Алексей Янов

Княжич

© Алексей Янов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Введение

(к прочтению необязательное)

Описываемый в романе исторический период из-за недостатка сохранившихся письменных источников крайне туманен. Смоленские летописи, повествующие о XIII веке, попросту до нас не дошли, поэтому историкам приходится черпать информацию из других, иногородних летописных списков, а они дают о Смоленске крайне скудную и зачастую противоречивую информацию. До сих пор даже не понятна и вызывает споры родословная некоторых смоленских князей, как, например, Изяслава Мстиславича – одного из главных действующих лиц в произведении. Что уж в таком случае говорить о боярах и других менее важных лицах – они исторической литературе если и известны, то лишь на уровне мифологизированных слухов, как некто Меркурий Смоленский, противостоящий монгольским отрядам, возвращающимся с Новгородчины. Поэтому все местные, «смоленские» действующие лица в книге, будь то княжич, бояре, дружинники или иные горожане, являются не более чем авторским вымыслом. Но и с реальными персонажами из других княжеств тоже не все чисто с исторической точки зрения, присутствуют в некотором количестве авторские допущения или даже произвол. Но это всё-таки не учебник истории, а жанр попаданческой фантастической альтернативной истории.

Возвращаясь к князю Изяславу Мстиславичу, необходимо, чтобы в дальнейшем не возникло недопонимания, кое-что пояснить. В исторической литературе до сих пор ведётся спор о том, кем он был – князем Смоленским или Новгород-Северским. Разные летописи дают диаметрально противоположные ответы на этот вопрос.

В большинстве исследований он признается сыном Владимира Игоревича, княжившего в Галиче около 1206–1207 годов (Карамзин, 1991. С. 635, примеч. 347; Соловьев, 1993. С. 129–131, 321–322; Андрияшев, 1887. С. 165; Феннел, 1989. С. 113; Dimnik, 1978. Р. 107–170; Dimnik, 1981. Р. 74; Гумилев, 1992. С. 504; Котляр, 1997. С. 101; Майоров, 2001. С. 542, примеч. 83). На отсутствие оснований для такого отождествления указывала другая группа исследователей, для которых более верным представляются прямые указания источников на происхождение Изяслава от Мстислава Романовича (Грушевский, 1900. С. 149; Грушевский, 1991. С. 282, примеч. 2; Пашуто, 1950. С. 214–216). Промежуточное положение занимает гипотеза А. А. Горского о том, что Изяслав был сыном Мстислава Мстиславича Удалого, то есть одним из тех детей Мстислава, которым Даниил в 1231 году передал Торческ (Горский, 1996 (1). С. 14–15).

В Ипатьевской и Новгородской первой летописях отчество Изяслава не указано (ПСРЛ, II, 770–774; НПЛ, 74, 284). Однако в большинстве других сводов он именуется Мстиславичем (ПСРЛ, I, 457, 513; V, 214; VI, 287; Татищев, 1995. С. 229), причем иногда уточняется, что он был сыном Мстислава Романовича Старого, погибшего на Калке (ПСРЛ, VII, 236; Х, 104; XV, 364; XXV, 126). Ориентируясь именно на эти летописные указания, Изяслав Мстиславич в дальнейшем будет указываться со смысловой пометкой «Смоленский», то есть ведущий свою родословную из династии Ростиславичей.

Глава 1

Смоленское княжество. Город Зарой.

Февраль 1233 года[1]

Второе кряду мое пробуждение в XIII веке в эмоциональном плане выдалось куда менее драматичным первое. Я проснулся впотьмах. Скудно рассеиваемый сумеречный зимний свет с трудом пробивался через тусклое слюдяное оконце. И вновь я проснулся в теле тринадцатилетнего подростка, которое неведомо каким образом оказалось занято моим сознанием, переброшенным сюда прямиком из XXI века. Душа мальчика, по всей видимости, покинула свое телесное обиталище. Во всяком случае, в своей новой телесной оболочке присутствие каких-то посторонних сущностей я не чувствовал. Все указывало на то, что этот подросток оказался целиком и полностью, по чьей-то прихоти или волею случая, в полном распоряжении духа пришельца из будущего – или, может, параллельного мира?

Вчера весь день я пребывал просто в шоковом состоянии. Первые несколько секунд, лежа на спине, я бездумно пялился в бревенчатый потолок, все никак не мог понять, где я и что здесь вообще происходит…

– Оклемался княжич! – Первое, что я услышал – это был чей-то невнятный возглас с каким-то странным акцентом, резанувшим мой слух.

Я медленно повернул голову на звук. Перед глазами вдруг все сразу закачалось, словно я оказался на корабле в штормовую погоду. С трудом зафиксировал взгляд на чьем-то усатом лице. Рядом всплыли другие явно встревоженные бородато-усатые, незнакомые физиономии.

– Владимир Изяславич! Наконец-то очухался! – искренне обрадовался первый увиденный мною здесь усач.

– Я Михаил! – ответил я и тут же сам поразился своему непривычно звучащему голосу.

– Истинно так, княжич, то твое крестильное имя! Сейчас твой отец придет, его уже позвали! Вот радость-то у князя будет!

– Кто ты? Какой еще князь? – изумился я, еле-еле раскрывая ссохшийся рот, с трудом шевеля обезвоженным языком.

– Опамятовал! – лицо усача побледнело.

Тут в комнату влетел еще один ряженый мужик, лет пятидесяти.

– Сыне! Очнулся! – радостно взревел вошедший и полез своими руками ко мне, с явным намерением обнять.

– Тихо, княже! – одернул князя усач.

– Что ты, Перемога?! В своем ли ты уме? – голос князя от негодования буквально окутал всех здесь присутствующих леденящим холодом.

– Я-то, Изяслав Мстиславич, слава богу, в своем разумении, да вот беда, сын твой никого не признает! Видать, напрочь обеспамятовал от хвори!

– Сыне, верно ли твой пестун рекёт?

Я молчал, обдумывая ответ. Явно ведь, что угодил я в какую-то чертовщину – уже успел бросить мимолетный взгляд на свои руки, которые оказались вовсе и не моими!

Князь, наверное, прочитал ответ по моему беспомощному взгляду.

– Плевать! Заново всему обучим, главное – жив остался! – с этими словами отец моего нового тела приподнял меня, крепко сжимая в объятиях.

Проснувшись во второй раз все в той же средневековой комнате, я принялся вновь и вновь перекручивать в голове мысли, нагрянувшие воспоминания. Тело затекло, и я постарался тихо потянуться под тёплой медвежьей шкурой. За спиной послышалось чье-то пыхтение, очевидно, в комнате я был не один. Поскрипывая досками, я перевернулся на другой бок.

На соседней лавке сосредоточенно наматывал на свои ноги полотняные, давно не стиранные обмотки мой свитский. Вчера он вроде как назвался странным именем или прозвищем Тырий, я так толком и не понял. Сильно не разлепляя глаз, вгляделся в его сгорбленную фигуру. Выглядел паренёк лет на пятнадцать, то есть на пару лет постарше моего нового телесного обиталища. Он обладал запоминающейся внешностью – рыжий, худой, с веснушчатым лицом. Только я не понял, на черта он здесь спал, вроде бы вчера я засыпал в одиночестве? Надо бы аккуратно, в моём случае немногословно, прояснить этот вопрос. А то, знаете ли, с трудом удаётся понимать местный кривичский диалект старославянского языка. Вдобавок меня так и подмывает сказануть что-нибудь этакое, на современном мне русском, что для слуха местных обитателей звучит как нечто тарабарское и непонятное. Вот и вчера мне приходилось натуральным образом «фильтровать базар», подстраиваясь под местную «мову», запоминая новые слова, фразеологизмы и обороты речи.

Ситуацию вживления в личину реципиента облегчали два обстоятельства. Во-первых, раньше Владимир Изяславич – именно так зовут княжича, куда меня забросила нелёгкая, сильно заикался. В момент первого «пробуждения», когда я здесь неожиданно очнулся, мне об этой особенности княжича ничего не было известно. Поэтому, пребывая в полушоковом состоянии, я сразу начал чисто, но маловразумительно говорить с окружающими, отвечая на обрушившийся на меня поток вопросов. Они беспрестанно сыпались от суетящихся у моего ложа лекарки, князевых людей, от самого князя, участливо и весьма озабоченно взирающих на происходящее. В разговоре с ними сразу стал придерживаться простой легенды – дескать, ничего не помню кроме отдельных слов, да еще в моей голове появились какие-то новые слова, которых никто здесь и не слыхивал. Пришел княжеский, а заодно и мой духовник. В незнакомых словах он опознал неправильно произносимые, исковерканные мной слова из болгарского, латинского, греческого, польского и немецких языков. Я от этого безапелляционного заявления ученого священнослужителя лишь облегченно перевел дух, пусть будет так! Как говорится, хоть чугунком меня называйте, только в печь не ставьте!

Лишь под вечер отец княжича Изяслав Мстиславич, успокоительно гладя меня по голове, сообщил, что хоть сын и обеспамятовал, но нет, дескать, худа без добра – перестал заикаться. В тот момент, уже окончательно разобравшись, где и в ком я нахожусь, мог лишь молча про себя зло сплюнуть. Сейчас бы мне этот изъян княжича пригодился, до момента, пока бы я в достаточной мере не пополнил свой словарный запас.

А выяснить из ведшихся вокруг разговоров, пусть даже и будучи по большей части в роле пассивного слушателя, мне удалось вот что. Оказывается, княжич, то бишь я, вместе с некоторыми другими членами княжеской семьи серьёзно болел какой-то заразной болезнью, обрушившейся на Смоленские и Новгородские земли. Судя по редким оспинам, оставшимся на теле, похоже на оспу.

И вот сейчас, глядя на проворно одевающегося Тырия, я решил не тратить время в пустых рефлексиях и самобичеваниях. Пока нет взрослых, надо пользоваться моментом, побольше разговаривать с приставленными ко мне «дворскими», или «дворянами», по-разному их здесь называли.

– Эй, – прохрипел я своим ломающимся голосом, – ты чего тут делаешь?

– Сызнова опамятовал! – испуганно всплеснул руками мой незваный сосед по комнате. – Это же я, Тырий, твой спальник!

– Да помню я! Только не пойму, что – тебе больше спать негде, кроме как в моих покоях?

– А где же еще мне почивать прикажешь?! Я, да Корыть, да Веруслав – все твои спальники, спим поочереди с тобой.

Как-то двусмысленно прозвучало. Одно радует, что хоть не в Древнюю Грецию забросило, там гомосятины сплошь и рядом хватало, один Александр Македонский со своими воеводами-любовниками чего стоит!

– А девок почему среди спальников нет! – я шуточно возмутился, от чего Корыть тихо хрюкнул, боясь громко засмеяться.

– Дык отец твой, наш князь Изяслав Мстиславич, такого не позволит тебе, ублюдков-то с девицами приживать, – и, чуть задумавшись, дополнил: – Да и мал ты есчо, до четырнадцатилетия тебе еще год остался! На днях, когда ты, Владимир Изяславич, болезный в горячке был, тебе токмо тринадцать лет сполнилось.

Понятно, значит, здесь что-то вроде совершеннолетия в четырнадцать лет наступает, это, откровенно говоря, радует. Меньше всего я себя ощущаю и желаю оставаться сопливым подростком, когда над страной сгущаются грозовые тучи: во вчерашнем разговоре с духовником мне удалось установить точный год от Рождества Христова – тысяча двести тридцать третий! Это значит, что до монгольского нашествия на Русь оставалось меньше пяти лет! Но эти годы еще надо суметь прожить, а значит, следует вживаться в новый образ. Кажется, из уст спальника прозвучало что-то про ублюдков, надо бы прояснить…

– А ублюдки кто такие?

– Ну как же? – удивился Тырий. – Дети незаконнорожденные или от рабынь – рабиничи. Вот, к примеру, твои меченоши Вертак и Вториж, спальник Корыть – все как есмь ублюдки и рабиничи! Но лучше их так не называть, обижаются.

– А ты, Тырий, случаем, не ублюдок? – подавляя смех, спросил я, не в силах скрыть улыбку. Ну смешно мне, когда люди сами себя всерьез считают ублюдками.

– Не-а! Я своего отца знал, десятником у нашего князя Изяслава Мстиславича был, пока ноныча от морового поветрия не сгинул! – Тырий подозрительно шмыгнул носом. – Но ты, княжич, этого всего верно не помнишь? – с толикой надежды в голосе на мое выздоровление спросил Тырий.

– Забыл я обо всем этом!

– Так слушай! – оживился спальник. – У меня есчо и брат есть, на год тебя молодше. Как подрастет, тоже в гридни пойдет! Мечом деревянным машет – только свист стоит, не хуже тебя, Изяславич!

Ага, подумал я, слушая Тырия, взахлёб повествующего о своей семье. Тот еще из меня мечевик выйдет! Никогда и никаким холодным оружием, кроме кухонного ножа, я не владел. Да и нож использовал лишь по прямому предназначению и не более того. Разве что, может, какая-нибудь телесная память осталась? Чего гадать, скоро все само собой выяснится! И словно в подтверждение моих мыслей, неожиданно прозвучало:

– Ты сегодня, княжич, никак лучше себя чувствуешь?! – и, не дав мне слова вымолвить, Тырий продолжил: – Давай тогда одеваться будем, Изяслав Мстиславич уже вставши!

Прозвучало так уверенно, что и язык не поворачивался как-то возражать и отказываться. Вот я и насимулировался! Придётся вставать и будь что будет, решил я про себя, решительно вскакивая с лавки. Тырий выглянул за дверь, и в комнате сразу нарисовалась еще парочка спальников. Видать, под дверью, подлецы, караулили!

Минут за десять общими усилиями меня умыли и облачили в дорогие, попугайской расцветки одежды. Кафтан был ниже колена малинового цвета, его воротники, рукава и подол были наведены золотом. Подпоясался золотым ремнём, натянули на ноги востроносые кожаные сапоги зелёного цвета, а на голову – синюю шапку с красными наушниками. В таком наряде сразу почувствовал себя каким-то скоморохом.

Вышли из комнаты. Встречная дворня при моем появлении замирала и склоняла головы в поклонах. Пара босяков, лет десяти-одиннадцати, возящихся у печки, вовремя не среагировала на княжича подобающим образом, за что тут же получили затрещины от сопровождающих меня дворян. Раскланивались со мной не только челядь, но и встречные дружинники, бросая в мою сторону оценивающие взгляды. Дескать, в своём ли уме княжич прибывает или того… свихнулся в конец. Видать, приключившаяся со мной амнезия ни для кого не была секретом.

Так, шествуя по коридорам и переходам, мы набрели на князя, являющегося по совместительству еще и отцом княжича Владимира Изяславича. Одет он был так же безвкусно, как и я. Щеголял князь в зелёном кафтане, а сверх него было надето синее корзно с красным подбоем, застегнутое на правом плече, подпоясан золотым поясом с четырьмя концами. Свитские при виде князя разом склонили головы, я, чуть подумав, тоже последовал их примеру, слегка качнув головой.

– Ну как, сыне, – Изяслав Мстиславич, тряся длиннющими усами, свешивающимися ниже подбородка, приобнял меня своими лапищами за плечи, – поздорову ли тебе?

– Телесно вроде здоров, но память так и не вернулась, ничего не помню!

Изяслав Мстиславич тяжело вздохнул.

– Ладно, сыне, иди кушай, а потом ступай к своему дядьке-пестуну – Перемоге. Займёшься с ним ратным учением. Вот, глядишь, так понемногу и обрастешь новой памятью, какие твои годы! Там тебе и забывать-то было особо нечего!

– Слушаюсь, отец! – В мыслях я возблагодарил всех святых за здравомыслящего родителя, попавшегося на моём новом жизненном пути.

– После Перемоги зайдёшь к нашему духовнику – отцу Варламию. Он тебя не токмо духовно окормлял, но и учил грамоте и цифири. Не вспомнишь – заново учить зачнёт, я уже распорядился. Ныне же вечером по случаю твоего выздоровления устроим пир! А теперь ступай.

Мы вместе с дворянами еще раз поклонились и пошли завтракать. А я перевёл дух. По крайней мере, Изяслав Мстиславич признаёт меня за сына, на костре сжигать вроде тоже не собираются. Значит, можно жить!

Долгими зимними вечерами Изяслав Мстиславич часто уединялся со своими соратниками – некоторыми воеводами, дружинниками и ближними боярами. Обсуждал князь со своими помощниками все мелочи предстоящего трудного дела – возвращения смоленского стола. Одни советники предлагали князю не спешить, подождать, другие побуждали его действовать немедленно.

– Княже, дружина брата твоего от мора сильно истаяла, треть уж в земле лежит, а еще столько ж болящих! – убедительно доказывал князю недавно приехавший из Смоленска его доверенный боярин Дмитр Ходыкин.

Дмитр мало походил на классический образчик боярина – хоть он и обладал высоким ростом, но был весьма тощ. Голова была не выбритая, а именно что лысая, хотя Дмитру было тридцать пять лет. От ведшегося с князем разговора он излишне горячился, а потому принялся расстёгивать полы своей куньей шубы, хотя в нетопленой комнатенке было довольно прохладно.

– Откуда знаешь? – обычно невозмутимое лицо князя, с бросающимися в глаза длинными висячими усами, слегка напряглось.

– Бояре, что сейчас в городе сидят, но по-прежнему верные тебе, доносят.

– Хм… – Изяслав Мстиславич с металлическим шелестом поднялся и подошел к слюдяному оконцу, вперев в него задумчивый, невидящий взгляд. Металлический шум издавали ламеллярная кольчуга с позолоченными пластинами (наплечники и нарамники) и крупной позолоченной бляхой, похожей на умбон щита, что красовалась на груди. Князь лично выезжал за город, встречать боярина, прискакавшего с важными вестями.

– Выступать надоть, смоленский люд тя поддержит. Особливо купцы, полочане очень уж их торговлишку придушили, как только их князь, а твой брат, на двух столах сел.

Изяслав Мстиславич продолжал безмолвствовать, попрежнему смотря задумчиво в оконце.

– Ступай, боярин, отдохни, завтрева продолжим…

Выпроводив боярина Ходыкина, Изяслав Мстиславич приказал гридням, сторожащим у дверей, вызвать к себе Перемогу. Прежде чем принимать какие-то серьезные решения, князю хотелось узнать, что называется, из первых рук, как там себя чувствует его наследник.

– Что нового скажешь, друже мой Перемога? Как там Владимир, лучше ему не стало? – князь сразу, без всяких предисловий, обратился к расположившемуся на лавке пестуну своего сына.

– На поправку идет княже. Только он каким-то после болезни сердитым стал, неразговорчивым, больше двух-трех слов и не молвит.

– А, – махнул князь рукой, – тринадцать лет исполнилось, детские забавы уж не к лицу ему. Эта болезнь княжичу еще и на пользу пошла! Слава богу, что от заикания излечился! А то какой с него князь был бы – слова на людях молвить не мог. Слава тебе, Господи! – Изяслав Мстиславич встал и перекрестился на икону, Перемога все в точности повторил за своим князем.

Смоленский князь в изгнании Изяслав Мстиславич уже заметил, что его сын после перенесенной болезни сильно изменился, но старался не заострять на этом обстоятельстве внимание своей дружины, мало ли что в их дурные головы придет. Князь знал на своем богатом жизненном опыте, что если у кого память отшибло, то такой человек сразу во всем меняется, ведь он, по сути, заново жить начинает. Но для Изяслава Мстиславича самое важное было в том, что его единственный наследник все-таки выжил, в отличие от не перенесших мор жены и дочери. А вразумить заново его еще успеется, ведь ему даже четырнадцати лет не исполнилось. За год, дай бог, его сынок заново во всем освоится, а может, и память вернется.

С прискакавшим в городок Зарой смоленским боярином и своими ближниками Изяслав Мстиславич продолжил разговор на следующий день сразу после обеда, на пока еще трезвую голову.

– С дружиной выступим через пару-тройку седмиц, а то как бы самим этот проклятущий мор не подхватить. Успеется! После сильных морозов моры обычно прекращаются. – Князь с тяжким вздохом продолжил: – Как раз через восемь дней справим здесь, в Зарое, сорокадневную тризну по моим покойным женушке и дочери, унесла их эта моровая язва, а уж потом я вплотную займусь своим братом-аспидом!

– Как повелишь, княже! – воевода княжей дружины Злыдарь лишь покорно склонил голову. Его посеребрённый чешуйчатый панцирь еле уловимым перезвоном стальных пластин поддержал своего владельца.

У меня был послеобеденный отдых. Поупражнявшись вместе с приставленным ко мне дядькой-пестуном на мечах и сулицах (коротких копьях), я ушел к себе в комнату покемарить. Но сон не шел, я все время размышлял о судьбе-злодейке, забросившей меня в подростковое тело смоленского княжича. Последнее, что я запомнил из некогда прожитой мною жизни в личности Михаила Николаевича Комова, мужчины шестидесяти шести лет, жившего в начале XXI века, было воспоминание о так называемой «тихой охоте». Я спокойно собирал в лесу грибы, причем грибы самые обыкновенные, галюциногенными никогда не баловался, и на этом всё! Дальше, что называется, память стерта. Следующее воспоминание, как мне неопределенного возраста травницы протирают едко пахнущими тряпками лицо, что-то при этом приговаривая на малопонятном языке. Это воспоминание длилось всего несколько секунд. Вполне осмысленно я в себя пришел лишь на следующие сутки.

В результате ли переноса сознания или по какой еще неизвестной причине, моя память обострилась до крайности. Все то, что я, будучи Комовым, когда-либо видел, слышал, читал, сейчас мог при желании довольно ясно вспомнить. Достаточно лишь было сосредоточиться – и из ее глубин услужливо всплывала вся имевшаяся в ее недрах информация по заинтересовавшему меня вопросу или какой-либо иной проблеме. В этом свете меня занимал вопрос, как обострившуюся или проявившуюся память правильно называть: фотографической или абсолютной? Что ни говори, а бонус полезный подкинула судьба или высшие силы, переместившие мой разум в пространстве и времени.

От самого княжича, что продемонстрировали недавние занятия с Перемогой, мне досталась в наследство, не оставив и следа каких-либо личных воспоминаний, только мышечная память. Что тоже не мало, и за это отдельное спасибо, уж не знаю кому! Как накануне выяснилось, я могу без труда держаться в седле, стрелять из лука, махать мечом и тому подобное. Раньше Михаил Николаевич Комов, военный инженер-строитель, успевший в девяностые поработать на химпроизводстве, а в нулевые заняться собственным строительным бизнесом, вышеназванными способностями ни разу не обладал.

Таким образом, ситуация разрешилась для моей новой тушки вполне благополучно. Насколько я мог судить, Изяслав Мстиславич был счастлив, главное, что его сын все-таки выжил, а память – дело наживное, тем более в столь юные годы. Пестуном у меня был самый доверенный княжий человек – Перемога Услядович, верно прошедший вместе с князем через многие его жизненные перипетии. В его обязанности вменялось не только продолжение уже ранее начатого обучения княжича мастерству сечевого боя, верховой езды и другим воинским наукам, но и самим князем были поставлены и новые, дополнительные задачи – научить сына заново правильно разговаривать, подобающе княжьему роду себя вести.

Мудрое решение Изяслава Мстиславича начать заново воспитание и образование сына меня устраивало на все сто! Что ни говори, а у зашуганных челядинов, даже при всём на то желании, вряд ли чему-то путевому научишься, патриций плебею, как и гусь свинье, не товарищ!

Я понимал, что и в разговорах мне по-прежнему надо быть крайне осторожным, незачем лишний раз палиться по поводу и без. Если потеря памяти для местных вещь хоть и редкая, но в принципе возможная, то взявшиеся из ниоткуда знания вполне могут посчитать происками нечистого. Поэтому лучше быть заторможенным «скудословцем», про которых говорят «из него слова щипцами не вытащишь», чем разговорчивым краснобаем в закрытом монастыре. По крайней мере, я для себя решил придерживаться подобной тактики, пока окончательно со всеми и во всём не разберусь.

Еще очень тревожило время, в которое меня занесло. Подумать только, 1233 год! Уже через несколько лет, если не врали в будущем историки, в декабре 1237 года на Русь должны обрушиться монголо-татарские орды. Спасти Русь от татар, в плюс к правильно организованному и многочисленному войску, могло лишь огнестрельное оружие. Во всяком случае, иного выхода я не видел. Это значит – надо создавать ВПК, реорганизовывать дружину и ополчение, но сейчас начинать дергаться по этим вопросам тоже не дело, так как пока я ноль без палочки. Да и Изяслав Мстиславич, скрываясь от своего брата – полоцкого князя Святослава, захватившего минувшим летом Смоленск, тоже сейчас подрастерял все свое влияние и вес.

Мои раздумья прервал осторожный стук в дверь.

– Княжич! – в дверном проеме нарисовалась усатая физиономия Перемоги.

Ну у них тут и имена, в который уже раз подумалось мне, стоило лишь окинуть мысленным взором свой круг общения. Что уж тут говорить про других, ведь, как оказалось, у меня-то самого тоже «рыльце в пушку»! Мое христианское имя, данное, как не сложно догадаться, при крещении, вовсе и не Владимир, а Михаил. А причиной подобных глупостей и неразберих было отсутствие в византийских церковных святцах имен славянского происхождения, зато греческих, латинских и еврейских до фига и больше. Для полного счастья человеку помимо крестильного и мирского (славянское имя, а также кличка с прозвищем) давалось еще и третье, секретное «молитвенное имя», о котором не знал никто, зачастую и сами владельцы забывали свои молитвенные имена, как в моем случае. Но все это делалось, оказывается, не просто так! Как мне намедни растолковали, вся эта хренотень с именами спасала от сглаза и иных «магических» воздействий. Лично мне на весь этот «именной винегрет» было плевать, я уже начал привыкать к имени Владимир. Подумать только, даже внутреннее отторжение вызывало, когда ко мне отец Варламий обращался, называя Михаилом! Но пока на такое обращение вслух высказать священнику «фи» я не решался.

Остальной же народ, с кем я уже успел перезнакомиться, по этому поводу не заморачивался, проявляя чудеса демократизма. Кто-то предпочитал именовать себя на христианский манер, кто-то на славянский, многие вообще были счастливы, обходясь прозвищами собственного происхождения или родовыми. Короче говоря, в этом вопросе, в том числе и среди князей, какого-либо единообразия не было.

Сегодня же, на пятый день моего пребывания в этом мире-времени, мне предстояло при помощи бывшего дьякона дворцовой церкви и по совместительству княжеского духовника, отца Варламия, «вспомнить» грамоту и цифирь, что ранее святым отцом усердно преподавалась княжичу. Вот я потопал вслед за Перемогой в поисках знаний, главное, старые не забыть, новые, чувствую, мне особого интеллектуального прибытка не сулят.

У нашего общего с Изяславом Мстиславичем духовника в дворовой церкви я застал нескольких молящихся. Они, не замечая никого вокруг, усердно кланялись, крестясь на образа. Заприметив меня, попадья всплеснула руками.

– Княжич явился! Проходи, Владимир Изяславич, отец Варламий у себя в читальне, тебя поджидает!

Духовник сидел за столом у слюдяного оконца, внимательно читая какие-то пергаментные пожелтевшие листы. Зайдя внутрь, я уже привычными телодвижениями перекрестился на иконы, освещаемые мигающими восковыми свечами.

– Вот, батюшка, княжича к тебе привела, – попадья подтолкнула меня в спину.

– Здравствуй, честной отче!

– И тебе здравствовать, Михаил!

От упоминания своего крестильного имени я сморщился, а Варламий, не обращая на мое неудовольствие ни капли внимания, встал со скамьи и подошел ко мне, осматривая при этом с ног до головы.

– Вспомнилось ли тебе что-нибудь?

– Ухватки боевые, которым учил меня Перемога, вспомнил, так сказать, в процессе, может, и с грамотой так же выйдет…

– Говоришь, «в проце-ессе»… – растянул последнее слово Варламий, – я погляжу, ты и мои уроки не позабыл!

– К сожалению, честной отче, твоих уроков я не помню.

– Но ведь латинянское слово «processus» то есмь «продвижение» ты вспомнил?

– Действительно! – стукнул я себя по голове, коря про себя за свой язык без костей, который в очередной раз меня подвёл. – Это как-то само собой вырывается, на автомате.

– Вот опять! – изобличающе ткнул в мою сторону пальцем Варламий. – На автомате, – повторил он вслед за мной, на что я лишь пожал плечами.

Чуть подумав и насупившись, он грозно спросил:

– Помнишь ли ты, отрок, наш символ веры – молитву «Отче наш»?

Это как раз была единственная молитва, которую я знал еще по прежней жизни, причём в староцерковном исполнении. И здесь мне ее один раз слышать уже довелось, благодаря чему я сделал необходимые поправки в тот вариант, который был мне ранее известен. Поэтому прочёл молитву смело, с выражением.

Выслушав меня, Варламий с неудовольствием сморщил лоб.

– Говор у тебя какой-то странный стал, такой бывает у чужеземцев, для коих славянский язык не родной. Не понятно, откуда ты только таких слов поднабрался, вроде схожих с ляшскими, но я не уверен… Изяслав Мстиславич кивает на мою сторону, но я тебя такому не обучал, ибо сам западнославянские языки не шибко разумею. Да и слова греческие и латинские ты раньше сплошь и рядом не употреблял. Действительно у тебя что-то в голове перемешалось!

А Варламий не прост! Все за мной подмечает, но вроде по этому поводу воду не мутит. Детектив грёбаный! С этим фруктом ухо надо держать востро. Я на этот спич ничего не ответил, лишь похлопал ресницами да пожал плечами. Ты жираф, тебе и видней, а я беспамятный, и точка!

Варламий в бутылку тоже лезть не стал, но, чувствую, окажись я простым смертным, а не сыном князя, просто так от его подозрительности в свой адрес я не отделался бы.

Через пару минут как ни в чём не бывало он уже выкладывал перед моим носом пергаментные листы с малопонятными письменами.

– Чти! – повелел он мне.

– Пэ-мэ… эээ, – заблеял я, не в силах разобрать эту абракадабру, написанную смутно знакомыми буквами, да вдобавок без пробелов между слов.

Варламий, услышав это, лишь махнул рукой, опять зарывшись в свои сундуки. Оттуда на свет Божий он извлек пару книг. Одна из них была на греческом языке – это было понятно по своеобразному написанию букв. Понятное дело, прочитать я ничего не смог. Следом мне была предъявлена еще одна книженция на латинском. В ней буквы были прописаны раздельно, с пробелами между словами. Я с лёгкостью прочитал про себя пару строк, но вслух, дабы не вызвать лишние подозрения, не произнёс ни слова, лишь бессильно развёл руками.

– Ох, грехи наши тяжкие! – искренне огорчился Варламий. – Сызнова все придется учить!

Опять нырнув в свои сундуки, он выудил оттуда лист, на котором были написаны все буквы старославянского алфавита.

– Сия буквица есмь аз, повтори – А-а-а-з!

– Аз, – буркнул я, чувствуя себя полным придурком, но тем не менее, стараясь запомнить чудное, с завитушками написание этой буквы.

Здесь стоит сказать вот о чём. Память моей прежней ипостаси в лице Комова Михаила была для меня нынешнего абсолютно полностью доступна. Поднатужившись, я мог припомнить в малейших деталях даже школьные уроки начальной школы, ну и всю его/свою взрослую жизнь соответственно тоже. А вот новые знания, получаемые в теле княжича, частью запоминались, частью забывались – все как у обычного человека. Поэтому приходилось прилагать усилия, чтобы запомнить и усвоить новую информацию.

А Варламий меж тем продолжал поучать.

– Изречено в заповедях Господних, данных Моисею: «Аз есмь Господь Бог твой». Повтори!

Я покорно повторил.

– За буквицей «аз» следует буквица «буки». Зри, как она начертана. В слове Бог первая буквица – «буки».

Таким макаром за пару часов мы изучили весь этот алфавит. Проблемы с запоминанием у меня возникли лишь с исчезнувшими из современного мне алфавита буквами – всякими «фитами», «ятями», «ижицами». Тем не менее через пару уроков я уже смог с легкостью читать все предложенные Варламием тексты. Правда, с осмыслением прочитанного возникали проблемы, уж очень заковыристо и с непривычными оборотами речи все это писалось.

Освоить латинский язык тоже не составило особого труда. Через несколько уроков я вышел на тот начальный уровень, что раньше знал княжич. С греческим дело обстояло заметно хуже. В той жизни я с ним вообще не сталкивался, разве что с отдельными словами эллинского происхождения, ставшими в мое время интернациональными. Поэтому на прежний уровень княжича я смог выйти только через пару-тройку месяцев.

С исчислениями я вообще не дружил! Ну претило всему моему естеству использовать буквы вместо цифр. Из Византии пришли на Русь начатки математических знаний. Таблица умножения называлась «счет греческих купцов», а числа записывали на греческий манер, с помощью букв. Варламий, слава богу, имел представление об арабо-ииндийском исчислении, этой лазейкой я нагло и воспользовался, полностью отказавшись от старославянской записи цифр буквами, перейдя, при вялом неодобрении Варламия, исключительно на «басурманский счет».

Несколько позже в процессе учёбы выяснилось, что у моего учителя была весьма странная библиотека. Единственный книгой, содержащей естественно-научные знания, была книга Иоанна экзарха Болгарского «Шестоднев». Она содержала сведения по различным областям знаний: астрономии, астрологии, географии, ботанике, зоологии, анатомии и физиологии человека. Понятно, что многие знания в ней были ошибочными, поскольку базировались на трудах Аристотеля, Платона и Демокрита. Так же как в Греции, самым популярным чтением были жития святых – этой литературы у Варламия в частности и вообще в монастырях было более чем достаточно! Русь продолжала питаться греческой культурой, и монахи – главные проводники знаний – ездили учиться в Грецию. Какой-либо сугубо практичной литературы, при прочтении которой можно найти богатое месторождение руды, выкопать шахту, построить завод, начать какое-либо производство, изготовить оборудование, или, как вариант, книги о ремёслах – ничего подобного здесь не было. Плюс к этому, совершенно недостаточно были развиты такие науки, как химия, математика, физика, астрономия. Эти упущения со временем следовало начинать исправлять.

На следующий день состоялся помин по случаю «сороковин» – сорок дней назад от морового поветрия скончались мать, а за три дня до этого младшая сестра княжича. Я этих дам совершенно не знал, но на пиршестве, состоявшемся по этому поводу, пришлось держать подобающую случаю скорбную мину лица. Присутствовали все воеводы, бояре и простые дружинники, оставшиеся, несмотря ни на что, при князе, пусть даже и в изгнании. При помощи Перемоги и наушничающих дворян я с большинством из них был уже заочно знаком, с некоторыми даже за последние дни успел перезнакомиться по новой, лично.

На пир, что был уже в разгаре, меня привел Перемога. На это праздничное мероприятие я несколько припозднился, так как после выматывающей тренировки, устроенной мне моим же наставником, еле подволакивая от ломящей усталости ноги, я отправился в баню. О чём почти сразу же пожалел. Топилась банька по-черному, в помещении было темно и дымно, прям до удушливости. Помывшись на скорую руку, или, лучше сказать, растерев грязь по телу, я при помощи вездесущих дворян облачился в предбаннике в одежды. На меня были натянуты льняные рубахи, портки, полушубок мехом внутрь, а поверх всего этого нацепили нарядный «скомороший» кафтан. На улице мороз пощипывал разгорячённое тело. Впотьмах подворья, тускло освещаемого факелами дежурных стражников, ежеминутно поторапливаемый Перемогой, по крутому крыльцу я поднялся на второй этаж терема, сразу оказавшись в гриднице, густо усеянной чревоугодничающим, пьющим и веселящимся народом.

Я устроился на лавке по правую руку от Изяслава Мстиславича, Перемога приземлился рядом со мной. Изяслав Мстиславич встал, произнёс короткую речь во здравие поправившегося сына, разгорячённая публика в ответ шумно заголосила, опрокидывая в глотки содержимое своих кубков, и прерванное пиршество как ни в чем не бывало продолжилось с новой силой. На молодого княжича перестали обращать внимание, тем самым дав мне возможность не только насытиться вкуснейшей убоиной, источающей непередаваемые ароматы, но и внимательно приглядеться к собранному здесь самому цвету местного воинства – к дружине смоленского князя.

И здесь Перемога оказал мне помощь, заочно знакомя меня с дружинниками – многочисленными гриднями, детскими, отроками и редкими боярами князя. Абсолютное большинство бояр осталось в Смоленске, за Изяславом Мстиславичем в изгнание последовали лишь самые верные и преданные его сторонники.

Сожрав прям-таки со зверским аппетитом лебяжью лапку, шмат кабаньего окорока и подзаправившись пивом, Перемога принялся меня просвещать на предмет «ху из ху» из здесь присутствующих.

Относительно самого Перемоги Услядовича, своего воспитателя, я особо распространяться не буду. Для княжича он был подобно второму отцу, щедро одаривал его, а с недавних пор меня, всеми своими знаниями и умениями без всякой утайки. Как говорится, с таким человеком готов пойти в разведку!

– Главного воеводу нашего князя, Злыдаря, ты уже знаешь, – просвещал меня Перемога, нашёптывая в ухо.

«Да уж, наслышан!» – подумал про себя. Злыдарь – главный воевода княжеской дружины. Ему было около сорока лет. Это был приземистый коренастый человек с грубыми чертами лица. Его лицо отражало душу – хоть и грубую, но зато храбрую и прямую. Дружинники любили своего предводителя, потому что он был таким же простым рубакой, как и они сами.

Дождавшись от меня согласного кивка головой, Перемога продолжил шептать мне в ухо.

– Видишь вон того воя, со шрамом на ухе и золотой гривной на шее? – я перевёл взгляд на здоровенного бочкообразного мужика лет сорока. – Это Малыть – «правая рука» Злыдаря.

Сотник во многом был под стать своему командиру, но все эти черты в нём присутствовали в ретушированном виде.

– Рядом Анфим… – продолжал меня просвещать Перемога. – Флотоводец, кормчий, участвовал в сражениях на речной воде и в Варяжском море. Неизменный глава судовых ратей, буде такие князем собираются. – Мореман, одним словом, правда, со своей кровавой средневековой спецификой. Рядом с ним всегда тусуются его замы-подельники, отъявленные пираты. Осляд – дружинник «детский» князя, служил в купеческих «детях». И его старший двоюродный брат Вышата – дружинник «детский» князя, служил в купеческих «детях».

Братья, несмотря на свою пиратскую деятельность, показались мне людьми прямыми, без второго дна, но не в меру жестокими. Для них человека убить – что комара прихлопнуть.

Да и остальные десятники и большинство простых дружинников были еще теми отъявленными головорезами. Вообще, внутренние взаимоотношения в дружине имели специфику, более всего свойственную дореволюционным казакам. Взаимоуважение, субординация, готовность погибнуть за други своя, ну и тому подобное… Во взаимоотношениях между дружинниками, несмотря на довольно специфический контингент, не было фальши, жестокости, излишней дедовщины. Царили если не дружба, то приятельство и взаимовыручка. Вот такая получалась большая семья, в которой князь играл роль ее главы и непререкаемого авторитета. Воеводы же воспринимались рядовыми бойцами просто как атаманы и старшие товарищи – на поле боя им беспрекословно подчинялись, а в быту могли и поспорить и малость поругаться, но без фанатизма. Зарплата простого дружинника равнялась трём гривны серебра в год, плюс кормление за счёт князя.

– Боярина Дмитра, приехавшего из Смоленска, ты уже знаешь. Чутка поодаль сидит боярин Воибор Добрынич, видишь, как он шамкает челюстями? У него больше половины зубов выбито.

Дмитр был худее и выше Воибора. Очертания лиц бояр прятались в бородах.

Сидящий рядом боярин Жирослав Олексич выглядел весьма колоритно. Смуглолицый, с немного крючковатым носом, иссиня-черными волосами и бородой.

Рядом с ними восседал заройский наместник князя, именем Онфил – грузный мужчина с одутловатым лицом.

Фёдор – второй сотник, сидел с другого края стола. Ему было тридцать лет, он возглавлял отряд конных стрелков князя, будучи сам отменным лучником и наездником. Малк, десятник, имел весьма зловещую внешность из-за неправильно сросшихся шрамов на лице. Бронислав, десятник, обладатель длинных усов и ежика полностью седых волос на голове, хотя ему еще не было и тридцати лет. Аржанин – десятник. Его имя означало «ржавая солома». Это был крупногабаритный рыжеволосый детина. Правда, левая рука его была малоподвижна из-за разрубленных на ней сухожилий, но эта инвалидность вполне компенсировалась, как говорится, «одной правой».

К рядовым дружинникам я тоже стал присматриваться, их было около сотни. Стараясь при этом выявить наиболее терпеливых, смекалистых, способных в будущем взяться за обучение пехотинцев. На общем фоне выделялся Клоч – рядовой гридень, черноволосый парень лет двадцати с хорошо читаемыми следами интеллекта на лице.

Дело в том, что у меня в голове уже не первый день рождались, перемешиваясь в разнообразных построениях, греческие фаланги, римские легионы, колонны немецких кнехтов, щедро сдобренные английскими лучниками, генуэзскими арбалетчиками и русскими стрельцами. Потому как нынешняя организация войск, их структура и вооружение были никак не способны ни быстро объединить Русь, ни в последующем противостоять монголам. В ближайшее время я подумывал взяться за изготовление немецкого воротного арбалета, прикидывая в уме, а потом и в чертежах, угольком на бересте, его устройство.

В гриднице, помимо всей этой военщины, присутствовали также и высокопоставленные княжьи слуги. Зуболом – придворный палач, оказался тучным человеком с густой бородой, торчащим брюхом и лысой башкой. Свое прозвище он заслужил по праву, так как являлся мастером заплечных дел. С особым усердием пытал и истязал языков, шпионов и всех тех, от кого, по приказу князя, нужно было добыть некие сведения.

Ключник княжеский Ждан – был пожилым, седоволосым мужчиной, почти не имел зубов, отчего речь его была шепелявой и невнятной. Писец княжий Федорко являл собой довольно тучного мужчину, недавно разменявшего полтинник, с подслеповатыми, постоянно прищуренными глазами. Хранитель княжеских печатей, а теперь еще и постельничий Михалко был ровесником Федорки, имел запавшие щёки и частично поседевшие волосы, приобрётшие в результате неопределенный русо-серый цвет.

Не прошло и часа, как изрядно подвыпившая «гопкомпания», под маловразумительное тренькание и пение присутствующих здесь же гусляров, устроила танцы. Дружинники, повыскакивав с лавок, принялись акцентированно ударять ногами об пол, прихлопывать в ладоши, попутно подпевая гуслярам – в общем, все те, кто видел передачу «играй, гармонь», поймут, смогут представить и по достоинству оценить разыгравшееся на моих глазах действо. Визжащие служанки-челядинки, пребывавшие в явном количественном дефиците по сравнению с мужским контингентом, пользовались повышенным спросом последних. Их облапливали, зацеловывали, пытались задирать юбки. Слава богу, до публичного совокупления прямо в пиршественном зале дело пока не доходило. Некоторые разнополые парочки удалялись с пира, под сальные шуточки остальных участников застолья.

Хоть из спиртного я и выпил только один бокал пива, но меня, несмотря на шум и гам вокруг, начало сильно клонить в сон. Заметив мое квёлое состояние, Перемога передал меня «из рук в руки» – под опеку моих дворян, все это время тусующихся в коридоре за дверьми. Дворяне, довольные оказанным им доверием, восприняли поручение Перемоги с энтузиазмом и торжественно сопроводили, а затем, предварительно раздев, спать уложили своего юного шефа.

Опять внезапно наступает утро… Опять меня аккуратно трясут за плечо… Опять, разлепив глаза, я наблюдаю опротивевшие рожи спальников. Прямо день сурка какой-то…

– Подымайсь, Владимир Изяславич! Петухи уже прокричали! – бодрым до изжоги голосом будит меня спальник Веруслав.

– Да плевать я на них хотел! – при этих словах я натягиваю одеяло на голову.

– Чего, княжич? – вопрошает второй голос, похожий на голос Корытя.

Всего спальников у меня три человека: Корыть, мой ровесник, Тырий – старше меня на два года и боярич Веруслав, старше меня на год. Помимо спальников в штате моих дворян состояли три меченоши: Вертак, младше меня на год, Вториж, старше на два года, и боярич Нерад – мой ровесник, а также трое конюших – ровесник Усташ и два боярича – Лют и Борислав, старше меня на год и на два соответственно.

– Зачем так рано вставать, темень еще! – сон у меня стремительно проходит, но выползать из теплой постели нет никакого желания.

– На то и зима нам дана! Холодно, тёмно… – глубокомысленно отозвался заглянувший в комнату Нерад.

– Да вы, я посмотрю, прям философы!

– Кто это?

– Дед Пихто!

– Не слыхал о таком. – Нерад обернулся к Корытю. – А ты знаешь этого деда?

– Тьфу ты, – вставая я, скинул с себя одеяло. – С вами и пошутить нельзя. Давайте по-быстрому облачайте меня, иначе я окочурюсь.

– Счас, княжич, счас! – засуетились мои няньки.

Скинув длиннополую ночную рубаху, я стал при помощи дворян переодеваться в местный костюм.

На гульбище[2], выходящее во двор, накинув на плечи теплый кафтан с позументами, вышел Изяслав Мстиславич. Любил он иногда понаблюдать со стороны за тренировками своих воев. Но сейчас его интересовал его собственный сын, день ото дня все больше отходящий от болезни – приходящий в себя, восстанавливающий память и воинские навыки.

Сначала князь выхватил взглядом мощную фигуру наставника, возвышающегося среди своих учеников, а затем глаз князя быстро выцепил из толпы собственного сына, выделяющегося на фоне дворских своими богатыми одеяниями.

Перемога в данный момент учил княжича стрельбе из лука. Лук княжича специально был сделан для подростка – внешне почти неотличим от взрослого, но не такой тугой. Изгибы лучины лука с внешней стороны усиливались сухожилиями, а с внутренней – роговыми пластинами, прикрепленными к лучине прочным рыбным клеем. Рукоять лука и его концы имели костяные накладки. На концах они были с отверстиями, куда крепилась тугая тетива. На стрелы были насажены трехгранные железные наконечники, тыльные концы стрел оканчивались двумя коротко, наискось обрезанными соколиными перьями.

Княжич брал стрелы из покрытого бархатом колчана и пускал их в обведенный угольком кружок на доске, прислоненной к забору в тридцати шагах. Княжич старательно целился, но в доску в пределах круга впились пока лишь всего две стрелы, остальные в круг не попадали. Но и этот результат был просто отличным, если сравнивать с показателями недельной давности, когда княжича пришлось, по сути, заново учить стрелять из лука. Тогда дядька Перемога сильно разозлился, показывая княжичу, как надо держать правильно лук и целиться. В тот день князь не выдержал и сам подошел к сыну, взял у него лук и стал показывать, как класть стрелу, тянуть тетиву. Объяснял, что надо прикрывать левый глаз, а правым надо сразу вместе увидать перо стрелы, жало наконечника и тот кружок на доске, а затем, не виляя луком поднять его с наложенной стрелой немного кверху. Ведь стрела летит не прямо, а падает по дуге. До доски тут шагов тридцать, значит, лук надо поднять самую малость, а если будет сто шагов, то больше. Если сбоку ветер дует, то лук надо повернуть немного к ветру. И только выполнив все эти нехитрые правила, можно пускать стрелу в полет. После подробных отцовых объяснений княжич с ходу поразил мишень, чем очень порадовал отца!

Князь с любовью смотрел на своего наследника, сказал сам себе чуть слышно, но горделиво:

– Надежа моя! Вот только какое наследие я ему оставлю? Зарой, Смоленск, а может… Киев?!

Его мысли вновь вернулись к нелегким думам о своем княжестве, ныне отторженном от него его же собственным родным братом Святославом Полоцким. Он вспомнил, в каком отчаянно тревожном и горестном смятении вернулся осенью из Смоленска – взбунтовавшегося, а затем и охваченного мором города. Его тогда одолевали и поныне одолевают тяжкие думы. Сколько бессонных ночей Изяслав Мстиславич провел за последние месяцы в этих тяжких раздумьях! А теперь на горизонте опять замаячил Смоленск, медленно, но верно выскальзывающий из цепких рук Святослава.

– Скоро уж все и решится! – произнес вслух князь. – Нет, нипочем не устоять Святославу Полоцкому!

Увидев подходившего боярина Дмитра Ходыкина, Изяслав Мстиславич тихо произнес с заговорщицким видом:

– Ну как, боярин, готов? Скакать тебе надобно завтра же, не мешкая.

– Как есть готов, княже!

Изяслав Мстиславич дал последние наставления боярину и отпустил его.

– Все сполню, княже, – покорно, с поклоном уходя, попрощался Дмитр.

Изяслав Мстиславич проводил взглядом уходившего боярина. Князь собирался отплатить брату той же монетой: при помощи несших убытки смоленских бояр и купцов подбить смоленский люд на открытой бунт против полоцкого захватчика.

Вернувшись в горницу, князь завалился спать. А сразу при пробуждении гаркнул на детского из сторожевого отряда, охраняющего княжеские покои:

– Владимира Изяславича ко мне вызови!

День сурка продолжался, следуя своему привычному графику. Легкий завтрак, тренировки до изнеможения, послеобеденная сиеста. Не успел я задремать, как был бесцеремонно разбужен княжеским дружинником. В неизменном сопровождении пары дворян я поплелся к Изяславу Мстиславичу.

Князь завел привычку регулярно просвещать своего обеспамятевшего сына относительно военно-политического расклада сил на Руси, о родственных связях между князьями и многом другом. Тринадцатилетний княжич, несмотря на потерю памяти, становился, по мнению Изяслава Мстиславича, день ото дня все более разумным, иногда Изяславу даже казалось, что не с дитем он разговаривает, а с взрослым мужем. Учитывая все эти изменения, князь сделал вывод, что, сообразуясь со словами местной лекарки, болезнь в мозгах княжича выплавила из них всю детскость раньше положенного срока. Что, в общем-то, не плохо, учитывая, что ближайшие родичи сыну спокойно княжить в Смоленске не дадут.

– …поэтому, сыне, через пару недель так вдарим по твоему стрыю[3], что навеки дорогу в наш град забудет, – задумчиво поглядывая на сына, вещал ему Изяслав Мстиславич.

– Неужели, отец, у тебя в Смоленске нет верных людей, чтобы в Святослава Полоцкого стрелу из-за угла пустить. Не станет его, так Смоленск к нам сам как перезрелое яблоко в руки упадет, – спросил я у князя.

– Не вздумай об этом никому говорить и даже думать забудь об этаком злодеянии! – Изяслав Мстиславич воровато оглянулся по сторонам. – За столь подлое братоубийство ты и весь твой род навеки изгоями станут. Да сами горожане тебя за такие дела выгонят, а на Руси тебя ни один князь не примет. Думаю, что и немецкие крули подле себя такого Каина тоже держать не станут, а значит, две дороги у тебя будет – в монастырь, грехи замаливать, или к немцам наемником, скрывая всю жизнь свое княжье происхождение. Даже если кто, не дай бог, – Изяслав Мстиславич перекрестился на икону, – и лишит тебя отчего княжества, никогда не опускайся до братоубийства. Всегда сможешь себе найти другое княжение, на крайнем случае в кормление какой-никакой город враги изгнавшего тебя князя всегда дадут. Тот же Новгород чуть ли не каждый год князей у себя тасует.

Слушая эти откровения, я лишь скептически про себя хмыкал, думая об излишней порядочности Изяслава Мстиславича, вспоминая при этом слова «победителей не судят».

– Кроме того, помни, что и рода мы не захудалого, а, пожалуй что, самого завидного на всей Руси. Пращур всех смоленских князей Ростислав Мстиславич – внук самого Владимира Мономаха, сын великого князя киевского Мстислава. Бабка Ростислава – принцесса Гида, дочь английского короля Гарольда II Годвинсона. А мать – принцесса Христина, дочь шведского короля Инге Стенкильсана.

– Батюшка, напомни мне, моя мать откуда родом?

– Матушка твоя усопшая – двуродная племянница хана Котяна. Тоже, случись что, хан может нам посодействовать, чем помочь, – покрутив свой длинный ус, Изяслав Мстиславич добавил: – Пусть земля ей пухом, – Изяслав Мстиславич перекрестился на висящую в углу икону, я продублировал это действие.

Знакомый персонаж, хан Котян, подумалось мне. Помнится, перед битвой на Калке он умолял русских князей помочь отбиться от появившихся из-за Кавказских гор монголов. Из-за несогласованных действий князей и союзников-половцев все это дело закончилось разгромом русских ратей. А хан, сука, в самом начале битвы сбежал, внеся дезинтеграцию в и без того неорганизованные действия русских войск.

Тут я обратил внимание на свою внешность, некоторые из историков считали самих половцев монголоидным народом, но ничего подобного в своей физиономии я не обнаруживал. Перед мысленным образом не раз виденного мной отражения в оловянном зеркале предстало лицо славянского, европейского типа, с серыми глазами и темно-русыми волосами. Из дальнейших расспросов Изяслава Мстиславича на эту этнографическую тему я выяснил, что половцы – это конгломерат степных народов, главным образом индоевропейского происхождения, с тюркскими, венгерскими и кавказскими элементами. Это все объясняло и взаимную неприязнь двух народов – половецкого и монгольского, – и в данном конкретном случае мою совсем не восточноазиатскую наружность.

– Половцам у тебя веры быть не должно, – продолжал разглагольствовать Изяслав Мстиславич, поучая сына. – Они трусливы и продажны. Много зла они чинят русским землям, в том числе и далекому от степей Смоленску. Семь десятков лет тому назад явились копчёные под стены Смоленска и увели тьму[4] народа!

Изяслав Мстиславич, с грустью вздохнув, тихо проговорил:

– Давай, сыне, всех наших родных помянём, – и налил во второй стакан бордового цвета мутноватую жидкость, – выпей со мной фряжского винца.

Приходилось мне где-то читать или слышать, что византийцы делали свои вина с использованием свинцовой посуды, а также в само вино свинец добавляли для придания вину то ли пикантности вкуса, то ли для лучшего хранения – не суть важно. Поэтому я сразу же после того, как очнулся в XIII веке, от импортных напитков решил наотрез отказаться. Помирать от отравления лет в тридцать-сорок или сойти с ума, типа Ивана Грозного, совсем не хотелось, а потому пришлось проигнорировать предложение Изяслава Мстиславича.

Тут я спросил отца, думая при этом, как бы вывести его из себя, чтобы он, наконец, перестал уговаривать выпить с ним свинцового вина.

– А ведь те же Владимир Мономах или Ярослав Мудрый, когда всю Русь к своим рукам прибрали, тоже много Рюриковой крови пролили?

– Молчи? остолоп! – Изяслав Мстиславич моментально взъярился. – То совсем другое, когда князья ратятся, то в сшибке могут случайно погибнуть, и то намеренно князей не убивают, а стараются их полонить. Выкинь из своих дурных мозгов эти глупости, решил, дурень, с Мономахом да Ярославом равняться…

– Да я к слову…

– Кому сказано молчать? – Изяслав Мстиславич за словом в карман не полез и влепил мне увесистого леща. – По княжескому уговору, какие б злодеяния князь ни совершал, но он не может быть умышленно лишен жизни. Если кто умыслит князя убить, то весь род того выродка уничтожат. В бою, на поединке – другое дело, но не по-воровски исподтишка. Уяснил, дурная голова?

– Да, батюшка. Предок всех смоленских князей Ростислав Мстиславич, я так понял, приходится тебе дедом?

– Не дедом, а прадедом! – вздохнул с грустью Изяслав Мстиславич. – Моим дедом является его сын Роман Ростиславич, а мой отец – Мстислав Романович, звавшийся Старым, был великим князем Киевским, пока не погиб в битве на Калке от басурман татарских.

Только теперь я смог полностью выстроить свое генеалогическое древо. Про Мстислава Старого, который оказался моим дедом, и о битве с монголами на Калке я ранее многое читал, осталось лишь восстановить прочитанное в памяти.

