений, когда-то залитая до краев вулканической лавой. Плато простирается на восток от Тивериадского озера и долины Хула и далее, в глубь Сирии; на юге и юго-востоке оно ограничено глубоким и узким ущельем реки Ярмук. Самая высокая точка Голанских высот – гора Хермон, вершина которой остаётся заснеженной с ноября по март. Голаны необыкновенно живописное место, испещрённое многочисленными ручьями и водопадами. Загадочные базальтовые мегалиты здесь встречаются повсеместно, близ них вас охватывает понимание того, что вы находитесь в особенной сверхъестественной зоне, где законы природы немного другие и зависят от человеческой природы.

Прибрежная равнина, плодородная и влажная, когда-то изобиловавшая малярийными низинами, а теперь цитрусовыми рощами, тянется вдоль Средиземного моря от границы с Ливаном на севере до сектора Газа на юге и прерывается лишь отрогами Кармеля у Хайфского залива. К югу раскрывается густонаселённая равнина Шарон, за ней следует более пустынная Шфела, чья северная часть покрыта саваннами и где скучно работать геодезисту, неизбежно убаюканному здесь удалённостью горизонта и утратившему ритм ландшафта.

Если мы на бреющем полёте двинемся по центру страны с севера на юг, то обнаружим, что к востоку от Прибрежной равнины протянулась полоса гор и холмов, образующих на севере Галилейское нагорье, изрезанное во многих местах узкими и глубокими долинами. К югу от него раскроются, вздымаясь, холмы Самарии, разделённые многочисленными плодородными долинами. Южнее Иерусалима они перейдут в более пологие холмы Иудеи.

К востоку от полосы центральных холмов находится Иорданская рифтовая долина, часть Великой рифтовой долины, протянувшаяся на семь тысяч километров от Сирии до Восточной Африки. В долине протекает река Иордан, соединяющая озеро Кинерет и Мёртвое море, расположенное в самой низкой точке суши на планете. К югу от Мёртвого моря рифтовая долина продолжается в виде пустыни Арава и выходит к Акабскому заливу Красного моря – кристальной призме океанского царства.

Глава 8

Алфавит

Земля замечательна своим разнообразием, и если вам пока не случилось в нём отыскать лузу, то, побившись сколько-то раз по бортам, в конце концов вы нырнёте в своё личное пространство. Если же этого долго не происходит, следовательно, ваш угол поиска слишком прямой и вы просто бьётесь от борта к борту, но стоит чуть отклониться от перпендикуляра, как мир, прорвавшись из бокового зрения, немедленно расширится. Первые три года я только и делал, что путешествовал, побывав во множестве мест, о которых иные старожилы даже и не слыхали. С учётом степени пристальности и кругозора географически и исторически страна почти неисчерпаема, сгущённое пространство её по плотности напоминает нечто телесное. При этом ландшафтное разнообразие с помощью некой метафизической смычки роднится с многообразием культур населения. По крайней мере, такое сопоставление напрашивается, рифмуясь с тезисом о наличии для каждого своей личной ложбинки, куда было бы по сердцу закатиться. Причём необязательно в этой ложбинке жить, часто достаточно знать, что она просто существует, ибо почти до любого уголка страны рукой подать и отовсюду можно ощутить точную близость.

Зоны, странные места, подобные Голанам, часто встречаются на моём пути геодезиста. Однажды я неделю провёл на холмах Катеф-Бейтуния, где находятся макамы Шейх Зейтун и Ум Эль-Шейх – могилы безвестных святых. Министерству древностей понадобилась подробная съёмка этого прямоугольника площадью два на четыре километра, одного из самых редко посещаемых мест в Иудее и Самарии. Во время строительства разделительной стены в верховье русла Нахаль Модиин эти холмы оказались отрезанными от цивилизации, поскольку с одной стороны их ограждает забор безопасности, с другой – вспомогательная стена вдоль шоссе. На этой закрытой ничейной территории, ставшей своеобразным заповедником, расплодились бесчисленно газели и кабаны. Здесь множество развалин времён Второго Храма, византийского и более позднего арабского периодов – жилые помещения, винодельни и маслодавильни. То и дело мне под ноги попадались мозаичные полы, на которые я истратил немало питьевой воды, сбрызгивая мозаику, чтобы разглядеть получше рисунок. Катеф-Бейтуния, пожалуй, самая неисследованная местность между Тель-Авивом и Иерусалимом, потому что путешественников пугает близость арабских населённых пунктов, в то время как жителей близлежащих деревень пограничники пускают только на сбор урожая оливок. Стоит только отойти от шоссе метров на сто, как вдруг понимаешь, что вошёл куда-то в особенное пространство, что обыденная жизнь осталась позади. Вокруг совершенно пусто, ещё несколько минут ходьбы – и тишина становится полной, но никакого ощущения идиллии нет. Любой шорох вызывает подозрение и настороженность. Иррациональное ощущение подвоха не покидало меня все те дни. Ночевал я в одной из сторожевых башен, на холмах я насчитал их девять: эти обычно двухэтажные, круглые в сечении строения предназначались для сбора винограда и относились к античным ещё временам. Нижний этаж, толстые стены которого позволяли поддерживать низкую температуру, использовался в качестве хранилища, в то время как на верхнем располагался дозорный пункт.

Один из моих маршрутов на этих холмах проходил мимо источника Айн Дженан, откуда по пологой тропинке я спускался в ущелье, в восточной части которого находятся развалины византийской церкви VI века. Раскопки на её руинах велись лет тридцать назад, и благодаря мозаичным надписям стало известно, что церковь была возведена в честь некоего святого Теодороса. Любил я посидеть и на развалинах византийской фермы, чьей главной достопримечательностью была большая маслодавильня. На холмах я сосуществовал с тучей куропаток, множеством пугливых газелей, скакавших по склонам с проворностью солнечных зайчиков, и стадом наглых кабанов почти чёрного окраса. На южных склонах я вёл съёмку среди террасных оливковых садов, растущих в этих местах ещё со времён Маккавеев. Я набирал воду для питья из водосборного колодца, действующего уже больше двух тысячелетий. Всё это время меня то и дело охватывало острое, невероятное почти ощущение проникновения сквозь древность. А когда садилось солнце и ущелье погружалось в тихий рассеянный свет, всё вокруг приобретало гипнотически пронзительную таинственность.

Как это верно, думал я в эти минуты заката: как верно то, что описания природы должны быть изображением внутреннего мира, поскольку искусство прежде всего занимается чуткостью, чувствительностью, деталями, но не междометиями и не одной только драматургией. Скажем, отношения с пейзажем сродни музыкальной выразительности, когда какой-нибудь куст в овраге, потонувшем в тумане росистых сумерек, вызывает отклик своей загадочностью, трудно изъясняемой значительностью, каким-то сообщением, чья сокровенность важнее слов. Так это потому, вероятно, что при взгляде на природу происходит необыкновенное событие, ибо мир без человека низменно пуст, и впечатление, рождающееся при взгляде, – оно словно дух, носившийся над бездной, поскольку оно, впечатление, порой единственное, что придаёт мирозданию смысл.

Святая земля расположена в пределах геологической провинции Левант, в зоне взаимодействия трёх плит – Африканской, Аравийской и Евроазиатской. Геологическая структура Земли благодаря своей сложности – уж слишком много тектонических сил её формируют – ещё не вполне ясна.

В последние десятилетия на берегах Мёртвого моря появились крупные провалы. Это море, ниже уровня которого не опускается ни одна впадина на нашей планете, находится в месте Сирийско-Африканского разлома. В новейшее время оно сильно мелеет из-за чрезмерного забора воды из притоков Иордана. Опасных для человека провалов почвы на его берегах насчитывают около двух тысяч, и интенсивность их возникновения повышается. Провалы эти возникают непредсказуемо: однажды земля разверзлась под шоссе, после того как по нему проехал автобус. Чёткого ответа на вопрос о механизме возникновения этих каверн нет. Возможно, виной тому стремительное обмеление моря, которое обусловливает понижение уровня грунтовых вод. Впрочем, история Содома сообщает: нечто подобное уже случалось в этой местности.

В Средние века производства мыла и стекла не могли обойтись без карбоната калия – поташа. Золу заливали горячей водой и выплёскивали смесь на костёр, раствор выпаривался, а на дне очага кристаллизовался поташ. Кубометр дров давал полкило карбоната калия; мыло и стекло поглотили гигантские лесные просторы.

«Калий» происходит от арабского «аль-кали» – «зола». В 1930 году у северо-западной оконечности Мёртвого моря, в районе Калии, были заложены первые химические предприятия, использующие минеральное богатство морской воды для производства поташа и брома.

Век назад иерусалимский врач, борец с малярией и исследователь принципов гигиены в библейские времена, секретарь Британо-Палестинского общества доктор Эрнест Мастерман сделал первый в истории замер уровня Мёртвого моря. Для этого он на лодке подплыл к почти отвесной скале и выбил риску на урезе воды. Сейчас от этой скалы до берега моря около восьмисот шагов, а перепад высоты составляет примерно тридцать метров. Рядом с меткой Мастермана выбита аббревиатура: PEF – The Palestine Exploration Fund, основанный в 1865 году археологами и духовными лицами для исследования Святой земли.

Первый визит в Святую землю будущий директор Палестинской поташной компании, основанной в Калии, Моисей Абрамович Новомейский совершил в 1911 году. Он ещё застал производивших геологические и археологические исследования берегов Мёртвого моря англичан из PEF, в пробковых шлемах присаживавшихся у костра по-турецки, чтобы выпить бедуинского кофе, прихлёбывая его после двух-трёх затяжек табаку из гнутых, как у Шерлока Холмса, трубок. Экспедиции то и дело подвергались атакам арабов, ошалевших от слухов, будто под Иерусалимом PEF ведёт подкоп под мечеть Омара для закладки взрывчатки. Полиция потребовала от Новомейского нанять себе телохранителей. Прибыв в Иерихон, директор выправил мандат для посещения Наби-Муса. Здесь зеркало моря и обрамляющий его ландшафт – Иудейские горы, полные глубоких пепельных теней поутру, и горы Моава, меняющие свои очертания и оттенок в течение дня, вслед за движением солнца, и на закате окрашивающиеся алыми озёрами, – поразили его взор. Новомейский сделал замеры удельного веса воды в разных местах северной оконечности моря, измерил скорость течения на выходе из устья Иордана: добыча минеральных солей требует поступления пресной воды. В следующий приезд, в 1926 году, он снова побывал под «Утёсом измерений» (Observation Сliff), а ещё через одиннадцать лет по соседству с уже действующим поташным заводом был построен отель с полем для гольфа, которым владел «Гольф-клуб Содома и Гоморры».

Мне всегда казалось, что Мёртвое море бездонно – если не потому, что где-то на его дне есть трещина, ведущая в бездну, то потому, что там, на дне, есть что-то необычное, какая-то загадка. Мне не известно, спускались ли субмарины на его дно, и если да, то что же они там обнаружили. Греки называли это море Асфальтовым. Асфальт – битум, горная смола, озокерит – сверхтяжёлые фракции нефти, выпаренная нефть, куски которой плавали ещё в 1930-х годах на поверхности Мёртвого моря. Древние египтяне очень ценили горную смолу, потому что использовали её для приготовления бальзамических смесей. Остаётся предположить, что и сейчас на дне Мёртвого моря в изобилии имеются залежи битума.

Философ Владимир Соловьёв в «Трёх разговорах» (1900), своей последней работе, описывает картину Армагеддона. Сочинение это футурологическое, изобилует предсказаниями – чего стоят хотя бы имеющие в нём место Соединённые Штаты Европы. Последнюю битву человечества против зла Соловьёв описывает детально. Ненависть к наглому самозванцу – лжемессии – охватывает всё еврейство, и с мощью вековечной мессианской веры оно вступает в борьбу. Вспыхнув в Иерусалиме, восстание распространяется по Палестине. Император-лжемессия теряет самообладание, следуют репрессии. Десятки тысяч бунтарей беспощадно избиваются. Но иудейская армия скоро овладевает Иерусалимом. С помощью чародейства император бежит прочь и появляется в Сирии с войском разноплемённых язычников. Евреи выступают ему навстречу. Силы не равны, иудейское войско – горстка против миллионной армады лжемессии. «Но едва стали сходиться авангарды двух армий, как произошло землетрясение небывалой силы – под Мёртвым морем, около которого расположились имперские войска, открылся кратер огромного вулкана, и огненные потоки, слившись в одно пламенное озеро, поглотили и самого императора, и все его бесчисленные полки».

А я помню, как летом, несколько лет назад, летели из Газы ракеты, и арабы, высыпавшие со строек, насмешливо ухмылялись, глядя на то, как жители Тель-Авива при звуках сирены бросали на обочинах автомобили и прятались в подъездах ближайших домов. Ибо ХАМАС велел считать ракеты волшебными, поражающими только евреев.

Как я стал геодезистом? Я подрабатывал гидом, водил экскурсии в труднодоступные места, подвизался однажды помогать друзьям с разметкой на автодорожном проекте – дорога должна была пройти через древнее кладбище, и так я познакомился с археологами, стал вести археологическую съёмку – в качестве подработки. В чём моё преимущество в профессии перед другими? В знании, то есть видении ландшафта. Там, где одному требуется снять с рельефа четыреста реперных точек, мне достаточно сотни, чтобы со своим понимаем Земли отразить её клочок в AutoCAD на реальной карте точнее, чем тот, кто снимет четыреста точек.

Выигранное время я трачу на поиски монет. Я медитирую, когда ищу монеты. Моё зрение перестроено опытом так, что я вижу все крупинки грунта в отдельности, мне больно смотреть на плохо вымытый пол, потому что я тут же начинаю искать, поэтому часто дома я смотрю в окна и в потолок. У меня в коллекции есть все монеты, когда-либо чеканившиеся на территории Земли обетованной. Когда я сдавал свой мозг в аренду, то больше всего боялся, что это как-то повлияет на мою способность различать под ногами детали почвы. Но этого не произошло, хотя пора бы уж и монетами прекратить увлекаться, ибо предел уже достигнут, дальше следует наваждение.

«Золотые алфавитные знаки», которые обнаруживаются повсеместно и выходят на поверхность, – по конфигурации их выхода на поверхность пытаются понять, где возможна промышленная добыча текста. Шлихи, шурфы, канавы – вся терминология золотодобычи переносится на добычу алфавита, но в пустыне для промывки в анализаторе хватает нескольких капель воды, порой достаточно и слюны – для смазки движений речевого аппарата. Анализатор – специальный аппарат, с помощью которого можно рассматривать песчинки и измерять концентрацию алфавита. Алфавитные знаки повсеместны, но их критическая концентрация предельно важна, потому что в таких местах можно надеяться на обнаружение священных свитков.

Глава 9

Мирьям и город

Всю жизнь ты искал точки, где зрение становилось бы ви́дением. Ты стоял на утёсе терпения, перебирая в горле по молекуле, добиваясь точности. Затем стремился в город, похожий на летающий улей, особенно на закате. По нему ты скатывался в недра пустыни. Ты путешествовал над ней на аэростате, спускался в дичайшую впадину мира и ныне продолжаешь поиск глубин, поиск горы Искушения, вывернутой наизнанку, может быть, мéста, где спрятал лампу раб света, где при обезвоживании слышатся пронзительные слова, ведь только слова дороже всех сокровищ: словами был создан мир. И ты слышишь, что ты один. Ибо кто ты такой? Лишь путешественник в мир иной. Этот город, будь он женщиной, назвался бы Марией. Он похож на разбитое вдребезги зеркало, в каждом его осколке встаёт своё солнце. В каждый осколок ты погляделся, как в оконце. В этом городе не разобраться без теодолитов, секстантов, отвесов и телескопов, увеличивающих предметы, которые лучше бы оставить в книгах. В нём все дороги ведут на край света, отрешённый от мира невесомым морем. В конце концов, этот город похож на книгу, которую читает спятивший археолог. Он бормочет: «Твоя нагота – моя кровь. Я сосчитал лепестки твоей розы». Этот город, подобно батискафным глубинам, требует много света и его получает. Он глотает тебя целиком, как пружину алмазных полей, и разворачивает внутри сетью проулков, чтобы в горле выросли базилик и мята, чтобы твой зевок стал клумбой с розмарином, а сердце – обклёванной булкой, оставленной на приступке. Твои мысли – сором под ногами. Или спешащими вечно людьми в шапках всех сортов. Твои тайные голоса – воплями дроздов. Твой шаг обут теперь в одинаковые башмаки, в которых идут по делам и женщины, и мужчины. Облака здесь похожи на чепчики и тюрбаны или, зимой, на белые рубахи, на ветхую простынь. Твои веки – жаберные жалюзи, твои пальцы – ржавые держатели ставен. Твоя походка напоминает медленный танец со слепой девушкой, лучше чувствующей ритм, чем ты. Твой мозг похож на собрание писем, которые пишутся этим городом миру, позабывшему о нём тысячелетия назад. Твой торс вливается в стволы олив, кипарисы, волосы вспархивают воробьями. Твоё лицо живёт внутри камней, проступает на неряшливых стенах, внимая гудению горлиц, запаху олеандров, шалфея, цоканью цикад на горячих соснах, стрекоту саранчи в сожжённой солнцем сияющей траве, аромату пыли и скользкой хвои. Этот город давно существует лишь в воображении его жителей, стремившихся в него в поколеньях, понемногу свыкшихся с его нестерпимым невидимым золотом, с его камнями, раскалёнными добела временем.

Ипостаси города – продукт особенной, визионерской оптики. Например, Париж точнее всего однажды отразился в зрачках встреченного мной рано утром на бульваре Сен-Жермен человека – истинного денди, в горчично-медовом тренче, в кашне, с бульдогом на шёлковом шнурке, в золотом монокле и перчатках, одна рука сжимала дымящийся мундштук, другая – свёрнутую газету, – и с таким пронзительно невидящим взглядом, будто он не был на улице со времён Бальзака и теперь испепеляет презрением современность. В самом деле, мне до сих пор не верится, что я наблюдал у Клюни этого таинственного субъекта, показавшегося мне точным обликом города. Вот и Мирьям была такой особенной ипостасью Иерусалима.

Мирьям пахла вечером иначе, будто вернулась из галилейских лугов, где настаивались к сумеркам лаванда, тимьян, иссоп. День напролёт она могла провозиться с травяными смесями и гороскопами, которыми потчевала своих клиенток, приходивших полежать на кушетке, повспоминать то да сё, покуда Мирьям фехтовала спицами, иногда откладывая вязание, чтобы взяться за iPad и отстучать в нём пометки к услышанному. В этот момент я перемещался в дальние комнаты или усаживался на балконе, утопавшем в сиреневой бугенвиллее, где раскрывал одну из своих тетрадей, в которых вёл дневник видений, и перепечатывал то, что был способен разобрать, оставляя в угловых скобках многоточия, которые потом инспектировала Мирьям, ибо она лучше меня разбиралась в моём прыгающем, то крупном, то летящем, то словно обглоданном отчаянием почерке, бросавшем слова недописанными. Мирьям было достаточно двух-трёх затяжек, чтобы разобраться, что к чему, и, если строчка не прочитывалась, она выпускала дым и роняла листок: «Rubbish». Она неохотно говорила по-русски, в то время как я обожал её лёгкий фонетический вывих.

А иногда Мирьям благоухала родниковой водой – ароматом проточной свежести, омытых листьев, – прохладной тенью была озарена её притягательная, как родник для путешественника, матовая кожа, – так преступно было к ней прикасаться, будто украдкой в музее к гобелену, с которого она сошла, покинув единорога, держащего в зубах яблоко; она была нежна и певуча, а как я любил, когда она отводила руку… Как я люблю… Похожая на «Венеру с зеркалом» Веласкеса (разве что с чуть более полновесным задом), она садилась с ещё не сошедшим румянцем и закушенным рубцом на губе расчёсывать волосы и заплетать косу, напевая с трогательным, будто со сливовой косточкой во рту, акцентом: «Чёрный ворон, что ж ты вьёшься…» – или ещё одну, на странном языке. Мирьям сказала только, что это давно исчезнувший язык одного из хананейских племён, обитавших в горах близ Петры. Когда-то она разучивала эту песню на частных занятиях по языку, это песня невесты, выданной за нелюбимого. Я замирал при звуках этого напева и однажды попросил её не петь. «Почему?» – «Мне чудится в ней заклинание». – «Чего ты боишься?» – пожала она плечами. «Я боюсь пробуждения духов». Мирьям отвела взгляд: «Они уже здесь» – и быстрыми пальцами доплела косу и откинула её за плечо.

Да, она была женской ипостасью Иерусалима – несколько чёрствой в своей загадочности, в нотках грубоватой прямоты, с которой город не отталкивал тебя, но огранивал, вёл, показывая, что никогда не станет призывать, но всегда вознаградит пытливость. Её глубина и высокие скулы – при тонкости черт и притягательности взгляда – властного, не терпящего сомнений, сочетание страстности и целомудрия – всё это тоже было под стать городу, его милосердной строгости.

Мирьям зарабатывала целительством – психоанализом и гомеопатией, называла себя хилером; я дивился, мол, гомеопатия и астрология – родственники по признаку господства исчезающе малых влияний, – и она смешно сердилась, набрасывалась на меня со своими костлявыми кулачками, но я перехватывал её поперек, и всё заканчивалось поцелуями. Ей иногда рыдали в трубку клиентки, и могла в любой момент явиться мужеподобная дева, ирландка, давно прижившаяся здесь: она была из тех, кто сражён иерусалимским синдромом – вдруг посреди города какого-нибудь обывателя-туриста поражало безумие, и он начинал воображать себя кем-нибудь из библейских персонажей. Некоторых отвозили на родину для реабилитации, а иные оставались надолго, пока их не депортировали за какую-нибудь выходку или помещали в лечебницу до востребования консульством и родственниками. Звали внезапную гостью Двора, я прозвал её Пчёлкой[7], и прийти она могла в любой момент, подобно призраку, – у неё был свой ключ: Мирьям привечала её и позволяла являться, когда вздумается. На порог Пчёлка втискивалась с полными пакетами провизии, которой её одаривали владельцы забегаловок в Арабском квартале, обычно это были банки с хумусом, овощи, оливки, промасленные лепёшки с кунжутом и иссопом. Меня она не замечала – только ещё больше выпучивала глаза, когда я спрашивал её о чём-то, пытаясь разговорить. Облачена она была в некое одеяние, похожее на хламиду звездочёта, на которой понизу золотыми нитками было вышито: I AM A WIFE OF YHV. Мирьям возилась с ней, хоть и вздыхала, что психотерапией бред величия не излечивается, но упорствовала, пытаясь применить идеи исцеления искусством: покупала ей краски, отдала свой мольберт, кисти, запас картона – так что Двора иногда по утрам залезала на крыши домов, окружавших бассейн источника пророка Даниила, где рисовала очередной вид на Храмовую гору с золотой каплей купола мечети Аль-Аксы. Основательно прокалившись и едва не ослепнув под солнцем, к обеду Пчёлка снимала с себя перемазанную краской мужскую рубаху и оставалась в царском своём балахоне, в котором спускалась на площадь перед Яффскими воротами и расставляла картины под цитаделью. Расположившись и пройдясь перед строем, принималась вполголоса кликушествовать, чем распугивала потенциальных покупателей её абстракций, пестревших на камне. Никто, никто, говорит Мирьям, не покупал её картины, зато многие одаривали снедью. Пчёлка являлась, чтобы помыться, оставить часть добычи и направиться к другим ряженым безумцам – Христам, Моисеям, Иисусам Навинам, несчётным апостолам и прочая: беспокойная их компания всегда населяла Старый город, днём бродя по Виа Долорозе или околачиваясь на площади перед храмом Гроба Господня, откуда их регулярно прогоняли то полиция, то храмовые ключники-арабы, – под вечер же всей гурьбой они собирались на пустыре в Гефсимании, где у них было что-то вроде лагеря, и там их не трогали: полиции для контроля было выгодно держать эту публику в одном месте.

При всей своей бытовой трезвости Мирьям была погружена в мистику. На каждый почти случай у неё была припасена молитва, заговор, какой-нибудь амулет, который она доставала и прикладывала к губам или потирала в пальцах, что-то пришёптывая. На среднем пальце правой руки у неё тускнел серебряный слепок с древнего перстня – того самого, с помощью которого царь Соломон извлекал бесов из одержимых, тянул их перстнем как магнитом из ноздри. Копия была исполнена с великой тщательностью, я перенёс себе в блокнот надпись на древнееврейском, выгравированную на внутренней стороне кольца. Под печатью на этом перстне хранился корешок какого-то растения, заповеданного Соломоном: Мирьям была увлечена и ароматерапией – несколько раз на дню непременно давала мне что-нибудь понюхать, всматриваясь в зрачки, отгадывая по ним ощущения. Перстень тоже иногда подносила к моему лицу, чтобы я различил землисто-пряный аромат таинственного корешка, выкопанного в некоем тайном месте Хевронского нагорья в определённую ночь такого-то месяца. Мирьям была настоящей колдуньей, со всеми этими колбами для зелий, пузырьками и бутылочками с настойками, гомеопатическими шариками и толстенными справочниками, которыми были заставлены полки кухни нашей квартиры на улице Исландия. Я робел их даже открывать, боясь, как бы не выпрыгнуло оттуда на меня что-то такое, пресмыкающееся или летучее; как не решался прикасаться к разложенной в кухне в строгом порядке посуде, чтобы не попутать парадные молочные тарелки-ложки с мясными (она специально держала для меня одноразовую посуду, если мне придётся кормиться самому, пока её нет дома). Корешок под печатной крышечкой её перстня должен был проникнуть в мою носоглотку и облечь рецепторы, чтобы кинуться дальше – в мозг, обхватить, спеленать – и тогда бы Мирьям смогла из ноздрей моих извлечь беса: она объясняла, что так поступал с бесами царь Соломон, собирая их в артели, трудившиеся на строительстве Храма. В какой-то момент я стал всерьёз вслушиваться в аромат, способный свести с ума, он начинал на меня действовать спустя несколько секунд, этот запах – смесь дублёной кожи, молотого кофе, дроблёных кедровых орешков и ещё чего-то – крови, что ли, солоноватый, морской такой запах. Приносило ли мне это облегчение? Мирьям было виднее.

Один из Иисусов – с воодушевлённым лицом и длинными волосами, в белом добротном хитоне – расхаживал по Старому городу с надкусанным зелёным яблоком в руке. Он маслился от внимания туристов, пялившихся на него, и всегда был не против поговорить, озадачить проповедью, хитроумным, как только ему казалось, вопросом; проповедь у него редко когда задавалась, потому что после первых натужных фраз он вдруг протягивал яблоко, говоря театральным баритоном: «Этот плод подарил мне Стив Джобс. Ради Отца Моего – вкусите и вы от благости земной». Когда туристы от него оттаптывались, Иисус вгрызался в яблоко и с яростью поедал его без остатка. После чего смятенно вышагивал взад и вперёд и, разогнавшись, устремлялся к храму Гроба Господня, где у входа в эфиопскую церковь сидел единственный верный слушатель – бессловесный, вечно дремлющий монах неимоверной древности, может быть сам царь Горох.

Эти люди, говорит Мирьям, сражённые иерусалимским синдромом, всегда населяли город. Здесь более или менее все сумасшедшие, по крайней мере, вздыхает Мирьям, к Иерусалиму тянутся те, кто был не способен обрести опору в реальности и теперь ищет опору в воображении. Тут реальность словно бы сдёрнута со своего места. С одной стороны, комар носа не подточит, с другой – она, реальность, слегка не совпадает сама с собой. И в имеющийся зазор сквозит что угодно. Если лишить этих людей их веры, говорит Мирьям, они проживут не дольше рыбы, выброшенной на берег.

Яблочный Иисус любил болтать и играть в нарды с эфиопским монахом, прямым потомком царицы Савской. Эфиопская церковь – правый придел-пристройка храма Гроба Господня, через неё по узкой лесенке можно выбраться на крышу Храма, к куполу над Голгофой, откуда из оконцев, похожих на бойницы, иногда доносится пение – в обмен на пыльные лезвия солнечного света, расклинивающие свечной сумрак под ним. Справа от купола налеплены соты монашеских келий, образуя глинобитную африканскую деревеньку, в проулках которой проплывают или сидят на порожках улыбчивые, длиннополые, в шапочках, эбонитовые монахи; и здесь одна из последних станций пути Христова: к куполу приходят группы верующих – романоязычные, корейцы, индийцы, кто угодно; они становятся благоговейно на колени и склоняются над раскрытыми молитвенниками. А пока поднимаешься на крышу, сказала Мирьям, поправляя платок на голове и пропуская меня вперёд, есть чему подивиться, вот, скажем, обрати внимание на эту фреску – на ней царь Соломон встречает царицу Савскую, мать всех эфиопов, а при нём телохранители в лапсердаках, штреймлах[8] и при серпантинных пейсах – такова наивная вера детей Малкат Шва[9]: «Эфиопы верят во многое, но никому не доверяют», – пояснял Каифа, который когда-то привёл нас сюда впервые. «Кто это – Каифа?» – «Петька, наш отчаянный друг и учёный собутыльник. Тебе нужно его узнать поближе. Когда-то мы с ним много ходили в походы и мечтали организовать турбюро OneWay – с необычными экскурсиями в заповедные места. В такие, что недоступны ни знаниям, ни смелости обыкновенных гидов. Кто из вменяемых путешественников готов соваться под прицел палестинских пограничников или общаться с военной полицией? А Петька с подельниками запросто могли зависнуть на несколько дней на палестинских территориях, где археологические парки законсервированы до лучших политических времён. Они любили Самарию, я была с ними в ущельях под Бейт-Хороном, с ночёвкой среди оливковых садов на руинах двадцатипятивековой древности. Так я выспалась под Млечным Путем на гефсимане!» – «На чем?» – «На гат шамне – на каменном, набравшемся за день солнца, диске масличного пресса. А как хорошо утром вскипятить чайку, добыв воды из колодца, которым мог пользоваться ещё Иисус Навин…» – «Каифа… Что за прозвище такое?» – «Когда Петьку распирало от кайфа, он напевал арию Каифы из Jesus Christ Superstar. Была я с ними как-то в Бет Шеане, там он показывал, где какой эпизод оперы снимали». – «А можешь меня свести с Каифой?» – «Попробую, – кивнула Мирьям, – если только он не умотал куда-нибудь читать лекции. Он то в Мюнхене, то в Гренобле, то в Милане. В безденежные времена Каифа подбивал меня ехать с ним в Эфиопию. Там, в горных недоступных монастырях, можно отыскать никому не ведомые рукописи. Там когда-то нашли одну из книг Еноха, отрывки которой были известны только на древнеславянском. Для штурма эфиопских монастырей Петька обзавёлся верёвками, карабинами, тренировался лазать по отвесам в Эйн-Прат – это водоносное ущелье, откуда родом пророк Иеремия. Каифа учил эфиопский и водил нас сюда, на крышу, поболтать с монахами, разделить с ними лепёшки с горсткой изюма. Хотел привлечь к скалолазанию и меня, да куда там. Нет, мы всё-таки разок ездили в Рас-Дашан. И там поругались в очередной раз. Хотя не помню, врать не буду. Вообще, мы много где побывали вместе – на Крите, Мальте, Сицилии, в Греции. Я с ними была десять дней в Восточной Анатолии. Ты был в Каппадокии?..» – «Так познакомишь меня с Каифой?» – «Ту апостольскую братию, – продолжала Мирьям, усаживаясь на ступеньки справа от входа храма Гроба Господня и доставая кисет, чтобы свернуть самокрутку, – полиция выдворила сначала за пределы Старого города, а потом и из страны. Власти опасались массового психоза. Представь, наступает Рождество, и у наших клиентов, пребывавших в ожидании катаклизма на сломе тысячелетий, случается обострение». – «А в чём опасность?» – «Допустим, – Мирьям закуривает и скашивает глаза на старуху, сидевшую на одной с ней ступеньке: она кинулась прочь от табачного дыма, но натолкнулась на молодую женщину с заплаканными глазами, в платке и с пучком обожжённых свечей, которая пятилась из дверей Храма, крестясь и кланяясь, – кто-нибудь из мессий поведёт толпу на Храмовую гору. Они же все хотят восстановить Храм, воцарить мошиаха, встретить последние времена. Я ещё успела, – говорит Мирьям, и я замечаю лучики морщинок у её глаз, которые тут же разглаживаются, но печаль остаётся во взгляде, – застать их в Гефсимании. Они стояли лагерем в молодой оливковой роще, через неё мальчишки на закате проводили козьи стада, приставая к туристам, что забредали сюда на огонёк костра, прижимая к животам фотоаппараты: "Ялла, ялла! Пикча, пикча!"; хватали из стада и подносили к ним шёлкового козлёнка, предлагая сфотографироваться с ним: "Тэн шекель! Тэн шекель!" В основном у костра собирались англоязычные безумцы, одно время ими верховодил плечистый рыжий австралиец, погибший там же от инсульта: говорил, говорил, кукарекал, пел песни и гимны, снова кукарекал, изображая апостольского петуха, цитировал вразнобой из пророка Иеремии – и вдруг рухнул замертво. Тогда это сильно расстроило всю компанию, говорит Мирьям, возникла борьба за власть, но зачинщика смуты предали остракизму и не подпускали близко, бросая в него камни, невзирая на присутствие полиции тут, в Гефсимании. Обычно, – говорит Мирьям, – я перехватывала Пчёлку и вела её в фалафельную на углу нашего проулка и Бецалель, где кормила и выслушивала, как она с набитым ртом сообщала последние сводки – кто что сказал, кого из апостолов забирали в участок, кто новенький появился. Под конец царица переходила к жалобам: ей было предписано амбулаторное лечение, раз в неделю я ей выдавала оранжевые капсулы, – а жаловалась Двора на то, что жизнь с лекарством ей не мила – скучна и безвидна, поскольку, говорила царица, раньше я могла закрыть глаза и рано или поздно предо мной являлось существо в виде радужной галактической спирали – высшее существо – центр и первопричина Вселенной, я могла слышать его пение, а теперь я живу, как все, мне невыносима моя обыкновенность, говорила Двора и, посидев ещё немного, брала свою пластмассовую арфу – она всюду ходила с ней в обнимку – и шла на Бен Иегуда играть для туристов, бросавших ей иногда монетку-другую. Тучная, в замызганном, пошитом из занавески платье, она перебирала сонно струны, умудряясь посреди иерусалимской суеты и кипения создавать островок задумчивой заунывности. Однажды Двора перестала брать лекарство – не поддавалась ни на какие уговоры и через неделю исчезла с концами. Вероятно, теперь она обретается у себя в Дублине».

Любое движение Мирьям, поза – были царственны. Я знал, что у неё в Англии живёт дочь, и представлял себе, как могла она рожать, воображал её в совсем не царственных обстоятельствах – и всё равно выходило так, что хоть картинку для святцев по Орлеанской деве пиши: родильное ложе – трон, потоки бордовой парчи и белого шёлка, залитого кровью и морем, сошедшим из чрева, и по нему – алые паруса и тростниковые заросли, корневища, остров Буян, – ничто в её облике, казалось, не указывало на то, что её предки – рабочие и крестьяне.

Три солнца – ночное, дневное и подземное – сопровождали тогда меня в Иерусалиме. Мирьям была моим проводником в толще тайны, в которой она иногда раскрывалась лоном, совмещённым с раскалённым зенитом, и на закате сменялась сочащимся лунным светом. Время, проведённое с ней, было сродни затмению – отчётливому сну наяву, в котором вновь творилось нечто неподвластное, но прихотливо увязанное с прошлым, пустившим корни в будущее.

Мирьям была цветочным созданием с ромашковой терпкостью, с жасминовой нежностью, – так она благоухала в ладонях, понемногу распаляясь, начиная вздыхать и потом задыхаться.

Мирьям была вхожа в эзотерическое сообщество Иерусалима, собиравшееся в Соломоновой пещере. Это было что-то вроде клуба, двое его ведущих членов были богатыми французами, в нём состояли даже несколько людей из правительства, иногда тут появлялся сам премьер-министр, – собрания посвящены были в основном благотворительному благоустройству Иерусалима, ни слова о сионизме, ни слова о международном положении, зато потом следовал ужин в башенном масонском здании YMCA, рождённом под куполом города автором ещё одного грандиозного пирамидального шпиля, так же архитектурно закрепившего идеи вольных каменщиков под небесами младшей сестры Земли обетованной, – вертикалью Эмпайр-стейт-билдинг на Манхэттене.

Мирьям всё про всех знала в Старом городе, у неё были свои потайные дворики для посещения – в этом лабиринте камней, заросших садиками, – в Армянском квартале жила её подруга-археолог, чья семья населяла уютный дворик, украшенный лазурными изразцами с разломанным гранатом. Мирьям приносила ей в дар как удобрение пакетик сухого помета горлинок, которых прикормила у себя в палисаднике, – это их гуденье не давало мне выспаться; имелся среди её знакомых также магрибский маг из Мамлюкского квартала – проживавший за резными древними воротами, бывшими высотой по грудь жирафу, которые впускали, казалось, когда-то великанов – телохранителей султана, – это был старик в цветастых бархатных портках и шапочке из той же ткани, иссушенный до такой степени, что хотелось взять его на руки, как ребёнка. Он отсыпáл ей сухих толчёных трав, которыми Мирьям обкуривала своих клиенток, страдающих мигренью, – кислый запах дыма каждый раз доносился до спальни, и я, поглядывая за окно на озарившего его внезапно залётного удода, вспоминал подмосковную лесополосу, где мы в детстве, жмурясь и плача от кислого дыма, вдыхали из тлеющей газетной «козьей ножки» содранную в кулак со стебля сухую полынь: по памяти за берёзами проносилась с воем торможенья электричка, и удод взлетал, вспугнутый отбывшей восвояси сутулой, пришаркивающей босоножками дамой лет пятидесяти пяти, содрогавшейся от приступов слезливой меланхолии.

В первые же дни жизни в Иерусалиме я обнаружил здесь такое явление, как солнечный ветер. Скажем, вы в Рехавии, четыре часа пополудни, ноябрь. Время от времени слышно гуканье горлинки. Чуть погодя на выдохе легонько ударяет ставень и гремят понизу сухие листья. Солнечный ветер – предвестие оптически странной зимы, во время которой солнце смежает веки лишь на день, на два, а в остальное время чаша горных склонов наполнена куполом просеянного сквозь толщу прозрачности света, приближающего c удивительной пристальностью обрывы и склоны, обведённые витками дорог, слепящие маковки монастыря, окна и крыши, и вот снова ветер вздыхает, дует на свечи кипарисов, наполняя и обшаривая парусные кроны сосен. Сначала я мыкался по хостелам, стараясь, вернувшись, скажем, из Эйн-Керема, приходить за полночь, когда все уже спят. Коротая вечер, я мотался вдоль стен Старого города, от Яффских ворот к Сионским, мимо арабских мальчишек, гонявших мяч по вытоптанному газону – в свете прожекторов, выхватывающих освещёнными параболами стены, – глядя, как текут огненные ручьи дорог от Мамилы к Геенне, от Шотландской церкви к Мишкенот Шаананим – первому кварталу, выстроенному вне стен; или сидел на крыше Австрийского хосписа, погружённый в бледные звёзды, поглядывая на Храмовую гору с тускневшим куполом Аль-Аксы на ней, с силуэтами башенок, минаретов, цитаделей, мостиков и сходней, ведших с крыши на крышу, в сторону ворот Ирода, к Музею Рокфеллера – колониальной мавританской жемчужине, прозябающей в Восточном Иерусалиме. Я любил посидеть во дворе музея, где растёт сосна, дававшая тень ещё чуть ли не Эзре-книжнику, когда тот из трёх обгоревших свитков переписывал Тору для Израиля, для народа, созданного текстом и для текста. Экспозиция музея не менялась с 1950-х, и план её отпечатан чуть не на ротапринте с лирами на ценнике – что, подобно патине, мне лично внушало особенное расположение. Именно во дворе музея однажды мне стало не по себе от преследовавшего чувства, что весь город, даже новейший, составлен из разной толщины временных пластов – проницаемых, пробитых в неожиданных местах замысловатыми ходами, сквозь которые иногда бросаются под ноги духи древности. От этого Иерусалим кажется полупрозрачным, как разожжённые угли. Его камни раскалены временем. Город этот – аккумулятор времени, и может не только его, время, накапливать, но и отдавать. Эсхатология изначально взяла в прицел этот город и держит его на мушке уже которое тысячелетие: он желал бы ускользнуть, но не в состоянии сбросить с себя накопленный смысл, которого бы хватило на целую отдельную планету.

Было время, когда ежедневно я посвящал себя проникновению в улочки Старого города или выбирался бродить в Рехавию – среди образцов баухауса, заросших бугенвиллеей и плющом: в зависимости от маршрута я иногда представлял себя иглой, опущенной в звуковые бороздки улочек города, с помощью которой город извлекает свою особенную мелодию. Я слышал её отчётливо, и она – непростая, обладавшая своим внутренним развитием, то сложная и ломкая, то властная и лёгкая, скорбная или тревожная, – музыка города, случалось, увлекала меня, как только я ступал на его улицы, соскочив с подножки автобуса или маршрутки. Порой она становилась то тише, то громче, но звучать не переставала, даже когда я часами просиживал на крыше Австрийского хосписа, понемногу подкручивая ролик бинокля, натыкаясь окулярами то на раскачивающиеся в окне силуэты молящихся, то на мальчишек, пинками подгоняющих козу по склону Геенны; и после захода солнца подсвечивал телефоном страницы путеводителя, пытаясь сориентироваться, выучить названия обозреваемых в сложном нагорном рельефе районов. Наконец я ложился навзничь на прогретый бетон и смотрел, как созвездья дрожат в восходящих от разогретых камней струях воздуха.

В хостеле у Дамасских ворот я поселился в тесноте, но не в обиде – в пёстрой толчее, стекавшей от ворот в горловину, я чувствовал себя как рыба в воде, всматриваясь в неё, как в детстве в узоры калейдоскопных цветных стёклышек; особенно мне нравилось в канун Субботы, когда закат тепло опускался и золотил покоем камни, стены, возносил вокруг нагорья и растворял линию горизонта на востоке, – выйти за ворота к северу, присесть на камушек, как на завалинку, чтобы хорошенько снова рассмотреть толпу, хлынувшую после пятничной молитвы в Львиные ворота с Храмовой горы и теперь огибавшую стены Старого города. Я не был ещё на Храмовой горе и не мог оторваться от этой текущей с напором толпы разносортных приободрённых людей, только что упиравшихся лбом в грунт, возможно в том самом месте, где стояла Святая святых, куда первосвященник заходил лишь раз в году – в Судный день, с повязанной на щиколотку красной бечевой, за которую можно было в случае внезапной смерти вытянуть его труп. Я иногда думал об этой нити, о том, что она отчасти Ариаднова. Однажды у Стены Плача мне кинулся навстречу человек, схватил меня за руку, мгновенно повязал красную шерстяную нитку на запястье и стал бормотать молитву, а потом истребовал денег. Я дал ему двадцатку и спросил, что за нитка. «На счастье, на удачу», – объяснил он, и я не сдёрнул её, так и ходил, поглядывая на правую руку, вспоминая, как когда-то мой знакомый поэт являлся на свои вечера с ниткой на запястье, особой нитью, выдернутой им украдкой из мемориального кашне Бориса Пастернака в переделкинском музее: он где-то вычитал, что шерсть – символ тучных стад Иакова и тем более касавшаяся когда-то шеи автора «Поверх барьеров» – обязана принести ему удачу.