– Ладно, – разочарованно махнул рукой Изяслав Мстиславич, – иди, гуляй по своим делам.

Приглаживая взъерошенные волосы на затылке, я скоро удалился из палаты.

Покинув новоявленного «политрука» в лице Изяслава Мстиславича, я быстрым шагом вышел на дворню, хотел было прогуляться по Зарою, но был тут же завернут домой появившимся откуда ни возьмись Перемогой. Свои действия пестун мотивировал тем, что никак не мочно княжичу по городку передвигаться пешкодралом, да еще и в столь простецком домашнем платье.

– Если хошь, княжич, прогуляться, то пожалуйста, но верхом на коне и в добром наряде, иначе никак, ты уж прости.

– Да я хотел только за ворота хором выйти, постоять, посмотреть…

– Так что, – продолжал настаивать Перемога, – прикажешь переодеться и коня седлать?

– К батюшкиным гридням сходить можно?

– Они вчера что-то всю ночь праздновали, сейчас, наверное, только просыпаться начали, нехай тебе у них делать.

Мне осталось лишь обреченно махнуть рукой:

– Ну, тогда я к себе пойду, подремлю! – И направился в выделенную мне комнатенку, из-за плохого освещения больше похожую на чулан.

– Правильно, княжич, а как проснешься, перед ужином опять с тобой поупражняемся, – довольно щурясь, заключил Перемога.

«А сам, как пить дать, сейчас же к дружинникам попрется, байки с ними травить и пивком их запивать!» – подумал я, растягиваясь на своем топчане.

Ну и черт с ней, с этой дружиной, я на этих бандитского вида бухающих субъектов и так уж насмотрелся. Нет, они все, конечно, люди преданные «трону», если можно так сказать, но уж больно, мягко говоря, лихие. Кроме как о насыщении чрева, рубки и половых сношениях больше ни о чем не думают, во всяком случае, большая их часть. Из интеллектуально-возвышенных мыслей присутствует лишь желание «срубить бабла», получить от князя в кормление или в вотчину деревеньку и, как следствие, превратиться из гридня в боярина, то есть перейти из Младшей дружины в Старшую.

А вот у меня, в отличие от дружинников Изяслава Мстиславича, в мыслях крутились вещи совсем иного порядка. В своей прошлой ипостаси я длительное время занимался строительным бизнесом, правда в Тульской области, и буквально наизусть знал местонахождения и глубины залегания тульских полезных ископаемых, причем далеко не только строительных материалов. Тульская область по размерам и разнообразию природных ресурсов по праву была самой богатой областью Центральной России. Смоленская область по сравнению с ней и рядом не стояла. Те же самые столь необходимые железные руды в Смоленской области, в отличие от Тульской, представлены только низкокачественными болотно-озёрными и луговыми рудами. Столь богатые тульские земли сейчас целиком входят в состав Черниговского княжества, а значит, смоленскому князю будут недоступны, по крайней мере, водораздел рек Ока и Упа черниговцы без боя точно не отдадут. Для моих стратегических планов ресурсный голод наследуемого мною княжества – это очень существенный минус.

Из плюсов можно назвать выгодное экономико-географическое положение Смоленского княжества. Это обстоятельство способствовало развитию транзитной торговли, а следовательно, и высоким доходам от нее княжьей казны (с транзитных купцов взимали «поминки»). По княжеству протекал не только Днепр (местные называли его «Непррека») – главная водная артерия пути «из варяг в греки», но, что не менее важно, Смоленщина сосредоточила на своей территории множество волоков, соединявших Днепр с Ильмень-озером, Западной Двиной, Волгой и Окой (через реку Угра). Земли в среднем течении Москвы-реки были утеряны еще в начале этого века, они вошли в состав Владимирского княжества.

Неспешный поток мыслей княжича прервал стук в дверь.

– Входи! – крикнул я. В проходе тут же нарисовался Вертак. Хоть он и был на пару лет младше, но тем не менее занимал при княжиче должность меченоши. Вслед за ним в комнату проскользнул спальник – пятнадцатилетний Тырий.

Как я уже успел для себя выяснить, княжья дружина состояла из трех частей: бояр, гридей, или старшая дружина, и дворян (другие названия «отроки», «детские», «кмети»), или младшая дружина.

Дворяне в данный исторический период на Смоленщине – это собственная прислуга князя, состоящая по большей части из воинов. Детские (производное от слова детинец) – это слуги вольнонаемные, а отроки – холопы. Младшая дружина, дворня и прочая челядь – вроде тиунов – постоянно были при князе, в его доме, дворце, сопровождали его в походах. Они несли дворцовую службу, воевали, судили, скакали гонцами в чужие земли, сопровождали посольства, объезжали далекие погосты за податями, закалывали из-за угла княжеских соперников, заковывали их в цепи, присутствовали на поединках, организовывали псовую и соколиную охоту, вели учет княжескому хозяйству и многое другое. В мирное время им всем находилось дело в обширном княжестве, где государственное переплеталось с лично княжеским, домениальным, а во время войны они уже могли составить основное ядро княжеской рати, конницу «молоди».

Дворяне разделялись на «старших» и «младших». «Старшие дворяне» – это взрослая прислуга князя. А «младшие дворяне» – это несовершеннолетние, прислуживающие княжичу-наследнику. «Младшие дворяне», занимающие должности при княжиче, были лицами вольными, и они являлись либо официальными, либо внебрачными детьми дружинников (гридей и бояр) князя Изяслава Мстиславича.

Кроме меченошей и спальников, название которых указывает на их факультативный род занятий (главное – это воины), к Владимиру были приставлены и другие недоросли вроде «конюших» и «стольников». Причем на каждой из этих должностей – меченош, конюших и так далее – состояло на службе при княжиче сразу несколько подростков.

Часть женатых дружинников забрала с собой в изгнание свои семьи – жен и детей. Сыновья дружинников при княжем дворе проходили воинское обучение коллективно, под постоянным и строгим надзором гридей, старших дружинников. Лучшие мечники учили их бою клинковым оружием, лучшие меткие лучники – бить врага стрелами, умелые наездники – укрощать коней и вести схватку верхом, используя копья и сулицы, опытные дозорные – особенностям сторожевой и разведывательной службы, умению выслеживать и преследовать врага, искусные кормчие – прокладывать путь ладьи по речным фарватерам и волокам, озерным и морским просторам, мимо опасных порогов, скал и мелей.

Большая часть моих малолетних дворян как раз и были официально признанными сыновьями или бастардами тех самых дружинников, состоящих при князе.

За размышлениями незаметно для себя уснул. Не знаю, сколько продолжался сон, но вот заскрипела дверь, и в проеме нарисовались парочка моих дворян. Оба вошедших поклонились. Тырий тут же принялся молча поправлять и сбивать перину, а Вертак меж тем затараторил:

– Тебя, княжич, во дворе Перемога дожидается, уже начал наших учить. А Борислав Вторижу знатно так руку мечом засушил, может даже и кость сломал! – разливался соловьем, докладывая последние дворовые новости, меченоша. – Так потом его подручный Перемоги так славно обругал, знаешь, какие я новые слова услыхал…

Индивидуальное мастерство подросших витязей оттачивалось во время воинских игрищ или «игрушек», некоего аналога западноевропейских рыцарских турниров. Состязания русских воинов были менее формализованы, чем рыцарские забавы, не имели службы герольдов, специального турнирного оружия и доспехов. Участвовавшие в «игрушках» воины использовали боевое оружие, однако старались действовать им не в полную силу, что, впрочем, не избавляло от несчастных случаев.

Во время обучения и воспитания будущего воина формировался набор нравственных качеств: преданность князю и его родне, личное достоинство, стремление к славе и страх позора за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Слава или бесчестие, прежде всего коллективное, были главным страхом в жизни каждого воина – князя, воеводы, витязя-богатыря, простого дружинника или дворянина. Героические деяния и подвиги запечатлевались в дружинном, а порой и народном фольклоре, сохраняясь в людской памяти спустя многие столетия после своего свершения. С принятием христианства нравственные представления воинов дополнились осознанием жертвенности их предназначения: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

– Тырей! – я остановил лившийся словесный поток одним словом. – Беги к Перемоге, а потом к конюшим, хочу по городку верхом прогуляться, пока не стемнело.

– А как же занятия на мечах? – встрял Вертак.

– Закрыл пасть! – рявкнул я на Вертака и тут же вызверился на Тырия: – Чего застыл? Бегом исполнять!

Оба тут же исчезли. Старик Комов, имевший богатый жизненный опыт, в отличие от молодого Рюриковича, небезосновательно считал, что слуг надо держать в ежовых рукавицах, а потому время от времени устраивал им подобные взбучки. В дверях через полминуты появился еще один спальник, именем Корыть, и осторожно спросил:

– Княжич, давай помогу облачиться к выезду?

Я важно кивнул головой и расставил руки в стороны. Корыть и подоспевший к нему на помощь последний, третий спальник Веруслав, сын боярина Давыда, выслужившегося из простого гридня, принялись расторопно, но одновременно со всем тщанием переодевать своего господина.

На меня надели мой «любимый» красный кафтан, немногим ниже колен, от чего я сам себе показался похожим на стрельцов эпохи Ивана Грозного. На голову напялили высокую зеленую шапку, с красными наушниками. Не забыли навесить золотой пояс и инкрустированный драгкамнями меч. «Ну, чисто клоун!» – мягко говоря, не слишком высоко оценивал я свой выездной костюм, стоящий по здешним меркам целое состояние.

Насколько я понял, время от времени мне дозволялось нарушать заведенный распорядок, приказывать что-то княжичу Перемога не мог, лишь исполнял волю князя. Поэтому запретить выезжать из этой временной княжьей резиденции княжичу Владимиру мог только его отец, но он на редкие проказы сына, иногда отлынивающего от занятий, смотрел сквозь пальцы, что меня очень даже устраивало!

Конюшие Борислав и Лют подвели оседланного коня и, «припахав» заодно и Усташа, помогли мне вставить ногу в стремя и вскочить в седло. В это самое время на крыльце нарисовался Перемога с самым суровым видом. Пришлось притормозить и еще некоторое время объясняться с ним. Своим распоряжением наставник усилил наш конный отряд целым десятком гридней, вооруженных мечами, щитами и луками с тулами, полными стрел. Дворовые охотничьи собаки, радостно и нетерпеливо взвизгивая, крутились под копытами коней. Охотничьи отряды, иногда во главе с князем, выезжали на промысел лесного зверя практически ежедневно, иначе было бы сильно накладно кормить сотню здоровых мужиков вместе с тремя десятками прочей дворни и челяди. Псари громко закричали, успокаивая и разгоняя собак. Ворота распахнулись, и под свист, гиканье и улюлюканье не совсем трезвого десятника Твердилы, вскоре подхваченное всем отрядом, мы выехали на заснеженную улицу.

Приграничный городок Зарой (и вся его ближайшая волостная округа) входил в число домениальных (личных) владений великих смоленских князей. Но здесь и сейчас Изяслав Мстиславич был вынужден квартировать вместе с дружиной не по своей воле, а вынужденно. Сюда он сбежал вследствие захвата Святославовыми полочанами Смоленска и обрушившегося вслед за этим на столицу страшного мора. Здесь князь провел всю зиму, и пока что, слава богу, рука полоцкого узурпатора досюда еще не дотянулась.

Зарой был небольшим городком – немногим больше двух сотен домов, окаймленных земляным валом с деревянным частоколом. Княжий детинец окружали мощные дубовые стены, выполненные в виде срубов и заполненные землей. Около речной пристани на реке Ипуть располагались местный рынок и купеческие склады. Зимой подобные Зарою городки у меня ничего помимо мрачного уныния не вызывали, жизнь здесь, казалось, впадала в зимнюю спячку.

Местные жители с интересом поглядывали в сторону богато разодетой конной кавалькады, при этом продолжая заниматься своими немудреными делами. Мужики снимали шапки и кланялись только в непосредственной близости от конного отряда. Разместившаяся на набережной рыночная площадь, по причине надвигающейся ночи, уже полностью обезлюдела, торговые ряды неспешно заносил влажный февральский снег. Лязгая железными засовами, купеческие холопы закрывали на ночь хозяйские торговые лавки и амбары. Купцы посматривали на это дело со стороны, подгоняя окриком работников, выдавая время от времени «ценные указания».

Стремительно темнело. По посаду мела поземка, разгоняя и поднимая вверх хлопья свежевыпавшего снега. На обратном пути, при въезде в городские ворота я заметил у одной избы столпившихся и внимательно, с живым интересом, наблюдавших за нами ребятишек восьми – девяти лет. «Вот как раз для них у меня одно дельце найдется, – осенило меня внезапно пришедшей в голову мыслью. – Самому заняться этим – засмеют, дворянам если прикажешь – обидятся, а для этих чумазых малышей в самый раз, да еще и подзаработают!»

– Эй, хлопцы, – я приглашающе махнул рукой, – живо ко мне!

Пяток чумазых оборванцев, заинтригованных вниманием к их скромным персонам самого княжича, опасливо подошли к моему коню. Достав из кармана сверток, я соскочил с коня. Подойдя к оторопевшим пацанятам, медленно развернул платочек и показал выпучившей глаза ребятне его содержимое.

– Что это за белый порошок у тебя, княжич? – тут как тут за спиной встал озадаченный происходящим Твердила, обдавший меня волной перегара. Впрочем, не он один, недоуменными выглядела вся свита княжича.

– Это вещество, Твердила, называется китайский снег, или селитра. Оно мне надо будет для одного дела, так как хорошо горит.

– Хм… – только и смог произнести десятник.

– Ну, так что, хлопцы, хотите подзаработать?

Дети неуверенно кивнули головами.

– Вот такой нарост, – из кармана я достал и развернул еще один сверток, поднеся его вплотную к слушателям, – образуется на стенках нужников и в скотницах. Так вот, его надо оттуда соскоблить и принести мне. Куплю у вас его по цене десять ногат за пуд, – не долго думая, я установил расценки на до того неведомый всем товар.

– Поэтому наказываю вам, – продолжал я говорить, – все нужники людские и скотские в городке обшарьте, насобирайте селитры и через пять дней всё, что найдете, мне принесите, я куплю. Всё, исполняйте поручение! – последние слова я произнес, вскакивая при помощи самого расторопного конюшего Усташа на своего коня.

– А откель ты этот порошок с наростами взял, княжич? – десятник догнал меня на коне и при этом подозрительно так уставился, глядя прямо в глаза.

– На конюшне нашей нашел, – соврал я, не моргнув глазом. Хотя на самом деле, был грех, с людского нужника белые кристаллы срезал.

– Ты говоришь, огонь хочешь от этого порошка разжигать, а зачем тебе это надо, Изяславич? – продолжал допрос Твердислав.

– Думаю, – на миг я сделал вид, что задумался, – что для ратных дел может селитра сгодиться, к примеру, вражии лодии поджигать иль города на копье брать. Над этим стоит подумать, а там видно будет!

Десятник замолчал, но продолжал поглядывать на меня весьма скептически.

«Как пить дать князю доложит!» – подумал я, оценив кидаемые на меня взгляды.

Тем временем, пребывая в задумчивости, вся кавалькада подъехала к княжьему подворью. Воротная стража князя, наблюдавшая за приближением княжича, еще издали с надсадным скрипом открыла перед наследником ворота.

Не дожидаясь остальных, соскочив с коня, я поднялся по крутой лестнице и направился в свою часть хором. Хотелось переодеться и отправиться ужинать. Однако толком даже не успел помыться, так как в комнату приперся боярин Воибор; слегка склонив в поклоне голову, он прошамкал своим беззубым ртом:

– Княжич, батюшка князь тебя к себе зовет.

«Твердила уже успел князю стукануть!» – я сразу понял причину отцовского интереса к своей персоне.

– Пошли, боярин, – я понуро потащился за разодетым в бобровую шубу боярином.

В пути задавался вопросом: почему я все-таки решился так поспешить, рискуя выставить себя не в лучшем свете? И ответ был – до пришествия монголов оставалось всего несколько лет. Поэтому если сейчас не организовать производство селитры, которая зреет в буртах не меньше двух-трех лет, то потом окажется поздно, и купить селитру вряд ли где получится – ее азиатские природные месторождения уже сейчас частично под монголами. В Европе же ситуация с селитрой не лучше, чем на Руси, хотя вру, там, в гористых районах, должно быть много пещер с естественными отложениями данного вещества.

Не прошло и минуты, как я оказался в уже знакомой просторной светлице, что занимал Изяслав Мстиславич. Хоть и называлась это комната светлицей, но, на мой взгляд, была она не такая уж и светлая. Маленькие, заставленные цветными непрозрачными стеклами оконца плохо пропускали дневной свет.

При появлении наследника Изяслав Мстиславич озадаченно уставился на него.

– Садись, – князь указал на стоящую вдоль стены широкую лавку. Изяслав Мстиславич после известия, сообщенного ему Твердиславом, думал лишь об одном, уж не сошел ли его сын с ума.

Я покорно и беззвучно приземлился на указанное место.

– Это какое, сыне, баловство ты вздумал с говном учинять? – испуганно округлив глаза, спросил Изяслав Мстиславич.

– Этот порошок, – я показал захваченную с собой селитру, – образуется около компостных ям, скотных дворов и людских нужников. Вот с этим порошком я хочу опыты поставить…

– Да рассказал мне уже Твердислав, но что-то мне не верится, что эта дрянь навозная гореть будет.

С этими словами Изяслав Мстиславич выхватил из моих рук платок с селитрой и ссыпал ее в первую попавшуюся глиняную посудину. Поднес горящую лучину, и тут же яркая вспышка осветило лицо князя, правда, только на доли секунды, тут же погаснув. Князь был приятно удивлен, скорее не тем, что порошок загорелся, а из-за того, что его сын все-таки в юродство не впал. Действительно, этот белый порошок прекрасно горел, во что Изяслав Мстиславич еще минуту назад не верил. Чуть успокоившись от увиденного файер-шоу, он сказал:

– Горит-то твой «навозный снег» хорошо, – вот так легкой руки (или языка?) Изяслава Мстиславича селитра переименовалась в «навозный снег», – да только быстро очень! Им и запалить ничего не успеешь, так что, сыне, зряшная эта твоя выдумка.

Почуявший перемену в настроении отца, словно акула в океане, взявшая кровавый след, я принялся дожимать князя:

– Дозволь мне, отец, в кузне трубу железную заказать, а потом ты увидишь, что я с этим порохом измыслил сделать! Скажу тебе по секрету, должна очень полезная вещь для ратных дел из моей задумки выйти.

– Порох, говоришь, что сие слово означает?

Я тут же прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнее, однако быстро выкрутился.

– Порок стены крепостные разрушает, а я думаю, что мой порох еще лучше стены рушить сможет.

– Как же это? – удивленно наморщил лоб князь.

– Ежели много бочек с… навозным снегом, как ты его обозвал, батюшка, прикопать ночью, например, под крепостной стеной, а потом его с расстояния зажечь, то порошок взорвется! И стену любой крепостицы разрушит, сделает пролом, а в него уж ратники войдут, да и те же ворота можно взрывом выбить.

– Не верится мне в твою придумку, – упорствуя, не сдавался князь, – что из нее что-то путное выйдет. Уже люд насмешил, только еще раз насмешишь, и вся недолго…

– Поверь мне, отец, я предлагаю вещь стоящую. Как только мне кузнец выкует железную трубку, покажу тебе, как из нее пулять буду.

– Чем пулять? – не понял Изяслав Мстиславич.

«Блин, опять засада, что ему ответить, пулями? Так слова такого в этом времени я еще не слышал!»

– Свинцовыми шариками, они мягкие, железный ствол не повредят, а назвать их можно пулями, от слова «пулять», – в очередной раз нашелся я с ответом.

– Сыне, скажи мне, в последнее время головка твоя не болит, вроде на поправку пошел, память возвращаться начала, а сейчас опять с тобой что-то непонятное! Откуда у тебя только подобная бурда в голове завелась!

«Может, поначалу у него мозги оплавились, а теперь уж и киснуть начали», – с жалостью подумалось Изяславу Мстиславичу, подобного творчества от сына он уж никак не ожидал.

– Даже если с твоих выдумок толк какой и будет, то это все одно не княжье дело! Подобными розмыслами заниматься должны кузнецы иль еще какие смерды, – по лицу князя промелькнула тень едва сдерживаемого гнева.

– Так я самолично эти порошки приготовлять не буду, смердов для этого найму, – оправдывался я как мог, при этом лихорадочно размышляя, как убедить князя в своей правоте.

– Порошки? – Изяслав Мстиславич вперил в сына подозрительный взгляд. – Почему во многом числе говоришь, ответствуй мне!

– Я думаю, что если к навозному снегу прибавить еще чутка серы и угля, то такой порох сильней выйдет.

– Уголь ладно, но сера мне что-то не нравится, может, без нее обойдешься? – вкрадчиво так спросил и буквально впился в меня глазами.

Эх, как бы такими темпами меня не обвинили в дьявольских происках!

– Мыслю я, что без серы взрыва сильного не получится, – посмотрел прямо в глаза князю, стараясь придать своему лицу уверенность и открытость, располагающие собеседника к доверию.

– Ах-х… – протяжно вздохнул Изяслав Мстиславич, обдумывая сложившуюся ситуацию. Вроде сын на сумасшедшего не похож, а то уж он за него перепугался! – Ладноть, балуйся со своим порохом, но только чтобы рядом всегда были ведра с водой, а то как бы чего не спалил!

– Спасибо, отец! – искренне обрадовался я. – Ты бы мне под это дело кун немного отсыпал…

– Ступай к ключнику, сколько тебе треба – возьми.

После ухода Владимира Изяслав Мстиславич разочарованно покачал головой. Вроде сын у него не по годам взрослый, а детство все еще за портки тянет, только игры у княжича какие-то странные… Ну да чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не болело.

Утром я проснулся ни свет ни заря! Наконец-то хоть что-то начало меняться, сдвигаться с мертвой точки. Это сразу придало мне сил и изрядно добавило трудового энтузиазма. Руки прям так и чесались! Натянув по-быстрому верхнюю одежду и взяв из комнатного сундука часть полученной от ключника наличности, я, крадучись, стараясь не разбудить дрыхнувших спальников, вышел в коридор.

Слышны были дальние разговоры в гриднице, ведшиеся сильно заплетающимися от выпитого языками. Я расслышал отдельные обрывки фраз: «военный поход», «полочане», «Святослав». Прислушаться к разговору мне не дала проходящая мимо служанка, тихо поздоровавшаяся и при этом кинувшая на меня любопытный взгляд.

На дворе было еще темно. В стороне, ближе к амбарам грузно, неподвижно висело смерзшееся белье, покрытое льдом. Сенная девка с трудом отлепляла его от веревки и передавала в задубевшие от холода руки маленькой девчушки. Совершив традиционный утренний моцион, я поспешил вернуться в терем.

Перед началом трудового дня требовалось подкрепиться, поэтому я возвратился в гридницу. Разговоры там сильно подвыпившей компанией во главе с князем по-прежнему велись о войне. Поздоровавшись с князем и другими присутствующими там лицами, я выцелил на столе еще не съеденные куски вареного мяса и немедленно приступил к трапезе. Сбившиеся по группам воеводы, дружинники и бояре громко разговаривали, не обращая на меня внимания. Это мне было только на руку, так как никто не отвлекал своими пустопорожними разговорами от процесса приема пищи, а также от обдумывания ситуации с получением серы.

По-быстрому подкрепившись, поспешил направиться к себе, но был перехвачен одним из своих дворян.

– Здрав будь, княжич! – до раздражения громким голосом отрапортовал пятнадцатилетний Вториж. Затем приблизился ко мне ближе и замер в стойке смирно:

– Княжич! Разреши доложиться?!

Слушал я своего оруженосца, а у самого душа радовалась. В последние дни я старательно отучал свое ближайшее окружение от пустого трепа, прививая в свой дворянский коллектив зачатки армейской дисциплины. Приучал их к простой мысли: хочешь мне что-то сказать – приди и чётко доложи, какая у тебе образовалась потребность в княжиче. С чего-то ведь надо начинать свое прогрессорство?

Просто из всей этой детскости я своим взрослым разумом уже давно вырос. Всякие наивные подростковые забавы меня коробили, напрягали и были просто неинтересны. Моих же дворян новая форма общения со сверстником, но старшим по положению ничуть не унижала и не вызывала никаких недовольств. В этом мире не было даже такого понятия, как равноправие, и, соответственно, не могло быть и обид. Сильное изменение моего поведения воспринималось ими вполне естественно, тем более что все мы вступали в половозрелый возраст.

Делая вид, что внимательно слушаю доклад, откровенно говоря, больше похожий на сборник теремных сплетен, я все время мысленно прикидывал, где мне раздобыть серу. Но вначале надо было приодеться для выезда в город.

В одежды облачался уже при активной помощи набежавших в комнату дворян. Это сибаритство с моей стороны было вынужденным, плохо я еще разбирался в местной моде, потому приходилось в этом деле полагаться на своих приближенных.

Мое одевание происходило без лишнего шума, четко и слаженно. Еще с первых дней моего здесь пребывания, стараясь обходиться без резких загибов, я начал дрессировать, если можно применить такое слово, своих дворян и прочих челядинцев. Действуя исподволь и постепенно, но в то же время твердо и бесцеремонно, я устанавливал и внедрял новые требования и форматы межличностного общения. Поэтому сейчас дворяне-оруженосцы напоминали мне курсантов школьных военных училищ. Со мной общались как со старшим по званию товарищем. Но и никакого запанибратства я в наших отношениях не подпускал, четко держал со всеми дистанцию. В общем, я стремился к созданию атмосферы кадетско-суворовского училища, где в свободное время занимайся чем хочешь, но к старшим по званию, если они того не желают, не лезь! Если старший о чем-то попросил – будь любезен исполнить. Нет ни очень жесткой дисциплины, но нет и вседозволенности. Такая разумная «военная демократия» получалась.

Вышколенные, адаптировавшиеся к новым требованиям своего шефа дворяне вывалились вместе со мной во двор, однако послушно держались на некотором отдалении от моей персоны. Рядом с амбарами я обнаружил Перемогу, активно разминающегося с мечом. Этот бугай ни на какие новые веяния вообще не обращал внимания. Все мои попытки объяснить, что полководцу вовсе ни к чему быть знатным рубакой и стоило бы снизить интенсивность тренировок, им полностью игнорировались. Я только и слышал в ответ:

– Если хошь, то с Изяславом Мстиславичем об этом разговаривай, не докучай мне, княжич, своим пустомолвием! Лучше крепче рукоять меча сжимай!

Вспомнив последний наш с ним разговор на эту тему, понурив голову, я поплелся к своему воспитателю, предстояла очередная утренняя тренировка…

Вырваться к кузнецу удалось только после обеда. Знающие люди мне посоветовали одного умелого заройского кузнеца. Им оказался крупный мужчина лет тридцати, открытые участки тела которого были покрыты черными пятнышками от искр, рассыпающихся при ковке.

Заказал ему сделать трубку из хорошего железа, запаянную с одного конца и с маленькой дырочкой для запального фитиля там же. Пока не до изысков, главное сам принцип стрельбы Изяславу Мстиславичу показать, чтобы он добро дал селитряницы завести.

– Свинец продам и ольхового угля нажгу, княжич, – отвечал мне кузнец, – а вот серы у меня нетути! Правда, у домников, что болотные руды в крицы переплавляют да нам, кузнецам, потом продают, сера, может быть, и есть. Сходить тебе к домникам надоть.

– Ты что мелешь, смерд, хошь без главы пустой остаться? Княжич сказал принесть – значит, доставай где хошь! – обрушился на мигом испугавшегося кузнеца конюший.

– Успокойся, Усташ… – я примиряюще хлопнул его по плечу и снова обратился к собеседнику: – Кузнец, ты сам с домниками-поставщиками своими договорись, если у них сера есть, я куплю, а если нет, то пусть для меня выплавят, не меньше чем полгоршка. Насчет оплаты не переживай, куны за работу и ты и домники получат.

– А как плавить, ты, княжич, сам-то ведаешь? Я-то с энтим делом не сталкивался…

«Это что? Он меня проверяет? Хотя технологию, пусть самую примитивную, выплавки серы, наверное, должны и сейчас знать. Используют вроде как ныне серу для медицинских целей, или я ошибаюсь?»

– Да я тебя… – не дав кузнецу договорить, опять влез Усташ, вероятно, обеспокоенный поруганием княжей чести.

– Усташ, ты дашь мне наконец спокойно поговорить с уважаемым человеком? – я строго посмотрел на ближника.

– Это ты про этого вонючего смерда… – начал было конюший, но тут же прикусил язык.

– Да! – перебил я Усташа. – Про него родимого, не будь кузнецов, так мы с тобою против супостатов с палками воевали бы. Так что подумай и помолчи!

Тирада княжича кузнецу пришлась по вкусу, даже обгоревшая борода от улыбки вздрогнула.

– Когда домушники… тьфу ты, – поправился я, слегка запинаясь в новой для меня терминологии, – домники руду плавят, то дух серный от нее исходит?

– Ага, бывает, – кузнец согласно кивнул головой.

– В глиняный горшок сложить самую дурно пахнущую руду, внизу горшка пробить дырку, горшок поджечь да прикопать его землей. От нагрева сера будет не в дым уходить, а плавиться и вытекать через ту дырку, а под нее надо подставить еще один горшок. Понятно?

Недолго думая я выдал самый примитивный рецепт получения серы.

– Вроде да, скажу домникам, что княжичу нужна сера, а если ее у них не будет, то обскажу, как ее приготовить по твоей задумке.

– Молодца, действуй, Маня! – я при помощи конюшего Люта, державшего стремя, заскочил на коня. Развеселился от удачного разговора с кузнецом, да так, что скакать в прямом смысле этого слова захотелось! Потому, оказавшись в седле, закричал:

– Галопом, за мной!

И тут же мигом все всадники понеслись вскачь, разбрасывая из-под копыт коней снег в разные стороны. На всю эту картину кузнец глядел слегка обалдевшим взглядом. Никогда ни ему, ни его знакомым не приходилось иметь дело с таким простым и учтивым в разговоре с черным людом князем или боярином. Да вдобавок еще эти княжьи знания о кузнечных и плавильщицких премудростях, да в столь юном возрасте – уму непостижимо! Кузнец, пребывая в великой задумчивости, почесал затылок, опомнился и помчался исполнять волю княжича.

Вернулись мы поздно, уже в непроглядной темени. Подворье освещали редкие факелы да один разожжённый костер для согрева караульных. Позевывая, они кучковались вокруг огня, протягивая к нему замерзшие руки. Тишину нарушали тихие разговоры ночной стражи у костра да редкие перелаивания дворовых собак.

По скрипучим ступенькам мы всей гурьбой поднялись по крыльцу в сени. В хоромах тоже все затихло и погрузилось в дремоту, нарушаемую лишь храпом. Темно было, хоть глаза выколи. Веруслав метнулся к печи, вытащив пучок лучин, он поджег их от углей, краснеющих на загнетке. Словно Прометей, освещая нам путь, он повел нас в наши комнаты. По пути мои дворяне в основном рассосались по своим закуткам, где они, собственно говоря, и квартировали. В мои покои со мной прошел только один из моих ночных стражей, в лице Корытя. Лучину спальник воткнул в стоящий на столе клювик светца. Под этим скудным освещением Корыть, несмотря на мои вялые протесты, помог мне раздеться. Затем я обессиленно рухнул на свои полати, закутавшись в меха. В хоромах было довольно прохладно. Корыть тоже, по-стариковски кряхтя, устраивался спать на соседней лавке. Закончился очередной день.

Через четыре дня мальчишки притащили мне полпуда селитры, еще через три дня кузнец на санях привез прямо к хоромам князя ствол, несколько раз переделанный по настоятельным пожеланиям клиента, а также целый горшок серы, бочонок угля и полкило откалиброванных свинцовых пуль с дробью. Теперь мне предстояло «поразить», в переносном смысле, выстрелом из пищали князя.

Всего-то делов: ствол уложить на деревянное ложе, плюс сошки с фитилем раздобыть – и пищаль готова! С составом пороха мудрить не пришлось, классический состав дымного пороха я помнил прекрасно: 75 % калиевой селитры, 15 % угля, 10 % серы.

А вот с самой селитрой пришлось повозиться, при помощи все тех же мальчишек, так как добытая ими селитра была не калиевой, а кальциевой, которая обладает меньшей мощностью и излишне гигроскопична. Пришлось ее переваривать с золой, чтобы заменить в селитре кальций на калий. А получившееся тесто при помощи сита зернить, прокручивать селитряные зерна в барабанах. Благо что той селитры было с гулькин нос. Сегодня результаты коллективного труда предстояло продемонстрировать самому главному судье – Изяславу Мстиславичу.

Испытания огнестрельного «оружия» проводили за городом. Большой кавалькадой, состоящей из ближников князя и двух десятков конных гридней, мы выехали на облитую солнцем поляну.

– Сыне, ты точно уверен, может, дружинников убрать, а то осрамишься, – спрашивал встревоженный князь, смотря на то, как Перемога устанавливает железную трубу на вкопанные в землю двузубые вилы.

– Все будет в порядке! – уверенно произнес я, хотя сам нервничал не меньше князя. Несмотря на то что вчерашние испытания прошли нормально, но мало ли… ведь не зря существует поговорка «и на старуху бывает проруха».

В десяти метрах установили деревянный щит, а за ним старые доспехи, предназначенные для переплавки. Перемога не спеша прицелился, так, как я его учил. Самому мне, по понятным причинам, стрелять не рекомендовалось – отдача замучает, все-таки телу княжича всего тринадцать лет.

Раздался выстрел, от которого Перемогу заметно качнуло, а обе мишени с громким лязгом рухнули на землю. Густой белый дым частично скрыл из поля зрения ухмыляющуюся от хорошо проделанной работы морду Перемоги. А вся публика от только что увиденного и услышанного дружно ахнула, кони дернулись и, вторя своим хозяевам, заржали. И только легкий ветерок, закручивая, уносил облако серого дыма прямо в небо.

Но уже через мгновение от дружинников, быстро пришедших в себя, послышались многочисленные возгласы удивления. Самые быстрые и любопытные, по хрустящему снегу подбежав к мишеням, стали засовывать пальцы в пробитый щит, а на проделанном пулей выходном отверстии доспеха, к всеобщему изумлению, даже кулак свободно помещался.

Князь слез с коня и стал ковыряться мечом в доспехах, безрезультатно ища прошедшую навылет пулю. Жирослав стоял рядом и очумело рассматривал осыпавшие доспех опилки из пробитой доски, имитирующей щит. Злыдарь попрежнему молча восседал на коне, но его и так грубое лицо, казалось, окончательно окаменело. Малыть тоже, не слезая с коня, не отрываясь, смотрел на продырявленные доспехи, а его щеки заливала какая-то нездоровая бледность.

– Хм… лепо, – проговорил озадаченный князь, рассматривая дыру в брони, – действительно, куда как лучше стрелы бьет!

– Ей-ей, колдовство сотворили! – перекрестившись, ляпнул какой-то дружинник, и некоторые его коллеги своими возгласами его поддержали.

– Ты думай, о чем мычишь! – грубо одернул его Злыдарь. – В монастырь попадешь – там будешь о колдовстве талдычить да ладаном дымить!

– Не богохульствуйте! – смирил разгоравшийся конфликт Анфим, навряд ли сам во что-то верящий.

Когда все немного успокоились и отошли от увиденного и услышанного, начался более конструктивный разговор.

– Князь-батюшка, не то что стрелы, копьем, на всем скаку так прошить доспех далеко не каждый твой дружинник сможет! – подал голос «правая рука» воеводы, сотник Малыть.

– Чую я, много кровушки железка эта попьет, – тихо проговорил восседающий на коне рядом с Малытью десятник Аржанин. – Хорошо бы не русской… – чуть слышно закончил он.

– А ты что думаешь, Злыдарь? – обратился князь к своему дружинному воеводе. – Сгодится на что придумка ента, как ее… пищаль? – с явной гордостью за сына спросил князь своего главного воеводу.

– Ну, что ж, – солидно начал воевода, – для ополчения али обороны в крепостях пищаль княжича сгодится, а для дружинников она ни к чему, пока ты ея полдня заряжать будешь, не успеешь оглянуться, как голову с плеч снесут! Да и тяжкая она очень, вот ежели бы полегче была, то любо было бы с десятка шагов вражину в доспешном облачении с коня свалить, а далее уж по привычке действовать – сулицей да мечом.

– Одна такая пуля может даже двух доспешных за раз завалить, – донесся до княжьих ушей возглас кого-то из дружинников, плотной толпой скопившихся возле поверженных лат.

– Не ожидал, сыне, молодец, – наконец князь обратил внимание на скромно восседавшего на коне подле него сына, – насчет ополчения не знаю, а вот крепостицы, правильно Злыдарь сказал, оснастим, сынко, твоей пищалью. Добрая помощь сидящим в обороне выйдет.

– Как далеко она у тебя бьет? – уточнил князь у сына.

– Прицельно, в ростовую мишень, шагов на пятьдесят, а далее уж можно попасть только по большим скоплениям противника.

– Ничего, и то хлеб, теперь я посмотрю, как они будут, укрывшись щитами, брать мои города… – со злой улыбкой и с явными нотками торжества в голосе во всеуслышание проговорил князь, отчего вызвал в дружине ликование и громкий, слегка нервический смех.

– Только, батюшка, – проговорил я, опомнившись от недавней минуты славы, – все это дело надо засекретить, особенно состав пороха, а то и у наших врагов похожие пищали могут появиться!

– Твоя правда, – согласился князь, – дай бог, Смоленск у стрыя твоего заберем, а там уж я выделю тебе верных людишек для выделки пороха.

При этих словах я во второй раз за сегодняшнее утро поздравил сам себя с хорошо проделанной работой.

– Напомни, сыне, что ты там говорил про обрушение крепостных стен…

Окружающие князя воеводы, сотники и десятники мигом замолчали, заинтересовавшись темой.

– Сделать подкоп под стену или башню, заложить побольше пороха да подорвать, – заявил я как о само собой разумеющемся деле.

– Ха! Всего-то и делов! – обрадовался князь, уже мысленно примеривая на себя роль своего любимого предка-полководца Святослава, покорившего множество племен и государств, включая Булгарию и Хазарию.

Я, словно прочитав во взгляде Изяслава Мстиславича блуждавшие в нем мысли, тут же резко его окоротил:

– Только пороха для подрыва укреплений очень много потребуется, наверное, десятки или даже сотни пудов! А самое главное, порох зреть будет в земле несколько лет. Особые ямы для его созревания делать надо.

От прозвучавших слов Изяслав Мстиславич тут же спустился с небес на грешную землю.

– Ладушки, как только столицу Кривицкой земли возвернем, заложим твои пороховые ямы. Если не мне, так тебе они службу ратную сослужат! – с некоторою грустью в голосе проговорил князь. Тут же он залихватски свистнул, обращая на себя всеобщее внимание, а затем приказал всем седлать коней и возвращаться в детинец.

Я остался очень доволен собой, мой план начал потихоньку претворяться в жизнь. По крайней мере, смоленские земли монголам просто так за здорово живешь не достанутся. Если та же Литва через век станет собирательницей западнорусских земель, то что сможет помешать Смоленску проделать тот же самый трюк столетием раньше? Главное – выдержать первые, самые мощные удары монголов. А после того как их тумены, уйдя из Восточной Европы и берегов Адриатики, в своих диких степях изберут на курултае себе нового великого хана, то назад, к границам Руси, монголы вернутся намного более слабыми. Потому как основные усилия они приложат к окончательному покорению Азии – будут «резвиться» на всем пространстве от Вьетнама до Египта. Во всяком случае, я так считал, исходя из своего знания истории средних веков.

Шумная, возбужденная увиденным зрелищем толпа дружинников вместе с князем и остальными свитскими удалилась. Внезапно повалил крупный снег, заметая конские следы и скрывая из вида лесную опушку, на которой расположился наш импровизированный полигон.

Вместе со мной остались лишь Перемога с дворянами. Да рядом еще маячила переминающаяся с ноги на ногу чумазая пятерка юных химиков, не только помогавших раздобыть производные пороха, но и активно участвовавших в приготовлении конечного продукта.

– Ко мне в услужение, в младшую дворню пойдете? – окликнул я их.

– Ежели родители отпустят, то пойдем, княжич, – ответил самый бойкий из них, – а кем служить возьмешь?

– Пороховщиками, кем же еще?! – недолго думая, создал я для них новую придворную должность. – Пусть ваши родичи с Перемогой переговорят. Служба у вас будет тайная и очень важная. Идите, думайте. – Взмахом руки я отпустил озадаченную открывшимися перспективами ребятню к родителям.

К слову сказать, уже через пару дней пороховщики в полном составе переехали на княжий двор. К тому же все они оказались родными и двоюродными братьями, впрочем, нечто подобное я от этой пятерки и ожидал. Остальные дворяне к новичкам отнеслись спокойно, так как за ровню себе они их все равно не считали. Будущий дружинник, ближник князя, в их понимании заниматься ручным трудом ну никак не мог! Меня такое отношение «старослужащих» к новичкам тоже устраивало. Так как лишней конкурентной борьбы в своем сложившемся подростковом окружении мне в данном конкретном случае явно не требовалось. Наставник Перемога на все эти забавы княжича, хоть и хмурясь, глядел сквозь пальцы.

А голову Изяслава Мстиславича все больше занимали мысли о Смоленске и всё, что с ним связано.

После вербовки юных химиков я долго думал, как уже в Смоленске организовать ямчужную службу. (В том, что Изяслав Мстиславич возьмет обратно Смоленск, сам он ни на миг не сомневался, особенно после прошедшего мора в дружине захватчика. Этой своей уверенностью он заразил и меня.) Наконец, я додумался до простой формулы: «навоз в счет податей». По идее, местные жители не только без всякого принуждения займутся самовывозом столь ценного сырья, но еще и соседское «добро» будут подворовывать. Переговорил я на этот счет с Изяславом Мстиславичем, тот, после долгих раздумий и уговоров, нехотя согласился с таким оригинальным предложением, ведущим к оскудению княжеской калиты. А смоленскому вече эти изменения в податях мотивировать тем, что в городе станет чище. Не забыть при этом упомянуть и про недавно разыгравшийся в столице мор, случившийся от излишней грязи. Тем более вывоз навоза и так практикуется некоторыми городскими жителями с целью удобрения окрестных полей. Поэтому особо ничего не изменится, только появятся особые специализированные пункты приема «органического сырья». Там же будет вестись учет, кто, когда и сколько по весу сдал навоза, эти данные впоследствии будут учитываться при налогообложении смолян. Кстати говоря, кроме навоза аналогичную процедуру надо будет провести и с печной золой. Зачем зазря разбрасываться таким ценным сырьем! Ведь золу можно настаивать и выпаривать с целью получения поташа.

Юные химики-пороховщики должны будут выполнять роль не только главных технологов производства, но и заняться учетом сдаваемого населением сырья. Поэтому я недолго думая составил новый алфавит и цифирь для счета. Это должно коренным образом упростить не только сами как таковые счет и письмо, но и весь учебный процесс в целом.

Накарябанный на восковых табличках деревянной палочкой алфавит, а заодно и цифры от нуля до девяти, был роздан всем дворянам. Подростки с интересом рассматривали поделки своего княжича, первым не выдержал конюший Усташ.

– Изяславич, а что это за буквицы такие странные?

– Это, други мои, новый, измысленный мною упрощенный алфавит и цифирь. С помощью этих букв можно писать слова, а при помощи цифр вести любые подсчеты.

– Цифирь – это верхние закорючки? – влез с вопросом спальник Тырий.

– Да. Слушайте задание: за седмицу новые алфавит и цифирь вы должны будете не только перенести на деревянные дощечки, но и выучить написание и произношение букв и цифр.

Дворяне несколько недоуменно покивали головой, дескать, что делать, если княжич приказывает, то придется выполнять, никуда не денешься. Энтузиазма на большинстве лиц от полученного задания не проглядывалось.

– А теперь слушайте и запоминайте, какими звуками обозначается какая буква. Если кто забудет, как буква произносится или называется цифра, то ко мне сразу спрашивать не бегите, а друг у друга интересуйтесь. Итак, поехали…

Если пороховщики взялись за предложенное княжичем дело с энтузиазмом, то старослужащих дворян удалось заинтересовать новой наукой только с помощью хитрости. Я заявил им, что новый алфавит и цифирь – это, помимо всего прочего, еще и специально изобретенная мной тайнопись и что приказы своим будущим воеводам я буду отдавать как устно, так и письменно, при помощи нового алфавита. Кто же сей наукой не овладеет, то выше десятника пусть не рассчитывает подняться. В итоге все дворяне с невиданным ранее усердием принялись грызть гранит науки, при этом помогая и подстегивая друг дружку.

Обучение моих подопечных продвигалось на удивление быстро. Оно и понятно, здесь не было развлечений XXI века, и значительную часть своего свободного времени они или что-то зубрили, или размышляли над услышанным материалом.

Ранее сам княжич, а также большинство из его дворян получали в Смоленске кое-какое начальное образование. Поэтому учебный процесс проходил довольно быстро, тяжелей всего пришлось, понятное дело, пороховщикам. Понастоящему всеобщее затруднение вызвала на первых порах новая цифирь. Каких трудов мне стоило объяснить концепцию нуля, знают лишь миллионы моих безвременно погибших нервных клеток. Тем не менее лед тронулся! Занятия проводились ежедневно, сразу после утренней тренировки и перед обедом. Еще до отъезда в Смоленск большинство дворян могло бегло читать по слогам и оперировать (вычитать и прибавлять) цифрами до ста. Изяслав Мстиславич к новой выдумке сына отнесся индифферентно, ни поддерживать начинание сына, ни порицать не стал. Вероятно, он следовал еще не придуманной народной мудрости «чем бы дитя ни тешилось…».

Попутно удалось выяснить, что в Смоленске, по нынешним временам, образование можно было получить в таких образовательных учреждениях, как монастыри и церкви, в светских училищах, заведенных еще в начале века, при Мстиславе Романовиче, а также у частных репетиторов (называемых здесь «мастерами грамоты»). Образование стоило весьма дорого, выучиться могли, главным образом, только зажиточные классы: князья, бояре, купечество и духовенство.

Не стоит забывать, что в это время еще не было резкой грани между отдельными группами населения, существовало вече, во время которого боярину было совсем не зазорно обсудить или даже поспорить о чем-то с самыми обычными ремесленниками и другими представителями городского низа – мизинными людьми. Сословные границы оставались размытыми и проходимыми, а сама Русь еще не успела напитаться монголо-китайским деспотизмом и чинопочитанием. Русь все еще оставалась страной неограниченных возможностей. К примеру, чтобы не быть голословным, крестьянин, переехав в город, мог легко стать ремесленником (жестких цеховых гильдий не существовало), начать торговать и со временем превратиться в купца; начав изучать воинское искусство, мог со временем попасть в княжью дружину, выслужиться перед князем, проявить себя и превратиться в боярина, с земельной вотчиной. Конечно, за одно поколение из деревенского смерда превратиться в боярина сложно, но теоретически все же возможно, но уж за два-три поколения – вполне осуществимо!

В перерывах между своими «забавами» я внимательно и с большим интересом слушал отца своего физического тела Изяслава Мстиславича. Князь, при каждой выпадавшей у него свободной минуте, продолжал настойчиво просвещать своего «запамятовавшего» сына о социально-политической жизни Смоленского княжества, да и Руси в целом, в первой трети XIII века.

– Отец, так как же получилось, что Святослав Мстиславич Полоцкий сумел Смоленск захватить? – спросил я.

– Предательство, сыне, смоленские бояре, – он начал перечислять имена изменников, – крысиные хвосты, открыли ворота окольного города дружине Святослава. А с такой воинской силой Святославу ничего не стоило заручиться поддержкой своих неправедных действий на городском вече. В итоге смоленское вече меня изгнало, выбрав себе нового полоцкого князя. А теперь все они плачут, что сила Смоленска стала в Полоцк уходить. Во главу угла при всех решениях полоцкий князь в первую очередь своих, полоцких бояр да купцов ставит.

– А вообще, на вечевые сборы собираются все вольные мужчины – горожане?

– Только главы семейств могут голосовать! Взрослые, но не отделившиеся сыновья в вече не участвуют.

– Понятно с этим. А те бояре, что к нам иногда заезжают, – перебежчики? – уточнил я.

– Не все, но многие, – подтвердил Изяслав Мстиславич. – Начинают прозревать, что не на того скакуна они сели! Если так дальше пойдет, то Смоленск из столичного града скоро превратится в удельный полоцкий городок – вроде Витебска. А глад и мор, что напал на город, только этому в еще большей мере способствуют. Население городское уже в два-три раза сократилось, и люди стали задумываться о том, что их покарал Господь Бог за их вероломное предательство. Хотя мизинных людей тут по большому счету винить нечего. Несколько боярских клик провели к власти моего брата, а простому люду все равно, что хрен, что редька, они особой разницы между нами не видели. А вот теперь, когда их глад и мор как следует проняли, то некоторые из них начинают эту Божью напасть связывать с неправедным вокняжением твоего стрыя, что нам только на руку.

– А что ты намерен делать с боярами-переметчиками, казнишь их?

– Нет, я уже через доверенных людей пообещал их простить, коли они помогут мне вернуть великокняжеский стол. Они клянутся мне в верности и сознаются в том, что посадили на смоленский стол Святослава по собственной дурости и неразумению.

– И ты им веришь? – спросил я с иронической улыбкой на губах.

– В их кошкины слезы о съеденной мышке я не верю. Просто бояре почуяли урон своим прибылям и влиянию от действий Святослава. Поняли, что он принялся полоцких бояр да купцов возвеличивать в ущерб смолянам. Ну а мне-то что? Какая мне разница, каким путем они ко мне возвернулись? Главное – они осознали, что ошибались, что лучше иметь собственного князя, чем отдаваться под власть полоцкого, минского, черниговского, новгородского – да какого угодно любого другого князя, уже имеющего собственное коренное княжество.

Отпив своего любимого ромейского вина, на мой взгляд, весьма сомнительного качества, Изяслав Мстиславич продолжил:

– А вообще, сыне, запомни, что смоленское боярство – это огромный клубок со змеями, и каждая из них ради собственной выгоды готова тебя укусить. Если одна-две будут тебе досаждать – то не смертельно, а вот если они объединятся промеж себя – жди беды, вроде той, что со мной произошла.

– А бояр никак нельзя из города изгнать, пускай бы в своих селах сидели, да там бы и кукарекали, а несогласным – шею свернуть, – изложил я, казалось бы, очевидное решение боярской проблемы.

Изяслав Мстиславич весело рассмеялся, по привычке потрепав меня по голове.

– Да… Как же их изгонишь? Это сделать так же легко, как выловить всех блох с бродячей собаки! Хотя бы взять их воинскую силу – они имеют собственные дружины, которые в совокупности куда как поболе моей будут! Только если еще и всех смолян ополчить, то тогда можно будет попробовать одолеть бояр. А всех смолян ты, опять же, не сможешь ополчить, потому как чуть ли не половина черных людей живет в боярских усадьбах, либо их труд так или иначе связан с боярами невидимыми с первого взгляда нитями. Множество тех же ремесленных мастерских находится прямо в боярских подворьях, туда приходят вольнонаемные мастера и работают на боярина, при этом сохраняя свои вечевые права. И вот подумай, на чьей стороне эти мизинные люди будут – на моей или на стороне своего боярина?

– Если боярин своих людей сильно не неволит, не принуждает к непосильному труду, то будут на боярской стороне. Если, конечно, им князь лучшую долю не предложит…

– Правильно, сыне! А что я им лучшего могу предложить? Сманить к себе да больше гривен платить? В таком разе я быстро разорюсь, а бояре себе новых людишек найдут, со своих же собственных земель, да над князем-дурнем посмеются.

– У них еще и своя земля? – спросил я, поддерживая беседу.

– А ты думал! Все смоленские бояре – богатые землевладельцы, с собственными селами и смердами, в них проживающими. Вот как раз оттуда они людей и найдут, чтобы заселить свои усадьбы, вместо сманенных мною людишек. Не забывай и о том, что через своих торговых людей бояре сбывают продукты со своих владений, а ну как перестанут это делать – и смолянам жрать нечего будет! Да еще вдобавок в возникшем голоде и росте цен во всеуслышание на городском вече князя обвинят! А ты говоришь – их скинуть… Если враждующие меж собой боярские кланы объединятся, то не они под мою, а я под их дудку буду плясать. Только на вражде меж боярами и можно выплывать и являть самостоятельную волю, – грустно закончил свою речь князь.

А я-то умник думал решить боярскую проблему одним кавалерийским наскоком, а тут оказывается, что князь связан по рукам и ногам, реальной власти у него намного меньше, чем у английской королевы! Там ее самостоятельность ограничивают не столько законы, сколько сложившиеся традиции невмешательства в политическую жизнь страны, по крайней мере, такая картинка складывается от просмотра телевизора, а как там на самом деле – доподлинно неизвестно. А в Смоленске первой трети XIII века все кристально ясно – князь выступает реальной декоративной фигурой, с полутора сотнями дружинников. Как впоследствии я узнаю, смоленских князей даже изгнали из собственного детинца! По официальной версии в 1150 году князем Ростиславом Мстиславичем он был передан смоленскому епископату. Не думаю, что это произошло добровольно, чувствую, здесь не обошлось без нажима со стороны бояр. А теперь смоленский князь со своими дружинниками вынужден жить даже не то что не в детинце, но и вообще за пределами окольного города, за городскими крепостными стенами. И, как оказалось, дружина князя – это пшик, по сравнению с объединенными боярскими дружинами и смоленским ополчением. Хотя сейчас, из-за приключившегося в северо-западных русских землях глада и мора, баланс сил сместился в пока еще неизвестную точку и нарушен. Ну а про Смоленск и говорить нечего, тут в моем лице пребывает огромный неучтенный фактор, масштаб которого потенциально может сравниться с целой бомбой, причем атомной. Хе-хе! Еще посмотрим, чья возьмет!

Первого марта, точнее говоря, первого бересня, так здесь назывался март месяц, отметили наступление нового года[5]. Отпраздновали этот праздник скромно, так как уже на следующий день выехали в путь-дорогу, в стольный град! А началось все с получения из Смоленска давно ожидаемой князем вести.

В тот день, по случаю наступления нового года, князь устроил традиционное застолье, которое, еще не успевши толком начаться, оказалось прерванным. Я сидел подле князя, когда услышал громкий разговор в сенях. Разговаривали стоящий на страже дежурный десятник Бронислав с каким-то незнакомцем. Князь, прислушиваясь, тоже заинтересовался незваным гостем.

Не прошло и минуты, как дверь в гридницу распахнулась, в проходе появился десятник, а за его спиной выглядывал мужчина лет двадцати пяти. Его одежда была покрыта изморозью и в то же время источала крепкий запах конского пота. Говор в гриднице тут же смолк, все обернулись в сторону вошедших.

– Княже, гонец к тебе от боярина Дмитра Ходыкина, – громко произнес Бронислав, с трудом подавливая на своем лице довольную улыбку, и отступил на шаг, освобождая гостю дорогу.

Гонец вышел из-за спины десятника, поклонился князю. На нем была шапка из волчьего меха, в сером ворсе еще блестели нерастаявшие серебристые льдинки.

– Гонец из Смоленска я, от боярина Ходыкина, – просипел он своим простуженным горлом, переминаясь с ноги на ногу.

– Давай послание от боярина, – князь повелительно потянул вперед руку.

– Велено есчо на словах сказать, княже!

– Ну, реки, что там тебе велено?

– Святослав Мстиславич сбежал из Смоленска вместе со всей своей дружиной, а люд смоленский на собранном вече выкрикнул твое, Изяслав Мстиславич, имя! А вот и грамоты от бояр, мои слова подтверждающие! – с последними словами он подошел вплотную к князю и протянул ему опечатанные берестяные свитки.

В ту же секунду гридница буквально взорвалась громогласным ором. Все присутствующие повскакивали с лавок, смеясь и улыбаясь, начали обниматься друг с другом. Князь же, читая про себя переданные ему послания, восседал на своем стольце с блаженной улыбкой на устах.