Прошёл месяц, а я уже погрузился в обильный смыслами, наполненный и одновременно опустошённый древностью город, чьи старые, ноздреватые от старости камни напитаны сумраком тысячелетий. С одной стороны, время и прозрачность в Иерусалиме отложены в многослойную осадочную толщу мусора и праха, раздражающую своей непреодолимостью. Во многих местах она обнажена кисточкой и шпателем археолога – там и здесь на раскопе встречается бронированное окно или решётка, в ячеи которой туристы кидают мелочь, достигающую календарного среза времён Ирода, например. С другой – пышная слойка эпох оказывается податлива усилию сознания, подобно тому как мгновенно сжимается в щепоти бутон свежего круассана.

Я пытался следить за Мирьям, но рано или поздно оказывался наедине с городом в том или ином месте. Как бы то ни было, пространство Иерусалима более всего напоминает пространство текста: его полупрозрачные камни – словно бы не существующие, ибо что может быть беспредметнее слов или груды камней, наваленных в местах баснословных событий, о которых ничего не известно доподлинно, – и в то же время эти камни раскалены смыслом, содержащимся во множестве основополагающих текстов, вступающих одновременно в сопротивление и создающие глубину видения. Рядовой поход за хумусом, который каждую неделю норовил закончиться накануне Шаббата, вдобавок сверхъестественно серьёзное к нему отношение Мирьям, будто это был не толчёный нут, а хлеб насущный, проводил меня через самое чрево города, и я мог видеть то, что сокрыто обычно от туристов: драку мальчишек, семейную ссору, бурлящую канарейку в клетке, выставленной за окошко, сплетение воздушных линий, часто отмерших чуть не век назад, ещё в допотопной кручёной изоляции из вощёной бумаги, на керамических крепежных пеньках… А вот слышится речь строителей, выкладывающих на крышах армянского квартала надстройку с осколками стекла в стыке цементированных камней, чтобы сравняться с балконами нового дома: Иерусалим такой – тесный и укрытый от соседства («Сосед хорош, когда забор хорош»), ощетинившийся стеклянными клыками.

Мирьям отличалась от многих женщин тем, что у неё всегда было на уме что-то своё, отдельное от обыденности, – в Старом городе она непременно шла прежде всего в храм Гроба Господня и поднималась на Голгофу приложиться к кресту, необъяснимо, и только после этого отправлялась за каким-то волшебным хумусом, добываемым в крохотной лавчонке, в набитом специями пёстром закутке в одном из переулков, точнее, щелей, отходящих от Цепной улицы.

Как-то под Рождество я бесцельно бродил по Иерусалиму, затёсывался среди садящихся передохнуть на площади у входа в храм Гроба Господня – на согретые, зализанные временем до блеска каменные ступени, и уже мне чудилось, что становился я понемногу невидимым, как вдруг вечером посыпал снежок и морозец прихватил щёки. Тогда я пошёл и выпил две рюмки арака в кофейне, спустился меж запертых на засовы лавочных ставен, вернулся на ступени к закутанному по макушку старому эфиопу, который, посидев со мной рядом, благоухая шалфеем и пылью, ушёл погодя к себе в церковь. Я, совсем уже замёрзнув, вошёл, ослепнув от запотевших очков, и поднялся на Голгофу, чтобы отогреться, разомлеть и задремать на скамье, под жаркое потрескивание свечей. Меня разбудил священник с цветочным оросителем в руке, которым он ловко гасил свечной костёр, и что-то забормотал, потягивая за рукав, – я пошатнулся при вставании и не сразу решился шагнуть на крутые ступени, ведущие вниз, в декабрь.

Глава 10

Львиные ворота

Мой брат Кома странный человек, ему иногда мерещатся духи. Они собираются за его столом, обедают из пустых тарелок и рассуждают, как бы выжить брата из дому. Он говорит, что привык к ним, – это пожилые мужчина и женщина; обычно они мирные соседи, вечером попьют чай и улягутся спать. Но иногда духи ополчаются на него, и тогда брат в отчаянии звонит мне.

– Я больше не могу! – кричит он.

– Кома, умоляю, оставайся дома! – бормочу я, понимая, что следующие два дня можно вычёркивать из жизни.

Мой брат младше меня на пять лет, из-за него я лишился детства. Маленький любимчик позволял себе что угодно, превращая весь мир вокруг себя в ящик с игрушками. И только после смерти родителей я понял, что оказался беспомощен в этом противостоянии.

Брат работает на почте – в основном сортирует квитанции и раскладывает по полкам посылки. Это немногое из того, что ему могут доверить. Он никогда не был женат, я тоже, но по иным причинам. Впрочем, до пенсии мне далеко, и это то, что меня греет всерьёз. Я не знаю, как жить, если мне не надо будет утром закидывать оборудование в машину и ехать куда-нибудь на съёмку.

Эмиграция поступает с людьми так же, как повар с картошкой. Из меня она сделала человека с теодолитом, и глаз мой превратился в рассечённый рисками окуляр.

Когда мой брат звонит мне, это означает, что он перестал принимать лекарства, и теперь я должен отлавливать его по всему Иерусалиму, чтобы накормить таблеткой. Обычно он не сопротивляется, но сначала попробуй его найти.

Первый раз он сбежал лет в шесть, прочитав книжку о полярниках. Решил ехать на помощь Папанину, но я случайно встретил его после школы на автобусной остановке. Он стоял в отцовской кепке, нахлобученной на уши, и ждал автобуса.

Это был для меня самый лёгкий его побег – я схватил брата за шиворот, он ничего не видел из-под козырька и не вспорхнул.

Теперь отца нет в живых, всё та же кепка по-прежнему висит на вешалке у порога родительской квартиры – в старом доме на окраине Иерусалима, где теперь в одиночестве живёт мой брат. Иногда, когда я гощу у него, я украдкой прикладываю кепку с изнанки к лицу и тихонько вдыхаю отцовский запах.

Мне нравится моя работа: каждый день я имею дело с землёй, которая когда-нибудь извлечёт из меня хоть какой-то смысл и пустит его в корни сочной травы, воскрешающей после дождей пустыню.

С теодолитом наперевес я изучил каждую складку на теле страны, каждое ущелье, каждый овраг, каждую трещинку на склоне водораздела.

Я продолжаю интересоваться историей, лично меня прошлое человечества успокаивает, потому что оно уже случилось. Смысл жизни, точнее, его отсутствие, в том и состоит, чтобы научиться сосуществовать с забвением. Но это только сказать легко. В реальности хоть сознание моё и проясняется, но в то же время с покоем растёт беспомощность. Это похоже на то, как однажды в детстве мы с братом пошли на лыжах в лес, попали в метель, а на обратном пути я решил срезать через поле. Мела вьюга, и через несколько шагов мы оказались в «молоке». Топчась по кругу, мы начали промерзать и с трудом вышли обратно к деревьям, где царило затишье и можно было отыскать лыжню. Сейчас мне кажется, что я снова стою посреди метели, но на этот раз произошло то, чего я так боялся: я потерял брата.

Кома – это потому, что мама звала его в детстве Комочек, а когда подрос – так и остался Комой.

Мой начальник Нисим понимает мои проблемы с братом, и когда такое происходит – он сердится, конечно, но не на меня, а на Кому. К тому же я один из немногих в конторе, кто соглашается работать в пограничной зоне.

Я вышел на заправке, позвонил Нисиму, выслушал его проклятия и обещания явиться и самому навалять Коме. Решил выпить кофе и уселся за столик. Пульсация цикад и пение дроздов заглушали шум трассы. Я снова позвонил брату и терпеливо досчитал до десяти гудков, прежде чем включился автоответчик.

Мой брат Кома – одна из достопримечательностей иерусалимского района Исландия. Но Кому знают и в Старом городе, там он тоже как рыба в воде. Прежде чем отправиться туда, я иду ещё в одно убежище моего брата – Музей Рокфеллера, неподалёку от Дамасских ворот. Кома любит побродить, а потом задремать на каменной скамье в наполненном древностями особняке. На полках и витринах особенно заметен пантеон языческих божеств – божков скромных и величественных, яростных и смирных сгустков силовых полей мироздания и мнительности. Наверное, Кома чувствует себя рядом с идолами уютнее, чем с людьми и духами. Человек вместе со своим неизменным на протяжении тысячелетий телом по-прежнему мал и пронзительно слаб, несмотря на путь, пройденный от саблезубых тигров до крылатых ракет. Конечно, детство человека – это отчасти детство человечества. Но там, в музее – среди фигурок пенатов[10] и женских форм пышущего плодородия, – там чувство жалости к человеку, древнему и современному, встревоженному и уповающему, мучающемуся и молящему, – особенно пронзительно, и Кома, вероятно, принимает его отчасти на свой счёт в качестве утешения.

Я пробежался по пустым залам музея и расспросил знакомого смотрителя. Старик-араб, сидевший во внутреннем дворике подле кальяна, сказал, что брата не видел давненько; он непременно позвонит мне, если тот зайдёт в музей.

Иерусалим раскрывается на закате, его подлинный цвет – загорело-телесный, бронзовеющий, золотистый. Говорить об архитектуре Иерусалима можно только в том смысле, насколько она, архитектура, незаметна – на этих горах, среди этих садов.

Где-то я читал: «Лунатик видит луг, стоящий на кротах»; так и жители Иерусалима похожи на лунатиков, потому что обращены большей частью в незримое, в созидательный сон.

Иногда мне кажется, мой брат видит свой собственный особенный сон, и я не могу отринуть его полностью.

Главный житель Иерусалима – некая сущность, вобравшая в себя сразу и прошлое время, и будущее, жаждущая мира и угрызений совести… А вот и та самая синагога, Кома может быть и здесь. Когда-то, в первые недели в стране, в осенних холодных потёмках на Йом-Кипур отец привёл нас в неё сюда. Народу было не протолкнуться, раввин произносил проповедь, все слушали увлечённо. Рядом со мной стоял китаец, средних лет, с выражением страшного почтения и трепета на лице. На голове у него вместо кипы был мятый носовой платок. Он ничего, как и мы, не понимал, но, наверное, думал, что это не проповедь, а молитва, и раскачивался в такт размеренной риторической интонации оратора и что-то шептал. Я поглядывал на него и запомнил его взмокшее от почтения лицо. Кома тоже достал платок, и они оба с китайцем стояли у стены и раскачивались в такт завываниям хазана.

И здесь нет Комы.

Однажды я таскался с теодолитом не где-нибудь, а там, где Александр Македонский вёл переговоры с иерусалимским первосвященником. Откуда только я не возвращался!

Да, тут под ногами – само время. Хрусталик небес всматривается пристально в него. Ни единого облачка – ни единой мысли. Время – это левиафан: ибо забвение самый могучий зверь на свете. Кто справится с забвением?

А ведь скоро Новый год. 31 декабря Кома приезжает ко мне с тортом. Точнее, с тем, что от него осталось по дороге. Он ест только сладкое, у него сбоит в мозжечке центр насыщения. Чёрт, подвернул ногу, как больно, но вроде ничего, ничего, как-нибудь доковыляю, хоть и в гору.

Улицы Иерусалима в основном устроены по принципу веера и дуг: в крупном масштабе – проведённых по направлению к Старому городу; в локальном – осваивающих террасы гористой местности. Рёбра веера покрывают удаление от Храмовой горы или смещение по ярусу; дуги обеспечивают сообщение по всей поверхности террасы. Рельеф Иерусалима и предместий – уступчатый, со множеством долин, ущелий, оврагов, плато. Это славная и редкая топология: сегодня можно выйти по одной из дуг и в каком-то месте, перейдя на одно из рёбер, достичь Яффских ворот; а завтра отправиться по дуге в противоположную сторону и, незаметно скользнув по иному ребру, прийти всё к той же Цитадели Давида. Ты движешься по поверхности сферы. Идешь ли налево, направо, вверх или вниз – всё равно сваливаешься к сердцевине: к одним из городских ворот, за которыми пространство вообще исчезает, благодаря своей особой туннелеобразной сгущённости.

При этом Старый город – не сфера, а шар, ты можешь двигаться в нём вверх и вниз, как червь в яблоке: от Котеля по археологическим шахтам и арочным проходам, по улицам, изгибающимся и рассекающим; есть и непрерывные маршруты по пространству крыш, это особенно увлекательный и не слишком доступный вид спорта, так передвигаются военные патрули.

Где же Кома, где этот чёртов псих? Третий час я мечусь по крытым улочкам, зажимаю украдкой нос, когда миную лавки специй и мясные прилавки, полные сладковатого запаха разверстой плоти. Пускаю слюну, замедляя шаг у прилавков с горячими лепёшками, посыпанными кунжутом и иссопом, толкаюсь с туристами и у храма Гроба Господня ищу глазами Абдуллу – невысокого, коренастого, похожего на мула, с высокими скулами и чуть выпирающими зубами, необычайно подвижного парня – он из семьи «хранителей ключей» и обычно налажен отцом присматривать в целом за порядком, и у него бы спросить про Кому…

Старый город полон сумасшедших, некоторые денно и нощно плетутся с молитвенниками по станциям Страстей Христовых, некоторые таскаются со здоровенными крестами, впрочем, чаще всего к комлю привинчены колёсики, как у продуктовых тележек. Есть среди них и женщины, есть тихие и безбровые, закутанные с ног до головы, а есть порывистые, всё время на взводе, с распущенными волосами, как одна ирландка, третий год ошивавшаяся в Старом городе и по монастырям в Иерусалиме и окрестностях – в кашемировом балахоне с вышивкой золотом по подолу: «Я жена Яхве». Кома в своём состоянии тянется к этим ряженым, однажды я нашёл его на Голгофе бьющим земные поклоны с каким-то мужичком в натуральных онучах и тулупе. Но и в храме Гроба его никто не видел. Я дождался, наконец, Абдуллу, оставил и ему номер телефона. На выходе с площади он меня перехватил: «А в Гефсимане смотрел?» – «В Гефсимане?..» – растерялся я. Да, да, конечно, близ Гефсиманского сада есть не то пустырь, не то грунтовая стоянка для автобусов, привёзших туристов на Масличную гору, там собирались иногда вот эти бесноватые. Некоторые из них там ночевали, кто-то поставил палатку, но держал там свой бродячий хлам, кто-то кипятил чайник, в общем, табор есть табор.

Делать было нечего, и я двинул к Львиным воротам.

Иерусалим настолько бездонный город, не просто «отдельная вселенная», а универсум, связанный и отражающий весь мир, всю историю и – самое главное – настоящее и будущее. Подъём с запада в Иерусалим по одному из двух шоссе – этот путь совсем не рутина, а что-то похожее на медитацию. Трудно объяснить, но в Иерусалиме все немного сумасшедшие и многие терпимо относятся к сумасшествию настоящему: я годами, проходя мимо, наблюдал полноватую женщину на улице Яффо напротив дома с солнечными часами, – она стояла у мольберта с высохшей палитрой и сухой кистью поправляла что-то невидимое на остановившемся много лет назад полотне с тем самым недописанным домом с солнечными часами, отбрасывавшими стрелку тени от второго подземного солнца. И на закате становится понятно, откуда кружащее лёгкое безумие: при заходе солнца весь город преображается в золотистом отливе по белому камню, становится драгоценным, и Иудейская пустыня волнами холмов проступает у горизонта; ощущение возникает, будто находишься на краю земли, ибо за пределами Иерусалима немедленно начинается километровый спуск в самую глубокую впадину планеты. То есть я не знаю ещё ландшафта, который бы так священно – хоть и лишь на четверть часа – оставлял бы вас наедине с небесами.

Белый известняк – минерализованные миллионы лет доисторического океана – теплеет на закате, и сезанновский персиковый оттенок камня вторит черепице крыш квартала Ямин-Моше и Синематеки. Узкие ленты изгибающихся пешеходных мостиков открывают наблюдателю «поприще воскрешения последнего дня» – долину Кедрона, реки, куда стекала жертвенная кровь, употреблявшаяся садовниками как удобрение. В Иерусалиме до сих пор можно встретить землевладения, чьи почвы обладают необъяснимой тучностью, все эти висячие сады и садики за монастырскими оградами удобрены кровью жертвоприношений, искупивших множество смертных грехов, удобрены самой жизнью. Туда же, к Кедрону, ныне взятому в трубы, от Храмовой горы вели подземные тоннели, по которым выносились нечистое и разбитые идолы, свидетели неустанной борьбы пророков с язычеством. Если с этого самого места, где я сейчас прохожу, забраться на городскую стену, к северу откроются купола монастыря Гефсиманского сада и череда кое-где врезанных в скалу гробниц, одну из которых приписывают Авессалому. Она полна камней, многие века бросаемых в провалы её стен в знак презрения к непокорному царскому сыну…

Я выхожу из Львиных ворот, из-за стен с глухим дребезгом доносится бой колокола. Всё вокруг залито маслом заката. Совершенно беспримесное, исключительно ландшафтное зрение покоряет и изменяет сознание геодезиста, и его глаз не в силах оторваться от этого тихого отсвета, который преображает всё вокруг таинственной прозрачностью. Иерусалим словно приподнимается над собой – ещё выше в небо: вот откуда это ощущение, что здесь ты будто на Лапуте, на некоем парящем острове.

Кома, Кома, бедный мой брат. Хорошо, что мать уже не может волноваться о тебе. Сыплет, сыплет иней среди звёзд в узких улочках старого, старого города, который всегда был полон человеческой надежды. Духи милосердия и утешения – хрупкие, как кобальтовые стрекозки, небольшие духи покоя – населяли всегда этот город плотнее, чем другие города, – ютясь на чердаках и крышах, на балкончиках и заброшенных винтовых лестницах. В Иерусалим всегда прибывали люди, одарённые сомнением.

Кома сомневается постоянно, он может зависнуть перед умывальником, меняя местами зубную пасту со щёткой. Сомнение – младшая сестра раскаяния. Мне всегда представлялось запредельное – потустороннее – существование вознесённым сомнением, разложенным им по неким воздухоносным ярусам, мосткам, островкам, подобным иерусалимским ландшафтным ступеням, террасам, площадкам, мостам, пролетающим над пропастями с одного склона ущелья в тоннель другого; я воображаю потусторонний мир подобным гнездовью, этаким многоуровневым счастьем пребывания: вот как, например, попасть после смерти куда-нибудь в метафизический лофт, антресоли – в голубятню, где души – птицы: время от времени голубей там выпускают полетать, пополоскаться в синеве под заливистый свист, насладиться небом – и принимают их обратно, сыплют им зерно, пускают к поилке…

Кома, Кома, где ты, родной идиот? Иерусалим похож на росток гороха, поднявшегося выше неба, на разветвлённую воздухоросль – вспомнить шалаши на деревьях детства! – и вот такое птичье существование прекрасно и уютно: великолепен обзор, всё кругом и далеко видно, при этом всё твоё – и нет никакой скученности, каждый обитатель есть отдельная веточка небесного дерева.

В начале спуска в долину Кедрона небо затянулось рыхлой тучей, и набежали сумерки. Потянуло холодом, и скоро облачные клочья поволоклись по двум вершинам Масличной горы. Петли дорог осветились плотными огнями фар, и на двух минаретах один за другим закричали муэдзины, в холодящем воздухе их пение зазвучало с тоской и отчаянием. Но когда я миновал на подъёме колонный портик церкви Всех Святых, наступило сумеречное затишье, и под ногами там и здесь хрустнули ледком подсохшие после дождей лужи. Ноздри почуяли морозец, пальцы сжались в кулак.

Туча хмурилась навстречу, сады под Мормонским университетом скрылись в наползающем тумане, снежинки посекли щёки. Где-то вдали замигало пламя костра, и я ускорил шаг, соображая, куда же я пойду после, когда не обнаружу брата у Гефсиманского сада. День закончился так быстро, словно что-то случилось с природой, умалившей себя, посторонившейся пред наступлением зимы. Иногда я совсем ничего не видел, и тогда перед глазами представал Кома с лицом перепуганным и вымазанным кондитерским кремом.

Я миновал переулок, шедший вдоль забора перед рядами невысоких древних олив, в несколько обхватов толщиной, коряво-складчатых, будто огромный мозг некоего божества друидов. И тогда в стороне от забрезживших фонарей открылся на пустыре костёр, – он отбрасывал на землю длинные тени людей, стоявших вплотную у пляшущего пламени. Тени достигали моих ног, и я инстинктивно шагнул в сторону, чтобы не наступить. Поодаль была навалена гора ящиков из-под фруктов, и рядом кто-то разламывал дощатые решётки поддонов, поддевая их обрезком трубы. Выдираемые из дерева ржавые гвозди пронзительно вскрипывали. Мгла внезапно вся пронизалась снеговыми бросками. Снег то валил, то летел вихрями, то мёл понизу; склоны Елеона на глазах озарились смутной белизной, будто отбросили негатив рельефа. Воздух просветлел, стены Старого города позади прояснились чётче.

Костёр горел яростно, треща и швыряя горсти искр вслед языкам снежной кисеи. Высокая тётка в белом шерстяном пальто, перепоясанная крест-накрест цыганской шалью, оживлённо говорила по-английски, приплясывая то поближе к пламени, то подальше. Индиец с выбритыми висками и тоненькой косичкой, как у буддийских монахов, лопотал ей что-то быстро в ответ. Отсвет пламени облизывал лица – обветренные или запухшие. На очаге, устроенном на камнях, варился кулеш – фирменное блюдо иерусалимских бездомных: рис, в который ссыпаются из пакетиков сухофрукты и орехи. Бородач в бедуинской бурке из верблюжьего ворса, похожий на ухоженного Христа с открыток, копал лопаткой рис в мятом медном казане.

– Добрый вечер! – сказал я, подходя к костру. – Я ищу своего брата, его зовут Кома.

«Жена Яхве» шагнула ко мне и обернулась к бородачу:

– Он ищет брата. Ты видел его брата?

Бородач вскочил с места и с учтивой улыбкой достал из-под плаща яблоко:

– Вот, добрый человек, возьми этот плод вместо того, что ты ищешь.

– Вы знаете Кому? – не понял я. – Он был здесь?!

– Скоро будет готова горячая пища, – бородач сделал широкий жест, приглашая меня к казану.

Индиец тоже подошёл ко мне, залопотал, расспрашивая о Коме, и в ответ быстро зацокал языком: – Да, да, был такой, был, приходил днём, может, и сейчас тут где-то.

– А я вас приняла за переодетого полицейского, – натягивая потуже перчатки с обрезанными пальцами, произнесла «Жена Яхве».

Я обошёл пустырь. Снег перестал валить внезапно, туча прошла, и ослабла, и натянулась теперь на северо-запад. Мне не хотелось уходить от костра, я попросил разрешения остаться. Понемногу разговорились. «Жена Яхве» оказалась воспитательницей детского сада из Дублина, приезжает в Израиль раз в год, то под Рождество, то на Пасху, живёт у подруги в Эйн-Кереме, подрабатывает на Ибн Габироля, заполненной туристами, где играет на арфе. Тут я обернулся на сложенные шалашом кресты и прислонённый к ним здоровенный футляр, действительно способный вместить арфу.

Я смотрел кругом поверх почти погасшего костра. Небо прояснилось, снег теперь лежал бескрайне, желтели камни в свете показавшегося месяца. Иерусалим торжественно проступал в тихом свете, блестя куполом Аль-Аксы на Храмовой Горе, посеребрённой теперь метелью.

Из темноты появилась фигура в форме. Коренастый, с большой головой полицейский сразу направился ко мне, попросил показать документы. Я подал ему водительские права и расспросил о Коме. Нет, офицер не видел Кому. Я проводил его к машине. Он рассказал, что дежурит тут вторую неделю, присматривает за бродягами. Прощаясь, пожаловался: «Не дождусь, когда начальство решит их отловить и депортировать. А вдруг на праздник у них случится обострение, кто-нибудь назовётся мессией и поведёт народ на Храмовую гору?» – он покрутил пальцем у виска и махнул рукой в сторону Аль-Аксы.

Я вернулся к костру попрощаться и отдал обратно яблоко бородачу. Тот, ничего не спросив, сунул его под накидку.

Миновав патрульную машину, я стал спускаться обратно к Львиным воротам. Иерусалим ждал меня, пока я поскальзывался и брёл, брёл, всё далее погружаясь в его побелевшие улочки.

После арки императора Адриана, и скоро, уже не дрожа от холода, а едва чувствуя окоченевшее тело, я сунулся в ещё одно убежище Комы – эфиопскую церковь, пристроенную к храму Гроба. Я уже заглядывал в неё днём, но не застал знакомого монаха – гладколицего старика, закутанного в пёстрые накидки. Я никогда не слышал от него ни слова, он со всеми бывал улыбчив и жил тут, по сути, сторожем, иногда подолгу в одиночестве просиживая у порога. Я не знаю, отличал ли он меня от других, но он точно знал Кому.

Старик уже спал на скамье у алтаря, под настенной незатейливой эфиопской росписью – родоначальник всех эфиопов Соломон в окружении крылатых архангелов, изображённых с пейсами и в штраймлах – в точности жители квартала Меа-Шеарим. Я последовал примеру монаха, достал из рюкзака спальник, забрался в него и ещё долго не мог согреться, глядя в свечном сумраке на лампаду, подвешенную над низенькой железной дверью входа. Глаза стали слипаться, и пламя лампады постепенно заместилось костром на Елеонской горе, где грелись бесноватые бродяги. «Жена Яхве» во сне оказалась козлоногой царицей Савской, матерью всех эфиопов, царь Соломон – бородачом, который дал мне яблоко, а потом всё закружилось в метели и пропало.

Утром я проснулся в одиночестве, монаха нигде не было. Я еле отворил плечом тяжеленную скрипучую дверь и ослеп от сильного света. Постепенно глаза привыкли, и я побрёл через заснеженную площадь, уже испещрённую цепочками шагов, на улицу Святой Екатерины, по ступеням, покрытым подушками снега.

Яркое солнце, звук всё обильнее тающей капели, вымытая синева в колеях крыш, запах кофе и оглушительная трель канарейки с балкона – всё это двинулось на меня. Лавки отпирались, метлы и лопаты скребли мостовую.

Возле Яффских ворот я взглянул на своё отражение в окне бюро. На меня смотрел истасканный, сутулый человек с заросшими щетиной щеками. Мой брат.

Тогда я нащупал в кармане упаковку, выдавил таблетку и проглотил её вместе с комком тающего снега.

Глава 11

Компания

Постепенно Мирьям познакомила меня с людьми, с которыми я стал путешествовать по Земле. Это были трое странных парней, очень разных, но обладавших двумя общими противоречивыми чертами: в той или иной степени каждый из них был одержим здравым смыслом и никто не придавал значения обыденности. Один из них – по прозвищу Карабах, с внешностью героического злодея: поджарый, с кошачьей походкой борца, сросшиеся брови, угрюмые складки у рта, – на деле отличался верностью и добротой; в прошлом горный стрелок, снайпер, единственный выживший из армянского батальона, полившего своей кровью скалы Нагорного Карабаха. Погрязший в долгах перед налоговыми органами и потому много лет невыездной за пределы Израиля, Карабах перебивался разнорабочим по стройкам, тосковал по родине, курил только армянские контрабандные сигареты и обожал Самарию и Иудею, в ландшафте которых ему грезились ущелья и высоты Армении – широкоскулые склоны Арагаца и обрывистый извилистый Дзорагет; иногда в походах он хлопал себя по колену и шумно втягивал воздух ноздрями: запахи Леванта напоминали ему отчизну – нас озаряли время от времени ароматы олеандра, шалфея, розмарина, горячей сухой земли и раскалённых камней, облако смолистого запаха разогретых кипарисов, сосен – а иногда тлеющего мусора, дым от которого, вернее GPS, предвещал приближение маршрута к арабской деревне и заставлял нас быть настороже, хорошенько рассматривать в бинокль появившуюся на противоположном склоне ущелья фигуру пастуха, вышедшего помочиться из пещерки, где прятался от зноя с козлятами, в то время как взрослые особи паслись в тени утёса, как и мы, то и дело вспугивая даманов, вдруг брызгавших по отвесу, сопровождаемых прыжками и воплями дурашливо мечтавшего их поймать и погладить Карабаха. Опустив затёртый цейсовский бинокль, трофейный подарок второго друга – Балаганджи, порой добывавшего для друзей на своей блошиной плантации утиля в Яффе удивительные вещи, Петька-Каифа приподнимал из кобуры, чтобы снять с предохранителя, беретту, из которой он однажды отстрелил заползшей на стоянку эфе голову. Мне нравились мои новые безбашенные друзья, с которыми я мог исследовать малодоступные для одного невооружённого человека места за пределами зоны безопасности. Подростковый дух озорства овладевал нами, стоило только набиться в ветхий глазастый фургон, разрисованный растафарианской символикой, облепленный портретами великого Джа и обложками дисков Марли. С фургона Балаганджа торговал по субботам на стоянке у Собачьего пляжа. Мы радовались каникулярному времени и принимались безудержно веселиться, передавая друг другу «аэроплан Джефферсона», держа его за пятку в переломанной пополам зубочистке, а потом смеялись или молчали, внимая накатившей в мозжечок расслабленности и полотну дороги, время от времени давая друг другу знать, насколько хорош нынешний урожай, снятый недавно сообща в дальнем углу одного из ущелий Иудейских гор.

Нашим бесспорным проводником и предводителем был Петька-Каифа, коренастый, круглоголовый и стремительный: будучи историком по профессии, он сочетал внецензурный цинизм и учёную вдумчивость, знал Галилею, Голаны и Иудейскую пустыню, как свои ладони, – это он приведёт меня на руины Суситы – Гиппоса, одного из городов Декаполиса, учреждённого Помпеем, – и, когда я отдышусь, жмурясь от слепящего озёрного блеска, от высоты купола рассеянного над Нижней Галилеей света, протянет над кровом жилища рефаимов[11] руку и небрежно бросит: «А вон с того обрыва как раз и сиганули бесы, которых Иисус из человека переселил в хряков».

Карабах был беспокойным – посттравматический синдром и нереализованные задатки бурлили и терзали его, подобно гормонам в теле четырнадцатилетнего тинейджера. Он часто напивался на радостях от встречи с друзьями, и тогда страдали все, особенно я, сваливавший тогда подобру-поздорову куда-нибудь в сторонку, зная, что задиристый снайпер не даст спокойно посидеть перед лицом заката, – а я каждый божий день провожал солнце. Опасно было с Карабахом повстречаться в Негеве с молодыми бедуинами, любившими приставать к туристам с воплями: «Десять шекелей! Десять шекелей!» – и предлагать им сфотографироваться верхом на верблюде, осле или муле, которым они ловко управляли при помощи палки, ходившей по крупу животного, или, если оно не желало нести седока через русло ручья, изобиловавшего сточными водами опорожнявшихся в него бедуинских стоянок, мул получал тогда палкой по морде и приобретал послушную прыткость. Карабах кидался на бедуинов-попрошаек в ответ и, когда дело доходило до драки, взывал к высшим силам, объявляя, что, если они сейчас не угомонятся, он приведёт в эту местность своих лодских братков. Лод – древнее место близ аэропорта «Бен-Гурион» – славился не только тем, что Георгий Победоносец заколол здесь змия, но и средоточием притонов: именно сюда власти Израиля свозили по программе госзащиты арабов-коллаборационистов, работавших на военную разведку. Отслужив своё, эти люди, среди которых почти не было идейных борцов, но много было нуждавшихся в деньгах нариков или просто подонков, податливых вербовке, образовали рассадник порока. Власти не стремились рассыпать по стране жителей этого анклава, ибо им было выгодно держать всю заразу в одном локусе, и сюда попутно стягивались другого сорта бедолаги, преследовавшие выгоду дешёвого жилья и соответствующего образа жизни.

Проживал Джа в примечательном месте – в Яффе на углу улиц Пушкина и Гоголя, близ так называемого Адоланового сквера, где добровольцы раздавали ночевавшим под акациями наркоманам таблетки метадона. Джа утверждал, что он перекупщик, а не коллекционер, хотя вся квартира его была заставлена и завалена разным драгоценным хламом: мне он подарил увесистую арабскую пепельницу в виде отлитой из железа парусной байдары – «Чернеет парус одинокий». Вот как раз с ним – долговязым, с аккуратной густой бородкой, тонкокостным, но мускулистым человеком с некрупными чертами лица, часто принимающего выражение трагичности или, напротив, по обкурке или после стакана вискаря, удовлетворённой снисходительности, – мы сидели тогда на дне песчаного оврага, над которым стая зелёных попугаев вверху оглушительно переругивалась с дятлами, споря за жильё в расколотом стволе корявой раскидистой смоквы, пытаясь их оттуда вытурить, – и смотрели, как молодые собаки, крутясь в клубке погони, взбивали облако пыли, скрывающей невозмутимого пожилого пса: Балаганджа привёл его к Мирьям. Мы спустились на собачью площадку, где собака оправилась и вырыла себе в тени ямку, чтобы улечься и последовать нашему примеру – отдохнуть в тени от зноя, накрывшего душной влажной тушей побережье.

По профессии Джа был средней руки актёром и, помимо занятий антикварным утилем, работал в одном из театров Яффы, но хромавшая актёрская занятость не позволяла прокормиться ему и его девятилетнему сыну. Обычно Балаганджа собирал сцены для скаутских сабантуев, монтировал осветительную аппаратуру, работал звукорежиссёром, диджеем, возил по стране регги-группу. Будучи отцом-одиночкой, он жил с родителями, в то время как его бывшая жена пропадала то в Кении, то в Марокко, то на Гоа; Балаганджа продолжал с ней нянчиться, постоянно куда-то из-за неё пропадал, ездил вытаскивать из передряг, из долгов, из полицейского участка или таиландских притонов, сам потом себе в награду подвисая с ней где-нибудь в Непале. Друзьям он привозил после рассказы о приключениях и каком-нибудь баснословном оттяге – вроде недели медитации в хижине на краю пропасти, полной медлящих, просвечивающих над лесом облаков.

Друзья слушали его жадно, особенно я, знавший толк в подобных бессознательных зависаниях в пещерах отшельников над ярусами нехоженого вади. Балаганджа получил прозвище Самурай, сыграв в нашумевшей и прокатившейся по многим площадкам театральной постановке «Старухи» Хармса саму Старуху, одетую художником по костюмам так замысловато, что с задних рядов она походила на самурая: в широкоугольном подпоясанном подобии картонного кимоно, которое, когда Балаганджа садился на корточки, ловко складывалось в подобие чемодана типа «мечта оккупанта». Любимым режиссёром Джа была негритянка Нэнси Фрэзер, утончённая алкоголичка, выросшая в Гарлеме и вышедшая замуж за бродвейского драматурга, оказавшегося на всю голову сионистом. Они с мужем, вечно пришпиленным к её сиреневому балахону небольшим порывистым мужичком с громовым голосом, особенно выделяли Джа, ревнуя его к другим театрам.

Джа мотался по всей стране, по кибуцам и домам культуры мелких городков, погрязнув во множестве эпизодических ролей, увлекая ради компании приятелей – я, например, начал с того, что в массовке «Аиды» изобразил египетского военачальника верхом на боевом, раскрашенном в золото деревянном слоне.

Так я и познакомился с этой троицей – начав с роли статиста в оперной постановке, двести шекелей за выход в последнем действии в составе хора, топавшего по подмосткам сцены, смонтированной на холме перед величественной крепостью Масада, некогда обложенной и взятой Десятым легионом, положившим конец Великому иудейскому восстанию против Рима. Скальная крепость в чёрной бархатной ночи, раскинувшейся над гористой пустыней, залитой лунным светом, изборождённой ущельями, провалами, холмами, обрывами: застывший каменный шторм скатывался с Иерусалимских высот в самую глубокую на планете яму – в пасть рефаимов, в которой перекатывалась адски солёная слюна: ртутной тяжести волны её медлительно набегали на берег, изъеденный оспинами грунтовых провалов, пока мы мчались на дребезжащем каждой панелью обшивки автомобиле, чтобы успеть ко второму действию. В «Аиде» я познал театральную премудрость переодеваний, умение ждать своего выхода, точнее, прохода в пластмассовых потёртых латах и c крашенным серебрянкой мечом, продвинулся со временем сперва в жрецы, для чего пришлось обриться налысо, затем в военачальники, – научился сидеть у костерка над обрывом, глядя в приближенное вплотную к мозжечку, засыпанное звёздами, как мукой, небо и спокойно относиться к дурманной медлительности, к которой были пристрастны все работники театра, регулярно собиравшиеся в кучки там и сям, чтобы пустить по кругу едкий дымок растафарианского благовония, компоновавшего и смазывавшего служением этому ритуалу механизм театра – костюмеров, бутафоров, осветителей, актёров, рабочих сцены, билетёрш, разносчиков программок.

На моё счастье, я был принят компанией после периода настороженности и присматривания. Впервые заслышав запах волшебного дымка, я спросил: «Откуда дровишки? Я бы затарился, простите, ради бога». «Ради Бога у нас не подают. Ради Бога у нас убивают», – обернулся ко мне грозно Каифа и уставился на меня, пока я, опешив, смотрел на его майку с надписью «I don't give a shit». Каифа любил такие майки, а в ухе у него блестели две серебряные серьги, вырученные им из коллекции чёрных археологов; он всем говорил, что эти слепки – подделка, но Джа шепнул мне, что Каифа прибедняется: такие серьги именно так – по две в ухе – носили греки, получившие на первую Хануку по шее от маккавеев.

Круглолицый, коренастый, в сильных узеньких очочках, поразительно похожий на канувшего в сталинском аду писателя, отражающий его и в том, что обладал тягой к риску, неподвластной разуму: Бабель был любовником жены чекистского кровавого наркома, а Каифа, почти необъяснимо владевший вниманием многих женщин, ходивших за ним в сложнейшие походы по всей Святой земле, от моря и до моря, любил увлечь очередную пассию куда-нибудь в Красные горы близ Эйлата и предаться с ней любви на узеньком карнизе над провалом, способном поглотить небоскрёб.

Ум и смелость Каифы очаровывали, но главное – он был воином здравого смысла. Его нельзя было назвать богоборцем, хоть он легко мог научным знанием опровергнуть многие библейские верования – начиная с того, что никакого кровавого завоевания Ханаана Иисусом Навином не было, что личность Моисея менее реальна, чем личность Еноха, в то время как существование царя Давида имеет историческую основу, в отличие от его мифического сына Соломона, не оставившего ни единого материального свидетельства своего присутствия в этом мире. Сколь бы ни были шокирующими для обычного сознания такие открытия, Каифа умел выбирать собеседников, наработал в походах большой опыт, начав с того, что в «Фейсбуке» предлагал услуги проводника и гида. Вокруг него сформировался за годы свой круг адептов его таланта учёного и знатока ландшафта, весёлого повесы и любителя оттянуться в полный рост посреди какого-нибудь уникального остросюжетного пейзажа – скажем, в километре от Ливанской границы или под канонадой сирийского производства. Он был проницателен в отношениях с людьми, искренне интересовался ими, был нетерпим к глупости и пустым верованиям, любил говаривать: «Есть такая вера, что хуже неверия». И однажды добавил: «Мы не богохульники, мы Бога пробуем поймать за хвост».

Из рассказов Каифы следовало, что где-то за Шхемскими воротами есть вход в канализационную систему чуть ли не римского периода, отчасти ещё использовавшуюся на некоторых участках, поэтому на входе туда он всегда переодевался – в резиновые сапоги и лёгкую робу, которые доставал из укромной ниши, заложенной камнями, – чтобы, продвигаясь в теснящей кладке, то пригибаясь на четвереньки, то поворачиваясь и выдыхая, миновать особенно узкую теснину. Каифа называл такие экспедиции «золотарными походами», приговаривая: «Где дерьмо – там алмаз». Так он устремлялся в исследование входов в древние тоннели, пробитые в карстовой толще ложа Иерусалима ещё иевусеями, спасавшимися от ассирийской осады, ибо способность незаметно исчезнуть из осадного кольца или сделать вылазку в тыл осаждающих была главным спасением в этой гористой, изобилующей перепадами высот местности. Более всего меня интересовали тоннели Хасмонеев, разведанные библейскими археологами The Palestine Exploration Fund, хитроумно обходившими запрет османов производить любые раскопки в районе Храмовой горы, – тем, что дерзкие протестантские исследователи выкапывали шурф где-нибудь поодаль, в глубине Магрибского квартала, снесённого во время войны Судного дня, и на большой глубине вели замаскированный подкоп в сторону Храмового комплекса, покуда внезапная – по доносу – инспекция турок не прикрывала их деятельность. Но один тоннель англичанам удалось замаскировать отвлечённым маневром – начав ложный выпад в сторону Храмовой горы, в то время как в противоположную сторону ими в то же время велась в обход дуга тайной сапы, как раз-таки углублявшейся по направлению к Святая святых.

Что собирался разыскать Каифа? Храмовые сокровища? Тайные камеры с храмовой утварью? Какой-нибудь особенный вход в иное временное измерение, чтобы пробраться в период правления царя Соломона и подсмотреть, как покорённые сыном псалмопевца бесы строят Храм? Однажды я спросил его, в какой исторической окрестности он хотел бы оказаться, если бы с помощью машины времени выпала такая возможность. Петька задумался.

– Я, конечно, не отказался бы присутствовать при аресте и казни Иисуса; но если всерьёз, то я бы хотел оказаться с пистолетом у раздвинутых ног мамаши Гитлера, в тот момент, когда её сын Адольф показался на свет божий.

Опера звучала под открытым небом в небывалом лунном ландшафте, хранящем сердцевину античных времен – в виду хотя бы земляного вала, насыпанного легионерами под крепостные обрывы для штурмовых орудий, в котором там и тут торчали деревянные обломки подпорных изгородей, укреплявших грунт; или отдалённо нависавшего над Святой землёй призрака римского Колизея, отстроенного на золото храмовых сокровищ, полученных Тиберием после разграбления Иерусалимского Храма. Пейзаж, обтёсанный и огранённый прожекторами, сам по себе был декорацией, и потому рабочие сцены большей частью отдыхали, дымя в кулак в отдалении от вестибюльной площадки, на которую автобусами свозили со всех концов страны зрителей, рискнувших заплатить за такое зрелище.

Постановка «Аиды» изобиловала режиссёрскими вольностями: так, слезши с деревянного коня, я переодевался в римского легионера и шёл к подножию Голгофы – ловко освещённого в перспективе пригорка, на котором были установлены три креста. Замысел был в том, чтобы на заднике египетских событий происходило тоже нечто драматическое, но из будущего, своего рода предвестие новой эры. На репетициях Нэнси басила, расправив потными ладонями балахон: «Пусть Верди будет хоть самим Штокгаузеном, но мы не можем оставить зрителя наедине с абстракцией древнеегипетских времён. Мы должны дать ему почувствовать опору в грядущем и настоящем. Мы должны ему дать Христа, который молился на этих скалах, искушаемый врагом рода человеческого». И мы разбирали из груды реквизита копья и щиты и выстраивались «свиньёй», чтобы в луче прожектора, скользившего за нами, сопровождать подъём Самурая – то есть почти нагого Христа, побиваемого время от времени взмахами кнута, которым с ловкостью пастуха орудовал Петька-Каифа, однажды захлестнувший слишком широко за спину и огревший меня по шлему. Нам было хорошо там – у подножья Масады, ибо «молодильный корень» и пиво Goldstar не давали нам засохнуть от скуки.