Еще только-только занималось морозное утро и над Зароем в небо поднимались столбы белого печного дыма, а весь княжий двор уже был готов к немедленному отъезду. Открытые настежь ворота детинца и посада выпускали наружу груженые неповоротливые возы. Отстояв благодарственный молебен в церквах, казалось, весь Зарой вышел провожать отбывающего в столицу князя.

Впереди, под княжеским стягом двигалось дружинное войско, подпираемое сзади длинной цепочкой обоза. Во время всего похода оружие вместе с доспехами везли на возах. Меня такая беспечность сильно напрягала всю дорогу, но от моих слов и попыток исправить такое положение дел князь лишь отмахивался. Несложно догадаться, что произойдет, случись в дороге засада. Дружинники князя были вооружены по минимуму – мечами, саблями, топорами, стрелами и ножами-засапожниками. Да, еще с собой на конях везли трубы и бубны, намереваясь их использовать по назначению в случае тревоги. А островерхие шлемы с забралами и личинами, кольчужные железные сетки для защиты щек и затылка, брони, кольчуги, щиты, копья, рогатины, сулицы, оскепы и топоры путешествовали отдельно от своих хозяев. Свою безалаберность князь мотивировал тем, что, дескать, так завсегда было принято ходить в походах.

Кроме оружия и доспехов на возах везли прихваченный в дорогу съестной припас, в возках же передвигался и весь «гражданский персонал» – княжеские служащие, челядь, немногочисленные женщины и дети.

Вечером, прямо на опушке леса, облитой мертвящим лунным светом, разбили лагерь. Вместе со своими спальниками я зарылся в возке, словно мышь, укутавшись с головой шубами. Но, к своему удивлению, переночевал вполне нормально, ничуть не замерз!

Глава 2

Смоленск. Весна 1233 года

Путь из Зароя до Смоленска пролегал по замерзшим руслам и берегам рек Ипуть и Сож. Конный авангард дружины с трудом пробивал путь в рыхлых сугробах. Затишья в лесах сменялись воющими ветрами на равнинах. Редкие безлесные оазисы, занимаемые городками, погостами да весями (деревнями), сменялись на всем протяжении пути абсолютно непролазными лесными дебрями.

У меня складывалось впечатление, что мы пересекаем не обжитую человеком местность, а какую-то глухую, дикую тайгу. Среди пород деревьев доминировали ель, береза, сосна и дуб. В этом не тронутом человеческой деятельностью лесу особенно колоритно смотрелись старые, достигшие колоссальных размеров деревья; поскрипывая и раскачиваясь на сильном ветру, они могли под собственной тяжестью обрушиться на головы путников в любую секунду. Из-за этого я ощущал себя крайне неприятно, постоянно ожидая обрушения ближайшего на пути следования угрожающе раскачивающегося исполина. Остроту восприятий добавляли то и дело попадающиеся на пути следования уже сваленные природными силами деревья-гиганты, частично прогнившие и проросшие молодняком.

И в то же время такая буйная растительность не могла не радовать. Монгольская конница по территории княжества сможет передвигаться не там, где ей захочется, а лишь вдоль немногих, строго заданных маршрутов. Большинство сухопутных дорог проходило вдоль берегов рек летом, а зимой по их замерзшему руслу. Стоило лишь перегородить засеками угрожающие направления – и уже полдела, считай, сделано, враг задержан и локализован. А далее к наметившимся местам прорыва подвести мобильные резервы ставки ВГК – и всё, монголы встанут, даже без использования огнестрельного оружия. Главное не выходить биться с их войском в чистое поле, как наши князья, по дурости, привыкли делать. А если к тому времени удастся создать аналог гуляй-городов с артиллерией и стрельцами, то можно будет от монголов не только обороняться, но и успешно их атаковать.

Подобного рода размышления занимали меня всю дорогу. Но вот, наконец, перед моими глазами предстала столица княжества, один из древнейших город кривичей, Смоленск! Главная часть города (окольный град) лежала на левой стороне Днепра, она была окружена глубоким восьмиметровым рвом и высоким, тоже примерно восьмиметровым валом, с деревянными стенами и башнями на его вершине. Из-за этих громоздких фортификационных конструкций едва просматривались верхушки внутригородских зданий, и лишь только старый детинец был хорошо виден, гордо возвышаясь на Соборной горе куполами храма. В нем красовалась церковь Успения Божьей Матери – духовный центр и кафедральная церковь княжества.

Деревянные стены на вершине вала были сделаны из дубовых брусьев, уложенных срубом в виде четырехугольников (городен), набитых глиной изнутри и ей же обмазанных снаружи. Стены имели ширину от двух до шести метров, высоту от трех до пяти метров и наверху снабжались боевым ходом, прикрытым снаружи бревенчатым бруствером. Как чуть позже выяснилось, бруствер на Руси обзывался «забралом». В «забрале» были сделаны бойницы, через которые защитники могли расстреливать штурмующих. Сверху стены покрывали двускатной крышей, опиравшейся на бруствер с внешней стороны и на столбы с внутренней стороны. Бруствер-забрало был сделан чуть выступающим вперед, за плоскость стены, наподобие европейской машикули, которая здесь называлась по-русски просто и доходчиво – «обломом». Этот облом позволял стрелять не только вперед, но и вниз, к подножию стены.

Подобные этим укрепления, как я предполагал, будет весьма трудно разбить выстрелами из малокалиберных орудий. Здесь потребуется самая настоящая осадная артиллерия, желательно века этак из семнадцатого-восемнадцатого. Интересно, как сейчас умудряются такие укрепления брать? Если отбросить предательства, подкуп и иные подобные хитрости, а исходить только с чисто военной точки зрения. Стены эти на высоком валу тараном не возьмешь (если только одноуровневые с окружающей местностью ворота), подрыться под них тоже проблематично и сжечь весьма трудно, так как они все обмазаны глиной. Сейчас, при первой прикидке, мне приходило в голову пока лишь три способа: первый – многомесячная осада на измор; второй – поджог города изнутри, при помощи метательных машин, забрасывающих за городские стены горящие снаряды; третий – штурмовка самого слабого места в обороне – крепостных ворот, при помощи хорошо защищенного от внешних воздействий (стрел, камней, огня) тарана.

Окольный город для князей с дружиною был закрыт. Уже чуть ли не полвека в стены окольного города по возможности горожане старались не допускались крупные воинские формирования. Князь мог свободно посещать город, но лишь при сопровождении его персоны небольшими отрядами воинской свиты. Поэтому мы, двигаясь по Пятницкой дороге, въехали не внутрь самого города, а в одноименный Пятницкий острог. От Старого окольного города его отделяла крепостная стена и овраг с ручьем. При этом внешние крепостные стены острога были ничуть не слабей стен окольного города. И вообще для внешнего наблюдателя Пятницкий Острог и Окольный город сливались в единое целое фортификационное сооружение.

Сегодня с утра, с места последней ночевки на расстоянии поприща[6] от Смоленска, дружинники наконец-то облачились и вооружились согласно «штатам военного времени», нацепив на себя все имеющиеся у них доспехи и вооружившись до зубов. Хоть Святослава с его войском в Смоленске не было, но Изяслав Мстиславич желал произвести со своей дружиной хорошее впечатление на горожан.

Князь нарядился в фиолетовый кафтан на меху, стянутый широким золотым поясом, обулся в сафьяновые, с серебряной насечкой сапоги, красное корзно заколол на груди большой запоною, на голову надел кунью шапку с красным верхом.

Как только замаячил над Днепром стольный град князей Ростиславичей, по большаку стали попадаться крестьянские возы. Мужики, уступая дорогу, торопливо съезжали на обочины, снимали шапки, кланяясь проезжавшему в голове отряда князю, со страхом разглядывая вооруженных воинов.

У ворот окольного города князя с искренним, а скорее всего с напускным радушием встречали пестро разодетые бояре.

– Со счастливым прибытием, княже! – с угодливыми улыбками приветствовали они Ростиславича.

Дружинники, привстав на стременах, высматривали в толпе встречающих знакомые лица, здоровались и громко смеялись.

Толпы смолян с приветственными криками встречали Изяслава Мстиславича и его дружину. Бил в набат вечевой колокол на Торгу – главной вечевой и рыночной площади города. И Торг, и набережная с причалами у Днепра располагались обособленно от остальной части города, находясь сразу за Пятницким острогом, за пределами мощных городских и острожных стен. Торг был отделён от совсем никак не укрепленной набережной лишь линией хилого тына (частокола). Именно сюда и стекался народ на общегородское вече по случаю повторного вокняжения на отчем столе Изяслава Мстиславича.

Горожане с интересом разглядывали старого-нового князя, его воев, значительная толика общественного внимания досталась и юному наследнику князя. Сразу, первое, что бросилось мне в глаза, – это тотальная милитаризация горожан. Становилось понятным, почему полоцкий князь, с ослабленной из-за болезней дружиной, столь скоро и без всякой попытки решить дело удержания своей власти силой, покинул город. Сражаться сотней дружинников против нескольких тысяч вооруженных горожан – то еще удовольствие, можно запросто и головы лишиться. Все половозрелые лица мужского пола – мизинные люди: кузнецы, кожемяки, шевники, мясники, котельники были обряжены в самые разные доспехи (от кожаных до металлических), а в руках сжимали копья, рогатины, луки, стрелы, колы и топоры. Теперь становилось окончательно понятно, почему князья, даже имея собственные дружины, были вынуждены считаться с мнением народа.

Над Торгом, куда мы въехали с территории хорошо укрепленного Пятницкого острога, возвышались купола трех православных церквей – Пятницкой, Иоанна Богослова и Николы Полутелого, а в полусотне метров от храма Ивана Богослова, ближе к берегу Днепра, возвышался типичный такой западноевропейский островерхий шпиль на круглом башенном основании то ли кирхи, то ли костела.

Перемога в свое время просветил меня в смоленском церковном зодчестве, поэтому я все три храма мигом срисовал, а затем сумел их быстро опознать «who is who». «Латинская / немецкая божница» (ротонда) стояла посреди квартала немецкой слободы, огороженной высоким частоколом. Внешний периметр этого немецкого забора одновременно служил отдельным участком внешней линии обороны Торга, составленного из тынового ограждения. Сразу за тыном Торговой площади начинался берег Днепра с причалами. То есть немцы при желании вполне могли послужить своеобразным «троянским конем» при взломе линии обороны Торга. О чем только думают смоленские аборигены? Позднее, в процессе личных контактов, мне станет известно, что обитатели немецкой слободы свою церковь называли несколько иначе. Латинская церковь была воздвигнута и соответственно звалась в честь Пресвятой Богородицы, посему выходит, что смоляне умышленно или случайно напортачили с переводом и «малость» исковеркали название церкви.

Пятницкая церковь высилась у противоположного от немецкой ротонды, восточного угла Торга – близ Пятницкого ручья и Пятницкой проездной башни. Ничем не выдающаяся с архитектурной точки зрения, длиною примерно 18 и шириною 12 метров. Сложена была из плинф. Интересно было другое, церковь была сооружена на денежные взносы смоленского купечества и помимо духовного окормления прихожан также выполняла и некоторые другие, коммерческо-рыночные функции.

Западнее Пятницкой церкви стояла церковь Николы Полутелого, также построенной на деньги купеческого сообщества. Характерны даже сами названия последних двух храмов – Пятницы (покровительница торговли) и Николы (патрон «плавающих и путешествующих»).

В центре Торга была воздвигнута церковь Иоанна Богослова. Это был крестово-купольный, одноглавый, трехапсидный храм, внешне схожий с Заднепровской Петропавловской церковью. Сама церковь Иоанна Богослова и детинец при храме были построены еще при князе Романе Ростиславиче. Но вскоре весь этот комплекс зданий, вся княжеская резиденция была передана в ведение Пятницкой кончаковской администрации. Храм Иоанна Богослова сделался приходским, а при церкви, в здании бывшего княжеского терема, открыли школу. Вот это последнее обстоятельство меня искренне порадовало. Громадье планов, роющихся в моей голове, без множества образованных людей осуществить было просто не реально!

О смоленских церквах можно говорить еще долго, в городе их насчитывалось около двухсот! В основном, конечно, они были деревянные, каменных храмов было только двадцать шесть штук. «Частные» – дворовые или вотчинные церквушки, построенные в подворьях зажиточных горожан, за явным преимуществом преобладали над «общественными» приходскими церквами.

Но что-то я отвлекся! Пока крутил любопытной головой в разные стороны, Изяслав Мстиславич лихо взобрался на специально предназначенный для публичных выступлений помост. Некогда, «в прошлой жизни», этот парапет был высоким теремным крыльцом, теперь же он оказался перепрофилирован в трибуну. Сами теремные хоромы по-прежнему своими крытыми резными деревянными галереями соединялись со зданием церкви Иоанна Богослова, создавая на фоне выступающего поистине одухотворенный, величественный антураж.

Дружинники, по знаку князя, «вздернули» меня на постамент и расположили по его правую руку. Изяслав Мстиславич нервно выдохнул, глубоко вдохнул и начал громко, зажигательно ораторствовать с подобающей случаю речью. В своем выступлении он обвинил полочан во всех смертных грехах, если исходить из его слов, даже недавний мор и глад были не чем иным, как происками погрязших в грехопадении соседей во главе с их князем, совсем не чтившим заветы предков. Потом на недовольные выкрики купцов о распоясавшихся немецких купчинах князь прошелся и по немцам крепким словом, пообещав прижать тех к ногтю, выплатить смоленским купцам все понесенные ими от действий немцев убытки, да и вообще заставить их твердо соблюдать «Смоленскую торговую правду».

Популистские речи князя были встречены «на ура», вернее «на слава». По окончании сего мероприятия смоленский епископ – владыка Алексий – всех благословил и распустил народ по домам, отмечать знаменательное событие – возвращение блудного князя.

По Большой проезжей дороге, тянущейся параллельно течению Днепра, мы с князем и его дружиной выехали с Вечевой площади. Переправились по мосту через речку Чуриловку, миновали стоящую в устье Чуриловки Кирилловскую церковь и окружающую ее поселение Чуриловской слободы и прямиком направились к Свирской горе, располагавшейся западней, между Смоленском и хорошо укрепленным Смядынским монастырем.

Первоначальный княжеский детинец в историческом центре города на Соборной горе, как уже выше говорилось, в 1150 году прихватизировала церковь, «выцарапав» его из рук Мономахова внука – Ростислава Мстиславича – родоначальника династии Ростиславичей, к которой принадлежали все без исключения смоленские князья. Сын «ограбленного» церковью князя, Роман Ростиславич, свой двор разместил за окольным городом, к востоку от устья реки Чуриловки. Там же была воздвигнута церковь Иоанна Богослова. Но и эта территория вскоре перешла под юрисдикцию кончанской администрации Смоленска. Этому акту предшествовала борьба княжеской и кончанской администраций, которая подчас выливалась в вооруженные столкновения. Противоречия начались еще при жизни Романа Ростиславича, который «многие досады прия от смолян». С особой силой они разгорелись после его смерти. После смерти Романа в 1180 году его брат Давид Ростиславич переносит свой двор еще западнее, на Свирскую гору, ближе к Смядыни. После этого возводит свою дворцовую церковь во имя Михаила Архангела (Свирскую). А на территории бывшей княжеской резиденции были воздвигнуты новые городские укрепления, которые в дальнейшем получили наименование Пятницкого острога, так как примыкали к Пятницкому концу и находились вместе с входящей в них территорией под его юрисдикцией. Общая протяженность оборонительной линии Пятницкого острога ориентировочно достигала 1,6 километра.

Сразу за речкой Чуриловкой на Свирской горе стоял княжеский детинец вместе с дворцовым храмом Михаила Архангела. К воротам во главе своего воинства подъехал Изяслав Мстиславич, встречающая его толпа расступилась. Артемий Астафьевич – новый-старый смоленский посадник, руководивший городом еще при Изяславе, но смещенный Святославом, во главе с другими смоленскими боярами приветствовал князя.

Изяслав Мстиславич резко осадил коня, соскочив на землю. Бояре, поснимав свои горлатые шапки, склонили перед князем головы.

– Здравствуйте, господа бояре и люд честной! – произнес князь звенящим от счастья голосом. – Как вы тут без меня жили-поживали?

– Благодарствуем, княже, за добрые слова! Спасибо, княже, за твою заботу! Туго без тебя всем нам пришлось! Дай бог тебе здоровья! – разразились ответными приветствиями вятшие люди столицы.

– Ну, тогда прошу всех вас к себе в гости, на пир честной!

Обросшие бородами лица громко согласились, и под восторженные возгласы все вместе настропалились в терем.

Князь ликовал! Не зря спешил он в Смоленск. Народ смоленский был счастлив его видеть. Другому князю теперь здесь делать нечего. По праву вернулось ему его родовое наследство. А брат Святослав, получив урок, теперь будет сидеть в своем Полоцке и носа сюда не казать!

Изяслав Мстиславич уже прикидывал в уме, как начнет править в Смоленске. Первым делом он уберет с глаз долой всех Святославовых людей. Впрочем, полоцких прихвостней в Смоленске почти и не осталось: они либо подались в бега вместе со своим князем, либо уехали в свои вотчины, а те, что все же остались в городе, сейчас сидели в своих дворах тише воды, ниже травы. Но если они вдруг высунутся, то он их мигом укоротит на голову. Отымет у самых наглых и отъявленных переметчиков все то, что им щедро раздарил Святослав. И отдаст землю верным боярам и дружинникам. Остальных бояр тоже надо слегка умаслить, бросив и им по куску. Эти бородачи, словно скользкие слизни, уже сейчас заглядывают ему в рот и скоро начнут выпрашивать для себя новые подачки.

С высоко поднятой головой шел Изяслав по коридорам своего старого терема. Оставленная Святославом челядь при виде своего возвратившегося князя валилась на колени. А за своей спиной князь то и дело слышал угодливые, до тошноты, голоса смоленских бояр.

– За тобой, Изяслав Мстиславич, теперь будем как за каменной стеной!

– Не посрамим твой славный род!

– На нас положись, княже, в беде не оставим…

Вместе с князем вся шумная толпа ввалилась в терем. В этом деревянном дворце уже вовсю кипела не только социальная жизнь, но и кулинарная – в неимоверных количествах готовилась пища, по случаю возвращения князя затевался грандиозный пир.

В гриднице для всех желающих место не нашлось, здесь разместились только дружинники, наибольшие бояре, городская верхушка, остальные гости довольствовались размещением в сенях. Все стены и потолок помещения были закопчены непрерывно чадящими факелами, или «витнями» как их здесь называли, потому что они были свиты из смоляной пеньки. Столы «заливало» вином и медом, слуги разносили огромные блюда с мясом и дичью. Что меня удивило, так это присутствие на пиру в большом количестве жен и иных лиц женского пола, пришедших на пир со своими мужчинами, и это помимо крутившихся рядом с дружинниками дворцовых сенных девок.

Я сидел за столом по правую руку от Изяслава Мстиславича, первый голод был утолен, бокалы с вином пошли гулять по кругу, а некоторые уже успевшие наклюкаться дружинники принялись угощать друг друга пищей, швыряясь ей через весь стол.

На пиру к уже знакомым мне начальным людям княжеской дружины присоединилась целая кодла смоленских вельмож. За столами величаво расселись представители виднейших смоленских боярских родов: Плюсковы, Ходыкины, Кривцовы, Басины, Жабины, Пивовы, Полтевы, Вошкины, Ходневы, Шестаковы и многие другие. Эту информацию мне на ухо тихо шептал Перемога, указывая на бородачей в горлатых высоких шапках. Все они не только являлись крупнейшими вотчинниками, но и занимались торговлей, хотя за столом присутствовали и чисто купцы. Этим вельможам было по большому счету все равно, кто у них князь, их устраивала любая личность, которая бы проводила выгодную им политику дальнейшей раздачи земель и торговых привилегий. И самое паршивое, они представляли собой силу не только в экономическом измерении, но и в политическом – местные бояре активно влияли на городское вече, посредством так или иначе зависимого от них мизинного люда. И в военном – бояре не только возглавляли отряды городских полков, но и имели собственные конные дружины, чья объединенная мощь в разы превосходила возможности любого князя. В общем, самостоятельность смоленского князя была лишь немногим больше, чем в Новгородской, де-факто боярской республике. Похоже на то, что мне в будущем, чтобы добиться централизации власти, придется пролить реки крови. Веселая, однако, перспектива…

Смоленский тысяцкий Михалко Негочевич, начальствующий над всеми смоленскими ополчениями, ухмыляясь, растягивал свои узкие губы, делая их похожими на змеиную улыбку. Я, конечно, знаю, что змеи не улыбаются, но если бы они могли это делать, то, я уверен, их оскал походил бы на улыбу этого, не к ночи помянутого, Михалки. Думаю, не надо быть физиогномистом, чтобы по мимике лица понять, что этот боярин являлся весьма скользким типом, всегда готовым ужалить.

Пантелей Братонежкич – конецкий староста, или сотский Заднепровского Ильинского конца – вид имел весьма добродушного увальня, этакая душа компании. По словам Перемоги, это веселое состояние боярина было не напускное, балагурил он всегда и везде.

Чуть поодаль от нас сидели все время переговаривающиеся между собой главные смоленские таможенники – купец Терентий Луготич и боярин Мирослав Олексич Чёрный.

Еще важными шишками, на которых Перемога обратил мое внимание, были купец Иван Ручечник и боярин Якун Домажирич – тоже городские выборные, отправляющие посольскую службу.

На этом знакомство со смоленской аристократией прервалось, язык Перемоги от выпитого стал заплетаться, внимание рассеялось. Как только появились гусляры и стали услаждать своим «искусством» гостей, главным образом прославляя отдельных именитых представителей, я не выдержал и по-тихому слинял. С трудом найдя из своих малолетних дворян только спальника Корытя, я отправился в его сопровождении в свою прежнюю комнату. Поводырь мне был необходим, так как о местоположении собственной спальни я, по понятным причинам, даже не догадывался.

Опочивальня наследника смоленского престола располагалась на втором этаже. Окна спальни выходили на расписное гульбище, представляющее собой нечто вроде балконов, соединенных вместе проходами. То есть выходящий во двор второй ярус северной стороны терема был превращен в сквозную пешеходную дорожку, искусно украшенную резными перилами и решетками. Из моей спальной комнаты можно было выйти на крыльцо и спуститься вниз, во двор, или из крыльца прямо пройти на эти хоры, чтобы любоваться подворьем и окрестными видами, открывающимися из-за стены, окружающей дворец. По правую руку был виден сам окольный Старый город с его крепостной стеной, по левую – прилипший к нему Пятницкий острог. Пятницкий Острог возник на месте Торга, «приклеившись» к западной стороне Старого города, на территории между Пятницким и Чуриловским ручьями, впадающими в Днепр. Но эти гульбища и галереи по замыслу «архитекторов» можно было использовать и в оборонных целях, находясь здесь в относительной безопасности, расстреливать из луков вся и всех.

Сама светлица, предназначенная мне, состояла из двух смежных комнат, причем, что особенно меня порадовало, рядом со стеной второй комнаты проходила дымница (труба) от печи, что была установлена на первом этаже терема. Все-таки март месяц на Руси не самый теплый, поэтому вместе с Корытем перетащили широкую лавку, что использовалась вместо постели, поближе к жаркой дымнице. Уложив голову на пуховую подушку и укрывшись кошмой, я моментально заснул.

По пробуждении я принялся изучать свое новое ПМЖ. За ночь помещения дворца сильно выстудились, и было довольно зябко. В слабом, мерцающем свете зажженной лучины облачился в верхнюю одежду при неизменно назойливой помощи своих теней в облике дворян. Посмотрел в окошко и… ничего не увидел. И без того мутная слюда была покрыта белым, непроглядным слоем изморози. Сопровождаемый дворянами, вышел на гульбище – местный аналог балкона. Здесь, прохаживаясь, дежурила пара порядком задубевших на холоде дружинников. При моем появлении они поздоровались, склонив головы.

Подойдя к краю гульбища и облокотившись на парапет, я стал рассматривать окружающий детинец пейзаж. В свете яркой луны и озарившегося восходящим солнцем морозного неба я долго вглядывался в заснеженные крыши княжеского подворья и других виднеющихся за ним построек. Дальше, восточнее, был виден Пятницкий острог, Торг, являющийся по совместительству еще и главной вечевой площадью города. Рядом с ними вырастали дубовые крепостные стены и башни, за которыми медленно просыпался окольный город. Отсюда были видны только верхние этажи домов, крыши и купола церквей. А с противоположенной стороны Торг подпирали речные причалы, обрамляющие берег блестящего, скованного льдом Днепра. Сам теремной храм, дворец, многие другие жилые и хозяйственные постройки были окружены мощной дубовой оградой с могучими воротами.

Неожиданно появился слегка помятый, но зато охмелённый Перемога. По моей просьбе провел экскурсию по терему. Первый этаж начинался с сеней – большой горницы. Здесь, на своих постах, стояли дежурившие круглосуточно княжьи гридни. От сеней налево тянулся узкий переход в княжью трапезную. Направо – еще один переход, по обе стороны которого шли двери множества светлиц, в которых сейчас похрапывали утомленные застольем гридни, в основном из числа командного состава. Рядовые дружинники размещались в стоявшей на особицу Дружинной избе.

На второй ярус терема вела широкая лестница, в конце которой находилась Людная палата. В палате было несколько дверей – справа и слева. Дверь слева вела в светлицы княгини, ныне занятые женской частью терема. Здесь же располагалось и мое место обитания. Правое крыло помещения, со всеми комнатами, занимали князь и его самые доверенные слуги.

Кроме жилых помещений (многие жилые срубные клети были встроены прямо в крепостную стену, окружающую детинец), имелись различные хозяйственные постройки: кладовые, зерновые ямы, амбары, ледники, погреба, медуши. В них хранились зерно, мясо, мед, вино, овощи, а в княжьих кузнях хранились и изготовлялись изделия из металла. Плюс к этому, помимо многих десятков людей – от холопов до дружинников, княжий двор отягощала и иная живность – скотницы с коровами, козами, курами и конюшни, способные вмещать три сотни коней. По сути, княжий двор был целым городом в городе.

– Княжич, – за спиной я услышал знакомый голос конюшего Борислава, – в церковь, на службу надоть идти! Князь тебя кличет!

Изяслава Мстиславича я встретил в теплой, точнее говоря, еле тёплой компании его вчерашних вельможных собутыльников. Прихватив меня за руку, кряхтя и пошатываясь, князь вместе со своими ближниками проследовал по крытым деревянным переходам и направился в дворцовую церковь Михаила Архангела, или еще по-иному ее именовали Свирской церковью.

Внутри церкви, на уровне окон второго этажа находился балкон для знати. Вернее этот балкон правильнее называть «хоры», или по-древнерусски «полати» (синонимы балкон, галерея, настил) – в архитектуре это верхняя открытая галерея или балкон внутри церкви (обычно на уровне второго этажа). В западноевропейских храмах на хорах обычно размещались музыканты, певчие, орган. В православных церквах хоры имели гораздо более широкий набор функций, на них могли располагаться как клирос, так и приделы, подсобные помещения. В дворовых или, иначе говоря, вотчинных храмах, подобно этой церкви Михаила Архангела, хоры предназначались для представителей княжеского рода и высших слоев общества.

Весь молебен, стараясь дышать через раз, по причине соседства с «благоухающей» компанией, я рассматривал на стенах иконы, обильно украшенные (подумать только!!!), золотом, серебром, жемчугом и другими драгоценными камнями! Также стены были украшены темперной росписью и фресками.

По окончании службы, чуть не задохнувшись от ядреного перегара, я все-таки нашел в себе силы продолжить прерванное исследование своего нового ПМЖ. При помощи добровольных помощников, в лице местных бородатых и долгогривых церковнослужащих, я довольно-таки основательно ознакомился с этим дворцовым храмом. Он был построен по указанию Давыда Ростиславича, князя Смоленского, во время его правления в 1180–1197 годы. Как оказалось, здание имело нетипичную для православных храмов этого времени романскую архитектуру – храм был четырехстолпный. Конструкция – четырехгранная башня с тремя высокими пристройками. Фундамент – в основе валуны, уложенные без раствора в вырытую в песке траншею на глиняное основание, поверх валунов выложена кладка из плинф на растворе. Материал стен – плинфа, скрепленная известковым раствором. Нижняя часть стен была присыпана песком. Снаружи на стенах присутствовали рельефные кресты и декоративные арки над окнами и дверьми, а также расписные орнаменты.

Отдельно от княжеского двора, у Чуриловского причала, наличествовали княжеские мастерские. Из Зароя выехали и сменили место жительства обслуживающий персонал (домашние или дворовые холопы) и ремесленники, пополнив число обитателей княжеской резиденции. На подворье обнаружились живыми и невредимыми, к моей радости, княжеские ремесленники-холопы – кузнецы, специализирующиеся на производстве вооружений и доспехов.

Из стен княжьего дворца, при помощи здесь же обретавшегося чиновного люда, проистекало управление целым княжеством с его городами и селами/погостами.

Рядом с дворцовым комплексом то там, то здесь были разбросаны защищенные мощным дубовым тыном дворы-усадьбы других смоленских князей Ростиславичей и некоторых худородных бояр и купцов (знатные вельможи предпочитали селиться за стенами окольного города). Впрочем, сейчас рядом с княжеским дворцом никого из князей Ростиславичей не наблюдалось (из-за мора и переворотов князья разъехались, как говорится, от греха подальше, по своим наследственным уделам).

На следующий день мы вместе с князем в неизменном сопровождении толпы свитских бояр, слуг и не менее многочисленных дружинных командиров направились на правый берег Днепра, в так называемое Заднепровье, обследовать Ильинский/Городенский конец (Заднепровский острог), где располагалась вторая княжеская резиденция.

Второй действующий княжий двор находился на берегу речки Городянки у церкви Петра и Павла (Петропавловская церковь). Церковь соединялась гульбищами со вторым этажом огромного деревянного дворца.

Как и следовало ожидать, первым делом, сразу по приезде в Заднепровский дворец, мы вместе с князем и его ближниками героически отстояли на хорах Петропавловской церкви многочасовой торжественный молебен. Главный городской Успенский собор князем и его семьей традиционно посещался лишь по большим религиозным праздникам (вроде Рождества, Пасхи). Церковную службу вел сам глава Петропавловской церкви отец Арсений.

Петропавловская церковь была возведена во времена правления (1125–1160 годы) смоленского князя Ростислава Мстиславича, внука Владимира Мономаха. Церковь лично освятил первый смоленский епископ Мануил. С архитектурной точки зрения церковь Петра и Павла представляла собой классический одноглавый крестово-купольный четырехстолпный храм с примыкающими тремя высокими апсидами и главой на массивном двенадцатигранном барабане, опирающемся на квадратный постамент. Внутри церковь была украшена красивыми разноцветными фресками и процарапанными надписями-граффити, некоторые из них принадлежали князю Ростиславу Мстиславичу – строителю храма.

Построена Петропавловская церковь, как и большинство церквей этого времени, из узких глиняных кирпичей – плинфы, скрепленной известковым раствором. В фундаменте были заложены булыжники на глине. Наружная декоративная отделка строения была достаточно скромна и аскетична. Она выражалась лишь в поясе небольших арок, вертикальных выступах в виде лопаток и пилястр, а также полуколонн.

По окончании молебна, следуя недавно приобретенному обычаю, я изучил и облазил все подворье. На территории Городенской княжеской резиденции во множестве присутствовали хозяйственные постройки: хлев, амбары, погреба, а также хранилось несколько сотен стогов сена, для обеспечения припасом многочисленной дружинной конницы. В этот же Заднепровский правобережный двор свозились и все натуральные дани – сани, битком набитые рыбой и головами воска.

Затем, ближе к вечеру, под моим присмотром слугами была убрана и приведена в приемлемое состояние моя здешняя опочивальня. Она мне, кстати говоря, очень понравилась. Мои здешние хоромы состояли из двух небольших комнат: передняя (сени) комната впоследствии служила кабинетом. И потом когда я несколько позже переехал сюда на ПМЖ, то мог спокойно выбираться из своей комнаты, следуя до домовой церкви и не выходя при этом на улицу, двигаясь переходами через ныне пустующие женские хоромы, предназначенные княгине и детям.

Сегодня я еще успел перед сном, естественно, вместе со своими дворянами (куда ж без них!), посетить топившуюся по-черному баню! Но, к своему немалому разочарованию, там я не столько вымылся, сколько перепачкался золой (мыла-то не было, поэтому натирались смесью золы с песком). Тем не менее впечатлений и в этот день я поднабрался под завязку, поэтому завалился спать без задних ног.

Через несколько дней шумной толпой мы вернулись из Заднепровья обратно в Свирский дворец, считающийся в здешней дворцовой иерархии главным.

Духовник Изяслава Мстиславича, что теперь вновь стал служить при домовой (дворской) церкви Архангела Михаила, отец Варламий, как уже говорилось, по совместительству был еще и моим духовным отцом. При общении с ним я не столько исповедовался в грехах своих тяжких (таких, как чревоугодие, зависть и в том же роде, при этом не поминая ни словом о реальных психико-душевных проблемах), сколько изучал латинский с греческим. Особенно тяжело, по понятным причинам, мне давался греческий. Хорошо хоть, что значения очень многих греческих слов мне раньше были известны – аристократия, архив и другие. И даже, о ужас, я по старой памяти занялся новым словообразованием, придумав, например, непонятное на непросвещенный взгляд слово «баллистика».

В общем, с Варламием мы занимались привычным чередом, заведенным еще в Зарое. При этом я, по мнению Варламия, во всех науках прогрессировал на удивление быстрыми темпами. Он даже признался князю, что уже скоро не будет знать, чему еще княжича учить! Ну, да у меня по этому поводу имелись собственные мысли, которые я намеревался в ближайшее время реализовать на практике. А у Варламия, кроме языков, мне уже, действительно, нечему было учиться!

А вообще, Смоленск сейчас являл собой довольно печальное зрелище. Народное столпотворение по поводу появления нового-старого князя Изяслава Мстиславича, в первый день нашего приезда создавшее у меня ложную иллюзию многолюдности столицы, рассеялось, как дым, в первые же мои выезды в город. Так неприглядно на столице сказывались последствия многолетнего голода от неурожаев и морового поветрия, обезобразившие и опустошившие некогда величественный и один из самых крупнейших городов Руси.

Главная городская рыночная площадь, или просто Торг, совмещенный с бревенчатой речной пристанью, выполнял еще и функции места сбора общегородских вечевых собраний. Сейчас же, когда я ее медленно пересекал верхом на коне в компании Перемоги и нескольких гридней, моему взгляду открывалась совсем не радостная картина запустения. Торговые ряды, окружавшие полукругом площадь, почти не функционировали. Прогнившие, растрепанные лавки с сорванными дверями понуро стояли нараспашку, являя всем прохожим свои пустые, черные зевы. Вялая торговля велась лишь в двух десятках лавок из более чем сотни наличествующих. По рынку бесцельно, еле волоча ноги, бродили какие-то невзрачные личности, кучкуясь и переговариваясь о чём-то друг с другом.

Общая обстановка была совсем унылая. Не было слышно ни смеха, ни детских криков, ни громких, зазывающих призывов купцов, ни азартного, до ожесточения, торга, неизменно возникающего между покупателем и продавцом. Лишь где-то на периферии сознания слышалось жалобное мычание коров и недовольное, нервное похрюкивание свиней. Перемога тоже услышал эти звуки.

– Должно быть, животинку сюда на продажу али на убой пригнали. Слышишь, княжич, из хлевов ветер доносит?

Я молча кивнул наставнику, переведя взгляд на здоровавшихся со мной монастырских чернецов Смядынского монастыря, уверенно рассекающих по улице в своих черных балахонах.

– Видать, с монастыря скотину пригнали! – тихо проворчал Перемога, когда мы разминулись со стайкой монахов. – Точно! Мычат от монастырских амбаров, – еще раз прислушавшись, сделал он однозначный вывод.

«Кому война, а кому мать родна», – только и подумалось мне, но вслух ничего не ответил. Я смотрел на полоску серого неба, незаметно сливавшуюся с грязным, лежалым снегом. И все это на фоне покосившихся, черных от времени зданий, оккупированных вольготно усевшимися на заборы и коньки крыш стаями каркающего воронья. Мрак, одним словом!

Поблуждав так по городу, в сгущающихся сумерках мы повернули своих коней на выезд из этой обители скорби и печали. У Изяслава Мстиславича на подворье было куда как живей и веселее, – сделал я однозначный вывод.

На седьмой день моего пребывания в Смоленске распорядок дня в основном вернулся на круги своя, в привычную, еще по жизни в изгнании, в Зарое колею. Этому не очень приятному для меня обстоятельству весьма поспособствовал приставленный к моей особе пестун Перемога. Дело он свое знал, поблажек почти не давал, вот и сейчас Перемога инструктировал своего главного подопечного.

– Не так, княжич, смотри на меня, как надо, – говорил пестун, чье тело уже принимало боевое положение, – движения делай мягше, и локоть правой руки сильно вверх не задирай.

Следуя этим несложным инструкциям, я отпустил натянутую тетиву, стрела глубоко вошла в тело полуметровой круглой мишени.

– Хватит, дядька, сам видишь, в мишень я попадаю, давай лучше меня на мечах пообучай.

Учиться стрелять из лука было откровенно лень, особенно в свете вынашиваемых мной планов по изготовлению арбалетов и ружей.

– Верно, попадаешь, – согласился Перемога, – но до настоящего лучника тебе еще лет пять ежедневно заниматься стрельбой надоть. Тогда с такого расстояния будешь не в чурбак попадать, а в самый глаз белки. А мечами после обеда займемся!

– Некогда будет. После обеда уеду по делам! Так что давай напоследок на мечах разомнемся.

– Дела, дела, – передразнил Перемога меня, – дела твои должны быть в ратном учении токмо!

– Перемога, не забывай, что я не только воин, но и князь, – парировал я возражения дядьки-пестуна, – а князьям надо уметь не столько в беличий глаз попадать, сколько разумно управлять своими людьми. Так что не бурчи!

– Куда ты хоть собрался? Князь, кстати, тебя отпущал? – недовольно сверкнул глазами наставник.

– Отец знает. Кузнецу хочу самострел особый заказать.

– Тьфу… – от досады сплюнул Перемога, – на кой ляд он тебе нужён? Ежели ты был бы косоруким неумехой, то да, а так лук во всех делах ратных для тебя и лучше, и сподручней будет, особливо верхом на коне.

– Скажи-ка мне, дядька, – спросил я, хитро прищурив глаза, – а ты закованного в добрую броню воина стрелой сможешь пробить?

– На совсем краткое время оглушить, сбить с ног, нутро чутка отбить – то да, – рассуждал Перемога, – если броня на самом деле добрая, то пробить ее стрелой можно, если только совсем в упор стрелять, и то как повезет.

«Правильно, – подумал я, – особенно если учесть, что в наконечниках стрел редко используют закаленную сталь, а в основном мягкое железо».

– А мой самострельный болт пробьет, – продолжил я пикировку, – потому как сила натяжения самострела много выше, чем у лука.

– А вот тут ты, княжич, – хитро улыбнулся Перемога, – не совсем прав, поэтому я и говорю, что учиться тебе надо стрелой в глаз белки попадать. А нужда будет, так тому же рыцарю в глаз иль другую бездоспешную щель, как той белке, всадишь. И никакой самострел тебе не надоть будет! – сказал пестун и с торжеством посмотрел на меня.

– Так самострел я буду делать много мощней нынешних, – я говорил тоном человека, абсолютно уверенного в своих словах, – а во-вторых, ими можно будет вооружить ополченцев, ведь мало кто из них хорошо луком владеет, а самострел в самый раз им придется. Бьет мощнее лука, а обучиться стрельбе за день можно.

– Ну, – Перемога почесал затылок, – коли так, то да… хотя, с другой стороны, не особо хорошо выйти может.

– Ты это о чем? – спросил я у засомневавшегося пестуна.

– Опаска меня берет. Самострелы смердам выдавать… о таком я еще и не слыхивал. Хотя, – Перемога махнул рукой, – сколько энтих самострелов будет, несколько десятков погоды на бранном поле не сделают! По разу пульнуть успеют, десяток воев завалят, а потом за топоры, как привыкли, схватятся. – Тут он опять задумался. – Но урон лишний самострелы врагу нанесут. А в битвах пустяков не бывает, потерять в начале боя десяток добрых воев для супротивника может уже через час стать той не хватающей для победы последней каплей. Так что дело ты задумал верное, одобряю.

«Да ты, дядька, прям философ, знал бы ты еще, что арбалеты будут, по моим планам, исчисляться не десятками, а сотнями. И в ополченцы я планирую брать не взбалмошных вечевых горожан, а самых распоследних крестьян и холопов. Только бы производство запустить да деньжатами разжиться», – подумал я, но не стал озвучивать столь крамольные мысли. Согласился пестун со мной, вот и ладно.

Не успел я расстрелять из своей тулы все стрелы, как самые пронырливые, тренирующиеся вместе со мной дворяне тут же побежали к мишени и быстро принялись выдергивать стрелы, видать соревновались, кто больше стрел княжичу принесет.

Далеко идти, чтобы заказать изготовление арбалета, не требовалось. Князь имел собственную кузню с домницей и лучших мастеров. Я по вышеозначенному вопросу обладал главным образом лишь теоретическими знаниями, но сдаваться не собирался. Пошли вместе с Перемогой, никого из дворян с собой брать не стал, чтобы не создавать излишней сутолоки и шума.

Если с устройством ложа мы разобрались довольно быстро (винтовочной формы, с эргономичным прикладом), то с замком и воротом случился полный завал.

– Впервые слышу, чтобы на самострелах дуги из уклада[7] делались! – воскликнул удивленный Перемога. – Составная дуга из дерева и рога, как у луков, то да, есть такое, а из уклада… – растерянно взревел Перемога, а находящиеся рядом мастера согласно поддакивали.

– Кроме того, из железа будем делать несущую часть ложа, а также натяжной реечно-редукторный ворот, – бодро заявил я, чем окончательно добил всех присутствующих при разговоре.

– А чьи, княжич, мне прикажешь укладные мечи на дуги к самострелу переводить? Ты, Изяславич, верно, не знаешь, чтобы хороший меч из уклада выковать, нужно дорогое немецкое железо не один день перековывать! – возмущенно вопрошал старший кузнец.

Я на краткий миг задумался, вспоминая самую простую из известных мне технологий получения стали, а потом выдал:

– Точных пропорций не знаю, но попробуй смешать чугун… э… вы вроде его свиное железо называете и за ненадобностью, если оно в горне образуется, вместе со шлаком выбрасываете… – Когда все разобрались, о чем идет речь, я продолжил: – Так вот, чугун надо с мягким кричным железом переплавить, в запечатанных горшках, без доступа воздуха. Хотя в следующий раз можно будет попробовать вовсе обойтись без чугуна, должно хватить и простой железной крицы. Надо будет и так и этак испытать. Так вот, очень важно добавить в горшок известь – для удаления из металла вредных серных и других примесей. Глину горшечную надо использовать огнестойкую, керамическую. Правда, чтобы чугун расплавился и закипел, вам придется попотеть, ему жара надо больше того, чем вы используете сейчас для расплавки железной руды.

– Уголь в горшок кинуть?

– Не надо, нам хватит и частиц угля, содержащихся в дыму! Достаточно будет, если вы просто горшок будете обжигать в угле. В начале разогрева крышку тигля можно держать открытой, но как только его содержимое, то есть железо или железо/чугун, начнет плавиться, горшок нужно будет плотно закупорить, а то от переизбытка угольного дыма мы вместо уклада получим чугун!

Как я впоследствии убедился, на Руси не знали и не применяли тигельного способа получения стали. Не встретился мне и способ цементации (то есть науглероживания поверхности или всей массы железного изделия), если не считать закалки клинка в крови животных.

Железо получали в сыродутной печи (или в домнице), смешав и переплавив древесный уголь и руду. Полученную железную крицу помещали в кузнечный горн и засыпали углем. При нагреве происходило науглероживание железа, в определенный момент кузнец вынимал крицу и охлаждал ее в воде или снегу. Сталистая поверхность крицы получала закалку и становилась хрупкой, кузнец оббивал ее молотом, при этом сталистые чешуйки отлетали от корки крицы. Их собирали и повторяли операцию, пока вся крица не закончится, превратясь в стальные пластинки. Затем эти пластинки обычным способом сваривают между собой. Так, долго и трудно, с огромным расходом материалов, получалась сварочная сталь (уклад).

– Хм… попробуем спытать, – неуверенно пробубнил старший кузнец. – Придется особую горшечную печь для этого сложить.

Тут же все присутствующие разом принялись обсуждать идею княжича, позабыв, для чего они вообще здесь собрались. Появились гончары, и приутихшее было обсуждение разгорелось с новой силой. Как мог, я описывал знакомый мне лишь теоретически процесс тигельной плавки стали. Начали раздаваться вопросы, откуда это княжичу известно, но я ничего определенного ответить не мог, дескать, предполагаю, что так надо, и всё! При этом все время вставлял волшебное слово «логика». Говорильня продолжалась бы еще долго, но при помощи Перемоги порядок вскоре был восстановлен, и вновь я был атакован вопросами, теперь уже касающимися устройства арбалета.

– А запирающий тетиву замок зачем железный делать, из ясеня ведь проще выйдет?

– А выдержит ли он давление тетивы в два-три десятка пудов, а? – подначил я мастера.

– А на шо такая тугая нужна? Ведь самострел мы делаем не крепостной?

– А тех же рыцарей немецких на поле боя ты каким х… останавливать будешь? – закричал я, войдя в раж, окончательно озверев от мастеров. – Сказано вам уклад и железо – значит, из того и делайте! Самострел сначала можно и нужно целиком из дерева выточить, поупражняться со всеми его новыми, диковинными устройствами, а уж потом все в металл перевести. Ясно?!

Перемога неожиданно поддержал своего воспитанника:

– Что, олухи, молчите? Как княжич объясняет, так и делайте!

Мастера сразу потеряли все свои доводы для возражений и наконец приступили к более предметному разговору.

– Тетива должна будет накладываться на роликовый замок. – Пришлось пояснить мастерам свой рисунок на бересте.

Тут же ожидаемо раздалось:

– Что такое ролик?

– Он походит на колесико, вот оно показано на рисунке. Его вам надо будет в действующем самостреле изготовить из уклада. Как вы видите, – я водил пальцем по своему рисунку, – ролик имеет спереди выступ для тетивы, а с обратной стороны упор для шептала, удерживающего ролик от проворачивания под действием натянутой тетивы. Ролик надо посадить на металлическую ось и с двух сторон ось хорошо закрепить, чтобы ролик под напряжением не выскочил из гнезда и в то же время мог бы в гнезде свободно проворачиваться на оси.

По ходу разговора выяснилось, что княжеская кузница самостоятельно может и не справиться, необходимо привлекать сторонних мастеров-замочников (для выделки тех же пружин), а также мастеров-серебряников (ювелиров) – для производства мелких деталей.

«Производственное совещание», но уже с привлечением посадских мастеров было перенесено на следующий день. Я, как мог, объяснял устройство относительно простого и в то же время очень надежного замка. Еще больше вопросов возникло по устройству ворота: он работал по принципу домкрата, представляя собой реечную гребенку, по которой при вращении двигался редуктор. Но кое-как, с божьей помощью и какой-то матери, со всем более или менее разобрались, мастерам были розданы задания.

На следующий день я опять направился в кузню. Местный пролетариат меня встретил настороженными взглядами, не зная, что нового выкинет юный княжич. Их потаенные ожидания в полной мере подтвердились. Не долго я смог спокойно наблюдать за ручной проковкой. Некоторое время я размышлял, как механизировать работу молотобойцев. Прикинув, что мастерить ворот на конной тяге дело слишком долгое, я решил остановиться на простом блоке. Дождавшись окончания расковки слитка, я позвал кузнецов в сени, те было принялись в очередной раз обсуждать устройство арбалета, но я их разглагольствования пресек на корню новым откровением.

– Придумал я, как можно молотить большим весом, прилагая при этом меньшую силу.

В этот момент стоило увидеть вытянувшиеся от удивления лица окружающих. Вглядевшись в них и не заметив во взглядах явного скепсиса, я, вооружившись щепками, принялся объяснять свою немудреную задумку.

– В качестве молота послужит тяжелая чугунная болванка, подвешенная при помощи ремней на деревянных блоках. Удар таким молотом будет получаться сильней не только из-за тяжелого веса болванки, но и за счет большей высоты подъема.

– Только бить такой подвесной молот реже будет, – первым очнулся посадский кузнец, быстро уловивший суть предложенной мною простейшей механизации.

– Зато удары будут много мощнее, а потому лучше будут из железа шлак выгонять, – тут же нашелся я, что ответить. – Делов-то тьфу! Найти бревна, ошкурить их, установить под потолком в ячейках, чтобы могли вращаться, пропустить между ними ремень, отлить болванку потяжелее – и готово! За пару дней управитесь!

– Мысля, княжич, у тебя интересная! – согласился кузнец. – Приспособы для ентого дела не больно хитрые, должно все получиться! Пару дней не пару, но за седмицу точно все сладим!

Забегая вперед, скажу, что только через полгода (!!!), несмотря на мое страстное желание подогнать этот процесс, арбалет, или по-здешнему самострел, наконец-то был изготовлен и готов к применению. Как говорится, если долго мучиться, то что-нибудь получится.

Вот его некоторые ТТХ.

Выполненный в металле ворот вышел довольно тяжелым – порядка 3 килограммов. Хотя при вращении рукояти и требовалось малое усилие, но сам процесс натяжения тетивы до запорного механизма занимал около 20–30 секунд, что, следовательно, обеспечивало скорострельность до трех выстрелов в минуту. Стальные дуги были длиной около 50 сантиметров и вывернуты наизнанку (в противоположную от стрелка сторону), что увеличивало ход тетивы и уменьшало габариты. Вес болта – 70 граммов, длина – 30 сантиметров, наконечник – четырехгранный, древко болта оперено двумя деревянными пластинами. Сила натяжения арбалета не менее 400 килограммов (для сравнения: сила натяжения восточного составного лука порядка 40–50 килограммов; английского простого лука – до 30 килограммов, а мощность современных арбалетов, использующих рычажный взвод типа «козья нога» или вовсе взводной поясной крюк, была в пределах 100–150 килограммов). Но опять же, всем этим вооружением нужно уметь еще правильно пользоваться.

С дистанции до 100 метров болт уверенно пробивал 1,5-миллиметровую стальную пластину (к слову, современный средневековый немецкий арбалет даже миллиметровую стальную пластину не пробивает). Чтобы понять всю убойную мощь получившегося арбалета, достаточно сказать, что ныне самый распространенный доспех воина – это кожаное покрытие с железными пластинами толщиной не более 1 миллиметра, либо кольчуга.

Прицельная дальность стрельбы около – 85 метров, максимальная – до 250–300 метров (в зависимости от погодных условий и рельефа местности). Соответственно, и убойная дальность поражения не меньшая.

Численность дружины Изяслава Мстиславича начала расти как на дрожжах, заполняя остававшиеся вакантные места. Терпящие из-за неурядиц убытки смоленские купцы сильно сокращали или же и вовсе распускали свои отряды. На рынок труда оказались выброшены десятки профессионалов, коих князь по результатам «собеседований» старался устроить под своей крышей. Благо деньги у него еще водились. Когда Изяслав Мстиславич в прошлом году в спешке покидал столицу, то успел захватить с собой всю свою великокняжескую казну.

Поэтому я периодически наведывался в Дружинную избу, знакомясь с контингентом новоприбывших. В помещениях было темно. Хорошую иллюминацию здесь устраивали лишь по праздникам, зажигая стенные подсвечники и паникадила, висящие под потолком. Восковые свечи стоили денег, и понапрасну их не жгли, стараясь обходиться вместо них более дешевыми эквивалентами – дурно пахнущими сальными свечами, лучинами или смоляными витнями (факелами). В избе, как, впрочем, и всегда, царила удушливая атмосфера, что, в общем-то, и неудивительно. Полторы сотни тел в ограниченном, замкнутом пространстве всегда создают удушливую атмосферу. Плюс не очень приятным ароматам способствовали специфические осветители органического происхождения.

Народ кучковался по кружкам-интересам: два десятка дрыхли на лавках, уставленных вдоль стен, кто-то за огромным дружинным столом играл в зернь, или в кости. Но большинство бодрствующих азартно резалось в домино. Кто автор сего «изобретения», думаю, пояснять не надо. Делов-то – заказать у плотников деревянных пластинок с выковырянными точками! Князя вместе с ошивающимися в его обществе более высокопоставленными гриднями и боярами я тоже часто заставал за игрой, набравшей, с моей легкой руки, бешеную популярность. Заразительная, вирусная игрушка получилась. Сначала мы с младшими дворянами «втихаря ею забавлялись, потом эта зараза распространилась на взрослых дворян и младшую дружину, а перед отъездом в Смоленск в домино увлеченно играл, наверное, весь городок Зарой.

Находящиеся в должностях от десятника и выше имели в тереме собственные комнатки и закутки. Остальные дружинники обитали в дружинной избе, весьма похожей на казарму. Первый этаж избы перегородкой был разделен на две части: в одной половине обитали дворяне (детские – вольнонаёмные, и отроки – холопы), в другой, более просторной – гридни. Многие старшие дружинники (бояре и командиры), имеющие жилье в городе, постоянно ни в избе, ни в тереме не жили, появляясь там лишь по делам службы, ну или во внеслужебное время, например, оставаясь переночевать после бурного пира с обильными возлияниями.

После переезда в Смоленск Изяслав Мстиславич слегка реорганизовал свою дружину. Часть дружинников перевел из младшей дружины («гридней») в старшую («бояр»), выдав им жилье в городе, пустующих дворов из-за болезней и голода хватало. А многих дворян, из числа детских (вольнонаемных), Изяслав Мстиславич перевел в более престижную категорию – в гридней (в младшую дружину).

Освободившиеся было вакантные места в гриднице долго не пустовали. Ежедневно на княжий двор приходили группки людей, по одному-два человека, желающие записаться (детские) или запродаться (отроки) в дворяне. Княжеские гридни проверяли воинские умения соискателей, заворачивая большинство претендентов. Тем не менее медленно, но верно дружинная изба и гридница в тереме заполнялись новобранцами.

Все игроки привстали со своих мест и легким поклоном головы поприветствовали мое появление в их обществе. Все чаще в последние дни мне на глаза попадались ранее не известные, новые лица. Я не брезговал подходить к новичкам и знакомиться с ними. Вот и сейчас за столом сидело два парня, принятых, по всей видимости, вчера на службу. Оба во все глаза наблюдали за новой для них игрой, изучая ее несложные правила. Заприметив их еще издали, я сразу подошел к ним и поинтересовался.

– Здорово, дружинники! Кто такие и откуда будете?

Ответил старший:

– И тебе поздорову, Владимир Изяславич. Бывшие купеческие дети[8], два лета служили смоленскому купцу Мытанову, пока он от болезни не преставился. А сами-то мы двуродные братья. Я зовусь Сбыславом.

– А я Елферий, – тут же представился второй.

За соседним столом кто-то хрюкнул, раздались смешки.

– Да какой с тебя Елферий?! Еля – и буде тебе!

– Не! Еще рано ему Елферием зваться! – авторитетно заявил мой старый, заройский знакомец гридень Клоч, повышенный недавно «в звании» до десятника.

Я еще раз окинул взглядом новиков – доходяги, да и только! Голодали, видать, парни!

– Хватит зубоскалить, Клоч! Или ты хоробрствовать вздумал? – откуда-то нарисовался Малк, хоть и оставшийся по-прежнему десятником, но получивший от князя собственное жилье в Окольном городе. – Давно ли ты сам гриднем стал?

Клоч замешкался, не зная, что ответить. Уж больно порубленная и неправильно сросшаяся физиономия Малка да репутация отменного бойца отбивали напрочь у всякого здравомыслящего человека желание вступать с ним в дискуссию.

– Княжич, садись, с нами сыграешь! – послышалось вполне ожидаемое предложение от Станилы, двадцати четырех лет от роду, уже в Смоленске перешедшего из категории «детских» в гридни.

– Забавную игру ты измыслил. Играешь, играешь и наиграться не можешь!

– Ага! – подтвердил Клоч. – Не успеешь оглянуться – и день прошел!

В это время в избу ввалилась пара десятников в лице Аржанина и Бронислава. Дружинники их появление практически и не заметили. Дисциплина та еще!

– Хватит бездельничать! – рыкнул Бронислав.

– Все новики во двор, натаскивать вас будем! – не менее воинственно заявил Аржанин, сведя руки за спиной.

Народ в гриднице потихоньку зашевелился.

– Десяток Твердилы тоже с нами пойдет, поднимайте свои кости и поживее! – злобно оскалился Малк. – Покажите молодым свои умения, а то совсем скоро жиром зарастете!

– А сам Твердила где? – поинтересовался молодой гридень Нежка из десятка Твердилы.

– Где-где? На луне! – заржал во весь голос Бронислав. – У князя в тереме воет, аки волк!

Все присутствующие понимающе заухмылялись. Твердила – это был кадр! Лично я его совершенно трезвым еще ни разу не видел.

Из-за спин гридней откуда-то вынырнули мои младшие дворяне.

– Княжич! – с порога закричал Вториж. – Там, во дворе, тебя барчуки кличут, играть зовут!

– Во что? – с мукой в голосе спросил я.

– Снежная горка подтаяла, снег в лед обратился. Борзо с ней спускаться на салазках стало!

– Не хочу! Без меня обойдетесь! – заявил я тоном, не допускающим возражений.

Вот еще! Не хватало мне по дурости промокнуть по такой погоде.

– А ты что будешь делать? – никак не унимался меченоша.

– Пойду в кузню…

– Мы тогда с тобой! – с решительностью в голосе заявил Усташ.

– Как хотите, можете идти с барчуками поиграть, все равно вас в кузню не пустят, будете у дверей без дела толкаться.

– Ну да! Ну, мы тогда с барчуками за двором поиграем, если что – кликнешь. С тобой будет Усташ.

– Что ты тут раскомандовался?! – со злостью ощерился на Вторижа Усташ. – Или возомнил себя начальным человеком?!

Пикировку приятелей я пропустил мимо ушей, мысли мои переключились на злосчастный арбалет, что пока никак не получалась полностью собрать даже хотя бы в деревянном виде.

– Идите уже! Не мешайте играть! – недовольно крикнул на младших дворян кто-то из заядлых игроков. – Токмо с толку сбивают! – пробурчал он, пересчитывая своим толстым пальцем дырочки в выданных ему костяшках домино.

Возвращаясь в терем с кузни, злой как черт, натолкнулся на бояр, которых я просто органически не переваривал. Очередное совещание с князем у них, видать, закончилось, и теперь они, разодетые, словно попугаи, в парчовые шубы, пошитые золотою нитью, в усыпанных жемчугами шапках, с подвешенными на поясах мечами в богатых ножнах, держа в руках посохи, вальяжно выплывали на крыльцо. Пришлось, соблюдая политес, с ними некоторое время расшаркиваться.

В течение первой недели пребывания в Смоленске я сумел изучить рабочий график великого смоленского князя. Он с первых дней устоялся и далее не подвергался существенной ревизии. Если не случалось каких-то экстраординарных событий, вроде грандиозных попоек и выездов на охоту, то распорядок рабочего дня Изяслава Мстиславича выглядел примерно следующим образом.

Большую часть времени «на рабочем посту» князь проводил в общении с многочисленными смоленскими родовитыми боярами. Они вставали с восходом солнца и дули во дворец. Изяслав Мстиславич в это время, одетый при помощи спальников по заведенной ранее предшественниками традиции, отбывал заутреннюю службу, слушая молитвы своего духовника.

А бояре в это время уже начинали съезжаться во дворец и по цепочке «просачивались» в переднюю княжеских хором. Здесь они усаживались по только им ведомому старшинству на лавки и начинали обсуждать свои дела. Причем отсутствие князя их нисколько не смущало. Такие посиделки проходили по понедельникам, средам и пятницам. Исключение составляли разве что большие праздники, на которых все отдыхали. Ну что поделать, если еще нет ни ТВ, ни Интернета, ни газет, а новости, особенно деловым людям, получать откуда-то надо, вот им и приходится посещать «информационный центр» при княжеском тереме.

Но в первую очередь эти визиты бояр к князю были вызваны тем, что имелся ряд вопросов, решение которых целиком и полностью находилось в компетенции только княжеской власти. Бояре в этих случаях никак не могли действовать ни самостоятельно, ни через вече или еще как-то в обход князя, без его одобрения. Этими животрепещущими проблемами, очень волнующими бояр, были вопросы расширения вотчинных земель, формирования новых погостов, где тиунами и волостелями выступали бы сами бояре-просители либо их родичи, а также получения иных хлебных должностей.

А должностей таких была прорва! Князь назначает бояр воеводами по городам. Из бояр князь выбирал посадников, ведавших судом в городах княжества. Все тиуны – городские и сельские – назначались князем. Тиуны не только являлись управителями княжеского вотчинного хозяйства, но и отправляли судебные обязанности, а также осуществляли чисто полицейские функции, например, тиун на волоке обязан был наблюдать за порядком при погрузочно-разгрузочных работах.

Только таможенники избирались на вече из числа купцов или бояр. Они занимались сбором торговых пошлин, фиксацией ввоза и вывоза товаров с территории княжества. Рядовые сотрудники таможни назывались куноёмцы.

Даже из этого усеченного перечня боярских должностей, отправляющих княжескую службу, становится понятно, что множество бояр являлись в княжеский дворец еще и по долгу службы.

Еще одной, не менее веской причиной частых встреч бояр с князем была группа вопросов, если так можно выразиться, совместной компетенции. Это те вопросы, что не могли быть решены князем самостоятельно, без поддержки общегородского веча. На нем хоть и собиралось все свободное население города, а все же бояре на этих собраниях, беззастенчиво пользуясь своим влиянием на мизинных людей, играли здесь первую скрипку. Как-то всерьёз менять внутренние порядки, издревле заведенные в княжестве, без одобрения веча князь не мог. Он имел право издавать новые постановления, но, прежде чем из княжеской канцелярии выйдет какой-нибудь акт, вопрос предварительно обсуждается, разрабатывается и решается на совещании князя с вечем. А еще предварительно, как показывает здешняя практика, чтобы князю по поднятому им вопросу не осрамиться и не нарваться на отрицательное решение городского веча, лучше заранее подстраховаться и обсудить его в узком кругу, с наиболее влиятельным боярством и епископом.

На дипломатическом поле князь тоже имел ограниченный простор для манёвров. С ним сносятся князья других княжеств, к нему обращаются иноземные правительства и купцы. Он отправляет посольства. Но во всем этом князь участвует не единолично, а вместе с боярами. Бояре подписывали вместе с князем договоры с соседними государями и подобно князю целовали крест в их выполнении. Также бояре отправляют посольскую службу.

Широки полномочия князя в области судопроизводства, но при условии, что князь в толковании споров опирается на соответствующие нормы «Русской правды». Князь мог осуществлять судопроизводство лично или через своих чиновников. Присяжные грамоты пишутся от его имени. Но и здесь, опять же, бояре часто привлекались князем для судебных разбирательств, помогали князю выявить истину в судебной тяжбе. А в провинциальных городах княжества судом вообще заведовали местные посадники. Судебные исполнители именовались «детские». Они арестовывали виновного, взыскивали долги, выдавали должника «головой» кредитору. В их пользу шла часть платы с истца.

Помимо светского существовало еще и церковное судопроизводство. В Смоленске оно вершилось в епископских палатах, на территории бывшего детинца, в присутствии местной знати, игуменов, приходского духовенства (попов) и черноризцев. На этом судилище мог присутствовать и князь.

Сам суд, что церковный, что княжеский, был довольно прост и незатейлив. Церковные или княжеские слуги приводили обвиняемого из мест заключения – городские тюрьмы, поруби, церковные дома или монастыри. Затем вели обвиняемого по центральным улицам города, что позволяло горожанам вволю поизмываться словесными оскорблениями и даже побоями над этим горемыкой. Простой народ набивался в епископальный или княжеский двор, скапливался на окрестных улицах и площадях – количество зрителей напрямую зависело от резонанса данного конкретного дела. Сам судебный процесс не отличался справедливостью и скорее напоминал расправу. Решение по тому или иному делу почти всегда было заранее известно, варьировалась зачастую лишь тяжесть самого наказания. Но в любом случае последнее слово, в зависимости от юрисдикции суда, оставалось за князем или епископом.

А вообще непосредственно до судов, из-за их коррумпированности и предвзятости, доходило мало дел. Стороны пытались решить все свои разногласия полюбовно или во внесудебной форме разбирательства.

Важной функцией, которую, слава богу, у князя еще не успели отнять, была, выражаясь современным языком, регистрация гражданских актов. Князь прикладывал свою печать и скреплял ею коммерческие договоры. Это мне в будущем должно пригодиться, существенно облегчив мою деловую активность.

Близкую связь с князем имело и смоленское купечество, оно было, благодаря обширным торговым связям и поездкам за границу, самой информированной частью общества. Смоленское купечество делилось на сотни, из которых каждая имела своего патронального святого, в его честь строилась церковь, бывшая центром торгового товарищества, хранительницей его товаров. Кроме того, за пределами княжества смоленские гости также могли организовывать общины, как это было сделано в Прибалтике. Во главе этих зарубежных общин стояли сотские, старейшины, к которым прежде всего и следовало обращаться в случае, например, неуплаты гостем долга кредитору.

Церкви при торговых площадях контролировали все торговые меры (веса, объема). Образцовые весовые капи для взвешивания товаров хранились в двух местах: в соборе и в католической (латинской) церкви. Наблюдением за взвешиванием товара (мед, воск, а также золото, серебро и драгоценные изделия) заведовали княжеские весцы, за что получали особую пошлину.

Кроме того, князь является предводителем смоленских ополчений, но последние участвуют далеко не во всех княжеских предприятиях, особенно за пределами княжества. В последний раз земские рати Смоленска участвовали в Липецкой битве, в 1216 году. Князь мог двинуть земские ополчения только с согласия веча, кроме того, на вече проговаривались и другие организационные моменты, в том числе определялись конечные цели похода. Но и это еще не всё! Уже в самом походе смоляне могли на месте стоянки организовать вече, и решить, в случае возникновения каких-то непредвиденных обстоятельств, следует ли продолжать начатое военное предприятие, или лучше от него отказаться, или же изменить первоначальные цели похода. Даже казакам такая вольница не снилась! Водить такое излишне самостоятельное ополчение куда бы то ни было мне совсем не улыбалось.

Тысяцкий начальствует над смоленскими ополчениями и назначается на свою должность князем, но им не может стать человек из дружины князя, а только член местного смоленского боярства. Ниже его стояли сотские, они выбирались самими смолянами. Смоленск делился на концы, представляли их конецкие старосты, избираемые на вече.

То есть так или иначе, а главную военную силу княжества составляло боярство. Смоленские бояре вместе с княжьей дружиной являлись ближайшими советниками князя во всех вопросах военной проблематики.

Но если смоленские бояре, несмотря на всю любовь, питаемую к княжескому терему, все же проживали у себя дома, то про княжескую дружину – гридней и дворян – я промолчу, эти вообще на постоянной основе были у нас «прописаны». Ладно хоть, они в основной своей массе были военными косточками, не склонными к подковерным интригам. Получался не дворец, а прямо-таки большая коммунальная квартира!

Картина получится не полной, если сюда не будут добавлены многочисленные княжеские слуги. По большей части фактически они были привилегированными холопами, то есть рабами, полностью зависимыми от князя, но выполняющими управление от лица князя в его дворцовом хозяйстве, личных уделах и волостях. Такими слугами были, например, ключники, тиуны и огнищане, заведовавшие и управлявшие княжеским хозяйством, удельными или вотчинными землями. Поэтому реальный властный вес таких княжеских «рабов» мог быть поболее многих бояр.

Больше всего беспокойства Изяславу Мстиславичу, да и мне тоже, по нижеизложенным причинам доставляла боярская «шобла», через день собирающаяся в княжеском тереме на междусобойчики. Обсудив свои дела, заботы и тревоги, быстро исчерпав все свои «профессиональные» темы, бояре неизменно переходили к никогда не иссякающему источнику для интересных разговоров – начинали сплетничать, перемывая косточки себе и другим.

Вот типичный и довольно распространенный меж боярами разговор о личности и повадках княжича, дословно переданный мне Вертаком.

– Что думаешь о нашем княжиче?

– Странный он какой-то. Не по годам разумный, да только откуда он мог такие разумения взять?

– Я своих сынов грамоте не обучаю, чай не дьяки, а родовые бояре, есть кому за них на бересте карябать!

– А на нас он глядит так презрительно, будто мы его холопы.

– Ты думаешь, презрительно? Мне так кажется, что с еле видимой ухмылкой, да такой, какой он, как я заметил, поглядывает на шутов да гусляров.

– А ведь твоя правда! Бог, видать, ему разум затуманил, если над наибольшими людьми насмехается!

– Да… лучше пускай книги читывает и про меж себя посмеивается, нам-то что! Не он же наш князь, а будет ли и когда – Бог ведает!

– Твоя правда! Поперед княжича имеются есчо старшие родичи!

После нескольких часов, проведенных в тереме, бояре, наконец, разъезжались по домам. Изяслав Мстиславич отдыхал или занимался своими делами, но с первыми ударами колокола к вечерне некоторые из «отмороженных» бояр могли за какой-либо надобностью заглянуть во дворец и проторчать там до ночи, без передыха работая главным боярским органом – языком. Моими поистине любимыми днями недели стали вторник, четверг, суббота и воскресенье, так как, по давно заведенной традиции, в эти дни бородачи в горлатых шапках принципиально не гостили у князя. Могли объявиться в тереме или по персональному приглашению, или если, не дай бог, случается какое-либо ЧП общегородского масштаба.

Моей скромной персоне бояре уделяли внимание не только на словах, но и на деле. Если со своими дворянами и прочими детьми дружинников (главным образом бастардов, незаконнорожденных), проживающих, как и их отцы, постоянно с князем, я в силу объективных причин общался в круглосуточном режиме, то с детьми смоленских бояр встречаться еще не доводилось. Но спустя седмицу с момента моего приезда в Смоленск бояре исправили это упущение.

После полудня бояре нашли меня в обществе моих дворян-оруженосцев и без лишних разговоров всунули в нашу устоявшуюся компанию своих отпрысков.

Барчуки тусовались во дворе. При моем появлении все низко склонили головы, послышалось:

– Здравствовать тебе, княжич!

– И вам всем не хворать!

Затем прошелся, знакомясь, по всему этому немалому шумному скопищу подростков. Барчуки все как на подбор были моими ровесниками (плюс-минус пару лет).

Князь, с боярами присутствующий при нашем знакомстве, с умильной улыбкой на устах, указав мне на сбившихся в кучу барчуков, сказал:

– Идите, на дворе играйтесь!

Только этого мне не хватало! Кто бы знал, как я «рад и жажду общения» с этими избалованными, сопливыми юнцами! Но слово князя закон, хочешь не хочешь, а придется с ними развлекаться. Вместе со своими дворянами я первым делом перезнакомился с молодой боярской порослью, стараясь запомнить их имена. Как оказалось, с некоторыми я был ранее знаком, вернее бывший хозяин теперь уже моего тела. От барчуков не укрылось то обстоятельство, что я никого из них совсем не помню. То-то будет теперь пересудов у родителей этих великосветских малолеток! Да и пускай языки мозолят! Им не привыкать!

Лучше всего людей сближает какая-либо совместная деятельность, детей и подростков – прежде всего игры. Но у местных с фантазией было туго, из коллективных игр, кроме догонялок и пряток, они ни во что более не играли. Недолго думая, сыграть я с ними решил в футбол, разделив подростков на две команды, благо численный состав подобрался подходящий для этой игры. Вкратце объяснив правила и набив шерстью кожаный мяч (правда, больше похожий на регбийный), мы весело принялись его гонять. Вечером барчуки с явным сожалением покидали подворье, до того их захватила новая игра.

В первый день среди подрастающего поколения для себя я выделил нескольких оболтусов, в будущем могущих мне быть полезными. По крайней мере, в них читался интеллект, присутствовала определенная харизма, сила воли и, соответственно, организаторские способности.

Притомившихся и вспотевших футболистов внимательно наблюдавший за «матчем» Перемога сразу же погнал в тепло, чтобы не простыли на улице. Усевшаяся передохнуть на лавки молодежь взахлеб болтала и пила квас, обмениваясь меж собой яркими впечатлениями от княжьей забавы. Я лишь польщенно принимал в свой адрес возвышенные дифирамбы, сохраняя при этом не свойственные моему возрасту спокойствие и степенность.

На следующий день я вместе с Перемогой и своими дворянами обедал в опустевшей гриднице. Князь с дружиной отправились на охоту, с ночевкой в селе Погоновичи. Прибыть в Смоленск они должны будут завтра вечером. В княжьем дворце сразу стало заметно спокойней и тише.

Еженедельно устраиваемые князем охоты были вовсе не блажью, а насущной необходимостью. Прокормить полторы сотни дружинников, регулярно находящихся при князе, можно было лишь периодически устраивая охоту на дикое зверьё, плотно заполонявшее местные лесные дебри. А если все потребляемое дружиной и дворней мясо покупать только лишь на рынке, то недолго и разориться. Свежая дичина – кабаны и олени – весьма недурственно дополняла суровый, по моим слегка избалованным меркам, рацион питания. Закончив обед, я хотел было направиться к плотникам, но был в сенях перехвачен Завидом – сыном кузнеца.

– Эй, княжич, – окликнул меня внезапно вынырнувший из-за угла чумазый паренек лет тринадцати, – батя мой просил тебя, если сможешь, то вечером зайти, заготовки хочет показать.

– Лады, Завид, – ответил я, но видя, что сын кузнеца отчего-то замялся, спросил: – Что у тебя еще, говори!

– Это… княжич, – Завид из чумазого мигом превратился в красного, как рак, – хотел спросить, ты вот из Зароя себе в услужение смердов взял. Вот я и подумал, может, ты и меня к себе на службу возьмешь?

– А может, ты, холоп, кнута хочешь отведать, разреши, княже, мы его на конюшню сволочём, а то этот раб, похоже, ума в своей кузне лишился, – первым на речь сына княжьего холопа среагировал конюший Лют.

«Все-таки в Зарое я взял свободных смердов, а Завид – холоп, по сути раб», – подумалось мне, уже успевшему нахвататься местных предрассудков.

– Умолкни, Лют, – я сразу осадил не в меру ретивого подростка и, на несколько секунд задумавшись, ответил Завиду: – Значит, так, в дворяне, пока ты в холопстве, я тебя произвести никак не могу, может быть в будущем, если окажешься полезным для меня человеком…

От этих слов Завид приободрился и расправил ссутулившиеся поначалу плечи.

– Но для этого ты должен стать прежде всего грамотным, как, есть у тебя желание научиться читать, писать и считать, а?

– Есть, княжич! – с этими словами Завид бросился мне в ноги, горя желанием их облобызать.

– Встань!

Сын кузнеца нехотя поднялся.

– Кроме тебя из княжьих челядинов еще кто захочет учиться, как думаешь?

– Мыслю я, княжич, что захотят чуть ли не все!

От этих слов мне пришла в голову интересная мысль. Самому обучать челядинов мне уж точно не позволят, а вот дворяне – вполне смогут! «Всего-то делов – создать нечто вроде пирамиды образовательной, я учу четырнадцать дворян, а каждый из них по десятку челядинников, и будет у тебя через пару лет больше сотни образованных людей, а там их хоть в княжью канцелярию, хоть в тиуны, хоть куда угодно ставь!»

– Иди, и к вечеру собери мне всех желающих обучаться грамоте, с обоих княжьих дворов. Выбирай только от семи до шестнадцати лет, младше или старше названного мной возраста гони, они не подойдут.

– Где людей-то собирать повелишь? – спросил озадаченный Завид. Я задумался, а в разговор вступил меченоша Нерад.

– Княжич, отец твой с дружинниками на охоте, конюшни пустые, там челядь можно собрать.

– Так и порешим! – я рубанул рукой. – Давай, Завид, беги, собирай желающих учиться. А я подойду в конюшни к вечеру.

Завид низко поклонился и тут же сорвался в галоп.

– Княже, на кой тебе это надо? – рядом раздался густой бас Перемоги, заставшего конец разговора и прибывающего от него в слегка обалденном состоянии. – Что за блажь тебе в голову стукнула? Это же надо додуматься – холопов грамоте учить! Век тому не бывать, невместно князьям в обучении вместях с холопами состоять, князь тебе это не позволит. Давай я велю всех челядинов разогнать, а Завида выпороть, а? – с надеждой в голосе спросил Перемога.

– Не надо, дядька. Я сам лично их обучать ничему не буду. Обучать челядинов будут мои дворяне, каждый из них получит своих учеников. А в начале следующей зимы я этих учеников у дворян лично проверю, какие они успели получить знания. – С последними словами я окинул взглядом внимательно прислушивающуюся к нашему разговору мою малолетнюю свиту. – Тот из дворян, кто лучше всех своих учеников выучит, получит от меня подарок, а если кто из дворян за полгода толком ничему своих учеников выучить не сможет, то такой ближник мне вообще не нужен будет, из дворян изгоню! – сказал, как отрубил, и уже пристально посмотрел на особо ярых «смердоненавистников». Те стояли притихшие, погруженные в глубокий мыслительный процесс.

«Ничего, привыкайте, я ваше средневековое болото быстро растормошу!» – думал я, улыбаясь с легкой издевкой.

– А как это всё, княжич, происходить будет? – спросил первым пришедший в себя Вертак.

– То, чему обучаю вас я, вы этому же обучаете своих учеников. Где их учить, когда, сколько времени – дело ваше, но исходить, я думаю, надо из их успеваемости.

– Так ты мне, княжич, так и не ответил, зачем холопам грамота? – опять встрял, будь он не ладен, Перемога.

– Из них потом выйдут хорошие воины, тиуны или писцы, а там видно будет, – недолго думая, ответил я своей назойливой няньке.

– Какие войны из них, смех один?! – не желал сдаваться Перемога.

– Дружинниками командовать, само собой, они вряд ли смогут, а вот, скажем, отрядами городских ополчений – вполне! Опять же, из них добрый чиновный люд может выйти, сам ведь знаешь, что князю толковых людей всегда не хватает.

Перемога без всякого энтузиазма, но согласился с моими доводами, сказав напоследок:

– Пускай сам князь решает, потакать твоей прихоти али нет, – и недовольно пробурчал: – Совсем, Изяславич, от твоих выходок у меня ум за разум заходит!

Толпа разгоряченных, раскрасневшихся от споров, буквально брызжущих эмоциями юнцов вывалила во двор. Мне все-таки удалось их убедить, что ничего зазорного в преподавании нет, даже наоборот, они, обучая челядь, сослужат княжичу добрую службу, так как подготовят грамотных людей, столь необходимых всему княжеству. Эти доводы их не очень трогали, а потому пришлось торжественно пообещать, что учительствовать они будут только два года, а затем будут раз и навсегда избавлены от этой тяжкой повинности. Ну а если кто все же пожелает продолжить преподавать, то я для того особую должность при князе измыслю. На том, к всеобщему удовлетворению, и порешили.

На улице было холодно, земля была покрыта еще не истоптанным свежевыпавшим снегом, зима, несмотря на март месяц, все еще не желала уходить. Из конюшни доносились крик и ругань – кто-то кого-то пытался выпроводить, видимо что-то не могли поделить, но при появлении княжича со свитой сразу установилась мертвая тишина. Десятки и десятки юных глаз пристально уставились и принялись с затаенным страхом и любопытством рассматривать вошедших. Впрочем, нам тоже было на что посмотреть.

Собравшиеся в одном месте две сотни молодчиков отчего-то напомнили мне жертв немецкого лагерного геноцида. Все они были как на подбор одеты в нечто вроде бараньих тулупов, под которыми просматривались длинные, сношенные холщовые рубахи и портки, на ногах лапти, надетые поверх утепленных портянок. Ну чем не ученики?

– Слухайте, холопы, что вам княжич молвить хочет, – прервал установившуюся тишину Перемога и с сомнением посмотрел на своего подопечного.

– Мои дворяне возьмутся вас обучать в течение двух лет чтению, письму и счету. Всех нерадивых и дурней они будут отсеивать, каждый второй из вас будет моими дворянами отчислен за неуспеваемость. Те из вас, кто сможет выдержать два года учебы, из грязных холопов превратятся в княжий служивый люд.

– Благослови тя Бог, княжич!

– Спасибо!

– Век молить за тебя будем!

Немую толпу вдруг разорвало криками, народ начал лезть друг на друга, из задних рядов в передние, желая лично высказать слова благодарности. Первые ряды дружно бухнулись на колени, начав креститься и громко молиться. Гул и сутолока все нарастали, пока один из дворян громко не щелкнул кнутом, прокричав:

– А ну замолкли! – поймав мой одобрительный взгляд, меченоша Вториж еще более зычным голосом продолжил: – Живо порядок навели, богомольцы хреновы!

Меньше чем через минуту установилась первозданная тишина, все взоры опять были прикованы ко мне.

– Завид, сколько людей собралось, сосчитал? – спросил я, наверное, у единственного в этой толпе умеющего считать больше чем до ста, сына кузнеца, отиравшегося в первых рядах.

– Две сотни и еще семь человек, княжич, – уверенно и с поклоном ответил невольный катализатор всего этого действа. – Из них больше сотни городских…

«Примерно по пятнадцать человек на брата», – быстро в уме я разделил количество учеников на учителей.

– А теперь слушайте меня, – сказал я, думая о том, как бы всю эту толпу распределить по своим дворянам, – выходим из ворот по одному человеку, медленно и не спеша. Как скажу стоять – все сразу остановились. Давайте, с Богом, потихоньку на выход, по одному!

Такие меры предосторожности были необходимы, чтобы избежать возможной сутолоки и давки.

Первые ряды с недоумением потянулись к выходу. У каждого на лице застыл вопрос: «А как же обещанная учеба?» Вслух никто ничего не посмел даже пикнуть, а лишь покорно последовали за вышедшим на улицу княжичем с его свитскими.

Тем временем я принялся отсчитывать выходящих из конюшен. «Тринадцать, четырнадцать, ага, вот какой-то заморыш и будет пятнадцатым», – про себя скрупулезно пересчитывал выходящих на свет Божий.

– Стоп! – что есть сил проорал я, к моему голосу присоединились выкрики дворян:

– Стоять! Кому сказано? Стойте!

Все замерли и уже привычно, с немым вопросом на устах, уставились на меня.

– Вертак, принимай своих учеников. Самых тупых и нерадивых через месяц можешь выгнать, предварительно мне отчисляемых показав!

Меченоша в полном изумлении беззвучно, как рыба, открывал и закрывал рот.

– Вспоминай, как и чему я вас учил, и ту же науку преподавай вот этим, – я указал на сгрудившихся в кучку пацанят, – теперь уже своим ученикам. По первости их перепиши, заднепровцев здесь размести, а с завтрашнего дня начинай учебу. Городские пускай сами за себя думают, как и когда они к тебе будут на занятия приходить. Ученикам своим ты теперь в день несколько часов выделяй, так что распланируй свой распорядок дня. Иди, принимай, – я хлопнул все еще ошарашенного Вертака по плечу, а сам обратился к оставшимся дворянам, дабы их приободрить: – Вы вот еще о чем подумайте. Я вам помимо прочего учеников даю, чтобы вы учились с людьми работать, а не только мечом махать! Вы ведь будущие воеводы, а потому для вас наука эта должна быть первостатейная по своей важности. Копьецом дырявить супостата и обыкновенные вои смогут, а вот командовать множеством людей – этому тоже надо долго и упорно учиться. Верно я говорю, дядька? – я обратился к авторитетному мнению Перемоги, надеясь, что тот меня поддержит, и не ошибся в этом.

– Верно, княжич. Бывает такое, что дружинник отменный рубака, а поставь его хоть бы десятником, так он с ними никак сладить да управиться не может, а бывает наоборот – рубится хуже новика, а поставь его хоть над тысячей – и сам не пропадет, и ей не даст. Тут ты, княжич, верно подметил.

– Слышали? – я вновь обратился к слегка отошедшим от шока дворянам. – Та учеба не только самим ученикам, но и вам самим впрок пойдет! Поэтому следующие пятнадцать учеников, Нерад, твои будут. Шагом по одному пошли на выход! – прокричал я в приоткрытые ворота.

Вернувшемуся с охоты князю я хоть и с трудом, но сумел объяснить мотивировку своих действий, доводы приводил все те же, что и своим дворянам с Перемогой. Особенно князю понравились слова, что мне надо учиться управлять большими массами людей. А вот чего я не ожидал, так это того, что подобное массовое образование не понравится церковникам. Они, во главе с епископом, некоторое время что-то бубнили про бесовские, не освещенные церковью цифирь и письмена, но после длительных разговоров и подаренных князем весей (деревень) все-таки, с недовольной миной на лицах, умолкли.

За первые пять недель обучения было отсеяно семьдесят человек. Среди отчисленных были тугодумы, лентяи и просто лица, не заинтересовавшиеся учебой. Здесь подобный контингент тянуть за уши к светочу знаний никто не собирался. В последующем, для круглого счета, планировалось выявить и отчислить еще три десятка неуспевающих учеников. Чтобы дворяне не перегибали палку, я лично беседовал с подлежащими отчислению, и нескольких учеников вернул обратно на учебную стезю, заменив им преподавателей.

Образовательная программа дала мне возможность более уверенно смотреть в будущее, по крайней мере, управляемость княжеством, когда эти ученики закончат свою учёбу, резко возрастет. И нынешняя, скорее номинальная власть князя из-за острого дефицита управленческого аппарата вскоре должна будет превратиться во вполне реальную. Во всяком случае, я в это верил и искренне этого желал. В противном случае уже начавшаяся складываться в моей голове программа дальнейших действий может рухнуть, так и не начавшись.

По последнему снегу в Смоленск на санях нагрянула княжеская кодла. Были они Ростиславичами, то есть нашими родичами, признававшими на словах старшинство и законное право княжить в Смоленске за Изяславом Мстиславичем. Князья желали на междусобойчике обсудить недавнее изгнание обратно в Полоцк Святослава Мстиславича – главного оппозиционера и недавнего узурпатора.

Еще перед пиром по случаю долгожданной встречи «любящих» братьев-князей у меня состоялся конфиденциальный разговор с Изяславом Мстиславичем. Меня он просвещал насчет того, «who is who» в обширном семействе ныне здравствующих князей Ростиславичей.

– Слухай, сыне, меня со всем вниманием и добре запоминай. После того как четыре года назад умер Мстислав Давыдович, князь Смоленский, старейшим в роде Ростиславичей стал Владимир Рюрикович, ныне великий князь Киевский. Поскольку он от княжения в Смоленске отказался, то по старшинству очередь править перешла к внукам старшего сына Романа Ростиславича. А ныне в живых их всего трое – старшой Святослав, князь Полоцкий, гад ползучий, Полоцка, вишь, ему мало оказалось, Смоленск еще подавай, – с ненавистью стиснув зубы, выговаривал Изяслав Мстиславич, желая успокоиться, и прошёлся по светлице, затем продолжил: – Я – внук Романа Ростиславича и средний сын Мстислава Романовича! Ныне по всем законам я есмь единственный законный правитель земли Смоленской. Следующий по старшинству идет мой младший брат Всеволод, бывший князь Новгородский. Не станет меня, тогда по лествице именно он должен будет стать князем Смоленским. А аспид Святослав для смолян уже отрезанный ломоть, если он выбрал править Полоцком, то и ему и его потомкам там и сидеть!

Я не только внимательно слушал, но и конспектировал родословную смоленских князей. Глянув на меня с одобрением, Изяслав Мстиславич продолжил свою «лекцию».

– Но Всеволод тебе не большой соперник. После новгородского княжения сидит он себе тихо на своих смоленских удельных землях в городе Кричев, а главное – сыновей не имеет.

Изяслав Мстиславич мимолетно улыбнулся каким-то промелькнувшим у него в голове мыслям.

– А вот между Всеволодом и тобой стоит, пожалуй что, твой главный соперник на смоленский стол, Ростислав Мстиславич, удельный князь Дорогобужский… – видя, что княжич напряг лоб и начал перечитывать свои записи, пояснил: – Это родной сын умершего четыре года назад смоленского князя Мстислава Давыдовича, с которого я тебе и начал этот сказ.

– А, понятно! – я, к пущему удовлетворению отца, опять что-то принялся записывать.

– Кто-кто, а Ростислав Мстиславич тебе не уступит, зубами вцепится, ведь у него вдобавок ко всему пять сынов. Ведь и такое сейчас правило в ходу, что если отец при жизни не был великим князем, то и дети его ими быть не могут, даже если по лествице им и положено.

– Понял, отец, а имена детей Ростислава помнишь?

– Величает своих детей он только христианскими именами: Глеб, Фёдор, Михаил, Константин и Юрий.

Мое стило опять быстро застрочило.

– То есть, не поминая лихом аспида Святослава и киевского князя Владимира Рюриковича, по лествице поперед тебя на смоленский стол сесть могут только двое: твой родной дядька Всеволод и двуродный дядька Ростислав.

– Отец, так ведь дети Владимира Рюриковича по старшинству тоже меня опережать будут?

– Не-а, – с ленцой в голосе ответил князь, – Рюрикович уже стар, скоро ему шесть десятков сполнится, сынов у него в живых никого не осталось. Есть, правда, дети от второй жены, но еще слишком малые они годами. Зато жив и здоров, будь он неладен, его внук – Владимир Андреич, удельный князь Вяземский. Вот поэтому я и хочу Владимира Рюриковича с киевского стола скинуть, чтобы поперед себя туда Святослава не пустить. Ведь Владимир Рюрикович дружен с полоцким князем, а заодно его внука Владимира ослабим. По лествице ты старше Владимира Андреича, он, если ему дед не подсобит, тебе должен уступить Смоленск. Поэтому-то Владимир Рюрикович князю Полоцкому благоволит, хочет чужими руками путь к смоленскому столу для своего внука сволочного расчистить.

– Тебе, отец, видней, что делать, – не стал я пререкаться и вступать в дискуссию по не совсем понятной мне теме.

– Само собой! – согласился Изяслав Мстиславич. – Это я тебя упреждаю, чтобы ты знал о наших делах, но обо всем здесь услышанном – молчок!

– Конечно, я не враг сам себе!

Перед началом официальной встречи «в верхах» удалось накоротке познакомиться с князьями, из тех, что приехали в столицу. Их было двое: Всеволод Мстиславич и Ростислав Мстиславич. Владимир Андреич, удельный князь Вяземский и по совместительству внук Владимира Рюриковича Киевского, а также владетель города Лучин Святослав Ростиславич на встречу не явились. Остальные князья – Василий Мстиславич, удельный князь Ржевский, Давыд Мстиславич, удельный князь Торопецкий, хоть формально и входящие в состав Смоленского княжества, были уже давно самостоятельными володетелями. Их отцы не были великими князьями смоленскими, а значит, и их дети такого права лишались. Поэтому им не было смысла, да и желания, появляться на мероприятиях подобного рода.

Изяслав Мстиславич гордо восседал на стольце в зеленых сафьяновых сапогах и в красном кафтане, сделанном из качественного немецкого сукна. На широком поясе, расшитом золотыми нитями, висел меч, отливавший позолотой ножен и рукоятки. Воротник шелковой рубашки князя украшала кайма, расшитая бисерной нитью. Поверх одежды на массивной золотой цепи, обвивавшей княжескую шею, была подвешена большая, с чеканным изображением его герба золотая бляха. Рядом с князем, на расписном креслице меньших размеров, скромно притулился и я, собственной персоной.

Входящие в гридницу князья и смоленские бояре (куда уж без них!) здоровались с князем со всем вежеством, а Ростиславичи еще и лезли лобызаться – троекратно целовались. Ладно хоть, не по-брежневски, без засосов.

Наконец все приглашённые расселись на скамьях. Ближе к смоленскому князю места заняли князья, а за ними умостились бояре.

Позже всех явился смоленский епископ с двумя игуменами крупнейших смоленских монастырей. При его появлении все поднялись и опять же по очереди – сначала князья, а потом бояре – стали подходить к его святейшеству для благословения. Алексий осенял всех крестным знамением и давал целовать свою морщинистую руку, густо покрытую волосом. Ну и мне, соответственно, пришлось приложиться, вслед за князьями, к длани епископа.

Закончив с ритуалами, Алексий, опираясь на посох и что-то бормоча под нос, взгромоздился на специально подготовленное для него кресло. Уселись и все остальные.

Изяслав Мстиславич окинул взглядом стоящие полукругом скамьи и обратился к присутствующим:

– Братья князья и господа бояре! Все вы знаете, какая беда приключилась в прошлом году в Смоленске. От голода и мора в городе ужасно много людей померло. В четырех больших скудельницах[9] положили тридцать две тысячи человек кроме тех, кои на кладбищах погребены!

– И мать-земля в прошлом годе сотрясалась, – дополнил князя Алексий. – То нам всем был знак Господень! Грядут апокалипсис и Страшный суд! Думайте о своих грехах крепко. Не жалейте ничего матери-церкви, потому как токмо в ней вы обрящете спасение!

Кто о чем, а вшивый о бане! Без смеха на этого клоуна в ризах я смотреть не мог, а от его гнилой патетики так и тянуло хорошенько ему вмазать.

Впечатленные пророчеством бояре забыли, как дышать, а меня от накатывающего смеха так и пробирало.

Изяслав Мстиславич помолчал, обдумывая услышанное.

– Пути Господни неисповедимы, владыка! Не время и не место обо всем об этом сейчас говорить. У нас тут свой Каин объявился – Святослав, оттого и котора[10] возникла! Три лета тому минуло, как я грамоту договорную со Святославом Полоцким подписал и он крест целовал не затевать со мною распрю за великое княжение смоленское. Но уговор он сам же и порушил! Потому спрашиваю вас, пойдём на Полоцк войной али простим Святослава? Кто что сказать имеет?

Бояре, пребывая на бесплатном представлении, пока помалкивали. Поднялся Ростислав Мстиславич, удельный князь Дорогобужский.

– Братья князья и вы, господа бояре, дозвольте мне слово держать. Изяслав Мстиславич прав, гроза превеликая над нами пронеслась, тут спору нет. Но много ли нам выгоды от похода на Полоцк будет? – последние свои слова он адресовал боярам.

– Правда твоя, Ростислав Мстиславич! – вскочил как наскипидаренный тысяцкий Михалко Негочевич. – Какая нам выгода? Нет никакой! Сами от невзгод за малым чуть не померли, а князь нас уже зовет клятвопреступника покарать! Если он еще раз в наши края заявится, то мы его встретим людно и оружно, но самим сейчас переть на рожон…

Большинство присутствующих бояр своими одобрительными репликами поддержали тысяцкого, но некоторые, хмуря лбы, отмалчивались.

Ростислав Мстиславич с удовлетворением взглянул на бояр. Усиливать смоленского князя полоцкими землями было совсем не в его интересах.

– А ты, брате, чего отмалчиваешься? – обратился Изяслав Мстиславич к своему младшему брату.

С трудом, производя всем своим внешним видом впечатление глубоко больного человека, поднялся Всеволод Мстиславич – бывший князь Новгородский, удельный князь города Кричева.

– Ты, брате Изяслав, ходок, да больше супротив своих! Вспомни-ка молодость, сколько раз ты приводил половцев под стены Киева?

– Про то не поминай, чего старое тормошить! – Изяслав Мстиславич явно занервничал. – Не для того мы сейчас собрались.

– Как не поминать, коли оно, как шило из мешка, торчит? – негромко, но внятно произнес Всеволод, тяжко усаживаясь обратно на свое место.

Тут, чуть не уронив посох, вскочил боярин Пантелей Братонежкич – староста Ильинского конца.

– Верно Всеволод говорит, зачем нам усобицу продолжать? Будь, Изяслав Мстиславич, мудрее Святослава, тот распрю начал, а ты ее закончи!

Изяслав Мстиславич вскинул на боярина уничтожающий взгляд, недовольно качнул головой.

– А тебе, боярин, пока речь ведут князья, и помолчать не грех.

Тут не вытерпел знакомый мне еще по Зарою боярин Дмитр Ходыкин.

– Правильно, Пантелей Братонежкич, только закончить распрю надоть князю Смоленскому в Полоцке, согнав оттудова Святослава!

В гриднице угрожающе стал нарастать гул голосов.

– Вече не согласится ратиться с Полоцком, а князь с полутора сотней дружины дальше Витебска не пройдет! – вскипел Артемий Астафьевич, смоленский посадник.

Все бояре подскочили со своих мест и заголосили, каждый на свой лад. Поднялся шум, крики, взаимные упреки и даже угрозы. Иные уже за оружие схватились. Страсти накалялись…

И тут вопли заглушил громкий стук по полу посоха Алексия, восседающего в своем кресле. В стихнувшем шуме раздался его повелительный голос.

– Уймитесь, нечестивцы! – епископ притопнул ногой. – Не то я всех вас, окаянных, посохом в разум приведу!

– Правда твоя, отче! – встал Изяслав Мстиславич, уже обращаясь к боярам: – Утихомирьтесь! Не место здесь, на совете, свару затевать. Нам тут речи держать надо миром да ладом, по согласию. Охолоньте малость, господа бояре, и садитесь по своим местам.

Бояре, издавая невнятное ворчание, послушно расселись.

– Но хочу я спросить у смоленского князя, на ком вина лежит за разжегшуюся котору? – опять подал голос Ростислав Мстиславич. Говорил он негромко, вкрадчиво и даже мягко, но его губы все время кривила какая-то неприятно-загадочная ухмылка. – Ходили слухи, еще до прошлогодних событий, о том, что ты, Изяслав, хочешь уйти добывать великокняжеский столец под Владимиром Рюриковичем Киевским. А в Смоленске, порушив лествицу, посадить своего сына. А нам всем ведомо, полоцкий и киевский князья дружны меж собой. Может, поэтому Святослав своим ударом по Смоленску упредил тебя? Что скажешь, брате?

В притихшей было гриднице снова возникло оживление. Изяслав Мстиславич крепко сжал ручки кресла, левая бровь его чуть заметно задрожала. Сдерживая себя от бешенства, он резко ответил своему двоюродному брату.

– То лжа голимая и поклеп! – безапелляционно заявил Изяслав Мстиславич. – И слухи те злонамеренные Святослав-иуда распускал, чтобы меж нами рознь посеять!

Ох, лукавил князь, лукавил! Знаю я, что он о Киеве мечтает, будто на том свет клином сошелся. Поверили ли ему князья? Сомневаюсь. Всеволоду, кажется, все по барабану, а Ростислав тот еще лис, его на мякине не проведешь!

Поднялся боярин Якун Домажирич, руководитель посольской службы, чтобы высказать свое мнение, но смоленский князь его остановил взмахом руки.

– Все мне ясно, и хватит нам ужо изводиться! Согласия меж нами нет, на Полоцк идти ратью большинство из вас не желает. Поэтому… – Изяслав Мстиславич, отойдя от стольца, вежливо поклонился на три стороны. – Братья князья! Епископ, игумены! И вы, бояре! Закончим совет! Теперь вы все мои гости дорогие. Пройдемте в трапезную, прошу вас отведать, чего Бог послал!

Хоть совет и закончился пшиком, но пир был грандиозным, с перерывами на сон, он продолжался трое суток. Я присутствовал на нем эпизодически, так как еще не достиг четырнадцати лет, а потому по местным меркам считался несовершеннолетним.

На четвертые сутки, чуть живые от перепоя, князья разъехались по своим дворам. Приехавшие в Смоленске на сходку князья постоянно в городе не жили, бывали в нем наездами. Большую часть своего времени они проводили в своих уделах, расположенных на территории княжества. В городе вышепоименованные князья владели собственными подворьями, что располагались рядом с княжеской резиденцией. Проторчали князья здесь целую неделю. Сюда, насколько я понял, они являлись лишь для того, чтобы держать нос по ветру, если удастся – то половить рыбку в мутной воде.

Вот и сейчас они приехали, чтобы выведать обстановку, узнать о царящих в городе настроениях. Но если Всеволод был индифферентен, то Ростислав Дорогобужский активно водил своим жалом по сторонам. Все время своего пребывания в столице он тихорился, перешептывался с боярами, подлизывал своих сторонников среди бояр, купцов, вербовал новых. Изяслав Мстиславич обо всём этом знал, но, не обращал внимания, почитая своими главными врагами Святослава Полоцкого и Владимира Киевского. Ну, еще вспоминал и внука киевского князя – Владимира Андреича, которого на дух не переносил! А на Ростислава, чуть ли не в открытую вербующего себе среди смоленских бояр агентов влияния, смотрел сквозь пальцы. При встречах князья мило друг с другом расцеловывались и нагло лицемерили, прямо как известные политики моего времени. Действительно, ничто не ново под луной!

Внезапные приезды и отъезды князей навели меня на одну дельную мысль, которую следовало бы проверить. На некоторых крышах зданий княжеского подворья я обнаружил прижившихся здесь голубей и даже их гнезда. Стоит попробовать организовать голубятню. Странно, но за все время пребывания здесь я не видел, чтобы князь или кто-то из бояр использовал для связи голубиную почту. Соколиная охота существовала, другое дело, что Изяслав Мстиславич был равнодушен к такой охоте. На прямой вопрос, что он знает о голубиной почте, князь промямлил что-то невнятное. Что-то о существовании почтовых голубей он слышал, но что это такое и с чем это едят, не знал.

В качестве эксперимента я приказал отловить одного голубя, мы его пометили, чутка испачкав углем. Вместе с выехавшими на охоту дружинниками я отослал одного из своих дворян, вручив ему клетку с помеченным голубем и распоряжением выпустить его подальше от Смоленска. К вечеру во двор влетел испачканный в саже голубь, недовольно уселся на крышу крыльца и принялся чистить свои перышки. Я обрадованно хлопнул по плечу Корытю, стоявшего рядом, со словами:

– Голубиной почтовой службе быть!

И на следующий день принялись сооружать голубятню. Старшим поставил одного из челядинников, проходящего учебу у моих дворян, с приказом кормить, холить и лелеять голубей, чтобы приручить их к себе. Как только будку-голубятню поставили, приказал холопам начать аккуратный отлов голубей, выдав всем заранее смастеренные сачки. Далее – проще простого, голубей продержали в голубятне несколько дней, усиленно кормя, потом открыли форточки, но выгнать их на улицу оказалось проблематично, улетать из теплого местечка отъевшиеся за несколько дней на казенных харчах голуби не желали категорически. С этого дня все дворовые голуби обитали на голубятне, вылетали в город по своим «птичьим делам», но всегда возвращались в пригретое ими местечко – в мою голубятню. Чуть позже голубки обзавелись в голубятне гнездами и высиживали здесь же своих птенцов. Следующее поколение будем испытывать уже на более дальних дистанциях.

Когда наступало всеми здесь тщательно соблюдаемое и свято чтимое время послеобеденного отдыха и сна, я обыкновенно с частью бодрствующих дворян, когда с Перемогой, когда с выделенными им дружинниками, выезжал на конные прогулки по городу и его пригородам. Благодаря этим выездам всегда удавалось узнать или приметить что-то новое, да и смолянам полезно лишний раз на своего потенциального в будущем князя поглядеть. Все на пользу пойдет моему нарождающемуся авторитету среди горожан, кроме того, и смолянам мой искренний интерес к их житью-бытью льстил.

Первое свое знакомство с городом я начал с обследования крепостных и защитных сооружений. У надвратной башни, где осуществлялся въезд/выезд из окольного города, всегда толпился народ и присутствовала вооруженная охрана.

– Позовите боярина Пивова, – обратился Перемога к воротной страже. – Княжич, Владимир Изяславич, желает осмотреть вашу городню.

– Боярин Ян Васильевич Пивов, он и его люди отвечают за охрану этой надвратной башни, княжич, – пояснил мне пестун.

Искомый боярин явился верхом, минут через десять. Я все это время с интересом наблюдал за простым народом, безостановочно снующим туда-сюда у ворот.

Боярин, лет пятидесяти, с напыщенным достоинством спешился, отдав поводья сопровождающему его стремянному.

– Будьте здравы, княжич и вы, люди православные! – кланяясь всем сразу, сказал он.

– Здрав будь, боярин, – ответил за всех Перемога. – Дозволишь ли княжичу осмотреть окольные стены и вежи[11]?

– Завсегда рад угодить нашему князю и его наследнику! – чуть поклонившись, следуя местному политесу, ответил боярин.

Живой цепочкой, следуя один за другим, по внутренним лестницам поднялись на мощные, рубленные из дуба стены. Так началась довольно занимательная и, чего уж там, познавательная экскурсия, растянувшаяся на пару часов.

Укрепления Смоленска состояли из непосредственно городских укреплений (окольный город), укрепленного посада и монастырей. Валы с деревянной стеной, окружавшие город, располагались от верховьев Пятницкого оврага на западе и до оврага Крутой Боярак на востоке. На востоке южный вал, дойдя до верховьев оврага Крутой Боярак, поворачивает на север, и дальше восточная часть городских укреплений шла по верху левого склона оврага и выходила на Костеровскую башню, где стояли Крылошевские ворота. Речка, впадающая в Днепр перед этими воротами, образовывалась слиянием Зеленого и Георгиевского ручьев. Западная граница городских укреплений определяется также достаточно четко. Южный вал поворачивал к северу, выходил на Васильевскую гору и по ней спускался к Пятницким воротам. С запада эту часть городских укреплений защищал глубокий овраг с протекающей по нему Пятницкой речкой. Северная граница городских укреплений проходила вдоль берега Днепра от Крылошевской башни до Пятницких ворот.

Вышеописанные укрепления очерчивали территорию, которую называли Окольный Старый город. Окольный город пересекался улицей под названием Большая дорога, которая делила его ровно пополам на Пятницкий и Крылошевский концы. С запада к Пятницкому концу окольного города примыкал так называемый Пятницкий острог. На территории острога располагались главная городская площадь и рынок в одном лице – торг. Западнее острога, за речкой Чуриловкой, на Свирской горе стоял княжеский дворец вместе с дворцовым храмом Михаила Архангела. Часть хозяйственных построек дворца (различные амбары) была вынесена ближе к устью речки Чуриловки. Речными путями доставлять грузы на Руси было намного удобней.

На правом берегу Днепра (Заднепровье) располагался Ильинский (по-другому назывался еще Городенский) конец Смоленска. Он был втиснут между речкой Городянкой и Ильинским ручьем. Здесь же, сразу за речкой Городянкой, была расположена еще одна княжеская резиденция, и при ней дворовая церковь Петра и Павла.

То есть Смоленск, подобно Новгороду, делился на концы. Центрами концов были церкви. Главной церковью самого густонаселенного Пятницкого конца была церковь Св. Параскевы-Пятницы, Ильинского конца – церковь Св. Пророка Ильи. Обособленно от остальной части города стоял Смядынский монастырь (в честь св. мучеников Бориса и Глеба) – он лежал в низменной местности, на берегу Днепра, при впадении речки Смядыни. Смоленские князья принимали здесь пострижение и погребались.

Рядом с городом размещались села Ясенское и Дросенское, принадлежавшие епископской кафедре.

На левом берегу Днепра располагались важнейшие пристани. Нижняя пристань находилась в месте, где в Днепр впадает небольшой приток Кловка, здесь был Нижний Волок. На запад от Кловки шли труднопроходимые песчаные бугры и глубокая речка Ясенная. Выше Смоленска находилась верхняя пристань (Верхний Волок). Здесь выгружались товары, привозимые с востока: из Средней Азии, Персии, Булгарии, а также из Ростово-Суздальской земли. Обе пристани соединялись Большой (Великой) дорогой. Между Верхним и Нижним был Средний Волок, проходящий по Западному логу.

На правой стороне Днепра, на Покровской горе, стоял Крестовоздвиженский монастырь.

Смоленск был вытянут вдоль Днепра узкой полосой, протяженностью примерно в восемь километров от Троицкого монастыря в устье реки Кловка на западе и до кафедрального храма на восточной окраине речки Рачевки. Ширина жилой полосы занимала не более километра, следовательно, общая площадь города по левому берегу составляла 8 квадратных километров. Заднепровье имело площадь 3 квадратных километра. Таким образом, общая площадь города была ориентировочно около 11 квадратных километров. Такой типичный для начала двадцать первого века областной райцентр. И численность населения ему под стать – 11,5 тысяч человек, хотя еще совсем недавно в городе проживало 35 тысяч человек (для сравнения в Киеве до 70 тысяч человек, в Новгороде до 30 тысяч человек). Но мор, неурожаи и голод сделали свое черное дело. Тем не менее было заметно, что город начинает потихоньку возвращаться к жизни, выжженные в противоэпидемиологических целях дома уже стали потихоньку отстраиваться приезжими.

Так как Смоленск всецело, за исключением некоторых церквей, был городом деревянным, то из-за высокой пожароопасности здесь преобладала дворовая застройка усадебного типа. Такая застройка помимо защиты от выгорания города также позволяла горожанам иметь приусадебные участки, на которых выращивались капуста с репой, содержался скот (у смолян были свои загородные выпасы и сенокосные угодья) и птица (зерно закупалось у крестьян).

В Смоленске постоянно проживало большинство крупных бояр-феодалов и купцов. Дворы этих личностей сразу бросались в глаза, они были и много богаче, и по размерам раза в три больше дворов рядовых горожан. Чисто аристократических кварталов (Рублёвок) не было, боярские родовые гнезда располагались чересполосно с кварталами, заселенными рядовыми горожанами. Это обстоятельство сильно способствовало распространению влияния бояр на городские низы, мешало консолидации последних.

К тому же в боярских усадьбах жило и трудилось множество народа, в том числе и из числа вольнонаемных работников. В этих усадьбах располагались всевозможные производства – кузнечные, литейные, гончарные, бондарные, косторезные, ювелирные, кожевенные, деревообрабатывающие, ткацкие и другие.

Жилые усадьбы-дворы ограждали от улиц и соседей крепким деревянным частоколом из вертикально стоящих бревен. Этот тын делался из еловых бревен диаметром 13–18 сантиметров. Высота частокола достигала 2–2,5 метра. К моему удивлению, на некоторых заборах были вырезаны ругательства, а на глиняной обмазке встречались скабрезные рисунки.

Сами улицы были крайне узкими, две повозки могли разъехаться с трудом, да и то не во всех местах.

Из камня в Смоленске были возведены двадцать шесть храмов, такие как Успения Пресвятой Богородицы (Мономах, 1101 год) или Успенский собор, Святых Бориса и Глеба в Смядынском монастыре (Ростислав, 1145 год), церковь Св. Архангела Михаила (Давид Ростиславич), храм Св. Иоанна Богослова (Роман Ростиславич). Вышеназванные храмы отличались великолепной внутренней отделкой, драгоценными окладами на иконах и внешним величием.

Улицы города были покрыты деревянными мостовыми, вдоль них, а также с территории усадеб, была проложена целая система дренажей и водоотводов, избавляющих город от излишков воды. По ним сточные воды стекали в овраги и ближайшие речки.

Накануне я посещал Успенский собор – главный храм города, в 1150 году князем Ростиславом Мстиславичем он был передан в Смоленский епископат в полное ведение вместе с княжьим детинцем. В этом соборе хранилась одна из главных святынь православной Руси – византийская икона Одигитрии.

На восточном, северном и западном склонах Соборного холма размещались небольшие усадьбы церковной братии, соединенные переулками и проулками. Южный склон не был заселен, так как имел большую крутизну. Крепостные сооружения, опоясанные сухим рвом, объединяли всю эту систему в надёжное оборонительное кольцо. Рядом с собором стояла плинфяная (кирпичная) церковь, являющаяся домашней церковью смоленских епископов. Также я обратил свое внимание на кирпичную башню, находившуюся у въезда на собственно территорию соборного двора, играющую оборонительную роль. Примененный здесь при строительстве кирпич меня серьезно заинтересовал, так как камень в условиях Смоленска представлен в виде бутового камня, гравия, валунов и булыжников, но это не самый подходящий материал для массового строительства (кроме, конечно, фундамента), в отличие от повсеместно залегающих глин, годных для производства тех самых плинф, а также керамики и черепицы. Побеседовав с настоятелем, я выяснил, что плинфы производят малыми партиями в Смядынском монастыре, поэтому именно туда я и направился на следующий день.