Однажды я три ночи провёл недалеко от Мар Сабы в пустыне. Это было необычайное время медитации и неба, затопленного звёздами, над головой. В конце пребывания стало понятно, что камни – это сны пустыни. Моя пещера была похожа на каюту со вставленным вместо иллюминатора увеличительным стеклом, благодаря которому пустыня становилась ближе и можно было разглядеть в ней каждую тварь, каждую букашку, каждое растение. Особенным кустарником стал для меня малуах – соляная лебеда, чьи посеребрённые листья я высушивал за какие-то несколько часов и растирал в ладонях, чтобы полученное крошево использовать вместо приправы для риса. Так устроено это растение, что для пустынников оказывается единственным источником соли. Но хорошо, а как же Мёртвое море, оно ведь всё полно соли? Это так, однако вода Мёртвого моря содержит столько магния, что в пищу она не может быть употребимой. Вероятно, малуах – это то растение, благодаря которому когда-то могли существовать многочисленные монашеские лавры в лоне пустыни.

Я много чего видел сквозь линзу своей пещеры. Большей частью из прошлого, которое потихоньку отступало и превращалось в оставленный где-то далеко позади миф.

Глава 12

Дорога и ферма

Мне пустыня кажется любопытной потому, что в ней так хорошо вспоминается вся прежняя жизнь. В ритмической пустоте холмов ничто не заслоняет действительность, её из-за бедности событий как бы совсем и нет. Таким образом, внутреннее становится ближе. Вспоминаются при долгом переходе без всякой связи друг с другом отдельные вспышки, проблески сознания детского совсем, даже младенческого мира. Память приникает вплотную, становится плотью, ещё одной частью организма, столь умалённого в обстоятельствах, физически труднопереносимых и притом нравственно обострённых, мобилизованных. Ты бредёшь и бредёшь, взбираешься на один холм, спускаешься к другому, при этом вероятные галлюцинации от обезвоживания и переутомления оказываются почему-то терпимыми, не пугают – слишком уж разум затоплен солнечными воспоминаниями. В сущности, пустыня – огромная песочница, в которой так легко снова оказаться в собственном детстве. Она полна миражей, как и заря жизни сама по себе, более насыщенная ожиданиями и надеждой, чем взрослость. В пустыне особенно понятно, что само по себе сознание печально. Если пытаться извлечь его содержимое в виде случайных воспоминаний, ощущений существенности того или иного, непременно отыщется элегический мотив уже минувшего, ускользнувшего, какое-нибудь одно из первых припоминаний, например залитой солнцем детской комнаты, распахнутая на балкон дверь, посылочный ящик с игрушками, с кубиками, юлой. И даже радость утра, очередного дня, с какой обычно просыпался, покуда не начались детсады, ясли, школа, этот драгоценный восторг перед новизной мира – всё это теперь словно залито слоем янтаря, совершенно непроницаемым, притом что каждая деталь в сохранности, но не извлечь, да и незачем, говорит нам элегия памяти, суть которой истечение и ускользание, но только с её помощью можно бросить вызов забвению. Сознание – печальный воин. И пустыня то место, где его трудная и важная работа становится видна, как нигде.

Воздух Земли наполнен ду́хами. Он словно трепещет слюдяными крыльями ангелов-стрекоз. Помните ощущение упругости, когда в ладонь ловишь стрекозку? Вот и здесь стоит сойти с обочины, погрузиться в ущелье, изобилующее оливами, обнесёнными по ярусам подпорными стенками, сложенными тысячелетия назад, наткнуться на несколько унавоженных лёжек диких свиней, миновать водосборный колодец, не пересыхающий ещё со времён Маккавеев, подняться в ступенчатые руины когда-то процветавшей здесь деревни, заснуть – на выбор – на маслодавильном круглом прессе или на мозаичном полу – под открытым небом, вбирая спиной тепло, скопленное за день камнем, – и вдруг проснуться от крика птицы или визга кабанов, вышедших к дотлевающему костровищу, – чтобы увидеть, что воздух полон звёзд и стеклянистого дрожания крохотных витражных крыльев, касающихся щёк: духи кишат в руинах, древняя мудрость запрещает в одиночку оставаться в развалинах, но ты не один, приятели дружно спят неподалёку, и пёс Балаганджи иногда взрыкивает в полусне, приоткрыв глаз, почуяв слишком близкое трепетание. Вот такое летучее столпотворение над ущельем Бет-Хорона – это камерный вариант присутствия духов. В Иерусалиме духи плотнее, крупного калибра, они протискиваются в реальность из особых зон и ходов, растворяются в толпе многоликой и изобилующей архаичной маскировкой.

Однажды в первый день шарава[12] я оказался на вершине холма на окраине Иерусалима, и вдруг дыхание пустыни пришло: порывы горячего ветра обожгли щёки, ободрали глаза, засыпали пылью, и возникло ощущение, что джинны пустыни, мучившие Аладдина, явились в город и пляшут над холмами, топочут и прихлопывают. Это было довольно жутко – наблюдать, как вырвался вздох «аравийского месива, крошева», облизал наш город огненный пёс раскалённой бездны.

Тропы древнего мира прокладывались только так, как уже передвигались долгое время многие люди, а люди редко отправлялись куда-то налегке, и потому дороги следовали тому, как шли вьючные животные. Ослик всегда перемещается наиболее экономным способом, ибо для него затраченные калории суть жизнь. Ослик выбирает дорогу, и это он прокладывает путь наименьшего действия, никто другой ему не указ. Современные дороги стали строиться только для завоевания других стран, для переброски войск. Самыми грозными завоевателями стали римляне, они как раз и заложили сеть дорожного сообщения Европы. В Израиле много дорог, которые прокладывались мирными осликами, и это прекрасно сознавать, когда ими пользуешься. Благодаря им у меня снова появилась своя сталкерская зона, и она потихоньку поддаётся исследованию. Это – Голаны. Там, как и полагается, ни души, одни загадки, и сама территория к тому же словно бы вознесена куда-то поближе к небу: чаша, залитая лавой. Скажем, вот Фадж – одна из самых древних деревень, в которых приходилось бывать. Камни, из которых сложены дома, испещрены изображениями крестов и менор. Деревня эта – пример хунанского строительства, использовавшего в качестве потолочных балок базальтовые стержни: толща застывшей лавы растрескивалась на непрочные многогранные стержни, которые удобно было добывать из скального скола. Такие стопки каменных стержней можно видеть в обрывах ручьёв. Сплошь базальтовое строительство – следствие скудной растительности: камень есть, дерева не сыскать. Тёмные приземистые строения из грубого камня рассыпаны по рыжеватой равнине, покрытой выжженной травой – летом. С декабря по май Голаны, напротив, сплошной изумруд под кристальным небесным куполом. Недавно я стоял там над руинами синагоги в Джише, откуда родом знаменитый повстанец Йоханан из Гуш-Халава, во время Великого восстания против Рима возглавивший зелотов, чем немало способствовал погружению Израиля в агонию гражданской войны. И зашла у нас с Петькой-Каифой однажды речь о непостижимом разрыве между современностью и теми временами, когда не было ни айфонов, ни киндлов, ни сверхточного оружия, когда четыре из двадцати шести римских легионов, державших под уздцы половину мира, явились с севера растереть в прах население и верования небольшой страны, казавшейся просвещённому политеистическому Риму проблематичным провинциальным недоразумением, не столько руководимым, сколько терзаемым немыслимым и незримым, ревнивым и гордящимся своей ревностью Богом, варварское поклонение которому напоминало им больше атеизм, чем религиозный культ, исток искусства, не ведая, что вскоре пророчеству Иосифа Флавия о том, что иудаизм покорит мир, суждено сбыться благодаря триумфальному шествию новой еврейской секты, – и вдруг возникла простая, но важная мысль: а ведь я сейчас ощущаю ладонями шершавый мраморный язык тысячелетий – тело не просто колонн, я сейчас стою не просто на камнях и щебне – осколках бессмысленного времени, а на основе, буквально на фундаменте того самого здания, на верхних этажах которого как раз и находятся и Apple, и Google, и современность. Вроде бы очевидные непрерывность и целостность замысла вдруг почувствовались пронзительно.

И вот я получил задание сделать съёмку заброшенной дороги в Иудейской пустыне. Дорогу предполагалось начать строить когда-то в будущем, а пока она растворялась в пустыне, как теряющая воды река. Асфальтовый участок заканчивался у военной базы, близ Ослиной фермы, располагавшейся поблизости под защитой военных, а через полтора километра среди холмов исчезала и грунтовка. Моя задача состояла в том, чтобы, выдерживая направление на юг, покрыть геодезической сеткой ландшафт, «ощупать темноту грунта».

Такое назначение мне показалось интересным. Меня всегда завораживала пустыня, тем более казалось, что в местах, где почти нет людей, будет проще разобраться со своими видениями. Я не очень понимал, куда должна была вести дорога, полагаю, это и не важно – дорога символ покорения пространства, и это хорошо, что Земля старается предстать доступной каждым своим уголком.

Предназначение дороги, до неизвестного предела углубляющейся в пустыню, мне лично было непонятно, иногда мне казалось, что в Министерстве дорожного строительства попросту хотели довести полотно от одного до другого края, лишь бы не обрывать линию посреди карты.

До сих пор дорогой пользовались военные и посетители Ослиной фермы, на которой и мне предстояло обитать, косвенно попадая таким образом под покровительство военных. Правда, личного контакта не предполагалось, так как военные ограничивались в этом районе пустыни преимущественно воздушным патрулированием, посылая в облёт окрестных холмов квадрокоптер – чёрную трёхфутовую стрекозу, жирно блестевшую оптикой и пропеллерами на солнце.

Итак, я поселился на Ослиной ферме, которой управляла Эрна Кобус, сухонькая женщина с беловатым, как у старых большевиков, взглядом. Дом неразговорчивой хозяйки был скромным щитовым сооружением, с верандой и с просторной гостиной, на стенах которой были развешаны семейные фотографии. Хозяйство Эрна вела в одиночку, была нелюдима и в то же время зависима от посетителей своей фермы. На территории имелось несколько бараков, где обитали гости, приезжающие на выходные, или добровольцы-работники. В одной из таких «мазанок», снятой для меня моими заказчиками, я и стал ночевать. Хижина была обмазана свежей известкой и нравилась мне своей нарядностью, в ней находились только стол и кровать. В пустыне работать лучше на рассвете и ближе к закату. Днём ферма пустела, лишь вертелись вентиляторы кондиционеров, и только при въезде кого-нибудь встречала заливистая собачонка.

Эрна свою ферму называет здравницей, к ней приезжают лечиться отовсюду. Похожая на ведьму, в широкополой соломенной шляпе, она торгует травяными сборами из того, что растёт в пустыне, а ещё продаёт пищевые добавки на основе прессованных семечек граната, сок которого в сезон предлагает в пластиковых бутылочках посетителям как некий эликсир. Пресс для отжима сока находится в раскалённом железном контейнере, внутри которого яростно вращается вентилятор, так что создаётся впечатление, что вы находитесь внутри самолёта и куда-то летите. При ферме есть сад, где преобладают финики и оливки, и есть зооуголок, где обитают козы, куры, овцы. На выходных иногда становится даже людно, потому что к Эрне съезжаются паломники.

Когда я осенью приехал туда, чаще всего на дороге можно было увидеть туристов, воспользовавшихся тем, что жара чуть схлынула, для путешествия в Мар Сабу – древний монастырь, с монахами которого мне предстояло подружиться и поддерживать добрые отношения, столь ценные для пустыни. Мы пили вместе с монахами чай, им нравилось, что я из России. Незаметно я стал торговым и связующим звеном между фермой и монастырем, нуждавшимся в прекрасных финиках госпожи Кобус, которыми так хорошо было закусывать крепкий чай. Туристы к ферме подходили уже измождёнными и неразговорчивыми, иногда просились зайти пополнить запасы воды. Я показывал им путь к умывальным кранам – на ферме удобства были коллективные, и какое-то время туристы топтались у них, в то время как в мои обязанности входило сопроводить их также и обратно до ворот. Вереницы туристических групп и цепочки джипов, испытывающих собственную проходимость, – это достояние пустыни по выходным дням. В будни пустыня совершенно, до галлюцинаций пуста, и только я её населял, таскаясь со своим спутниковым навигатором по холмам, между которыми в будущем должна была пройти дорога, и о конечном пункте назначения её не знали даже сами проектировщики.

Приезжающие на выходные любители природы обходительны. Это мне на руку, потому что я не слишком могу выносить полное одиночество, особенно погружённое в такую загадочную линзу, как пустыня. Меня не очень тянуло в ту пору возвращаться на выходные домой, к тому же друзья наведывалась ко мне в гости. Тем более мне самому хотелось понять с помощью друзей то загадочное, что происходило на Ослиной ферме и вокруг неё, я имею в виду пустыню и свои видения, смешавшиеся постепенно с её миражами.

Не многие приезжали каждую неделю, но имелся круг людей, которые должны были получать порцию лечения еженедельно, и они составляли круг субботних постояльцев, хотя и он менялся по мере выздоровления. Прибывали и совсем большие группы, под которые были отведены два шатра, где они спали в рядок, разложив пенки и спальники, прежде насидевшись вдоволь у костров, напевшись под гитару песен. В конце недели на ферму прибывала передвижная лавка, так что с колёс я покупал всё необходимое, особенно пиво, потому что в пустыне в конце дня ничто так не приятно телу и уму, который благодаря усталости переставал хоть чем-то отличаться от тела, как холодное солодовое пойло. В общем-то, на полке холодильника ничего и не было, кроме пива, битком, ряд в ряд.

В первое утро на Ослиной ферме я проснулся на полу в состоянии, которое в юности называлось «пивная мартышка». Как этого состояния достичь? Вы идёте в бар и возвращаетесь ночью на мотоцикле, за рулём которого та самая мартышка, а утром просыпаетесь, обнаружив, что мартышка украла все ваши деньги и нагадила вам в рот. У меня почему-то болела челюсть, во дворе покрикивали индюшки, ревел осел. Вчера я заселился поздно, день был жаркий, и ночь облегчения не приносила. Кондиционер работал еле-еле, и пришлось устроиться прямо под ним на полу, открыть Grey Goose и, закусывая галетами, залакировать пивом в качестве анестезии. Вдобавок я обнаружил, что вместо подушки у меня под щекой ноут. Во сне его край вдавился в щёку, и рубец на ней занемел. Я его растёр, зажмурился от головной боли и попытался умереть.

Проснувшись впервые в этом пустом бараке, как здесь выражались – в црифе, я снова ощутил, как плита зноя начинает давить на крышу, на плечи, затылок. Ферма находилась неподалёку от Иерихона, я был там когда-то на раскопках, и мне всё время вспоминались руины с домашним алтарём, где был найден череп со вставленными в глазницы ракушками и обмазанный глиной до телесного правдоподобия. Культ предков сквозил через почву пустыни, и повсюду казалось, что из недр к тебе тянется смерть – влекущая субстанция страха и покоя. Но что-то во мне повернулось, и я встал на ноги, едва справляясь с головокружением. Я шагнул к столу и приложился к чайнику. Нашёл и натянул шорты и открыл холодильник, где в морозилке обнаружил банку пива. Замёрзшее пиво не вытряхивалось из отверстия. Снова захотелось умереть, и, распахнув дверь, я сделал несколько шагов под солнце к стоящему посреди двора ослу. Сквозь зной с другой стороны двора ко мне направился человек и встал передо мной, глядя в упор.

– Я Саймон Чествик. Ветеринар. У меня беда.

– Ну да, по доброй воле здесь не окажешься, – сказал я.

– Я этот аккумулятор полдня из города на попутках вёз. А теперь выясняется, что полярность перепутал.

Я более или менее понял, о чём речь, и пошёл вслед за человеком, чтобы уставиться вместе с ним на машинные внутренности под капотом. Через какое-то время я сообразил отвинтить болты кабельного крепежа и накинуть клеммы в правильном порядке.

Toyota Hilux, древняя, как я сам, завелась, и Саймон, разгоняя индюшек, проехался в облаке пыли по двору. Затем сдал задним ходом и, не заглушив мотор, вышел из машины. Он сосредоточенно пожал мне руку, поправляя ладонью кипу. Это был высушенный солнцем, жилистый, как ствол оливкового дерева, человек лет шестидесяти.

– Благодарю вас. Один бы я весь день провозился.

– Подумаешь, бином Ньютона.

– Я бы точно не сообразил. Пойдёмте ко мне, глотнём чего-нибудь в честь наступающей Субботы.

– Спасибо, – сказал я, – но мне кажется, я уже перебрал в честь пятницы.

– Хлопнуть стаканчик вам точно не помешает, – заметил Саймон.

– Всё равно для меня рановато, – возразил я, гадая, оттаяло ли пиво.

– Послушайте, Суббота – великий день. Пойдёмте, здесь недалеко.

Я подумал и понял, что достаточно сейчас беспомощен, чтобы смириться с обретением нового приятеля. Я пожал плечами и поплёлся за ним куда-то на другой конец фермы.

В бараке Саймона было темно и прохладно. Хорошо работающий кондиционер с шипением гнал воздух. Все стены были заставлены стеллажами с книгами, пол и диван с кушеткой застелены коврами. Резная мебель под старину, книги по медицине и религии, миловидная женщина в кресле-качалке у торшера.

– Михаил, это Рая, – сказал Саймон. – Рая, этот волшебник починил нашу машину, без него бы я не справился.

Женщина всплеснула руками, отложила книгу и встала поприветствовать меня. Я протянул руку, но Рая сказала:

– Я не прикасаюсь к мужчинам, но необычайно рада видеть вас. Господь послал вас нам. Вы и есть тот самый геодезист, о котором рассказывала Эрна?

Я признался, что да, и она улыбнулась, сказала, что ей очень приятно. Потом добавила, чтобы я заходил в любое время, для меня дверь всегда открыта и пусть я не стесняюсь.

Потом я пошёл за Саймоном на кухоньку. Саймон вынул из холодильника бутылку «Столичной» и пакет томатного сока.

– Милая, ты с нами? – крикнул он в гостиную.

Рая ответила положительно, и Саймон достал третий стакан. Затем плеснул во все три сока, слил понемногу в каждый по лезвию ножа подмороженной густой водки и с сосредоточенностью фармацевта капнул из пузырька табаско.

– Рая называет это русским коктейлем, – сказал он, протягивая мне стакан. – Она родом из России, ей море по колено. Я взял её с кучей детей, теперь они выросли, но вся наша жизнь была наслаждением.

Мы вернулись в гостиную, я сел на кушетку, а Саймон примостился на крохотной табуретке напротив.

– Чем занимаетесь, Миша? – спросила по-русски Рая.

– Да вроде как в командировке, – сказал я и осушил стакан. – Наверное, я здесь надолго, пустыня суеты не терпит.

– Они снова решили строить дорогу? – спросил Саймон.

Я потрогал челюсть и прислушался к жару, разлившемуся по животу.

– Странно, – сказала Рая. – Зачем нам дорога? Тоже мне, нашли куда деньги потратить.

Я объяснил, что сам не понимаю, зачем нужна дорога, что у меня, в общем-то, заказов не густо, а тут хоть постоянная на какое-то время появилась работа, так что раз уж так получилось, то я не премину воспользоваться ситуацией и постараюсь сделать всё от меня зависящее, чтобы спроектировать траекторию дорожного пути наилучшим образом.

– Но проблема состоит в том, что в техническом задании не указан конечный пункт, а только направление – восток, в глубину пустыни. Я сначала пытался возражать, но мне было сказано, что я вправе выбирать траекторию, вести дорогу по своему разумению. Мне кажется, они передумают, когда приедут проверять съёмку. Но делать нечего, надо работать. Как говорится, дают – бери, бьют – беги.

– О чём я всегда и говорила, – сказала Рая. – Они сами не знают, чего хотят. Им безразлично, у них нет планов. И лишь бы людей чем-нибудь занять – строительством страны без будущего, дорог без пункта назначения.

– Если честно, я не особо возражал, – сказал я. – Мне мой контракт нравится.

Рая снова улыбнулась:

– А мы всё ещё считаем себя сионистами.

Я заглянул в стакан и поставил его на стол.

– Что ж, спасибо, – сказал я. – Пожалуй, побегу.

– Постойте, да вы только пришли, – начал было Саймон, но в этот момент зазвонил мобильник, и он встал, чтобы приложить его к уху и выйти на кухню.

Рая пригубила коктейль.

– Останьтесь, перекусите с нами, – сказала она.

На пороге появился Саймон, говорящий громко в трубку.

– Да, похоже, дело на мази. Выезжаю. – Саймон вошёл в гостиную. – Мне надо смотаться в Нокдим, – сказал он. – Памела рожает.

– Кто? – спросил я.

– Памела – ослица. В Нокдиме ферма, где бьются над разведением особой, белой породы ослов. Писание сообщает, что мессия войдёт в Иерусалим на белой ослице. Вот они там, в Нокдиме, и стараются приготовиться как следует.

Саймон проводил меня и умчался. Я остался наедине с солнцем и какое-то время постоял, соображая, сколько у меня хватит духу вот так стоять.

Вечером меня навестили друзья.

Не успел Айзек войти, как тут же стал читать мораль: какого чёрта мне сдалась эта пустыня. Мол, Израиль хоть и маленький, но места геодезистам хватает, а здесь мне точно придёт конец. Айзек думает, у него есть право говорить всё что вздумается. В то время как человечество, живи оно только по правде, не выжило бы и дня. Типичная логика программистов, они считают, что всё в мире должно быть устроено так же, как в хорошем коде.

Айзек делает суровое лицо, качает головой и поцокивает языком, оценивая пустоту моего барака и заглядывая в мусорную корзину, полную смятых банок из-под пива:

– И вот за этим сюда стоило ехать? Этот мусор – твоё будущее. Твои сны станут камнями пустыни.

– Зато в пустыне есть то, чего нет в городе, – говорю я. – Чем больше народу, тем меньше Бога. И нет политики, всех этих проклятых выборов, этого прокрастинационального единства.

– Угу, – кивает Айзек, – пустыня как раз и есть политика. Только ступив сюда, ты сразу становишься солдатом выдумки. Что, по-твоему, обслуживает несуществующая дорога? Идею! Израиль придумали богатые евреи, чтобы избавиться от евреев бедных. А ты всю эту конструкцию поддерживаешь.

И тут Катька морщится и говорит:

– Да всяко лучше, чем в Чебоксарах.

Это её любимая присказка из анекдота: «Мы с Микки Джаггером оба часто вспоминаем золотой 2003-й. Он тогда получил титул рыцаря, а я мощнейшей ***** в Чебоксарах».

– Ещё неизвестно, чем ваши Чебоксары хуже, – говорит Айзек. – Там по крайней мере от жары не сдохнешь.

– Да чего ты к нему пристал, – защищает меня Катя. – Жить в Израиле можно только под кайфом. Сначала страна тебе сама поставляет эйфорический подъём, таково свойство Святой земли, а дальше, когда кайф тебя оставляет, ты исподволь ищешь ему замену. И отчасти находишь в курении священных растений.

Я смотрю на Мирьям, ожидая, что она наконец разрядит обстановку.

– Слава богу, доехали, – говорит она, – я успела выспаться на заднем сиденье. Который час?

– Скоро девять, – замечает Катька, – пора бы уж делом заняться, вам не кажется?

– Вы бы ещё дольше собирались, – буркнул Айзек. – Часа на два раньше могли приехать.

Айзек устраивается у стола, достаёт кисет.

– Ну, наконец-то, – вздыхает облегчённо Катька и придвигается к Айзеку поближе, с удовольствием глядя на его ловкие движения. – А вы, – она со мной много лет на «вы» намеренно, из иронии, – вы сопьётесь тут. Айзек дело говорит.

– Да мне уж поздно бояться. Старый конь борозды не портит.

– Never say never, – говорит Айзек и проводит языком по клейкому краю косяка. – Я устал тебе говорить: алкоголь не для Востока, алкоголь разъедает душу ещё больше, чем печень.

– А у меня новости, – вдруг сказала Катька. – Мне вчера сделали предложение руки и сердца.

Айзек поспешил покрепче затянуться.

Ферма называлась Ослиной по той причине, что здесь привечали брошенных бедуинами ослов. Когда животное старело и от слабости не могло уже выполнять привычную работу, бедуины прогоняли его в пустыню, чтобы ослик питался подножным кормом и чтобы в будущем не пришлось утилизировать кости и шкуру. Этот обычай жителей пустыни приводил к тому, что некоторые животные сами приблуждались к месту, где им снова давали корм и питьё, а в выходные на них катались дети, прибывшие из городов вместе с родителями. Деньги, вырученные за такой аттракцион, шли на покупку корма.

Эрна как знахарка специализировалась на лечении бесплодия, стены её дома были, как при шпалерной развеске, украшены фотографиями семейств, которым она помогла обрести потомство. Лечение основывалось на употреблении специальных, таинственных трав и плодов Земли, выращенных в естественных условиях.

Я научился работать на масличных жерновах и на прессе, где добывались гранатовый сок и жмых из зёрен. Через пару месяцев я встретил в пустыне ослика, не знаю, сколько ему было лет, скорей всего, он был глубокий старик, но я привёл его на ферму, и Эрна предложила мне за ним присматривать. Я стал кормить, мыть ослика, купил ему седло и упряжь, и часто он стал уходить за мной в пустыню, так что мне было не одиноко, я был счастлив таким соседством. Эрна, казалось, меня зауважала, потому что животное ко мне привязалось. Она помогла мне придумать ослику кличку, рассказав о своём отце-сионисте, основавшем ферму. «Мой отец верил Бен-Гуриону и шёл за ним с закрытыми глазами. Лишь иногда приоткрывал один глаз, чтобы убедиться, что у самого Бен-Гуриона глаза не закрыты», – рассказала однажды Эрна, и тогда я решил прозвать ослика Бен-Гур, «сын льва». Так я решил потому, что вначале ослик ходил за мной по пустыне, затем я стал ходить за ним сам, осознав, что усталый Бен-Гур выбирает самые экономные траектории между холмов, и я решил, что оптимальное направление для дорожной разведки – найти путь наименьшего сопротивления.

Вне всякого сомнения, Эрна была ведьмой, и та кошка, что появлялась ночами на ферме и которую я никогда не видел днём, мне чудилась её воплощением. Кошка обходила владения, появлялась там и здесь и в лунном свете казалась не то серебристой, не то дымчатой, окрас её был изменчив, но мне и в голову не приходило, что это были разные кошки, иначе хоть одну я бы где-нибудь днём заметил.

Пустыня лунной ночью гипнотизирует своим кошачьим зрачком. Вокруг сон, изнанка дня, реальности, в неё влечёт всё глубже, невозвратнее, в некоторых местах приходится буквально нащупывать ногами дорогу, но вы не в силах преодолеть лунатического свойства влечение, и вот уже последнее поселение скрылось за поворотом, за ним погасли огни Вифании, где, кажется, до сих пор бродит счастливый, обескураженный своим воскрешением Лазарь, впрочем, не вы ли сами – это он, учитывая, что всё вокруг так напоминает сумерки чистилища, будто вы всё ещё или уже одной ногой в могиле. А через два часа пути, сопровождаемый лаем бедуинских собак, встревоженных приближением чужака к заночевавшим уже отарам, вы поднимаетесь на гору Мунтар – отсюда, с обрыва на её вершине во времена Второго Храма сбрасывали козла отпущения, после того как первосвященник в Судный день выбирал его по жребию из двух козлов и исповедал над ним все беззакония сынов Израилевых, и все преступления их, и все грехи их и, возложив грехи и преступления на голову козла, отсылал животное с нарочным в пустыню. Дорога из Иерусалима до обрыва, с которого сталкивали животное, была длиной в девяносто стадиев, и в конце каждой мили очередного нарочного встречал новый сопровождающий, ибо в Йом-Кипур человек не имеет права пройти больше одной мили, в конце которой гонцы из левитов могли зайти в шалаш, где предлагалось отдохнуть, закусить и выпить, но никто никогда этим правом не воспользовался, ибо в Йом-Кипур все держат строгий пост. В конце пути козла толкали в пропасть. Никто никогда не отмечал в истории то, как сопротивлялось животное – что по дороге, что на вершине, я представлял себе этот обычай в подробностях, особенно когда вглядывался в провал с вершины Мунтар, нынче полной руин, среди которых в подслеповатое звёздное время можно оступиться в цистерну или натолкнуться на основание арки. В византийский период здесь располагался монастырь Святой Евдокии, и днём отсюда на юго-востоке прекрасно видна гора, где во времена Второго Храма находилась хасмонейская крепость Гиркания, превращённая параноидальным Иродом в узилище для своих оппонентов.

Так я ходил путями козла отпущения и ополоумевшего Лазаря по пустыне, старался не брести наугад, ориентируясь по звёздам – и то далёкому, то близкому лаю бедуинских собак, да ещё на огоньки лампад, вечно горящих в монастыре, куда меня всё время и тянуло. Казалось, огонёк совсем рядом, стиснутый ущельями, но я знал, что путь до него далёк и сложен. Я достиг его не сразу, дважды я ложился спать посреди пустыни, мучаясь комарами и пристальной луной, ворочаясь на камнях, давивших через пенку и спальник, думая, помнится, о том, что мне до сих пор совершенно непонятно, что это значит – родиться. Бабушка моя Сима при известии о чьём-либо рождении в потомстве родственников или знакомых не спешила радоваться, поздравлять, но иногда только вздыхала: «Вот ещё один мученик народился». Не мог я тогда в юности её понять, меня это сетование возмущало. Зато как я её понимаю теперь. И дело даже не в хронической нехватке покоя и не в поре Екклесиаста, оставим мудрость, она хороша, только когда есть кого убеждать, но дело, скорее, в этом странном, с некоторых пор повсеместном ощущении того, что вокруг не день, а лунная ночь, всё выглядит волшебным и в то же время скорбным, в приглушённой форме существования, ведь, представьте, при луне, если бы осталась только луна и солнце не взошло бы отныне, завянут все листья, растения усохнут, исчезнут облака, останутся только пыль и прохлада, будто одной ногой всё живое ступило в могилу. Луна завораживает. При ней жизнь превращается в иссякающий сон и становится немного легче.

Ещё меня тревожила легенда о сбежавшем от левитов козле отпущения. Я страшился встретить его призрак в пустыне. Это кроме того, что я был взволнован ещё и легендой о голубой верблюдице, носящей по пустыне тюки с проклятыми сокровищами. Однажды на закате я видел её, когда возвращался в пещеру после рабочего дня. Я попытался преследовать верблюдицу, но она скрылась между холмов. После этого случая я поговорил о ней с госпожой Кобус, и она уверила меня, что на деле это просто очень умная верблюдица, с большим интеллектом, способным запомнить далёкую дорогу. Верблюдица навьючена контрабандой и стремится от границы с Египтом в назначенное ей место. О проклятии «сокровищ» слух распущен намеренно, чтобы никто из бедуинов не рискнул покуситься на груз наркотиков. После этого рассказа я стал побаиваться ещё раз встретиться с этой верблюдицей и наконец уверовал в то, что пустыня полна своих собственных легенд. Меня особенно это взволновало, когда госпожа Кобус внезапно уехала в Европу и попросила меня перед отъездом присматривать за хозяйством. Я стал обходить по вечерам ферму, но было как-то не по себе, потому что казалось, что хозяйка её, Эрна, где-то рядом.

Глава 13

Монастырь

Мар Саба – монастырь в Иудейской пустыне в среднем течении Кедрона, основанный аввой Саввой в 484 году, живёт по византийскому времени, отсчитывая полночь от захода солнца, без электричества и телефонной связи. В Лавре женщинам никогда не было места, переночевать их помещали в соседней с монастырём Девичьей башне, ибо существует предание о том, что если слабый пол проникнет на территорию Лавры, то землетрясение обрушит обитель, к порогу которой паломницам выносят листочки и кору чудотворной финиковой пальмы, лечащей от бесплодия, а также масло и ларец с частичками мощей преподобного Саввы.

Друг Петька-Каифа позвонил мне как-то осенью. До этого мы не общались больше года.

– Привет, Топограф. Есть дело на миллион. Деньги нужны?

– Деньги как мёд – если они есть, то их сразу нет, – ответил я.

– Аналогично, аналогично, – сказал он. – Есть шанс поправить положение, я народец собираю.

– Кто в доле?

– Карабах и Балаганджа.

Петька сказал, что разговор не телефонный. Он предложил забуриться в Мамшит и всё обсудить. Мамшит – национальный парк в Негеве, созданный вокруг руин древнего набатейского города, в раскопках которого когда-то Петька участвовал.

– А я думал, ты не вернёшься.

– Нечего там делать, – сказал Петька. Последний год он провёл в Мюнхенском университете, на постдоке. Петькина специальность – иудаизм периода Второго Храма. – Я свалил оттуда, старичок.

– Согласен, дома проще, – сказал я.

– Да я тут каждый камень целовать готов. Даже в твоём Иерусалиме.

Затем его голос стал серьёзным, и он сказал, что на выходные обещали бурю и, пока Иерусалим не засыпало снегом, отрезав от внешнего мира, он хочет убедить меня провернуть одно дельце.

Я ответил, что вряд ли выберусь, и Петька стал выговаривать мне, что я был всегда неудачником и таковым помру, просто потому что никогда не хотел оторвать свою задницу от стула. Он добавил, что если я останусь в Иерусалиме, то меня ждёт несколько пущенных коту под хвост дней в парализованном снегом городе, вместо того чтобы в тёплом тихом месте на юге страны насладиться общением со старыми друзьями.

– Тем более Карабах уже подтянулся. Мы тут с ним понемногу разминаемся, и я уже раскис – так соскучился. Прямо душа отдыхает. А Бах тут такие «аэропланы» мастерит – закачаешься, будто сам не знаешь. На-ка, поговори с ним.

Я попытался возразить, но услышал, как щёлкнула и зашипела банка пива и чуть погодя растянутый по гласным баритон произнёс:

– У телефона. Кто здесь?

– Топограф.

– Сто лет, сто зим, корешок. Мы тебя увидим скоро?

– Не уверен.

– Не глупи. Слушай сюда. Я тебе так скажу: назвался груздем – пошёл на ***.

Петька снова взял телефон:

– Короче, Топограф, ты много потеряешь, потом локти кусать будешь. Понял?

Я не мог не порадоваться вместе с Петькой тому, что он свалил из Германии. Однажды в Мюнхене меня занесло в район, где я бродил возле обрушенных, заросших кустарником фашистских храмов, потом пересёк площадь, где штурмовики сжигали книги. Вечером я купил виски и вернулся на Опернплац и там хорошенько напился. Зато белое пиво в Мюнхене мне понравилось, и в баре Дома литературы я пил его бесконечно, пока не разглядел, что столы ресторана за моей спиной покрыты бумажными скатертями с цитатами из немецких классиков. Странным, полным подозрительных призраков мне показался этот город.

Петька любил приключения в виде брошенных институций, проектов, женщин с детьми, размолвок с друзьями (я с ним смертельно ссорился два раза). Первая жена с русскими корнями родила ему троих сыновей, один лучше другого, но только с младшим у него был налажен контакт, он брал его в походы. Бывшая жена по суду мониторила все его счета, так что работать Петька мог только за наличные, а это помещало его в область стрёмных и нерегулярных заработков, из ряда которых он предпочитал проведение экскурсий. Потом, уже на моей памяти, он бросил женщину с младенцем, поразительно на него похожим, медсестру, очень симпатичную и толковую, на мой взгляд. Она, правда, пару раз вызывала полицию в связи с его пьянством, а бросать бухать он и не думал.

Петька родился в Мурманске, рос без отца и, кажется, всё ещё не расстался с подростковой жизнью, судя по его лексикону и повадкам: в детстве он лазал по свалкам, по кладбищам кораблей, жарил на костре голубей, нюхал клей за гаражами, в Израиле сразу пошёл в армию, потом учился в университете, затем в аспирантуре, бросал её не раз, к тому же в армии отличился и служил в спецназе, от звонка до звонка пробыл на передовой во время Второй Ливанской, был законченным безбожником, в то время как наука, которой он занимался, отыскивала историческое зерно в верованиях и имела, на мой взгляд, для иудаизма большую значимость. Что-то глодало его изнутри, и он, при всей своей харизматичности, постоянно тасовал амплуа – гида, научного работника, читающего лекции, пишущего интересные статьи, и хулигана, к счастью вооружённого отчасти самоиронией. Когда я думаю об этой его многоликости, вспоминаю историю про то, как после путешествия по Иордании мы с ним уже перед отлётом в Аммане сидели за столиком у какой-то лавчонки и торговец отказался продать нам ещё вискаря. Тогда Петька, шатаясь, подошёл к прилавку, вытянулся по струнке и как заорёт на него по-арабски, так их в армии учили: «Встать к стене, руки за голову!» – и тут же получил бутылку.

Я живу в Исландии, гористом районе Иерусалима. Профессия кое-как меня кормит, и я слишком долго пытался свести концы с концами, чтобы ради неизвестного рисковать хотя бы и совсем малым. У меня не было желания вступать в круг людей, объединённых авантюрным замыслом, однако, слушая Петьку, я понял, что тронут его звонком, да и соскучился по компании. Петька при своей неуживчивости снова нуждался зачем-то во мне, может быть, проверить некую теорию, обкатать какие-то гипотезы, ведущие к мифическому заработку. Как бы там ни было, но я решился на поездку, благо всё необходимое всегда со мной в кузове пикапа.

Я стартовал сразу после работы, а базировался я в тот четверг под Хайфой, так что пришлось пересечь почти всю страну с севера на юг. Это изнурительный путь, особенно после заката, особенно после целого дня, проведённого на солнце. С рассвета я передвигался со своим маячком по сложному рельефу прибрежных дюн. Этот участок побережья снимался также и с воздуха, и мне приходилось время от времени для корректировки связываться по рации с напарником, в полдень начавшим утюжить ту же местность с воздуха на параплане с установленной фоторамой, так что солнце к концу дня окончательно выполоскало мне сетчатку, и теперь свет фар встречных машин слепил до слёз. Где-то на середине пути машину стали сбивать с полосы удары бокового ветра, и я вспомнил об обещанной буре. Начался дождь, который, как говорил мне опыт, должен был в Иудейских горах обернуться к утру снегопадом. В Мамшите я оказался ближе к полуночи и поразился затишью, царившему там, не было ни дождя, ни ветра.

По прибытии первым делом я должен был отметиться у охраны национального парка. А какая может быть охрана в Негеве? Горстка бедуинов – единственная отличная от нуля сила перед лицом пустыни. Дежурили в ту ночь двое незнакомых мне мужиков, бороздящих иногда парк на мотоколясках. Я сказал им, что ищу Петьку, и они приветственно замахали руками. Вытащив из пикапа пенку и спальник, я побрёл на свет костра. Отсвет пламени плыл в темноте, а потёмки в пустыне особенные, словно ступаешь по грудь в созвездиях, особенная в ней и тишина: в безветрии так тихо, что слышно, как тлеет зола.

Возле костра никого не было. Вокруг стоянки были раскинуты несколько войлочных шатров с деревянным настилом. Из одного доносился храп. Вооружившись фонариком, я пробрался в шатёр, где обнаружил спящего Карабаха. Он храпел, и я на секунду задержался, рассматривая сросшиеся брови и выражение детского недовольства на мужественном лице.

У костра я достал из рюкзака сэндвичи и банку пива, сунул руку в карман джинсов, чтобы вынуть прадедовы часы и подкрутить стрелки.

Наконец послышалось тарахтение мотора, и из тьмы показался мини-трактор, с которого спрыгнули Петька с Балаганджей и стали сгружать охапками сучья и ветви. Я встал помочь, поскольку дров оказалось так много, что хватило бы до утра. Петька махнул рукой, и мини-трактор, за рулём которого находился рейнджер, развернулся и исчез в темноте.

Петька подбросил дров в костёр, и пламя осветило его, так что я смог его хорошенько разглядеть. За тот год, что мы не виделись, городская жизнь без походов сказалась на его облике. Лишний вес, бледность вместе с круглыми очками и новенькой ковбойской курткой придавали ему вид очнувшегося идола. Меня снова кольнуло беспокойство.

– Ты опоздал, – сказал Петька.

– Вообще-то, я был занят на работе.

Петька хмыкнул и кивнул на Балаганджу, который сворачивал косяк, морщась от дыма костра.

– Мы торчим здесь уже три часа. Теперь весь вечер коту под хвост.

– Слушай, Петь, я не баклуши бил, а работал.

– Вот что, Топограф. Когда я говорю, что дело важное, значит, так оно и есть. Ты думаешь, я тебе в бирюльки предложу поиграться. У меня дел невпроворот, а мы торчим здесь впустую битый час, и теперь Карабах напился, и у меня не самая свежая голова, а дело сложное.

– Очень хорошо, я специально не отказался от работы сегодня, чтобы напакостить тебе.

– Топограф, слушай сюда, дело на миллион, какая ещё работа?

Петька любил меня позлить, и то, что он сразу пошёл в наступление, мне не понравилось.

– Короче, есть такое Тайное Евангелие от Марка. Следы его ведут в Александрию второго века, а то и раньше. Отрывок из него в последний раз Мортон Смит видел в Мар Сабе. Но ему не поверили. Решили – сам сочинил. Такая мистификация. Кинулись искать – нет нигде, монахи ушли в несознанку. Я предлагаю добыть эту рукопись. Это станет мировой сенсацией.

– Постой, как добыть? Выкрасть?

– Спокойно, Топограф. Не гони гусей. Я же говорю – дело на миллион. Я тут приготовил кое-что, – сказал Петька и стал раздавать из рюкзака распечатки.

Привожу здесь свой экземпляр.

Глава 14

«Тайное Евангелие от Марка»

В марте 1958 года, когда нежной зеленью эфемерной покрылись холмы Иудейской пустыни, Мортон Смит, тогда ещё только аспирант Колумбийского университета, преодолел двадцать вёрст от Иерусалима до Мар Сабы, чтобы провести в монастыре Саввы Освящённого два месяца. Это время он собирался потратить на каталогизацию монастырской библиотеки. В последние дни пребывания в монастыре Смит обнаружил в книге посланий Игнатия Антиохийского, изданной в 1664 году, три страницы, заполненные греческой скорописью, из которых следовало, что перед ним – послание Климента Александрийского, автора «Стромат», к некоему Феодору. В своём послании Климент выражал поддержку Феодору в том, что тот препятствует распространению учения карпократиан, упавших в бездну телесных грехов. Об александрийском гностике II века Карпократе подробно рассказывает Ириней Лионский, подчёркивая, что его учение мало чем отличалось от теории метемпсихоза. Карпократиане считали подлинным некое изображение Христа, сделанное, по их убеждению, Пилатом при жизни Иисуса, и поклонялись этому образу, украшая его цветочными венцами и размещая вместе с портретами мирских философов – Пифагора, Платона, Аристотеля, чтобы проводить перед ними языческие ритуалы почитания. Карпократ и его последователи учили, что Иисус родился от Иосифа и был во всём подобен людям, но отличался от них тем, что душа Его, твёрдая и чистая, хорошо понимала то, что она видит в сфере нерождённого Бога. Последователи Карпократа открыто совершали магические действа, предавались им с великою серьёзностью, похвалялись особенным, тщательно изготовленным волшебным питьём, общением с демонами, посылающими сновидения, и прочим в том же роде, настаивая на том, что желающие в совершенстве постичь их мистерии должны совершать особые поступки, не только христианами считающиеся постыднейшими, иначе они не смогут ускользнуть от искусных ловцов душ – космических архонтов. Вот почему, пишет Ириней, с помощью таких прислужников, как карпократиане, злорадный демон предоставил возможность народам хулить Божественное слово, проповедуя подозрение в том, что христиане вступают в совокупление с матерями и сёстрами и вкушают ужасную пищу. Таким образом, говорит Климент в послании к Феодору, карпократиане должны всегда быть противопоставлены христианам, ибо даже если кто из них и скажет истину, то и тогда нельзя с нею соглашаться. Далее Климент говорит о Марке, отмечая, что евангелист после пребывания Петра в Риме записал деяния Господни, но не все открыл, а выбрал полезные к умножению наставляемых в вере. После мученичества и смерти Петра евангелист переехал в Александрию, где продолжил работу над записями, из которых перенёс в первоначальную свою книгу наиболее способствующие к накоплению знания. Это первое собрание как раз и стало Тайным Евангелием от Марка, которое он завещал александрийской экклесии, где оно и поныне всё ещё весьма надежно хранится, прочитываемое только посвящаемыми в великие таинства. Однако демоны всегда готовят погибель роду человеческому, а потому Карпократ обольстил некоего пресвитера и получил от него копию Тайного Евангелия, которую истолковал по своему представлению, а также и осквернил, смешав с бесстыдной ложью. В силу чего, пишет Климент Феодору, не побоюсь для тебя ответить на вопросы, основывая своё изобличение на самом евангельском слове. И Климент приводит две цитаты из Тайного Евангелия. Последние же слова рукописи гласят: «Многое же остальное, о чём ты писал, – подделка и по виду, и по сути. На самом деле истинное и согласное с истинной философией истолкование…» И здесь текст неожиданно обрывался.

Мортон Смит понимал: если обнаруженная им рукопись действительно подлинна, то трудно переоценить её значимость, вот почему он сделал фотокопию и, всё хорошо обдумав, спустя два года опубликовал перевод послания. Увы, публикация не имела откликов. В период зрелого научного творчества Смит не оставил интереса к открытой им в юности проблематике и с 1973 по 1982 год опубликовал ряд статей и книг, которые отличались откровенной скандальностью. В них учёный уже не касался историографических проблем послания Климента к Феодору и Тайного Евангелия от Марка, а рисовал понимаемый им образ Христа как некоего мистика и, по сути, отстаивал гностический взгляд на Иисуса. Общественный резонанс не заставил себя ждать, и Смита стали обвинять в вольных измышлениях. Описание им мистического таинства, якобы совершаемого Иисусом над обнажённым, давало повод думать не только об эротизме. Однако во всей этой полемике мало было места откликам по существу вопроса. Исследователи усматривали в отрывках из Тайного Евангелия от Марка некоторую компиляцию повествований из разных канонических Евангелий: например, в воскресении юноши усматривали историю Лазаря, о котором идёт речь в Евангелии от Иоанна. Утверждалось также, что стиль письма канонического Евангелия от Марка настолько прост, что подделать его не составляет особого труда, а потому Тайное Евангелие от Марка – всего лишь апокриф, созданный в Египте во II веке. А некоторые исследователи высказались в том ключе, что Мортон Смит вообще не обнаруживал никакой рукописи и все его утверждения – простая фальсификация.

Как бы то ни было, проблема Тайного Евангелия от Марка так и не разрешена. Официальная Церковь игнорирует его либо как подделку, либо как ничего не значащий апокриф. Тем не менее в восьмидесятые годы учёная общественность наконец-то обратила внимание на ранние работы Смита и сочла их отвечающими должному уровню. Другие учёные пытались разыскать оригинал, с которого Смит сделал фотографии, но уже в 1980 году одного из них, Томаса Таллея, ждало разочарование – манускрипта в монастыре не оказалось: после публикаций Смита он был отдан патриаршему библиотекарю отцу Каллистосу для восстановления и с того момента следы рукописи послания Климента теряются.

Скорее всего, каноническое Евангелие от Марка было дополнено неким александрийским христианином-неоплатоником в первой половине II века. Само такое дополнение было вызвано некоторыми таинственными недосказанностями в каноническом творении. Тогда, как и сегодня, прежде всего в Евангелии от Марка интриговала отсутствующая в других канонических Евангелиях история о некоем таинственном юноше, разгуливающем по городу в одном синдоне, то есть покрывале или даже погребальной плащанице (Мк. 14:51–52; ср. Мф. 27:59; Мк. 15:46; Лк. 23:53), и наш компилятор сочиняет историю о воскресении некоего юноши, который наличием сестры напоминает нам Лазаря, воскрешённого, согласно Евангелию от Иоанна (Ин.11), Иисусом, а в такой интерпретации воскрешённый юноша мог ходить за Иисусом в одной плащанице, свидетельствуя этим о чуде Христовом. Показательно и то, что одна из цитат, приводимых Климентом, находит своё место именно там, где как раз чувствуется недосказанность, а именно: «Приходят в Иерихон. И когда выходил Он из Иерихона…» (Мк. 10:46).

– Подумать только, – воскликнул Балаганджа, – создать монастырь для того, чтобы втереться в доверие к монахам соседнего монастыря и потом их ограбить! Давайте лучше траву засеем в пустыне и будем туда воду носить.

Глава 15

Что видно из пещеры

Я много видел призраков в пустыне,

но более всего боялся встретить

нагого юношу в накинутом синдоне.

Что бы я делал с ним? Не приложу ума.

Прежде всего дал бы попить, конечно.

Соль, вода всегда при мне,

как и положено в пустыне смертным.

Но как вообразить судьбу нагого?

Ведь отчего-то же он умер? В жизни

юноши умирают не от болезней,

а от любви. В литературе особенно.

Возможно, это существо из

огромной «Митиной любви»,

герой которой не вынес боли

отверженности нимфой. Всегда стоял

вопрос: зачем же жить, когда

тебя не любят. Что мог бы я

поведать юности воскресшей? Что

объяснить ей? Зачем она так прилепилась

к тому, кто воскресил её? Какая благодарность

движет ею? За что благодарить?

Как объяснить ей, что смысла больше

в весне, расцветшей над пустыней.

* * *

Москва – таинственный город, в нём есть Воробьёвы горы, есть Нескучный сад, дом Пашкова, Трёхгорка – пьедесталы некой древней силы. Есть загадочно необъяснимое в этом запечатанном кольцами бульваров, дорог, шоссе, автострад, будто штемпелями эпох, влекущем городе. Москва – стихия роскоши и нищеты, власти и трепета, уюта и потерянности; всё есть в этом городе: и удобство, и непригодность, и буддийское лето, и тягостный ноябрь, и воспоминания, и забвение. Москва не всегда обладает необщим выраженьем и обретает истинный свой облик в безлюдье, например ранним воскресным утром или летней тёплой ночью, когда забредёшь в какой-нибудь проулок на Рождественке, а он пересечён выстиранным бельём, благоухающим холодной вишней, и бродишь в этом просвечивающем простынном лабиринте, пока вдруг не спросишь себя: что это за город – женский он или мужской, как Рим или Флоренция, Берлин или Вена. Но Москва город женский. Его женственность мерцает загадочно, изгибаясь Арбатом или излучиной реки, не только скрываясь, но и вырываясь из-под пелены событий, в определённое время откровения, когда понимаешь всю её утробную жестокость.

Московская осень бывает прекрасна. Многое вдруг трогается с места, но прежде воздух наполняется рассеянным на частичках отмиранья светом, в нём тянутся парусные паутинные нити, серебро становится цветом поры прощания, печальный вид городских холмов, парков, рябь на стремнине реки – приметы этой наполняющей воздух грусти. Полощутся стаи скворцов, собираясь в перелёт, и нищая сырость октября подступает к глазам. Есть в осени тональность прощения. Осенью любовь прощает расставание.

И вот память встречает декабрь, облачность сковывает Москву, сыплет снег и в сумерках становится источником света.

Тогда, в декабре, это и случилось.

Первые три года я учился хорошо, теорию групп сдал даже экстерном, но больше ничем особым на курсе не выделялся. Разве что участием в безумных водных походах. Но слава рисковых путешествий на мехмате ценилась невысоко.

На четвёртом курсе охота учиться у меня пропала, поскольку я влюбился в студентку исторического факультета и стал жить с ней в Сокольниках. Так что теперь мне приходилось работать на двух работах, и учёбу я почти забросил.

Тот день начался, как всякий зимний день, – с сумерек, криков галок за открытой форточкой, шкрябанья лопаты дворника; окно в кухне запотело от вскипевшего чайника. Голые кроны парка, сугробы у парковой решётки, низкие облака, поглотившие Останкинскую башню. Завтрак – растворимый кофе, бутерброд с маслом, посыпанный сахарным песком.

Утром Катя не произнесла ни слова, только курила, глядя в окно. Наконец я погладил её по плечу. Она встала, оделась и, выйдя из подъезда, зашагала к Стромынке. Я нагнал её и пошёл рядом.

В Москве бывают зимние дни, когда ни солнца, ни неба, ни теней и весь воздух наполнен слегка покаркивающей воронами тоской, отчего кажется, что время настоящее пропало, и шаг ещё больше вязнет в слякоти и в старом купеческом городе, ветшающем в этих кварталах не первое столетие, всё более обнажая под крошащейся штукатуркой своё «кирпичное барокко». Может быть, поэтому однажды, выйдя к парку, я оглянулся окрест, и мне показалось, что вместе с серебряно-чернёными сугробами город уплывает в безвестность и само имя его постепенно стирается, тает в белёсом непроглядном небе. В тот же день, чуть позже я стоял где-то в переулках и смотрел, как ворона, сидевшая на проводе, вдруг кивала и делала сальто – переворачивалась полным оборотом, сцепив лапками воздушную линию. И снова замирала над Москвой. Не было сомнений, что я – единственный во всём городе вижу, как эта ворона развлекается. Я не сразу поверил своим глазам. И продолжал следить. Ворона точно так же сидела какое-то время неподвижно и потом переворачивалась через голову. Так неотрывно смотрят на часовую стрелку, чтобы заметить малейшее движение. Через какое-то время взгляд мой и взгляд вороны совместились, и я не заметил различия, только в какое-то мгновение город перебрасывался через темя и смеркалось на секунду в глазах.

Когда мы приблизились к главному входу в парк, мимо проковыляла женщина, тянувшая за собой санки, гружённые мешками. Она остановилась над урной и стала вынимать из неё вчерашний мусор. Наконец извлекла бутылку, звякнула ею в пакет, уложила часть мусора обратно, побрела к другой урне наперекор спешившим к метро людям, которым приходилось обгонять её или ждать, когда мимо них проволокутся санки. Мы тоже приостановились, потом пересекли бульвар у метро и вошли в сквер, тянувшийся в направлении к Стромынке.

Здесь вчера мы встретились, когда Катя возвращалась от врача. Здесь я услышал слово «аборт». Мы долго ходили в этом сквере взад и вперёд, сторонясь проходящего трамвая, всё не шли домой. Я пробовал убедить, говорил, что обнищание страны, обстоятельства вообще не должны влиять на судьбу отдельного человека. «В конце концов, рожали и в блокадном Ленинграде», – повторил я когда-то услышанные слова. Катя плакала беззвучно и не вымолвила ни слова. Наконец она отвернулась и зашагала к дому.

В приёмном покое Катя переоделась в больничный халат, отдала мне сумку с вещами и пошла вслед за санитаркой, открывшей ей дверь в коридор, из которого донёсся смертный запах карболки и хозяйственного мыла.

На пути к метро пришлось прибавить шагу – сегодня я решил не опаздывать на лекцию. Этот день я хотел провести с полной загрузкой, чтобы не думать ни о чём. После семинара мне предстояло отправиться к букинистам – забрать заказы клиентов. Кроме расклейки объявлений, я ещё продавал книги с лотка – лавку эту во Втором гуманитарном корпусе держали два моих однокурсника, к которым я нанялся после того, как сам скупил у них и поглотил массу книг. Я читал всё подряд: «На весах беспочвенности», «Страх и трепет», романы Кафки, Камю, Дос Пассоса… Я был членом факультетского философского кружка. Сегодня там планировалось выступление некоего экономиста из правительства, собиравшегося разъяснить студентам сущность предстоящих реформ. Но на заседание кружка я не попаду, потому что надо будет расклеивать рекламные объявления вдоль Бульварного кольца.

После занятий я помчался на Калининский проспект в Дом книги, где набил рюкзак заказанными томами. Но старика Кондратьева, обещавшего достать Майринка, снова не было. Заведующая букинистическим отделом посоветовала заехать к нему домой: «Я прямо сама волнуюсь, не могу дозвониться». На всякий случай я взял адрес.

Объявления я расклеивал по специальным маршрутам: например, вдоль той или иной ветки метро, поднимаясь на каждой станции на поверхность, или в направлении движения электрички, сходя на каждой платформе и обклеивая столбы на ней. В основном это была реклама ручных бетономешалок для строительства дач. Я начал с Яузского бульвара, добравшись от метро на трамвае и обклеив листками с изображением весёлого гуся, крутящего рукоятку бетономешалки, газетный стенд. Идти по нечищеным дорожкам было непросто: слякоть оттепели откатывала шаг назад. За каждое объявление мне платили по два цента, за один маршрут мой заработок доходил до семи долларов. Летом мы с Катей вместе ездили по Казанскому направлению – я вспоминал тишину в ожидании электрички, полуденный жар шёл с полей, стрекотали кузнечики, и внезапный порыв горячего ветра склонял кусты и берёзу над ограждением платформы. В июле Сахнов, владелец рекламного бюро, расплатился со мной за два маршрута мешком сублимированного картофельного пюре из немецкой гуманитарной помощи, которого нам хватило до ноября. Наукой я занимался в университете на лотке, разбираясь с конспектами лекций. А в метро и в электричках постоянно читал, и читал после маршрута, когда дом засыпал и густая темень парка льнула вплотную к окнам. Читал «Римские элегии», «Набережную неисцелимых», читал я и Мейстера Экхарта, и Блаженного Августина, иногда по утрам за кофе пересказывал Кате что-нибудь интересное из прочитанного накануне. Как-то мы стали обсуждать последнюю часть сентенции из Экхарта и едва не поссорились: «Писание постоянно призывает к уходу из этого мира, к уходу от самого себя, к оставлению своей страны и своей семьи, дабы вырасти в великий народ, в котором были бы благословенны все роды; а лучшее место этому – царство мыслящего ума, где, несомненно, всё – в той мере, в какой сами есть мыслящие умы, а не другое – во всех». Катя считала, что в последней части смысл затемнён без нужды. Я полагал, что Экхарт призывал читателя стать ребёнком собственной мысли.

Я любил Москву, мне нравились мои маршруты, было в них что-то познавательное, устанавливалась загадочная связь с городом. Казалось, я читаю город как книгу, а каждое наклеенное объявление – это что-то вроде поставленного знака препинания. На бульварах фонари едва тускнели, и слабый свет от снега прибавлял таинственности изогнутому пространству посреди оживлённого, почти никогда не спящего города. Клей, охлаждаясь, загустевал, приходилось его хорошенько размешивать, растирая комочки. Я отработал горку Рождественского бульвара, Петровский, Сретенский, Тверской и порядком взмок, когда вспомнил, что во дворах Кисловских переулков живёт Кондратьев.

Катя, Катя, что вспомнить вместе с шёлком твоей кожи? Разве те несколько писем, оставшихся вместе с полуистлевшими платьями в брюссельских кружевах на старой, постройки 1880-х годов, даче в Томилине. Одичавший тенистый сад, тропинка к нужнику по прозвищу «Иван Иваныч», сосны, берёзы, сирень, сливы, заросли ревеня, крыжовник, райские яблочки, веранда с певучими половицами, дом с призраками и печкой, за которой глаз да глаз, чтоб не задвинуть вьюшку. В старинном рассохшемся шкафу действительно висели парадные женские платья времён Распутина, их надевали только для домашнего театра. Дача когда-то принадлежала Катиному прадеду, инженеру паровых котлов, обрусевшему в трёх поколениях немцу. В резной шкатулке хранились фотографии его свадебного путешествия по Швейцарии – и с ними те самые письма весны-лета 1917 года: переписка дочери инженера, которой тогда было восемнадцать лет, с влюблённым в неё юношей. В письмах ничего особенного вроде и не было, только каникулярное путешествие на поезде в деревню и потом за границу на воды, клятвы в вечной любви и планы в сентябре увидеться в Петербурге; пейзаж посланий – виды убранных полей со стогами, погрузка сена вилами на возы, полустанки с буфетами, сдержанные сетования на маменьку… Ординарные, в общем-то, письма, написанные некрупным мужским почерком. Но главное – главное то, что в них не было ни слова о революции, никакого предчувствия провала эпохи. Я вчитывался в эти письма много раз – в поисках хоть какого-то холодка Коцита, адски веявшего меж строк, – тщетно.

Кондратьева не было дома. Мне открыла Ксюша, его внучка, легконогая девчушка, с копной соломенных волос, собранных в узел на затылке. Я часто видел её у прилавка, когда Кондратьев отлучался на закупки и оставлял её торговать.

– Дед запил в голубятне, если хочешь, можешь навестить.

Я вспомнил, что Кондратьев не только продавал книги, увлекался он и разведением голубей.

Я замешкался, прислушиваясь. Из глубины квартиры, заваленной горами книг, доносились звуки бамбуковой флейты и барабанов, постукивавших вкрадчиво, словно из зарослей. Ксюша была поддатой, румяной. Она держала в руке бокал. Я различил запах расколотой абрикосовой косточки – тревожный аромат ликёра «Амаретто». Я кивнул и повернулся идти.

– Постой, – сказала Ксюша. – А ты смешной. Я так давно не трахалась, что кончаю даже от чиха. Если хочешь, можем оттопыриться.

Я почувствовал, что покраснел. Но тут комок подкатил к горлу, и я повернулся к двери, обшарпанной собачьими когтями. Медленно открыл её и, как во сне, спустился во двор.

Скоро я рухнул в метро, заскочил в Сокольники, вскипятил чайник, выпил кофе и покурил в тёмной спальне в форточку, глядя сверху на парковые деревья, на соседа, гулявшего со своей московской сторожевой, флегматично-злобной псиной по кличке Альма. В свете фонарей собака брела вдоль решётки парка, безразлично подтягивая на поводке за собой соседа. Дом стоял у конечной остановки автобусного маршрута, перед ледовым дворцом, пассажиры высаживались и разбредались вдоль сугробов. Уже не сдерживаясь, я упал на тахту лицом в подушку.

Потом я умылся, в кухне снова сварил клей, закупорил банку, промыл кисточку, опять набил пакет рекламными объявлениями и помчался в Русаковскую больницу. Обошёл корпус, бросил в окно снежок. Женщины повыглядывали, всматриваясь, кто там. Появилась и Катя. Я помахал ей рукой, она застыла, глядя в окно. Я хотел снова бросить снежок, но передумал и побрёл прочь, ощущая за пазухой теплоту банки с клеем.

Глава 16

Оптика пустыни

Так или иначе мы все живём в пещере своих воспоминаний.

Постепенно мы с Мирьям обустроили свою пещеру. Стали жить не как бомжи или туристы, а как скромные исследователи. У нас даже завёлся барометр. И только жизнь в пещере начала входить в колею, как кто-то напустил тревожный ветер духов из-за Мёртвого моря. Он нёс песок и видения. Чёрные монахи перемещались по воздуху над ущельями. Ветер швырял мёртвых птиц, перевёрнутые вверх лапками, они пролетали мимо. Вот бы знать, кто нам так подсудобил. Последние месяцы Эрна лишила нас сомнений в том, что она не ведьма. Я это чувствовал по тому, как воздух сгущался при её появлении и тотчас же показывались из темноты молнии-мотыльки. Тревожило ещё и то, что возникала она всегда внезапно, из темноты, как, впрочем, все существа – истинные жители пустыни, выходившие из своих убежищ только ночью.

Но Эрна уверила нас, что она лишь рассеивает чары, а не насылает их. Что все эти пугающие видения наводит некий магрибский колдун, обитающий в глубине пустыни. В какой-то момент мы снарядили ослов и отправились в экспедицию по обезвреживанию колдуна. И на всякий случай решили сообщить об этом насельникам монастыря Мар Саба.

Так почему же пустыня мистически воздействует на человека? Бесконечное однообразие крупных форм, совмещённое с бесчисленным разнообразием форм мелких. На каждой тропе наличие бедуинских, сложенных из камешков башенок-туров, заклинающих высшие силы вывести путешественника из этого пространства, – как напоминание, что тропы эти не только для людей, но и для духов. Повсеместное изобилие горизонта и неба – в любом направлении этого каменистого медленного моря. Особость времени. Ничто в пустыне не происходит быстро, кроме склонения солнца за небозём. Здесь вы вязнете в секундах, минутах, часах – как муха в застывающем янтаре, обращаясь наступающей неподвижностью к вечности. Волшебство пустыни обладает определённой тяжестью – одновременно явственностью и коварной скрытностью. Расплавленное жаром стекло марева словно бы делает камни полупрозрачными. При всей своей реалистичности и величии пустыня призрачна. Что может быть более настораживающим, чем открытое, залитое светом пространство, скрывающее в себе подвох затерянности и опасности? В этом уже есть отчётливый трепет, некая детективная нота погружения в него. В насыщенном пространстве, например в городе, появление нового предмета – обыденность, в то время как в пустыне это большое событие, особенно если объект несёт в себе некоторую опасность. Большая ящерица, змея, паук, даже птица над пустыней – происшествие. А если вам повстречается человек, то это настоящее потрясение, потому что не принять его, человека, за призрак невозможно, настолько пустыня умаляет человечность как таковую. Пустыня – это, в конце концов, великолепная смертоносность, говорящая нам недвусмысленно о том, куда стремится всё построенное и умышленное человеком, куда устремлён предел, после которого исчезают руины.

Американцы боролись с талибами не только военным образом. Они отлично понимали, что нельзя разбомбить пустыню. Талибы – это совершенно мужские коллективы, где нет места женщинам, где полевые командиры заводят себе мальчиков, из которых потом вырастают особенные, по их представлениям, воины. Одним из эффективных методов была признана бомбардировка расположений талибов эротической периодикой. Сотни тонн глянцевых фоток усеяли пустыню – с целью пригасить пылающий тестостерон. Думаю, в Сирии применялись те же методы, но с помощью современных средств связи. Так что изобретение и распространение смартфонов – событие, важность которого трудно переоценить. Вообще, признак нормальной жизни, цивилизации как таковой – это прежде всего способ широковещательной коммуникации, ибо истина превращается в ложь тем, что от её ствола обрезаются ветви связей. Как, например, смерть (а что может быть ближе к смерти, чем ложь?) – это всего лишь отрыв мозга от мира.

Поэтому, когда я увидел однажды в пустыне разбросанные листы с обнажёнкой, я не удивился. Невыносим мусор в пустыне, и я стал их собирать, так что постепенно занятие это привело меня к кусту клещевины, под которым я обнаружил человека. Он был без сознания. Я влил ему в губы воды, он подавился и закашлялся, очнувшись. Я достал воблу, почистил, ободрал с хребта мясо и дал путнику. Тот через силу сжевал. Соль значительна в пустыне, мне не раз приходилось это проверять.

* * *

Я пробудился в тишине. Не потрескивание цикад услаждало мои уши, но тревога. Пустыня наполнила мои уши ожиданием.

А мне казалось, что пустыня и я были друзьями. Я и пустыня беседовали ночами, я по зову кидался за ограду кибуца. Мы разговаривали под потоком Млечного Пути, мироздание стекало по нему. Пустыня заставляла меня бормотать вопросы, ответы, но больше вопросы. Я любил пустыню, но теперь любовь моя стала тревогой.

Мне понадобилось имя для тревоги, и я назвал её: память. Я верил, что память – продукт одиночества, что будь я с народом – не стало бы боли. Я никак не мог назвать свой народ, не мог оказаться внутри памяти.

В меня всматривалась пустыня. Что видела она? Как горят книги. Я и пустыня видели разное. Я отвечал только за свои поступки. Я пробовал губами воздух и звал народ. Но как слаб был мой крик!

Народ не отзывался и спал, устрашённый пустыней. Север и Юг, два крыла лежали на его плечах.

Кто способен изобрести новую память? А ведь кто-то придумал память, подумал я, снова удаляясь в пустыню.

В ту ночь из-за любви между нами я боролся с тьмой. В ту ночь пустыня окончательно отняла мою стойкость. Пустыня омыла меня звёздным огнём и подняла народ. Народ встал. «Ты», – сказал я. Нет ответа.

«Я не слышу тебя», – снова сказал я под Млечным потоком. Свет вскрыл зрачки пустыни. Пустыня разбила меня и по соринке вложила каждому в глазной хрусталик.

Я взял пустыню в руки, она взяла меня в свои ладони. «Я – маленький человек, – сказал я, – но я весь пред тобою». Так мы заключили соглашение между собой, хрупкое, но правдивое.

Мирьям подошла ко мне и встала рядом под звёздами. «Что это за звук?» – спросила Мирьям. «Память», – сказал я.

Я усмехнулся в темноте, мы вместе вернулись в пещеру.

После того случая в ночной пустыне я задумался о том, что такое реальность. Огромные дирижабли метафор плыли в небе, потоки света лились с них в сознание. «Действительность – это камера-обскура», – сказал я пассажирам лайнера, на котором мы ещё проводим Иосифа Розенбаума в путешествие. «Никогда о ней не слыхали», – сказали пассажиры. «Представьте себя в тёмной комнате, двери закрыты, есть маленькое отверстие в стене, свет влетает сквозь него и попадает на противоположную стену. Мы можем держать всё, что угодно, перед таким отверстием, любую реальность, – сказал я, – и поклоняться этому на противоположной стене».

И память вновь рухнула в меня, как в солнечный колодец.

Я вспомнил прежние времена, когда беседовал с пустыней под Млечным Путем. Вздох вырвался изо рта моего, вздох перерос в крик. Крик пронёсся по ущельям. Только потом я разжал свой рот, оторвал рот мой от соска Млечной плети.

Я отвернулся, ушёл и год ходил нагим и босым. Этот год всю ночь Млечная плеть блуждала в небе одна.

В течение года я ходил в долине видения. Одетый в песок, я пересёк пустыню из конца в конец и через четыре времени года. Солнце было ледяным, ласковым, смертельным, горячим. Пустыня простиралась то по лицу, то по груди, то исчезала, и я шёл сквозь миражи.

Теперь у меня была дыра в том месте, где мой крик оборвался. Всё то время, что я ходил, сердце моё изливалось из этой дыры. «Сердце невелико, но священно, – сказал я себе, – я спасу его». И заткнул дыру песком и камнями. Мирьям следила за моими действиями и дрожала. Я прислушивался к тишине.

«Проснись!» – сказала пустыня. Я вскочил и обернулся. «Проснись и славь Бога!» – сказала пустыня и улыбнулась. «Посмотри!» – воскликнула пустыня, указывая на Запад.

И я увидел – свободу и скорость.

«Твой корабль нуждается в тебе», – сказала пустыня. «Неф под названием "Исландия"», – добавила она.

«Плоть не выдержит, – ответил я. – Мы ничего не можем поделать».

«Я говорю тебе, ты можешь спасти корабль».

Ветер поднимался, пустыня кричала.

Я смотрел на пот и слёзы, сбегавшие по лицу пустыни.

«Ладно, – сказал я, – допустим, я спасу корабль. Что ты тогда сделаешь?»

Пустыня выдохнула ветер.

«Я сохраню огонь», – сказала она.

Так было заключено соглашение.

Века прошли, когда я вернулся из пустыни.

Ничего не осталось от меня, кроме капли чернил.

Я вернулся к Млечному Пути.

Это был холодный зимний вечер.

Я уткнулся лбом в землю.

«Что ты знаешь о женщинах?» – спросила пустыня.

Из моих ушей выскочили женские слова, которым меня научила Мирьям: «Сурьма. Запах. Жена. Фига. Колдунья». Пустыня кивала.

«Иди домой», – сказала пустыня.

Я пошёл к Мирьям, спал, снова проснулся.

Я почувствовал что-то на груди, что-то горькое и шелковистое.

Это был Млечный Путь, сочившийся из груди сквозь камни и песок.

Я был больше целого.

«Я не с тобой, я в тебе», – произнесла пустыня.

Я опустился на колени и поднял руки, из груди хлынуло звёздное молоко. Оно струилось через всю историю и стекало в жизнь.

Пока я кормил молоком птиц и животных, я продолжал думать о мужском и женском.

С тех пор в моих корабельных снах скользит звёздная река. Я сплю, и корабль рассекает мой сон на прошлое и будущее.

Глава 17

Гости

Обрывок дороги, конец асфальта. Акация на обочине, с плоской кроной. Под ней стоит ослик. Солнце опускается за вершину холма.

Сидя под деревом, Михаил сворачивает самокрутку. Расшнуровывает обувь, снимает вместе с носками, вытягивает ноги. Закуривает.

Появляется Мирьям.

М и р ь я м (останавливаясь перед Михаилом). Я соскучилась.

М и х а и л. Я всю жизнь сопротивлялся привязанностям, говорил себе: Мишаня, будь мужиком, не отличай пораженье от победы – вставай и иди. (Он выпускает дым, щурится на солнце.) Мирьям, вот ты и снова здесь.

М и р ь я м. Я приготовила на ужин рыбу.

М и х а и л. Я рад, что ты снова пришла. Я думал, ты когда-нибудь исчезнешь навсегда.

М и р ь я м. Я тоже.

М и х а и л. Весь день думал о том монахе. Ведь как бы там ни было, я в нём узнал себя. Но потом, когда приехал на опознание, ничего общего, так, только несколько штрихов, какие-то две-три чёрточки, комплекция даже разная.

М и р ь я м (удивлённо). Конечно, в покойнике всегда трудно узнать живого человека.

Молчание.

М и х а и л (сокрушённо). Можно узнать, как ты провела день?

М и р ь я м. Спала. Читала. Стряпала. Заходила к Рубинштейнам за розмарином.

М и х а и л (в изумлении). За розмарином?! Когда мы жили в Иерусалиме, он рос в палисаднике. Проклятая пустыня.

М и р ь я м. Не гневи Бога. Всё можно вынести.

М и х а и л. Но только не пустыню.

Молчание.

М и х а и л. Как хорошо проснуться утром после двенадцати часов непрерывного сна. Без планов, без мыслей. Вдруг захотеть отправиться в Мар Сабу, в монастырь, где почил когда-то Иоанн Дамаскин. Всего-то одиннадцать километров напрямик – только стоит выглянуть в окно и направить взгляд в бездну спуска по Иудейской пустыне, мимо Иродиона, мимо Текоа и Нокдима. Когда много веков назад Иоанн явился в Мар Сабу, никто из монахов не хотел становиться его духовным отцом. Все говорили – зачем нам связываться с писателем, одни проблемы, мы не потянем. И только настоятель наконец согласился. При одном условии: отныне Иоанн не будет писать, ни слова. Иоанн Дамаскин смиренно принял это послушание. Но спустя десять лет нарушил его, уступил просьбам одного монаха, умолившего его сочинить скорбную песнь в помин по усопшей матери. За ослушание Иоанна хотели выгнать из монастыря. Однако монахи заступились перед настоятелем. И тогда Иоанну было приказано вычистить все отхожие места, что он и сделал. И продолжил писать. Какой вывод отсюда?

М и р ь я м. Нельзя обижаться на Провидение. Рабби Нахман говорил: «Когда вас спрашивают: "Как дела?" – надо отвечать: "Прекрасно!" Потому что, если ответить: "Так себе", Господь скажет: "Ах, ты не знаешь ещё, что такое плохо". И будет такое, что мало не покажется. А если ответить: "Отлично!" – Господь скажет: "Так ты ещё не знаешь, что такое хорошо, я покажу тебе настоящие райские кущи!" И сделает тебе хорошо».

М и х а и л. О да, Господь ревнив. Евреи это знают, как никто. Но у меня нет сил хвалить пустыню.

М и р ь я м. А ты попробуй, не развалишься.

Молчание.

М и х а и л. Поздно думать о себе. В определённом возрасте безразличие становится религией.

М и р ь я м (пожимает плечами). Человек не блоха, ко всему привыкнет.

М и х а и л (пристально взглядывая). Без тебя я не протянул бы и дня. (Пауза, оживлённо.) С другой стороны, жизнь продолжается, покуда есть силы на ужин. Откуда ты взяла рыбу в пустыне?

М и р ь я м. Хватит. Пойдём потихоньку. Чем так сидеть, лучше бы вернуться.

М и х а и л. Сегодня хороший урожай на алфавит. Анализатор потрудился. (Михаил достаёт из сумки прибор, нажимает кнопки.) Для пустыни тем более роскошная добыча.

М и р ь я м. Что сказал бы рабби Нахман, глядя на то, как мы тут живём?

М и х а и л. Он сказал бы: «Молодцы». Он не стал бы рассуждать. Кстати. Этот монах оставил мне рукопись. Сегодня я расскажу об этом детективу.

М и р ь я м (жалобно). Пойдём уже!

М и х а и л. Нам некуда торопиться. Чего ты не видела в нашем бараке?

Молчание.

М и р ь я м. Мне надо выучить греческий и заняться палеографией. Для этого времени должно быть навалом. Как прошёл день?

М и х а и л. Ты уже спрашивала. Зачем? Медленное время – для страданий. Когда страдаешь, время останавливается. Вот посмотри на Бен-Гура (кивает на осла). Он никуда не торопится, потому что страдает.

М и р ь я м (с возмущением). Откуда тебе знать?

М и х а и л. Животные бессильны что-либо с собой поделать.

Молчание.

М и х а и л. Сегодня я видел, как противолодочный самолёт с удлинённой кормой, скрывающей антенну для обнаружения подлодок, пролетел на бреющем над Мёртвым морем и ушёл по Иордану патрулировать Кинерет. Что тут скажешь! Я всегда завидовал лётчикам и ангелам, способным скользить по коже карты.

М и р ь я м (показывая пальцем). Небо та ещё пустыня.

М и х а и л (наклоняясь). Действительно. (Выпрямляется, потягивается.) Вот только там время течёт быстро. Есть шанс, что страданий меньше. Не то чтобы их там вообще нет…

М и р ь я м. Я давно хотела тебя спросить. Этот твой монах сказал тебе что-нибудь особенное? В последнюю минуту…

М и х а и л (мечтательно). Последняя минута… (Задумчиво.) Я не был при нём тогда. Когда он лежал у нас в бараке, он бредил немного. Ничего особенного. Просто проклятия. Просил оставить его в покое.

М и р ь я м. Ты хочешь мне помочь?

М и х а и л (не слыша). Иногда мне кажется, что монах в конце концов вернётся. Или что это я – тот, кто должен занять его место в монастыре. Мол, только это мне поможет прочесть рукопись. Вообще, я чувствую себя неважно. (Он снимает пробковый шлем, смотрит внутрь, жмурится от показавшегося там звёздного неба.) Мне, честно говоря, боязно. Пустыня одолевает меня. Я совершенно лишился покоя после той встречи. Откуда ты находишь силы терпеть меня, пустыню, удивляюсь, как ты ещё не исчезла.

М и р ь я м. Мне хорошо.

М и х а и л. Удивительный ты человек, стойкий.

М и р ь я м. Нормальный.

М и х а и л. Когда-нибудь пустыня проглотит меня.

М и р ь я м. Идём домой.

М и х а и л (не слыша). Какое странное существо человек. Ничто, прах, горстка молекул, но сколько великолепной злобы способен произвести. И в то же время жалуется на пустыню. (Ещё раз снимает шлем, смотрит внутрь.) Что за рыбу ты приготовила? Рыбу ели апостолы. Они вообще все были рыбаками. Мы с тобой апостолы пустыни. (Молчание. Михаил откладывает в сторону шлем.) Чего мы ждём, Мирьям?

М и р ь я м. Чего?

М и х а и л. Мы ждём мессию? А что, если он уже приходил, а мы не знали?

М и р ь я м. Разве такое может случиться?

М и х а и л. Ну… (Ищет что сказать.) Почему нет. Мы же люди. Даже ангелы могут прозевать. Увы, то немногое, что я понял о жизни, говорит о том, что мессия не был узнан. Наверное, это связано с тем, что с возрастом всё чаще исчезает способность испытывать катарсис. Надеюсь, это лишь косвенно говорит о деменции.

М и р ь я м. Это относится, скорее, к возрастному цинизму. Когнитивные функции ни при чём.

М и х а и л. Приятно слышать.

М и р ь я м. Можешь верить. Я тебе как специалист и по катарсису, и по когнитивным функциям говорю.

Михаил смеётся, но быстро обрывает смех.

М и х а и л. Как сказал Гейзенберг: «Первый глоток из сосуда естественных наук делает нас атеистами. Но на дне сосуда нас ожидает Бог». Другое дело, что дно этого сосуда всё никак не покажется. Похоже, устройство Вселенной граничит с устройством мозга, и это создаёт принципиальные трудности для полноты знаний.

М и р ь я м. Ужасное лишение.

М и х а и л. Что ещё нам остаётся для забавы, кроме тайны. (Пауза.) Мирьям…

М и р ь я м (раздражённо). Что такое?

М и х а и л. Ты читала Книгу Еноха?

М и р ь я м. Книгу Еноха… (Размышляет.) Наверное, когда-то заглядывала.

М и х а и л (удивлённо). Правда? Это очень важная книжка.

М и р ь я м. Уж не знаю, я мало что поняла.

М и х а и л. А на меня когда-то… Книги вообще похожи на сны.

М и р ь я м. Если бы. Книгу можно закрыть. А мне вот снится часто… Покинутый дом, мёртвый сад – такова плоть кошмара. Сюжеты могут быть разные, но форма иссякнувшего рая одна: родной дом, где живут безразлично чужие люди, погибший сад при нём. Вроде бы это связано с любопытством, потому что интересно вернуться на старое место, но на деле всё оборачивается глубинной тоской. Как избыть этот сон – непонятно. Я бы хотела что-то исправить, только бы сны эти больше не снились.

М и х а и л. Это трудно. А мне всё время снятся пещеры. Будто я перелезаю по узким, немыслимо узким ходам из одной пещеры в другую. Стены пещер иссечены, как в Бейт-Гуврине, треугольными полочками, в них ютятся птицы. Они взлетают со стенок и поднимаются в дыру под сводом, оттуда бьёт нестерпимый свет, и птицы исчезают в нём, а потом спускаются обратно. Это невыносимо, понимаешь? Такая свобода!

М и р ь я м. Всё равно мёртвый сад ужаснее… И птицы странные. Они похожи на динозавров.

М и х а и л. Это динозавры похожи на птиц… (Пауза.) Был бы я поэтом, мне не было бы так страшно.

Молчание.

М и х а и л. О чём я говорил… Ты когда-нибудь писала стихи?

М и р ь я м. У меня нет нужного отверстия в голове.

М и х а и л. Вот у меня есть, но толку чуть. Эту историю, с ангелом Метатроном, помнишь?

М и р ь я м. Нет.

М и х а и л. Хочешь, я тебе расскажу?

М и р ь я м. Я тоже должна тебе кое-что сказать.

М и х а и л. Расскажешь. (Пауза.) Хорошо, когда кто-то из нас говорит… Ненавижу тишину. В пустыне так тихо, что слышно, как тлеет сигарета. (Лезет в карман, достаёт кисет.) Метатрон взял Еноха на небо и показал ему звёзды. И Енох пишет: «Они были похожи на горящие горы».

М и р ь я м. Звёзды?

М и х а и л. Да, представляешь? Горы, протяжённый объект. Третий век до нашей эры, а кто-то из смертных уже понимает, что звёзды – это солнца. Это же спасает!

М и р ь я м. От чего?

М и х а и л. От молчания перед тайной.

М и р ь я м (отворачивается и смотрит вдаль. Пауза.) Чем дольше живу, тем меньше есть кому и что сказать. С одной стороны, это заставляет не забывать о деменции. С другой – почему бы и нет. И вот ещё сходство с детским временем – стали сниться странные, глубокомысленные страшные сны. Вот вроде тех, про мёртвый сад.

М и х а и л. Это пустыня снится… Она пробралась даже в сны. (Пауза. Закуривает.) Как вышло, что… горящие горы явились к Еноху?

М и р ь я м. Идём домой.

М и х а и л. Я не могу.

М и р ь я м. Почему?

М и х а и л. Я жду.

М и р ь я м. Кого?

М и х а и л. Того монаха.

М и р ь я м. Идём домой. (Пауза.) Зачем тебе это?

М и х а и л. Понимаешь, Машка, я отмечаю три способа стареть. Первые два – стать администратором жизни или удовлетвориться путешествиями. Третья возможность – без подготовки броситься на неведомую территорию и быстро столкнуться с чем-то непосильным. Лично мне кажется приемлемым только третий вариант, хотя не знаю, что это могло бы быть в точности. Я вот решил ждать монаха.

М и р ь я м. Зачем?

М и х а и л. Я хочу с ним поговорить об аде.

М и р ь я м. Чем тебе жизнь не ад?

М и х а и л. И всё-таки я буду его ждать. Если он однажды явился…

М и р ь я м. Ну и?

М и х а и л. Это как наваждение.

М и р ь я м. Ты же сам ездил на опознание.

М и х а и л. Ездил. Но всё равно знаю, что он придёт.

М и р ь я м. И что? Даже если он действительно придёт, это не значит, что не надо возвращаться.

М и х а и л. Надо быть всё время начеку, понимаешь? Пустыня не прощает зевак.

М и р ь я м. Что ты у него спросишь, когда он придёт?

М и х а и л. Ещё не знаю. Предложу попить воды.

М и р ь я м. Что же мне делать?

М и х а и л. Без тебя я не протянул бы и дня. Он с трудом встаёт и обнимает ослика, что-то ему шепчет. Затем подносит к глазам бинокль и смотрит в него. Обходит дерево и снова смотрит в бинокль. Мирьям нерешительно следует за ним, встаёт за его плечом, пытаясь понять, на что он смотрит.

М и р ь я м. Что ты видишь? (Отходит на несколько шагов.)

Михаил возвращается под акацию, снова усаживается.

М и х а и л. Если бы не дорога, что бы мы здесь делали? (Откладывает в сторону бинокль, достаёт анализатор алфавита, снова нажимает на кнопки.) Что ни говори – удачный день! (Поворачивается к Мирьям.) Ты можешь идти.

М и р ь я м. Нет, не могу.

М и х а и л. Почему?

М и р ь я м. Я тоже буду ждать монаха.

М и х а и л. Может, ты и права. (Пауза.) Ты уверена?

М и р ь я м. В чём?

М и х а и л. Что я нужен тебе.

М и р ь я м. Что за рукопись оставил тебе монах?

М и х а и л. Он должен за ней вернуться.

М и р ь я м. Я понимаю.

М и х а и л. Это «Тайное Евангелие от Марка». Таков мой свиток.

М и р ь я м. Точно?

М и х а и л. А что ещё? Монах исчезает из монастыря, его находят мёртвым, а поиски не прекращаются.

М и р ь я м. Теперь я понимаю, почему ты не хочешь возвращаться.