Вместе со мной на ознакомительную экскурсию в монастырь, выполняя представительско-охранные функции, поехали три дворянина и четверо широко зевающих из-за пропущенного послеобеденного сна княжеских дружинника.

Первое, что бросилось в глаза еще при подъезде к монастырю, – это возвышающийся над монастырским селением золоченый крест церкви Святых Бориса и Глеба. Архимандритом Борисоглебского (Смядынского) монастыря был владыко Валерьян, не так давно сменивший почившего Феодосия – прежнего монастырского настоятеля. Местный церковный босс, довольно молодой, приятной внешности мужчина, примерно возраста Христа, встречал нас у монастырской речной бухты. Уж каким образом он узнал о приезде к нему незваных гостей, для меня осталось загадкой.

Перекрестившись и вручив подбежавшим служкам своих коней, «паломники» вошли внутрь Святых врат. Мне и сопровождающей мои персону кавалькаде пришлось спешиться и далее медленно брести в компании с архимандритом, по пути неспешно обозревая окрестности. Эта прогулка проходила под непрерывный аккомпанемент негромкого и слегка простывшего голоса архимандрита. Всё, на что я бросал свой взгляд, тут же отцом Валерьяном комментировалось. Архимандрит поведал мне много нового об этом величественном, шестистолповом трехапсидном крестовокупольном храме.

Неспешно ведя великосветские беседы, мы посетили княжескую галерею-усыпальницу. Вотчий княжеский храм изначально был задуман как место упокоения потомков Ростислава и их семей, как мавзолей Ростиславичей. Кроме них Давидом Ростиславичем из Вышгорода сюда были привезены деревянные гробницы святых братьев Бориса и Глеба, в честь которых, собственно говоря, Смядынский монастырь получил свое второе название – Борисоглебский.

Обследовав некрополь и храмовые внутренние помещения, поставив свечки и помолившись в еще одной малой церкви, Васильевской, расположенной здесь же, на монастырской территории, мы с Валерьяном наконец-таки вышли на свежий воздух, пройдя сквозь монастырские ворота.

Пока я крутил головой, рассматривая открывшийся пейзаж, мы незаметно миновали чернеющие, еще не засеянные огороды, предназначенные под посадки столь любимых смолянами капусты и репы. Сразу за огородами находилась небольшая деревянная поварня, в которой варили капусту, выросшую на этих самых огородах, а также деревянные погреба, где вышеназванный продукт хранили в квашеном и свежем виде. Около огородов раскинулись кельи, где жили, по словам архимандрита, «старец огородник да детеныши».

Наконец, сделав кругаля по окрестностям, процессия, ведомая архимандритом, вернулась к монастырским Святым вратам.

– Здесь мы селим гостей, кои приезжают на монастырские ярмарки, – проинформировал архимандрит, указав на гостиный двор, и с намеком продолжил: – Если, княжич, не побрезгуешь, то можешь здесь с дорожки отдохнуть и вкусить скромную монастырскую пищу.

– Некогда, честной отче, – ответил я не раздумывая, сразу же уловив посмурневшие лица дружинников, – меня больше монастырское хозяйство интересует.

– Небось плинфы наши? – хитро прищурился архимандрит.

– И они тоже, но давай, отче, все по порядку, вон там, – я указал на стоявшие рядом с гостиным двором здания, – что у вас?

– Амбары для хранения ярмарочных товаров, справа конюшни, куда ваших коней уже отводят, а рядом две житницы, в одной из них хранят овес, в другой – седла, узды, подушки, попоны, косы, полсти, вожжи, – перечислял архимандрит, слегка расстроившись по стынущему на гостином дворе так и невостребованному полднику.

– И какими же товарами вы на своих ярмарках торгуете и откуда их берете?

– Не берем, а сами делаем, – с гордостью ответил архимандрит, – а товары наши не хитрые, но всем нужные. Мастерят наши монастырские умельцы и ремесленники-холопы из глины плинфы и горшки, а из дерева – сани, телеги, оси, дуги, оглобли, колеса и всякий иной санной и тележной запас. Вот ентим всем, с Божьей милостью, и торгуем потихоньку.

«Вот тебе и монастырь, – подумалось мне, – по современным меркам это самый настоящий промышленно-сельскохозяйственный гигант!»

– Еще зерна на водной мельнице жерновами в муку перетираем, правда, сама мельница отсюда далече, – скромно потупившись, добавил архимандрит, чем меня окончательно добил.

А я-то думаю, каким макаром мне организовать производство водяных колес, а тут уже есть все готовое, приходи и бери. Без мастеров или подмастерьев я из этого монастыря ни в жисть не уйду! Понятно, что здешним водяным колесам до своих аналогов времен Петра Первого как раку до Луны, но сам принцип их производства, а, что самое главное, для меня материал, то есть породы применяемого дерева уже известны и не надо никакие эксперименты ставить!

Пока я обдумывал, как лучше «выкрасть» у архимандрита умельцев, изготавливающих плинфы и водяные колеса, отец Валерьян, неспешно ведя своих «высоких» гостей, то и дело тыкая по сторонам пальцем, рассказывал о предназначении тех или иных монастырских построек.

– Вон там двор служен, – архимандрит указал на два десятка рубленых клетей, соединенных сенями, – желаешь ли их, княжич, осмотреть?

– Нет, покажи мне лучше умельцев, делающих водяные колеса!

– Это нам надо на санный двор идти…

– Пошли, отче, посмотрим.

Архимандрит нехотя повернул налево и с явным недовольством повел навязавшуюся на его голову честную компанию по раскисшей от грязи тропе.

– Нашу монастырскую мельницу водяную измыслил брат Мефодий, он сам родом из ромеев, у них там, в империи, подобных чудовин много, – говорил архимандрит, стряхивая с обуви налипшую на нее грязь.

На санном дворе стояли четыре большие избы: в двух из них делали сани, телеги, колеса и все сопутствующие им детали, а в двух других жили чернеческие (монастырские) холопы, которые по мере сил и способностей помогали в производстве.

Первым делом мы зашли в жилую избу, там два десятка оборванцев, соревнуясь, кто быстрей, наперегонки хлебали из горшка чечевичную похлебку. При нашем появлении все они повскакивали с лавок и повалились на колени.

– Где Алексий? – спросил архимандрит у монастырских работяг, а мне после их ответа пояснил, что Алексий – главный их мастер в колесном производстве.

– Понятно, – ответил я ему, – брат Мефодий у вас теоретик, а Алексей – практик.

– То ты верно подметил, княжич. У Алексия золотые руки, у брата Мефодия – голова.

А мне на эти слова архимандрита вспомнилась народная мудрость: «Дурная голова рукам покоя не дает». Алексий нашелся в производственном секторе, активно колдующим над тележным колесом.

Как оказалось, само водобойное колесо было на зиму снято с речки, а все его механизмы, валы-шатуны разобраны и хранились прямо в этой же мастерской. Я не только тщательно осматривал все конструкции, но и активно переговаривался с отирающимися рядом рабочими, пытаясь понять, кого из них следует сманить у архимандрита к себе. Ненавязчиво я смог узнать у работяг, кто из них участвовал в постройке и может в принципе смастерить подобное колесо с мельницей, про себя выделив и запомнив имена самых перспективных «робят пустошки». Покончив с расспросами, я попросил архимандрита провести меня к месту гончарного производства.

Монастырский гончарный двор делился на три секции. Горшки и иная глиняная посуда производились в помещении, все плинфяное производство размещалось прямо под открытым небом, а продукция обоих производств обжигалась в странного вида гончарной печи. Гончары весело наяривали на ножном гончарном круге: в нижней части оси он имел маховое колесо, приводимое в движение ногами. А в выкопанной посреди двора яме несколько покрытых глиняной коростой мальцов упорно месили ногами глину с песком. Здесь я также в ходе «экспресс-допроса» выяснил, кто из присутствующих соображает в плинфяном производстве, а также имеет представление о том, как складывать печь.

После того как по настоятельной просьбе отца Валерьяна в местной столовой был утолен разыгравшийся от производственной экскурсии аппетит, мы вдвоем с архимандритом направились в его келью для приватного разговора.

– Давайте, честной отче, не будем ходить вокруг да около, а сразу поговорим начистоту. Мне нужны ваши подмастерья из санного и гончарного двора, – начал я с места в карьер.

– Позволь узнать у тебя, княжич, на коль они тебе потребны? – спросил архимандрит.

– Плинфы и печи я буду делать для себя, не на продажу. Водяные колеса мне потребуются для кузни. Сани и телеги я делать не буду и цену вам в этом деле не собью.

«Слова не князя, а купца, не мальчика, но мужа», – подумал архимандрит, глядя на не по годам разумного княжича.

– Зачем тебе, княже, понадобились на кузне водяные колеса, молоть железо, что ли, хочешь? – с затаенной издевкой спросил архимандрит и, перекрестившись, добавил: – Прости меня, грешного.

– Угадал, отче, вместо жерновов приспособим молот и будем шлак из криц выбивать.

Архимандрит с таким удивлением на меня посмотрел, что мне подумалось, уж не нимб ли у меня над головой появился… или рога, даже на всякий случай провел ладонью по волосам, чтобы убедиться, что там ничего не выросло.

– Действительно… – задумчиво почесывал заросший подбородок архимандрит, – интересная у тебя задумка, и ведь может из нее толк выйти!

– Ну, так как, отче, уступишь мне нескольких подмастерьев?

– Кого ты хочешь забрать?

Я перечислил ему приглянувшихся мне работяг.

– Да, княжич… – вздохнул архимандрит, – губа у тебя не дура и глаз-алмаз, самых лучших подмастерьев увести хочешь…

– Я попрошу князя возместить вам понесенные убытки, сумму, отче, назови?

– Сделаю доброе дело, так их забирай, – архимандрит решительно махнул рукой, – мастера у меня останутся, и подмастерьев они себе новых выучат.

– Спасибо, честной отче, я твой должник, потребуется от меня помощь – обращайся, а за людишками я завтра княжьих челядинов с телегами пришлю, они их и заберут.

С последними словами я встал и протянул архимандриту руку, после секундного замешательства Валерьян вскочил и крепким рукопожатием были закреплены словесные договоренности.

Растерянный и весьма задумчивый Валерьян проводил княжича за ворота. Там его уже заждались дружинники с дворянами. Конюший Борислав услужливо держал за поводья серого в яблоках жеребца. Быстро забравшись в седла, кавалькада немедля тронулась в обратный путь, архимандрит лишь задумчиво их перекрестил и, целиком погруженный в свои мысли, удалился в келью.

Приехав из Смядынского монастыря, я долго беседовал с княжеским ключником Жданом. И узнал от него много нового о княжеских финансах. Все доходы княжьей казны, согласно еще действующей «Уставной грамоте Ростислава», проистекали из следующих источников: судебные пошлины (вира, продажа, урок), налоги (прямые и косвенные) и доходы от личной собственности князя.

Главным прямым налогом (данью) было так называемое «погородие» – заранее определенная дань, взимаемая с городов. Погородье взималось деньгами, натурой (мех, воск, мед, хмель, жито, рыба и т. п.), на что богата данная местность, и продуктами обрабатывающей промышленности – ремесленными изделиями. Все вышеперечисленное приносило смоленскому князю около 3000 гривен в год.

Еще около 1000 гривен в год князь собирал косвенными налогами: гостиная дань – взималась не с товара, а лично с купца, приезжавшего в Смоленское княжество; торговая дань – взималась за право торговли; мыто – за провозимые товары; вощец – специальная пошлина с привозного и вывозного воска; перевоз – за перевоз товаров и людей через реки; корчемная пошлина, весовая пошлина – взималась при продаже и покупке весовых товаров.

Отдельной строкой шел церковный налог почестье – он взимался с городов и поступал смоленскому епископу.

Собственных монет на Руси не было, обращались лишь крупные серебряные слитки – гривны серебра (весом около 200 граммов). Гривна серебра делилась (рубилась – отсюда рубли) на 4 гривны кун. Одна гривна кун (50 граммов серебра), в свою очередь, делилась на 20 ногат (1 ногата равна 2,5 грамма серебра), или на 50 резан/кун (1 резан равен 1 грамму серебра), или на 150 вевериц/векш. То есть одна веверица/векша весила 0,33 грамма серебра. Роль мелких денежных единиц выполняли случайные товары – от беличьих шкурок до украшений.

Значительную долю доходов от личной собственности князя приносили крупные города княжеского домена – Мстиславль, Ростиславль, Изяславль и другие города, построенные когда-то по прямому указанию смоленских князей, а также сельская местность вокруг них с более мелкими городками, такие как, например, Зарой, где князь вынужденно зимовал.

Раньше под контролем великого смоленского князя были и такие крупные княжеские домениальные центры, как Дорогобуж, Вязьма, Можайск, которые не так давно вышли из подчинения великокняжеского стола, оказавшись в удельной собственности многочисленных Ростиславичей, что серьезно ослабляло центральную власть. Некоторые смоленские земли (Торопец, Ржев) уже давно преобразованы в уделы и к сегодняшнему дню де-факто превратились в самостоятельные княжества, совершенно не зависящие от центральных властей.

Остальные города и центры волостей княжества, сложившиеся по большей части самостоятельно, в ходе, так сказать, исторического развития, хоть и подчинялись смоленскому князю, но не являлись его личной собственностью. Они имели собственные органы самоуправления – вече, в них присутствовали представители князя, в лице бояр-тиунов. Эти города подчинялись Смоленску и легитимному смоленскому князю, которого признает и делает легитимным смоленское вече. А имя этого князя для них не имеет значения, будь то Изяслав, Мстислав, Владимир – этим городам все равно. Они платят заранее установленные им налоги в центр, а кто именно будет сидеть и править в Смоленске – решает в итоге совокупность факторов, таких, как уже подзабытое лествичное право, сила княжеских дружин, авторитет и популярность претендентов на престол, интересы крупных землевладельческих смоленских бояр, купечества. Все это было до боли знакомо и понятно, о подобных вещах приходилось не раз и не два слышать и даже сталкиваться где-то там, в тумане грядущего.

В сельской местности существовало три основных вида поселений: погосты, сёла и веси.

Территориально община-вервь состояла из нескольких поселков (весей/деревней), ее центром был погост/селище. Погосты (зачастую открытые, реже укреплены частоколом) были центрами обложения прилегающих к ним территорий повинностями (уроками и данями). На погосты распространялись княжеский и церковный суды, в них также размещались церкви и кладбища (не случайно через некоторое время слово «погост» стало синонимом слову «кладбище»). С весями лично свободных крестьян-общинников соседствовали села – так назывались владельческие поселения феодалов (князей, бояр, епископов). Несколько погостов составляли волость (например, волость Вержавляне Великие складывалась из девяти погостов. Каждый такой погост платил ежегодно смоленскому князю более 100 гривен налогов (дани).

Уже к обеду три монастырских подмастерья (один спец по колесам, два по гончарному делу) вместе со своим скромным скарбом были благополучно размещены на княжьем дворе. Никаких поручений давать им пока не стал, пускай вначале попривыкнут и обживутся на новом месте.

Сегодня я решил навестить иноземных гостей в немецкой слободе, появились на их счет кое-какие планы.

Немецкое торговое подворье было огорожено высоким частоколом из бревен и состояло из двух десятков дворов. Что касается внутреннего содержания, то чисто внешне немецкая слобода на вид мало чем отличалась от остального Смоленска. Все те же уже привычные глазу деревянные мостовые, торговые подворья, расположенные на первом этаже, совмещенные с постоялыми дворами и трактирами на втором, амбары складские и производственные (поварни, воскобойни, пивоварни). Глаз цепляла разница в одежде, да и то не очень существенная, мода европейская и русская еще не сильно меж собой разошлись.

Немецкая стража, стоящая у ворот, быстро, без долгих разговоров, проводила нас к местному старосте – Людольфу. Он постоянно проживал и торговал в Смоленске, можно сказать, осел на этой земле, про свою родную Ригу уже и не вспоминал. Поэтому я и не удивился чистоте языка этого немецкого старосты-купца.

– Рад тебя приветствовать, Владимир Изяславич, – почтительно склонился Людольф, при этом скинув с головы шляпу с перьями, – что привело тебя на наше скромное подворье?

– И я рад тебя видеть и познакомиться. А привела меня к вам лишь моя природная любознательность. Хочу узнать, чем вы здесь торгуете, что покупаете, что продаете.

– Похвальное желание молодого наследника великого князя! Что же, если ты не желаешь с дороги откушать наших скромных угощений, – и вопросительно глянул на меня, но увидев отрицательный кивок головой, продолжил: – …то изволь пройтись со мной, все своими глазами и увидишь.

– Gut! – ответил я ему на немецком. Впрочем, кроме этого слова на языке еще не рожденного Гёте я знал лишь только два выражения «Хенде хох!» и «Гитлер капут!».

Первым делом Людольф повел меня к ротонде.

– Эта наша церковь Пресвятой Богородицы! – указал немец на самое высокое в слободе здание, при этом перекрестившись. – Построено и содержится на взносы нашего купеческого общества.

Со слов Людольфа выходило, что эту немецкую церковь в Смоленске возвели более полувека назад под руководством шведского зодчего, но силами, то есть руками, местных смоленских мастеров.

Общаясь, мы с купцом обошли по кругу церковь. Композиция этого здания не имела ничего общего с архитектурой Смоленска. Это была кирпичная постройка круглой формы – ротонда – со столбами внутри. Диаметр ротонды составлял без малого двадцать метров. Такого типа круглые церкви были в это время широко распространены в Северной Европе.

Затем мы зашли во внутрихрамовые помещения. Молельня выглядела на фоне убранств русских церквей аскетичной, росписи, икон и фресок здесь не наблюдалось. Людольф молился на крест, а я в это время молча созерцал, ожидая, когда освободится мой провожатый.

Ждать долго не пришлось. Взбодрившийся молитвой Людольф повел меня на экскурсию по этажам храма и каменным пристроям. Немецкая церковь оказалась поистине многофункциональной! Она служила своим прихожанам далеко не только обычным местом духовного окормления. Первый этаж и подвальные погреба церкви использовались как склад для хранения особо ценных товаров. Само кирпичное здание церкви, выполненное в виде трехэтажной башни, было хорошо приспособлено к круговой обороне. Что же, разумная предосторожность! Во-первых, весь этот немецкий торговый район находился вне линии городских укреплений. Хлипкий частокол, опоясывающий со стороны Днепра торг, существенным препятствием для серьезно настроенных людей не являлся. Во-вторых, эпизодически случающиеся конфликты со смолянами тоже способствовали использованию церкви в качестве крепости, служащей в это время для немецких купцов надежным замковым убежищем.

Кроме того, храм имел все признаки банковского учреждения! Такая практика использования церквей в средневековье была весьма распространенной. Церковный капитал, образуемый денежными взносами немецких купцов, активно пускался в торговый оборот и использовался для кредитования. Аналогично немцам поступали и русские купцы, создавая свои торговые общества и строя на денежные взносы от них в различных концах города церкви.

Меня неприятно поразило и разозлило зрелище по переплавке воска. Хотя староста и не желал показывать процесс переплавки, но все-таки дозволил его понаблюдать из-за забора, вероятно, испугавшись мигом посмурневшего Перемоги. Охраняли немцы свои производственные секреты! Как оказалось, из-за начавшегося ледохода (длящегося на Днепре в среднем 9 дней) перевозка грузов по реке оказалась заблокирована, а немецкие купцы, не теряя времени даром, активно пользовались этой заминкой, переплавляя прямо на месте купленный у местных сырой воск.

Опять Россия торговала сырьем! Ну что мешает смоленским купцам продавать немцам уже плавленный, куда как более дорогой воск? Глупость или предательство?

– А почему наши купцы сами ленятся воск плавить, ведь плавленый много дороже сырого?

– Великий смоленский князь Мстислав Давыдович заключил с немецким купечеством, в лице рижского епископа Альберта, в 1229 году от Рождества Христова свод торговых правил, прозываемый «Смоленской торговой правдой». По ней немецкие купцы имеют право на внутреннюю, в том числе «мелочную» торговлю по всему княжеству. Вот наши купцы и закупают товары, а сырьевые товары закупать часто выгодней, чем готовые. Воск нам выгоднее покупать сырой. Но! – подчеркнул немец, подняв вверх указательный палец. – Точно такие же права имеют в немецких прибалтийских землях смоленские купцы.

Только интересно, как активно пользуются наши купцы своими правами в немецких городах? Сомнительно звучит вся эта выгода, а вот то, что мы свою обрабатывающую промышленность губим, – так это сто процентов. У немцев наши купцы, скорее всего, опять же уже готовые немецкие товары закупают и здесь продают. А немцы у нас, кроме полуфабрикатов – тех же кож и сырья, готовых товаров не покупают. Все это в конечном итоге наносит двойной удар по нашей обрабатывающей промышленности: немцы не закупают наши готовые товары, а продают у нас свои, а наши купцы из-за снятия торговых ограничений в этом деле немцев волей-неволей вынуждены поддерживать, если не хотят обанкротиться! Мне-то прекрасно известно, что свободная торговля выгодна в первую очередь наиболее промышленно развитым странам, а развивающиеся страны без протекционистских мер, в условиях свободной торговли, развитые никогда не догонят, в лучшем случае превратятся в узкоспециализированных производителей определенных групп товаров. Без Навигационного акта и других более ранних протекционистских мер Англия вряд ли бы стала ведущей промышленной державой мира. По пути Англии пошли и США, и та же Германия с Францией – правда, с разной степенью жесткости проводимой протекционистской политики. И уже благодаря запретительно-поощрительным мерам на разгульный, не регулируемый импорт/экспорт, эти страны создавали собственную национальную промышленность и после этого стали активно выступать за открытый рынок. Товары с высокой добавленной стоимостью помимо более высокой цены создают гораздо больше высококвалифицированных рабочих мест, чем сырьевые товары. А наши же князья по собственной глупости делают из нас сырьевой европейский придаток! Сцуки!

– Ты говорил «русские земли», – спросил я у старосты, постаравшись взять себя в руки. – С какими еще княжествами у вас заключен подобный договор?

– Нас на нашей родине именуют купцами «рузариями», потому как мы ведем торговлю в русских землях. «Смоленская торговая правда» распространяется также на полоцких и витебских купцов и, соответственно, на эти кривицкие княжества. В достопочтенном городе Смоленске, как ты видишь, мы имеем свои торговые склады и грузовые ладьи, на которых сплавляемся по рекам до Киева на юге, Булгара на востоке и Новгорода на севере.

– Провозных пошлин ни ваши, ни наши купцы тоже, наверное, не платят?

– Все верно, княжич! Но весовое мы выплачиваем. Ты заинтересовался выплавкой воска, так вот, перед покупкой воск взвешивают, и княжескому весцу мы платим одну куну с двух капи[12] воска. То же самое при покупке золота али серебра, от гривны золота весцу платим одну ногату, от гривны серебра – две векши.

– А при продаже своих товаров вы никаких пошлин не платите?

– Правильно, Владимир Изяславич, ничего не платим, как и ваши купцы у нас, – опять подчеркнул немец.

Все меня агитирует, верно, боится, что, придя к власти, могу этот, если хорошенько подсчитать, не особо выгодный договор пересмотреть. Но вначале посмотрим, что у меня получится со своим производством, как бы немцы сами в будущем от этого договора не взвыли, усмехнулся про себя.

Кроме так возмутившего меня сырого воска, склады немцев были заполнены главным образом досками, кожей, смолой, пенькой и емкостями с медом. На меде я опять «встал в стойку», мысленно сделав зарубку в памяти – узнать, как здесь пчел «разводят на мед», ульями или все еще бортями в лесах. Что-то мне подсказывало, что здесь все еще применяется второй, гораздо менее продуктивный способ. Надо будет на досуге вспомнить устройство улья и все, что связано с пасеками.

Отдельно шли транзитные или реэкспортные товары из Византии и Востока, все еще направляемые через Русь в Европу, хотя крестовые походы открыли для Запада новые пути на Восток в обход русских княжеств. А если к вышесказанному добавить непрекращающиеся княжеские усобицы, плюс половцев, частенько блокирующих днепровский торговый путь, – все вместе это серьезно девальвировало значение Руси как посредника в торговле Европы со странами Востока.

– А какие немецкие товары самые ходовые в Смоленском княжестве? – спросил у Людольфа.

– Оуу… – на миг задумался староста, а потом ответил: – Перво-наперво сукна, княжич.

– Откуда?

– Сукна ипрские, трирские, скарлат…

– Что это еще за скарлат?

– Скарлат – это красное галльское сукно, оно как раз на тебе надето, – и немец пальцем указал на выглядывающий из-под плаща красный кафтан.

Мне оставалось лишь про себя чертыхнуться.

– Кроме сукна, чем еще торгуете?

– Всем помаленьку, княжич, – ответил невозмутимый немец и, указав пальцем на собственные чулки, продолжил: – Чулками галльскими, имбирем, засахаренным в горшках, миндалем, а также копченой семгой, треской, сладкими винами, солью и, наконец, различным оружием, доспехами, даже шпорами!

При словах немца «копченая семга, треска» у меня опять возникло крайне неприятное ощущение, от чего даже непроизвольно скривилось лицо. Да у нас, оказывается, еще и рыбу коптить не умеют! И я действительно вспомнил, что ничего из холодного копчения в пищу еще не употреблял, в отличие от быстро портящихся продуктов копчения горячего.

«Не забыть организовать холодную коптильню!» – сделал в памяти очередную зарубку.

– Скажи мне, Людольф, купцов из каких именно немецких земель более всего в Смоленске? – спросил я у немца, так как хотел кое-чего для себя заказать.

– С острова Готланд, из городов Любек, Бремен, Сесть, Кассиль, Грёнинген, Мюнстер, Дортмунд, Брауншвейг, вообще вся Вестфалия и Рига, – с готовностью ответил купец.

Больше половины названий этих городов я никогда не слышал, ну, да ладно, не суть важно.

– Смогу ли я у вас купить олово, медь, свинец и ртуть?

– Тебе, княжич, повезло, окончания ледохода здесь дожидается купец из Магдебурга Арнольд Крисп, он тебе в этом деле должен помочь. Арнольд торгует металлами и всякой алхимией. Сейчас я за ним пошлю! – ответил Людольф и тут же что-то «пролаял» на немецком кучкующейся рядом группе соотечественников. Один из слуг сорвался и исчез в неизвестном направлении.

– Еще мне требуется рудознатец – инженер с опытом подземных разработок и десяток рыцарских коней, – продолжил я перечислять свои надобности.

Немец задумчиво почесал гладковыбритый подбородок.

– По поводу штейгера ээ… рудознатца, по-вашему, тебе опять же может помочь Арнольд. А рыцарские кони тебе потребны обученные или нет, потому как по цене это две большие разницы. Сразу тебя, Владимир Изяславич, вынужден предупредить, что кони дорогие и для их покупки потребуется задаток. И коней можем продать только холощеных!

А я хотел конезавод организовать, а он мне, гнида, меринов подсовывает!

– Изяславич, – вмешался в разговор Перемога, – у твоего отца в дружине хорошие кони, конечно, не такие тяжеловозы, как дестриэ, но у нас и воев, закованных в тяжелые латы вместе с конем, никогда не было и не надо! – сказал, как отрезал, дядька.

Мне оставалось лишь согласиться с пестуном.

– Прав мой дядька, обойдёмся без ваших дестриэ!

Немец понимающе ехидно так улыбнулся.

Не прошло и полгода, как появился тучный, раскрасневшийся от быстрой ходьбы Арнольд Крисп. Людольф ему тут же что-то прошептал на ушко и принялся переводить слова распаренного толстяка.

– Купец спрашивает у тебя, Владимир Изяславич, на какие дела тебе будет потребен штейгер и как глубоко под землей он будет работать?

– По первости глубоководный колодец в крепости он должен будет помочь выкопать. А потом я ему и другую работу найду, будет руды искать и тому подобное. Поэтому опыт работы должен быть на глубине сто шагов под землей.

В общем, поговорили, поторговались. Свинец и медь пообещали доставить завтра на княжий двор и там же получить оплату за эти товары. Придется ключнику раскошелиться на двести гривен, но всю сумму в серебре немцы не требовали, соглашаясь на бартер. Уверили меня, что штейгера, а также ртуть и олово обязательно привезут по осени, из уважения к княжичу предоплату за них брать не стали. Ну, и на том спасибо.

Ну что же, самое главное, что свинцом я разжился, медь в княжьих кузнях и своя еще была, но лишними новые закупки не станут, размышлял я на обратном пути. Теперь свинцом изнутри выложить бочки, и можно будет приступать к производству серной кислоты – основы основ всей химии. Жаль, что на азотную кислоту не стоит рассчитывать, пока не «созреет» под землей селитра.

По пути домой решил заехать на Торг, узнать цены на воск, у немцев как-то не удосужился спросить. Из-за начавшегося ледохода людей на «центральном городском рынке» заметно поубавилось, так как реки, используемые зимой в качестве зимних дорог, перестали выполнять свою функцию, лодки еще не могли сплавляться из-за плывущих по течению глыб льда, дороги же были покрыты толстым слоем непроходимой грязи.

Тем не менее на торгу наблюдались снующие в разных направлениях люди, слышался гомон торговцев, рекламирующих свой товар, скрип тележных колес да конское ржание. За лавками в торговых рядах «обитали» одетые в меховые шубы, а кто победнее – в шерстяные кафтаны, бородатые купцы. Заметив среди этой братии купца, торгующего кадками с медом и восковыми свечами, я остановил перед ним своего коня. Подскочивший первым конюший Лют тут же помог мне спуститься на землю. Купец, до того чинно восседающий на бочке, медленно поднялся, с достоинством склонил голову, приветствуя княжича.

– Здрав будь, Владимир Изяславич! – торговый гость (гости – высший слой купечества, они занимались в том числе и международной торговлей) Фёдор Волковников, как позже выяснилось, входил в организацию купцов-вощников, что объединяла торговлю воском не только Смоленска, но и соседних земель.

– И тебе здравствовать, торговый гость! Ответь мне, пожалуйста, по какой цене нынче медом да воском торгуешь в Смоленске и в какую цену он продается в немецких землях?

Купец принялся объяснять, поминая то и дело малопонятные мне весовые единицы измерения. Чтобы прикинуть, сколько это в килограммах, мне пришлось навестить стоящую рядом с торгом одну из церквей, там хранились эталоны мер и весов. Церкви же служили патрональными храмами крупных купеческих корпораций, в том числе и купцов-вощников, где состоял Волковников. Как оказалось, после длительных пересчетов, в Любеке в среднем, в зависимости от качества продукта, за 4 килограмма воска платили одну марку, или примерно 234 грамма серебра. В Смоленске воск стоил раза в три дешевле, чем в Европе. А ковшик меда стоил 2 резана серебра. В Европе, опять же, мед стоил многократно дороже.

По прикидкам купца, переведенным мною для «внутреннего пользования» в удобоваримый метрический вид, за год из всей Руси вывозилось около 100 тонн воска. Причем его большая часть не сразу поступала конечным потребителям, а сначала оседала в Ревеле и Риге, а там уже немецкие купцы реэкспортировали воск до конечных потребителей. Зарабатывая при этом на транзите громадные деньги, в районе 6 тонн серебра в год! И это только воск, а готовые свечи еще дороже стоили! Воск применялся и в ремесле, в частности в металлургии (литье по восковой модели).

Для сравнения: годовые доходы всего Смоленского княжества составляли 4000 гривен, еще такую же примерно сумму составляли личные доходы смоленского князя как вотчинного феодального владетеля. Итого 8000 гривен, или 1,6 тонн серебра. Но это только в денежном исчислении, большая часть суммы взималась натурой, которая уже потом продавалась или обменивалась товар на товар русским купцам или тем же немцам. То есть немцы от транзита одного лишь только русского товара – воска – получали прибыль, почти в 4 раза большую, чем князь далеко не самого маленького и бедного княжества. От такой бухгалтерии так и хочется закричать: «Караул! Грабят!!!» Но опять же, не стоит забывать, что здесь гривны и марки выступали в основном как условные счетные единицы, решающую роль в торговых сделках играл бартер, по принципу воск в обмен на сукна, но все равно, перекосы в стоимости и навар немецких транзитеров всерьез нервировал.

Волковников также поведал, почему лишь немногие русские купцы осмеливались путешествовать дальше немецкой Прибалтики. Оказалось, дело в том, что они справедливо опасаются тех же немецких купцов, которые при каждом удобном случае, без раздумий, принимали пиратскую личину, стоило им лишь узреть на балтийских водах русский торговый корабль. Плюс русские суда проигрывали немецким по грузоподъемности и мореходным качествам.

Нажили наши князья себе в Прибалтике гнойник, в котором уже начали скапливаться все европейские отбросы и авантюристы – в первую очередь те же немцы, датчане и шведы. А дальше – больше, скоро немецкие «цивилизаторы» начнут крестовые походы на Русь организовывать! Дожили, бл…!!!

А на юге другая беда. В 1204 году крестоносцы штурмом овладели Константинополем и создали там свою Латинскую империю. Из-за этого всю черноморскую торговлю захватили итальянцы. Теперь не русские, а итальянские корабли везут в Константинополь продовольствие и сырье из Крыма. Оттого и в Константинополе русских купцов нагло вытеснили макаронники, беззастенчиво пользуясь покровительством католических монархов и рыцарей.

Вследствие установления контроля над черноморской и левантийской торговлей для республики Св. Марка и Генуи уже началась эпоха процветания, торгового господства на Средиземноморье. Теперь товары из Византии и других южных стран начали поступать в Европу в обход древнерусского торгового пути «из варяг в греки».

В практическом плане это значит, что роль Киева и других днепровских городов, в том числе и Смоленска, будет ослабевать. Это, собственно, до моего здесь появления ускоренными темпами и происходило. Чтобы улучшить свое положение, ну, по крайней мере, сохранить свой прежний статус днепровских городов как крупнейших европейских торговых центров, необходимо или брать под свой контроль черноморскую торговлю, или начать самим производить пользующийся спросом товар. А лучше сделать и то и другое. Иначе днепровский торговый путь быстро зарастет и окончательно превратится в захолустные задворки Европы. В реальной истории реализовался худший сценарий.

Свое значение все еще продолжает сохранять Волжский путь, но монголы и его в ближайшие годы перекроют, а затем вместе с Булгарией и северо-восточной Русью возьмут под свой полный контроль.

Если на Руси все рушится и ветшает, а былое богатство на итальянских и немецких кораблях уплывает из рук, то в Европе происходит все наоборот. Прокладываются новые торговые пути между Севером и Югом, Западом и Востоком. Товары из средиземноморских стран, благодаря посредничеству пронырливых итальянцев, поступают в Европу в обход Руси. По Рейну и Дунаю плывут корабли по германским землям и далее идут в Нидерланды, Англию, Данию, Швецию. Нидерландская и итальянская торговли расцветают пышным цветом – русская хиреет и деградирует. Проявляется во всей красе закон сообщающихся сосудов: если где-то прибыло, значит, откуда-то убыло.

Если в IX–XI веках Европа, особенно Балтийский регион, без Руси просто не могли бы развиваться, то в XIII веке, в первую очередь из-за смещения торговых путей, Западная Европа перестает нуждаться в Руси. А дальше хуже! Великие географические открытия XVI века сместят оси мировой торговли на запад, в Атлантику. Черноморская и Балтийская торговля сразу по части прибылей существенно просядут и перестанут быть особо актуальными. Но далеко ходить не надо, уже при монголах Русь вообще перестанут замечать, о ее существовании забудут на многие века.

И ситуацию быстро не исправить, здесь требуется, как было в моем времени модно говорить, «комплексный подход». Состоящий как из мер внутреннего характера – объединение страны, развитие собственных производств и создание механизмов правового регулирования, обеспечивающих поступательное развитие экономики и общества, – так и внешнего. Во внешней политике требуется избежать разгрома со стороны монголов, сохранив суверенитет Руси. Ну, а решив краеугольную монгольскую проблему, можно будет задуматься над тем, как взять под контроль балтийскую и черноморскую торговлю. А решение элементарное – иметь собственный конкурентоспособный торговый флот и как минимум торговать своими и реэкспортными товарами самостоятельно, без иноземного посредничества. С южной торговлей дело будет сложнее, потребуется или восстановить независимость Константинополя, или брать его под собственный контроль. Не думаю, что латиняне без боя дадут возможность свободного прохода русских кораблей через проливы Босфор и Дарданеллы.

С тяжелой от грустных мыслей головой приехав на подворье и по-быстрому поужинав первым попавшимся под руку, я вызвал к себе главного княжеского бортника – Никифора. Хотелось с ним прояснить некоторые моменты бортнического лесного промысла. Заявился Никифор, я указал ему на ближайшую лавку, гость с благодарностью присел.

– Владимир Изяславич, чем могу тебе услужить?

– Ответь мне, сколько одна княжеская вервь в среднем имеет бортий в лесу?

– Тут, княжич, зависит от размера верви и соседствующего с ней леса. И опять же, далеко не в каждой верви есть знающие бортное дело людишки.

– И все же? – настоял я.

– Ну, обычно бортей в деревьях выдалбливают от ста до пятисот, – ответил Никифор, но тут же добавил: – Но опять же, какой лес…

Названной цифрой я впечатлился.

– А сами борти каких размеров?

– Глубиной от пяти до шести, шириной от четырех до пяти вершков, – быстро, не задумываясь, ответил бортник.

«А зачем тогда вообще с ульями заморачиваться, если каждая деревня десятки и сотни бортий в лесу имеет?» – подумалось мне, но все же решил уточнить у Никифора.

– И что, все выдолбленные в деревьях борти медом по осени заполнены бывают?

– Что ты, – возмущенно замахал руками главный пчеловод, – хорошо, если каждая десятая, а то и двадцатая борть бывает пчелами занята, а в остальных осы селются!

– Вот, оказывается, где собака зарыта! – вслух высказал возникшую в голове мысль.

– Ась? – переспросил удивленный Никифор.

– Дальше рассказывай!

И Никифора понесло… Мне удалось узнать много новой, но ненужной мне информации. Например, о методах отпугивания от бортий медведей, о весенней чистке бортей от мертвых пчел, паутины, заплесневелой вощины и еще много других «полезных» сведений.

– С медом мне все ясно, а сколько воска с одной борти вырезают?

– От четырех гривен и больше.

«От восьмисот граммов…» – перевёл мысленно.

– А кто у нас воскобойным делом занимается? Купцы, горожане, смерды?

– Пробойкой воска, что ли? – удивился Никифор новому словосочетанию. – Ведомо, смерды, кои завязаны на купцов.

– А почему тогда немцы сами воск выплавляют?

– У них есть хитрые воскотопки… В ведрах или чанах укрепляют особое решето, через которое вверх всплывает чистый белый воск. У наших смердов такой приспособы нет, и воск выходит более грязный, коричневого цвета, а потому более дешевый. Вот немцы посчитали выгодней самим перетапливать, чтобы большую деньгу заработать.

– А наши что, не могут такую же воскотопку смастерить?

Никифор лишь пожал плечами и ответил, что, мол, и на коричневый воск спрос тоже есть, потому наши и не чешутся.

«Понятно, опять показывает себя во всей красе наше расп…ство!» – с возмущением подумалось мне.

Наконец, выпроводив бортника, я улегся на кровать и начал мысленно вспоминать всё, что знаю или когда-либо слышал об ульях, сотах, пасеках, разведении пчел и тому подобных вещах, чтобы попытаться завтра с утра попробовать смастерить улей.

Едва княжий двор осветился первыми лучами восходящего солнца, как я вплотную занялся запланированными на сегодняшний день делами, наотрез отказавшись от тренировок. А день сегодня грозил быть до чрезвычайности насыщенным. Самостоятельно умывшись при помощи глиняного рукомойника (мыться с участием холопов, льющих воду из деревянных бадей, для меня оказалось делом долгим и некомфортным), на ходу позавтракал и отправился искать ключника, решать намечающиеся финансовые вопросы.

Первыми с утра заявились немцы – привезли свинец с медью. Княжий ключник под надзором Перемоги, кряхтя, нехотя, но рассчитался с Арнольдом. Затем я сразу отправился в кузню, помимо кузнеца с домником-литейщиком здесь присутствовали бондарь и пара в недавнем прошлом монастырских гончаров. Потребовалось больше часа, чтобы объяснить им, местами зарисовать угольком устройство свинцовых бочек и глиняного змеевика.

Заодно приказал Перемоге закупить у смоленских кузнецов побольше серы, объяснив, тем, кто не знает способ ее выплавки из руды. А сам тем временем с колесных дел монастырским мастером принялся мастерить улей. После обеда улей был готов – благо ничего сложнее досок и вставных рамок для сот в нем не было.

Отобедав, я снова вызвал Никифора и продемонстрировал ему результат своих, правда, главным образом умственных, трудов, попутно объясняя, для чего, а вернее, для кого этот домик создан. Никифор пребывал от происходящего в самом натуральном футурологическом шоке. Он уже мысленно представлял, какие новые горизонты открывает для всего пчеловодства задумка княжича, но боялся поверить вырисовывающимся перспективам. Не совсем придя в себя, принялся задавать мне абсолютно глупые и дилетантские вопросы. А тут, кстати, и князь нагрянул со своими ближниками, видать заинтересовался происходящим, очень уж Никифор имел обалдевший вид. Мне появление князя было на руку, так и так я собирался с ним на «пасечную тему» переговорить.

– А как же, княжич, мы заставим пчел там жить?

– В бортях они живут, а этот улей чем хуже? Наоборот, во много раз удобней для пчел. И пчелиные пасеки можно прямо в вервях устраивать, незачем будет бортникам по лесам бродить да по деревьям лазить.

– Но как же, деревья – это одно, а домик энтот… – Никифор вспоминал, как княжич его назвал, – …улей – совсем другое дело.

– Никифор, но ведь он тоже деревянный, какая пчелам разница?

Никифор, заметив на себе вопрошающий взгляд примолкшего князя, задумчиво закивал головой, затем спросил:

– А как же их из леса выманить, чтобы они стали в улье жити?

– Здесь тебе уже виднее. Ты же сам рассказывал, что по весне пчелиные рои распадаются и ищут себе новые дупла или борти. Вот, вскоре наступит самое время, можно эти рои словить в мешок да заселить в улей. Или можно прямо из борти пчел или саму борть вырезать и опять же в улей заселить. А еще можно, чтобы пчелы себя уютней в новом улье чувствовали, туда заранее воск с медом положить.

– Верно! – воскликнул Никифор. – Тогда они сразу догадаются, что ентот домик – их новое жилье!

Я про себя улыбнулся, вспомнив мультик про Винни-Пуха и его умных пчел.

– А по осени, – продолжил я, – бортники, вернее теперь уже пасечники, просто поднимут крышку улья и вынут часть рамок с сотами. Весной же, когда рои будут делиться, им надо не проворонить и успеть поселить новые рои в другие ульи.

– Да-да, – соглашался Никифор, а потом, резко повернувшись и склонившись перед присутствующим здесь же и заинтересованно слушающим разговор князем, попросил: – Дозволь, княже, придумку Владимира Изяславича спытать. Чую я, что польза великая может с этого выйти!

– Так ты думаешь, Никифор, – уточнил Изяслав Мстиславич, – что ульи эти окажутся лучше лесных бортий?

– Да, княже, за деревенской пасекой с ульями куда как сподручней следить. Не то что в лесу, чтобы все борти обойти, надо по лесу верст двадцать пройти. А если ты вздумаешь в каждую борть по дереву залезть, то не одна неделя потребна. А здесь… – Никифор с затаенной любовью посмотрел на улей, – все борти… то есть ульи, прямо под рукой, и вздыматься вверх никуда не надо! И зверья лесного опасаться опять-таки не нужно. Великий благой розмысел сотворил княжич!

Изяслав Мстиславич удовлетворенно кивнул головой и сказал:

– Ну что ж, Никифор, поручаю тебе это дело, спытывай сначала в моих вотчинных землях сию задумку, а польза выйдет, так по всему княжеству распространим.

Изяслав Мстиславич подозвал меня к себе, подошедши, я с ходу заявил:

– Сразу говорю, колесного мастера Тетера, кто этот улей смастерил, не отдам, он мне для других дел нужен будет.

– Каких же, сыне? – Изяслав Мстиславич лукаво улыбнулся. – И вдобавок ответствуй мне, откуда у тебя на новые дела деньги возьмутся?

– Моя задумка с ульями должна повысить взимаемые тобой дани многократно, – не растерялся я и нашелся что ответить, – вот хотя бы с этого ты мог бы мне в долг деньги выделить. А уж про дармовой булат для твоей дружины я промолчу!

Действительно, пару дней назад, когда я возвращался из поездки по городу, застал по приезде на княжий двор перевозбужденную дворню, которая вместе с дружиной во главе с князем веселилась. Дружинники бросились меня поздравлять, хлопали по плечам, норовя ненароком задушить в объятиях. Изяслав Мстиславич вообще сиял как новый гривенник, а челядь, весело суетясь, готовилась к устраиваемому князем пиру. Как выяснилось, по предложенному мной рецепту производства уклада вышло нечто, похожее по своим свойствам на булат. Правда, он имел нехарактерные для классического булата серый цвет и рисунок. В любом случае получившаяся тигельная сталь по своим характеристикам вышла не хуже местного уклада (сварной стали), но изготовлялся эрзац-булат не в пример проще, быстрее и дешевле уклада. То, что наш самодельный булат отличается от эталонного восточного, в общем-то и не мудрено, особенно если принять во внимание исходный продукт – бурый железняк, несовершенство рецептуры, да и явно не до конца отработанную технологию – долго варить не получалось, глиняные тигли не выдерживали. К тому же, насколько мне помнится, Аносов варил булат больше пяти часов, с добавлением в шихту не известняка, а доломита (содержащего магний), не угля, а графита. Вот потому у нас клинки и получались вместо черного – с серым грунтом, вместо искривленных линий узора – прямые.

Но все равно мечи из такого эрзац-булата значительно превосходили своих собратьев, сварганенных из железа со стальными режущими накладками, и по простоте изготовления превосходили мечи из кузнечной сварной стали. Но больше всех были счастливы мастера, по двору они не ходили, а летали, как раздувшиеся воздушные шарики. Князь был горд за сына, рад за свою дружину, коя должна в ближайшее время сменить железные мечи на булатные (реально у большинства гридней были железные мечи с наварным стальным лезвием). В общем, княжича и отец, и дружина зауважали, а кузнецы прям боготворили. Однако, воспользовавшись благодушием Изяслава Мстиславича, я тут же вставил князю «фитиль», напомнив ему про секретность и нежелательность расползания технологии получения «булата» в другие, недружественные края. Изяслав Мстиславич сказанным проникся, веселье мигом поутихло (хотя «скромный» пир все же состоялся), а с кузнецами и домниками, участвующими в создании металла, была проведена соответствующая разъяснительная беседа.

Дружина Изяслава Мстиславича начала потихоньку оснащаться новыми клинками. А мечи рядовых дружинников стали подвергаться простой, но эффективной цементации на животном угле (пережженные в уголь рога, кожа, копыта, кости). Для их железных мечей, со стальными полосами, это было то, что доктор прописал! Цементированный меч мог противостоять ударам и сотрясениям, не ломаясь при этом, из-за поверхностного науглероженного слоя и внутренней пластичной железной начинки. Мечи стали сочетать в себе преимущества крепкой стали и гибкого железа, а их цементация практически ничего не стоила. На все эти ухищрения с цементацией я пошел, так как тугоплавкая глина мне нужна была не для ее постоянного перевода в черепки, что происходило при плавке булата, она мне вскоре потребуется для кирпичей и кладки огнеупорных печей.

– Ладно! – рассмеялся князь. – Прям не княжич, а купец! Говори, что ты там еще надумал?

– Отдай мне, вернее в мое распоряжение, Ильинский княжий двор.

– Зачем он тебе? – удивился князь.

– Буду размещать в нем свои новые производства. Очень уж удачно там речки Городянка и Ильинка протекают. Я хочу их запрудить, а на запруды поставить водяные колеса. К водяным колесам приспособить разные механизмы: от жерновов – зерно перетирать, до молота – железо делать.

– Как же это так выйдет? – не понял князь.

– Вода из запруды будет падать на водяные колёса, – увидев непонимание на лице князя, я уточнил: – Ну, вроде тележных колёс, только в несколько раз больше и с лопатками, на которые будет падать вода и их вращать. А это вращение посредством особо сделанных приспособ будет вращать, например, жернов и перемалывать зерно. Такая перемолка выйдет и быстрее и больше ручной. Впрочем, в качестве привода могут служить впряжённые во вращающейся ворот лошади.

Я посмотрел на князя, и тот, вернее, его выражение лица напомнило мне только что виденное у Никифора – одновременно потрясённое и задумчивое. Изяслав Мстиславич живо представлял только что описанный княжичем производственный процесс.

– Да, сыне, – только и смог сказать князь, – у тебя после беспамятства голова и впрямь просветлела. Это ж надо до такого додуматься!

На последние слова отца я лишь смущённо пожал плечами и грустно ответил:

– Каким я был раньше, до болезни, я почти что ничего и не помню, так… лишь смутные обрывки. А о таких водяных колесах мне говорил наш духовник, они есть у византийцев и даже у нас в Смядынском монастыре. Поэтому, с водяным колесом, я колесо заново не изобретал, а просто послушал умного человека!

Изяслав Мстиславич весело хмыкнул и, задумавшись на некоторое время, произнес:

– Так и быть, дозволяю я тебе, коли захочешь, после окончания ледостава перебраться на Ильинский княжий двор. Будешь там по своему усмотрению заведовать, дам тебе и денег на твои запруды и мельницы. – Тут Изяслав Мстиславич что-то вспомнил и непроизвольно стукнул себя кулаком по лбу. – Да… на днях на вече буду говорить о вывозе навоза для твоей пороховой придумки. Поэтому завтрева поезжай с Перемогой на Торг, купишь себе невольников.

Увидев недоуменный взгляд сына, князь с улыбкой пояснил:

– Средь смолян ты таких дурней, как твои новые «пороховые» дворяне, не сыщешь! Мало найдется желающих с навозом смрадным погаными делами маяться, – весело глядя в глаза сыну, с издевкой проговорил князь. Ирония отца меня никак не задевала, ибо я был счастлив, что мои планы наконец-то сдвинулись с мертвой точки и вскоре начнут потихоньку осуществляться. Поэтому я лишь уточнил у отца:

– Мне бы участки под бурты заранее осмотреть…

– В Заднепровье участок выделю около Шклянной горы. Там, кстати, речка Шклянная течет прямо посередь оврага, думается, для твоей запруды хорошее место будет. Земли эти по соседству с Ильинским подворьем, с протекающими там речками Городянкой и Ильинкой – все княжьи земли, так что смело можешь там строиться, возразить ни один пес не посмеет. Ну а по левому берегу, кроме как за Кловским оврагом, ближе места под твои бурты не сыскать. Тут, сам знаешь, вся землица наперечет, да и горожане, если вблизи их домов ты будешь навоз месить, начнут носы воротить. Лучше уж с их чертовым вече не ссориться, а то нашли б…и, с кого пример брать – с новгородских самоуправных торгашей! – Изяслав Мстиславич, возмущенный до глубины души, продолжал свою обличительную речь, прохаживаясь крепким матным словом про собравшийся в вече сиволапый сброд, всячески мешающий ему, великому князю, править в своей отчей земле. На гневные тирады отца мне оставалось лишь понимающе кивать головой. Меж тем попытался вспомнить, как с вечевой, а позднее боярской вольницей боролись московские цари. Ничего кроме опричнины в голову не лезло. Впрочем, как установить в княжестве самодержавную, не ограниченную вечем власть, было и так понятно – необходимо иметь в достаточном количестве внутри города, а не как сейчас снаружи, верные князю войска. Но ни о чем таком говорить не стал, так как безземельных дружинников для усмирения горожан маловато, а к боярам, с их личными дружинами, доверия быть не может – они с вечевыми старейшинами одного поля ягодки. Единственный выход – создание собственных, независимых от мнения веча и местных бояр, войск. Но чтобы новые войска хоть как-то оснастить, необходимо налаживать металлургическое производство. Кроме того, воинов еще надо набрать, обучить и т. д., и т. п. – подумать страшно, сколько на это потребуется сил, средств и времени!

С утра пораньше, в очередной раз отказавшись, к великому неудовольствию Перемоги, от утренней тренировки, мы направились за покупками, прикупить, так сказать, рабов. Размышляя о превратностях судьбы, я с эскортом ехал по мощенным деревом улицам столицы. Из смоленских дворов доносилось умиротворенное похрюкивание свиней, блеяли козы, на не застроенных участках местности паслись коровы с овцами, поедая прошлогоднюю желтую траву. В общем, типичная городская идиллия. Жилых домов в привычном понимании не было, все пряталось за высокими заборами, а обширные подворья знатных горожан более походили своим грозным видом на крепости.

Болезнь покинула город, с каждым днем появлялось все больше приезжих. Теперь улицы наполняли самые разнообразные субъекты – от разномастной детворы до степенных купцов. В среде купцов и бояр особое внимание уделялось бороде и животу, чем они пышнее и больше, тем высокороднее и богаче считался их носитель.

Такие же чудачества наблюдались и среди женской части населения. Но только здесь волосы, наоборот, прятались под платки, да и количество открытых участков тела тоже было сведено к минимуму. Но особенно неприятно меня удивили лица некоторых местных гламурных див, особенно знатных – все белые от муки, а щеки густо накрашены каким-то красным веществом. Первоначально я от таких дам от испуга шарахался, пока не обвыкся. В своих пышных одеяниях, с разукрашенными лицами, они мне казались ожившими гигантскими куклами.

Сердцем города была торговая площадь. Товары русского происхождения были главным образом пищевые, кожаные и незамысловатые кузнечно-ремесленные изделия. Европа была представлена сукном, немецким оружием и всякими бесполезными финтифлюшками вроде французских чулок. Главными же восточными товарами были шелк и персидские ковры. Все происходящее на улицах возрождало в моей памяти российские города начала девяностых годов. Торговали все и всем, начиная от репы и кончая рабами. С удивлением узнал, что нынешние законы не воспрещали отцу продать в рабство своих детей, а муж мог сбыть за звонкую монету супругу. Последнее мне особенно понравилось, жаль, что в мое время не было подобных норм права. Эх… забросило бы сюда каких-нибудь феминисток-скандалисток… Все как обычно: мужчины на рынках группировались в тех рядах, где торговали оружием, конями, инструментами труда, женщины – в привычных для себя «продуктовых отделах», и, конечно, их всегда можно было застать за «святодейством» – изучением «лепного» шмотского ассортимента.

Выехав на «набережную» Днепра, мы направились к располагавшемуся здесь невольничьему рынку. Со всех четырех сторон он был окружен высокими амбарами, предназначенными для проживания рабов. Купец, торгующий живым товаром, перед тем как пустить нас в амбар с невольниками, долго и витиевато, на восточный манер, расшаркивался передо мной. В темном и мрачном амбаре, с тусклыми, небольшими оконцами наверху, невольники сидели, лежали, стояли на соломенных тюфяках, прикованные цепями к стенам, они затравленно поглядывали на вошедших посетителей. Купец тут же три раза хлопнул в ладоши, отчего все невольники, повинуясь его команде и побрякивая цепями, дружно поднялись, приняв вертикально положение.

Я прошелся вдоль рядов, приглядываясь к этим несчастным людям, а за моей спиной тенью следовал купец, разливаясь соловьем и нахваливая свой товар. Большинство невольников оказалось литовского происхождения, проданные купцу после очередного военного похода гроднецкими дружинниками. После окончания ледостава все рабы, не распроданные в Смоленске, должны будут направиться в Булгарию и дальше на Восток. Тут мне в голову пришла мысль, что неплохо бы иметь в окружении человека, владеющего литовским языком. Ведь как пить дать с прибалтами придется повоевать.