М и х а и л. У меня есть выбор: представить миру выкраденное «Тайное Евангелие» или сокрыть его – вернуть в монастырь. Я выбираю ни то и ни другое – я хочу вернуть рукопись монаху, чтобы тот сам решил, что делать – каяться или просвещать.

М и р ь я м. И ты уверен, что он, мёртвый монах, придёт именно сюда, к нам с Бен-Гуром…

М и х а и л. Все тропы в пустыне начинаются и заканчиваются этим местом. Здесь игольное ушко. Так что у него нет выбора. Придёт.

М и р ь я м. Не придёт.

М и х а и л. Твоё неверие меня опустошает… (Меняется.) Что ты хочешь этим сказать? Он должен уже быть здесь.

М и р ь я м. Господи, я все готова принять, но только не вот эту телегу про мёртвого монаха, собирающегося вернуться за краденой рукописью, обнародование которой перевернёт мир.

М и х а и л. А если он придёт незримо?

М и р ь я м. Ты собирался следователю рассказать о рукописи.

М и х а и л. Расскажу обязательно.

М и р ь я м. Но он потребует её отдать.

М и х а и л. Я уговорю его вместе с нами подождать монаха.

М и р ь я м. То есть…

М и х а и л. Пока он не придёт.

М и р ь я м. Ты наивен.

М и х а и л. Просто моя вера крепка.

М и р ь я м. Нет уж, тут ты ошибаешься.

М и х а и л. Я хочу знать, что содержится в рукописи.

М и р ь я м. Ты любишь меня?

М и х а и л. Да.

М и р ь я м. Честное слово… (Разозлясь.) Ты никогда не можешь мир оставить в покое. А меня тем более.

М и х а и л. Мы это уже обсуждали.

М и р ь я м (оглядываясь вокруг себя). Сто раз причём.

М и х а и л. Скоро стемнеет, и на нас посыплются звёзды.

М и р ь я м. Исчезнувшие звёзды. Те, что догорели, а свет от них всё ещё идёт в пространстве.

М и х а и л. Не в этом дело. И всё же… Вот акация… (Поворачиваясь к ослику.) Вот Бен-Гур.

Пауза.

М и р ь я м. Ты что-то хотел сказать, но никак не решаешься…

М и х а и л. Да, я хотел… хочу понять… Почему мы с тобой не встретились когда-то? В самом начале, когда нам было двадцать, двадцать пять, когда жизнь была впереди.

М и р ь я м. Вот дурачок… Потому что не заслужили. Но ещё заслужим, в тебя я верю. И себе я верю.

М и х а и л. Счастливая ты, я знаю… Знаешь, мне мать в детстве сочиняла на ночь сказки. У неё был любимый сюжет. Она придумывала истории про детей, которые попали в лапы злой Бабы-Яги. А вызволяла их из плена добрая Баба-Яга. Так вот мне кажется – ты добрая волшебница, вытащившая меня из плена у волшебницы злой. От злых волшебниц.

М и р ь я м (смеясь). Я же говорю – ду-ра-чок. Только не забывай, что волшебница – это по-прежнему Баба-Яга.

М и х а и л. А я и не забываю.

М и р ь я м. Мы ещё встретимся в прошлом. Верь мне.

Пауза.

М и р ь я м. Ты уверен, что следователь…

М и х а и л. Что?

М и р ь я м. Да, ты прав.

М и х а и л. Он выслушал меня. (Пауза.) Я рассказал ему, как встретился с умирающим двойником в пустыне и как тот оказался монахом, который потом исчез из нашего барака, чтобы сгинуть в пустыне. Но при этом оставил после себя рукопись на греческом. О рукописи я умолчал. Но непременно расскажу. Я слишком уже стар, чтобы хранить тайны. Хотя бы это я понял.

М и р ь я м. А когда он обещал прийти?

М и х а и л (нервно оглядываясь вокруг). Я не помню, но он обязан явиться.

М и р ь я м. Сегодня или в четверг?

М и х а и л. Что же делать?

М и р ь я м. Ничего. Ждать. Отвечать как на духу. Ты волнуешься?

М и х а и л. Нечасто приходится признаваться в том, что спятил.

М и р ь я м. Все мы вне нормы. Это не значит, что нужно паниковать. (Пауза.) Ты вообще ни в чём не виноват.

М и х а и л (слабо). Твоими бы устами… (Мирьям садится. Михаил медленно обходит сцену, иногда останавливается и подносит бинокль к глазам. Мирьям садится в позу лотоса. Медитирует. Михаил останавливается перед Мирьям.) Машка… (Тишина.) Мирьям… (Тишина.) Мирьям!

Мирьям резко открывает глаза.

М и р ь я м. Что ж тебе неймётся всё время. (С упреком.) Почему ты никогда не даёшь мне помедитировать?

М и х а и л. Думаешь, легко мне оставаться одному?

М и р ь я м. Мне вот что пришло в голову.

М и х а и л. Это неважно.

М и р ь я м. Я думаю, что…

М и х а и л. Не сбивай меня с мысли!

М и р ь я м (показывая на пустыню). Ты должен поменять своё отношение к ней. (Молчание.) Нехорошо, Миша. Кому, как не тебе, понимать пустыню?

М и х а и л. Пусть она будет домом только для ящериц. И, может быть, для птиц ещё.

М и р ь я м. Иногда мне кажется, что лучше бы нам расстаться.

М и х а и л. Конечно, я этого боюсь.

М и р ь я м. Да в том-то всё и дело. (Пауза.) Чтоб по гроб жизни рука об руку. (Пауза.) Это очень важно, чтобы интересно было. (Пауза. Нежно.) Правда, Миш?

М и х а и л. Всё в порядке.

М и р ь я м. В пустыне всё всегда в порядке. Чистенько и тихо. (Мечтательно.) Чтоб так у врагов моих было, как говорила моя бабушка. Чистенько и тихо. (Пауза.) Недобрая шутка, на самом деле.

М и х а и л. Да.

М и р ь я м. Бабушка была замучена жизнью. И не претендовала на то, чтобы быть Махатмой Ганди.

М и х а и л. Я устал.

М и р ь я м. Однажды ей муж, комиссар, на минуточку, велел всё продать и ехать к нему на Урал. Она продала дом и все пожитки, отправилась на вокзал и обронила деньги вырученные, завёрнутые в платок. Мимо женщина шла. Она ей: «Мадам, не вы ли это обронили?» Та: «Конечно, мерси». Продолжать?

М и х а и л. Я устал!

Михаил снова обходит сцену. Мирьям следует за ним, но потом отстаёт. Михаил возвращается, проходит мимо Бен-Гура, пересекает сцену. Мирьям делает несколько шагов по направлению к нему. Останавливается. М и р ь я м (мягко). Ты очень устал? (Михаил не отвечает. Мирьям делает шаг вперёд.) Ты хотел мне сказать что-то. (Молчание. Ещё шаг.) Скажи, Мишка…

М и х а и л (не поворачиваясь). Что сказать мне о жизни?

М и р ь я м (шаг вперёд). Прекрати, никаких стихов. (Молчание. Шаг вперёд.) Я устала от поэзии! (Молчание. Шаг вперёд. Трогает его за плечо.) Послушай, Миш… (Молчание.) Пойдём домой, родной! (Михаил поворачивается.) Обними меня! (Михаил хочет её обнять и раздумывает.) Давай, не дури! (Михаил расслабляется. Они обнимаются. Михаил пятится назад.) Что такое, милый?

М и х а и л. Я должен дождаться монаха. (Молчание. Мирьям подходит к ослику, гладит его, взглядывая на Михаила.) Что нам теперь делать?

М и р ь я м. Мужик сказал – мужик сделал. Жди.

М и х а и л. Да, но ты-то как?

М и р ь я м. Я – верная жена.

М и х а и л. Это правда. Не то что пустыня. Завертит, закрутит да бросит.

М и р ь я м (заинтересованно). А ей-то что за дело?

М и х а и л. Да уж пора бы привыкнуть. Там, где кончаются иллюзии, есть место счастью.

М и р ь я м. Если честно, я не знаю, что с тобой делать.

М и х а и л. Бедная. (Они приближаются к ослику, гладят его.) Вот наш друг.

М и р ь я м. Можно покататься?

М и х а и л. Я поклялся, что тяжелей морковки он больше не повезёт.

М и р ь я м. Да, ты прав.

М и х а и л. Ты тоже права.

М и р ь я м. А толку чуть.

М и х а и л. Уж как водится.

М и р ь я м. В том-то и дело.

М и х а и л. Вот кончится вода – и всё тут.

М и р ь я м. Да подумай же, почему она должна кончиться.

Михаил смотрит вдаль.

М и р ь я м. Всё кончается, кроме пустыни.

М и х а и л. Сейчас объясню. (Думает.) Ты закрываешь глаза… ты зажмуриваешься… (Со злостью.) Да пойми же наконец!

М и р ь я м. А как же прадед? Он тоже жил в пустыне.

М и х а и л (с удивлением). Какая ж это пустыня в Лос-Анджелесе? Королевский ландшафт, горы, океан… (Пауза.) Тогда как… (Достаёт и смотрит на часы прадеда.) …время идёт, не имея к нам отношения.

М и р ь я м. Всё-таки что это за прибор?

М и х а и л. А кто его знает. Может, он что-то измеряет. Глубину неба, например. Поначалу я думал, что время – это смысл. Что время – это мера мысли. Чем более толковую мысль подумал, тем старше становишься.

М и р ь я м. Это ты так сказал. Я не знаю.

М и х а и л. Иногда я не могу отделаться от мысли о прадеде. Как он жил, как мучился. Он был одинок…

М и р ь я м. Ничего. Так безопаснее.

М и х а и л. Да какой там – я ж говорю: без тебя я ни дня не протяну.

М и р ь я м. Кто?

М и х а и л. Я. Ни дня.

М и р ь я м. Миш, держи себя в руках.

М и х а и л. Что я знаю о прадеде? Я видел его дом. Видел место в центре города, где он работал. А потом он купил себе револьвер и застрелился. Поехал на работу и в гараже, в автомобиле, из гигиенических соображений, наверное…

М и р ь я м. Ну вот. Тебе нельзя волноваться…

М и х а и л. Тоже вариант, да? 26 февраля 1952 года. Шестьдесят пять лет. Даже до смерти Сталина не дотянул.

М и р ь я м. С другой стороны, куй железо, пока горячо.

М и х а и л. Вот потому я и не сойду с места, покуда не дождусь. Мне интересно, что будет дальше. Это нас ни к чему не обязывает.

М и р ь я м. Так кого мы ждём? Прадеда или монаха? Это раз. Следователя. Это два. Монах, причём мёртвый. О прадеде я уже не говорю. Это как-то слишком оригинально, тебе не кажется?

М и х а и л. А какой смысл в банальности?

М и р ь я м. Да, ты прав. Я не обратила внимания.

М и х а и л. Ну… Ничего особенного.

М и р ь я м. Кстати, зачем-то вспомнила: «Археолог – это следователь, опоздавший к месту событий на тысячи лет».

М и х а и л. Вот-вот. (Снова смотрит на часы прадеда, подводит стрелки.) А может, они что-то и показывают, только мы не знаем.

М и р ь я м. Что-то про счастье?

М и х а и л. Пожалуй. Главное – не держать при себе оружия. В наших краях это сложно – не держать при себе оружие. Про счастье? Про счастье может быть записка фенолога. А что? Хороший климат – это в нашем случае большое облегчение. Кстати, погоды нынче стоят – просто чудо. Пахнет осенью, чем-то чуть горьковатым, с печальным дымком, и так вокруг нежно тепло, и рассеянный свет предзакатный Иудейские холмы заливает. Всё-таки есть кое-какой прогресс в жизни – если в юности, чтобы до моря добраться, нужно было явиться на Курский вокзал и, дав проводнице купюру, забраться на сутки на третью полку, то сейчас пятьдесят три минуты из Иерусалима – и ты бредёшь по Собачьему пляжу близ Яффы, слегка уклоняясь при шаге от набегающих волн. Разве это не улучшение?

М и р ь я м. Так поедем к морю! Всего-то час езды.

М и х а и л. Нет. Мы ждём. Мы решили ждать.

М и р ь я м. Следователь точно не может ничего обещать.

М и х а и л. Может, ему нужно подумать.

М и р ь я м. На свежую голову.

М и х а и л. Посоветоваться с мирозданием.

М и р ь я м. С коллегами.

М и х а и л. С другими монахами. Расследование есть расследование.

М и р ь я м. А ты точно не хочешь ту рукопись прочитать?

М и х а и л. Даже если бы мог, ни в коем случае.

М и р ь я м. Ты же сам говорил: «Мир – это всего лишь кем-то рассказанная история».

М и х а и л. Да, но не такая. Вот именно – рассказ выбирают. Неужто не понятно?

М и р ь я м. Мне кажется, ты прав.

М и х а и л. Мне тоже.

М и р ь я м (взволнованно). Что же с нами будет?

М и х а и л. Что?

М и р ь я м. Я говорю, а мы?

М и х а и л. Не понимаю.

М и р ь я м. Какую роль мы в этом играем?

М и х а и л. Мы… хранители.

М и р ь я м. Не торопись.

М и х а и л. Хранители. Не зрители.

М и р ь я м. Ах так.

М и х а и л. Таковы наши права. Это очень много.

М и р ь я м. Это много.

Михаил снова обнимает Бен-Гура, гладит его между ушами.

М и х а и л. Да, у нас есть права.

М и р ь я м. Мы их обрели?

М и х а и л (чётко). Мы их не теряли. Просто забыли о них, за трудностью дней.

Молчание.

М и р ь я м (слабо). Ты не бросишь меня, Миш? (Пауза.) А?

М и х а и л (поднимая руку). Слушай!

Они замирают.

М и р ь я м. Ты что-то слышишь?

М и х а и л. В пустыне так тихо, что слышно, как тлеет сигарета. Ничего не слышу. Ничего.

Облегчённо вздыхают. Расслабляются. Отстраняются друг от друга.

М и р ь я м. Пора бы ему уже явиться.

М и х а и л. Я подумал, что это он.

М и р ь я м. Кто?

М и х а и л. Следователь.

М и р ь я м. А я… Что монах.

М и х а и л. Перепугалась? Я слышал что-то.

М и р ь я м. Это Бен-Гур икал.

М и х а и л. Может, и Бен-Гур. Он вне критики.

Молчание.

М и р ь я м. Пойдём.

М и х а и л. Куда? (Пауза.) Мы привыкли к матрасам. Можно привыкнуть и к камням. Может, этим вечером мы и будем спать у себя, где тепло и сухо, с полным желудком, но какой тогда будет смысл? Это стоит ожидания. Не так ли?

М и р ь я м. Неужели всю ночь?

М и х а и л. Ещё день и ещё.

Молчание.

М и р ь я м. Я голодная.

М и х а и л. Хочешь яблоко? Припас для Бен-Гура.

М и р ь я м. Больше ничего нет?

М и х а и л. Ещё есть карамельки.

М и р ь я м. Дай мне конфеты. (Михаил копается в карманах, вытаскивает конфеты и даёт Мирьям.) Спасибо.

М и х а и л. Надо время от времени повышать сахар в крови, для настроя.

М и р ь я м (жуя). Я задала тебе вопрос.

М и х а и л. Угу.

М и р ь я м. Ты мне не ответил?

М и х а и л. Вкусные конфеты?

М и р ь я м. Сладкие.

М и х а и л. Вот и хорошо. (Пауза.) Что ты хотела узнать?

М и р ь я м. Не помню. (Жуёт.) В том-то и дело. Что-то про следователя. Опасаюсь его. А ты нет?

М и х а и л. Семь бед – один ответ.

М и р ь я м (с полным ртом, вздыхает). Мне стало лучше. Почитай мне что-нибудь.

М и х а и л. Что ты хочешь услышать?

М и р ь я м (жуёт, проглатывает). Что-нибудь о городе.

М и х а и л. Хорошо. (Откашливается. Читает.)

ОЛИВА, СОЛНЦЕ, РОЗА, ВОЗДУХ

В этом городе просыпаешься, будто рождаешься заново. Сон здесь – без примесей небытие, священный отдых. Утром зелёным светом занимаются под рукой вещи. Он выходит на улицу, как лунатик, неспособный реальность отщепить от сна. Под ним разворачиваются раскопы. Культурный слой, тучный, как грех Ирода, раскачивается кротами с прожекторами в лапах. А вокруг пахнет то гиацинтом, то розой или дурманом олеандра, и скоро болит голова. И путник просыпается в разгаре лета, в пылающем горниле полдня, в мозжечке ослепления, затмения, на поверхности нового палеозоя. И рассекает пробегом стеклореза гладь Мёртвого моря, взлетает над Иорданом. Что ему вслед ревут мастодонты? Тысячелетья? Эпохи? Периоды? Эры? В первые мгновения человек был неотличим от Бога, и, чтобы не перепутать, ангелы упросили Всевышнего наделить человека сном. И теперь после пробуждения над головой парашютом вспыхивает утро.

Здесь чёрным стеклом заложены глазницы камня. Ты проходишь мимо них, и всё, что ты видел, чем жил, скоплено в этой кристальной черноте, пригодной только для чернил: что может быть прозрачнее слова? Что ещё, кроме слова, способно проникнуть в душу? Боль? Память? Страх? Смерть? – шелуха. Лишь слово способно войти и увлечь за собою наши поступки, нашу возлюблённую – душу – туда, где этот город обретает плоть. Там, в пустыне, открывающей за городом зев, внезапно видишь собственные следы – следы двойника, и тебя пронзает ужас возможности встретить его. Кто знает, насколько он тебя ненавидит? Здесь в узкой полоске тени в залитом зноем ущелье пасутся козы. Здесь можно утонуть после дождя и очнуться по ту сторону – со ртом, забитым глиной. Зимой здесь дыхание стужи взрезает ледяным лезвием подбрюшье. И разверстая, только что вспоротая туша жертвенного быка – единственная печь на всю округу. Забраться в неё, прижаться к печени, как к подушке. Здесь, в пустыне, так просто встретить себя самого и услышать: нет.

Внутри Храма – скалы. Керубы[13] на них крылато сидят на корточках, зорко всматриваются в кристальную сердцевину Храма. Они неподвижны и насторожены, готовы повиноваться. Тальпиот[14] благоухает свежевыстиранным бельём. В садах переливается дрозд. В тишине женщина закрывает руками лицо. Тишина вылизывает ей глаза тёплым шершавым языком. Далеко за пустыней, чьи горы парят над востоком, утопая в наступающей ночи, в сердце морей, – по дну Мёртвого моря тоскует моя душа – и, наконец разглядев её, керубы вдруг снимаются с места. Их крылья застилают глаза.

Замешательство на Котеле[15] в Йом-Кипур: японская туристка упала в обморок. Над ней склоняется медбрат, его пейсы пружинят, как ёлочный серпантин. Человек, отложив молитвенник, шаркает и хлопает белыми пластмассовыми креслами. Два чернокожих бразильца рыдают, руками и лбом подпирают Храм: оbrigado, Senhor, obrigado! Накрывшись талитом, сосед тихо напевает слихот[16] и тоже вдруг плачет. Лицо взрослого бородатого мужчины, который сейчас уйдёт, и никто никогда его больше не увидит, – мокрое от слёз лицо сильнее веры, боли, муки, тьмы.

Жизнь здесь стоит на краю Иудейской пустыни, испытывает искушение шагнуть в неё, раствориться в ночном небе. Красота здесь вся без остатка пронизана последним днём Творения. У Яффских ворот пойманный велосипедный вор выворачивает карманы, полные ракушек.

Тристрамии[17] над Масадой зависают над пропастью, как бражники над цветами олеандра, беря из ладоней туристов крошки. Мёртвое море внизу – лазурный меч, которым луна обрезает космы лучей солнцу. В этой небольшой стране – размером с тело Адама – от одной простёртой руки до другой простёртой руки меняется время года. Керубы снова всматриваются в меня и видят, как пятно солнечного света расползается, исчезает.

Ночью две фигуры под столбом читают сны из молитв для молодого месяца; дрожат от холода. Камень домов под луной кажется телом призрака. Мальчик засыпает внутри камня и видит сны моллюска, эти сны – крупинки известняка.

Незримые сады на подступах к Храму. В Армянском квартале тарахтит мопед. В висячих садах за подпорными стенами, в листве, на ветвях и в кронах, спят воины последней битвы. Под Западной стеной среди ног молящихся бродит горлица, тоскует горлом – зовёт и зовёт, а кого – не знает. Лохматый пёс умирает на пустыре. Солнце жарит так, что даже мухи обжигаются о воздух. Над псом понемногу вырастает клещевина.

В этом городе в полдень солнце прячется в глазной хрусталик. В этом городе «жизнь», «олива», «солнце», «роза», «воздух» – однокоренные слова. Я перекатываю на языке корень слова «закат» в раздумье. Солнце опускается за карнизы, и в город вглядывается пустыня. Куст пахнет мускусом лисьей мочи, вдали хохочут сквозь слёзы шакалы. В пустыне Давид настигает Авессалома, прижимает к себе, и оба плачут. Иаков поправляет под головой камень.

Днём солнцепёк наполняет пламенем вади, склоны текут в мареве, в нём движешься, переливаясь. Овцы щиплют камнеломку. На плечи прыгают вспугнутые акриды. Вот пастух-бедуин в сандалиях из свитков Кумрана. Учитель Святости пишет, и пишет, и пишет мне письмо, я прочту его перед тем, как спущусь на дно, в сердцевину Афро-Аравийского разлома.

Иногда ночью улицы Рехавии пахнут тёплой ласковой пылью. Луна движется за мною на поводке, и ночь распускает свой синий парус. Я встаю на цыпочки и ножом распарываю его. За парусом сидят керубы, я слышу их затаившееся дыханье. О, этот стремительный полёт! Рассвет тлеет в золе пустыни. Прозрачный гигант спускается спать к Иордану. С моря поднимается ветерок и трогает солью губы.

Олива, солнце, роза, воздух, пыль, горлица, глоток и камень. Ребро и ярус, мрак, ступень, волна. Одетая во всё чёрное молодая женщина спускается из Храма. Она идёт в незримый сад, но медлит, как будто что-то позабыв или услышав оклик. Оглянувшись, она всматривается в мокрое от слёз лицо мужчины и остаётся стоять на ступенях.

М и р ь я м. Спасибо. Отдохнула!

М и х а и л. Мне приятно, что ты слушала.

М и р ь я м. И всё-таки, почему мы его ждём?

М и х а и л. А почему прадед дождался?

М и р ь я м. Можно подумать, нас что-то связывает с монахом.

М и х а и л. С монахом? У человека две души. Может, это моя вторая душа. (Пауза.) Нет… ещё.

М и р ь я м. Его звать Николай?

М и х а и л. Кажется, да.

М и р ь я м. Послушай. Мне хочется куда-то деться отсюда.

М и х а и л. А мне наоборот. Хочется дождаться, разобраться со всем.

М и р ь я м. То есть?

М и х а и л. Я вхожу во вкус по мере того, как жду. Тем более мне скучно кататься в целом. Ну где ещё я не был? Израиль не слишком большая страна. Первые три года каждые выходные я отправлялся куда-нибудь в поисках дальних и малопосещаемых уголков. Сейчас мне кажется, что я побывал везде – и что здесь мало чем можно удивить. Ну, в том смысле, что, конечно, вся страна – сплошное междометие удивления, но факт остаётся фактом: большая часть населения, в сущности, за десятилетия жизни никогда не бывала там, где бывал я – и не раз, и не два. Например, каперсы по сезону я собираю только в зарослях вокруг храма Аполлона в Тель-Кедеше. Только там. Готовлю без всякого рассола, посыпаю крупной солью, ничего нет прекраснее в качестве изысканной закуски к мясу – и к пиву. Сама знаешь. Израиль податлив своим пространством усилиям тела – расстояния здесь измеряются легко в днях перехода, а не в часах переезда. В этом есть что-то мистическое: в самом деле, если раскинуть на Голанах руки, то в правой ладони взойдёт солнце, в левой оно закатится, а в темени прольётся Млечный Путь.

М и р ь я м (после долгого раздумья). Почитай мне ещё.

М и х а и л. Вот видишь, тебе нравится слушать. Всё дело в темпераменте.

М и р ь я м. В характере.

М и х а и л. Ничего не поделаешь.

М и р ь я м. Всю жизнь любила слушать. Сначала сказки, затем истории.

М и х а и л. Если не рассказывать, то каким был балбесом, таким и останешься.

М и р ь я м. Да, ничего не поменяется, если не говорить.

М и х а и л. Молчуны гибнут первыми. Мне так кажется. Потому я счастлив с тобой, что ты слушаешь.

М и р ь я м. А я счастлива, что ты говоришь так. Почитаешь ещё?

М и х а и л. Хорошо. (Откашливается. Читает.)

БЕЛЫЙ ГОРОД

На мраморной доске расставлены шахматные фигуры. Сад в окна перекипает бугенвиллеей, благоухают плюмерия и олеандр; над соседней кровлей завис бронзовый Будда, беременный солнцем. В квартире в Рехавии на потолке наклеены звёзды из флуоресцентной бумаги. И когда Будда закатывается за кровлю, а сумерки втекают в сад и окна, бумажное созвездие тлеет над изголовьем.

Лунное тело перед балконной дверью, распахнутой в заросли роз и шиповника, – не решается сделать шаг: будущего не существует. Самое страшное во взрослой жизни – не то, что время истаяло, а невозможность застыть, уподобиться шпанской мушке, утопающей в слезе вишневой смолы. В Суккот поются нигуны[18], псалмы и песни. Окна распахиваются Верди, Малером, Марли… Воздух дворов зарастает монетами милостыни – серебро и медь заката ссыпаются каждому в душу.

Мир в это время года состоит из благодарения. Солнце падает в пять часов пополудни, будто торопится к началу дня, как в детстве хотелось скорее заснуть, чтобы вновь насладиться утром. Человек состоит из голоса и горстки воспоминаний. Город, в котором он идёт, подобно игле в бороздке, по узким, заросшим доверху камнем улочкам, заново извлекает одному ему ведомую мелодию.

Месяц отдыха и половодье праздников. Розы, шиповник, плюмерия отцветают, их ароматы слабеют и оттого печальны. Месяц Юпитера, катящегося слезой по скуле, месяц полной луны, висящей над городом, как великолепный улей – мыслей, томлений, грёз. Эти пчёлы собирают нектар с наших душ. В лунном свете руины прекрасны. Черепица обрушенных кровель похожа на чешую. Ангелы проносятся над улицами, заглядывают в окна и, помешкав, вытаскивают из них за руки души. Некоторых возвращают обратно.

Гемула спит безмятежно, простыня чуть колышется над её дыханием. Лунный луч гадает по её ладони. Горлинка в кроне вздрагивает во сне. Облака проплывают на водопой к морю. Гемула утром потягивается перед окном. И склоняет голову, когда луч надевает на неё корону. В полдень в саду плачет, как птичка, котёнок. Но Гемула не слышит, перебирая вместе с Шопеном в четыре руки клавиши; грудь её полнится колоколом звука, руки колышутся, пальцы бегут сквозь вечность.

Жаркий воздух движется в кронах сосен. Немецкая колония полна тени и кипарисов. Гемула обнимает весь воздух руками. Дочь аптекаря Занделя, храмовника, почившего вместе с соратниками на берегу Аделаиды, ещё до войны умерла от туберкулеза. С тех пор каждую ночь она возвращается в эти руины, чтобы погладить двух львов у порога отчего дома – в Эмек Рефаим – Долине Гигантов, месте, где когда-то обитали двухсаженные големы, сделанные ещё Сифом солдаты-великаны.

Под Гемулой проносятся крыши, купола. Бога не только нельзя представить, но и Храм Его невозможно узреть. Она пролетает над Сионскими воротами и аккуратно присаживается на кровле, под израильским флагом. Внизу в лучах прожекторов среди молящихся женщин больше, чем мужчин. Гемула заглядывает одной девице через плечо, силясь прочесть страничку. Но тут пролетающий ангел сердито грозит ей и прикладывает палец к устам. И Гемула послушно отправляется восвояси.

Жизнь на середине. Мысли об отсутствии страха. О том, что пейзаж теперь интереснее портрета. Особенно если от моря подняться в пустыню. Вади Дарга зимой несёт воды, собранные с лика Иерусалима, в Мёртвое море. Готика отвесных склонов, скальные соборы, – с их кровли отказался шагнуть Иисус. Стóит заблудиться в пустыне, чтобы встретить себя. Смерть – это объятия двойника.

Тристрамии облетают каньон и меняют курс к оазису – лакомиться финиками и купаться. Пустыня, человек, каменная пирамидка, заклинающая духов пустыни, – знак, запятая. Строки тоже призваны заклять духов чистой бумаги. Море проступает на зазубренном горами лезвии горизонта. Противолодочный самолёт барражирует над границей. Призрак Лоуренса Аравийского седлает верблюда, и тот встаёт, не понимая, кто натягивает поводья. Впереди над Негевом толпятся миражи Синая.

«Знаешь, Господи, – шепчет Гемула, – я бы хотела быть смертной, обыкновенной тристрамией – чёрной пугливой птицей. Что мне жизнь вне тела – маета, и только. Тело – залог соучастия в Творении. Важно обладать обоняньем, дыханием, болью. Что за скука Твоя хлебная вечность». Вдруг из-за холма звучит скрежет пониженной передачи, и навстречу переваливается через гребень пикап, полный скарба, женщин, детишек; бедуины машут руками, улыбаясь. Солнце касается медным зрачком горизонта и заливает пустыню лучистым взором.

Глава 18

Фридман и монах

Совсем близко раздаётся ужасный крик Бен-Гура. Мирьям пугается. Михаил и Мирьям застывают на месте, затем бросаются к кулисе. Мирьям останавливается на полдороге, затем бросается к ждущему её Михаилу, снова останавливается, возвращается, подбирает подол, снова бежит к Михаилу. Они ждут, отвернувшись, пряча головы в плечи и обнимая друг друга. На сцену въезжает джип. Следователь Фридман правит им, свесив левую руку в окно. Он останавливает машину прямо под носом обеспокоенного Бен-Гура. Фридман выходит из кабины, достаёт из кузова складной столик, складной шезлонг, термос, усаживается за стол, наливает себе кофе.

Михаил и Мирьям растерянно стоят перед следователем.

М и х а и л (тихо). Что нам теперь делать?

М и р ь я м. Успокойся.

М и х а и л. Это ты сначала успокойся.

М и р ь я м. Правда, что-то я разволновалась. Кто это? Монах?

М и х а и л. Ты в самом деле разволновалась. Я не знаю. Сейчас спросим.

Ф р и д м а н. Не бойтесь. Я не кусаюсь. (Мирьям и Михаил смотрят на него.) Я смирный.

М и р ь я м (тихо). Это он?

М и х а и л. Кто?

М и р ь я м. Ну…

М и х а и л. Следователь?

М и р ь я м. Да.

Ф р и д м а н (Мирьям). Позвольте представиться. Инспектор Дрор Фридман.

М и р ь я м. Нет, это не монах.

М и х а и л. Он сказал же, что он следователь.

М и р ь я м. Да, он так сказал.

М и х а и л (Фридману). Вы… господин следователь, верно?

Ф р и д м а н (отпивая кофе). Я Фридман! (Пауза.) Разве это имя вам ничего не говорит? (Пауза.) Я уже был здесь для предварительной беседы.

Михаил и Мирьям взволнованно смотрят друг на друга.

М и р ь я м (пытается успокоиться). Ты ему скажешь про рукопись? Может, не стоит?

М и х а и л. Фридман…

Ф р и д м а н. Фри-ид-ман!

М и р ь я м. Значит, точно следователь…

М и х а и л. Дрор Фридман, я помню. Я должен помнить.

М и р ь я м. Я-то уж точно не помню, с чего мне помнить-то, когда я никогда и не знала, ты же не упоминал.

М и х а и л (подобострастно). Товарищ следователь, я готов дать показания… Всё, что потребуется.

Фридман высокомерно смотрит на них.

М и х а и л (живо). Мы как раз вас здесь и ждали.

Ф р и д м а н (снова отпивая кофе). Вот и хорошо. У меня есть что спросить. (Надевает очки.) Насколько я вижу. (Снимает очки.) Вы давно меня здесь ждёте.

М и х а и л. Дело в том, что… Мы ждали монаха.

Ф р и д м а н (резко). Какого монаха?

М и р ь я м. Того, что погиб в пустыне. Миша неточно выразился…

Ф р и д м а н. Вы приняли меня за монаха?

М и р ь я м. О нет, господин следователь, ни на одно мгновение.

Ф р и д м а н. А ведь могли бы, а?

М и х а и л. Э-э-э, это… знакомый. Он не ездит на автомобиле.

М и р ь я м. Да нет же, мы его почти не знаем.

М и х а и л. Конечно… мы его не очень хорошо знаем… но всё-таки…

М и р ь я м. Тем более он уже умер. Но Миша убеждён, что он ещё вернётся. Точней… (Михаилу.) Надо объяснить получше.

Ф р и д м а н. Значит, вы не могли принять меня за него.

М и р ь я м. Дело в том, что… (Михаилу.) Вот ты и объясняй.

М и х а и л. Не слушайте её, господин следователь, не слушайте!

Ф р и д м а н. Так я услышу когда-нибудь объяснение? Зачем вы ждали умершего монаха?

М и х а и л. Дело в том, что… Вопреки всему. В пустыне, знаете ли, всякое случается.

Ф р и д м а н. Здесь? На моей родной земле?

М и х а и л. Мы не задумывали ничего плохого.

М и р ь я м. У нас были добрые намерения.

Ф р и д м а н. Я сам знаю, что пустыня дело тёмное.

М и х а и л. Вот и мы так думаем.

Ф р и д м а н. Вроде бы родная земля, но это так.

М и х а и л. Ничего не поделаешь.

Ф р и д м а н (широким жестом). Перейдём к делу. При чём тут монах? Могу предположить, что этот монах вам нужен для чего-то. Вы вызываете духов? Не время. Его гибель переполошила все монастыри, из Греции завтра прибывает делегация. Этот монах оказался вором. Провёл в монастыре пятнадцать лет – только для того, чтобы втереться в доверие и получить доступ к секретным рукописям. Уж не знаю, как ему это удалось. Как удалось и то, что он вынес незаметно важнейшую для монастыря, а может быть, и для всей цивилизации апокрифическую рукопись.

Молчание. Мирьям и Михаил понемногу смелеют и приближаются к Фридману, осматривают его со всех сторон. Фридман с довольным видом потягивает кофе. Внезапно Бен-Гур снова исторгает жуткий вопль.

М и р ь я м. Что с ним?

М и х а и л. Если б только я умел так орать, я бы тоже орал.

М и р ь я м. Что же нам теперь делать? Ему всё известно.

М и х а и л. Откуда я знаю? (Они придвигаются ближе. Фридману.) Я хотел вам отдать рукопись, но она исчезла сегодня утром. Я нигде её не смог обнаружить. Вероятно, именно поэтому мы ждём монаха. Живым или мёртвым. С рукописью.

Ф р и д м а н. А что за история с двойником?

М и х а и л. Смотри-ка!

М и р ь я м. Что?

М и х а и л. Он и это знает.

Ф р и д м а н. Я всё знаю, кроме одного – где рукопись.

М и х а и л. Дело в том, что, когда я встретил монаха впервые, он привиделся мне моим двойником. Сначала я испугался, но, когда стал выводить его из пустыни, мне стало всё равно.

Ф р и д м а н. Действительно. Когда спасаешь человека, не до мистики. Евреи верят в то, что у человека две души. Одна облечена в кровь, другая витает где-то. И та, вторая, может иногда вселяться в человеческую оболочку, создавая двойника.

М и х а и л. Вот потому я и в зеркало уже лет двадцать не смотрю.

М и р ь я м. А я смотрю, я себе нравлюсь.

М и х а и л. Ты вне сравнений.

М и р ь я м. Что ж ты хотел?

М и х а и л. Получается, мы теперь все вместе будем ждать?

Ф р и д м а н. Да, я тоже ума не приложу, вижу только такой выход. Кибуц мы обыскали. Госпиталь, куда его доставили, тоже. Теперь вот осталось вас обыскать. Для порядка.

Михаил решительно и быстро раздевается догола. Фридман обходит его со всех сторон.

Ф р и д м а н. Спасибо. Одевайтесь.

М и р ь я м (пожимая плечами, делая брезгливую гримасу). Надеюсь, вы понимаете, что мне некуда было бы спрятать то, что вы ищете?

Ф р и д м а н (потупив взгляд). Понимаю.

М и р ь я м (Михаилу). Смотри, Бен-Гур пускает слюну.

М и х а и л. От натуги.

М и р ь я м. Так о чём мы будем говорить? Надо время скоротать.

Ф р и д м а н. О чём бы вы ни говорили, мне это будет полезно послушать.

М и р ь я м (Михаилу, тихо). Это подозрительно.

М и х а и л (вытягивая губы). Что ж. Если говорим, так говорим. Например, мне сегодня подумалось, что творчество, в определённом смысле, прыжок через пропасть. Не каждый эту пропасть перелетает, во-первых. Во-вторых, прыжок этот сам по себе существует только до тех пор, пока он не окончился. Программисты знают: программа имеет смысл лишь до тех пор, пока она не написана. Так что порой пословица «Только то, что я могу в любой момент бросить всё это, даёт мне силы продолжать» становится необыкновенно актуальной…

Ползком выбирается на сцену под дерево человек в рясе.

М и р ь я м. А вот и наш герой, дождались, на свою голову.

М и х а и л. Это ещё неизвестно.

М и р ь я м. Он задыхается.

М и х а и л. Ничего страшного.

М и р ь я м. А его глаза!

М и х а и л. Что с ними?

М и р ь я м. Выкатываются из орбит.

М и х а и л. Мне кажется, он помирает.

М и р ь я м. Это ещё неизвестно. Он уже умирал. (Пауза.) Спроси у него что-нибудь.

М и х а и л. А стоит?

М и р ь я м. Чем мы рискуем?

М и х а и л (неуверенно). Товарищ…

М и р ь я м. Громче.

М и х а и л (громче). Товарищ… Где вы были?

О т е ц Н и к о л а й. Разговаривал с людьми. Походил по Гадаринским пределам, повстречался там с народом.

Ф р и д м а н. Оставьте его в покое! Вы не видите, что он хочет отдохнуть?

М и х а и л (неуверенно). Господин следователь…

Ф р и д м а н. Слушаю вас.

М и р ь я м. Э-э-э… Вы разрешите его спросить?

М и х а и л (возмущённо). Почему ты отчитываешься перед ним?

Ф р и д м а н. А почему бы и нет? Вопросы здесь я задаю. Можно ли вам его опросить? О чём, позвольте узнать сначала?

Мирьям подходит к священнику, останавливается перед ним.

М и р ь я м. Святой отец… простите, святой отец…

Монах не реагирует. Он сидит, опустив голову в изнеможении.

Ф р и д м а н. С вами говорят, уважаемый, почему бы вам не ответить? (Мирьям.) Давайте.

М и р ь я м. Простите, святой отец, где рукопись?

Монах долго смотрит на Мирьям.

Ф р и д м а н (в восторге). Уважаемый! (Монах опускает голову.) Отвечайте! Что сталось с рукописью? (Молчание монаха. Мирьям.) Я вас… Вы себя, кстати, так и не обыскали.

М и х а и л (мгновенно). Какой нахал! Что он себе позволяет?

Молчание. Мирьям смотрит по очереди то на Михаила, то на следователя. Фридман очень спокоен. Михаил постепенно смущается.

Ф р и д м а н. Что вы имеете в виду? Нечто определённое?

М и х а и л. Порядком что-то странное происходит. (Показывает на монаха.) Я его уже изучил! Не могу поверить, но это тот человек, с которым я уже встречался в пустыне. Он почудился мне двойником, но я решил, что это всё из-за чипа. Он иногда даёт такие искажённые видения, что мне не по себе. А что сейчас? Вы говорите, что этот человек уже умирал? Значит, он не вполне человек. Пустыня полна духов.

М и р ь я м (не желая оставаться в стороне). Какой ужас! Как странно! (Снова начинает беспокойно ходить взад-вперёд.)

Ф р и д м а н. Вы чересчур впечатлительны. (Михаилу.) Сколько времени вы уже общаетесь, так сказать, со Вселенной? (Молчание.) Год?.. Два?.. (Мирьям.) Сколько он так развлекается?.. Я в затруднении. (Выплёскивает остатки кофе, встаёт.) Придётся обыскать и господина монаха. (Раздумывает.) Или, может, подождать ещё, посмотреть, куда дело повернётся. Может быть, он снова исчезнет. (Молчание.) Что поделаешь, я с детства мечтал увидеть хоть какое-нибудь чудо. (Молчание.) Может быть, сейчас получится? Да? Нет? Впрочем, это такой эгоизм.

М и х а и л. Святой отец, как вы себя чувствуете? (Подходит к монаху.)

О т е ц Н и к о л а й. Никак… Никак в себя не приду. Простите, бога ради.

М и х а и л. Да вы не извиняйтесь, воды попейте. (Снимает с Бен-Гура притороченную флягу, протягивает монаху, тот жадно прикладывается к горлышку.)

Ф р и д м а н. Минутку! Вы забыли про соль! Дайте ему вашу солёную рыбу. Так будет быстрее.

Михаил подбегает к Бен-Гуру, из котомки вынимает воблу, даёт её монаху. Тот смотрит на него скорбно и начинает чистить рыбу.

Ф р и д м а н. Я надеюсь, он тут снова не помрёт. Останьтесь ещё ненадолго, не пожалеете.

М и х а и л (холодно). У нас много времени.

Ф р и д м а н (закуривая). Ладно, покурим пока. Не могу сказать, что ради такого дела я куда-нибудь спешу. Вы ведь не собираетесь сбегать, да? И монах, я надеюсь, пока тоже.

М и х а и л. Да, мы всецело на стороне расследования.

Ф р и д м а н. Отлично, тогда подождём.

М и р ь я м. Он прав.

М и х а и л. Спасибо, родная.

Ф р и д м а н. Вообще, я не очень понимаю, почему я должен с вами церемониться. Забрать бы вас всех в участок и там бы разбираться. Но мне интересно, здесь у вас особая атмосфера. Загадки, разгадки, монахи беглые, всякое такое. Пустыня, одним словом. Просто мне кажется, здесь самое время и место разобраться. Вот перед нами главный подозреваемый. (Монаху.) Уважаемый, когда у вас появятся силы на обыск, сообщите, пожалуйста.

М и р ь я м. Почему он никак не придёт в себя?

М и х а и л. А мы в себя когда придём? Пустыня – дело нешуточное. Все соки выпьет.

Ф р и д м а н. А я был бы счастлив вас всех отпустить. Какая такая рукопись? Зачем нам это – управлять сокровищницами мира? Зачем нам управлять миром, я вас спрашиваю? Ну что мы нового можем узнать о книгах, если прочитаем эту рукопись? Скажите на милость, что ещё мы можем узнать такого замечательного, что позволит нам быть счастливее? Или не узнать?

М и р ь я м (Михаилу, тихо). Почему он никак не замолчит?

Ф р и д м а н (навострив слух). Не затыкайте мне рот. Может, я сейчас скажу что-то очень важное.

М и х а и л. Слушаем вас внимательно.