– А нет ли у тебя славянина, свободно владеющего литовским языком? – спросил я у продолжающего что-то упорно гундосить за моей спиной купца.

– Есть, есть, княжич, как не быть! Правда, молод он, всего двенадцать лет…

– Показывай!

Купец стремительно выскочил вперед и повел нас к только ему ведомой цели.

– Вот! – указал он пальцем, остановившись рядом с изможденным пареньком. – Владеет и родным славянским, и литовским, и немецким языками.

– Откуда он их знает?

– Во время набега литовцев был ими полонен. Потом продан в услужение немцам. Затем опять оказался в руках у литовцев, когда они напали и разграбили немецких купцов. А этой зимой гродненцы его ужо полонили. Языками, кстати, владеет отменно, – поспешил добавить купец, – лично проверял, даже малость читать на немецком могёт! Себе бы оставил, да бедствую, займы нужно отдать, а то не ровен час сам на его месте окажусь! – притворно сокрушался хитрющий купец.

– Кто ты и как тебя зовут? – спросил я у малолетнего узника.

– В хресте Яковом, а по-простому Якушкой кличут, – с не по-детски серьезным видом ответил паренек.

– Хочешь мне служить? – спросил, чуть помолчав. Подумал я о том, что парнишка должен быть толковым, коли уж даже немецкую грамоту покусился осилить.

– Благодарствую! – Якушка, зазвенев цепями, в благодарном порыве души упал на колени.

– Суровы, небось, с тобой немцы были, – влез в разговор Перемога, сделав относительно Якушки свои какие-то выводы.

– Ага, батоги страсть как любят.

– А родители, братья, сестры у тебя есть? – Перемога окончательно взял инициативу на себя, ну что ж, флаг ему в руки, барабан на шею, как у нас принято было говорить.

– Нема никого.

– Ты от своего нового хозяина, часом, не сбежишь? – продолжил допрос наставник.

На лице паренька появилось удивление.

– Куда мне бежать? Крестьяне сами голодуют, ремеслам не обучен, возрастом я еще мал… зачем из неволи новую неволю искать? – задал риторический вопрос Якушка.

– Будешь при мне с делами разными помогать, заодно грамоте учиться, если хорошо себя покажешь, то заслужишь вольную. – Я перетянул на себя нити разговора, устав от бессмысленного допроса Перемоги. По моему мнению, если человек будет сыт, одет, занят интересным делом, то куда он удерет? Силком такого не заставишь никуда сбежать!

Якушка смотрел на меня во все глаза, в них читался напряженный мыслительный процесс, он просто не верил своему счастью.

– Шпрехан зе дойч? – задал я напоследок единственный вопрос на немецком, который мог озвучить, литовским же я абсолютно не владел, даже ни разу не слышал, как этот «чухонский» язык вообще звучит.

Паренек тут же поспешно в ответ что-то «залаял». На мой непритязательный слух вроде как у него получалось довольно бодро шпрехать.

– Берем! – дополнительно утвердившись в своем мнении, я указал Перемоге на малолетнего полиглота. – Из остальных невольников выкупи здоровых и желательно славян, или любых других, но знающих русский. Ну, ты и сам все лучше меня знаешь, не буду тебе мешать! – слегка для пользы дела польстил своему пестуну.

Вместе с увязавшимися со мной дворянами мы побыстрому покинули эту обитель скорби и печали, ведь, как всем известно, не царское это дело с презренными купцами торговаться. С Перемогой остался десяток дружинников для конвоирования на княжий двор нового пополнения челяди.

Зайдя в княжью светлицу, уже привычным жестом руки перекрестился на образа. Изяслав Мстиславич в этот момент разглаживал свои усы, красуясь перед металлическим зеркалом. Заметив меня, он лишь кивнул в сторону лавки. Усевшись на нее, я принялся в который раз рассматривать висевшие на стене панцирь со шлемом и оружием – все восточной работы. Затем мой взгляд зацепился за расставленную на столе дорогую оловянную посуду. Теоретически я знал, что зеркала можно получить, вылив расплавленное стекло в оловянную или серебряную ванну, добавив туда еще целую куеву тучу присыпок, однако подступаться к подобным экспериментам на практике пока не решался, да и не было пока такой возможности.

Вдруг Изяслав Мстиславич внезапно заговорил, причем весьма довольным голосом:

– Убедил я вече уменьшить погородье и часть платы взимать навозом, всякой требухой и прочей падалью. Улыбались заразы, подумали, что князь малость головой стукнулся. Что будет чище и меньше болезней – не особо поверили, ну, да и черт с ними! С сегодняшнего дня копай свои навозные ямы. На это дело можешь всю дворовую челядь забрать.

– Спасибо, отец, это дело, что ты мне доверяешь, в будущем прославит наш род в веках. У нас все будут учиться воевать по-новому! – счел нужным потрафить самолюбию князя.

Довольный услышанным, князь мечтательно, на краткий миг закатил глаза, но, быстро очнувшись от грез, продолжил:

– А тиунами, за сим пока еще не великим, но уж точно смрадным делом надзирающими, – с улыбкой подколол князь, – будут, как мы и договаривались, твои дворяне-пороховщики, ставь их около навозных ям, там пускай дежурят и ведут учет. Сам за ними будешь следить, я в вашей упрощенной писанине не шибко разбираюсь!

«Ага, – подумал я про себя, – ты и в обычной, ныне действующей грамоте также не шибко силен». Видел я, как князь читает – чуть ли не по слогам, трудно и напряженно, примерно так же, как ученики в наших начальных классах.

– Был я на торге, разговаривал с одним бывшим купеческим приказчиком Василем Клепиком, он не против возглавить Ямчужную службу, – умоляюще поглядел на князя. – Мои пороховщики без догляда взрослого не справятся, ну не мне же, в самом деле, у тех ям ежедневно вместе с ними караулить?

– Будь по-твоему! – отмахнулся князь.

Выделенные под бурты площадки оказались заросшими кустарником и редким молодняком, пришлось всю эту поросль срочно выкорчевывать. Лучшего участка не нашлось, окружающие столицу безлесные пространства уже находились в чьей-либо собственности.

Челядь расчищала поляну, где были намечены места закладок буртов. Мои дворяне-пороховщики во главе с Клепиком были снабжены письменными инструкциями «на все случаи жизни».

И вот уже через несколько дней дозорные на крепостной стене Смоленска теперь каждый день наблюдали разномастную толпу, состоящую главным образом из подростков, стариков и детей. Дети, забросив лопаты на плечи, с важным видом и гордо поднятыми головами (в отличие от взрослых) направились к недавно очищенному от пней и валунов полю, в трех километрах от столицы. Эту недавно созданную рабочую артель княжич назвал Ямчужной службой.

Боярский десятник Лукьян лишь ухмылялся в усы, глядя на бравых мальчишек, на днях получивших первую зарплату, а потому прямо-таки пылающих в трудовом порыве. Облокотившись на деревянные крепостные перекрытия, он скривил нос из ворот выезжала телега, до отказа набитая навозом и еще каким-то мусором, – горожане спешили уплатить налоги ненужными никому отходами и прочими отбросами, а потом перевел взгляд на удаляющуюся «службу».

– Вот уж служба так служба! Видать, ребятки еще не разумеют, куда их княжич сосватал, – окликнул Лукьян своего сослуживца.

Фома оскалил зубы в улыбке.

– Кто-то говорит, что в таких ямах какой-то горючий порошок образуется, другие говорят про какой-то лечебный, в ямы есчо вроде что-то подливать надоть. И княжич потом этот порошок за большие деньги продавать будет! Во как!

– Ну, не знаю, думается мне, брехня это всё. Лучше слухай, что я тебе скажу! Мой сосед Николка Кривов сказывал, что в енту службу он пасынка своего отдал.

– Ха-ха-ха, – задорно засмеялся Фома, – за что ж он его так наказал?

– Говорит, что за непослушание. Прежде много раз он его побивал, уча уму-разуму, а толку все не было…

– Ну, учудили князья с этим навозом!

– Да, твоя правда. Но хоть народ повеселили.

Поднявшись с жесткого деревянного табурета, я потянулся, чтобы размять затекшие мышцы. Слюдяные оконца свет пропускали не очень охотно, а то, что творилось на улице, мог разобрать человек только с очень хорошей фантазией. Ничего, придет время, и вами вплотную займемся!

А на улице повсюду и полновластно вступала в свои права весна. Просыпающаяся природа, а вслед за нею и люди были охвачены каким-то радостным движением возвращающейся из промерзлого небытия жизни. Снег вместе с сосульками стремительно обваливался со скатов крыш, смоленские холмы зияли проплешинами жухлой прошлогодней травы. Днепр вздулся, подтапливая талой водой бревенчатые речные причалы набережных, в отдельных местах сокрушая их плывущими льдинами. Городские пустыри облюбовали прилетевшие с юга грачи. Наступала первая моя весна в этом мире!

Но мне некогда было любоваться природой. Сразу после совместной утренней тренировки (на которой отрабатывались взаимодействия в плотном строю) дворяне, обретшие с недавних пор, не без моей помощи, новое хобби – преподавание, разбрелись по двору в поисках своих учеников. Они прекрасно уяснили, что за качеством их преподавания княжич будет неустанно следить, а потому ударить в грязь лицом в глазах своего шефа никто из них не хотел. Отсюда серьезное отношение к порученному им делу. Я лишь мысленно порадовался, глядя на недовольные физиономии некоторых дворян, понуро побредших исполнять свои новые и непривычные обязанности. Сам же, оставшись лишь в компании Перемоги и нескольких дружинников, участвовавших в тренировке, направился к гончарам.

Была проблема с огнеупорным кирпичом для металлургических печей. Дело в том, что местные не знали огнеупорных глин. Самое лучшее, чем они располагали, были тугоплавкие глины. Но и их применение было исключением из правил, в основном домницы и кричные горны складывали из природных огнеупорных камней – песчаника или кремнистого сланца, связывая их вяжущим известковым веществом, а сверху обмазывали легкоплавкими глинами. Но даже эти примитивные печи часто после плавок железа нуждались в ремонте. Что уж говорить о полноценном металлургическом производстве с температурами тех же мартеновских печей в 1700°С.

Но самое обидное заключалось в том, что относительно рядом со Смоленском высокоогнеупорные шамотные глины имеются в изобилии, они подстилают на всем своем протяжении пласты местных бурых углей.

Кроме того, в самом буром угле встречается серный колчедан, состоящий наполовину из серы. А вся беда в том, что глубины залегания угля составляют от 60 до 100 метров, поэтому, по крайней мере до приезда немецкого инженера-штейгера, я решил обходиться лучшим из имеющегося – тугоплавкими керамическими глинами. Еще, правда, есть доломит – тоже прекрасный огнеупорный материал и отличная добавка в тигли, так как он содержит магний. Но, опять же, доломит залегает в пределах Ржевского удельного княжества, вышедшего из подчинения Смоленску. Ведение на чужой территории разработок полезных ископаемых будет выглядеть по меньшей мере странно, да и никто мне этого не позволит сделать. Поэтому футеровать печи изнутри придется пока кирпичами из керамических глин. Но и здесь все было не слишком хорошо.

Со слов гончаров выяснилось, что тугоплавкую керамическую глину они закупают в Дорогобуже. Добывают ее местные гончары в деревеньке Молодилово под Дорогобужем прямо по пологому склону левого берега Днепра. Но это был удельный город Ростислава Мстиславича, поэтому как-то напрямую влиять на добычу дорогобужских керамических глин я не имел никакой возможности. Оставалось надеяться лишь на добрую волю местного князя, что он существенно не задерет цены на свою глину и тем паче не введет против меня «санкции». Ведь этих тугоплавких глин при развертывании всех мною запланированных производств потребуется огромное количество.

Место, где искать легкоплавкую, но качественную керамическую глину для производства кирпича и черепицы, я знал – в Гнёздово. В будущем там возникнет промстройкомбинат, но даже сейчас там велась, по словам княжьих гончаров, добыча и кустарная выделка глины. Иных трудностей в размещении в Гнёздово кирпично-черепичных производств не предполагалось, этот город личной вотчиной князей Ростиславичей не был, подчинялся центральной власти. Глина, подходящая для кирпичей, была и поближе, в окрестностях столицы, но она, на мой взгляд, была излишне запесоченной и не годилась для выпуска высокомарочного красного кирпича.

Песчано-гравийный материал (бутовый камень) добывали за речкой Рачевкой, в карьере в районе Бабьей горы на левом берегу Днепра. Кстати, на Рачевке тоже наличествовали пригодные для кирпичного производства глины, но земли эти были в частной собственности горожан. Перекупать их пока не стоило, Гнёздово за глаза в ближайшие годы хватит.

Известняк же из известковых туфов добывали чуть ли не в черте Ильинского (Заднепровского) княжьего двора на берегу речки Городянки, а также на берегах заднепровской речки Стабны.

Переговорив с мастерами, выдал им задания на производство глиняных баллонов, змеевиков и небольшой печи для содового производства прямо на территории Ильинского княжьего двора. Сам я окончательно должен был переехать туда на днях, Днепр ото льда почти очистился.

Глава 3

Апрель (цветень) 1233 года

Ильинский княжий двор был вымощен бревнами, посреди двора возвышалась Петропавловская церковь, соединенная крытым переходом с резным узорчатым княжьим теремом. Оконные карнизы хором были разукрашены затейливой старославянской росписью и резьбой. Кровля над зданиями была выполнена из тёса. А все остальное дворовое пространство заполняли многочисленные складские амбары, конюшни, хлева и иные служебные, производственные и жилые помещения.

В помещениях дворца царила довольно-таки специфическая атмосфера. В большинстве комнат было прохладно, затхло, сыро, местами даже присутствовала плесень. Однако некоторые помещения были буквально закопчены дымом, словно какие-нибудь коптильни из-за наличия печей-каменок.

Перемога по приезде первым делом начал налаживать караульную службу, а заодно гонять дворовую челядь почем зря. Я же, в первые дни отвлекаясь на занятых делом мастеров, слонялся от дворца до речной пристани – наблюдал за «Великим переселением народов». В нем участвовали пять десятков дружинников под командой Перемоги, все дворяне со своими учениками, значительная часть княжих ремесленников и их подручных.

Вскоре здесь предстояло начать выстраивать заводские корпуса, печи, плотины и еще множество сопутствующей «мелочи». К работам князь разрешил привлекать за отдельную плату местных жителей. Все эти производства должны будут разместиться по берегам заднепровских речек Шклянная, Городянка и Ильинка.

У правого берега Днепра покачивались привязанные к кольям лодьи. А местные мостники сооружали через Днепр очередной, незнамо какой по счету деревянный мост. Простоит он до весны и в половодье будет снесен ледоходом и потоками талой воды.

Заскучав от наблюдения за монотонной разгрузкой перевозимого вместе с нами имущества, я ненароком перевел взгляд на ошивающегося поблизости Еремейку – талантливого и весьма многообещающего ученика моего спальника Веруслава. Одиннадцатилетний паренек был настоящим вундеркиндом, буквально все схватывая на лету. Он, стервец, уже успел верхушек нахвататься в немецком и литовском языках у недавно купленного на Невольничьем рынке Якушки.

Еремей чему-то поучал, тыкая пальцем в берестяной листок, своего нового коллегу по учебному процессу Сеньку, купленного за компанию вместе с Якушкой. Но в отличие от последнего он пока ничем выдающимся похвастаться не мог. Двух сирот, Сеньку с Якушкой, я определил на обучение к своему дворянину Веруславу, он казался, на мой взгляд, самым толковым преподавателем.

На пятый день своего пребывания в Ильинском я собрал «старую гвардию», ту, что уже закладывала селитряные бурты за Кловским оврагом, и направил их с аналогичной целью теперь уже за Шклянную гору.

– Вершину той Шклянной горы разровняйте и поставьте четыре сруба, насколько там места хватит, – инструктировал я назначенного мной главу отряда Клепика. – Ну а как бурты капать, тебя уже учить не надо, верно?

– Верно, княжич! С закладкой буртов я справлюсь, а вот на что потребны будут эти срубы?..

– Я уже с князем договорился, будем там заготавливать рыбу холодного копчения, она должна получиться вроде той, что немцы сюда к нам завозят. Правда, в отличие от немцев, рыбу будем речную коптить. Кроме рыбы займемся еще мясом, салом и колбасами.

Василь, задумавшись, машинально почесал затылок.

– Срубы-то я поставлю, а вот как там копчение обустраивать…

– Об этом не беспокойся. Поручение мое исполни, а уж дымоходы к этим срубам будем вместе ковырять.

Борода Василя дернулась от улыбки.

– Хорошо, княжич, пойду людей сбирать.

Посидев еще немного на апрельском солнышке, я отправился в мастерские, проведать, готов ли там уже давно заказанный им свинцовый бочонок. Ведь все остальное нехитрое оборудование, включая змеевик, было сделано. Вчера литейщик вместе с кузнецом клятвенно обещались к сегодняшнему обеду смастерить.

Во всех этих отливках и иных работах, связанных со свинцом, я благоразумно не участвовал, из-за боязни им отравиться. Наслушался, понимаешь, всякие бяки про свинец в свое время. Ну а литейщик с кузнецом о вреде свинца даже не подозревают, вот пускай с ним сами и возятся.

С подобными крамольными мыслями я зашел в литейку, там меня встретили два субъекта, лыбящиеся во все 64, или сколько там у них зубов.

– Принимай, княжич, работу!

С интересом осмотрел бочонок, потом спросил:

– Герметичен?.. – поняв, что ничего не ответят, переформулировал вопрос: – Воду в него заливали?

– Спытали уж, вода в нем и сейчас залита, нигде ничёх не пропускает, сам глянь, княжич, на полу ни капли воды не видать.

– Да, действительно, – я засунул первую попавшуюся под руку палочку в отверстие в бочке, вода там присутствовала. – Молодцы! Хвалю! Зайдёте к Перемоге, получите свою награду!

– У него быстрее синяк под глаз получишь, – весело отозвался бондарь, наблюдавший за происходящем со стороны.

Рядом с кузнецом стоял и внимательно слушал наш разговор его сын Завид, в свое время страстно возжелавший обучаться грамоте вместе с дворянами. Учился он, кстати говоря, отлично, в группе одного из моих меченош – Вторижа.

– Знаешь, в какой амбар этот бочонок надо закатить? – обратился я к Завиду.

– Знаю, княжич! В «опытный»!

– Ну, так возьми кого из ребят, и закатите его туда.

Неизвестно откуда нарисовалась малолетняя челядинка с курносым носом и упрямо торчащей косой, весьма напоминающей во всём – и цветом и внешним видом – разлапистый соломенный стог.

– Чего тебе? – спросил я у девицы, с интересом меня разглядывающей.

Неудивительно, сейчас застать вельможу за мужицкой работой очень даже не просто. Разве что такое зрелище можно ненароком увидеть на охоте или во время военного похода. А что уж говорить про князей! Им и подавно подобная деятельность, как считается, претит и весьма портит имидж.

– Зовут тебя полдничать, княжич, – ответила мне блондинка красивым, звонким голоском.

Я прислушался к своим ощущениям. А ведь действительно, проголодался! Но и с другой стороны, тратить свое и так дефицитное время на весь этот обеденный церемониал тоже не было никакого желания.

– Вели сюда обед подать!

Девушка недоуменно уставилась на меня.

– Будем питаться по-простому, по-походному! – попытался я найти разумное объяснение своему экстравагантному поступку.

Теперь я на собственном подворье правила сам буду устанавливать! Чем сидеть в темной занюханной трапезной, лучше на свежем воздухе питаться.

– Чего неясно?! – прикрикнул на замершую в недоумении челядинку дворянин Нерад. – Княжич, позволь я твою волю сполню, от этой курицы проку никакого нет!

– Давай, одна нога здесь, другая там! – одобрил я эту во всех смыслах похвальную инициативу. – Только киселя не надо, лучше компот… эээ… ягодного взвара вели подать!

– Слушаюсь, княжич! – Нерад унесся на кухню ураганом.

«Походный» режим питания очень быстро утвердился уже на постоянной основе в моем распорядке дня.

Провозившись пару дней с бочками и змеевиками, добиваясь их герметичности на стыках, я направился на Шклянную гору, организовывать там холодные коптильни. К моему приезду первый селитряный бурт в окрестностях Шклянной был уже выкопан. А рабочие уже были заняты насыпкой подъездных путей от Ильинского, так как катать ежедневно навозные телеги, проваливаясь при этом по борта в грязь, – дело во всех смыслах малоприятное. Сняв с этих «дорожно-укладочных работ» десяток человек, я вместе с ними направился к так называемой «горе», явившейся при ближайшем рассмотрении просто высоким холмом. Его вершину украшали свежесрубленные постройки, теперь к ним осталось лишь провести дымоход – и дело в шляпе.

– Вот, княжич, – обрадовался моему появлению Клепик, – поставили наверху срубы, все как ты велел!

– Молодцы! Теперь остался сущий пустяк – прокопать в холме дымоходы к этим коптильным камерам, а потом прикрыть их сверху землей.

– А дым-то откель браться будет?

– Костры будете разжигать у подножия холма. Пойдем поближе, покажу, что надо сделать!

Клепик вместе с образовавшейся вокруг меня толпой побрел к будущему «хладокоптильному предприятию».

– Здесь, у подножия холма, где будут разводиться костры для копчения, ставите навесы, – распоряжался я. – Предварительно прокапываете к коптильным камерам дымоходы глубиной по пояс, сверху дымоход заложите ветками с дерном.

Затем я еще целый час объяснял тонкости технологии холодного копчения, в частности, какие продукты сколько времени потребуется коптить, какими опилками коптильные костры засыпать, как хранить конечный продукт.

– Все равно я, княжич, в толк не возьму, – не сдавался со своей тупостью Василь, – ведь рыбу можно коптить на дыму, просто подвесив ее над костром, как мы всегда и делали, зачем все эти придумки?

– Дым, пройдя под землей, по склону холма эти десять-пятнадцать шагов, сильно охладится, – терпеливо объяснял я, – станет холодным, поэтому такое копчение холодным дымом сильно отличается от обычного вашего копчения. Как я уже говорил, такие продукты много дольше хранятся и иной вкус приобретают. Сами скоро увидите! Чур, первую рыбку мне на пробу!

Колбасу, приготовляемую в промытых кишках животных, я здесь не то что не пробовал, даже не видел. А ведь такие колбаски можно и отварными есть, и обжаривать, и подвергать еще их копчению. Плохо, что нет мясорубки, но можно обойтись и ножами, мелко нарубив мясо с салом. Ладно, как только с рыбой разберусь, озабочусь колбасой!

И озаботился. Уже через неделю к открытому недавно на торге «рыбному дворику» добавился «колбасный дворик». Поступающие туда ежедневно деликатесы не залеживались, моментально разбирались выстраивающимися к ним с утра очередями. Колбасы продавали не только копченые, но и вареные, жареные, а также со специями, закупленными у булгарских купцов.

По нынешним временам я обладал уникальными знаниями в области химии, а потому грех было ими не воспользоваться. Смоленские домники самостоятельно с выплавкой из руды серы возиться не стали, продали, а скорее всего, перепродали Перемоге крупную партию огнива. Ну что же, и «пирит» нам сойдет.

Пирит медленно начал плавиться, а сера стекать в накопительный поддон. Обессеренную руду (оксид железа) я планировал использовать в качестве катализатора в сернокислотном производстве.

За мной, как три тени, ходили субъекты десяти-пятнадцати лет из наиболее успешно учившихся в «дворянской школе». Именно между ними будет распределена ответственность за производство серы, серной кислоты, сульфата натрия и соляной кислоты.

– Помните правило, – поучал я своих начинающих химиков, – сначала вода, потом кислота, иначе случится большая беда! При разбавлении всегда приливайте кислоту к воде или иной используемой жидкости малыми порциями. Иначе из-за выделения большого количества тепла кислота может разбрызгаться или лопнет сосуд, а главное, вас обожжет.

В железную бочку, имеющую два отверстия, поместили растолченный пирит и начали его нагревать, закачивая в воздуходувное отверстие с помощью мехов воздух. Образующийся в бочке газ по трубе стал набегать в другую бочку, в которую предварительно был помещен катализатор – глиняные черепки, пропитанные красным оксидом железа. Катализатор тоже был нагрет где-то до 500°С (в моем, средневековом случае – до начала красного каления). Самый лучший катализатор – это, конечно, оксид ванадия (V_2O_5), но приходится использовать лишь доступные, буквально подручные ресурсы. Оксид серы, поступающий из первой бочки, начал взаимодействовать на катализаторе с кислородом воздуха во второй бочке, в результате стал образовываться оксид серы, или если по-научному: 2SO_2+O_2=2SO3. Полученный газ (SO_3) из второй бочки по трубе начал поступать в третью, футерованную внутри свинцом бочку, содержащую воду. Так в этой третьей бочке начался процесс образования серной кислоты. Аллилуйя! Теперь чем больше «зарядим» воду в третьей бочке газом из второй бочки, тем ядренее получится серная кислота.

После первых удачных пусков сернокислотного «завода», дожидаясь завоза соли из Торопца, решил заняться менее сложным производством сульфата натрия и соляной кислоты. Для их получения, грубо говоря, достаточно нагревать обычную соль с серной кислотой. При сильном нагреве получается сульфат натрия с хлористым водородом. Выделяющийся хлористоводородный газ, поступающий по трубопроводу, поглощается водой, образуется соляная кислота.

Самым сложным было изготовить оборудование, хоть оно в своей массе и было глиняным, но новые, неизвестные здесь формы вылепить было намного сложней, чем какой-нибудь привычный кувшин или горшок. Но все-таки смядынские гончары подтвердили свою квалификацию, справившись с моими поручениями.

Нагревание соли с серной кислотой осуществлялось в специально изготовленной свинцовой реторте. Хлорвыделительный трехгорлый баллон я распорядился изготовить из глины, он мне был необходим, так как хлористоводородный газ я был намерен пускать не только на производство соляной кислоты, но и на производство хлора контактным способом, по формуле: хлористый водород (4HCL) + воздух (O_2) + катализатор = хлор (2Cl_2) и вода (2H_2O), применяя в качестве катализатора сернокислую медь (медный купорос), нанесенную на битый кирпич. Позже контактное вещество я планировал заменить на более эффективную хлорную медь.

К хлорвыделительному баллону подвел кузнечные ручные меха для прокачки сосуда воздухом, битые плинфы обработал порошком, образовавшимся в результате реакции серной кислоты и меди. По глиняной трубке направил в баллон хлористоводородный газ, а получающийся на выходе в результате реакции хлор, переправлялся по трубопроводу, проходя через гашеную известь (в обожженную известь добавил воду, а саму известь получил обжигом известняка с коксом). В результате получился готовый к применению белильный порошок (хлорная известь). Такое сейчас никто в мире не производит, а используемое естественное беление (под лучами солнца) занимает месяцы и труд множества людей. Европейская, да и азиатская легкая промышленность такой белильный порошок должны будут отрывать с руками.

Чуть позже, в мае месяце, я пропустил хлор через раствор поташа, в результате был получен раствор хлористого калия («жавелевая вода»). Беление таким способом не портило материала, но большой расход поташа делал этот способ весьма дорогим.

Пока, понятное дело, не было речи о промышленных размерах производства. Для этого надо строить специализированные печи и в соответствующих объемах закупать соль и заготавливать сульфаты, но для показа, в рекламных целях, иностранным купцам и малых пробных образцов будет достаточно.

Второй компонент – сульфат натрия (Na_2SO_4, глауберова соль, или мирабилит) – был необходим для производства соды. Ее я был намерен использовать не только как экспортный товар, но и для внутренних целей – в металлургии (для удаления серы из железа и стали), как моющее и очищающее средство, в мыловаренном производстве, в стекольной, текстильной промышленности. Кроме того, соду используют для производства эмалей, красок, продуктов питания (сдобы), в лекарском деле, а также в кожевенном производстве. Я же, помимо вышеперечисленного, стал использовать соду как прекрасный порошок для чистки зубов. Сода очищала зубы несравненно лучше, чем местные эрзац-средства вроде лущеных веток или яблок с репой.

К тому же, после того как переговорил с купцами, мне стало известно, что и в Европе сода высоко ценится. Там для ее производства используются щелочесодержащие растения. Получение соды не из растений, а химическим путем будет открыто во Франции, во времена Великой революции, лишь в конце XVIII века. До этого момента сода будет дорогим и дефицитным товаром.

Домники по моему эскизу выложили пламенную печь относительно небольших размеров, рассчитанную на загрузку до 150 килограммов. Эта печь имела два пода: один – для плавления у самой топки, за ним следует второй под, несколько выше первого – для предварительного подогревания смеси. Далее печь соединяется с отделением, в котором находится выпарительная сковорода для щелоков. Огонь из топки идет над порогом; проходит над плавильным и подогревательным подом, поступает в канал под вогнутым дном выпарительной сковороды и, пройдя по дымоходам, около боковых ее стенок отводится в дымовую трубу.

Пробную партию соды я обжег по способу Леблана, перемешивая при обжиге сульфат натрия, чистый известняк и уголь. В итоге получил 15 килограммов содового плава (сырой соды). Непосредственное изготовление соды я поручил углежогам. Особых секретов, кроме самой производственной технологии и устройства печи, в производстве соды не было. Абсолютно все невозможно засекретить, особенно в моих условиях. Благо что секрет изготовления главного компонента – сульфата натрия – знали лишь несколько человек. Обычные работяги максимум смогут разболтать лишь устройство печи, но откуда берется сульфат натрия – для них останется неведомым. Поэтому, даже если этих чернорабочих сманят, какого-либо урона моему зарождающемуся бизнесу они при всем желании не смогут нанести.

Для получения кальцинированной соды содовый плав подвергался выщелачиванию (промывке водой) с целью отделения соды от нерастворимых примесей, в частности от сернистого кальция (CaS), а остаток выпаривался досуха. Крепкий рассол, вытекавший из промывочного сосуда, я отводил в специальный резервуар. Он содержал в том числе и едкий натрий (каустическую соду), что являлось для мыловаренного производства весьма желательным. Раствор едкого натра выпаривали, а затем он поступал в плавильные горшки (все они для лучшей сохранности были оборудованы чугунными донцами), обогреваемые голым пламенем, где едкий натр плавился и одновременно очищался.

Впрочем, для производственных целей можно сразу использовать содовый плав (сырую соду), не подвергая ее дальнейшей обработке, так как в ее составе уже имеется все необходимое. Другое дело, что этот плав нельзя экспортировать, так как он плохо переносит длительное хранение при транспортировке, в отличие от запечатанной в горшок сухой каустической и кальцинированной соды.

Едва успел мастерам дать новое задание – изготовить дедовский деревенский самогонный аппарат, как был срочно вызван князем в Свирский детинец.

Не успел я даже поздороваться с князем, как тот налетел на меня словно коршун.

– Пока ты там у себя на Ильинке хе…й маешься, час назад прискакал гонец из Волыни! У Шумска две седмицы назад случилась великая брань между галицко-угорским королевичем Андреем и волынскими Романовичами… – начал пересказ последних, доставленных с юга новостей Изяслав Мстиславич. – Бились до самой ночи, пока угры не побежали к Галичу, преследовать их Романовичи не смогли из-за понесенных потерь.

Изяслав Мстиславич замолчал, вероятно, ожидая услышать от меня реакцию на эти события, а я в ответ недоуменно захлопал ресницами и растерянно спросил:

– А кто такие Романовичи с королевичем Андреем?

Изяслав Мстиславич хлопнул себя по лбу.

– Все время забываю, что у тебя память отшибло. Раньше я тебе о тех князьях не раз сказывал. Ну, что же, теперь тебя придется заново просвещать.

Я согласно мотнул головой и приготовился слушать.

– Мой двуродный стрый Мстислав Удатный, после того как пять лет назад помер, оставил Галицию сыну угорского короля Андрею…

– Почему русское княжество отдали венграм? – вслух удивился я, ненароком перебив князя.

– Потому как княжество было обещано удатным уграм! Тем более, собственных сынов у него в живых не было.

– Так себе повод, – сморщился я.

– Вдобавок галицкие бояре и купцы хотели себе угорского царевича и защиты от Венгрии.

А, ну вот теперь стало понятно: галичане в своем репертуаре. Века меняются, а нравы все те же.

– А Романовичи кто такие и что им надо?

– Даниил Романович приходится зятем покойному Мстиславу Удатному. Три года назад Даниил, выманив Андрея из Галича, сумел захватить столичный град. Но поддержки у галицкого боярства он так и не обрел – были на него и заговоры, и покушения, потому он и вынужден был бежать на Волынь, а в Галич вступил угорский королевич Андрей. Но это все предыстория, теперь слухай о самом важном для нас.

Я постарался придать лицу максимальную сосредоточенность.

– Михаил Всеволодович Черниговский, так и не сумевший закрепиться в Новгороде, два года назад взялся за старейший киевский стол. Прознав об этом, киевский князь Владимир Рюрикович обратился за помощью к Даниилу Романовичу Волынскому. Так вот, Даниил Романович сразу согласился помочь, потому как Чернигов и Венгрия – союзники.

– Враг моего врага – мой друг! – выдал я заумным философским тоном.

– Ха-ха! – рассмеялся Изяслав Мстиславич. – В точку, сыне, попал! Лучше и не скажешь! – и привычным движением потеребил мне волосы. – Угорский королевич Андрей решил разрушить этот опасный для него союз, а потому двинул войска на Киев. Кроме галицкого ополчения и угорских войск в той рати были и дружины Александра Белзского и болоховских князей. У реки Случ случилась первая неудачная для галичан сшибка, и Андрей решил отойти назад. Но Даниил с братом Васильком бросились за начавшим отход противником и догнали его около Шумска. Исход сечи ты уже знаешь…

– Да-а…

– Сейчас Андрей стягивает в Галич королевские угорские войска, а Даниил зовет присоединиться к походу на Галич меня. Также к Даниилу обещаются присоединиться половецкий хан Котян и киевские дружины Владимира Рюриковича.

– Зачем тебе, отец, во все это ввязываться? Освободить Галич от венгров – дело, конечно, хорошее, но где Смоленск и где Галич, какой с этого тебе толк?

– Что я, сдурел, по-твоему?! Владимир Рюрикович будет подсоблять Галич освобождать, а Киев-то без князя все это время будет! Смекаешь?.. – язвительно промолвил князь.

Я сразу насторожился.

– Уж не в Киев ли, отец, ты собрался?

– Где твой порох? – метнул он в меня обжигающий взгляд.

– Не раньше чем через два года будет.

Изяслав Мстиславич со всей дури всадил кулаком по столу. Вскочил со скамьи и начал метаться по комнате.

– Э-эх!!! Какой случай упускаем!

Нервно расхаживая взад-вперед, он начал дергать себя за усы, а потом вдруг резко остановился.

– Знаешь, как ворота киевские отворить? – чуть ли не умоляющим голосом спросил князь, при этом глаза его лихорадочно блестели.

– Да что ты там один, отец, сможешь в Киеве сделать, даже если войдешь?

Мне требовалось время, чтобы обдумать ситуацию.

– Покойница, супружница моя, племяшкой доводилась Котяну, – Изяслав Мстиславич, вновь принявшись расхаживать взад-вперед, не останавливаясь, прямо на ходу перекрестился на икону. – Поможет мне Котян, черт степной! Я в Смоленске только последние четыре года правлю, ну… с перерывом. А раньше мы с ним столько славных дел ратных свершили! – взгляд князя на мгновение затуманился, а губы непроизвольно растянулись в мечтательной улыбке.

Какие он там подвиги вместе с половцами совершал, мне было доподлинно неизвестно, о своих «славных ратных делах» князь предпочитал отмалчиваться.

– Так ведь Котян тоже собирается идти Галич освобождать, как он тебе поможет?

Князь посмотрел на меня как на скорбного умом.

– Как пойдет, так и уйдет! Что ему, долго завернуть коней хвостом к Галичу, а мордой на Киев? Киев на «поток» отдавать ему не буду, если, конечно, кияне не вздумают кочевряжиться. Отдам хану всю свою казну! Сам стану великим киевским князем и тебя с собой возьму, а Ростиславу Мстиславичу Дорогобужскому отдадим Смоленск. А как он отойдет в мир иной, то тогда уж, по лествице, Смоленск станет по праву твоим, и за тобой же, после меня, останется право на Киев. А ежели Ростислав помрет раньше, то вообще лепота будет! Я буду в Киеве сидеть, а ты – в Смоленске! А?! Каково?! – князь прям засиял, как новый гривенник.

Но мне что-то все эти маниловские прожекты князя совсем не внушали доверия.

– Дозволь узнать, отец, а с чего ты вообще взял, что Ростислав Мстиславич скоро помрет? Ведь ему еще и сорока лет нет?

Князь на секунду замер, с видом человека, сболтнувшего лишнее.

– Ты меня не заговаривай, – досадуя, произнес он, притопнув ногой. – Прямо мне ответствуй, можно твоими какими-либо приспособами Киев вскрыть?

– Извини, отец, но никак нельзя! Потерпи пару-тройку лет.

Князь устало, словно из него выпустили всю переполнявшую его секундой ранее энергию, опустился на скамью.

– Ладноть, может быть, замятня на юге этим годом еще не кончится, продлится чуток…

– Я тоже так думаю, – успокаивал я князя. – Может, даже угры Владимира Рюриковича ненароком зашибут…

Не успел я договорить, как князь был уже на ногах. Потом о чем-то молча подумал, покивал сам себе головой и опять пришибленно опустился на скамью.

– Ладно, сыне. Ступай к себе.

Ну и слава богу, что одумался! Выходя из светлицы князя, я вполне искренне перекрестился на икону. Такую авантюру князь удумал, что хоть стой, хоть падай!

Из покоев князя спустился в гридницу. Княжеский кормчий Анфим бросил на меня хмурый взгляд.

– Что, княжич, назад тебя в Ильинку сплавлять?

– Не-а, сегодня здесь останусь, но завтра надо будет сходить до Гнёздова. Хочу глянуть, что там к чему.

– Хм, – главный смоленский пират слегка удивился. – Князь мне говорил быть готовым отплывать к Киеву. Что он, передумал?

– Да, нечего там делать.

– Ха! Нечего делать! Это в Гнёздово нечего делать! Из судовой рати перевозчиков сделали туда привезть, оттуда отвезть. Что эта за жизнь настала! Токмо сидим как дурни и в домино твое играем!

– С Гнёздово вернемся, – проигнорировал я недовольство Анфима, – сходишь в Дорогобуж.

– На кой ляд?

– Загрузишься по полной глиной, с тобой поплывет мой гончар.

– Ну, вот опять… ясно, княжич. Сходим, давненько я в тех краях не бывал. Слышь, Осляд? – кормчий позвал своего заместителя. – На сегодня отбой, а завтра десяток дружинников готовь к отплытию.

– Да я слышал, о чем вы говорили. Сделаем.

Еле сдерживая зевоту, я отправился в свои прежние покои.

Утром следующего дня погрузились в лодку, она стояла на приколе у Чуриловской пристани. Князь полночи с горя пил в одно лицо. С утра так и не поднялся, отказавшись принимать бояр, хотя сегодня день был «приемный».

Анфим вывел лодку на быстрину, гребцы не напрягались, течение само нас несло в нужную сторону.

Я смотрел на медленно проплывающие берега, всей грудью вдыхая прелый весенний воздух. По берегам реки виднелись чернеющие участки огородов, на которых копошились бабы, рыхлящие землю. Чуть подальше огороды сменили еще голые рощицы.

Остаток пути больше слушал, Анфим взялся просвещать меня в тонкостях своего ремесла.

Речное путешествие выдалось совсем коротким, от Смоленска до Гнёздово было не больше пятнадцати километров.

– Приплыли! – кормчий с борта лодки первым ловко заскочил на причальный настил.

А вдали уже скакали всадники – местное начальство. Надолго задерживаться не стали, так как Анфим мне настоятельно советовал не въезжать просто так в город, тут, оказывается, тоже нужно соблюсти целый ритуал. Спорить и упираться по пустякам я не стал, послушался моремана. Посадника предупредил о скором прибытии в город мастеровых, потом объехал на специально выделенном мне коне городские окрестности, а затем мы отплыли назад.

Как только подъездные пути к Шклянному производственному комплексу были проложены, я снял оттуда большинство рабочих и занялся обустройством территории своего Ильинского подворья.

Поскольку кирпича собственного производства еще не было, а закупать монастырские плинфы было бы весьма накладно, то я решил на своем подворье возводить все производственные помещения, цеха и иные постройки на основе саманно-каркасной технологии, в Европе больше известные под названием «фахверк»[13]. Кирпич (плинфы) придется использовать разве только для выкладки фундамента вместе с бутовым камнем. Такие помещения будут, конечно, похуже кирпичных зданий, но много лучше пожароопасных деревянных конструкций.

Фахверковые дома имеют жесткий несущий каркас из стоек (вертикальных элементов), балок (горизонтальных элементов) и раскосов (диагональных элементов), которые и являются основной отличительной особенностью конструкции фахверка. Раскосы придают жесткость и прочность каркасам фахверковых домов. Пространство между элементами каркаса заполняют смешанными с глиной камышом, ветками, соломой или различным строительным мусором; полученные панели штукатурят, при этом сам каркас оставляется на виду. Элементы каркаса визуально расчленяют белые стены и придают облику зданий особую выразительность, которая является главной архитектурной особенностью фахверка. Именно так были, точнее, еще только будут построены сотни тысяч деревянно-саманных домов в Европе, которые простоят по триста-пятьсот лет, а это лучшее доказательство надежности технологии.

Хотя этот архитектурный стиль в имперских землях еще только зарождался, тем не менее в немецкой слободе при помощи Людольфа мне удалось найти специалиста-домостроителя, участвовавшего в возведении каркасных домов у себя на родине. При этом пришлось дополнительно снабдить этого немецкого домостроителя местными плотниками.

Как только были укомплектованы штаты рабочих, на стройплощадке сразу же началась активная деятельность. И не только на моем подворье забурлила жизнь! Нанятая артель гончаров занялась в своих мастерских профильными работами, смешивая в ямах массу наполнителя с глиной. Плотники же под надзором немца принялись стругать деревянные конструкционные элементы, строители – разбирать старые хозпостройки и расчищать места под фундамент будущих каркасно-саманных строений.

Как вскоре удалось выяснить в ходе частых разговоров с немцем, по ныне применяющимся технологиям каркас заполняют глиняными кирпичами-блоками, с последующим их оштукатуриванием известью. Здесь уже я внес свое рационализаторское предложение. Стены стали строить при помощи скользящей опалубки. Такие монолитные стены возводились намного быстрее саманно-блоковых, здания стали расти буквально не по дням, а по часам. В опалубку рабочие укладывали массу слоями до двадцати сантиметров, затем ее плотно трамбовали, поднимали выше опалубку и снова повторяли свои нехитрые манипуляции. Работа с каркасными деревянными балками, стойками, раскосами и перекрытиями у местных смоленских мастеров-плотников особых проблем не вызывала – им было не занимать опыта, ведь они строили и куда более сложные в конструктивном плане деревянные церкви, терема и хоромы.

Забегая вперед, скажу, что уже к концу лета мое подворье изменилось до неузнаваемости. Оштукатуренные известковым раствором белые стены производственных и хозяйственных построек оттенялись проваренными в дегте черными балками деревянного каркаса. Все здания красовались нарядными черепичными крышами, а детинец был дополнительно обложен слоем кирпича и покрыт все той же черепицей собственного производства. Впоследствии мода на саманно-каркасную архитектуру широко распространилась в столице.

В то время как Тетер со своей командой «колдовал» над водяным колесом, я с задумчивым видом прогуливался по берегу речек Городянки и Ильинки, их обе предстояло запрудить. Под ногами противно чавкала грязь. Не переставая моросил противный дождик. Небо было затянуто низко висящими облаками, а земля – холодным туманом. В воздухе смешались запахи речной сырости и прогорклого дыма костров.

Плотина постепенно, день за днем, вырастала и уже робко проглядывала из речных вод. Сваи уже были вбиты, и теперь мужики перекрывали речное русло, таская на носилках землю, глину и камни.

Одноколесные тачки здесь бы пригодились, они куда как лучше носилок. Проблема в том, что совсем некому было поручить их мастерить. Даже смоленские ремесленники, кто согласился взять мои заказы, уже на много недель вперед были загружены работой.

Завидев княжича, люди на краткий миг прерывали работу, снимая шапки, кланялись и затем поспешно возобновляли прерванное дело. На стройке трудились не только княжьи челядины, но и «охочие» люди – вольнонаемные рабочие, состоящие в основном из жителей Ильинского конца.

– Княжич, к причалу лодья подошла с бутовым камнем под фундамент, – ко мне подбежал староста наемных смоленских строителей, – разгрузить надо бы…

– Придется часть землекопов с плотины снимать, фундаменты под производства закладывать, – вслух раздумывал я, – где тиун, пусть какую-нибудь артель снимет!

– Так нетути его тут, – развел руками строитель, – пошел к творильной яме, известь гасить. Послать за ним?

– Ладно, я сам распоряжусь, беги к лодье, скажи, сейчас люди подойдут, пускай готовятся…

– Слушаюсь, княжич, – почтительно склонил голову строитель и быстро пошлепал к берегу.

Я заглянул в одну из ям, там копошились, как жуки, два десятка перемазанных грязью мужиков. Приметив меня, они мигом прекратили работу, поклонились, кто как мог, и уставились на меня с немым вопросам во взглядах: «Чего тебе от нас надоть?»

– Кто у вас главный? – задал я вопрос в толпу.

Из ямы шустро выполз чумазый косматый мужик, стянув с головы шапку, еще раз поклонившись, произнес:

– Меня люди главарем избрали, зовусь я Хромов.

Окинув мужика оценивающим взглядом, я продолжил:

– Слушай меня, Хромов, и вы все! Плотину теперь уж без вас выстроят, а вас всех я перевожу на закладку фундаментов под производства. Сейчас первым делом разгрузите ладью с камнем, сносите его вон к той площадке. Там и яма почти что готовая уже есть, только ее слегка расширим, забьем туда колья, забутим камнем и зальем известковым раствором.

Заметив, что Хромов как-то мяться начал, спросил:

– Спросить чего у меня желаешь?

– Так нам велено было тиуном ентот ров вон до той избы прокапывать, – жестикулируя, произнес главарь артельщиков.

– Что ты брешешь, тебе там велено будет, где княжич укажет, хоть под водой! – обрушился на Хромова следовавший за мной по пятам дружинник Клоч.

Я одобрительно кивнул головой десятнику и жестко произнес, обращаясь к мужикам:

– Еще вопросы есть?

Мужики молча из стороны в стороны затрясли слипшимися от грязи бородами.

– Тогда вылезайте из ямы, и вперед с песней на трудовые подвиги!

Дружинник громко рассмеялся, а землекопы лишь расстерянно захлопали глазами.

– Оглохли, что ли, – взревел Клоч, – вылазьте и к причалу побыстрее шагайте! А то тут как черви ужо закопались! – и опять громко рассмеялся.

Веселый, однако, мне сегодня телохранитель достался.

– Айда за мной! – махнул рукой Хромов, и мужики начали выкарабкиваться из ямы.

Разобравшись с землекопами, я направился к плотникам, посмотреть, как Тетер строит свой «водяной двигатель». В готовом виде тот должен будет представлять собой обычное вертикальное деревянное водяное колесо с лопатками, диаметром около трех метров. Вода будет поступать на лопатки колеса сверху, что серьезно повысит его мощность. Колеса планировалось использовать для обслуживания воздуходувных мехов, молотов и некоторых, еще существующих лишь в моей голове, станков. Мощность одного водяного колеса не превышала десятка лошадиных сил.

Незаметно подкрался май месяц.

Соли было мизер, поэтому, изготовив предпродажные образцы товаров, не требующих существенного расхода соли, я занялся мелкооптовым производством других веществ. Сбывать я их также намеревался иностранцам, ориентируясь при этом, прежде всего, на самый легкодоступный материал – дерево. На производство поташа пошла вся некондиционная древесина, естественным образом образующаяся при строительстве.

Среди княжеских челядинников не оказалось знатоков производственного процесса карбоната калия, поэтому перепоручить это дело кому-либо еще я не мог, приходилось самому впрягаться. Обычно это выглядело так: утром я даю углежогам (которых я дополнительно нагрузил поташным производством) задание на день, вечером они приходят ко мне с отчетом, рассказывая о том, что и как они сделали. В течение нескольких дней углежоги на кострах пережигали древесные отходы на золу. Из березы, сосны, ели удавалось получать менее одного процента чистой золы, не содержащей угля. Кроме того, они по моим эскизам изготовили деревянные чаны для выщелачивания золы. Этот чан имел второе продырявленное дно, соединение осуществлялось через трубку, служащую для опускания щелока.

Сегодня предстояло получить сам поташ, на Руси его уже выделывали и добавляли в стеклянные изделия. Накануне я распорядился смочить золу водой и тщательно перемешать.

– Заполнишь сделанный вами чан золой и зальешь водой на четыре часа, – внушал я главному углежогу.

Для замера времени использовались изготовленные по моему заказу примитивные водяные часы, установленные рядом с мастерскими. Конечно, точность у них была плюсминус лапоть, но лучше так, чем ориентироваться по солнцу. У часов был установлен круглосуточный сменный пост, часовой заливал в сосуд воду и отмерял время мелом на деревянной табличке.

– Золу используешь еще два раза, сливая щелок через два часа. Второй и третий щелока получатся слабыми, поэтому используешь их повторно на чане со свежей золой. То есть в конечном итоге с одного чана ты выщелачиваешь золу три раза, в первый и второй раз слабым щелоком, а в третий раз водой. Когда скопите достаточно щелока для выпаривания – позовете меня!

– Все уразумел, княжич! – углежог удалился скорой походкой.

Утро следующего дня началось с выпаривания поташа. Углежоги полученный ими грязновато-бурый щелок вылили из глиняного кувшина на железную сковороду и поставили ее на огонь. Я внимательно наблюдал за процессом, никуда не отлучаясь.

При мне находились дворяне с наиболее способными учениками, уже во многом превзошедшими своих учителей. Не теряя времени даром, поглядывая на сковороду, я преподавал то, что помнил из геометрии. Чертил на восковой табличке всевозможные треугольники, подсказывая ученикам, как определить равнобедренный треугольник. Урок закончился, когда наконец из потемневшего щелока начали выделяться твердые соли. Я сразу прекратил учительствовать, сосредоточившись на производственном процессе. Сковородку с огня.

– Теперь, когда начали выделяться соли, необходимо прекращать нагрев поташа, иначе потом не отдерем его со стенок сковороды, – давал я объяснения своим действиям внимающим мне углежогам. – Этот сырой поташ необходимо прокалить в печи.

Мы всей толпой переместились к построенной домниками пламенной печи, ее я ранее использовал для производства соды, сейчас она по причине отсутствия соли, необходимой для содового производства, простаивала без дела. Главное теперь было следить за температурой, чтобы не допустить сплавления поташа.

Через шесть часов, уже глубоким вечером, был получен кальцинированный поташ, имеющий, как и положено, пористую твердую массу белого цвета с синеватым оттенком.

На следующий день я показал, как изготовить едкую щелочь (едкий кали). Для этого кальцинированный поташ растворил в воде, добавил гашеной извести и поставил на огонь. В тот момент, когда взятая из этого варева проба при взаимодействии с соляной кислотой стала выделять пузырьки, снял чан с огня. Каустический поташ (едкий кали) был готов.

Поташ обработал серной кислотой и получил сульфат калия – отнес его литейщикам, пускай там с ним «поколдуют». В металлургии его применяют в качестве флюса.

Углежоги все запомнили, с этого момента надобность в моем личном присутствии на этом производстве отпала. Я им прочитал лекцию о технике безопасности, о том, что следует беречься от попадания едкого кали на кожу и особенно слизистые оболочки, вроде осознали, изуродоваться или ослепнуть никто не хотел.

Сода и поташ во многом взаимозаменяемые вещества, другое дело, что процесс приготовления поташа более громоздкий и трудоемкий, зато не требует дорогой соли. Но соляная кислота и хлористый водород мне были нужны не только для содового производства, но и для других целей, поэтому без оптовых закупок соли все равно не обойтись. Поэтому буду совмещать оба производства.

Но на этом я не остановился, так как получил все исходные компоненты, необходимые для производства искусственного красителя, так называемой «берлинской лазури». Все красители в этом времени имеют растительное или минеральное происхождение, и некоторые образцы, дающие яркую окраску, стоят больших денег.

Получить сульфат железа (железный купорос) при наличии серной кислоты и железа труда никакого не составляет. Железные обрезки и прочий лом достаточно растворить в слабой серной кислоте и нагревать этот раствор до кипения, затем промыть в горячей воде и оставить кристаллизоваться. Полученные кристаллы слегка обмыть холодной водой и высушить при комнатной температуре. В результате получим синевато-зеленые кристаллы, пригодные не только как компонент для дальнейшего производства, но и как вещество для самостоятельного применения. Сульфат железа – это уже по сути полноценный пигмент, используемый в красильном деле. Служит для изготовления чернил, черной краски и как протрава.

Гексацианоферрат калия («желтая кровяная соль») – азотсодержащее соединение, поэтому получить его в здешних условиях я мог только переработкой отбросов животного происхождения (рога, копыта, мясо, кровь, кожевенные и шерстяные отбросы). Все это органическое сырье необходимо было сплавить с сырым поташом и железными опилками. Кстати говоря, этот процесс сопровождается выделением газового аммиака, но на него я пока махнул рукой, не стал нагромождать печную трубу улавливателями.

Кузнецы сейчас использовали кровь животных для закалки выкованного оружия, поэтому моя просьба принести мне с убоя горшок с высохшей кровью, вместе с рогами и копытами, была воспринято более-менее адекватно. Перемога, правда, некоторое время понаблюдал, что я со всем этим буду делать, но убедившись, что никакие ритуалы я не провожу и в сыром виде все это не поглощаю, а всего лишь его воспитанник направился со всей этой мерзостью к своей многофункциональной пламенной печи, удалился прочь.

Кузнецы затопили печь, в выпарительную сковороду были внесены поташ и железо. Когда поташ расплавился и нагрелся до светлого каления, я приказал начать понемногу прибавлять азотистые материалы, каждый раз сильно перемешивая массу. Кузнецы послушно начали потихоньку опорожнять свои мешки, закидывая в поташ требуху, кожу, копыта. Сразу знатно зашипело, завоняло. Часа через три плавку закончили. Смердело немилосердно, прискакавший князь высказал мне свое «фи». Все эти безобразия он немедленно не прекратил лишь благодаря моим уверениям, что образовавшаяся кровяная соль будет обращать железную поверхность в стальную, только после этого Изяслав Мстиславич, недовольно пыхтя, удалился.

При сплавлении всех вышеперечисленных материалов сразу желтая кровяная соль не образуется, вместо нее я получил синеродистый калий KCN и в небольших количествах другие цианистые соединения.

Полученный сплав я приказал разбить на куски, поместить в глиняные котлы (с чугунными донцами), облить водой и поставить на огонь. Далее привлеченные мной работники более двенадцати часов нагревали сосуды с содержимым, не доводя их до кипения. Затем сняли с огня и дали расплаву кристаллизоваться. Из расплава на воздухе выделяется сырая соль и маточный раствор. Сырую соль, подогревая, опять сгущают, при кристаллизации выделяется кровяная соль, загрязненная хлористым калием. Кровяную соль очищают от примесей, растворяют в воде и снова кристаллизуют. Наконец, образуются кристаллы желтого цвета – так называемая «желтая кровяная соль». А маточный раствор выпаривают досуха и остаток (синь-кали) употребляют для замены части поташа при следующей плавке. В последующих плавках выход желтой кровяной соли составлял в среднем около пятнадцати процентов на вес употребляемого сырого поташа.

С цементированием кузнецы были уже знакомы. Ничего сложного здесь не было. В горшок натолочь угля и вложить туда лезвия, запечатать его глиной и на несколько часов поставить в гончарную печь, заодно можно и глиняные плошки – горшки обжечь. Далее клинок закалялся в льняном масле.