Ф р и д м а н (обрадованно). Да чего там. Что я, зверь какой, что ли. Не делайте из меня Понтия Пилата. А то ещё вдруг решите, что я предлагаю кого-нибудь распять.

М и х а и л (Мирьям). Откуда такие мысли?

Монах что-то обеспокоенно мычит, пытается встать, но не может.

М и р ь я м. Мы влипли.

М и х а и л. Ты можешь его спросить, что он чувствует?

М и р ь я м. Моё ли это дело?

М и х а и л. Это дело вселенское. Может, он сейчас лицезрел Софию. Как философ Соловьёв неподалёку от Каира, в пустыне.

М и р ь я м. Мне почему-то боязно.

М и х а и л. Нам всем не по себе. Но ты попробуй, спроси его.

Ф р и д м а н (тревожно следит за их разговором). Я против того, чтобы вы начинали своё собственное расследование. Кто это – София?

М и х а и л. О, это большой вопрос. Слишком неподъёмная тема. Нужно быть русским, чтобы понять.

Ф р и д м а н (Мирьям). Вы согласны?

М и р ь я м (продвигаясь к монаху). Он едва живой.

Ф р и д м а н. Я вам отвечу. (Мирьям, продолжающей приближаться к монаху.) Остановитесь, я вас прошу.

М и х а и л. Иди сюда.

М и р ь я м. Я не могу разорваться.

М и х а и л. Он будет говорить.

Они замерли и ждут, стоя рядом друг с другом.

Ф р и д м а н. Великолепно. Все здесь? Все смотрят на меня? (Смотрит на монаха, кидает в него камушек. Монах поднимает голову.) Уважаемый, я слышал, что такие умершие, а затем воскресшие люди перестают быть людьми и превращаются в пророков. По крайней мере, в оракулов точно. Поэтому, чтобы определить точно, что с вами произошло, мы должны вас расспросить о чём-то, чего мы не знаем.

М и р ь я м. Я пошла. Рыба на столе, обед, есть чем заняться.

Ф р и д м а н. Зачем так трусить?

М и р ь я м. Почему он заставляет нас заниматься колдовством?

Ф р и д м а н (сердито). Не сбивайте меня с мысли! (Пауза. Спокойнее.) Если мы будем вставлять друг другу палки в колёса, мы ни до чего не договоримся. (Пауза.) Так о чём бы вы его хотели расспросить?

Михаил тяжко вздыхает, обходит вокруг монаха, останавливается.

М и р ь я м (с усилием). Мишка, не смей! (Показывает пальцем на монаха.) Потом пожалеешь. Не тревожь мироздание.

Ф р и д м а н. Я понял. Обратите внимание: монах всё время что-то пишет пальцем на камнях. Такое аутичное поведение – за пределами нормы. Я никак не могу разобрать, может быть он что-то пытается нам высказать. А меня мучает вопрос – почему он стянул рукопись, зачем ему это было надо? (Пауза.) Господа, какие у вас на этот счёт предположения?

М и х а и л. Мне его жаль. Знали бы вы его биографию. Извините, святой отец, не расскажете ли нам, как вы жили?

Ф р и д м а н. А уж меня-то как это интересует.

М и р ь я м. Не давите на него, это живой человек.

Ф р и д м а н. Может быть, я не так выразился. Конечно, никаких пыток. Будем возиться с ним до скончания веков. Благо, недолго ещё осталось.

М и х а и л. Я могу вам рассказать.

Ф р и д м а н. Да я тоже не терял времени даром. Кое-что узнал от братьев. Но монастырская жизнь особенная, всегда новая, потому что грехи старые отмаливаются, так устроена у них здесь пустыня. Жил где-то в России, работал в школе.

М и х а и л. Это правда. Давайте я расскажу. Представьте. Бедная Калуга, окраины, дорога на Полотняный завод, трёхэтажные брусовые дома, лестничка, наполовину заполненная солнцем из приоткрытой двери, высокие ступеньки, на которые карабкается котёнок, устаёт, садится, щурится в луче, пригрелся, муха бьётся в паутине, паук ленится, слышно, как моторка рассекает стремнину. Здесь он прожил прошлую жизнь – учитель истории, руководитель фотокружка, любимец старшеклассников, с которыми ходил в походы, учил их строить балаганы, нарубить жердей из ёлок, лапником укрыть сложенный конус, развести костёр, и восходящие потоки горячего воздуха отразятся от хвои, так что жить можно в лесу и в двадцатиградусный мороз, а летом – папоротник-орляк по колено окружал его шаг в калужских лесах, воздетые в воздух, крылатые растения покрывали ковром медленный спуск к ярусам Оки. Фотограф-любитель, учитель истории канувшей страны, мечтавший вместе с ребятами найти проход в каменоломнях, ведущий на другую сторону реки.

М и р ь я м. Как же он стал монахом?

М и х а и л. Иными словами, ты хочешь знать, как он разочаровался в жизни? Проще пареной репы. Началось новое время, империя рухнула, леса стали вырубать, и тогда он встал на защиту заповедного бора. Кончилось тем, что лес отстоять не удалось, а барыга, который прикупил этот бор у властей, стал сожителем его жены. Две дочки с ней остались.

Ф р и д м а н. Может быть, почему нет.

М и р ь я м. Кошмар какой.

Ф р и д м а н. Вы говорите, что он может быть оракулом, вот и спросите его что-нибудь о неведомом, надо же как-то нам познакомиться.

М и р ь я м. Спроси, Мишка, о прадеде, ведь интересно.

Ф р и д м а н. О вашем прадеде? На что нам эта история? Впрочем, как хотите, надо же с чего-нибудь начать.

М и х а и л. Святой отец, попробуете? Мы вас очень просим.

Ф р и д м а н. Да, я присоединяюсь, уважаемый, будем считать это частью расследования. (Все трое смотрят на монаха.) Уважаемый монах!

Молчание. Монах наконец начинает раскачиваться, будто от боли или при молитве, начинает мычать.

М и х а и л. Давайте так. Никогда оракул не говорит во всеуслышание. Пусть сначала он мне расскажет, а потом я перескажу. Поработаю Аароном.

Ф р и д м а н. Только не затягивайте, нам будет без вас скучно.

Михаил присаживается к монаху, приобнимает его, а тот мычит и раскачивается, мычит и раскачивается.

Ф р и д м а н (нетерпеливо). Так что там, интересное что-то?

М и х а и л. Он говорит о патентах прадеда. Он говорит: патенты. Он говорит: часы. Часы прадеда, оказывается, совсем не часы. А некий особенный прибор, обучающий человека вечности.

Ф р и д м а н. Это второстепенно. Спросите его что-нибудь поближе к рукописи.

М и х а и л. Подождите вы со своей рукописью. Мне надо о прадеде узнать. Частная жизнь порой важней сокровищ мира. Прошу проявить человечность. Итак…

Глава 19

Иосиф

Большое путешествие – плетение пряжи из параллелей и меридианов, собирание пространства в улей опыта, соединение горизонта и взгляда за него. Себя я не вспомню за таким колоссальным воздушным замком преодолённого пространства, какой был построен тобой. Что я? Что я, мечтавший с семи лет быть лётчиком? Мой первый полёт на Ил-18, с отцом в Баку: сначала юго-восток Подмосковья пересекался на электричке, высаживались в Быково, затем автобусом по Окружной бетонке, полями и лесами, в Домодедово. Сколько помню себя, загипнотизированный братьями Райт, летательными аппаратами вообще, я разглядывал в иллюминатор самолёты на аэродроме, пока рулили на взлёт, и вдруг узрел журавлиный Ту-144, от которого нельзя было оторвать глаз, столько в нём было небесной мощи и озарения. Как же мы долетели тогда, сейчас это непонятно, я не говорю уже о героизме Чкалова – турбовинтовая машина падала в воздушные ямы, её трясло и болтало. Закладывало уши, грохотали двигатели, нам раздали гигиенические пакеты, конфеты «Полёт» и газировку. Вскоре меня стошнило, а отец укрыл меня пиджаком, и я от ужаса, как Иона в китовом чреве, заснул. Пять часов полёта, и наконец потянулось внизу цинковой стиральной доской отмельное взморье, там и тут вспыхивали гребни волн, море мерцало.

Твой путь – Персия, морем до Харбина, оттуда в Сиэтл, но пришлось затем пожить в Японии, поджидая визу. Что обо мне? Мои одиссеи исчерпываются паромом из Керчи в Тамань и из Лимасола – в Хайфу, однако по дороге всё-таки случилось полночное стояние на носу корабля: астролябия звёздных скоплений, блеск чернильных волн, набегающих, рассекающихся с шипением далеко внизу, вот в эти бы чернила и макать перо, но зрение делает вас немым на время своей власти, в путешествиях глаз преобладает над речью.

Жить в Иокогаме два года, затем прибыть в Сан-Франциско, поселиться в Лос-Анджелесе. Годы и тысячи миль, сонм терпения. Что же я? Лодка «Язь», колыбель моя, вот на ней мы выгребаем по Ахтубе в Кокцикмень и затем в Парашкину протоку. Впервые я штурмовал Нижнюю Волгу с помощью резиновой лодки «Язь», заваленной рюкзаками, ковыляющей на веслах. Ехали в Чапчачи, собирались заброситься на остров и прожить там, сколько хватит упорства. В Саратове вышли и сорокаминутную стоянку использовали для прогулки – ходили посмотреть на университет, по дороге вдыхали запахи юга – пыли и нагретого камня, а когда вернулись на вокзал – осталось только поцеловать рельсы, пустые, сияющие, о, этот незабвенный вид пустых путей, где только что стоял поезд со всем твоим скарбом, с тщательно подобранными снастями, с черновиками. Догоняли фирменный поезд «Лотос» на разваливавшейся «шестёрке» с дырой в полу, сквозь которую видно было бежавший асфальт. Догнали в Красном Куте, переехав многокилометровую Волгу по волнообразному мосту, вздымавшемуся и опадавшему над речной бездной. Зато потом, после привычки к комарам, мошке, наступила рыбацкая идиллия: протока тихая с щуками и окунями, облавливать которую было одно удовольствие – склонённые к воде деревья, плавучие черепахи с черепашатами, выдры, подобно пингвинам – со скалы, слетающие с ветки в реку одна за другой, по мере твоего приближения, сказочный лес на островах меж ериков и проток, весь в паутинной травяной сети, заплетённый ею в кронах половодьем, к ильменям путь прокладывается только на лошади, столь густы заросли. А вот мы тонем на байдарке по пути в Дугну, лопнула, хорошо, что у берега, оболочка судна, но мы выбрались и два дня сушимся в лесу; что ж, пора, пора, вставайте, граф, вас ждут великие дела, и тогда мы проклеиваем стрингеры – и в путь.

* * *

Нуар в моей жизни впервые возник наяву, когда на подъезде к Лос-Анджелесу со Сто первой дороги я выдвинулся в сторону Санта-Барбары, к океану. За рулём шесть часов неотрывно, дело было уже ночью, дорога пустая, лес и горы, и вдруг я увидел лежащий на обочине горящий сигнальный факел. Я сбавил скорость и вскоре обнаружил следующий, пылающий дымным пламенем. Дрожащий свет, дымная завеса, пустое шоссе, стены тьмы вокруг. Увеличение мрачного чувства, что сейчас что-то должно произойти, что куда-то я безвозвратно въезжаю, в некое потустороннее пространство, где нет времени и человека. Я ещё долго катился по инерции, покуда не встретил полицейскую машину, это было дорожное происшествие, кто-то улетел в кювет, темнота не позволила разглядеть отчётливо, но то самое время, когда я был один на шоссе в дымовой завесе, оно произвело на меня впечатление. Пожалуй, это был самый первый кадр, что я увидел у Дэвида Линча. Позже я узнал, что та дорога, с помощью которой я пытался скоротать путь к океану через перевал, зовётся Diablo Road.

Сто первое шоссе – это широкая лента ребристого бетонного покрытия, льющегося, меняя профиль на поворотах, по довольно гористой местности, приближаясь вплотную к океану только в Сан-Луис-Обиспо. Колёса мерно отстукивают гребни на стыках, светоотражающие разделители полос выбивают оглушительную дробь, если задремать и на них съехать. В то время как Первое шоссе – это постоянно петляющая, двусторонняя полоса асфальта, идущая по обрывам над океанскими раскатами прибоя. Дорога вьётся вдоль океана, скалы и виражи, мосты, часто из бухт поднимается туман, и, если спуститься на берег в отлив, походить по оголённым камням меж колышущихся цветов актиний, можно ощутить, нагнувшись, холодные прозрачные струи, их омывающие; а вот и ресторанчик на берегу – всё меню лишь карта вин, рыбу вам предложат ту, что поймали сегодня. Соломенная мебель в чехлах, занавески колышутся от бриза, приоткрывая морскую даль.

В долгой дороге есть влечение хотя бы потому, что дорога – это стремление, скольжение. Что там в конце – возлюбленная или безвестность, смерть даже, – крайний случай влечения. В моей жизни было несколько дорог, выражавших своё стремление в небытие. Но самая запомнившаяся – это дорога в Лос-Анджелес из Сан-Франциско. Вспоминаю о том, как я впервые попал в Лос-Анджелес, как это было – сознание зыблется и не сразу позволяет сфокусироваться на отчётливости прибытия. Ехал я не по равнинной Пятой дороге, это была Сто первая, идущая ближе к океану. Путь мой весь был пронизан стремлением. Помню следующий день – лёгкое похмелье, прогулка вдоль океана, одна порция рыбы на двоих, ибо денег только на бензин. Помню, как накануне нёсся по быстрой, как бешеная река, дороге далеко-далеко, помню впервые столь явственно извлекаемый колёсами гимн американским просторам, представляющим собой брак дальнобойности со скоростью приближения горизонта; заправка с говорливой мексиканкой за кассой, явление грозного мужа на ржавом пикапе и взгляд варвара, готового вырвать вам сердце.

В целом первое впечатление о LA – это ар-деко, тускло-медная с завитушками замшелость, затёртое изображением зеркало, в которое неловко глядеться, потому что не узнаёшь себя. Таинственное зеркало, преломляющее действительность в киноленту.

Как отделить город от искусства, от кино, которым он создан? Как отделить зеркало от того, кто глядится в него?

Поразительный эффект производит изобретённый Дэвидом Линчем особый страх – в этом есть что-то античное: поголовная уязвимость человеческого воображения. Эффект ужаса – освобождающий момент искусства, он избавляет человека от собственных кошмаров, по крайней мере ослабляет их, ибо это уже произошло. Линча я принимаю (не путать с бессмысленным «понимаю») полностью. В целом его фильмы о том, что меня занимает чрезвычайно, – об опасности иллюзий, которые искусство выстраивает для нас, наполняя соты своей высоченной, стремящейся в безвоздушную стратосферу башни – мёдом представления. Линч – это не только катастрофа обрушения этой башни, он ещё и трагедия Иова, причём самого широкого спектра сюжетов, включая гибель хора, привлечённого посеянной иллюзией в Чёрный Вигвам. Но об этом стоит более подробно, и без «Бульвара Сансет» и «Китайского квартала» нам, конечно, будет не обойтись. Как и без ключевой фигуры Лос-Анджелеса – Уильяма Малхолланда. Последний, в сущности, обеспечил город водой – жизнью, он создал этот город, но успех его обернулся в конце концов катастрофой. В 1928 году, через несколько часов после инспектирования им дамбы св. Франциска, её прорвало, и это стало самой разрушительной техногенной катастрофой в истории США XX века: наводнение унесло жизни свыше шестисот человек. Малхолланд был очень состоятельным человеком, его имя носит проложенное в 1924 году шоссе Малхолланд-драйв, соединяющее мегаполис с рядом прибрежных пригородов. Это шоссе, ведущее, согласно Линчу, в никуда, в то самое любовное небытие, созданное нашими иллюзиями, – место жизни многих современных кинозвёзд, и символизирует для города то же, что и Сансет-бульвар, где жили многие звёзды ещё немого кино.

Уильям Малхолланд стал прототипом Холлиса Малрэя, главного инженера Лос-Анджелеса 1930-х годов, в детективе Романа Полански «Китайский квартал». Да, стоит только подумать о Дэвиде Линче, как передо мной всплывает прикрытый загадочной завесой Лос-Анджелес. Малхолланд-драйв не менее интенсивно, чем «Китайский квартал» и «Бульвар Сансет», насыщает город пеленой нуара. Он повествует примерно о том же – об иллюзиях искусства. Так кто на самом деле инженер Малхолланд, почему Полански берётся за эту фигуру, а Линч позже делает его символом своего варианта «Бульвара Сансет»? Малхолланд – ключевая фигура города, он тоже из низов, из ниоткуда, как и героиня Линча, так же, как и она, ставшая в конце концов с помощью фантазии сочинителя знаменитой актрисой, – добивается успешной карьеры в LA и потом претерпевает страшное пикирование – падение мрачности совершенно мистической. Надо думать, что притчевый смысл здесь не один, но главный – в том, что успех всегда суть иллюзия, что судьба Иова наготове для каждого.

* * *

Михаил объясняет: «Подлинный кошмар – это когда лицезреешь не ужасы, а, напротив, мизерные какие-то вещи. Например, овощехранилище. Каково это – рабски пялиться на транспортёрную ленту, где ползут комья земли и ни одной морковки или картофелины? Или, например, привидится какой-нибудь провинциальный городок, в котором пятится назад время. Здесь нет ничего, ничего, кроме гаражей, водонапорной башни, хрущоб, садовых участков, однако тут когда-то прокладывали в объезд туннель и наткнулись на карстовую пещеру со сталагмитами и сталактитами, дальше двигаться не стали. И почему-то богомольцы всей области собираются на экскурсии, чтобы на троллейбусной дрезине спуститься под землю и там вымолить себе исполнение чаяний, самых простых, из обыкновенных жизней, но очень нужных. И где-то там по дороге вам встречается мэр этого городка, почему-то хлыщеватый блондин с серьгами в обоих ушах и с пиратской косичкой, в кожанке. Он же оказывается крупнейшим на весь город бизнесменом, начинавшим с единственной овощной лавки. Тут появляются его друзья, которые вспоминают, как они ему завидовали, как они голодали, как он их трудоустраивал перебирать картошку, как выгонял за нерадивость. А потом выясняется, что этот мэр ещё и начинающий писатель, создавший прекрасный роман об этом овощном магазине, о становлении личности владельца по мере развития бизнеса, точнее, повествование о пустоте истории, об остановившемся времени с его обратной сменой времён года, когда за весной следует зима, за ней осень, потом лето, и от круговерти этой сосёт под ложечкой, а потом царит всюду сплошная осень, беспросветная пасмурность и голые лесопосадки. В конце концов является американка в летном шлеме, кажется это Амелия Эрхарт, на ленд-лизовском «студебеккере» – и закупается овощами, набивает кузов под завязку, невзирая на некондицию. Но суть, конечно, в подземных путешествиях – в этой пещере, куда можно проникнуть на троллейбусе, несущем допотопную буровую установку и несчастных пассажиров, почему-то уместном в провинциальном городке. Наверное, это единственное, что понятно, вот эта волшебная пещера и этот троллейбус с золотым буравчиком, отпирающим где-то близ Чистилища потайные желания, что-то есть в этом Дантово, комедийно-трагическое, потому что люди несчастны, при всём своём величии, ну, спрашивается, зачем нам овощные лавки, зачем потусторонняя жизнь, зачем нам это царство Персефоны, полное пошедшей вспять слепой реки, отмените мифологию и дайте просто море, солнце, небо».

* * *

Почему же меня интересует безвестная судьба прадеда? Внешне она – судя по тому, что мы знаем из архивов, – совершенно незначительна, не примечательна ничем, никаких признаков геройства или счастья. Что я ощущаю сквозь годы и забытьё – так это его одиночество. Так хочется пробиться к нему сквозь неведение – и утешить, помочь, схватить за руку и не дать нажать на курок.

* * *

Это случилось в самом начале пятидесятых, на другой день после Рождества. В магазине в эти дни царило столпотворение, и ювелиру-часовщику Иосифу Розенбауму никак нельзя было отлучиться. Но вот посетители стали иссякать, и Иосиф собрался тотчас же ехать на Санта-Каталину, к звезде немого кино, в доме которой на Малхолланд-драйв уже была проведена опись, недоставало только подписи самой актрисы; на острове Санта-Каталина великая Глория Свенсон проводила съёмки собственного фильма и теперь, за долги перед студией, распродавала коллекцию часов и ювелирных изделий. Поговаривали, что на очереди дом. Хозяин, Макс Нефт, давно посылал Иосифа на оценку и выделил деньги для залога, так что нужно было торопиться, чтобы никто из городских ювелиров не перебил цену. Иосиф Розенбаум спешил и потому, придя утром, оставил торговлю на приказчиков, достал из сейфа кольт, три тысячи долларов, пересчитал их и уложил в портфель вместе с оружием и бланками описи.

Сын хозяина ювелирной мастерской и магазина Исидор Макс, совсем не пьяный в этот день, отправился в гараж пригнать машину. Исидор был трезвый в этот вторник, потому что позапрошлый уикенд этот пьяница и игрок провёл в Рино, где проиграл всё, включая жалованье и золотые часы, подаренные ему отцом на тридцатилетие, так что не пил он уже вторую неделю под зарок; не пил и сейчас, несмотря на соблазн лёгкой дороги. Он чувствовал себя неопределённо виноватым перед всеми свидетелями его загульной жизни и потому обещал отцу сопроводить Иосифа на Лонг-Айленд, чтобы на своей яхте доставить его к Санта-Каталине, опередив паром, на котором мог отправиться к актрисе ювелир Джек Кокрейл, главный конкурент по этой сделке.

Исидор был тридцатилетним человеком, сыном хозяина, благодетеля Иосифа, чья жизнь ещё со времён пребывания в Сиэтле зависела от благорасположения Макса Нефта. Большую часть своей взрослости Исидор провёл на иждивении отца, ремеслу так и не обучился, вёл беспутный образ жизни и был в магазине в звании приказчика. Его ценили за родственность хозяину и терпели его нерадивость точно так же, как и внезапные порывы усердия. Однако был он заядлым яхтсменом, отдавая дань особенностям проживания в Лонг-Бич, в виду порта и океана. Отец несколько раз прогонял его, но потом опять брал в магазин, дорожа им как единственным сыном и тем ещё, что был Исидор действительно полезен иногда свойским глазом, необходимым в случае дела, к которому сам Макс Нефт остыл, потому что давно уже занимался недвижимостью и редко когда обращался к ювелирным делам, с которых когда-то начинал, а теперь ими пренебрегал и полагался на Иосифа целиком, но за счёт сына не полностью.

Яхта «Мирьям» отчалила в моросящем тумане. Череда пирсов, полоса города, тираннозавры портовых кранов, горы контейнеров, потом холмы и стоящие на рейде лайнеры – всё это, покачиваясь, уходило во мглу и вскоре совсем исчезло. Шумели, подгоняя друг друга, волны. Вскоре волнение разошлось шире, глубже, яхта стала поскрипывать и трещать. Преодоление волн состояло теперь в том, что судно не переваливало водную гору, а проваливалось в неё и с трудом поднималось из воды.

– Штормит! – хмуро сказал стоявший у штурвала Исидор. – Не успели отойти, как в семь баллов развело.

Иосиф спустился в каюту, чтобы снова просмотреть бумаги по сделке. Но ничем заняться было невозможно – каюта внезапно толкалась, кидая его то в одну, то в другую сторону, так что пришлось лечь. К счастью, Иосифа не укачивало, и он лежал у стены и слушал, как волны, сотрясая яхту, ударяли в борт. Постепенно ему становилось не по себе. Странно было сознавать, что в сантиметре от лица несутся во мгле горы воды. В иллюминаторе мчалась тьма первобытного хаоса бескрайних водных пространств. Иосиф вслушивался в то, как «Мирьям» стонала и потрескивала. Скрылся давно один берег, другой никак не мог появиться, он таился ещё страшно далеко в плотном, охватившем полмира, завывающем мраке. Качка усиливалась. Яхта ложилась то на один, то на другой борт. Исидор мужественно держался за штурвал, обливаемый потоками воды. В какой-то момент он спустился к Иосифу.

– Делать нечего, я сворачиваю парус! – прокричал Исидор. – Волна валит через палубу. Оторвало шлюпку. Дело идёт к десяти баллам. Ляжем в дрейф, куда-нибудь да оттянет.

Снаружи оглушительно била и шипела волна и осатанело свистели снасти. Было слышно, как у порога каюты плескалась нахлеставшая с палубы вода. Так прошёл день, пришла в гуле урагана ночь. Но шторм не стихал, и казалось, не стихнет до последнего дня этого мира. На третий день наступило оцепенение. Исидор лежал с бутылкой Macallan на груди и временами, когда просыпался, отхлёбывал из неё. На четвёртую ночь Иосиф лежал с закрытыми глазами и считал размахи яхты. Иногда они делались слабее, и тогда он торопливо садился на койке и закуривал. Но затишье длилось недолго, и скоро каюта взлетала и косо падала в пропасть. А потом страшно медленно, останавливаясь и как бы раздумывая, не вернуться ли ей обратно, за потным иллюминатором начала наливаться лиловая заря. Свист снастей дошёл до визга.

И тогда Иосиф решил выглянуть на палубу. Только он нажал плечом на дверь, как струей воздуха его вышвырнуло наружу. Он схватился за ванты и увидел зрелище исполинского, небывалого шторма. Оно наполнило его отчаянием и красотой. Иосиф стоял перед штормом лицом к лицу, а он гремел, нёс стальные валы, рушил их в бездны, швырял в небо струи брызг и пара, накатывался холмами. Корма «Мирьям» то взлетала, то уходила в воду. Волны вздымались и неслись от горизонта до горизонта. Они гнали перед собой буруны и открывали в провалах движение водных громад. Между валами вырывались из воды струи пара. Исполинская стена разъярённого океана катилась с космическим гулом во весь разворот горизонта. Иосиф поспешил нырнуть обратно в каюту. «Мирьям» треснула, понеслась вверх по срезу водяной горы, потом остановилась и ушла под воду. «Конец!» – подумал Иосиф и сумел упасть на койку.

Сон его был глубок, как бездонный колодец, полный звёзд, и где-то в боковом зрении ворочались нездешние солнца; он проваливался всё глубже и глубже, и качка постепенно затихала, стала убаюкивающей, так что сон поглотил его безвозвратно, а просыпаться пришлось подобно тому, как путь совершается на вершину, через облака, и наконец открылось светило, яркий свет пронизал его полностью, как каплю смолы, и только тогда он нашёл в себе силы очнуться. Пошатываясь, хватаясь за стенки каюты, Иосиф выбрался на палубу. Вокруг, насколько хватало ослеплённой его силы, царил штиль. Невдалеке высилась громада лайнера цвета яичного белка. На его носу Иосиф прочитал название – Iceland. «Исландия» приблизилась на малом ходу к яхте, и Исидор, оказавшийся тут же на палубе, видимо проснувшийся незадолго до Иосифа, сумел забросить швартовые концы на поручни лесенки, вскарабкивавшейся на нижнюю палубу. Так совершилось спасение.

Первые дни они и помыслить не могли о том, где находятся, настолько велики были усталость и радость. Постепенно Иосиф оказался наедине с кораблем. Всеми силами сумев кое-как сосредоточиться, он бродил по палубам и что-то искал, потом понял, что – каюту капитана, но никак не мог её найти. Сам по себе корабль был плавучим памятником моды современной эпохи ар-нуво. Он был полон тусклых медных зеркал, в которых буквально увязало всё, что в них попадало. В то утро, когда от мостков пропала «Мирьям», Иосиф проснулся оттого, что вдруг заработала где-то в недрах «Исландии» турбина, и когда вышел на палубу, то обнаружил лайнер идущим на полном ходу. Стало понятно, что они отчалили из бескрайности в бескрайность, когда спустя несколько часов мотор затих и палубы наполнились огромным молчанием. В этот момент Иосиф двигался по коридору и впервые увидел члена экипажа – шедшего ему навстречу матроса. С зажмуренными, как будто от боли яркого света, глазами тот нашаривал путь свой по стенке. Он прошёл мимо, не заметив его присутствия. Этой встрече со слепым матросом Иосиф поначалу не придал никакого значения и вскоре забыл о ней, снова погрузившись в странное состояние наваждения, какое уже однажды случалось с ним в детстве, когда он стал выздоравливать после тяжёлой болезни, выразившейся в том, что он пролежал несколько дней в лихорадочном бреду, а когда пришёл в сознание, ещё долго не понимал, кто мать, кто отец, где все те близкие люди, олицетворявшие когда-то для него то удовлетворительное естество движений мира, которое впоследствии стало пониматься им как жизнь. Тогда, после болезни, ему, как и сейчас, заново пришлось обучаться чувствам.

На первый взгляд лайнер был пуст, как сон, в котором героя сновидения наказали тем, что он остался один-одинёшенек на свете. Можно было представить, что корабль оказался покинут пассажирами на какой-то высокой ноте путешествия, после извержения сигнала о бедствии, например, однако судно находилось в хорошей готовности, во всяком случае, там или здесь по буфетам можно было полакомиться выпивкой и табаком, оставленными консервированными продуктами или мясом, которым были набиты холодильные камеры: в них Иосиф боялся заходить один и всякий раз звал с собой Исидора, чтобы тот постоял на пороге, проследил за тем, чтобы дверь не захлопнулась и он не оказался один на один с лесом висящих огромных кусков мяса какого-то непонятного животного. Исидор исполнял эту просьбу Иосифа неохотно по той причине, что теперь всегда был навеселе, и, переходя от одного бара к другому, перебираясь с палубы на палубу, вечно нельзя было его отыскать, занимало это, по крайней мере, массу времени и усилий, так что добыть себе бифштекс было нелегко, но не питаться же одними ликёрами и консервированными фруктами, которых в каждом баре имелось в изобилии. Идея спасения Исидора не интересовала, ему, по всей видимости, казалось, что он уже спасен и ничегошеньки в жизни больше не надо, кроме обретённого времяпрепровождения и киноэкрана, на который проецировалось откуда-то из недр корабля старое кино, – вот чему он внимал иногда из-под прикрытых век.

Иосиф же при всей очевидной пустоте лайнера был убеждён, что корабль всё-таки населён, и не оставлял попыток найти каюту капитана. Когда же нашёл дверь с золочёной табличкой на люксовой палубе корабля, то, робко постучавшись, замер, приготовившись ретироваться. Наконец ему открыли – в роскошном параллелепипеде парадного корабельного пространства, заполненном зеркалами, перед ним стоял слепой человек, с совершенно белыми глазами, одетый в капитанскую форму, измятую и неопрятную. Очевидно, он не ожидал стука в дверь и был смущён. «Мне ничего не надо, спасибо», – произнёс он на итальянском. Иосиф сбивчиво объяснился: вот уже дней десять они пользуются гостеприимством корабля и его капитана, но всё-таки хотели бы понять, когда в его планах куда-либо пристать. Капитан пригласил его в каюту и, закатив слезящиеся глаза, извинился и сказал, что приставать к земле не в его планах, поскольку все порты в этой акватории океана заражены неизвестной болезнью, что это опасно для оставшихся в живых пассажиров, равно как и для тех, кто находится на земле, поскольку никто не знает, заразны ли сами пассажиры корабля. «Так что наше плавание можно назвать карантинным», – заключил капитан и продолжил рассказ. Странная болезнь поразила пассажиров круизного лайнера три года назад, она была психической и соматической одновременно. Пассажирам начинало казаться, что они счастливы, что всё в их жизни, все самые потаённые желания уже исполнились, и многие почему-то из-за этого кидались за борт. Так что корабль постепенно опустел, а капитан ослеп. Пока он говорил, Иосиф косился за его спину в спальню, где на кровати ворочалось удивительное существо, тоже безглазое, похожее на дельфина, совершенно белёсое, будто поднявшееся из беспросветных глубин океана.

На корабле Иосиф насчитал более пятнадцати лифтов, это лишь те, которые он был способен отличить друг от друга. Палуб он насчитал более двадцати, в разных лифтах было по-разному, и однажды обнаружилось, что подводная часть корабля имеет высоченную килевую шахту, ведущую пассажиров в аквариумный тоннель, по которому они спускались в океанские глубины на лифте. В барах, имевшихся в изобилии повсеместно на всех палубах, полно было выпивки, непременно они были украшены гобеленами, среди которых обнаруживался экран, показывавший один и тот же фильм, разобраться в котором не было никакой возможности, если не переходить время от времени от экрана к экрану, возможно на другой палубе, – это вроде бы был сюжет о попавшей на необитаемый остров женщине, полюбившей вождя аборигенов и ставшей туземной королевой. Исидор постоянно напивался то у одного экрана, то у другого. Иосиф следовал за ним, чтобы не потерять окончательно из виду, и мучился тем, что не может собрать отрывки фильма воедино.

Время от времени он посещал капитана корабля в его каюте. Безглазый обезумевший моряк, отчаявшийся старый морской волк, рассказывал ему о временах своего былого величия, постепенно превратившегося в пресмыкание перед отсутствием цели. За ненадобностью у него атрофировались глаза, за бессмысленностью смотреть вперёд, как это происходит у пещерных рыб, лишившихся сетчатки в совершенной темноте. Иногда в коридорах появлялись слепые матросы. Трюмы корабля были полны распиленных кусков китовой туши. Гигантские куски, совершенно непонятно кем раскроенные, наполняли морозильные запасники. Куски мяса – огромные, как скалы, – лежали на стеллажах, при лицезрении их в морозном сумраке совершенно непонятно было, кто их распилил: это не могло быть человеческой работой, не человеческих рук это было дело. Потом, разговорившись со слепым капитаном, Иосиф узнал, что в трюме размещается по кусочкам левиафан. Капитан утверждал, что груз этот корабль несёт с незапамятных времён, что был этот лайнер китобойным судном – прежде чем принять на борт первых пассажиров. Все эти существа, которые наполняли корабль, – киты, косатки, кашалоты, все они были безглазыми, добытыми с необитаемых глубин.

* * *

Глория Свенсон обладала словно бы крылатым лицом – высокие скулы, огромные миндалевидные глаза, вспархивающие выразительные веки, летящие чуткие брови, умный лоб – всё в ней парило и не желало никак приземлиться. Актриса, продюсер, икона стиля своего времени, эпохи немого кино, чей пик популярности относится к 1920-м, когда на премьерах фильмов люди боролись за то, чтобы хоть мельком увидеть её, поклонники посылали десятки тысяч писем в месяц, а её платья, прически и родинка на подбородке копировались миллионами женщин.

* * *

Иосиф обычно проводил время в шезлонге на палубе у бассейна, посматривая на часы, подкручивая стрелку. Скоро время ложиться, а завтра, когда проснётся, вероятно, будет видна очередная новая земля. Иосиф закурил и, опершись на поручни, стал искать среди созвездий Большую Медведицу. Хотя он и не знал так уж уверенно карту звёздного неба, ибо нечасто он на него смотрел за всю свою жизнь, но было у него подозрение, что ничего ему не ясно в небесной сфере; и ему было спокойнее думать, что отныне всё, что с ним происходит, случается под иным небом, ведь есть же своё небо в преисподней. После тридцати лет, проведённых в Америке, он должен был признать, что ничегошеньки ему судьба не уготовила после того, как когда-то он принял решение переплыть через океаны в поисках лучшей участи. Никаким особенным достатком, кроме дома и нескольких акров апельсинового сада, он похвастаться перед родственниками в письмах не мог. Да, он мог сказать самому себе: «Что ты, что ты, разве не ты бежал погибели в сталинском царстве и выскользнул из-под лавины времени, обрушившейся на империю?» Это так, конечно, но что есть невзгоды истории по сравнению с личным счастьем? Тридцати лет не хватило, чтобы обзавестись семьёй, детьми, уютом, то есть теми обстоятельствами, которые позволили бы ему не замирать каждый вечер на несколько мгновений перед калиткой, выйдя из машины, вернувшись после работы, протянув руку с ключом к замочной скважине.

На лайнере Иосиф и Исидор встретили в конце концов супругов Макфейл. Только тогда они заметили, что с ними, Макфейлами, что-то не в порядке, когда обнаружили, что у мистера Макфейла чудовищный шрам на шее под шёлковым шарфом. Довольно скоро выяснилось, что эта супружеская пара – единственные зрячие пассажиры на корабле. И они сторонятся остальных пассажиров, которые в некотором смысле, а может быть, и в самом определённом, заразны, благодаря чему уже потеряли или теряют зрение. Макфейлы вели себя словно предводители – ходили со свитой по барам и курительным салонам на палубах и проповедовали там, учили рукоделию, пели со слепыми религиозные гимны.

Иосиф разговаривал с Макфейлами, взявшимися почти сразу перевоспитывать Исидора, убеждая его отказаться от выпивки в пользу душеспасительного поведения. Ночуя едва ли не каждый день в новой каюте, теперь Исидор и Иосиф поселились неподалёку от Макфейлов на седьмой палубе. Время проводили в шезлонгах, глядя на океан; иногда мимо них проходил незряче капитан. Миссис Макфейл как-то вызвалась ему выстирать и отгладить китель, почистить фуражку; так и случилось, что капитан, итальянец, красавчик, стал выглядеть менее запущенно.

Лайнер шёл посреди океана, встречая острова там и здесь. Но причалить к островам он не мог и даже избегал их отдалённым курсом, потому что на островах тоже была распространена та самая неизвестная болезнь – «слепчатка», как её называла миссис Макфейл, и всё время приходилось остерегаться тех, кто вплавь пытался достигнуть корабля, не зная, что и на корабле им не удастся избежать загадочной болезни. Команда была, в общем-то, безликая, но кое с кем Иосифу удалось поговорить. Все попавшиеся ему матросы при этом считали капитана ответственным в некотором смысле за происходящее, подчёркивали его владычество и в то же время беспомощность. В конечном итоге Иосиф сам убедился: главное, что можно было сказать о капитане, – это что он могуществен и беспомощен одновременно. Беспомощность его очевидна – заметна даже в выражении лица, а могущество было не столь очевидно и близко к пониманию, потому что выражалось в беспрекословном движении корабля по выбранному хаотичному курсу. Когда Иосиф спросил, за счёт чего движется корабль, откуда у него топливо и системы снабжения, капитан ответил ему, что все флоты мира способны быть запитаны звёздным веществом размером с голову человека: такого ядерного топлива хватит для того, чтобы привести в движение все авианосцы, вместе взятые. То есть, в сущности, наш корабль, решил Иосиф, обдумывая слова капитана, – это погасшая, укрощённая звезда, которая достигает конца времён на излёте. Когда появляются на горизонте острова – это верхушки затопленного мира, а корабль – своего рода ковчег, ищущий пристанища. Однако берега все заражены, а корабль ищет чистое место, такое, где исчезли уже все люди и некому распространять заразу. Поэтому они обходят каждый остров несколько раз, чтобы убедиться в его необитаемости. Наконец, в будущем они надеются такой остров найти и высадить на него экспедицию. Разница между островитянами и плывущими на лайнере в том, что те, кто на земле, – смертны, а на корабле – бессмертные.

На всех киноэкранах лайнера показывался один и тот же фильм – «Сэди Томпсон».

Иосиф и сейчас плывет на этом судне, время от времени подводя мои часы.

* * *

На том свете всё будет так, как ты придумал, поскольку воображение – опора в топи пустоты; если не помыслить, всё так и останется – тоска по оставленному в детстве дому, по краю моря, на котором жил, бежал к нему, как к матери, завидев с холма блеск штиля. И до сих пор загадка, почему бескрайность так впечатляла, что приносила утешение. Зимние штормы заливали низины, и к июню они заселялись прорвой лягушечьих семейств, после мгновенного заката принимавшихся орать с такой силой, что казалось, будто где-то в темноте курьерский поезд со всего маху несётся по берегу. Заросли камыша, туши осетров, выталкиваемых прибоем на песок, призраки облаков на рассветном горизонте, потом базиликовый аромат восточного базара на завтрак, трамвай, кривые рельсы, ржавая корова, общипывающая меж них верблюжью колючку; вагоновожатый ждёт, когда она удосужится податься в сторону. Рай – это беззаботность, отсутствие мыслей, молитв, погружение в объём страницы, это наслаждение бессмысленным временем, ещё не научившимся торговать отравой будущего. Взрослость, в конце концов, – это неуправляемая угроза, надвигающаяся сном, а счастье – умение ускользнуть в мечту, обжитую кристальным умением быть, наслаждением не задавать вопросов. Мы – дети Иова, стремящиеся стать детьми собственной мысли. И если не оттолкнуть Иова, не получится перескочить через пропасть. Но это доказывает: Иов – тоже наша опора, никто, кроме него, не подаст нам руки, чтобы перейти через море, на берегу которого мы выросли, обучившись взгляду за горизонт.

* * *

Однажды я искал на Ancestry.com сведения о пропавшем в Америке в начале двадцатого века прадеде. Для выявления вероятных родственников я сдал биологический материал для получения ДНК. И вот по функции подбора родственных ДНК мне выдали информацию, что есть в базе данных некий человек, чей ген, точнее, исследованная и поддающаяся описанию его часть, на все сто процентов совпадает с моими генетическими данными. Я очень этому удивился и волей-неволей старался узнать всё об этом человеке. Как вдруг выяснилось, что человек этот уже умер. Но я не успокоился. Я стал пытаться вжиться в судьбу этого найденного родственника, которого система жизни трактовала так: с её точки зрения, я и он неотличимы.

* * *

Действие возвращается в пустыню. И герои понимают, что перед ними невинный монах и что они на деле сами – бесы, искушающие его. Но вскоре вместо этого они становятся его апостолами.

Монах плачет.

М и р ь я м. Он плачет.

Ф р и д м а н (утешительно). Ну! Ну. Зачем плакать? Старый солдат не знает слов любви. (Протягивает монаху свой носовой платок.) Утешьтесь, пожалуйста. (Михаил гладит монаха по плечу.) Возьмите. (Монах берёт платок.) Не печальтесь, все мы брошенные дети.

Монах всё ещё утирает от слёз лицо.

М и р ь я м. Позвольте мне…

Мирьям садится рядом, обнимает монаха.

М и р ь я м. Почему вы плачете?

О т е ц Н и к о л а й. Мне жалко вас.

Ф р и д м а н. Я вам говорил, что он не любит чужих.

М и р ь я м (Михаилу). Ничего себе оракул. Ничего не поведал, но создаётся впечатление, что мы теперь что-то знаем!

М и х а и л. Да, хоть что-то – уже хорошо.

Ф р и д м а н (держа ногу на весу). Нельзя сказать, чтобы я узнал что-то полезное, но… Не хотел бы я оказаться на месте Иосифа.

М и х а и л (заботливо – монаху). Как вы теперь себя чувствуете? (Пауза.) Мы можем отвезти вас в больницу.

О т е ц Н и к о л а й. Спасибо, я тихонько посижу здесь, можно?

Ф р и д м а н. Всё-таки я хотел бы с вами поговорить о рукописи. О том, как случилось так, что она исчезла из монастыря. Пожалуйста, теперь не отвлекайте меня.