Но теперь, благодаря новым веществам, полученным мной, можно было пойти дальше и сварганить намного лучшую закаливающую массу. Ведь железисто-синеродистый калий (желтая кровяная соль) прекрасно цианирует железо, то есть обладает способностью поверхностного превращения железа в сталь.

– Поэтому после цементации закалять стали вы будете не в льняном масле, как сейчас, а в особом составе. Готовые изделия из тигельной стали тоже можно будет в этом составе дополнительно закаливать, – говорил я.

Княжеские кузнецы слушали меня завороженно, с недавних пор, после всех известных событий (получения тигельной стали), я у них пользуюсь небывалом авторитетом. В принципе, цианировать сталь можно было при помощи одного железисто-синеродистого калия, но я туда добавил канифоль (получаемую при сухой перегонке лиственного дерева или сосновой живицы), медный купорос и льняное масло.

– Чтобы закалить инструмент, нагреете его до вишнево-красного каления, и втыкайте в эту массу, – внушал я кузнецам, – затем эту сталь еще раз нагрейте и погружайте в холодную воду. Если сталь плохого качества, то процедуру можно повторить. Два-три раза подряд погружать, каждый раз перед этим накаливая ее в закаливающей массе.

Предложенная мной «закалка» кузнецам очень понравилась, сталь становится очень упругой, в чем особенно нуждались арбалетные дуги.

Для закалки напильников и инструментов я вспомнил хороший науглероживающий состав, включающий в себя толченое стекло, поваренную соль, животный и древесный уголь, ржаную муку, канифоль и, конечно, желтую кровяную соль. Эти составные части растирают в порошок и замешивают в спирте до получения густого теста. Этим составом покрывают стальные предметы перед закалкой.

Производство железисто-синеродистого калия я повесил на кузнецов. Остальные компоненты, типа канифоли, планировал выделывать в Гнёздове. С этого дня очередь на пламенную печь была расписана не по дням, а по часам. Команда углежогов изготавливала в печи соду и поташ, команда кузнецов – желтую кровяную соль. Я для себя решил, что нужно срочно заняться кирпичным производством, печей вскоре потребуется страх сколько, даже не считая металлургических. Кстати, из желтой кровяной соли легко получается цианистый калий и синильная кислота, но связываться с ядами в мои планы пока не входило.

При смешивании растворов желтой кровяной соли и сульфата железа (железного купороса) получался белый осадок, который быстро окислялся воздухом, превращаясь в «берлинскую лазурь», точнее в «железную лазурь» – именно такое название я дал новому пигменту.

Закончив со всеми делами в Смоленске, я вместе с нанятой для меня князем строительной артелью отплыл в Гнёздово.

Здесь следует пояснить следующее. В Смоленске действовали две профессиональные строительные артели (или, как они себя еще именовали, «дружины», или «сотни») каменщиков-плинфотворителей. Одну из них князь нанял к себе на работу – для осуществления задуманного его сыном. Вторая же артель была зависима от смоленского епископа Алексия, а потому она специализировалась на строительстве учреждений церковного культа.

Зодчий Авдий был старостой нанятой князем артели. Ядром артели были мастера-каменщики, в количестве шестнадцати человек, которые вели кладку фундаментов, кирпичных или каменных стен и сводов. Кроме каменщиков в состав артели входили два плотника для сооружения лесов, кружал и других деревянных устройств, была еще группа так называемых плинфотворителей, состоящая из формовщиков кирпича и обжигальщиков, – всего семь человек. И самая многочисленная группа в артели – это подсобные рабочие, не входящие на постоянной основе в состав артели. Их число варьировалось в зависимости от предстоящей работы.

Эту артель, годовой найм которой, кстати говоря, обошелся в 120 серебряных гривен, я планировал использовать на самых ответственных участках, прежде всего для возведения доменной, кирпичеобжигательных, известково-обжигательных, черепице-обжигательных, содовых печей и горнов, а также для других факультативных целей вроде формовки отливных изделий.

Надо пару слов сказать для общего понимания, что собой представляют такие ремесленные объединения, как артели – дружины – сотни. Военизированные городские отряды ополченцев – так называемые «сотни» – одновременно выполняют не только военную функцию (защита города, военные походы), но и представляют собой профессиональные объединения ремесленников (каменщиков, плотников, мясников, хлебников и т. д.), помимо всего прочего участвуют в политических процессах (вече). Некоторые из сотен являются хорошо организованными, едиными, монолитными организациями. Другие, из-за всяческих внутренних раздраев, выглядят довольно аморфными и ничего серьезного собой не представляют. Теневыми лидерами (впрочем, иногда и явными) сотен выступают различные боярские кланы (значительная часть ремесленников по найму вообще трудится на территории боярских усадеб). Строительные сотни каменщиков (вроде дружины Авдия), городников (ремонтирующих городские деревянные стены) традиционно находились под покровительством смоленских князей (завися от княжеских заказов), были также зависимые от церкви сотни.

Чтобы ослабить мизинный люд, внести в него раскол, сделать его менее монолитным, князья с боярами противопоставляли профессиональным сотням деление по чисто территориальному признаку на улицы и концы. Поэтому в Смоленске, как и во многих других русских городах, получилась химерная двуединая конструкция, где сотские старшины умудрялись как-то сосуществовать с кончанскими старостами. Явным приоритетом городские сотни пользовались разве что во время военного сбора городского ополчения.

Ладьи, под руководством недовольного Анфима, загруженные каменщиками, гончарами, печниками и иже с ними, сплавились вниз по Днепру, свернув с днепровской стремнины, плавно уткнули свои носы в гнёздовскую пристань. С развернувшихся бортами и принайтованных речных корабликов я одним из первых ступил на сосновый настил пристани.

Рядом с красным сосновым бором виднелись покрытые свежей зеленью гряды холмов, часто застроенные жилищами и хозяйственными постройками. Самый большой из холмов окаймляла невысокая деревянная городская стена с высокой сторожевой башней – это, собственно, и было Гнёздово.

Из городских ворот и из ближайшего посада на пристань высыпало множество любопытствующего народа. Больше всего их заинтересовала моя скромная персона – на меня таращились во все глаза, как на невиданную зверушку. Ну, да и бог с ними, с меня не убудет… Местные жители уже знали, что вблизи их городка будет развернуто плинфяное производство. Поэтому наиболее активные из них, распознав в Авдии «большого начальника», уже начали приставать к нему насчет найма на работу.

– Пошли в крепость, – обратился я к Перемоге.

– Обожди, Изяславич, – оглянувшись на лодьи, ответил пестун. – Еще твоего коня не сгрузили на пристань. Ты княжич, а потому в крепость на коне должон въезжать! – наставительно проговорил он. – Кроме того, тебя еще местные бояре как положено не встретили. Вон они, кстати, только из ворот появились.

Действительно, впереди показалась процессия, возглавляемая важным боярином, это оказался уже знакомый мне по первой поездке гнёздовский посадник боярин Гаврил Хотеславич. Ему было примерно сорок лет от роду. Сегодня он предстал передо мной в полном боевом облачении, прикрытый плащом непонятного серо-буро-малинового оттенка, а на голову напялил высокую горлатую шапку, совсем не сочетающуюся с доспехом. Рядом с ним бодро вышагивали еще три боярина, выряженные примерно в таком же стиле, как и первый. За боярами шли куда как скромнее одетые в холщовые рубахи и штаны ратники, держа в руках копья и овальные щиты с металлическими умбонами. Из-за спин последних виднелась не в меру суетящаяся боярская челядь.

Перемога хлопнул меня по плечу, выставляя на передний край. Последовала церемония приветствия: бояре и воины поклонились, а челядь упала на колени, уткнув лбы в уже порядком истоптанную землю.

– Здравствовать желаем тебе, княжич, – обратился с приветствием местный посадник, – и вы здравствуйте, вои честные! Кто не знает, звать меня боярином Гаврилом Хотеславичем.

– Здорово, Гаврил, – сказал Перемога и полез к посаднику обниматься, видать, они давние знакомые. Сопровождающие меня дружинники тоже начали приветствовать местных. Я взял слово.

– Вы, как я погляжу, бояре, с моим пестуном Перемогой и княжьими дружинниками уже и так знаетесь, – обратился я к гнёздовским боярам и, указав в сторону сгрудившихся поблизости кучек приплывших со мной людей, начал их представлять: – Это мои дворяне со своими помощниками. Это княжеский огнищанин Пётр – он будет здесь заведовать всем моим хозяйством. А это Авдий – зодчий-мастер, глава строительной артели, вон его люди разгружают лодьи.

Пришедшие вместе с княжеским тиуном местные бояре тоже приняли самое непосредственное участие во взаимном расшаркивании друг перед другом. Когда все перезнакомились и вдоволь друг дружку наславословили, нас всем скопом посадник повел в свои пенаты на пир, устроенный по случаю приезда высокого начальства.

Боярские хоромы Гаврилы ничем особо примечательным не отличались, на подобного вида строения я вдоволь насмотрелся еще в Смоленске. Свои хоромы боярин услужливо предложил под временное наше местожительство, пока не будет срублен княжеский терем. Разместившись в хозяйской спальне, я часок покемарил, к началу пиршества меня разбудили, пришлось уважить хозяина и пару часов провести за столом, занимаясь обжорством.

Набив до отказа желудок, я вместе с дворянами отправился погулять по городку. Чтобы получше осмотреться, мы первым делом забрались на высокую сторожевую башню. С нее открывался прекрасный панорамный вид на все поселение. Было прекрасно видно, как приплывшие со мной рабочие неспешно сгружают с лодий на пристань свой скарб и различные припасы.

Вдали виднелась впадающая в Днепр река Ольша – одна из транзитных рек Днепрово-Двинской водной системы. Эта река по вышеописанной причине, а также из-за своих приличных размеров, для запруживания плохо подходила, в отличие от протекающей рядом и идеально подходящей для этой цели речки Свинцы. Значительную часть земель под будущие производства и карьеры князю, поскрипывая от злости зубами, пришлось выкупать у местных мизинных людей.

Повезло и в том, что здесь, судя по тому, как нас встретили, имеются квалифицированные трудовые ресурсы, которые за отдельную плату можно будет привлекать на работы. Как поведал в ходе застолья боярин, местные жители активно занимаются различными ремеслами, торговлей как внутренней с сельской округой, так и заморской. В городе развито кузнечное и слесарное дело, ювелирное, стеклоделательное, керамическое производства и др. Среди промыслов распространены охота и рыболовство. У женщин широко распространено ткачество, огромное количество людей были заняты в изготовлении лодей и в домостроительстве.

Рабочие до конца дня успели не только разгрузить лодки, но и перетащить все грузы к месту строительства будущего княжеского подворья. Там же на поле, сбившись в кучи, закутавшись с головой в тряпки, они и переночевали, в срубленных на скорую руку шалашах.

На завтрашний день, с первыми лучами солнца, работный люд, позавтракав на скорую руку и не теряя времени даром, принялся вырубать произрастающий по соседству сосновый бор и копать землянки – все в целях решения неотложной жилищной проблемы. Другая часть рабочих принялась в указанных Авдием местах копать глину.

С зодчим я заранее договорился о новых для него стандартах формата плинфы – кирпича. Авдий кривился, долго меня отговаривал, увещевал образумиться, но, как и следовало ожидать, сломался и согласился выпускать новые плинфы – кирпичи – в привычных мне габаритных размерах 250×120×65 миллиметров. Куда ему было деваться, в конце концов, кто платит, тот и заказывает музыку. Теперь хоть с этой стороны я подвоха не ожидал, связываться с непонятными мне узкими, как блины, плинфами толщиной всего 2,5 сантиметра я не имел ни малейшего желания.

Ближе к обеду, в то время как я с трудом отбивался от ударов меча Перемоги, дуэлирующего со мной вполсилы, прибежал огнищанин Петр. Дождавшись, пока мы закончим, он, косясь на хмурый взгляд Перемоги, заговорил:

– Княжич, Авдий у тебя спрашивает, принимать ли ему на стройку охочих людей, с утра его донимают?

У речки Свинцы, под аккомпанемент криков Авдия и его мастеров, копошились, как в разворошенном муравейнике, рабочие. А рядом с зодчим толклась целая прорва народа – по всей видимости, желавших наняться на работу. При ближайшем рассмотрении среди обступивших Авдия людей я рассмотрел не только мужиков, но и женщин с детьми и подростками.

При моем появлении народ уважительно расступился и склонился в поклоне.

– Авдий, не морочь ни мне, ни людям голову, – начал я, – сказано ведь было, чтобы набирал всех желающих. – От таких слов толпа одобрительно зашумела. – Работы полно будет, и не только здесь, тебе еще в Смоленске печи класть предстоит.

– Неужель и баб с дитятками брать? – растерянно спросил зодчий.

– И их тоже!

Со стороны толпы раздались довольные многоголосые женские выкрики.

– Бабам можно, например, поручить готовить, чтобы мужиков от дела не отвлекать, ту же глину ногами месить. Да и дети, хоть в малости какой, а помогать смогут.

– Можа, княжич, без баб обойдемся? А дитки малые нам вообще ни к чему, – упрямился зодчий, не привыкший работать с женским коллективом.

– Еще раз говорю, бери всех! Бабам можно половинное от мужиков жалованье платить. Лето короткое, кирпичей не успеешь в нужном количестве выделать! В конце концов, я плачу, я и определяю, кого брать на работу, а кого нет. Поэтому мой тебе наказ: пристраивай к работам всех желающих.

– Но дитям я платить не буду. Если захотят, то пусть за кормежку робят! – сидящая в Авдии жаба не желала смириться с беспрекословным поражением.

– Ладно, так и быть! Бывай до вечера!

Авдий не уходил, отчего-то мялся.

– Ну, что у тебя еще? – спросил я.

– Пойдем, княжич, отойдем в сторонку, поговорить надо! – Мы отошли от собравшейся толпы. – Я тут намедни слышал краем уха уроки, что дают твои дворяне своим ученикам, и очень заинтересовался расчетами.

– Какими именно? – поинтересовался я.

– Разными, – махнул рукой зодчий. – И наклонной плоскости, где вычисляются углы, градусы и прилагаемые усилия. Рычагом с подсчетом плеча, блоками подвижными и неподвижными.

Авдий горестно вздохнул.

– Беда в том, что индийскую цифирь я не разумею, потому плохо понимаю, что мне объясняют. Разреши мне, княжич, хоть за отдельную плату, брать уроки у твои дворян?

– О плате договоришься с учениками дворян, на первое время тебе и их познаний за глаза хватит. Кроме цифири изучишь новую азбуку. И учиться ты будешь не один, а со всеми своими мастерами. Мне нужны грамотные строители!

– Спасибо тебе, княжич! – вежливо поклонился зодчий.

Решив трудовые споры, я уединился с дворянами (наиболее успевающих учеников направил преподавать строителям), коих я захватил с собой в Гнёздово, и до самого ужина мы решали с ними математические задачки. Так моими ежедневными неустанными трудами с младых ногтей взращивался будущий бюрократический аппарат.

Самому прикладывать руку к формовке кирпичей-сырцов мне, по понятным причинам, категорически запрещалось. А потому я «бесплотной тенью» слонялся по стройплощадкам, время от времени выдавая цэу. Вмешиваться и как-то осовременивать производственный процесс возможности практически никакой не было. Построить хотя бы приближенную к стандартам второй половины XX века кольцевую печь было решительно невозможно. Для этого требовалась туева куча уже готового кирпича (который в нашем случае еще только предстоит обжечь), множество металлических изделий (рельсы, вагонетки, задвижки и т. п.). И самое главное, чтобы все это возвести, требовались квалифицированные рабочие руки, которые уже были заняты на строительстве плотин, зданий, оборудования в Ильинском подворье.

Поэтому долгими майскими, а затем и летними вечерами я делился с Авдием планами дальнейшего развития гнёздовского кирпично-строительного предприятия. Рассказывал зодчему, как было бы прекрасно запрудить местную речку Свинцу и установить на ней водные колеса, построить новые глино-обрабатывающие машины: бегуны, вальцы, глиномялки, формовочный пресс. Ну а, слушая про кольцевые и металлургические печи с невиданным доселе оборудованием, Авдий просто млел от удовольствия, закатывая от нахлынувших видений глаза.

Авдию и его помощникам, что тоже часто присутствовали на наших «творческих вечерах», я, преследуя свои корыстные соображения, решил объяснить, что такое моделирование и с чем его едят. Мужики сразу зажглись новой идеей, по достоинству оценив ее не только эстетическую сторону, но и прикладную ценность. На то мой информационный вброс и был рассчитан! Рыбки с радостью заглотили наживку, и я, пользуясь по полной моментом, попросил их смоделировать не только кирпичеобжигательную, но и доменную, пудлинговую (я ее назвал «перемешивающей») и тигельную печи. До самого моего отъезда мастера были обуяны юношеским энтузиазмом и задором. Все свое свободное время они проводили за модельной лепкой (из маленьких глиняных кирпичиков) спроектированных мною на бумаге печей. Разгорались жаркие споры, в которых участвовали заинтересовавшиеся новым модным трендом дворяне с учениками. Мне, корча недовольную физиономию, приходилось выступать третейским судьей. Хотя на самом деле я себя чувствовал котом, объевшимся сметаны. Еще бы не быть довольным, если в этих словесных баталиях фигурировали единицы измерения, делались различные элементарные математические расчеты. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.

Как раз осенью я думаю заняться строительством металлургических печей. С кондачка этот вопрос сложно будет решить, построить такие сложные печи с нуля, без соответствующего практического опыта будет сложновато. А вот повозившись несколько месяцев с моделями, перебирая в них по многу раз каждый кирпичик, не один вечер поломав голову над металлическими заслонами дымоходов, продумав технический аспект попеременной подачи в топку воздуха – уже совсем другое дело. Количество ляпов и явных несуразностей должно очень резко сократиться. Поэтому я и озадачил Авдия с его помощниками моделированием, вреда от этого профессионального хобби – никакого, а пользы – вагон и маленькая тележка. Чем потом сотню раз реальную печь перекладывать, пускай мужики покамест с модельками повозятся, все меньше мороки и финансовых растрат в будущем выйдет.

Но лирика лирикой, но и о рабочем процессе никто не забывал. Гончары были заняты работой по своему профилю – выкладывали кирпичеобжигательную печь-времянку из высушенной плинфы-сырца, заранее закупленной у Смядынского монастыря. Печь, по нашему совместному проекту, должна была быть круглой формы, диаметром до 4,5 метров и вообще не иметь сводчатого верха. Загрузка и выгрузка кирпичей будет осуществляться через дымоход, стенки которого поднимутся на высоту до трех метров, а сверху на них будет насыпан тонкий слой песка и шлака. От дождя печь будет защищать деревянный навес.

При обжиге температура в печи должна будет постепенно (несколько дней) подниматься. Горячие газы, распространяясь по главному и поперечным топочным каналам, будут равномерно обжигать уложенные на ребра кирпичи. А затем они вместе с печью будут не менее недели остывать. Весь цикл работы печи – от загрузки до выгрузки продукции будет составлять две с половиной недели. Топливом послужат обычные дрова.

Условия труда, из-за затянувшейся весны, выдались поистине каторжные! Во рвах и ямах охочие люди вместе с княжьей челядью стояли по колено в грязи. Из этих ям они выкидывали наверх тяжелую мокрую глину, другие на носилках оттаскивали вынутый грунт к месту, где его смешивали с песком и затем долго и упорно переминали босыми ногами.

А в это время поставленные Перемогой дружинники переквалифицировались в надзирателей и, покрикивая, бродили между мужиками, время от времени вбивая затрещинами радение к княжьему делу. Прямо картина маслом, еще только ватников и тачек не хватает…

Не теряя времени даром, я организовал в Гнёздове производство березового дегтя – он требовался для различных мазей, а также использовался кожевниками для жирования кож. Когда же был собран перегонный аппарат, я начал понемногу выделывать неизвестный в этом времени скипидар, методом сухой перегонки хвойной древесины. Все той же сухой перегонкой смолы получил смоляное масло. Перегоняя лиственные породы древесины, получил уксусную кислоту. Сначала из «подсмольной воды» отогнал древесный спирт и ацетон (прекрасный растворитель), остаток обработал известью, в результате образовалась уксусно-кальциевая соль («древесный порошок») – исходный материал для получения уксусной кислоты. Конечно, до пищевой эссенции я ее даже и не пытался очистить, но для технических целей кислота вышла вполне пригодной.

Подрядил на работу малолетних детей – им было поручено собирать терпентин (живицу), получаемый из надрезов хвойных деревьев. Терпентин, после отгонки летучих частей (скипидара), оставляет твердый остаток – канифоль. А она мне была нужна, прежде всего, для производства сургуча.

В расплавленную канифоль добавил терпентин и другие подручные вещества – смолу, мел, растертые краски, сажу и другое, в зависимости от того, какой цвет желаю получить. После череды опытов с составом остановился на пяти цветах сургуча. Красный сургуч – с добавлением вместо киновари более дешевых свинцовых суриков и прокаленного оксида железа. Желтый сургуч – с добавлением охры. Черный сургуч – с добавлением сажи. Белый сургуч – с избытком в составе мела. Синий сургуч – с добавлением полученного мной красителя – железной (берлинской) лазури.

По охре надо сказать пару слов отдельно. Эту минеральную краску желтого цвета успешно добывали без моего участия, ее выходы имелись на берегах Днепра, практически в городской черте. Она представляет собой глину, богатую окислами железа, из-за чего имеет соответствующий цвет. Для приготовления краски сырую охру сушат, измельчают в порошок, замачивают в воде, если есть желание получить красные оттенки – осторожно обжигают.

Над всеми вышеперечисленными производствами я поставил начальных людей и оставил при «химических мастерских» охрану из десятка дружинников. Образцы новых товаров еще раньше приказал отвезти немцам, в их Смоленский торговый двор. Гансы примчались в буквальном смысле как наскипидаренные – прямо в Гнёздово приплыли на своих лодьях, и после недолгого торга все на корню скупили! Торговаться им было сложно, при осмотре товаров из их уст все время невольно вырывались восторженные междометия. Особенно им понравился сургуч как альтернатива киновари – жизненно необходимого в это время материала, без которого не могли обойтись при проставлении на документах и письмах печатей. Сургуч я договорился им отпускать только в обмен на киноварь по формуле «три веса сургуча в обмен на один вес киновари». Немцам такая арифметика показалась выгодной, а мне – тем более! Особого труда и капиталовложений производство сургуча не требует, исходное сырье растет прямо за воротами. Но немцы технологиями сухой перегонки не владеют, знали бы – ни за что не согласились бы с таким невыгодным обменным курсом. Ведь киноварь – это сульфид ртути, используется в европах не только для печатей, но и как основной пигмент красной краски. Но не все коту масленица, и не все только немцам нас облапошивать!

После чего, оставив в Гнёздове два десятка дружинников, я отбыл в Смоленск, там меня тоже ждала и не могла дождаться еще одна стройка.

Вместе с захваченным с собою сургучом сразу направился к своим металлургам. При помощи сургуча можно было осуществить закалку стали, которая придаст ей особую твердость, тогда она даже, подобно алмазу, будет способна резать стекло. Для этого всего лишь достаточно шило, лезвие ножа или любой другой инструмент накалить до ярко-красного свечения и тотчас же погрузить его в обыкновенный сургуч на одну лишь секунду. Операцию погружения в сургуч нужно повторить несколько раз, выбирая каждый раз для погружения свежее место в сургуче до тех пор, пока сталь не остынет и не будет уже более входить в сургуч. На этом процесс закалки считается законченным. Остается очистить приставшие частицы сургуча. При употреблении закаленного таким способом острия или лезвия из стали желательно каждый раз смачивать его скипидаром.

Еще я осчастливил кузнецов, показав им способы травления и зеркальной полировки поверхности металла. Готовую натриевую селитру удалось купить у транзитного булгарского купца. Воздействие на селитру серной кислоты дало в мои руки азотную кислоту. Желая подлизаться к Изяславу Мстиславичу, взял его старый латный доспех и погрузил его на некоторое время в смесь из одного объема серной кислоты на двадцать объемов воды, затем вынул, тщательно прополоскал водой и оставил высушиваться в древесных опилках. Когда доспех обсох, погрузил его на одну-две секунды в азотную кислоту, после чего вновь прополаскивал водой, оставив высушиваться, после чего хорошенько обтер доспех. В этот момент на меня глядело мое зеркальное отражение. Поверхность старого тусклого доспеха стала блестящей, как зеркало, иными способами достигнуть такой совершенной полировки – невозможно. Изяслав Мстиславич вместе со всей дружиной был сражен видом некогда старого полуржавого доспеха. Крепости доспеху я, конечно, не прибавил, но внешний лоск обеспечил на все сто! Бесплатно отполировал доспехи княжеским ближникам, а для остальных бояр, пылающих алчным взором, выставил такую цену, что у абсолютного большинства отбил охотку. Цену на зеркальную полировку доспеха установил в размере 50 гривен. Такой суммы не испугались лишь те, для кого понты дороже денег, вот на них-то до конца года я заработал 1000 гривен. Причем не только смоленские бояре обновили свой прикид, но и несколько заезжих соблазнились.

В Ильинском детинце я запустил самогонный аппарат.

Вызвал Твердилу, главного в княжеской дружине ценителя хмельных напитков. На него я возложил особо ответственное мероприятие по дегустированию полученного продукта.

– Что это такое, Изяславич? – шмыгнул носом десятник, явно улавливая что-то знакомое.

– Что-то вроде крепленой медовухи. Водка называется!

Твердила своей треморной рукой жадно схватил протянутый ему трехсотграммовый бокал. Не успел я и глазом моргнуть, как он с размаху глыть!

Буль-буль-буль – заходил вверх-вниз кадык.

Выпучив от удивления глаза, десятник не сдавался и настойчиво продолжал пить, намереваясь до дна осушить посуду.

– Вещь!!! – одобрительно крякнул десятник, вначале жадно занюхав рукавом, а потом принялся вытирать выступившие с непривычки слезы и вспотевший лоб.

– Твоя сестра, я слышал, хмельным торгует?

Твердила сразу не ответил, прислушивался к ощущениям в собственном организме.

– Торгует! – алкоголь начал действовать, на десятника наползла блаженная улыбка. – Хочешь через нее эту штуку продавать? – моментально сообразил Твердила, хоть его уже и начало слегка клонить в разные стороны.

– Возможно, да, если мы с ней в цене сойдёмся…

– Сойдетесь, княжич! Хороша у тебя медовуха, ажно до кишок меня пробрала, а потом в мозги вдарила!

– Ну, ладно, пускай в гости ко мне как-нибудь зайдет.

Твердила замялся на пару секунд.

– Так, может, это… Владимир Изяславич. Надоть ей сначала отнести отведать, чтобы она знала, об чем торг будет вестись? Я могу ей прямо сегодня отнесть…

– Давай так и сделаем! Кувшин с водкой у самогонщиков возьмешь.

– Кто такие?

– Те, кто водку эту варят, они во-он в том амбаре находятся, – пальцем я указал направление, – не пропадешь, спросишь, если что.

– Ага, я мигом метнусь, – Твердило настропалил свои лыжи в указанную ему сторону.

Я его окликнул:

– Только смотри, в пути кувшин не разлей и не разбей!

– Ни в коем разе, княжич! – торопливо ответил десятник и затрусил дальше.

На доходы от продажи продукции холодного копчения и алкоголя я планировал закупить побольше соли для нужд химических производств.

На следующий день вместе с главным княжьим бортником Никифором я отправился в инспекционную поездку в образцово-показательную весь, спрятавшуюся в лесах, в десятке километров от Смоленска. В этой небольшой деревушке в несколько домов проживали бортники, поэтому именно здесь Никифор и затеял устроить экспериментальное пасечное хозяйство.

Вокруг деревеньки величественно раскинулся дремучий бор, полный всевозможного зверья: лоси, медведи, белки, куницы – кого тут только не было! Фауна все еще пребывала в первозданном богатстве. Проживали здесь пяток семей. Мужики занимались главным образом промыслом зверя, бортничеством да валили лес, а бабы потихоньку драли землю меж пней, засевая ее рожью да овсом. Оброк платили князю самыми ходовыми товарами – пушниной, воском да медом, а излишки продавали на столичном рынке.

Въехали мы в эту деревеньку по плохо приметной, заросшей лесной просеке. Отряд состоял из Никифора, местного тиуна, моих дворян и десятка дружинников во главе с неизменным Перемогой.

Жители этой утопающей в лесу деревушки, все как один выстроившись вдоль домов, склонили в поклоне головы. Значит, определил я, здесь проживают вольные людины или смерды, если бы были холопы, то при нашем появлении упали бы на колени. Такие уж на Руси порядки.

– Дозволь слово молвить, княжич! – обратился ко мне один из мужиков, видать староста поселения.

Я одобрительно кивнул головой.

– В избе у Сорника мы ужо накрыли стол яствами, свежатина лесная есть…

– Потом! – я нетерпеливо махнул рукой. – Хотя вон, пускай дружинники садятся яствовать, а ты мне покажи свое хозяйство!

Дружинники, дождавшись одобрения моего приказа со стороны Перемоги, последовали в избу, от которой доносился будоражащий желудок запах печеного мяса и квашеной капусты. А в это время мужик запнулся, силясь понять, что именно меня интересует, но ему тут же подсказал Никифор.

– Покаж, Ермил, княжичу свою пасеку с ульями!

– А… милости просим, Владимир Изяславич! – и мужик кабанчиком метнулся вперед, обгоняя наших лошадей.

То, что мы приближаемся к ульям, я понял по характерному жужжанию, усиливающемуся с каждым шагом, а вдали уже виднелась пасека с множеством однотипных деревянных домиков.

– Княжич, дальше лучше пешком, иначе лошадей закусают! – произнёс слегка запыхавшийся пасечник. – Да и людей могут ненароком запросто пожалить! Злые они! Может, ну оно, так, издали поглядишь?

Я подумал, что действительно, пчелы-то дикие, лесные. Селекционной работой над ними никто и никогда не занимался. И тут, получше приглядевшись, я заметил, что лицо Ермила какое-то синеватое и подозрительно опухшее.

– Пчелы покусали? – спросил у старосты.

– Они, родимые! – с улыбкой согласился Ермил.

– Как пчелы прижились? Трудно ли их было заселить? Сколько всего ульев? – Я все-таки решил отказаться от близкого знакомства с пасекой, своим фейсом очень уж не хотелось рисковать.

– Пчелиных роев по весне тьма тьмущая, весь лес гудит! С мужиками да сыновьями роев пчелиных набрали на все три десятка ульев. Пожалили нас, конечно, пчелки хорошо. Ну, да мы люди к ентому привычные! В улью положили вощину с медком, подержали малось там рои. Им в домиках, видать, понравилось, только несколько роев слетело, а остальные прижились.

– Ну и как тебе теперь нравится пасечником быть, лучше, чем борти ставить?

– Конечно! Я теперь в лес хожу токмо на ловлю зверя, больше дел могу по хозяйству сделать!

– Осенью, когда мед соберете, велю всем вам – мужикам и сыновьям, кто постарше, – проехаться по княжьим бортническим деревенькам. Будете с тамошними бортниками делиться своим пасечным опытом, да по одному улью оставите им как образец для подражания, повторения. Большого труда смастерить улей нет, особенно когда перед глазами уже готовый есть. Никифор… – я указал на главного княжеского бортника, – выделит возничих вам в помощь, выдаст пару сотен ульев да приплатит вам деньгами за ваши труды. Так ведь, Никифор?

– Сделаю, Владимир Изяславич, – бортник поклонился. – Хороша у тебя придумка, знающих людей по весям пустить! А я, по повелению твоего отца, голову ломал, хотел ужо бортников сбирать, да сюда их для показа привозить. А по-твоему много лучше выходит, никого не надо сейчас никуда везть да от дел отрывать! А по зиме мы все сладим, на пару десятков мужиков саней я найду да запущу их по всему княжеству!

– Вот и договорились! Поэтому ты, Ермил, да другие твои соседи пасечники все примечайте, а зимой будете опыт свой передавать, рассказывать и, если надо, показывать, как вы научились по-новому с пчелами обращаться.

– Слушаюсь, княжич! – с задумчивой миной на лице поклонился староста. Ему пока было не совсем понятно, что от этого поручения ждать – добра или худа.

Глава 4

Лето 1233 года

В двадцатых числах июня месяца я вновь объявился в Гнёздове. Строительные и производственные площадки были залеплены засохшей глиной. Люди, собранные здесь кто добровольно, кто принудительно, жили по-звериному, в сырых землянках, утопающих во время дождя в воде, или в лучшем случае в построенных на скорую руку срубах, крытых дерном.

Тем не менее работа под присмотром княжеского тиуна активно велась.

– Петр, надо бы людей из землянок в срубы переселить, а то как бы люди не захворали от сырости.

– Ничёх! – Пётр лишь махнул рукой. – До осени как-нить перебьются. Сейчас у нас каждый день на счету, нельзя время зазря терять, а кто из этих останется, – он указал на разбросанные в беспорядке землянки, – осенью, до первого снега успеют обустроиться.

– Ага, – подтвердил командир дислоцированной в Гнёздове дружины, десятник Аржанин. – В землянках живуть не только твои, княжич, челядинники, но и множество охочих людишек. Пускай дурней еще где ищут, чтобы их задарма обустраивали да жилье ладное справляли! Все равно они зимой кто куда разбредутся, глину копать немочно будет!

Я кивнул головой, соглашаясь с подобной аргументацией.

– Хвались успехами, Петр, – я вновь обратился к тиуну.

С его слов вырисовывалась следующая картина. Десяток формовщиков сумели заложить около 20 000 кирпича-сырца.

– И самое главное, княжич, вчерась вынули из печи изготовленные по измысленный тобой брусковой формы плинф… эээ… кирпичи, как ты их прозвал, – говорил тиун, а сам прямо весь от радости светился, – так вот, вынули их, попорченных кирпичей, как обычно и бывает, каждый пятый-шестой, зато остальные кирпичи все на загляденье, спытали их на крепкость, так они куда как лучше плинф оказались. А самое главное, как ты, княжич, и говорил, кирпичей в печи можно в два раза больше поместить и обжечь, чем плинф.

В выстроенной гончарами печи, в одном ее ряду, можно было разместить до 500 штук кирпичей, число рядов было – 20. Здесь уж постарался я, придав тонкой, легко поддающейся деформации плинфе вид современных мне брусковых кирпичей. Такие кирпичи можно было укладывать на ребра высотою, как уже было сказано, до 20 рядов, а плинфу, из-за несовершенства её формы, нельзя было поднимать выше десяти. Таким образом, в печи можно было одновременно обжигать до 10 тысяч штук кирпичей (в отличие от 5 тысяч штук плинфы). Учитывая, что цикл работы печи был примерно 2,5 недели, то за сезон одну печь можно было использовать 8–10 раз, и она могла дать до 100 тысяч кирпичей. При этом примерно каждый 5–6-й кирпич уходил в брак.

– Как ты и приказывал, княжич, – меж тем продолжал хвастаться Петр, – все полученные кирпичи пойдут на закладку девяти новых кирпичеобжигательных печей, позже еще две печи заложим для обжига черепицы. Только вот дорогобужская глина закончилась, надоть ее побольше к нам завесть. Еще тысячу кирпичей сделали из этой огнестойкой глины.

Тиун продолжил что-то восторженно бормотать о новых формах кирпича, повел меня показывать свое печное хозяйство. Меж тем я в уме прикидывал, сколько удастся изготовить кирпичей до конца сезона.

Если строить новые печи капитально, с минимальным использованием сырца, то на одну печь уйдёт около 3 тысяч штук кирпича. Следовательно, из полученной партии 10 тысяч кирпичей можно построить три печи. Из них обязательно одну печь надо построить для пережога соды, да и печь для пережога известняка тоже потребуется. По подсчетам выходило, что на металлургические печи кирпича не хватит, а значит, нужно срочно закупать еще плинфу и складывать из нее новые печи.

– Петр, – обратился я к тиуну, – тебе надо будет плинфы еще закупить и закладывать больше печей.

– Как прикажешь, княжич, – склонил голову тиун.

Ночевал я в выстроенном для меня срубе-пятистенке, более-менее приличный терем строить было просто некому. Точнее говоря, мастера были как свои, так и наемные, но отвлекать их ради личного комфорта было бы последним делом.

В комнате стояла духота, знойная летняя ночь не давала заснуть. Прямо раздетый, я вышел на улицу, чуть поодаль от выхода сидели на завалинке и тихо переговаривались два дежурных гридня. Меня они не замечали.

Немного постоял, рассматривая ярко горящие в небе звезды. Из всех созвездий я знал только ковшики Медведиц, которые вскоре благополучно отыскал на небосводе. Но начавшие противно пищать комары загнали меня обратно в дом.

Утром следующего дня прошелся по гнёздовскому химическому производству. Тут вроде бы все окончательно устаканилось, производственные сбои возникали все реже, мастера освоили новые рецептуры, поэтому пора было его несколько обновить и расширить. Гнёздовской детворе и прочим желающим подзаработать кроме терпентина (живицы) предложил собирать и сдавать моим служащим ягоды (фруктовый уксус) и «чернильные орешки» (их можно было найти в окрестных дубравах). Орешки представляют собой наросты на листьях дуба, в них содержится танин – дубильное вещество. Эти чернильные орешки просто вывариваются, полученный раствор выпаривается в порошковый танин, содержащий таниновую кислоту – незаменимую вещь для кожевенного и мехового производства. Также «чернильные орешки» можно использовать для производства чернил.

Опорожнил склады готовой продукции. Уже выработанные материалы и вещества сплавил за серебряные слитки проплывающим мимо немцам. Назначил ответственного за выработку дубильной кислоты и отплыл в Смоленск.

После совместной утренней трапезы мы с Изяславом Мстиславичем тихо-мирно, как отец с сыном, беседовали, обсуждали мои коммерческие и производственные дела. Я отчитывался, что сделал, за какую сумму продал, сколько денег надо вложить в развитие. И тут в горницу шумно ввалился десятник Бронислав с известием о том, что в наш стольный град на ладье приплыли Ростислав Мстиславич, удельный князь Дорогобужский, вместе со старшим сыном Глебом. Хоть у него и был свой собственный двор на берегу Чуриловки, но тем не менее направлялся он в гости к смоленскому князю и по совместительству своему двоюродному брату.

– Идем, сын, к крыльцу! – промолвил Изяслав Мстиславич, вставая из-за стола. – Встретим наших родичей как подобает. – И, уже обращаясь к прислуге, громко скомандовал: – Живо на стол накрывайте! Гости в тереме!

Во двор Ростислав Мстиславич с сыном въехали на конях, но, заметив у крыльца Изяслава Мстиславича, тут же спешились. Охрана дорогобужских князей осталась за воротами. Братья обнялись как-то по-медвежьи – сильно, но неуклюже, а потом троекратно расцеловались. Следом и мне пришлось облобызаться с родственничками.

Внешностью и статью дорогобужец весьма сильно походил на своего двоюродного брата – Изяслава Мстиславича, а вот его сын Глеб – мой ровесник и троюродный брат, наверное, был похож на мать, так как с отцом ничего общего не имел. На улице моросил теплый дождик. Намокшие и слипшиеся иссиня-черные локоны Глеба поблескивали в лучах проглядывающего из-за туч солнца, а его карие глаза, казалось, так и выискивали во мне хоть какую-нибудь слабину, за которую можно будет зацепиться.

– Ты меня, верно, брат, с Ахиллом спутал?

– Что?! О чем ты говоришь? – не сразу въехал Глеб. – Ты Владимир!

– Есть такая книжная идиома – «Ахиллесова пята», слышал, небось?

– Книжек не читаю! – с вызовом бросил Глеб.

– Да, племяш, – вмешавшись, решил разрядить накаляющуюся обстановку Ростислав Мстиславич, – твой брат совсем не книгочей – токмо саблей машет да на коне скачет!

Князья весело заржали.

– О каком Ахилле ты толковал? – заинтересовался Ростислав Мстиславич, отсмеявшись. – Я тоже, признаться, не шибко грамотен.

Ну, я им вкратце пересказал древнегреческую легенду.

– А к чему ты про Ахиллеса-то этого вдруг вспомнил? – на лбу Ростислав Мстиславич образовались грядки морщин.

– Да просто Глеб меня так жжет взглядом, как будто продырявить хочет.

Ростислав Мстиславич с Изяславом Мстиславичем опять натужно засмеялись, переводя все в шутку, а Глеб еще больше запыхтел.

– Вы с ним два года назад подрались, с тех пор… – и тут Ростислав Мстиславич притворно стукнул себя по лбу, – ах да, мне же сказывали, что ты опамятовал! Не помнишь ничего? – лицо князя, казалось, так и лучилось радостью.

Я хотел было ответить колкостью, но тут вмешался Изяслав Мстиславич, заметив в моих глазах злой сарказм.

– Что ты, Ростислав, сам не видишь?! Владимир как пописаному говорит, к тому же языки греческие и латынские изучил! А потеря памяти у него временная была, уже почти все вспомнил!

Далее князья завели речь о собственном здоровье, житье-бытье. Развлекать Глеба у меня не было никакого желания, и мы молча, шествуя позади отцов, направились в трапезную.

С Ростиславом Мстиславичем вечером обсудили мои закупки в его уделе керамических глин и закладку по осени шахты для добычи каолина. Сошлись на том, что все расходы мои, а добытый шамот и уголь делим пополам. Хотя, что он путевое с бурым углем сможет сделать, для меня осталось загадкой.

На следующий день гости свалили на свое подворье, а еще через неделю умотали обратно в Дорогобуж. Как говорится, скатертью дорожка…

В середине июля закончили кладку пламенной печи. Старая, под непрерывным действием едких щелочей, уже вовсю дымила и грозила рассыпаться. Надо успеть до начала ледостава продать соду немцам, так как финансы, после закупок соли, выплаты зарплат, покупок материалов, уже начинали петь романсы.

Из части рабочих, задействованных в производстве угля, дегтя, смолы, оперативно был сформирован трудовой коллектив содового завода. Построенная местными умельцами по моему проекту содовая печь, с ручным перемешиванием смеси, при круглосуточной работе могла производить 6 тонн сырой соды в сутки.

Отвалы земли у глиняных карьеров росли с угрожающей скоростью. Поэтому, получив деньги за продажу химпродукции, я нанял из города Мстиславля строительную артель, коей и поручил запрудить гнёздовскую речку Свинцу. Прибывшая артель, усиленная мстиславльскими же разнорабочими, разместилась в частично опустевших времянках рабочих, принятых на работу еще по весне, так как сами эти старожилы уже переехали в строящиеся здесь же бараки.

Мстиславцы запруживали Свинцу достаточно оперативно, находясь все время под присмотром специально выделенных для этой цели смоленских артельщиков. Последние товарищи уже имели опыт постановки запруд и водяных колес в Заднепровье. И сейчас они давали мстиславцам цэу, загнав гостей по пояс в воду и с помощью воротов с «деревянными бабами» забивая сваи, быстро углублялись в илистое дно. Другие рабочие по выстроенному помосту тащили бревна и катили тачки с камнем и землей. Наиболее квалифицированные столяры из числа мстиславцев, опять же под присмотром смолян, изготавливали непосредственно водяные колеса с приводными механизмами. Для меня тоже нашлась работенка – с помощниками Авдия мы моделировали глиномешалки и другое оборудование, что должно будет в будущем году существенно поднять производительность труда.

В палатах Ильинского терема было душно, словно в бане. Отхлебывая понемногу квас, я откинулся к стене, закрыв глаза. Сегодня был для меня важный день. Предстояло провести переговоры с очередным купцом, на сей раз итальянцем.

Накинув на голое тело кафтан, вышел на гульбище. Все подворье, перерытое и засыпанное пылью, превратилось в одну сплошную стройплощадку, над которой висело горячее дымчатое марево. Но зато хоть перестало вонять черт-те чем – все самые вонючие химпроизводства окончательно переехали в Гнёздово.

Созерцать уже опротивевшую мне стройку не было никакого желания, прошелся по гульбищу дальше. С новой точки наблюдения вид открывался куда как лучше прежнего. За крепостным частоколом под знойным солнцем сверкали воды Днепра.

Вчера немецкие купцы, сильно озадаченные огромным количеством соды, которую на Руси раньше нельзя было сыскать днем с огнем, полдня грузили ее на свои суда с главной пристани Ильинского конца. На задаваемые ими вопросы о происхождении соды люди княжича лишь скромно отмалчивались, поскольку сами доподлинно не знали, из какого растения и каким способом княжич ее вываривает. Чувствую, долго будут немцы гадать, из какого растения сын смоленского князя так много соды умудряется получать! Пускай на здоровье ищут несуществующую черную кошку в темной комнате.

А сейчас у самого причала притулились венецианские лодьи с обвислыми парусами. Внешне эти суда ничем не отличались от русских. Венецианские морские галеи грузоподъемностью в 150 тонн, добравшись до Днепра, перекладывали товар на более низко сидящие лодьи, часто даже русской постройки.

А вообще итальянцы в Смоленске были редкими гостями, в отличие от тех же немецких купцов. В Киеве ими была устроена складка товаров, и в дальнейшем доставленные ими товары расходились по Руси уже посредством киевских купцов. Вот почему этого гостя с Апеннин мне никак нельзя было упускать. Во-первых, киевским посредникам не хочется переплачивать, а во-вторых, нужно диверсифицировать поставки, зависеть в этом вопросе только от немцев – смерти подобно! Они уже и так начали на меня косо посматривать.

Но что-то итальянцы долго на встречу собираются, подумалось мне. Неторопливо вернулся в свой кабинет, усевшись на топчан, продолжил понемногу пить из глиняного кувшина недавно принесенный из погреба квас.

На столе у меня были разложены образцы товаров, которые я был намерен всучить венецианцу. Глиняные кувшины были заполнены уксусом, скипидаром, дегтем, смолой, эмалями, разноцветными чернилами, спиртом; отдельно от жидкостей в глиняных блюдах демонстрировались сургуч, поташ, сода и красители.

– Buongiorno, синьор ди Скарпанто, – поприветствовал я пришедшего ко мне венецианца, одетого в ниспадающий до земли пурпуровый плащ, под которым виднелся черный бархатный камзол, а на голову итальянца был водружен красный берет с пером.

– Для вас я просто Марко, ваше высочество.

Говорили мы с ним на странной смеси латинского и русского языков. Ни он, ни я в достаточной мере не знали языка собеседника.

Вначале я повел потчевать гостя и завел с ним весьма интересный для себя разговор. Долго и упорно расспрашивал его о делах, творящихся в республике Святого Марка. Из ответов венецианца выходило, что в италийских городах сейчас активно начала складываться банковская система, а бюджет Венецианской республики, подумать только, имел все возрастающий год от года государственный долг! Эти откровения итальянца навели меня на некоторые интересные мысли…

Закончив трапезничать, мы с ним прошли в мою комнату, по центру которой был установлен стол с товарами.

– Этот белильный порошок, – втолковывал я итальянцу, – можно применять для быстрого беления любых материй, тканей, пряжи. Может быть, для других каких-то целей сможешь найти применение этому порошку. А эта жавелевая вода, – показывал я венецианцу раствор хлорноватисто-кислого калия, – отбеливает и совсем не портит материал!

Соды итальянцу я продал всего один, да и тот последний, бочонок, зато поташа сразу двух видов (кальцинированный и каустический) предложил в куда больших объемах.

– Для промывания шерсти в красильном и отбельном производствах лучше моего едкого поташа ты нигде не найдешь! – рекламировал я итальянцу каустический поташ. – Его также можно использовать для производства жидкого мыла, бумаги, в медицине.

– А в медицине зачем? Тоже, как и сода, от изжоги? – навострил уши венецианец.

– Пятипроцентный раствор сводит бородавки! – это было особенно актуально, учитывая царящий в Европе смрад и антисанитарию.

– О! – обрадовался итальянец. – Не знал!

– Но не вздумай применять его для лечения в чистом виде, только раствор, иначе сожжешь кожу, а особенно не допускай попадания в глаза – если что, сразу промой, иначе ослепнешь! Помни сам и других своих клиентов предупреди!

– Спасибо, княжич, что предостерег! – поблагодарил итальянец. – Еще, может быть, есть у княжича какое-нибудь лекарство, я куплю!

– В тереме у меня имеется слабительное… – чуть подумав, я решил продать итальянцу сульфат натрия, все равно итальянцы не сообразят, из чего он изготовлен, так почему бы его не продавать им в малых дозах как лекарство. – Пока больше ничего из лекарств предложить не могу.

– Я куплю! – без раздумий согласился торговый гость.

Затем я перешел к краскам.

– Это красильное вещество, – рекламировал я невиданный ранее итальянцем сульфат железа (железный купорос), – может использоваться не только для окрашивания ткани в черный цвет, но и как протрава и чернила! Если нанести это на садовые деревья, то оно избавит их от всех пожирающих дерево паразитов! Соответственно можно и корабли ей обрабатывать, чтобы избавиться от всяких короедов! А новая краска железная лазурь! Это вообще нечто! – я открыл горшки и высыпал их содержимое прямо под нос итальянцу, согнувшемуся в три погибели. – Благородный, насыщенный цвет от светло- до тёмно-синего![14] Если в железной лазури покрасить ткань, то такую покрашенную ткань потом можно будет кипятить, и краска ни капельки не сойдет! Но честно предупреждаю, эта краска боится мыльных растворов, а так, обычной водой, – хоть закипятись, ни капли не потускнеет! Опять же, железную лазурь можно использовать в качестве чернил! Полностью безопасна для здоровья человека, ни раздражений на коже, никаких отравлений не бывает!

Потом показал покрашенные краской различные ткани.

Экспрессивный итальянец не в силах был скрывать эмоции, лишь восхищенно охал, ахал и все время бормотал: «Мама миа!!! Беру! Беру!», разбавляя свою речь словами сожаления: «Мало! Больше надо!»

Договорились мы с ним о поставках мне крымской соли и селитры, тисовых молодых деревьев (они требовались для будущего производства английских больших луков «longbow»), меди из Восточной Пафлагонии, ныне пребывающей под властью Кастамонского эмирата. Этот эмират продавал ежегодно меди на десятки тысяч дукатов. Также требовалась киноварь из города Самсун.

Только на вопросах делового партнерства мы не останавливались. Я его пригласил на ужин, обмыть, так сказать, сделку. Содержательно побеседовали и на иные темы. Хоть разговор и велся в доверительной форме, но своих производственных секретов я ему, естественно, не раскрывал. Венецианец к подобному обороту дела отнесся с пониманием.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что венецианец, помимо прочего, по безумным ценам продавал пользующиеся популярностью у европейских толстосумов духи. Понятное дело, что эти духи были на основе вытяжки из компонентов природного происхождения. Некоторые русские с достатком тоже иногда ими обливались, особенно любили этим делом пофорсить зимой, когда вокруг ничего не цвело и не пахло. Привозились эти духи главным образом из стран Востока. В этой связи, особенно когда я узнал цены на эти ароматические воды, я опять всерьез задумался. Поэтому, мысленно прикинув, что к чему, я прикупил у купца лимонов – они мне понадобятся для получения цитрусового масла. Заодно можно будет отдушить мыло, что улучшит и повысит цену уже имеющемуся ассортименту скобяных товаров.

Но не только у меня после заключенных с итальянцев сделок было хорошее настроение. Подозрительно как-то оживился Изяслав Мстиславич. Утром у князя был черниговский посол, и они с ним шушукались целый час.

Я сидел в княжеской гриднице, лениво перебрасываясь словами с присутствующими здесь дружинниками, ожидая вызова от князя.

Теперь в княжеской дружине все от десятника и выше ходили в обработанных химией блестящих доспехах, а рядовые вои имели в собственном арсенале цианированное холодное оружие. Настроение у всех было вполне благодушным, а вот меня терзали смутные сомнения. Приезд к князю послов меня в последнее время сильно нервировал. А ну как он опять замыслит все здесь бросить и на юга умотать? Вот будет смех! Совершеннолетним я стану только в феврале будущего года.

Со второго этажа, гремя железом, спустился дежурный гридень.

– Княжич! Князь тебя кличет!

Поднимался вверх по лестнице я как на эшафот. Стоило мне лишь войти в княжескую светлицу, как услышал:

– А, сыне, заходи! Порох созрел?

Начало разговора было многообещающим! Нервно улыбнувшись, я лишь развел руками:

– Нет, отец! Зреет…

– Так прикажи своим недорослям в этих твоих гадюшных ямах поковыряться, может, найдут чего?

– Ну, найдут там, может, какую ерундовину. Сам посуди, для подрыва ворот надо десятки, а то и сотни пудов пороха!

– Ну, ладноть, это пока не к спеху.

У меня сразу отлегло от сердца.

– Правда, отец, нет пока пороха, но как появится, то обещаю, ты первым узнаешь!

– Может, я и вовсе без него обойдусь, сильные союзники у меня наклевываются.

Я состроил на лице вопросительную гримасу.

– Хорошие новости доставил мне сегодня гонец! Королевич угорский Андрей вместях с угорским воеводой Дионисием и черниговцами разбиты! Выступили они в волынские земли, подступили к городу Перемышлю, где их уже поджидали Романовичи с киевлянами и половцами Котяна. Возле моста через реку Стырь произошло сражение, и угров с черниговцами расколошматили! – произнес князь, не скрывая радости.

В моей голове случился когнитивный диссонанс. Ведь весной он, если мне не изменяла память, болел за совсем даже противоположную «команду».

– Чего же здесь хорошего, ну разбили Романовичи венгров, дальше что? – не понял я. – Тем более ты же, мне помнится, был за венгров, желал, чтобы они Владимира Рюриковича побили?

– Я теперь с угром Андреем и Михаилом Черниговским в переписке состою, – важно ответил князь.

– И что?

– Ранее Михаил Черниговский с Андреем Угорским не хотели за мою им помощь отдавать мне Киев. Но теперь-то они битые, могут стать более сговорчивыми! – с непонятной угрозой в голосе произнес Изяслав Мстиславич.

– А Владимир Рюрикович как же? – пасьянс в моей голове все еще не складывался.

– Да с него, верно, уже труха от страха сыплется. В последней сече кияне под сильный удар попали, много их полегло. Потому этот скудоумец сейчас может из союза с Романовичами выйти. Эти двое братьев тоже не промах, Киев, небось, втайне алчут к своим рукам прибрать. Сказывал мне гонец черниговский, что Романовичи намеренно этого старого дурня под удар угров подставили. Хоть угры с черниговцами и биты оказались, но больше всех Владимиру, будь он неладен, Рюриковичу досталось.

– Так в итоге я не понял, что ты собрался делать?

– Я отправил посла к уграм и черниговцам и прямо в послании им сказал: отдадут мне Киев – приду к ним на помощь, да еще и Котяна на их сторону переманю! Вот так! Теперь жду от них ответа!

– Если они согласятся, то Смоленск ты на кого оставишь?

– А что такого? За мной он и останется. Я же пока от смоленского княжения не отказываюсь. Ни бояр, ни горожан с собой на брань не зову! Знаю, что бесполезно. Они после Липецкой битвы уже семнадцать годов сидят у себя за стенами безвылазно, ни с кем ратиться не желают. Хотя и разбили тогда вместе с новгородцами владимирские рати. Не понимаю я их! И вообще, дружина моя и дело мое, как мне с ней быть! Здесь мне вечевики-сиволапники со своими боярами вовсе не указ!

Я согласно покачал головой, думая про себя, что горбатого лишь могила исправит.

– От того, мыслю, – продолжал витийствовать князь, – сидючи за стенами, перепрели, вот от мора и мрут как мухи! Нам вон со Злыдарем, Малытью, Фёдором, Анфимом, Перемогой и другими мои дружами все нипочем! Где нас только не мотало по белу свету! В Смоленске уж четвертый год, тяжко мне здесь сидится, продыха нет! До чего у смолян дошло, князей из города повыгоняли! Сижу здесь как пень в Свирском детинце, словно какой изгой. В Киеве с этим делом лучше. Там князь – это князь, правит киянами из самого града, а не как у этих, – князь махнул в сторону окна, – на отшибе сидючи! Зато смоленские бояре в окольном граде, а попы в коренном детинце засели, словно князья! Тьфу!