* * *

Потихоньку Ослиная ферма стала нам домом. Отец Николай прижился в ней, как родной, никуда он и не думал сбегать, спокойно переносил приезды следователя Фридмана и дознание других монахов, являвшихся время от времени из обители с увещеваниями вернуть рукопись. Очевидно, что-то случилось с ней, чего нельзя было объяснить. Улик, в общем-то, не было никаких – ибо сама рукопись никак документально не существовала, ни в одном из монастырских каталогов. Постепенно властям надоело заниматься поисками призрака, и единственное, что они могли сделать, – депортировать отца Николая, утратившего статус принадлежности к монашеской братии, но и тут не было понятно пока ничего, включая также вероятность прощения и возвращения в Мар Сабу, о котором молил отец Николай. Тяжело переживая происшедшее с ним несчастье – солнечное затмение рассудка, он молил о том, чтобы вернуться в монастырь и строжайшим послушанием до конца своих дней искупить то нечаянное происшествие, подвергнувшее его существо трагическому испытанию. Я лично не слишком верил в прощение, но и не терял надежды на милосердие наставника.

Жизнь на ферме шла своим чередом – заказчики мои полагали, что когда-нибудь дорога будет построена, так что, готовясь к ежемесячной сдаче результатов работ, для чего приходилось ездить в Иерусалим, я каждый день на рассвете выходил в пустыню прокладывать в ней вешки рельефа, которые переносил вечером в компьютерное поле.

* * *

Понемногу я поддался искушению и стал выслеживать голубую верблюдицу. Прошло два месяца, как я выбирался в пустыню и не увидел ничего. Сначала на рекогносцировку Мирьям выходила со мной, но в апреле стало жарко, и я велел ей оставаться дома.

Голубая верблюдица – символ счастья и богатства. Символ царства Божьего на земле и в сердце. Груз, который она несёт, можно сбыть за огромные деньги и попутно получить освобождение от мира. Но если верблюдица попадётся без груза – это тоже огромная удача, поскольку тогда её можно продать бедуинам по баснословной цене, и никто не сможет упрекнуть тебя, ибо голубая верблюдица, нацеленная на переноску контрабандного груза, по определению ничейное существо.

* * *

Есть писатель Михаил Николаевич такой-то, топограф и кое-какой лауреат; у него имеются некоторые литературные премии, поэтому, когда ему приходится иногда читать про себя, ему не верится, что такой писатель мог принять его облик. Это кроме того, что ему порой становится непонятно, каким таким странным образом его сознание занимает телесную оболочку, почему оно томится в ней, никак не обладая способностью ни взглянуть на себя со стороны, ни тем более расстаться с оболочкой ради лучших миров. К тому же нет у него уверенности, что эти миры существуют. Хотя сны его в последнее время действительно стали интересней реальности. Иногда он засыпает с интересом – в надежде встретить во сне объятия событий, достойных внимания, если не описания. Писателя этого знают далеко не все, и тем более теперь дружить ему не с кем, но если говорить о былом, то список его товарищей по культурному фронту заканчивается такими именами, как Зонченко, Луцик, Смирнов и поэт Смарагдов, чьё дружество, впрочем, исчерпывалось душеспасительными разговорами о новой литературе. Переводы книг Михаила Николаевича были изданы главным образом во Франции и Германии, и, судя по странному успеху его трудов в последней, его можно было бы счесть немецким писателем, ничуть не менее известным там, чем в России. Всё это немногое составляет то, что называется моим именем.

Это моё имя кое-где известно образованным людям, а за границею оно, случается, упоминается на кафедрах отделений славистики. Оно не принадлежит к числу тех счастливых имён, бранить которые не принято. Совсем напротив. Я отношусь к тому разряду писателей, о которых можно было бы сказать, что они – известные неудачники. Что ж, хоть Господь и не послал мне читателей, зато с моим именем тесно связано представление о человеке, пишущем о совершенно непонятном. Иными словами, на моём имени нет ни одного светлого пятна, но пожаловаться мне не на что, потому что оно всё равно заработано честностью и трудом. Так что оно, имя, вполне счастливо.

Носящий это имя, то есть я, представляю собой человека пятидесяти лет, с продублённой солнцем кожей, иссушенным постоянным пешим ходом телом и с неустанным пристрастием к алкоголю и марихуане. Насколько невыразительно моё имя, настолько же тускл и предсказуем я сам. Я довольно неприятный в общении человек, да и с виду – глядящий исподлобья, разочарованно сутулый, страдающий острыми приступами хандры и так далее; как говорится, ничего, что грудь впалая, зато спина колесом. Моя желчная фигура малоприятна; только разве на подъёме, например, когда мне что-то привидится в воображении, в моём облике появляется некая искра, которая у некоторых при взгляде на меня, должно быть, вызывает мысль: «По-видимому, этот человек действительно не в себе».

Разумеется, мастерство – это процесс, в котором чем дальше в лес, тем больше дров. Однако мне кажется, мой мозг в какой-то момент стал бунтовать против самих писательских способностей. Некая тяга к визионерству осталась, но способы записывать результаты прозрений сдали свои позиции перед необязательностью. Конечно, всё суета. Слова перестали рождать миры интереса, я испытываю некое презрение к этому способу производства смысла. Жанр своеобразного травелога в местах, незримых ещё человеком, мне кажется теперь единственно верным. Да, мне пришлось убедиться, что творческие способности не обладают неисчерпаемым запасом, как мне казалось в юности. Память моя ослабела, в мыслях теперь нет былой последовательности, которая когда-то позволяла ощущать мир цельным. Единственная мысль, кажущаяся достойной постоянства теперь, – это мысль о смерти, точнее, о конце способностей видеть мир таким, какой он есть. Распалась связь понимания – и это единственное, что можно сказать определённо о том времени, в котором я сейчас пребываю. Забвение всё чаще кажется благом, и обрести его мне помогают мои пагубные привычки. Иными словами, Екклесиаст объявил тотальную мобилизацию. Но откуда же у меня по-прежнему теплится страсть поведать то, что со мной происходит? Неужели это часть библейской программы свидетеля? Упадок умственной деятельности – это область тишины. Серьёзным людям не к лицу в нём признаваться. Но, слава богу, я никогда не преследовал звериную серьёзность. Я всегда считал её прерогативой власти, самого низменного, что мне встречалось в моей жизни… Я прекратил эпистолярные сношения, они как-то иссякли сами собой. Мне нечего сказать давно – ни Богу, ни эпохе. Однако всё равно я чувствую странное напряжение стремления к выражению – будто некое откровение заставляет прошептать меня, старика, ещё два слова. Будто море влечёт старого рыбака поймать в нём на прокорм свою рыбу.

О, были же времена, о которых не узнать тем, кто в них не жил: моя жизнь когда-то в Москве напоминала жизнь в Париже в начале кровавого века. Сиреневый бульвар пылал белизной. Здесь, в Измайлове, мы жили в нашем богемном гнёздышке на первом этаже. Ходили на спор по бульвару в сумерках голыми. Обедали раз в два дня, зато пили всегда. Редко когда в кафе, в основном собирались по сквотам, затянутым маскировочной сеткой по потолку. Мы, нищие, голодные, даже не догадывались, что такое слава. Мы просто влеклись будущим, как будто это была не бездна, а возлюбленная. На Страстном, я помню, по кругу летали лошади, выезжали их, не пойму для чего, а мы сидели на скамейках и смеялись. Нам было весело, как бывает весело от желания. Нам плевать было на всё, кроме смысла. Мы читали стихи вслух и спорили, что они значат. Богема, конечно, ты прекрасна. В те времена ещё в каждом из нас жил гений. Мне часто случалось тогда просидеть всю ночь напролёт перед листом бумаги, погружаясь в не ведомые никому миры, едва умея совладать с ними, вырвать у них хоть два-три слова о том, что они такое. И только утром мы могли присесть, наконец-то, за чашечку кофе, обессилевшие, но ошалевшие от радости. Мы любили друг друга, как любят жизнь. Нам было по двадцать лет. Мы жили временем, его духом. Тогда мы никогда бы не променяли свободу на дырку от бублика, отдали бы кровь за неё. Теперь я никого и ничего не узнаю. Ни улиц, ни стен, которые видели мою юность. Сирень отцвела. О, юность, юность, какими молодыми и сумасшедшими мы были! Теперь это ничего не значит, даже слов не подобрать к тому чистому миру.

Что касается моего теперешнего образа жизни, то прежде всего я должен отметить сны, которые переживаю в последнее время. Если бы меня спросили, что составляет теперь главную черту твоего существования? – я ответил бы: сновидение. Долгое ослепительное пребывание на солнце каждый день приучает вас к забвению. В снах я стремлюсь овладеть забытьём. Это увлекательная игра чистого листа с буквами заклятия, называемого жизнью. Тяга к стёртой памяти вызвана не то разочарованием в существовании, не то бессмысленностью, неудачей мира. Притом что чем старше становишься, тем отчего-то сильнее жалеешь Бога. Почему было так прекрасно в детстве? Почему счастье юности, охваченное янтарем воспоминания, недоступно для прикосновения? Всё кануло, и ничего нельзя пережить вновь. Только искусство может утешить, может взять под свой кров. Вопрос в том, где взять искусство в пустыне. Нечем очаровываться, тошнит от самой попытки. Ибо это ложь. Нужно смирение, к ангелам необходимо протянуть руки. Попросить их прийти. Порой мне кажется, что настичь голубую верблюдицу – единственный мой шанс.

Вернувшись с поля, я принимаю меры, чтобы поскорее заснуть. Мне снятся разные сны, иногда кошмарные и бессмысленные, иногда яркие и приободряющие. Очевидно, в снах я ищу некое своё прибежище, как люди его ищут в искусстве, например пытаются обрести свой кров. Самый настоящий кошмар мой всегда связан с тягостным обретением когда-то утраченного дома. Последние тридцать лет я часто переезжал и в результате так и остался бездомным. В моём детстве, на Апшероне, у нашей семьи был дом. Я вернулся когда-то к нему, чтобы заглянуть в пустые глазницы, увидеть мёртвый сад. Ничего страшнее я не видел в своей жизни. Так вот теперь в снах прослеживается странный, мучительный мотив обретения этого дома. И никогда, никогда он не снится таким, каким был когда-то, – скромный финский коттедж на две комнаты с пристройкой и верандой… Но хуже всего, когда домá, в которых жил, снятся один за другим. В них теперь птицы и дождь идёт. Ходишь внутри, ищешь, где бы приткнуться. Всё нежилое, то дождь идёт, то холод, то теперь чужие люди, и хочется бежать из страны холмов, не оглядываясь на птиц. Куда лететь собрались, знать не нужно, скворцы впрягаются в бездомность, за тридевять земель они найдут свой дом. Единственный приют у солнца – море. Но как его ещё перелететь. О, новые дома, залиты солнцем, на берегу стоят, нарядные сверкают, и стены, двери, веранды из стекла. И воздух движим новизной. Так ярко за холмами брезжит море, и время новое, легонько улыбаясь, по морю гонит парус для тех, кто заблудился и вернётся к порогу нового пространства. На новый берег птицы прилетят. Так мало знаем мы о том, что остаётся в доме, когда мы покидаем всё, что в нём случалось, верилось, теплело. Гостиницы – удел для молодых, недаром мир теперь похож на хостел, в таком мечтать намного легче. В таком всегда услышишь чью-то поступь и смех, и разговоры, или вздохи – плоть мира нового и скорого на руку, которому не нужен дом, пока кругом кружится всё, идя по галсу. Не зная тех, кто, мучим снами, стоит у самого порога пробуждения и шарит по карманам в поисках ключа. Как травы солнечны и терпко маслянисты, висят вдоль косяков и рам, горячий ставень их хранит со снами и яблоками, рассыпанными по столу. Таков мой дом, который обнажился.

Я встаю и записываю сны. Они интересны только мне. Нет ничего скучнее чужих снов и любовных приключений. Но я охотник за буквами. Мне интересно уловить хоть что-то в этой пустыне. Мирьям иногда просыпается и тянется ко мне, стараясь увлечь в постель. Она волнуется за меня. Она считает, что сны мои таковы оттого, что у меня не в порядке что-то с головой, и она права, поскольку часть моего мозга сдана в аренду вычислительным мощностям. Это всё от бедности. Всю жизнь мы тянем копейка в копейку.

* * *

Стыдно заниматься литературой. Это такое дело, когда сокровенное должно стать общедоступным, и, если не работать над точностью подобия, ничего путного не получится. С одной стороны, ты обязан быть прозрачным, включая сны и всё-всё-всё. С другой, чтобы оставаться человеком, необходимо быть смелым и не ограждать себя от того, что не может быть просеяно, или от того, что утечёт сквозь пальцы. Таким образом, человек письменный отчасти напоминает промывочный лоток. В этом сравнении важно многое – и размер ячеи, и река, и месторождение, и тот, кто управляет лотком, лесом, погодой, зверьём, товарищами и по удаче, и по несчастью. Да мало ли чем ещё, конечно, и не только звёздами. Иными словами, мы приходим к выводу, что в этом деле важны не только подобие и образ, но и их исток.

Когда открывается форточка, звёздные бездны врываются ненадолго в мой мозг. Но они скоро уступают случайным воспоминаниям, среди которых необязательно преобладают болезненные или приятные, сознание удивляет заурядностью воспоминаний, например путь домой после урока музыки, как отчётливо мне помнятся все эти свойские домишки вдоль дороги, с крохотными палисадниками, в иные помещались ещё клетушки курятников, подсобки. И вот наконец я предстаю перед лицом Валерия Андреевича, строгого учителя музыки. Я робел нескончаемо перед ним, поскольку ничегошеньки у меня не получалось, а он совсем не нянчился, и от этого мандраж. Мама его – Софья Тиграновна, подслеповатая старуха, похожая на сову, ласковая и беспомощная, несколько уроков принимала меня за девочку: «Валера, подай барышне пальто, помоги одеться», пока сын её не разуверил.

Глава 20

Голубая верблюдица

Прошла неделя, пока я понял, что силуэт верблюда, который я стал наблюдать чуть ли не каждый рабочий день на горизонте, – это силуэт голубой верблюдицы. Случилось так, что мне удалось подобраться поближе, и я различил невиданно светлую окраску животного, гружённого тюками. Верблюдица не подпускала меня, легко скрываясь за гребнями холмов. Что влекло её к моему месторасположению, сначала было непонятно. Заблудилась ли она? Или таким образом просила о помощи? Чуткая, осторожная, она бродила в этом районе пустыни, не желая двигаться дальше. Что задержало её в нашей окрестности? Может быть, место назначения её исчезло, пока она скрытно шла ночами с Синайского полуострова своими особенными тайными тропами, и теперь она искала своего нового пристанища, но, не доверяя новой обстановке, не решалась выйти к людям? Несколько дней мне не давало покоя её появление. Наконец я обсудил это с Мирьям.

– Даже если ты её настигнешь, она не подпустит тебя вплотную и не даст снять с себя груз.

– Но она явно просит о помощи. Вдруг получилось так, что контрабандисты исчезли, их захватила полиция, покуда она преодолевала свою очередную ходку? И теперь некому её освободить от зловещего груза…

– Если кому и беспокоиться об этом, то не нам. Почему бы не рассказать об этом Фридману?

– А почему бы не рискнуть и первыми не проверить, что за груз она переносит? Вдруг это деньги? Ведь не только товар на ней перебрасывают. Что, если она попала в беду на обратной ходке?

– А она точно гружёная?

– Бинокль не врёт.

На следующее утро я снарядился на работу так, чтобы провести несколько дней в автономном режиме. Простор цветущей пустыни влёк, и время, выпавшее мне в жизни для преследования голубой верблюдицы, казалось самым подходящим. Вечером верблюдица появилась. В бинокль было видно, как она то склоняла голову к земле, то вытягивала шею – не то пытаясь избавиться от груза, притороченного к её горбу, не то призывая меня отправиться в путь. Я направился в её сторону и долго шёл, пока светила луна. Животное держало меня на расстоянии в полкилометра. Когда же я терял верблюдицу из виду и, казалось, сбивался с пути, рано или поздно я высматривал с гребня очередного холма её силуэт и даже различал перестановку ног, движение. Заночевал я в полном изнеможении и равнодушии к тому, обнаружу ли я на следующий день свою цель. Но каково было моё удивление, когда я открыл глаза и увидел неподалёку стоящего на гребне холма верблюда. Мне стало не по себе. Верблюдица явно звала меня за собой, и следовало приготовиться к путешествию. Я понял это и побрёл, куда глядели глаза, потому что животное вскоре исчезло за холмами, оставив меня наедине с природой.

Весна была в разгаре. В ущельях ещё пестрели поляны отцветающих анемонов, маков, крокусы и гиацинты рассыпались среди зелени злаков. Заросли тамариска уже укрылись фиолетовым туманом цветов. Щедрое солнце впитывалось природой и процветало в ней. Весь день я неустанно шагал и смотрел во все глаза, так что к концу дня порядочно устал и рад был привалу. Не успел костёр погаснуть, как я закемарил над гаснущими углями. Меня разбудила огромная красная луна. На её фоне я различил верблюжий силуэт. Он выглядел пугающим предзнаменованием и в то же время подтверждал, что направление пути было выбрано правильно.

Луна проявила силуэты спящих холмов, вдоль горизонта стала видна полоса обрывов, призрачно забрезжили гигантские, широкоплечие склоны Моава. Жалобно застонали шакалы, перекликаясь при выходе на охоту. На их лай отозвались собаки на дальней бедуинской стоянке. Ухнула совсем рядом сова. Луна поднялась выше, просветлела, а пустыня стала голубоватой. Россыпи светлых пятен – это анемоны и тюльпаны, метёлки злаков застыли и сверкали искрами. Лёгкий порыв ветра донёс откуда-то перелив серебряных колокольчиков. Думая о том, что же это может быть, я провалился в сон.

После завтрака я набрал высоту вдоль обрыва ущелья, любуясь открывающимся видом. Внизу, как на макете, предстала несколько готическая котловина. Голубые озёра небесных могил, конусы соборов возвышались над провалами, но их вершины были видны далеко внизу подо мной. Вдали всё пропадало в дымке: простор, красота, голубое, зелёное, жёлтое – пастельные тона, мягкие, тающие.

Несколько дней я обвыкался с новым ландшафтом. В какую сторону идти? Какая разница? Кругом царила пустыня, зелёная от злаков, желтеющая полями горчицы, лиловеющая деревцами тамариска. Звенели в небе жаворонки, кружили орлы, и неподвижно висело солнце. Площадки у источников были покрыты разнообразными следами. Всё население пустыни гуляло здесь ночью. Следы волков, шакалов, круглые кошачьи, особенные следы гиены, мелкие лисьи и множество птичьих, иногда усыпанных перьями, означающими ночную расправу. Теперь к этой россыпи следов добавились и мои.

Вскоре я попал на тропку, протоптанную нубийцами. Я стал подниматься на гребень, замечая, что небо приобрело какой-то неопределённый мутный оттенок. Окружающие горы были видны неясно, словно их окутывал красноватый туман. Южная сторона долины была во мраке. Я почувствовал, что и ветер усиливается, горячий, как дыхание дракона. Так надвигается хамсин, приносящий с собой тучи пыли. Вскоре солнце превратилось в красный диск. А ветер нёс пыль, она запорошивала глаза, хрустела на зубах. Хамсин висел пеленой над долиной. Склоны ущелья были совсем не видны, ближайшие сопки проступали силуэтами. Солнце просвечивало всё тем же мутным пятном.

Я спустился в ущелье. Здесь воздух был чище, поскольку ветер шёл поверху. То и дело дорогу мне пересекали черепахи, агамы провожали медленным поворотом головы. Но временами под ногами пропадала всякая живность. Пустота охватывала со всех сторон. Я спустился в низкие островные горы, где сплошной покров щебёнки без следов растительности необычайно плотный. Щебнистое плато переходило в откосы, а те – в округлые гладкие низкие горы. За ними шла спокойная холмистая равнина: низкие белые бугры, просечённые складчатыми красноватыми известняками. Белый цвет казался мягким. Левее и ниже, на спускавшейся к югу наклонной равнине, среди океана мелкого кустарника я заметил какое-то животное, медленно двигавшееся налево от меня. Расстояние было слишком велико, а мой бинокль слишком слаб, чтобы рассмотреть его в мареве нагретого воздуха. Видно было, что животное крупных размеров. В этой совершенно пустынной и безводной местности не было ни одной бедуинской стоянки, и верблюд вряд ли мог быть домашним, хотя, конечно, он мог оказаться одичалым. Прямо впереди острым конусом высилась гора. Этот массив запирал мне дальнейший путь на запад. Вот почему я начал углубляться в ущелье по дну широкого сухого русла. Велико было моё удивление, когда вдруг я пересёк след автомашины. Это насторожило меня, потому что след автомобиля в пустыне – это чужая рука, протянувшаяся на десятки километров безвестного пути. Может быть, кто-то уже ищет мою верблюдицу, её хозяева?

* * *

Спросонок в пустыне нестерпимо хочется есть, так что завтрак свят, и готовил я его по отработанному рецепту: рубим мелко луковицу, помидор, засыпаем овсянкой, пару-тройку кусков вяленой горбуши из русского магазина тоже кромсаем и заливаем кипятком с добавлением соли-перца и короткой струйки масла. Вот после такого месива только и можно выступать в путь. Пока завтракаешь, смотришь, как оживает пустыня. Это зрелище можно сравнить разве что с музыкой, тектонической музыкой, словно бы звучащей в полусне. Оттого мне и нравилось бывать в пустыне – она настолько вышвыривает тебя из самого себя, что никакой психоделик на такое не способен. Кругозор её телесный вымещает твоё естество, и ты не очень понимаешь, что с этим делать.

За небом тоже тянулась пустыня, шли за ним холмы, увалы, останцы, ущелья, такая натуральная демонстрация того, что есть бескрайность, с оторочкой стеклянистыми миражами над горизонтом, плавающая чёткость которого в разное время суток давала повод для воображения разнообразных картин. Весенние сочные облака иногда собирались в орнаментально правильные ряды и скользили над пустыней, казалось, вторя её волнообразному рельефу. Во всём этом царстве мифа, помноженного на простор и тишину, я не мог занимать хоть сколько-нибудь значительное место. Даже муравей, ползущий по складкам готического собора, и тот в сравнении со мной был великаном.

В тот день у меня закончилась вода и надо было срочно пополнить запасы. Ближайшим источником был пожарный кран у ворот военной базы при заброшенном танковом полигоне близ Наби Муса. Никто не знает, где могила Моисея, скорее всего, на другой стороне впадины Мёртвого моря, где-то в горах Моава, но мусульмане решили создать мифическую могилу пророка Мусы, и купольный мавзолей этот часто служил мне ориентиром. Я выбрался к базе в полдень, пересекши по пути огромное блюдо заброшенного полигона, чьи камни были стёрты гусеницами танков в пыль, так что пришлось по колено в каменной пудре преодолеть два километра.

Джип выехал за ворота базы, и патрульные окинули меня взглядами, но не остановились. У кого-кого, а у военной полиции глаз намётанный, в мгновение ока способен отличить – кто свой, а кто нет. Я приободрился и сунулся на КПП – попросить водички. Можно, конечно, и из пожарного крана пополнить запасы, но почему не напиться фильтрованной? Смурной часовой, в домашних тапочках, но при оружии, окинув меня взглядом, буркнул: «Отвали». Я и отвалил, а что ещё было делать?

Набрал воды, сложил бутылки в рюкзак, лёг в теньке у крана поспать. Но тут на меня напали мухи. Близость жилья, стойбища в пустыне всегда отмечается наличием злющих кусачих мушек. Одна из них укусила меня два раза подряд, и я жахнул себя по скуле, аж потемнело в глазах.

Я дожевал последний кусок питы с ломтиком ободранной воблы и сидел, впитывая отдых неподвижности каждой клеточкой тела. Сколько я просидел так – не знаю, но вдруг произошло то, что переменило мою жизнь. К пожарному крану свернули с дороги два мужика, одетые в бедуинские хламиды – джалабеи. Они были замотаны арафатками и платками, удерживаемыми на голове при помощи тканого обруча. У каждого было по рюкзаку. Значит, путники вроде меня.

Один из этих людей пустыни был повыше, худощавее. Второй ниже, шире в кости, помясистей. Потом я назову их про себя Коренной и Пристяжной. Обычное дело для восточных людей: глаза сторожкие, ловят всё, что происходит и вблизи, и подальше, хотя впрямую на тебя не смотрят, только боковым зрением. Глаза такие непригодны для выражения мысли или изящных движений души. Правда, в любой европейской толпе такие глаза тоже встречаются.

Эти двое напились воды, набили рюкзаки наполненными бутылями, как я. Потом достали горелку, раскочегарили, сварили кофе и протянули мне стаканчик.

Сначала я задумался, но решил не отказываться.

– Куда путь держим? – покосился на меня Пристяжной.

– Да вот, решил по пустыне прошвырнуться.

– Пустыня большая.

– Я на Ослиной ферме живу.

– А что там, в пустыне, мёдом намазано?

– Да ничего, просто так хочу прогуляться. Как турист.

– Турист. В пустыню за одним ходят.

– За чем?

Пристяжной не ответил, и от этого взгляда мне стало неуютно. Коренной вдруг встрял:

– В пустыню ходят, чтобы найти верблюда. Понимаешь?

– Нет-нет, я не понимаю, – сказал я. – Какого верблюда?

– Не укрыться тому, кто ведёт верблюда, – сказал Пристяжной скороговоркой. Эту мантру я услышу от него ещё не раз и не два; других заповедей он не ведал, только я об этом узнаю слишком поздно. – Не умеешь справиться с верблюдом – научим. Если хочешь.

– А вы что, тоже голубую верблюдицу ищете?

– Тоже. Только тихо, – Пристяжной обернулся на ворота базы. – Она нас не подпустит к себе, она нас знает. А тебя подпустит, ты ей нравишься, как я погляжу.

– Да я… – А что – я? Куда я? Как я? А тут бывалые мужики, вездеходы. Конечно, они выглядят подозрительно, следили, значит, за мной, пока я за верблюдицей шастал. Но я что, боюсь их, что ли? Отмахаюсь, если что. А то и просто убегу налегке, меня им не догнать, даром я, что ли, столько с оборудованием по горам лазил. Пустыня сейчас казалась страшнее. Да и интересно было с верблюдицей разобраться. – Если возьмёте, так я с вами, – произнёс я.

– Ну что, Абудалла, возьмём парня, что ли? – ухмыльнулся Пристяжной.

– Возьмём. Почему не взять хорошего человека, – оскалил зубы Коренной. Явно он был главный в этой паре. Позже я не раз думал, что они меня всё равно подловили бы где-нибудь – мы шли параллельным курсом, можно сказать, а тут я сам им в руки упал, как груша. Но это всё потом, а сейчас Пристяжной молвил:

– Тогда давай договор закрепим.

И он мигом извлёк из рюкзака трубку и наладил в её чашечку кусок какого-то зелья, чёрт их знает, что они такое дули здесь, в пустыне.

Со второй затяжки я отъехал окончательно и только помню, что мне было ужасно жарко и весело, меня всего распирало и несло, я трепался неостановимо, всё больше про мои прошлые походы и что настоящих мужиков лишь в пустыне можно встретить. Коренной только склабился по-волчьи и молчал, а Пристяжной хлопал меня по плечу: «Правда твоя, друг!», «Что слаще халвы? Только дружба после вражды» – и прочее такое.

Потом мы долго шли по глинистому руслу вади. Я спотыкался и даже один раз упал, но сразу лихо вскочил, как ни в чем не бывало.

Понемногу начало темнеть, и они затолкали меня в какую-то пещеру и велели не высовываться.

В пещере я протрезвел. Вскоре меня аж затошнило от страха, тёмный ужас рвал мысли в лоскуты, только одна возникала раз за разом – бежать, бежать, исчезнуть, как только представится возможность. Без разговоров и объяснений, как можно незаметнее. Сейчас делать ничего не нужно, пусть всё идёт, как идёт. Только выжидать. Какое-никакое, это было решение, но всё равно меня била дрожь, и очень хотелось домой, к Мирьям. Я выбрался из пещеры – и уткнулся в дуло «беретты», наставленной Пристяжным.

– Бери рюкзаки, осёл.

Что-то подобное я подозревал с самого начала и не слишком удивился.

Коренной вывалил из моего рюкзака всё содержимое и тщательно разобрал, рассовывая по карманам своего рюкзака.

– Ты чего творишь, скотина, – шарахнулся я в его сторону, но тут прозвучал выстрел и рикошетом по скале взвизгнула пуля. Я присмирел и тут же получил пинок в спину, потом ещё.

Позади меня Пристяжной процедил:

– Бери груз, осёл, а то Абудалла тебе кишки выпустит.

Задыхаясь от ненависти, я навесил на себя оба их рюкзака, спереди и за спину. Я в жизни никогда не попадал в такие ситуации. Смерти я не боялся, но умирать так глупо не планировал. Словно сквозь чёрную дыру меня всосал совсем другой, жуткий мир, где вживую происходят грабежи, убийства, пытки, бог весть что – вещи, о которых раньше только читал, или слышал, или видел в кино. Мыслей не было, надежды не было, только дрожь в поджилках, холод в глубине живота и неведомый до тех пор страх.

Было ясно, что они знают, куда направляются, будто верблюдица должна была в том месте дожидаться, когда они приведут к ней меня. В одном из притоков очередного вади, куда мы свернули, Коренной высмотрел широкий участок берегового яруса и выбрался на него. Я тоже вскарабкался, но не успел сделать и шага, как был сбит с ног. Они принялись меня пинать, норовя попасть в пах или в лицо. И куда подевались мой диванный героизм и разряд по боксу. Мне и в голову не пришло драться или как-то сопротивляться, я только механически прикрывался локтями, извивался на камне. Избивали они меня с наслаждением, но скоро устали, а Пристяжной даже закашлялся.

– Вставай, – сказал Коренной, пиная меня в рёбра в последний раз.

Я поднялся, размазывая по физиономии грязь и кровь. Они сноровисто обыскали меня, смрадно дыша в лицо, переложили в свои карманы всё, что нашли. Деньги, документы и часы забрал Коренной. Потом меня снова сбили наземь. Я сжался, но бить больше не стали.

– Лежи, осёл, – сказал Коренной. – Пикнешь – прирежу. – Он не утерпел, ударил меня ногой ещё раз, потом приказал Пристяжному: – Достань пожрать.

Пристяжной вытащил из рюкзака питы, консервы, снова наладил трубку. Они сели, вскрыли консервы и принялись жадно чавкать. Раскурили трубку. Снова протянули мне:

– Дунь, дунь, не обижайся.

Я мотнул головой. И получил тычок в зубы. Пришлось затянуться.

Разбойники скоро отяжелели от еды и курева и растянулись на пенках переваривать. Перед этим они связали мне руки за спиной куском верёвки. Я слушал их храп, а воображение рисовало всё то, что я обязан был сделать, но что теперь уже никак не исполнить. У меня болело всё – грудь, живот, руки, ноги, болело в паху, полыхало лицо.

Наконец и меня одолел дурман. Вскоре я заснул, и приснился мне целительный сон. Во сне я отправился в пустыню за откровением, которое предстало огромной рыбой-дирижаблем. Этот дирижабль я ловлю на наживку в виде воздушного змея. Я расставил воздушные змеи там и тут по холмам. Наконец мне удаётся подсечь левиафана и вывести его на край пустыни. Я ловлю его и пытаюсь привести на берег, на край пустыни, на Ослиную ферму, но духи пустыни не дают этого сделать и обгладывают откровение, так что от него остаются только слова. Но мне довольно. А до того я нашёл в пустыне кости динозавров и пытаюсь осознать, что с ними делать, как получить выгоду. Скелет целого диплодока стоит неимоверных денег. А здесь – целое кладбище динозавров. Кладбище открылось благодаря тому, что в этой долинке происходит зимнее скопление бабочек, в имени вида которых содержится библейское имя Енох.

Эти бабочки – енохи – родиной своей избрали Иудейскую пустыню. Некоторые деревья сплошь покрыты вспархивающими бабочками. Каждый год они прилетают необъяснимо на одни и те же деревья. Что ведёт их? Неторопливое движение енохов на юг начинается ранней весною. Сначала бабочки летят маленькими группками, а затем, собирая по пути собратьев, рой растёт и достигает многих тысяч. И только недавно зимнее обиталище восточных енохов было открыто. Зимуют они в крохотной долинке площадью в полтора гектара. Четырнадцать миллионов бабочек на одной ладони. В этих сведениях поражает и то, что такое огромное пространство преодолевается такими хрупкими существами с предельной точностью, и то, что бабочек конечное число, не слишком-то уж и большое. Словно всё человечество на ладони.

Пустыня – дно древнего моря. На её дне найденный левиафан используется бабочками как храм. Открытие их обиталища было совершено после зимних дождей, после того как селевые потоки сняли слой почвы и преобразили рельеф.

Примета того места: слева от тропы, на небольшой ровной площадке перед отвесным утёсом, там находится труп верблюда, застывший в необычной позе – с подогнутыми под себя ногами и высоко вытянутой вверх шеей. Череп свалился и лежит рядом, а мёртвый верблюд, как мрачная статуя, кажется, стережёт пустынную долину…

* * *

Иногда в пустыне мозаики под ногами просят пить. Однажды я набрёл на мозаику, но от пыли на ней ничего нельзя было разглядеть. Я потратил последнюю воду на то, чтобы проявить изображение, – и не пожалел, потому что на меня и в небеса обратился взор прекрасной дамы. Что делают мужчины в пустыне, когда ищут себя? Они преследуют женский образ. Мне повезло. Что делал я в пустыне, когда дома меня ждала беременная жена? Я собрал все силы и пошёл домой. Шёл день, другой, а конца и края этой пустыне не было видно. Ну и далеко же я забрался… Вот куда Макар телят не гонял. А на третий день поутру мне навстречу явился корабль. Настоящий океанский лайнер-неф «Исландия», пустой, как призрак, с прадедом на борту. Он явился из-за холмов, вкрадчиво и неспешно – так, что нельзя было понять, я ли к нему шёл, или он ко мне приближался. Прадед стоял, облокотившись на поручни, и щурился на встающее за моей спиной солнце.

* * *

В какой-то момент я решил прыгнуть в пропасть Дарги. Но тут какая-то неведомая сила подхватила меня восходящим потоком и переместила обратно на край обрыва.

Вскоре после я испытал вторжение вычислительных сил и увидел, что мозг мой задействован в каких-то странных операциях. Он бесконечно распознавал совершенно одинаковые фасолинки: одну необходимо извлечь из кучи и решить, хорошая она или плохая. Так я осознал, что я часть некоего алгоритма, совершающего выбор.

Глава 21

Свиток

Разбойники исподволь подвели меня к верблюдице. И когда я готов был уже по их насильному наущению её заарканить, она взбрыкнула, вознеслась в небо – и поминай как звали. Но после неё остался упавший тюк со свитками. Разбойники не вполне поняли, что это такое, решили, что перед ними особый сорт ЛСД. Так они попали в царство покаяния и стали плакать. Их тошнило, и они рыдали. Раскаялись они вскоре и признались, что это они ограбили монаха. Они развязали меня и отпустили на все четыре стороны. Так с мешком свитков и вновь обретёнными часами прадеда я отправился в Иерусалим.

* * *

Солнце с сиреневыми лучами превращается в съеденный мной свиток и встаёт над пустыней.

Кристалл рассудка объемлет горизонт.

Я слизываю мёд с букв и снова проглатываю свиток.

Стада облаков тянутся тенями по холмам, наползают, кроют друг друга.

Города лишены значенья, Бога больше теперь там, где меньше человека.

Внутри меня загорается музыка, и я просто записываю её для себя.

Я ложусь навзничь, головой на север, из левой руки восходит солнце.

Теперь меня населяют народы, никаких тайн от меня не скрывая.

Цирцея поёт мне песню, но моя кровь течёт мимо.

Совершенное знание наполняет меня, я сливаюсь с пустыней.

Улыбаюсь, и песок и камни излучают свет знания.

В воздухе сплошь серебристые дирижабли.

Самое полное знание из их оболочек наполняет меня.

Я вижу всё, что видят они, дирижабли, множество эллипсоидных зрений.

Я вырос стократ и даже дружу с болью в животе.

Любовь вытеснила время и переполняет меня.

Ответы на вопросы оставили меня в покое.

Вся пустыня – это ангел, наполненный цветом старта, сиянием.

Боль в животе замещается улыбающимся дирижаблем.

Верблюжьего цвета пустыня превращается в сиреневую: нас достигли лучи нового солнца.

Моё тело – место рождения Малера.

Я знаю всё, что нужно знать.

Теперь некуда торопиться.

Я читаю значения камней, оврагов, склонов: это письма великого геометра пустыни.

Наконец-то я отделён от Вселенной.

И закрываю глаза от нестерпимого Бога.

Каждое моё движение совершается с наслаждением.

Я ступаю всё выше по холмам и всё осторожнее.

Серебро дирижаблей расступается.

Я вижу тайну и теперь беззаботен, поскольку всё отражается во мне.

Во мне знание уничтожает красоту и уродство.

Высота и широта сочетаются в браке.

Скалы теперь встречаются как часть меня, воплощение тревоги.

Я теперь жизненная сила первобытной материи.

Я не боюсь даже того, что поблёкло, я всё принимаю.

Красота у вещей – не от нас, но я её вижу.

О, вечное солнце свитка с сиреневыми лучами.

Если ты даруешь этот мир, значит, он того стоит.

Здесь, идя через пустыню, я думаю мыслями времени.

Солнце встаёт в моём животе, вытесняя время обратно в космос.

Вот мне встретился мой монах, посидели, помолчали.

Он рассказал мне о своей войне.

Я ему рассказал о том, что вижу, и он понял.

Я протянул ему дар свой – свиток, и он, подумав, тоже его съел.

Потом мы сидели с ним долго над пропастью и улыбались оттого, что узнали друг друга.

Ведь почему бы нам не улыбаться, теперь ведь мы освободились от времени.

Стоит только закрыть глаза, как охватывает знание света.

Да, мы превратились во всемирных животных.

У нас шесть ног на двоих, и я лично вижу семь царств одновременно.

Теперь мне доступны и край света, и тридевять земель, нет предела взору, не отличить внутренний взгляд от того, что я вижу открытыми глазами.

Пустыня вся наполнена светом.

В какой-то момент я решаю себя испытать.

Я отхожу от края пропасти и с разбегу кидаюсь в неё.

Но какой-то невесомый, упругий поток, полный нежности, подхватывает меня и отправляет обратно – на край обрыва.

Гибель мира теперь меня не волнует, он вымещен царством духа.

Наконец я добился своего.

Теперь моя жизнь – сплошные слова без остатка, их иногда замещает музыка, и это моё наслаждение.

О, эти звуки самого прекрасного оркестра в мире, хор ангелов – и других ангелов, взявших в руки скрипки.

Они так долго – всю вечность – репетировали эту симфонию, что она стала Вселенной.

Вновь дирижабли зрения наполнили пустыню, приветствуя звучание мира.

Моя плоть растаяла в звук таинственного слова.

Наступают сумерки, облака превращаются в рыб, пустыня населяется призраками Данте.

Они раскручивают от горизонта до горизонта колесо комедии, и я сажусь на землю, глядя на это представление.

Жизнь меня сводит с поэтами, их так много теперь в пустыне.

Вергилий руководит их хором.

Вот Уайльд, вот Элиот, вот Парщиков, который когда-то подарил мне свои самоходные ботинки, вот Пушкин – Айзек – невысокий курчавый эфиоп, высказавший некогда всю Россию разом, а вот Оден и Бродский, распивающие бутылочку ассирийского вина.

Вот тенью бродит Мандельштам, выпевая пустыню.

Все живы и здоровы, это ангельский новый хор, сменивший давешних музыкантов.

И тут я понимаю, что пора мне уже отправиться в город.

* * *

Сначала мы оглохли от барабанов, затем начались пляски вокруг тотемного столба, развевались полотна, наконец, вышел шаман и набросил на плечи шкуру белого медведя. Горловое пение наполнило лощину. Дело было на юго-восточном склоне горы Мерон. Сюда мы мчались три часа, и у нас было время хорошенько надоесть друг другу. Сначала Володя был за рулём своего «лендровера», но на середине дороги мы заправились и пересели. С ним я познакомился много лет назад, сразу после моего переезда, после того как его жена решила взять у меня интервью. На один вопрос из тех, что она задала, я так и не сумел толком ответить и пытаюсь на него себе ответить до сих пор каждый день, все эти долбаные годы. Да, я не знаю, что я делаю здесь, на этом прекрасном клочке земли, зажатом между цивилизацией и Диким Востоком, изнутри и снаружи. Если бы не Мирьям…

После того как шаманы разошлись, на сцену вышли два человека с гитарами, и началось камлание. В песнях речь шла о любви к Богу и распространении света через песню. Когда я слушаю такие песни, мне становится светло и грустно одновременно. В тот раз я больше загрустил и вспомнил, не забыл – того длинного хасида-баскетболиста, серба, которого я вечно видел в курилке, в кресле-каталке. До того как стать геодезистом, я работал три года санитаром при онкологическом отделении в Хадассе. Хасид рад был мне, русскому, и посылал меня в Умань набраться уму-разуму. Он постоянно курил, каждый раз просил скрутить ему папироску и всё время висел на телефоне – на связи с неким равом. Я помнил, как он бросал об асфальт телефон своей бестолковой жены, неряшливо одетой, в стоптанных чёрных кроссовках, – обозлясь на то, что она ему, телефону, уделяет внимания больше, чем больному мужу. Потом я встретил его в госпитале, после длительного перерыва, его везли в каталке – и я обрадовался, что он всё ещё жив, а он обрадовался мне, насколько хватило ему сил.

Но не только ради воспоминаний мы сюда приехали. Мы отошли в сторонку, и в отдельной штабной палатке нам налили по порции какой-то настойки. Володя башлял, и порции были щедрыми. Вот тогда всё и началось. Мы оба не были новичками в мескалиновых ритуалах. Послушали ещё немного песен о мудрости, и мне стало хорошо оттого, что лунное солнце поместилось в моём животе. Володя то смеялся, то плакал, потом его тошнило, мы гуляли с ним по лесу и в конце концов потерялись.

Была глубокая ночь. Звёзды сыпались через нас, через нас продвигались, покачивая бёдрами склонов, тёмные горы. Я почувствовал ответственность за товарища, которому стало грустно. «Ты понимаешь, старик, говорил он, я давно живу неправильно. У меня бизнес прóклятый. В Москве я торговал землёй подмосковных совхозов. Здесь я торгую земельными паями в Иудее и Самарии, в надежде сорвать куш после аннексии. И я его сорву. В Москве я смесь чиновника и криминального авторитета. Здесь я хрен с горы, но тоже крутой, якшаюсь с политиками. Поначалу приходилось раскручивать совхозных алкашей за дёшево живёшь. Скупал землю, продавал перекупщикам или дачникам. Два раза меня грохнуть хотели, да я и сам чуть на заказуху не сподвигся. Теперь у меня святая интеллигентная жена, мне стыдно перед ней за то, что я барыга». Володя рыдал неостановимо. Священный кактус может расколоть на покаяние даже скалу. «Я двуличный, – говорил Володя. – Я то Зеев, то Вовка, поди разберись».

Господи, как он плакал. По жизни это был жёсткий циничный человек, не верящий ни в Бога, ни в чёрта, как многие московские дельцы. Он рыдал так, что меня самого разобрало. Я обнаружил, что глаза у меня давно на мокром месте, а в груди заворочалось что-то мягкое, слабое, как птенчик. Я решил, что так не годится впустую рыдать, что непременно надо что-то такое вспомнить, из-за чего стоило бы расстроиться. От беспомощности я вспомнил, как в детстве спрятал в кустах улетевший с площадки, где играли взрослые, кожаный волейбольный мяч. Но потом не стал его забирать, сокрушившись стыдом и рассказав матери. Этот грех глодал меня до сих пор. И вспомнил ещё, как когда-то пришёл в гости к семейной паре с огромной разницей в возрасте. За столом, расспрашивая, что к чему, выяснил, что они женились, когда ей исполнилось шестнадцать лет, – и вслух ужаснулся: Господи, да это же никуда не годится, да это же совращение малолетних. Вот такие два греха я наскрёб и очень хотел обнаружить в себе что-то ещё, что можно было бы подвергнуть порицанию. Я поплакал от души, но потом показался себе смешным.

Я сидел с тем же солнцем в животе и туповато соображал, что ещё во мне плохого, кроме того, что я испытываю порой влечение к собственной жене…

А Володя тем временем притих. Пришла пора ему меня выслушивать. Я ему выложил, конечно, всё это – и про свой неверный сионизм, и про нетактичное поведение в гостях, но главное, про этот мячик волейбольный, что не даёт мне покоя всю жизнь. Володя слушал сердито, даже отрешённо, а потом вдруг спросил… Или это я спросил, не помню точно, не могу сказать наверняка, кто из нас первый задался вопросом, – так где же, где же прошло твоё детство?

– Под Коломной. Город Воскресенск. Железнодорожные станции Казанской дороги – Цемгигант, Пески, Конев-Бор, Хорошово. Это всё священные места моего незапамятного детства. Черкизово, на берегу Оки. Там когда-то Ахматова гостила у Шервинских…

И тут Володя-Зеев совсем помрачнел.

– А название совхоз «Серебряный» тебе ни о чём не говорит?

– Ещё как говорит! Это же Дмитровцы. Мои леса. Мои поля. Сколько там хожено на лыжах. Сколько бронхитов я там заработал в метель. Сколько кукурузы и подсолнухов мы там своровали!

– Священное, говоришь, детство там прошло? – Володя нервно повёл плечами и втянул шею. – Так вот, я детство твоё по миру пустил. Всё там теперь застроили.

– Ах ты сука… – только и сумел сказать я, поражённый, с какой точностью судьба сводит со мной счёты.

Но тут снова накатила на меня волна эйфории, и я обнял друга: «Ничего, брат, ничего, проживём!»

* * *

Тетушки, подобравшие меня на заправке в Эйн-Геди, когда я показал им, как открывается лючок бензобака… Студенты, пытавшиеся меня напоить пивом по дороге в Калью… Молчаливый гид, после похода глотавший сердечные таблетки за рулём…

Не помню, как я провёл ту ночь, помню, что она была полна звучания. На следующее утро я вошёл в окрестности Иерусалима, прижимая к груди свиток со всеми царствами мира. Я не знал усталости, голод и мысли покинули меня. Осталось только желание, и я двинулся по всем тем местам, где бывал, когда в самом начале ходил, будто прихлопнутый, по закоулкам города. Первым делом я пришёл к приемной Министерства внутренних дел. Здесь я на рассвете простоял когда-то не одну очередь. Всё тут было по-прежнему. Те же стаи голубей на карнизах, так же шаркала метла дворника. Та же очередь из множества пассионарных идиотов, стремящихся получить гражданство. Я был таким же когда-то, да и сейчас не отказался бы повторить тот же путь восторга и разочарований: первые два года я просто летал от той силы беззаботности, которой одаривает вас эта земля.

Я потолкался в очереди, потрепался с одним хасидом: пейсы до лопаток, американец, русая борода, исполнен достоинства и обожает поговорить; майка с надписью Stillet Entertaiment. Звукорежиссёр, совладелец музыкального лейбла; в Израиль пробовал эмигрировать двадцать три года назад, но встретил женщину и прожил с ней долго, теперь у него русская жена, из Новосибирска, решили сделать алию, продал дом в Огайо. Вложил шестьсот тысяч на рынок акций, получает с них в год тридцать пять тысяч, надеется, что хватит. Работы нет уже полгода, а так – где только не устанавливал своё PA-оборудование (Professional Audio). Аппаратура у него такая мощная, что может сдуть квартал. Приходилось ему ночевать и на пляже. Жил в хостеле Petra в Старом городе. Я посоветовал ему не ночевать на пляже близ Яффы.

Но тут мы оба стали свидетелями того, как хорошо одетая и ухоженная, с аристократически внимательным взглядом женщина прибыла на грузовом такси, выкатилась из него на инвалидной коляске. При ней была помощница ей под стать, с безупречной осанкой… Они встали в очередь, но охранники тут же провели их впереди всех.

О, Израиль! Ты вселенная на краю апокалипсиса. Ты форпост у безбрежья пустоты. Как тебя только не называли. Ты и американская военная база. И взлётно-посадочная полоса длиной в четыреста километров, авианосец Средиземноморья. И выдумка богатых евреев, в которую они сослали евреев бедных. Всё, что угодно, я слышал о тебе, и никакое прозванье не смогло тебя посрамить. Как славно пропасть в тебе знаком препинания, иглой, извлекающей из бороздок улочек и ущелий таинственную, едва слышную мелодию. Что напевает мне она? Что напоминает? Разве не то, что Мирьям мне обещала: мы заслужим с тобой нашу раннюю встречу. Так слушайте…

Глава 22

Улица Исландия

Я искал эту девчонку второй вечер и заметил её в начале улицы Шлом Цион а-Малка. Она шла так, что было понятно – в этом городе она недолго, и она не задержится в нём.

В те времена я в очередной раз сбежал от францисканцев из Эйн-Керема и слонялся по Иерусалиму. Мне удалось устроиться на стройку в Баке, где я сколачивал опалубки, пока один рабочий не зашвырнул в меня камнем. Я стал хромать, свалил со стройки и теперь при деньгах чувствовал себя, как птица. Жил я по знакомым, зависал в Лифте[19], иногда ночевал в парках и слонялся по барам.

Когда она зашла в обменник на углу с Яффо, я сунулся за ней следом. Меняла её уже расспрашивал о чем-то, и я услышал:

– Из Магдалы.

Меняла хмыкнул.

– Суперское место, – возразила она.

Он снова хмыкнул и махнул ей рукой. Она зашла в подсобку. Потом он повернулся ко мне. Я сделал вид, что курс меня не устраивает, и ретировался. Я отошёл подальше и стал её ждать.

Я бывал в Магдале. Если уж приехал в Галилею и решил искупаться в Генисаретском озере, непременно попадёшь в Магдалу.

Да, она так и сказала про свою деревню: «А'хла мако'м»[20]. Её тогда только что сняли чуваки из обменника.

Как-то проезжая на Голаны через Магдалу с моим всезнающим другом-программистом, мы заправляли там его машину, и он сказал:

– Здесь покупают виллы набожные американцы. Дома потом весь год стоят пустые, хозяева приезжают только на Пасху. Здесь можно купить тысяч за двести отличный дом с бассейном.

– Да, – кивнул я, – купить здесь дом и потом в нём повеситься.

Когда она вышла, у неё в руке были деньги. Она пересчитала их и спрятала в карман.

Вскоре я подсел к ней в баре, и мы «разговелись».

День заканчивался. Закат растопил углы города, его плоскости и объёмы.

В этом городе ангелы иногда выигрывают у бесов. А иногда сливают подчистую. И тогда я достаю дедовы часы, чтобы подвести скорее стрелки…

Она работала официанткой и посудомойкой в кафешке, в которой при наплыве посетителей постоянно вылетали пробки. Колдуя над жаровнями, разнося хумус с фалафелями, она копила деньги на татуировку и возможность снять угол в Тель-Авиве. Я оставлял ей чаевые и водил её по барам, в шутку предлагал отвезти обратно в Магдалу. Она только смеялась в ответ и грозилась сдать меня францисканцам, у которых я работал в хостеле и тренировался в праведной жизни. Жила она на улице Исландия, в совершенных трущобах, вместе с двойняшками из Ашдода, учившимися в школе медсестёр, и русской студенткой, выращивавшей на балконе марихуану. В то утро, когда мы впервые проснулись с ней вместе, я выдал русской и её парню полсотни, чтобы они всем купили пива. Пока Мирьям плескалась в душе, я стоял у окна и видел, как они пересекали двор. Не успели перейти улицу, как на них вылетел велосипедист. Они отпрыгнули в разные стороны и тут же снова припали друг к другу. Велосипедист помчался дальше, привстав в седле.

Дни на улице Исландия заканчивались великолепно. Мы усаживались на балконе – только для того, чтобы понять: закат – царь Иерусалима. На закате во многих его уголках с глухим дребезгом раздаётся бой колоколов. Зрение покоряет сознание, и глаз не в силах оторваться от отсвета, который преображает всё вокруг таинственной прозрачностью. Иерусалим словно приподнимается над собой: вот откуда это ощущение, что здесь ты будто на парящем острове.

Прежде я искал её повсюду, потому что в ней было что-то похожее на то, что содержалось в сердцевине этого загадочного города. Когда я впервые её увидел, она подсела ко мне за столик, несмотря на то что бармен сверлил её глазами, зыркая то и дело, хотя в этот ранний час в забегаловке почти никого не было. Уличный свет, отражённый от иерусалимского камня, ложился на её лицо. Она была как будто гуттаперчевой, с тихо светившимися жадностью к жизни глазами. Лицо её было озарено искренностью и чем-то не принадлежавшим реальности. Ещё что в ней было – так это охотничье терпение и полнота будущего: то, чего мне всегда и особенно тогда не хватало. Казалось, она думает об отвлечённом и ждёт, когда явится волна чего-то опасного и унесёт её прочь. В кафе иногда заходили туристы и пялились на вывешенное меню. Наконец бармен, быстрый лохматый парень с серьгой в ухе, выскакивал из-за прилавка: «Мирьям, ты не могла бы вернуться к своим обязанностям?» – «Что ты хочешь от неё?» – спрашивал его я. Она молчала, но, улыбаясь, приподнималась из-за стола. Я брал ей и бармену по пиву, и какое-то время мы могли продолжать болтать. Несмотря на притворство, было в ней что-то более законное, чем сама реальность.

Тем же утром, когда мы впервые проснулись вместе, я ехал в автобусе. Я стоял на задней площадке вместе с человеком в заношенном лапсердаке и затёртой шляпе. Его крохотный сын, лет трёх, доверчиво держался за полу отцовского облачения. На красивом тонком лице мужчины выражалось молитвенное страдание. «Папа, мы едем к маме в больницу?» – спросил мальчик. Мужчина ничего не ответил, только потрепал сына по вихрам и поправил ему кипу. Я тихонько притёрся к ним и опустил в карман лапсердака двадцатку.

Тот день был тихий и ясный. Обычный день июня, когда до ноября уже не пробежит ни тени облачка.

За три часа я проехал на автобусах из конца в конец весь город. Библейский Зоопарк, Малха, Гонен, Катамон – в этих названиях мне чудилось что-то демоническое, какая-то путеводная головоломка, которой я всегда побаивался – вдруг она сложится и мне придётся прочесть своё имя.

Я сошёл близ университетского кампуса и отправился в библиотеку. В ней тогда были выставлены рукописи Ньютона. Я часто заканчивал свои блуждания в университете, потому что почерк человека, совладавшего с законом земного тяготения, действовал на меня гипнотически. Я рассматривал буквы рукописей, следил за нажимом пера, и у меня кружилась голова при мысли о том, что автор вечных законов мироздания давно уже мёртв. Зияние вечности исходило от страниц его прозрений.

Я ходил по читальным залам и рассматривал людей, сидящих над отражениями своих лиц от поверхности забвения. Я долго выбирал какую-нибудь книгу на английском языке и открывал её наугад. Отсчитывал загаданную строку сверху – и пытался в её смысле разглядеть подсказку к тому, что происходит. Я верил в библиотеку – в силу слов, составивших её стены. В тот момент, когда огонь их становился невыносимым, я спешил уйти.

Из библиотеки я отправлялся обычно в бар Arisona Fish. День в нём тоже заканчивался правильно – напрочь оторванным от календаря, от самой земли. Низкое солнце поглощало свайные домишки и поджигало высотки над долиной Святого Креста. Я заказывал два пива – и к концу второго воскресал вместе со всем, что происходило вокруг с этим городом, утопавшим в закате. Бар был плохонький, из тех, где у порога в конце дня усаживались таксисты после смены и тянули пиво, лузгали солёные семечки. Всё вокруг, казалось, обретало звучание. Улицы замедляли течение. Заходившие сейчас в бары этого города оказывались вне своего прошлого, настоящего, будущего. В нас видны были только промельки душ, отлетавших, не успев оглянуться на город. Личные судьбы казались мелкими в сравнении с глыбами времени, за которые брался резец заката. И что теперь могло сделать со мной время – в этом городе, состоящем из самого нерушимого и самого эфемерного во Вселенной?

В библиотеке был один момент. Я заметил женщину, сидевшую без книг за столом. Она сидела и рассматривала масонские витражи, украшавшие стену. На её лице теплилась улыбка. Она поднялась и заговорила со мной.

– У вас рубашка, – сказала она, – испачкана чернилами. Я подумала, надо вам сказать.

– Понятно, – сказал я.

– При стирке чернила хорошо выводит сода с лимоном.

– Понятно. Спасибо.

– Рада помочь, – сказала она.

Я мог не придать этому никакого значения. Но что-то повернулось во мне. Что-то заставило меня подумать: «Чернила заката, что же такое чернила заката?»

Нам с Мирьям нравился «Пундак» – «Трактирчик» в одном из проулков Эйн-Керема. Когда я привёл её туда впервые, мы взяли бутылку белого вина, которое нам подали вместе с миской вареной зелёной фасоли. Так мы и коротали сумерки – над бокалами и дымящимися стручками. А потом на городок сошёл туман, настоянный на шалфее, на терпких травах, росших на склонах, и я думал о том, что нельзя жить на этом свете без магического свитка, который с некоторых пор был всегда при мне, у сердца. «И сказал мне: сын человеческий! съешь, что перед тобою, съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву. Тогда я открыл уста мои, и Он дал мне съесть этот свиток; и сказал мне: сын человеческий! напитай чрево твоё и наполни внутренность твою этим свитком, который Я даю тебе; и я съел, и было в устах моих сладко, как мёд».

А потом Мирьям говорит: «Ты хотел отвезти меня в Магдалу – так отвези, я там забыла кое-что из вещей».

Я одолжил машину у своего друга-программиста. Мы приехали в Магдалу в самый зной, и Мирьям повела меня купаться в монастырскую родниковую запруду. В монастыре её знали, но всё равно монашка-привратница спросила: «А вы православный?»

На ручье у берега озера были устроены плотинка и купальня. Паломники ныряли прямо в одежде. Мы разделись, и стайки рыбок набросились на нас, пощипывая за ноги.

Добравшись до Магдалы, мы не смогли отлипнуть друг от друга. Она вынесла из своего дома рюкзак со шмотками. Мы оставили машину в укромном месте в банановой роще и забрались в пустующую виллу с сухим бассейном и морозильной кладовкой, набитой американским мясом. В этом доме когда-то Мирьям прибиралась и подделала ключ. К вечеру среди залежей стейков я нашёл бизонью вырезку, и мы сделали из неё шашлык, варварски пахнувший мускусом.

Утром мы проснулись оттого, что кто-то смотрел на нас в упор. Мы не слышали ничего – ни как остановилось такси, ни как каблуки простучали по камням дорожки. Это была хозяйка дома, Элизабет, женщина лет семидесяти, нагрянувшая из Нью-Йорка внеурочно – отвести душу в святых местах.

Элизабет не стала вызывать полицию. Она сказала: «Будьте моими гостями». У неё были красивые, унизанные перстнями руки. Элизабет напекла оладий и попросила нас пойти с ней в церковь. За завтраком она рассказала, что купила этот дом, когда овдовела несколько лет назад.

Церковь оказалась приземистым строением из бетона и стекла – на самом берегу озера. Построена она была на месте раскопанной древней синагоги. Кроме нас, в службе принимала участие горстка волонтеров-археологов из Кореи. Вместо алтаря мы увидели лодку. Лик Спаса грозно смотрел на нас со стены. Водная гладь под ним сверкала, и казалось, будто лодка плывёт.

Когда мы с Мирьям вышли на берег, я дал ей откусить от свитка, нащупал в кармане прадедовы часы, и мы двинулись по воде, направляясь к Гиппосу.

Стихи к роману

* * *

Однажды я отправился в пустыню за

откровением. Оно предстало

в воображении пустынной рыбой –

в виде дирижабля. Огромный корабль

я ловил на наживку в виде воздушного змея.

Я расставлял воздушные змеи там и тут.

Некоторые духи-дроны обрезали их.

Наконец мне удалось подсечь левиафана.

Да, однажды я поймал его и

с помощью Ахилла попытался

привести на берег, на край пустыни.

Но духи пустыни не дали этого сделать.

Они обглодали откровение, оставив

от него одни слова.

* * *

Есть развилки, о которых никогда

не придётся узнать, какая

вселенная открылась бы,

случись с тобой выбор иной,

чем тот, который случился. Этих

развилок – на руке перечесть,

и далеко не к каждой священное отношение,

сочетающее и горькие сны о несбывшемся,

и молчание, извлекаемое при понимании мира,

в котором, конечно, смысла никакого.

Но есть катарсис. Однако

главное, что видишь в связи с этим, –

это то, что люди в некоторой своей ипостаси –

божества. Что они способны участвовать

в событиях, имеющих масштаб чрезвычайный.

Речь не о полководцах или о тех, в чьих руках

и рычаг, и опора. И не о тех точках

выбора, в которых мы властны помыслить исход.

Все самые важные события в жизни

происходят помимо твоей воли и намерений.

Намерения и воля дарованы нам богами

в утешение, что и мы что-то значим.

Но мы безутешны.

* * *

Требую заменить

вирус смерти на вирус любви.

Ведь всё похоже на правду,

потому что никто никогда не пытался

сыграть по таким правилам.

История всегда приходит оттуда,

откуда её не ждали. Человек

ничтожен, это не новость.

Человека может растереть в прах

какая-то горстка молекул:

самое уязвимое в человеке –

его молекулы, а самое стойкое – низость.

И это тоже не новость, мы многое помним.

Время сейчас – раздолье для памяти,

эпоха теперь во рту Екклесиаста.

Что вспоминается в эти дни?

Самый забавный способ заняться любовью,

какой только был в твоей жизни.

Что, как не дар жизни, противопоставить

пылающему жерлу? Была

у меня девушка, что беззаветно любила

заниматься любовью в машине,

выбирая для этого самые неожиданные места.

Например, подмосковные кладбища на закате.

Или парк Лужники, на самом въезде.

Тогда, в её Range Rover Vogue,

нам было плевать на Москву.

Большая машина, как приятно видеть,

что эта марка всё ещё на дорогах.

Что ещё где-то катится на скорости моя жизнь.

С этикеткой на бампере:

Fuck Fuel Economy.

* * *

Вот пещера с колодцем внутри,

полным зеркала ночи. Мир –

это камера-обскура, в которой

незримое преображается в колодце,

чтобы поклониться морю ночи.

В море затонули души, и оно так похоже

на память, с позабытым в ней напевом.

На поверхности колодца я пишу своё имя.

О, как интересно покинуть эту пещеру и

примкнуть к воинству правды,

стоящему лагерем на скале заката.

Сила, усталость, безразличие и жажда любви,

всё при тебе, никуда не делось.

Но своя ноша отныне не давит.

Острова теперь вместо облаков

летят, и я отпускаю с ними свои руки.

* * *

Небо состарилось. Отныне не ждать друзей –

вот что оно говорит. Ни того, что сейчас на Гудзоне,

ни того, что бредёт по пляжу близ Яффо,

ни того, что уже никогда, никогда

не заглянет тебе в глаза, чтобы сказать:

«Что-то ты грустный, старик, что случилось?»

Облака гладят теперь моё тело.

Так низко спустилось, чтобы сродниться

окончательно с временем, обрести его плотность.

Остались только верные решения, больше

не из чего выбирать. Поступки теперь

пахнут морской солью. Как и одиночество.

Душа теперь стремится только за горизонт,

превращаясь в закат, в беззвучные зарницы.

Скоро звёзды сойдут на землю,

будут стоять огненными горами.

А люди бродить между ними, дивясь,

как преодолеть перевал и не заблудиться.

* * *

У меня есть своё тайное побережье,

гавань, к вечеру становящаяся пустынной.

В сумерках из небольших отверстий в песке

там и здесь появляются

глаза на ниточках. Это крабы

выходят поживиться, пропесочить мусор,

оставленный отдыхающими.

В гавани, если плавать с маской,

можно увидеть поваленный лес

гранитных колонн, волнорезы,

изваянные когда-то из особого бетона,

замешанного на пепле Везувия.

Можно ступить на стёртую прибоем лестницу,

ведущую в глубины морского царства.

На песке этой бухты когда-то

я написал твоё имя. С тех пор

оно превратилось в золото заката

и стало вечным. Так глубоко эта бухта

запрятана в сердце. Так многое

мне ещё нужно ей прошептать в ночи,

под звёздами, и она услышит.

* * *

Те, кто долго смотрит на звёзды,

не могут никак проснуться.

Утром идёшь к морю на поклон.

Морская вода ещё помнит вечность,

которой отныне нет. Горизонт стёрт.

Улицы, площади заросли травой.

Статуи ожили и сошли с постаментов.

Собираясь группами, они играют

в мраморный мяч или на берегу

собирают ракушки. Стёрты даты и имена.

Губы не могут ничего нащупать.

Всё затерялось среди дикой природы.

Только деревья ещё помнят свой разум.

Тела превращаются в лодки.

Паруса наполняются вечерним светом.

Свет исчезнувших звёзд достигает небосклона.

* * *

Однажды в Крыму я плыл

вдоль скалы, подо мной шла

отвесная пропасть лазури.

Как вдруг из глубин

вышвырнуло пласт

ледяной воды: всплыл линзой.

Так бывает у отвесных берегов.

Что было делать? Только

яростно плыть. Вот и время

сейчас – это всплывшая

доисторическая вечность,

она смешана с дыханьем

Коцита. Как и тогда – лишь

остаётся набрать скорость,

пока судорога не свела тело,

и выплыть.

* * *

Всегда завидовал спелеологам.

Всегда мечтал найти Платонову пещеру.

Сердце замирало от рассказов,

как где-то там на страшной глубине,

в родильном сифоне, в щели перехода не

повернуться, не понять, где верх, где низ,

и тогда приходится выдыхать,

чтобы хоть немного ещё чуть протиснуться в толщу.

Поиски идей напоминают те же приключения.

Столько я оставил реальных пещер позади,

нетронутыми с их лампой Аладдина,

предпочитая древний свет солнца.

Сизые лавры, снежные олеандры –

под ними внизу у скал сверкает море.

Одежда скользит по наготе,

подобно сну, покинувшему нас.

Аромат сосны и тишина рождают женщину.

Так много золота кладёт к её ногам закат.

Закроем окна, и в результате она

приближается. Сети мокрых волос,

пахнущих шанелью. Ты весь –

сначала серебряная струйка

в глине потёмок, ясный и новый, и

превращаешься в ливень.

* * *

Есть люди, состоящие из одного только света.

Они живут на солнце, которое иногда снится –

в особенных снах, и они реальней утра.

Однажды я проснулся на берегу моря,

посреди ночи – начался шторм.

Потом долго брёл по камням.

Волны грохотали белыми призраками.

Как вдруг наткнулся на мёртвого дельфина.

Я тогда поднялся в предгорья,

где не слышно было гула моря,

и отлично выспался в дубовой роще.

Вот тогда мне впервые и приснился тот народ,

что живёт на солнце. Когда-то

его посланники находились

среди защитников Трои и Сталинграда,

я видел, как их фигуры отражались

в боевых щитах, как они

расхаживали среди горящей,

разлитой по Волге нефти.

Как протуберанцем окутывали

падающий истребитель. Мы

казались им дикими чудовищами,

и они всегда возвращались обратно,

эти люди, состоящие из одного только света.

* * *

Ждут берега, сосны и дюны,

звёзды бледнеют от нетерпенья.

Время писать от лица муравья.

Больше нет ветряных мельниц – одни

великаны. Время оставить дела,

вытряхнуть карманы. Освободиться

от памяти, использовать стрелку часов

как меч. Время обнять. Время петь,

чтобы путник на заброшенной дороге

услышал и остановился. Время

не оглядываться, как на узком мосту

через пропасть. Время прибраться

в тронных залах облаков.

Время холодного огня и время

нераспечатанных известий из прошлого.

Я всегда побаивался головоломок – вдруг

какая-нибудь из них сложится и

придётся прочесть имя.

* * *

Долгие годы он смотрел в одну точку,

глядя, как удаляются пристанционные строения,

как пробегает берёзовая роща, как спешат

по тропинке люди, обречённые на длинную жизнь.

Может быть, они научатся точно так же жить

без компромисса, без упрека, без героев, без

личного сердца, как будто и не рождались,

а что, надо попробовать, надо перебиться с хлеба

памяти на воду забвения.

А ещё Италия,

так важно знать эту страну городов.

Как важно также заняться чем-нибудь,

что не пришить к реальности, то есть

к берёзовой роще. Это залог долгой

счастливой жизни. Всё сойдёт на нет, как цунами.

Поклянемся же добраться до конца платформы.

Как счастливо бывает спрыгнуть, полететь

кубарем в клевер, ромашки, репей.

Каждый помнит аромат из билетной кассы:

нагнёшься к окошку – и услышишь запах бумаги,

новизны, щёлкнут клавиши, и будущее

приблизится с лёгкой одышкой,

влетая в тамбур дирижабля, идущего по проводам.

Теперь вечность въезжает в город на осле.

Императоры, тираны, власть вообще замерла,

потому что время больше не держит её, как вода капли ртути.

Смирный ослик дотягивается губами до ветки оливы.

Гравитация отменена, выпрямляется осанка.

Центр пойман, и всё теперь двинулось с места.

* * *

Зимой зима не снится.

Зима зимой не для людей.

Упражнение в мире без человека.

Войне лишь зиму выбирать.

Лыжня по замёрзшей Оке

в заснеженных соборных берегах

вас приведёт в потусторонние края

меж чёрных полыней под снегом.

И время потечёт другое.

Особенно если залечь в землянку,

растопить печурку и видеть звёзды,

висящие над Южным полушарием.

Так долго мимо всё текло.

Заснеженные поля лежат внутри.

Следы на насте не распутать.

Память подобна подлёдному лову.

Над ней небо, в котором реет облако,

как знамя невинности. Какая тишина.

Теперь живу у подножия Горы Волхвов.

Легенда говорит, что именно с неё волхвы,

было потерявшие из виду Вифлеемскую звезду,

узрели звезду вновь. На склоне горы

стоит монастырь, построенный ещё

крестоносцами и посвящённый

пророку Илье. Где-то здесь же

Мария спешилась с ослика, почувствовав схватки.

Сегодня в монастыре звучал колокол – мерно, широко,

звук лился поверх иерусалимских холмов, над ними

проступали звёзды. В монастыре фрески

глубоко синие, как небо в тот час.

* * *

Эпоха заключена

в мраморных глазах статуй.

Грядущее освещено

нестерпимым светом.

Иногда нужно прищуриться,

чтобы он не сильно

слепил и можно было

хоть что-то разглядеть.

Но как же трудно статуям

сомкнуть веки, чтобы

увидеть синюю лодку

посреди залива.

А в ней незнакомца.

Он вытаскивает рыбу и

чуть погодя ставит парус.

Как же заждались мы

в зеркальной пустоте.

В этой таинственной стране,

полной ожидания и света.

* * *

Нагое солнце в кронах леса,

растущего на склонах гор.

Крыши домов – мастерские,

где завершается полотно заката.

Луна потом восходит,

как воспоминание.

Всё превратится в звёзды, время тоже.

Память теперь похожа на потусторонний

мир. В нём есть роза, и все предметы

пишутся с большой буквы.

В ней сны не отличаются от яви,

а вдох от выдоха. И робость

становится подошвой шагов.

Всё наслаждается рабством

у звёздной пустоты. И все одиноки

настолько, что в некоторые эпохи

статуи наполняются кровью,

чтобы люди не были одни.

Мало кто знает, что с точки зрения магии

самый сильный талисман – гвоздь

распятого. Потому археологи

и не находят в могилах

распятых людей ни единого гвоздя:

их забирают мастера амулетов.

Мир видит нас в своих снах.

Иногда он пробуждается, и мы

не находим себе места, разбредаясь

в поисках заветных гвоздей.

* * *

Лавры, олеандры, скала и море.

Серебристый эвкалипт

впитывает свет луны.

Ночь вытесняет дыхание.

Наконец планета снимает

повязку с глаз и жмурится

от рассвета. Люди,

превратившиеся в статуи.

Холодные лучи солнца.

Стихи похожи на дерево,

растущее из скалы.

Бумага в такие времена

становится зеркалом,

обращённым в прошлое

с точностью, не достижимой ни

памятью, ни рождением.

Струйка времени пропала

в белой бездне. Ты пытаешься

различить в ней свой собственный голос.

Растраченные видения твой клад.

Начало и конец безразличны

друг к другу. И тем более к тебе.

К твоим странствиям, твоим

дням и ночам, к горю и любви,

обидам и радостям, всё это –

бессмысленная груда, если

ты не вверишься этой пустоте.

Откажись обрести в ней свои утраты:

юность и старость, всё, что было отдано

этому белому листу бумаги.

* * *

Расскажи о том, чего никто не видел,

а они посмеются. Всё равно –

ты ведь знаешь, что каждый

в плену видений, но ни за что

не признается, что одинок.

Однажды я плыл по реке ночи.

К рассвету туман наполнил берега.

В тальнике просыпались птицы.

На стоянках я видел палатки,

дымились угли ночных костров.

Донки под углом входили в омуты.

Слова проплывали деревьями.

Близ реки невозможны руины.

Половодье стирает их с земли.

Близ реки царит новизна.

В той реке сбывались сны.

В первом свете зари они обращались

лицом к небесам. Я плыл среди них.

Я видел, как раскрываются губы

солнечной розы, как лицо красавицы

уносилось теченьем, как руки

её тянулись, предлагая наготу и

новое время. Не было ничего

ослепительнее и темнее этой реки,

состоявшей из чернил забвения.

* * *

Есть слова моря, а есть слова земли.

Слов моря заведомо меньше.

Что вообще мы знаем о море?

Только то, что оно старше.

Слова моря – это знание о

бескрайности, о том, что такое

бездна. И молчание.

Плоды земли больше

не помещаются в строчки.

О пустоте много не скажешь.

Земля не терпит пустоты.

В ней всё идёт в дело.

Прорастёт клен, взойдут озимые.

Возникнут руины. В то время

как концы в воду, и всё –

больше ничего не скажешь.

Зато: как заманчиво то, что

нельзя разглядеть с берега, с самой

поверхности волн – этих учителей

размеренного молчания. Как

влечёт море прозрачностью.

Как оно порой учит

быть кем-то другим.

Как и облака, на которые море

никак не может наглядеться.

* * *

Небо звенит от зноя.

Солнце остановилось.

Море молчит, как раковина,

приложенная к виску.

Птица не вскрикнет.

Ящерка не шевельнется.

Уж вьётся в выжженной траве.

В такой полдень я пришёл

к источнику. Две недели я жил

на берегу бухты, стирая одежду

в прибое, привалив её камнями.

Я наполнил бутылки из

тёмного пластика ледяной водой

и поставил на солнце греться.

На склонах Эчки-Дага иногда

вскрикивали цикады. И снова

воцарялась толща

оглушительной тишины.

Море блистало внизу. Колосс

солнечного света

расправлял свои плечи.

Тогда, у источника, я встретил тебя.

Мы по очереди ополоснулись,

наслаждаясь пресной водой, и

отправились завтракать в посёлок.

По дороге ты рассказывала, как июнь

провела в Ришикеше, что там

белым людям охотно подают

милостыню. Мы болтали обо всём

на свете, и перед моими глазами

мерцала твоя нагота, только что

открывшаяся у источника.

Таким было наше падение

в рай, полный молчания

моря, предгорий, полдня.

* * *

Мир лучше в телескоп.

Когда-то я полюбил амфитеатры, арки,

акведуки, раковины сцен –

именно за то, что они обучали

этому обезболивающему взгляду

в окуляр. Некой завершённости,

пусть обманчивой птичьей

оптике – смотреть на беспамятство,

на ложные воспоминания, на

вторжение угасания, на боль –

с точки зрения души,

расстающейся с телом.

Красота всегда нас

отталкивает от истока.

Черновик прошлого в огне:

огонь исцеляется только огнём.

Нынче выдался сумрачный день

в окрестностях Иерусалима.

Все решения отложены.

Вокруг склоны, разбитые на ярусы

оливковых садов. А где-то

на западе стальное море

полно штилевых зеркал.

Так доносит мой окуляр

этот апрельский свет, эту

муку, с которой время

вновь всматривается в Пилата.

Брызнул дождь, и солдаты

берут копья на караул.

* * *

Первый оптический прибор – слеза.

Время не имеет отношения к жизни.

Всё спит в камне. Всё остальное без

человека ничего не значит и не

просыпается. Девять сфер, семь

небесных сводов – всё это молчит.

Параболические зеркала и арки

растворяют закат. Я различал

в его медленных движениях просвет –

тоннель Улугбека, и в нём Кассиопею.

Законы истории и судеб

обнимали нас тьмой пирамид.

Как тревожен рассвет над Каиром.

Как под луной виноградник зреет

ясновидческим вином, как ясен

в лунном свете раскоп археолога.

Я любил кефалевые побережья,

я бродил по Луне среди могил, встречался

с Маленьким Принцем, был представлен

облачной розе. Брат его, Енох,

пригласил нас прибыть на приём

к Метатрону. Мы согласились.

Я побывал электроном, красотой

дикой девы, мумией в пыльном ящике.

Был я и танцем. Был ночью на рожках

улитки. Она ползла к рассвету, и

Кассиопея служила нам маяком.

* * *

Однажды я путешествовал по пустыне.

Прошёл сорок шесть

километров за два дня по полному

бездорожью. В рюкзаках мы несли,

кроме снаряги, по девять литров

воды, было жарко. Запасы воды

пополнили у военной базы близ

Наби Муса из пожарного крана.

К концу первого дня на привале

начались судороги. От ног они

поднимались вверх по телу к плечам.

Я поделился с товарищами проблемой.

И один опытный путешественник

достал из рюкзака маленькую банку

солёных огурцов. Я выпил рассол, и

через пять минут тело полностью

освободилось от судорог.

Оглянись!

Вот как важно брать с собой в пустыню соль.

* * *

Когда всплываешь с глубины,

тебя окружают виноградины серебра,

как вокруг лопнувших статуй.

Ночь пронизана фейерверком

Млечного Пути. В гулких пещерах

прячется эхо бегства.

Море роет могилы ветров.

Чернильные крики чаек.

Времена тогда слились в вечность.

К концу дня я набирался смелости

и звонил ей. Она уже была весела,

как многие, кто ненавидит утро

и боготворит вечер. Ничего

с этим делать не хотелось.

Что можно поделать со стихией?

Однажды я повёл её на концерт БГ.

Он проходил в кинотеатре «Ударник».

После него мы сидели в снегу на

нерасчищенных скамейках в сквере.

Болтали, прихлёбывали коньяк.

И ещё не знали, что это – счастье.

Что многое остальное – лимб.

Карантин чувств, непригодный для дыхания.

Что же вечность? Что пустая её работа?

Никому она не нужна, цена её перегрета.

Одно прикосновение способно

переломить бесконечность.

И пусть так будет.

* * *

Сколько гостиниц у меня за спиной.

Сколько безвестных людей

спали со мной в одной постели.

А может быть, умирали – нет

разницы. Приют изобретён

человечеством в награду за видения

одиночества. Гостиницы суть общие места,

как апокалипсис. Не забуду

один двухзвёздочный отель

в Лондоне. Каре корпусов печёночного кирпича,

курить на улице, толпы на входе и выходе,

в номере безымянно, безлико, два крана

с холодной и горячей водой. В самом деле,

англичане делятся надвое без остатка –

это либо совершенно правильные люди,

либо на всю голову сумасшедшие.

И никаких смесителей. В таких

отелях склеить ласты просто. Они

существуют в назидание человечеству,

чтобы не расслабляться видимостью уюта.

С тех пор я особенно люблю монашеские кельи,

вырезанные в мягком камне Иудейской пустыни.

Всё вокруг залито солнцем, ущелья слепят.

Есть последняя правда в таком обилии света,

всматривающегося в одиночество,

в утрату дома детства, в жизнь,

так и не обретшую радость и грусть

нового приюта. Лучше уж пустыня,

лучше берег тихой бухты, отгремевшей

зимними штормами, накатившими от берегов

Александрии, Смирны, Сиракуз или Родоса.

Лучше горячий ставень, льнущий

к дебрям заброшенного сада,

заросшего бугенвиллеей и дроком,

с благоуханьем пыли, розмарина.

Бесшумны каменные ступени,

на них недвижно время.

* * *

Сон распался на пёрышки.

Голубь вспархивает в темноту.

Хлопанье крыльев стихает.

Ночь полна серебра.

Я умываюсь им, перед тем как

отправиться в пустыню.

Три часа ночи. Я вспоминаю,

как когда-то мать оставила

меня в карантинном боксе

с воспалением лёгких.

После забытья в горячке

я думал, что я умер.

И вокруг меня духи.

Её звали Надежда,

эту медсестру, что гремела

шприцами в кювете на подносе.

Она гремела стеклянными башнями

в долине блеска. Она

носила халат на голое тело

и делала больнючие уколы.

Я помню их всем телом, но в эту

ночную глухую пору я ухожу

в дебри Иудейской пустыни.

Здесь все пустыри – пустыня,

и все холмы, каждая кочка

означает что-то библейское,

почти столь же великое,

как это имя – Надежда.

Первое, что вспоминаю

из пребывания в стационаре, –

Надя протягивает мне чашку

кефира. С тех пор вкус

сахарного песка, намокшего

в кефире, – вкус рая. Я ухожу

и слышу, как в ночи на

бедуинских стоянках лают

собаки, как ревёт осёл.

Я вдыхаю запах камней и

овечьего помета. Но я

тороплюсь, мне некогда

прощаться с тем, прощаться с тем,

что я делаю здесь столько

тысячелетий. Столько раз

я просил оставить меня в покое,

наедине с природой, со всеми

этими климатическими поясами,

средней полосой и русской равниной,

с горами, морем и пустыней,

но никак меня не оставляла тайна.

Она со временем разошлась

и стала делать уколы прямо в сердце.

Я иду через пустыню и вспоминаю.

Как однажды, в то самое время,

в стационаре, когда меня навсегда

покорили стеклянные башни,

к нам в окно палаты сунулись

две лошадиные морды. А прежде

бешеный топот галопа

обрушил ночь, и совхозные кони

с бесседельными всадниками-конокрадами

ворвались к нам в окна первого этажа.

Мы принесли ворам для лошадей

из бака в столовой хлеба.

О, как я помню те стеклянные башни!

Моё лицо в зеркале рассвета

исчезает под пеленой тумана.

Я возвращаюсь в кровать.

Завтра я снова проведаю пустыню.

Я пойду по лунной дороге,

по приказу светил и юдоли.

Что ещё могу я сделать, чтобы

преодолеть пустыню, где

столько любил, где весна открывается

ослепительными анемонами,

пламени которых я скормил

не одну страницу. Я в пустыне

добываю буквы. Вот как иные

намывают со склонов Шамбалы россыпь

особых песчинок, так и я буква

за буквой добываю крохи

для матери-пустыни. Моя жизнь

вокруг, словно моё тело, –

подражает стеклянным башням,

когда-то привившим меня смыслом.

Жизнь перестаёт быть призраком, если

добывать из неё буквы. И тогда

какое-нибудь слово сможет

снова стать стеклянной башней.

Из темноты возвращается голубь.

Он садится на ограду сна.

Я подсыпаю ему крошки.

Сноски

1

Гиюр – обращение нееврея в иудаизм, связанный с этим обряд. (Здесь и далее, кроме особо оговорённых случаев, примечания редактора.)

2

Шоа – катастрофа, бедствие еврейского народа, случившееся в результате политики уничтожения евреев нацистами.

3

Гриффит Дженкинс Гриффит (4 января 1850 – 6 июля 1919) – американский промышленник и филантроп, в 1880-х пожертвовал 12,20 кв. км городу Лос-Анджелесу, завещал деньги на строительство парка (теперь – Гриффит-парк), Греческого театра и обсерватории. В 1903 году стрелял в свою жену, которая выжила, но осталась калекой. Провёл в тюрьме два года.

4

Диббук (дибук) – злой дух в еврейской мифологии, душа умершего злого человека.

5

Кле́змер – традиционная музыка восточноевропейских евреев, особенный стиль исполнения.

6

Пардес (буквально – «фруктовый сад») – акроним, применяемый в иудейской традиции для четырёх уровней толкования Танаха и Талмуда.

7

Двора – женское имя, распространённое широко в Израиле, в переводе – «пчела»; на идише – Двойра – распространённая среди евреев Восточной Европы форма женского имени Двора. – Прим. авт.

8

Штреймл или штраймл – хасидский головной убор, который надевается в торжественных случаях. Обычно это ермолка, отороченная соболиным или куньим мехом.

9

Малкат Шва – царица Савская.

10

Пена́ты (лат. Penates) – в мифологии древних римлян боги-хранители домашнего очага.

11

Рефаимы, из Ветхого Завета (Танаха) – великаны либо мёртвые предки, обитатели подземного мира.

12

Шарав – сухой жаркий ветер южного и восточного направления на Ближнем Востоке.

13

Керубы – херувимы.

14

Тальпиот – район на юго-востоке Иерусалима.

15

Котель, Стена Плача, Западная стена или Ха-Ко́тель ха-Маарави – часть древней стены вокруг западного склона Храмовой горы в Иерусалиме, святыня иудаизма.

16

Слихот – общая иудейская покаянная молитва.

17

Тристрамов длиннохвостый скворец, Onychognathus tristramii – певчая птица семейства скворцовых. Вид получил название в честь английского священника и путешественника Генри Бейкера Тристрама (1822–1906), исследователя флоры и фауны Палестины. – Прим. авт.

18

Нигуны (идиш: «nigunim») – сакральные хасидские напевы без слов.

19

Лифта – покинутая жителями арабская деревня у западной окраины Иерусалима.

20

Смесь арабского и иврита: «Отличное место». – Прим. авт.

Content

Александр Иличевский
Исландия

Глава 1 Странник

Глава 2 Тяга Земли

Глава 3 Белая лошадь

Глава 4 Появление Мирьям

Глава 5 На пароме

Глава 6 Истории

Глава 7 Земля

Глава 8 Алфавит

Глава 9 Мирьям и город

Глава 10 Львиные ворота

Глава 11 Компания

Глава 12 Дорога и ферма

Глава 13 Монастырь

Глава 14 «Тайное Евангелие от Марка»

Глава 15 Что видно из пещеры

Глава 16 Оптика пустыни

Глава 17 Гости

Глава 18 Фридман и монах

Глава 19 Иосиф

Глава 20 Голубая верблюдица

Глава 21 Свиток

Глава 22 Улица Исландия

Стихи к роману

Сноски