Поговорили еще некоторое время с князем «за жисть», о его несчастной княжей доле, о злодеях Владимире Киевском и Святославе Полоцком, потом помечтали, как он еще всем своим недругам покажет «кузькину мать», и только после этого князь отпустил меня восвояси, к моему немалому облегчению.

Наступил август месяц.

– Теперь, Авдий, мы с тобой вскоре займёмся самым главным – строительством доменной печи и горнами. А вы, – обратился я к присутствующим здесь же кузнецам и литейщикам, – вызовете ко мне завтра всех свободных смоленских кузнецов, кузнецов-оружейников, домников и иных железных дел мастеров…

– А копачей вызывать?

– И их тоже. Будет у меня завтра с ними, да и с вами тоже серьезный разговор о создании складного товарищества по типу купеческого. Но только оно будет заниматься производством железа, чугуна, уклада и изделий из них.

– А как же это?.. – начали выдавливать из себя очумевшие мастера.

– Все вопросы завтра! Идите лучше к смоленским мастерам. – Я решительно остановил их пробуждающееся любопытство.

Как же хорошо, что Изяслав Мстиславич отправился с дружиной объезжать свои земли, а Перемога в Гнёздове, а то сейчас бы от их вопросов только и успевал бы отбиваться. Типа невместно княжичу, и все такое прочее…

Планируемый мною металлургический завод по нынешним временам станет поистине грандиозным. Те из смоленских ремесленников, кто занят металлургическим производством и не захочет объединиться со мною, в ближайшем будущем просто будут обречены на разорение, не выдержав конкуренции. Это было одной из причин, почему я и хотел их привлечь в СП, так как их разорение неизбежно вызовет социальное обострение, что и мне, и Изяславу Мстиславичу крайне нежелательно, и без того проблем хватает. К тому же было бы просто замечательно сманить на мой завод квалифицированные кадры смоленских мастеров.

То, что я хотел организовать – «паевое товарищество» – на Руси не было в новинку. Складниками называли соучастников одного предприятия. Понятия «складьство» и «братчина» были равнозначными, эти товарищества были широко распространены в торговой сфере.

С самого раннего утра у входных ворот моего двора собралась целая куча активно переговаривающегося между собой народа.

– Княжич, пущать энтих мастеровых али гнать прикажешь? – спросил воротный страж.

– Заводи их в гридницу, – распорядился я.

В гриднице я занял место на специально выполненном для таких целей постаменте, удобно усевшись в резное креслице. Столы были загодя убраны, в помещении остались стоять вдоль стен лишь лавки.

Мастеровой люд начал входить, кланяться, сохраняя при этом настороженность. Я их понимал: кто знает, что от этого странного княжича можно ожидать? Наконец поток входящих иссяк, лавки были заняты. Люди сохраняли молчание, лишь время от времени бросали косые взгляды в мою сторону. Первым нарушил молчание княжий, а по сути дела уже давно мой, главный кузнец. Он встал, поклонился и произнес:

– Выполнил я твой наказ, Владимир Изяславич, привел к тебе мастеровой железоделательный люд.

Жестом руки я усадил кузнеца обратно.

– К сожалению, не со всеми из вас, уважаемые мастера, я знаком, поэтому попрошу каждого представиться. Давайте по очереди, начиная с правой руки!

С помощью дощечки для писания по воску мой дворянин Нерад быстро записывал входящие данные на каждого мастера. Потом всю эту писанину ученики перенесут для сохранности на бересту. Если с этими людьми я планировал начать серьезное дело, то имена их надо знать в обязательном порядке.

– Теперь слушайте, зачем я вас здесь всех собрал. Надумал я создать большой железоделательный завод. Он один будет выплавлять железа и уклада много больше, чем вы все, вместе взятые.

По помещению пронеслось скептическое шушуканье.

– Поэтому, чтобы не ввести вас в будущем в убыток, – невзирая на нарастающий в атмосфере скепсис, продолжал я говорить, – а также для помощи в строительстве этого большого завода, я хочу предложить вам образовать со мной «складное товарищество» на паях, по типу купеческих и боярских складьств и братчин.

В светлице мигом воцарилась тишина.

– На заводе этом будут делать из особого уклада брони и оружие, а также иные изделия из железа и чугуна. Спрос на эту продукцию будет у нас постоянный, князь будет перевооружать свою дружину, да и приезжим купцам тоже будет что продать.

Мастера внимательно слушали.

– Вы сами знаете, что в Гнёздово у меня уже есть кирпичный, по-старому плинфяный завод, поэтому нам есть из чего построить большую доменную печь. Она будет выплавлять чугун, который мы затем в горнах будем обращать в особый уклад и в железо. Если вы войдете со мной в паевое складное товарищество, то будете с прибыли от этого завода получать свою долю прибытка, в зависимости от величины пая.

– Будь добр, расскажи нам, княжич, что это за паи и как мы их делить промеж себя будем? – из зала послышался первый вопрос.

– Всего у завода будет сто паев. Пятьдесят один пай будет у меня, а сорок девять паев будет распределено между теми из вас, кто захочет войти со мной в это заводское товарищество. Прибыль будем распределять следующим образом. Предположим, завод заработал за год тысячу гривен серебра. Из этой тысячи мы вычитаем все расходы и иные траты, скажем, на расширение производства, и останется у нас чистой прибыли, к примеру, двести гривен. Я из этих двухсот гривен возьму себе сто одну гривну, так как у меня пятьдесят один пай. Ты, – указал я пальцем на кузнеца, задавшего вопрос, – будешь иметь, к примеру, пять заводских паев, значит, из чистой прибыли двести гривен ты положишь себе в карман около десяти гривен. Ну и так далее, у кого сколько паев, тот столько и получает свою долю прибыли. Смысл ясен?

Присутствующие молча кивали головами, хмуря лбы, видать что-то подсчитывали.

– И как же ты, княжич, будешь эти паи между нами распределять?

– Паи не я буду распределять, а вы сами будете их выкупать своими деньгами, инструментами, материалами или даже работой. Всё, что вы вложите в это предприятие до первой его плавки, будет учитываться и подсчитываться.

– Деньгами, железом там отдать в общий котел – это я понял, а работой как можно будет пай получить?

– К примеру, получает копач одну веверицу в месяц, если он будет до окончания строительства, предположим семь месяцев, работать бесплатно, то его вклад в общий котел, как ты сказал, составит… семь вевериц. Если доля выходит маленькая, меньше пая, то пай может дробиться, скажем, одна пятая часть пая, одна десятая и так далее.

Кстати говоря, – вспомнил я, – работать бесплатно могут не только копачи, но и мастера, их труд тоже стоит денег, его тоже можно, поработав несколько месяцев бесплатно, в пай перевести. Паи будут записываться в особой паевой книге.

– Так этот пай будет пожизненно даваться, даже если сам на заводе не будешь работать? – прозвучал еще один актуальный вопрос из зала.

– Конечно! Пай можно будет даже в наследство детям или иным родственникам передать. А кто захочет, может вообще свой пай кому-либо продать, и купивший его будет получать свою долю прибыли. Но преимущественное право выкупа будет за остальными пайщиками!

– Куны за работу на этом заводе владельцы паев будут ли получать?

– Нет, только долю прибыли, исходя из размера пая. Хотя, впрочем, это как товарищество паевое, посовещавшись, решит. За мной будет последнее слово, пока у меня большая часть паев. На заводе помимо пайщиков, сами понимаете, основная масса будет наемных работяг, они никакого пая иметь не будут и работать будут за плату.

– А если ты, Владимир Изяславич, нас покинешь и на другое княжение уйдешь, а новый князь придет и все переменит? – послышался вопрос на злобу дня.

– Когда князь приедет, то он даст на рассмотрение вечу новый закон о паевых товариществах. Если что, то можно и по нынешним законам складьство создать. Из Смоленска я никуда уезжать не собираюсь, а если уеду, то свой пай могу оставить за собой или продать. А если закон на вече будет принят, то только вече его сможет отменить.

Мастера задумались.

– В любом случае, даже если и придется на краткое время из Смоленска куда отъехать, мои паи останутся со мной, ваши паи – живи вы хоть в Тмутаракани – останутся с вами, по ним-то мы и будем чистую прибыль распределять. А «паевую книгу» с поименным списком пайщиков можно будет хранить при церкви, ну или в другом месте, там, где порешит товарищество.

– А что с копачами будет, они ведь на домников работают, своих домниц не имеют? – спросил кто-то.

– Как работали, так и дальше будут работать. Только руду у них будет не домник, а завод покупать, если они, конечно, не захотят бесплатно за будущий пай поработать. Спрашивайте еще, что не ясно?

– Что же выходит, оброков мы никаких платить не будем, а только лишь доход получать?

– Верно мыслишь!

Остаток дня мы обсуждали вопросы доменного производства. Впрочем, все больше ходили вокруг да около, секретов получения железа, стали я им раскрывать не стал, заявив, что только с будущими паевыми товарищами, да и то не со всеми буду открыто разговаривать на эти темы. Никто не обиделся, народ понятливый. А то, что по моему рецепту чуть ли не булат получали, мастера уже знали, поэтому поверили мне на слово. Впрочем, все как один заявили, что окончательное решение о вхождении в паевое товарищество примут только после рассмотрения закона о складных паевых товариществах на вечевом городском сходе. Ну, на другой ответ я и не рассчитывал, главное, вроде бы народ заинтересовал.

– Заварил ты кашу с паевыми товариществами, – жаловался Изяслав Мстиславич, отхлебывая из кубка вино, – теперь вон ко мне купцы и бояре приперлись да принялись про это дело вынюхивать. Что им говорить?

– Я знаю, что говорить. Помимо товаров химпрома, членам Торгового паевого предприятия, когда заработает металлургический завод, можно будет продавать чугунные и железные изделия по оптовым ценам. И я буду иметь дела только с теми смоленскими купцами, которые образуют со мной товарищество (самому один хер лень и просто не с кем создавать торговую сеть, да и дружить с местными боярами-купцами ой как надо!). Но иноземцам товары буду сам продавать, без их посредничества, а пайщики будут по другим городам княжества и Руси торговлю вести.

– Лады! Раз ты такой не в батьку умный, то я организую тебе с боярами и купцами встречу, сам с ними и толкуй. Похоже, ты с торгашами одного поля ягода, – сразу не поймешь, то ли укорил, то ли похвалил князь.

Встреча с боярами была назначена на следующий день. Из покоев князя, в коих он давал мне последнее напутственное слово, я медленно спустился в гридницу. Она была еще пуста, но на крыльце уже толпились бояре. В гридницу заглянул десятник Клоч и поинтересовался:

– Княжич, бояр запускать или пущай еще у входа потолкутся?

Я махнул рукой.

– Зови!

Вскоре в сенях послышался многоголосый шум.

Бояре один за другим важно входили, здоровались и рассаживались по отполированным задами лавкам вдоль стен. Я рассматривал лица входящих бояр, большинство из них сгорали от любопытства.

– Бояре степенно рассаживались, их взоры все время скрещивались на мне. Выждал, когда за последним боярином закроется дверь, и встал со своего креслица.

Здравствуйте, господа бояре! Торговые гости! Купцы! – поздоровался со всеми сразу и, по примеру князя, раскланялся на три стороны, затем вернулся на свое место. – Князь повелел мне сегодня с вами говорить. И это правильно! Я производствами занимаюсь, и, соответственно, только я могу за них держать ответ.

В городе уже давно все были в курсе о развернутом княжичем строительстве, о его торговле с иноземными гостями. Поэтому никто из присутствующих в гриднице не удивился моим словам.

– Вижу много знакомых лиц! Боярин Олекс Микифорович, – обратился я к боярину рода Плюсковых. – Как там моя сода во владимирских землях торгуется?

Плюсков встал, вежливо поклонился.

– С Божьей милостью, княжич, хорошо, даже очень хорошо! Мои люди ее всю за седмицу распродали!

– А ты, боярин Милята Рядкович, удачно ли расторговался?

– Благодарствую, княжич! – поднялся Кривцов. – Мой купец шлет мне грамоты, белильный порошок ткачи покупают.

– А ты, купец Андрей Полюдович, несколько доспехов зеркалил, продал кому?

– Да, княжич! – тяжело поднялся купец весом, наверное, полтора центнера. – И уже новые заказы получил!

Бояре ожили, зашевелились, переглядываясь.

Практически все смоленские бояре вели торговлю либо сами, либо посредством своих доверенных людей. У многих в усадьбах были собственные производства. Прослойка чистых бояр-землевладельцев еще не сформировалась. Русь с каждым годом хоть и сдавала свои прежние позиции, медленно, но верно смещаясь на периферию, но все еще оставалась довольно сильно вовлеченной в общеевропейские экономические процессы. Катастрофа еще не случилась, но уже назревала. Сейчас монголы завязли в Китае, но Поднебесная империя была уже обречена. В марте месяце этого года Кайфын (Бяньцзин), южная столица империи Цзинь, сдалась монгольской армии под командованием Субэдэя.

– Созвал вас князь для того, чтобы предложить вам создать совместное со мной паевое торговое предприятие. Вы будете получать навар не более половины от продажной цены, всю прибыль сверх того – будете возвращать мне.

– Да как же это?! На кой ляд нам такое предприятие?! – со всех сторон послышались возмущенные реплики.

– Все мои товары, что пойдут на русский и восточные рынки, я буду продавать только тем боярам и купцам, кои в Смоленском паевом торговом предприятии будут состоять! И никому более! Или вы думаете, что на следующий год ко мне не потянутся за товарами купцы со всей Руси? А? Хотите мимо денег пролететь?

Бояре, задумчиво поглаживая бороды, замолкли.

– Молчите? Правильно, так как понимаете, что я прав! А теперь хорошенько подумайте: те, кто войдет со мной в дело, сможет продавать, к примеру, ту же соду по всей Руси и, при желании, восходним странам! Более никаким другим купцам, кроме немецких, да венецианским торговым гостям, я свой товар продавать не буду. Все излишки буду отдавать созданной братчине – товариществу, кое мы с вами создадим. А кроме товаров, ныне продающихся, я пайщикам торговой компании по весне буду продавать металлическую посуду – котлы, сковороды и так далее!

– Почему, княжич, ты так немецких да италийских купцов привечаешь? – поднявшись, спросил Дмитр Ходыкин.

– С ними никакой братчины я создавать не намерен! Просто мне кажется, вам пока за глаза хватит русского и восточного рынков. В будущем я, может быть, европейский рынок вам отдам на откуп, но пока европейцы поставляют много нужных мне товаров, расплачиваюсь я за них в том числе и товарами собственного производства. Какая мне разница, где они купят мой товар – в Смоленске или Риге. Вы-то все равно серьезного морского флота, чтобы плавать до их германских земель, не имеете. Вот когда обзаведетесь своими морскими судами, то тогда с вами и поговорим о немцах, венецианцах и прочих.

– А посуда откель возьмется? – спросил боярин Есиф Симеонович.

– Сами же знаете, что я железоделательный завод строю, к весне он первый товар должен дать.

– Я вхожу в твое паевое торговое предприятие, княжич, – вскочил, подавая голос, Андрей Полюдович.

И тут как плотину прорвало, вслед за ним пожелали вступить и большинство присутствующих на этом собрании. Чуть не возникла потасовка, так как некоторые из торговых людей, бояр друг друга на дух не переносили, а тут неожиданно оказались в одной связке.

Минут десять ушло, чтобы мои новые компаньоны перестали махать кулаками и успокоились.

– Через своих доверенных купцов можно ли, Владимир Изяславич, в твое предприятие войти? – подал голос смоленский посадник Артемий Астафьевич.

– Да пожалуйста! В Уставе нашей братчины все чин чином распишем, кто туда входит и на каких правах. Пока Днепр не встал, подвозите соль, она мне требуется в больших количествах.

– Скажи-ка, княжич, а ты нам, своим новым пайщикам, будешь раскрывать секреты производства? – спросил смоленский тысяцкий Михалко Негочевич, тот еще жучара.

– Нет, конечно, вы со мной организовываете не производственное предприятие, а торговое. Производственные секреты вам знать не следует! Новые товары я сам буду производить, ваша помощь в этом деле мне не требуется.

– Верно глаголешь, княжич, – меня поддержали сразу несколько голосов, – некоторым пронырам только покажи, так они сразу из товарищества выскочат и сами начнут в печах варить!

Затихшая было бранная перепалка разгорелась с новой силой. Но минут через двадцать товарищи выдохлись, затихли. Тут прозвучал неожиданный для всех вопрос:

– Ответь нам, княжич, – поднялся Фёдор Волковников, входящий в организацию купцов-вощников. – Как быть, если в твоем паевом предприятии будут купцы, состоящие в других купеческих братчинах? За такое двурушничество нас могут оттудова повыгонять. Что делать?

Присутствующие задумались, похоже, у многих из головы вылетело, что некоторые из них состоят где-то еще. И им было непонятно, как на совместный бизнес с княжичем посмотрят их компаньоны.

– Сами не можете, вписывайте своих людей, приказчиков или еще как исхитряйтесь!

Снова разгорелась жаркая дискуссия. Сидел я во время этих склок совершенно спокойно, не шевеля ни единым мускулом, не произнося ни одного слова. Ждал, когда они успокоятся и обратят на меня свое пристальное внимание. Затем я все так же спокойно, как ни в чем не бывало, продолжал с ними общение. Такая абсолютно не свойственная подросткам, да и большинству взрослых, выдержка волей-неволей заставила многих присутствующих еще больше зауважать наследника смоленского князя.

Наконец купцы с боярами, состоящие в профессиональных организациях – складчинах и братчинах, – сошлись во мнении, что, так как бизнес с княжичем явно выходил для них не профильный, поскольку такими товарами на Руси если и торговали отчасти, то только восточные купцы с венецианцами, значит, и торговые общества, в которых они состоят, не смогут им выкатить никаких претензий.

Дождавшись, пока собрание угомонится и все внимание снова сосредоточится на мне, я заявил:

– Но с вами, уважаемые господа, я хотел бы открыть не только торговое, но и совместные производственные предприятия…

– Зовешь нас присоединиться к своим кузнецам в железоделательный завод? – спросил боярин Басин.

– Не угадал, боярин, – ответил я, чуть улыбаясь. – Я планирую начать производство стекла, бумаги и мыла.

Что тут началось после этих слов! Все, перебивая друг друга, делились своим энтузиазмом и мыслями по поводу услышанного. Но успокоились быстро, минут через пять. Наконец из «зала» раздался первый осмысленный вопрос.

– Ты, княжич, сказал, что хочешь завести стеклодельное предприятие, – подал голос боярин Андрей Микулинич, смоленский стеклодельщик. – А что будет с нашей братчиной, в коей я вместе с еще двумя боярами состою, у нас, между прочим, уже есть своя стеклодельная мастерская?

– Вы что выпускаете? – задал вопрос я и тут же сам на него ответил: – Браслеты, перстни, бусы да посуду кой-какую. Я со своим предприятием вашему делу помехой не буду, так как другой стеклянный товар делать буду, – и тут я опять огорошил всех присутствующих, сказав: – Оконное листовое стекло, разноцветные стеклянные камни и зеркала!

Собрание взорвалось. Если оконное стекло (оконницы) были делом привычным, о каких разноцветных камнях идет речь, бояре с купцами не поняли, то зеркала до недавнего времени (до захвата крестоносцами Константинополя), кроме как в Византии, негде в мире не выпускались!

– Мы с боярами с тобой в деле! – быстро сообразил, чем пахнет производство зеркал, владелец стеклодельной мастерской. – Только хоть убей меня, я не пойму, как ты зеркала будешь делать, да и восточные эти благовония – мыла, или твой отец и наш князь раздобыл где византийского мастера?

– То не твоя забота, Андрей Микулинич, – спокойно ответил ему, – недаром сказано в Библии: «Большие знания порождают большие печали». Так ты со мной, Андрей Микулинич?

– Конечно, Владимир Изяславич, с тобой! – боярин поспешно подтвердил свое участие. – Только бы вот долю нашей братчины обсудить надо, ведь мастера, как я понимаю, наши будут, оборудование тож…

– Если ваша братчина согласится, то мы с вами только вчетвером и организуем стеклодельное предприятие. Никого больше туда брать не будем!

– Истину глаголешь, Владимир Изяславич, – обрадовался Андрей Микулинич. – Нам в этом деле торговцы рыбой да мехами всякими вообще ни к чему! Но мы будем тако-же и в бумажном, и в мыльном предприятиях участвовать! – опомнившись, поспешно добавил боярин.

Тут же со всех сторон понеслись возмущенные выкрики:

– А харя, Андрейка, у вас не треснет?

– Да я тебе твой же стеклянный перстенек, что ребенку на мизинец не налазит, на твой червячный уд натяну! Ей-богу!

– Не в бумагу, не в мыльные дела мы вас как будущие пайщики не пустим! Верно, я говорю, бояре?

Окружающие одобрительно зарычали.

– Да, действительно, Андрей Микулинич, – снова взял я слово, – с вас и так будет достаточно стекла и зеркал. Тем более я на юге княжества, в Зарое, обнаружил много пригодного для стекольного дела песка, предприятие наше и так большое выйдет и на первых порах затратное. Погонишься, Андрей Микулинич, за двумя зайцами и ни одного не поймаешь.

Бояре с купцами слегка задумались, осмысливая сказанное. Через несколько секунд дошло, похихикали, напряженная атмосфера сразу слегка разрядилась. Андрей Микулинич благоразумно не стал настаивать на своем повсеместном участии во всех проектах.

– Ну, коли так… – стеклодельщик лишь с легкой грустью махнул рукой, – как скажешь, Владимир Изяславич.

Тут же в образовавшуюся паузу вклинился купец-вощник Волковников:

– От нас для вступления пайщиками в бумажные и мыльные дела что тебе, княжич, треба будет?

– Сущие пустяки, – с хитрой улыбкой ответил ему, – только ваши деньги и ваш работный люд!

Собрание разразилось веселым громким хохотом. Так весело нервически смеяться над денежным вопросом могут только настоящие скупердяи! Но бояре и купцы мне сейчас были нужны как воздух! Все дело в том, что они имели в своих усадьбах целые производственные комплексы, работающие на них вотчинные мастера были людьми множества нужных мне профессий и умений. Тем более что рынок свободных городских ремесленников я так или иначе уже вычерпал (кто-то работает на меня напрямую, кто-то опосредованно, например, поставляя мне свой товар или услуги). Осилить новые производства без привлечения бояр и купцов было просто нереально, во всяком случае, это забрало бы лишние годы, которых и так, с учетом нависшей монгольской угрозы, не было.

А вообще, в мои стратегические планы входило урезание боярской вольницы, очень уж много они на себя брали. Активно занимались торговлей, ростовщичеством, имели производственные мастерские. Занимались служебной деятельностью, во всех концах княжества они исполняли административные функции, за службу они получали определенный «корм», участвуя вместе с князем в дележе государственных доходов. Вдобавок к этому большинство бояр имели собственные вооруженные отряды – дружины. Короче говоря, бояре в моих глазах выглядели типичными олигархами, но пока приходится их терпеть и с ними сотрудничать.

– Господа, не все сразу! – обратился я к прослезившимся от хохота бородачам. – Сначала организуем Смоленское паевое торговое предприятие. Потом уже более подробно обсудим и начнем строить мастерские. Сегодня все обдумайте, а завтра приходите ко мне по-одному, будем подписывать с вами паевые договоры на ваше участие в СПТП. Касаемо производства бумаги и мыла я вас соберу через пару-тройку недель, обсудим детали. А разведать пески для стекла уже сейчас можно. Поэтому, Андрей Микулинич, коли ты не против, то я к тебе завтра сам в гости заеду, посмотрю на твои мастерские, обсудим с тобой, где и как искать песок.

Бояре с купцами вставали, с достоинством кланялись и покидали совещание, о чем-то друг с другом переговариваясь.

Виртуально присутствующий на собрании князь (он сидел в соседней комнате и внимательно оттуда слушал) лишь время от времени довольно покряхтывал. Очень уж ему понравилось, как сын вел разговор с наибольшими людьми города.

Вечевой звонарь громко бил в колокол. Звон разносился по всем концам города. Над народом, собравшимся на площади, слышалось недовольное карканье воронья, встревоженного громкими звуками.

Мы с Изяславом Мстиславичем в окружении вятших людей города стояли на крыльце бывшего Пятницкого княжеского терема, превращенном в помост, с которого прекрасно просматривался торг, сейчас преобразившейся в вечевую площадь.

Первым слово взял посадник, объясняя людям, зачем они сегодня здесь собрались. Потом глашатый выдвинулся вперед и долго, громко зачитывал статьи харатьи (закона) «О паевых товариществах».

Не знаю, много ли поняли вечевики из текста закона, но на вопрос посадника, обращенный в толпу:

– Вольный Смоленск! Что скажешь? Нужна нам эта харатья? – вече взорвалось согласным ревом сотен и сотен глоток.

И даже со стороны смоленского епископата не последовало привычных брюзжаний и возражений. Очень уж им пасечная система пчеловодства, придуманная княжичем, пришлась по душе. За это они даже закрыли глаза на творящуюся вокруг Владимира Изяславича чертовщину.

На следующий после вечевого сбора день, сразу же после тренировки под руководством Перемоги, я отправился к боярину Андрею Микулиничу – главному смоленскому стеклодельщику. Территориально еще два боярина, входящие в братчину смоленских бояр-стеклодельщиков, располагались за пределами Смоленска. Один – в Ростиславле, поставляя песок, второй – из Копыса – поставлял поташ, по нынешним временам страшно дорогой и секретный в производстве продукт!

С собой я взял штейгера, уже успевшего открыть в окружающих Смоленск лесных дебрях еще не тронутые и довольно большие залежи луговой железной руды.

Неделю назад немцы доставили не только заказанные им весной материалы и руду, но и привезли сразу двоих штейгеров, или на русском – шахтных инженеров и геологов в одном лице. Это были отец с сыном чешской национальности, что частично снимало языковую проблему. Их пришлось разлучить. Отец отправился в Дорогобуж – организовывать там шахту. Людей, будущих шахтеров, обещался предоставить Ростислав Мстиславич. А сына, усилив свободными от производства учениками дворянской школы, отправил обследовать окрестности Смоленска.

Вечером в сопровождении десятка гридней въехали в окольный город. Пока ехали, я вспоминал, где в Смоленской области в будущем добывали формовочный песок (белые кварцевые пески) для литейных цехов. Вспомнился лишь Краснянский район, там формовочный песок в свое время добывали на небольшой глубине, в долине реки Березины – в двух километрах от станции Гусино. Этих запасов нам хватит на многие десятилетия. Поделился своими знаниями, что, где и как искать, с чехом. Все равно ему будет по пути, так как формовочные пески залегают относительно рядом со стекольными. В тех местах я успел побывать даже в своей новой ипостаси, во время вынужденной отсидки князя в Зарое. Также рассказал штейгеру о предположительных местах залежей вблизи Ростиславля кварцевого песка и мела. Думаю, чеху не составит труда найти описываемые мною месторождения, так как их запасы составляют сотни тысяч тонн. Как говорится, только слепой их может не обнаружить. Чех, внимательно слушая мои отнюдь не дилетантские рассуждения, лишь тихо про себя дивился столь необычным увлечениям княжича, но лишних вопросов не задавал.

Проезжая верхом на конях по узким улицам города, то и дело наталкивались на стада коров, коз и овец, бредущих после выпаса по центральной улице. Хозяева у ворот уже поджидали каждый свою скотинку.

Наконец показался обширный боярский двор Андрея Микулинича с возвышающимися из-за забора роскошными хоромами и слегка позеленевшим медным крестом дворовой церквушки.

Боярские холопы при моем появлении дружно повалились на колени, а свободные люди, во главе с боярским семейством, склонились в низком поклоне. Боярыня, приодетая по случаю в нарядные пышные платья, с поклоном преподнесла мне кубок с квасом, я, поблагодарив ее, осушил сосуд до дна. Андрей Микулинич тут же принялся меня знакомить со своими родственниками, стоявшими за его спиной полукругом. Старшая дочь была вместе с мужем, средняя дочь, судя по повязанному головному убору, тоже была замужней, но мужа не наблюдалось, а выяснять, где и кто он такой, я не стал. Младшая же дочь боярина, вместе с несколькими его внуками, еще ходила под стол пешком. Сыновья сгинули во время недавних бедствий – чумы и смуты. Боярин, еще раз склонившись, со всем почтением повел меня на второй этаж своих хором, где мы сразу наткнулись на стол, ломившийся от яств. Пришлось обжираться…

Стеклодельные мастерские находились прямо на боярском подворье. Они представляли собой несколько срубов, часть построек была вплотную присоединена друг к другу, некоторые объединялись с помощью сеней и переходов. В общем, по внешнему виду производственные помещения можно было отличить от жилых только по наличию у последних множества коптящих печных труб. Да уж! Что такое промышленная архитектура, здесь, похоже, даже не подозревают, все строят под одну гребенку.

По словам боярских мастеров-стеклоделов, для варки стекла они брали две части песка, одну часть сурика (окиси свинца) и одну часть поташа. Сначала эту смесь нагревали в печи, а полученную в результате нагревания массу варили в специальном горне при высокой температуре, превращая ее в прозрачный вязкий расплав, из которого изготовлялись стеклянные поделки (перстни, бусы, браслеты).

Насмотревшись на производство, я уединился с боярином и его главным мастером-стеклоделом, проговорив с ними до самого вечера.

– Во-первых, Андрей Микулинич, маломерные стеклянные изделия можно изготавливать путем прессования стекломассы в раскрывных формах. Некоторую посуду выдували.

Заикаться о том, что облегчить процесс выдувания может сжатый воздух от компрессора, подаваемый в выдувную трубку, я не стал. Сначала надо хотя бы самую простую паровую машину сконструировать, потом уже языком трепать. Потом подумал и предложил боярину сконструировать воздуходувку на конном приводе для выдувания механическим дутьем.

Сразу пришлось пояснять мастеру, что такое воздуходувка с прессом и с чем их едят. Более-менее разобравшись с конструкцией этих механизмов, продолжил далее делиться своими мыслями.

– Стеклянные изделия у вас получаются желто-коричневого оттенка, поэтому для разнообразия продукции ее следует делать и других цветов.

– Секретных добавок не знаем, а то бы с удовольствием, – развел руками боярин, хитро посматривая на меня, – может, ты, княжич, что слыхивал?

– Если добавить марганец, стекло должно стать фиолетовым, с добавлением окиси меди – цвет в зависимости от силы обжига – от зеленого до красного, соединение окиси меди и окиси марганца дадут синий цвет стекла.

Что такое окись меди, я смог объяснить быстро, а вот с окисью марганца пришлось туго, долго объяснял его свойства, одно из которых – характерное окрашивание кожных покровов. По всей видимости, боярин «закусил удила», византийским и киевским купцам (вспомнился запорожский Никополь с его когда-то общесоюзными залежами марганцевых руд) осталось только посочувствовать. В уме держал ту мысль, что если боярин добудет марганец, то его можно будет использовать в металлургии для легирования стали.

Появившийся у боярина меркантильный интерес к марганцу был понятен, ведь самым дорогим считалось византийское стекло именно фиолетового цвета. Мастер-стеклодельщик, еще не успев для себя толком уяснить, что такое окись меди, предпринял попытку побега с целью постановки производственного эксперимента. Удержать его на месте смогли лишь начатые мной описания постановки других, не менее важных опытов. А именно необходимости начать добавление в стекло соды (вернее, содового плава), сульфата натрия – для улучшения его качества, нитрата калия (селитры) – для придания стеклу оптических свойств. Обрисовал им перспективу использования кварцито-песчаника, который планируется добывать под Ростиславлем. Кварцевое стекло очень тугоплавко и кислотоупорно, а это очень хорошие свойства для химического оборудования, а также для термометров, измеряющих высокие температуры. Но без применения специальных плавильных печей, не допускающих при плавке воздух, стекло будет непрозрачным, но, как говорится, на безрыбье и рак – рыба. Поговорил о необходимости закупки для зеркального производства олова, не раскрывая пока, до составления паевых договоров, сам производственный процесс. С боярином договорились, что пока все расходы оплачивает их братчина, но с началом зеркального производства я вхожу в ее состав, бесплатно забирая себе половину паев всего предприятия.

Через десять дней, по прибытии двух других компаньонов, был составлен паевой договор нового товарищества, который был тут же завизирован князем. Боярину из Копыса, что поставлял для братчины поташ, я показал свою пламенную печь и поделился применяемыми мной более передовыми технологиями производства поташа. Боярин обещался аналогичную печь построить в Зарое и самому туда переехать. Вообще все наше совместное стеклянно-зеркальное производство договорились разместить на территории личной вотчины Изяслава Мстиславича – в Зарое, прямо на территории детинца. Во-первых, это обеспечит безопасность от соглядатаев, во-вторых, рядом есть залежи стекольного песка. Теперь, обсудив организационные вопросы, можно было поговорить об изготовления искусственных камней, неспециалисту отличить их от натуральных будет очень сложно.

– В производстве искусственных драгоценных камней вы возьмете на себя поставку только лишь горного хрусталя, – объяснял я замершей напротив тройке бояр-стеклодельщиков, – все остальное будет поставляться от моих производств.

В принципе, можно было обойтись и без немцев, используя вместо горного хрусталя растворимое стекло, но мне хотелось получить сравнительные результаты, локализовать производство, завязав его целиком на местные ресурсы, – можно в любое время. Сейчас терять темп, растрачивая силы на дополнительные производства, если можно обойтись покупкой сразу готового и проверенного продукта, было бы не в моих интересах.

– Да где же мы, княжич, возьмем ентый горный хрусталь? – наигранно удивился ростиславльский боярин.

– Будто ты не знаешь! Я лично узнавал, немцы им на своем Смоленском дворе торгуют, в их немецких горах такого добра хватает.

– Так он немалых денег стоит!

– Ну, так и что? Если вам не нужны поддельные драгоценные камни…

– Нужны-нужны! – разом ответили все трое.

Только потом Андрей Микулинич усомнился:

– Гоже ли это будет, княжич, нам подделками торговать?

– Какие подделки? Всех покупателей мы будем сразу честно предупреждать, что эти камни не настоящие, поэтому и цену сделаем на них много дешевле стоимости природных камней, – сразу нашелся я с ответом.

– Ну, коли так, то пойдет! Раскошелимся мы на горный хрусталь, потом-то что от нас потребно будет? – глаза Андрея Микулинича зажглись от интереса.

– Ничего более! Все остальные вещества я вам предоставлю. А дальше дело станет за вашими мастерами. Это производство сразу развернем, под охраной, в Зарое. Ни к чему рисковать, производя каменья в Смоленске, Андрей Микулинич, на твоем подворье.

– Как скажешь, княжич, ты теперь старшой в нашей братчиные, – недовольно протянул Андрей Микулинич.

– Да, и еще, – я стукнул себя по лбу, – во многих камнях будет присутствовать кобальт, что в переводе с немецкого означает «злой дух, домовой». Эта руда не поддается выработке на металл, и металлурги Гарца ее просто выкидывают, об этом мне рассказал мой чешский штейгер. Ты, Андрей Микулинич, с ним знаком, я его отправил с твоими людьми стекольный и формовочный пески искать. Через пару недель чех должен вернуться, потом я его отправлю на родину, чтобы он в Гарце побольше закупил бросового кобальта.

– На кель нам этот кобальт? – спросил копыский боярин.

– Кобальт придает стеклу синюю окраску.

– А! Тогда да! – бояре согласно закивали головами, – такая «руда» им нужна.

– Владимир Изяславич, а какие именно каменья мы будем делать?

– К примеру, искусственный аквамарин. Необходимо сплавить вместе толченый горный хрусталь, соду, сульфат натрия, сурик, селитру, окись железа, свинцовую соль и кобальт, но вместо кобальта можно обойтись медной солью (углекислой медью). Все это у меня есть, или я могу это произвести в своих химических мастерских. С вас только – горный хрусталь.

Бояре слушали малопонятные названия с благочестивым трепетом.

– Примерно такой же состав и по другим камням. Для искусственного опала потребуется дополнительно пережженные кости и хлористое серебро, это я могу произвести самостоятельно. Для искусственного сапфира и изумруда тоже всё, что надо, есть. Для искусственного лазоревого камня потребуется кобальт. Для искусственных граната и хризолита нужен будет марганец… – я выразительно посмотрел на Андрея Микулинича. – Пускай твои люди ищут марганец или его руду – пиролюзит[15].

– Мы тоже будем купцов спрашивать! – откликнулись и двое других бородачей.

– Хорошо! Побыстрее перебирайтесь в Зарой. Как все оборудование там установите, я лично приеду, и начнем, помолясь, с зеркалами, каменьями, бесцветным стеклом вплотную заниматься. Быстрее начнем производить – быстрее и раньше к нам потекут деньги!

Среди прочих городских новостей Перемога сообщил мне, что какой-то купец отдал свою торговую лодью, вернувшуюся из долгого плавания в земли литовцев, с целью починки на Касплянскую судоверфь. Услышав это известие, я задумался, что надо навестить смоленских корабелов. Отказать мне в экскурсии по судостроительным производствам не должны, так как среди прочих на смоленских верфях периодически строятся и обслуживаются ладьи смоленского князя. Надо же с чего-то начинать собственную судостроительную программу.

Но прежде чем отправиться в речное турне до Касплянского озера, я сделал два дела. Во-первых, побывал на территории двух пригородных верфей, устроенных в устьях рек Смядыни и Кловке. Там по допотопным технологиям производили как однодревки, так и учаны – плоскодонные парусно-гребные судна. Контачить с этими корабелами я пока не стал. Мне для моих проектов требовалось единоначалие, а в этих слободах была установлена коллективная долевая собственность и, соответственно, децентрализованное управление. А во-вторых, с дотошной тщательностью я облазил с целью исследования княжеские боевые ладьи. Меня они впечатлили разве что только в историко-культурном плане. Корма и удлиненный нос этих кораблей были украшены какими-то резными зверушками – то ли птицами, то ли драконами. К бортам этих лодей крепились щиты красного цвета. Над ними были расположены места для гребцов, с каждой стороны ладьи было по двадцать уключин с веслами.

С практической стороны ладьи были маловместительными, плохо подходящими для крупномасштабных десантных операций – ладья брала на борт 40–60, максимум до 100 человек, соответственно они были малопригодными и при транспортировке припасов – их грузоподъемность не превышала 20 тонн.

С конструктивной точки зрения ладья представляла собой несколько модифицированную лодку-долбленку. Она была вытянута в длину, имела низкие борта. Корма имела закругленную форму. Судно было одномачтовое, оперенное одним большим парусом, который вверху навешивался на рею, а внизу крепился к бортам. В наличии имелись элементы стоячего такелажа в виде носового и бортового вантов, а также фалов. На корму был навешен руль, управляемый при помощи румпеля. Поверх бортов для увеличения их высоты было набито несколько рядов досок. Длина ладьи составляла до двадцати метров, ширина до пяти метров, осадка до трех метров. Мореходные качества у этих лодей, из-за отсутствия киля, были чуть получше чем у топоров.

Для сравнения итальянские (венецианские, генуэзские) и немецкие морские корабли галеи и когги были способны брать на борт до полутора сотен тонн груза.

Ставку я планировал сделать на речные парусно-гребные суда галерного типа. Но самостоятельно это направление я не потяну, по причине отсутствия соответствующих кораблестроительных знаний. Я могу указать корабелам только общую компоновку судна, задать желаемые мной характеристики, параметры и не более того. Поэтому хочешь не хочешь, но заказы на строительство речных судов транспортно-десантного флота придется размещать на местных частных судостроительных верфях.

Этим утром, казалось, Днепр дышал особенно густым туманом, растекавшимся плотными, непрозрачными сгустками по обоим его берегам. Плотная пелена начиналась откуда-то с верховий и медленно струилась на запад, погружая все в непроглядную белую мглу.

– Чуть мимо Лодейницы не проплыли! – громко переговаривались между собой замы Анфима Осляд и Вышата. – Города вообще не видно было, все в тумане…

– Ага, – подтвердил Вышата, – только по запаху поняли, что доплыли!

– Хватит болтать! Сушите весла! – гаркнул кормчий.

Лодейницы, подобно городкам Врочницы, Бортницы, Беницы, Солодовницы и другие, был специализированным поселением, с жителями, занимающимися однородной деятельностью, определенным видом промысла. Из названия было ясно, что жители слободы строили речные суда. И сам город Лодейницы и его плотбища стояли на берегу большого озера – Купринского. Прямо к этим верфям мы и причалили. Изяслав Мстиславич выделил мне свою ладью с командой дружинников-гребцов. Правил ладьей Анфим – командир княжеской судовой рати. Пройденный нами от Смоленска до Лодейниц речной путь был, если можно так сказать, хорошо наезжен, так как являлся одним из ответвлений проторенного речного пути «из варяг в греки», а Купринское озеро – одно из его звеньев.

Этот город стоял в начале передаточного пути из Днепра в Касплю. Я думал здесь увидеть довольно капитальные верфи и доки, но, как оказалось, в своих мыслях я слегка погорячился. Чтобы назвать покосившиеся, хлипкие сараи с навесами кораблестроительными верфями, нужно иметь очень богатое воображение. Русское название «плотбище» им действительно подходит куда как лучше.

Тем не менее под тесовыми крышами городка кипела жизнь, артели местных плотников и корабелов были по уши завалены работой. Сезон был в самом разгаре – в летнюю пору здесь скапливалось множество русских и иноземных купцов. Одни из них шли на ладьях на север, к Новгороду, на северо-запад – к Полоцку и Риге, другие купцы путешествовали в противоположном направлении – на юг до Киева и Черного моря. В Лодейницах не только строили новые суда, но и ремонтировали, конопатили потрепанные долгим переходом через моря и реки купеческие суда. Артельные рабочие веревками и ручными лебедками вытягивали суда на сушу, под навесы доков. Обстукивали корпус судна, меняли в обшивке прогнившие доски. Здесь же рядом стояли склады с просушенной древесиной. Часть досок и брусьев были закуплены с моей лесопилки.

С местными корабелами разговор не получился. Я им было начал рассказывать о моделировании, но быстро иссяк, натолкнувшись на стену непонимания. Один из мастеров по-своему интерпретировал меня и с добродушной ухмылкой подарил мне игрушечный кораблик. Я чуть не разразился криком, мгновенно вскипев от такого глумления, приобретя красный цвет лица, но, быстро успокоившись, нашел в себе силы принять подарок и поблагодарить мастеров. Что-то им еще объяснять у меня не хватило бы нервов! К тому же здесь была та же самая коллективная форма собственности, что и на смоленских верфях. Более десятка мастеров-корабелов составляли меж собою не только артель, но и еще являлись долевыми собственниками судостроительных производств. Одному человеку втолковать что-то новое сложно, а попробуй объясни это целому десятку скептиков! Свихнешься быстрей!

Не успевшие толком передохнуть гребцы, исполняя волю княжича, вновь были вынуждены залезть в ладью и погрести на север, на Касплянские верфи.

Прямого водного маршрута с Купринского озера на Касплянское не существовало, поэтому пришлось ладью дважды прокатить на «кольях» поочередно по двум волокам. Услугами волочан, промышлявших перевозкой грузов посуху, мы, чтобы не терять времени, пользоваться не стали, но вот их инвентарь пришлось арендовать. Дружинники собственными силами, по каткам, вытянули ладью на берег. Но не тут-то было! Прискакал волочский тивун – он здесь ведал сбором платы за проезд. С нашим главным флотоводцем боярин был прекрасно знаком, со мной хоть и был знаком опосредованно, но тоже вежливо перекинулся парой слов. Тут же отдал своим сопровождающим какие-то распоряжения, и уже через десять минут волочане к нам притащили воловьи упряжки с колами, особыми повозками для транспортировки судна. Конструкция их проста – два колеса на оси со специальными приспособлениями для крепления ладей.

На нас бросали завистливые взгляды владельцы выстроившихся в очередь судов. Трафик здесь был интенсивный, создавались очереди из торговых речных караванов. Волочанам не хватало сил и технических средств обслуживать всех быстро и своевременно. Но делать нечего, купцам приходилось ждать, других вариантов здесь просто не было.

Вот и Касплянское озеро. Город Каспля – это не только верфи, но еще и центр богатой Касплянской волости, платившей князю ежегодной дани 100 гривен. Здешние плотбища оказались просто вылитыми братьями-близнецами плотбищ в Лодейницах. Ну, да ладно, я сюда не любоваться индустриальными красотами приехал!

Хозяин интересующего меня плотбища, к счастью, оказался на своем рабочем месте. Он встречал нас с показным радушием, выстроив в линейку всех своих служащих. Над плотбищем разносился перестук топоров, в воздухе пахло свежеспиленными стружками и сосновой смолой, а от стоявшей на починке ладьи явственно воняло протухшей рыбой.

С хозяином и одним из мастеров-корабелов мы прогулялись по производству. За время этой экскурсии удалось узнать технологию строительства ладей. Зимой срубали деревья, скатывали их к воде, там их долбили или выжигали – получались колоды. Весной эти колоды обшивались досками, превращаясь в ладьи, или лодьи. Им придавалась нужная форма, они оснащались рулевыми и гребными веслами, уключинами, мачтами, ставился простейший такелаж. Ладьи, предназначенные для преодоления волоков, дополнительно комплектовались колесами и катками.

Кроме того, кораблестроитель рассказал мне о новгородских торгово-транспортных судах – соймах, пользующихся особой популярностью у купцов. Это было судно с килем, дополнительно защищенным фальшкилем. Оно было манёвренное, мелкосидящее, длиной до восемнадцати метров, шириной до четырёх метров, грузоподъемностью три-пять тысяч пудов, с двумя относительно невысокими мачтами-однодревками и шпринтованными парусами. Спереди располагался закрытый отсек для продуктов, сзади – для команды. Обычно для обслуживания сойм хватало двух-трех человек. Распространен данный тип судов был на Ладожском озере и строился в основном там же.

С точки зрения конструкции, соймы были куда более прогрессивны по сравнению с ладьями. На сойме применялась шитая клинкерная обшивка. Другими словами, корпус соймы в отличие от ладьи был наборным, был киль, который дополнительно для плавания по порогам и мелководьям, преодоления волоков защищался фальшкилем. К килю крепились шпангоуты и штевни. И потом все это обшивалось досками, причем доски клали не встык друг другу, а одна доска на другую, внакрой. Затем по всей длине доски соединялись друг с другом, сверлились отверстия с шагом примерно двадцать сантиметров через обе доски, и их дополнительно соединяли по всей длине корнем можжевельника (вицей). Образовывался как бы шов длиной во всю доску. В местах прохождения корня по поверхности доски заранее делали канавки, чтобы утопить вицу. В отверстия, где проходила через доску вица, дополнительно забивали деревянные нагели. Нагелями же дополнительно крепили обшивку к шпангоутам и штевням. Потом всю обшивку конопатили мхом и смолили.

Хозяину этого плотбища, мобилизовав все свои скудные знания в области истории судостроения, предложил в черновую набросанные мной варианты строительства боевых парусно-гребных галер и торгово-транспортных судов. Так, для перевозки войск, а также их обеспечения припасами я решил использовать частью новый, частью заимствованный у новгородцев тип судна – дощаник.

В моем проекте это было судно, построенное полностью из досок, в отличие от обычной для того времени выдолбленной из дерева основы. Оно также должно было иметь палубу. Возможности его передвижения – под прямым или косым рейковым парусом, на веслах или же на буксире.

Планировалось строить дощаники нескольких классов, в зависимости от их грузоподъемности.

Галеры планировалось использовать для передвижения крупных десантных отрядов. По разработанному мной проекту, длина весел должна была составить 10 метров, число гребцов на веслах – шесть человек. С каждого борта предусматривалось по 8 банок (всего 16 банок – скамей для гребцов). Всего 100 гребцов. Расчетная скорость под веслами у такой галеры в стоячей воде и без использования парусов будет до семи узлов. Галера должна будет нести две мачты со смешанным парусным вооружением – косыми и прямыми парусами. В носовой части у галеры будет иметься таран, а на помосте у носа судна я думал установить пару пушечных орудий. Длина галеры около 35 метров, ширина 5,5 метров, осадка судна без груза – полметра, с грузом – до полутора метров. Кроме того, каждая такая галера может перевозить до 16 лошадей или соответственно увеличенный экипаж до 100 человек, не считая 100 гребцов.

Посчитав количество потребных для строительства дощаника первого класса досок, хозяин загнул просто неприличную цену. Пришлось его обломать. По современным технологиям из одного дерева можно было получить одну, максимум две топорные доски. На моих же лесопилках уже начали выделывать пильные доски. С одного ствола дерева выпиливали до пяти досок. Таким образом не только в разы сокращалось время на производство досок, но и расход древесины уменьшался в три-четыре раза. Соответственно, снижалась и цена постройки корабля. Так, по нашим совместным расчетам, которые мы тут же на месте и произвели, оценочная стоимость строительства одного дощаника снизилась в четыре раза.

Дело в том, что у меня более чем успешно работали две лесопилки… Каменщики Авдия закончили выкладывать пламенную (пудлинговую) печь, пригодную как для выделки высококачественного железа, так и для литья стали из крижного железа в тиглях. Металлургическое производство начало постепенно разворачиваться, одновременно с лесопильным. Причем, надо отметить, лесопильное производство опережало металлургическое с огромным отрывом. На запруженные речки – Ильинку и Городянку – установили водяные колеса, но так как металлургический завод еще только-только начинал строиться, и дабы оборудование не простаивало, водяные колеса начали использовать для привода пил. Поэтому сейчас на месте будущих металлургических цехов пахло свежераспиленным деревом, а все пространство вокруг было заполнено звуками журчания воды, скрипа водяных колес и визжащим скрежетом пил.

Получаемые здесь доски и бруски, даже без предварительной просушки, распродавались вмиг, разлетались как горячие пирожки. Теперь у ворот частокола, огораживающего производственную территорию, всегда можно было встретить купеческие подводы, стоящие под загрузку сырых досок. На Руси доски выделывали долго и мучительно – при помощи топоров, а потому часто и выходили они не одинаковой толщины. Оттого неудивительно, что дешевые и качественные доски с моей лесопильни пользовались столь ажиотажным спросом. А мне еще одна морока – по весне хочешь не хочешь, а придется делать новые запруды и переносить туда эти временные лесопилки на постоянную основу. Все нынешние гидроприводные мощности без остатка станут использоваться для запитки совсем другого оборудования – молотов и воздуходувных аппаратов.

Строительство сразу нескольких дощаников разных типов и нескольких галер должно будет начаться уже со следующей весны. С верфи Гавша Стояновича мне был выделен мастер, который должен был начать отбирать деловую древесину и помогать заготавливать качественные доски, необходимые для постройки судов.

Кроме того, до касплянского корабела я все же сумел донести, что такое опытное моделирование, и обязал его построить зимой малоразмерные точные копии проектных галер и дощаников. Чтобы не транжирить впустую деньги и время, требовалось сразу свести производственный брак к минимуму, а для этого необходимо было вчерне отработать новые строительные технологии, а также испытать поведение новых типов судов на воде, убрав при этом все выявленные недостатки перед началом большого натурного строительства.

Глава 5

Сентябрь 1233 года

С началом сентября месяца на княжьи подворья начали свозить собранный урожай. Ежедневно на Свирское подворье князя съезжались на груженных под завязку телегах множество окрестных людин, а у причала покачивались на речной ряби лодьи, приплывшие из отдаленных земель княжества и набитые под завязку все теми же товарами: мед, воск, меха, зерно. Все это натуральное налогообложение, конечно, надо изживать, но деньги являлись для сельских жителей редким товаром, во внутренней торговле процветал бартер. Наличность можно было заполучить, лишь перепродав купцам товары натурального налогообложения.

Моя химическая продукция ближе к концу сентября перестала распродаваться, и началось затоваривание складов. Крупномасштабная международная торговля активно велась лишь несколько летних месяцев в году, затем начинались сезоны штормов на море, и наступала зима, торговля замирала.

Планомерно работали и ряд других «производств» заготовительного характера – коптильни, заготовка леса, гашение извести, углежжение. Лес для строительных и корабельных работ планировалось начать заготавливать по зиме, когда он содержит меньше всего влаги, а следовательно, наиболее пригоден.

Поставив вести этот нескончаемый приемо-сдаточный процесс княжьего тиуна, ознакомленного с разработанными мной новыми правилами ведения учета и делопроизводства, сам я целиком и полностью сосредоточился, на мой взгляд, на эпохальном событии – строительстве металлургических печей. Но перед этим мы сообща с моими новыми компаньонами оформили административно-хозяйственную структуру предприятия.

Так, при заводе, во главе с дворянином, бывшим спальником Веруславом, был создан специальный орган – правление, в функции которого входило не только ведение хозяйственных дел, связанных с функционированием строящегося завода, но и учет материальных ценностей. Особенно правлению вменялось следить за тем, сколько, чего и когда пайщики инвестировали в строящийся завод. В этом правлении были не только мои представители, но и доглядчики от миноритарных акционеров. Зодчий Авдий и еще несколько его мастеров-каменщиков тоже, кстати говоря, приобрели паи предприятия, печи которого они сами и клали.

К моменту начала строительства печей (доменной, пудлинговых, нагревательных, сталеварной) удалось изготовить множество дополнительного оборудования: прежде всего приводного, а также механические цилиндрические меха, огнестойкие керамические изделия (трубы, желоба, сопла и другое).

Сам завод, из-за дефицита гидравлических мощностей (речушки-то, скорее даже ручьи, мелкие), оказался разнесен на две соседние речки – Ильинка и Городянка. Особых проблем в их запруживании не возникло. В плотинах, их перекрывающих, были проделаны специальные каналы для поступления воды в систему деревянных лотков, которые направляли воду к водяным колесам, а вешнячный прорез в плотине служил для регулировки уровня воды, в том числе и для сброса излишков воды во время паводков. Образовавшиеся пруды быстро заполнились рыбой, которая теперь вместо вод Днепра попадала в желудки рабочих. Дети местных тружеников днями напролет удили рыбу.

На Ильинке разместили два «цеха»: первый – по «обогащению руды» (перед плавкой руду сортировали, дробили и промывали для удаления пустой породы), второй – сталелитейный. Остальные металлургические производства разместили на речке Городянке, для чего ее запрудили аж в трех местах. Поэтому вырисовывающиеся предприятия, чьи производственные мощности оказались разбросаны по разным местам, совсем не соответствовали моим понятиям, как должен быть устроен завод. Но я понимал, что без применения паровых машин невозможно будет добиться компактности производства.

Перед началом строительства Авдий с мастерами под моим контролем изготовили глиняные модели металлургических печей.

– Никогда таких печей не клали, княжич, уж не обессудь, но я не поручусь, что вылепленная тобой печная…

– Система, – подсказал я нужное слово зодчему.

– …ага, система будет работать. На словах-то у тебя все лепо выходит, а как все это кирпичом выложим…

– Не переживай, Авдий, если выложите печи герметично (значение этого слова зодчий уже давно уяснил и даже сам его употреблял), то все будет работать как надо. Правда, придется вам после каждого цикла внутреннюю облицовку печи поправлять.

– А без большого жара хорошего железа у тебя не выйдет…

– Все так, Авдий, все так…

– Ну, что же, если наша артель раньше Божьи храмы строила, то и печи твои мудреные выстроим. Герметично! Но заработают ли они так, как ты мыслишь, я, еще раз повторю, не знаю!

– На том и порешим! План работ у тебя есть, делай свое дело, а я буду поглядывать за вашей работой да подсказывать.

Посвятить свободное время только лишь одному строительству я не мог. Купцы, образовавшие недавно «СПТП» (Смоленское паевое торговое предприятие), уже нетерпеливо «били копытами». Они, делая вид, что приходят на приемы к Изяславу Мстиславичу, сами то и дело выискивали и подлавливали меня, приставая с одним и тем же вопросом: «Когда зачнём бумажное или мыльное дело?» Затягивая время, я попросил их разделиться пополам, одна половина займется мыльным производством, другая – бумажным. Около седмицы бояре с купцами делились, затем опять с удвоенной силой начали мозолить глаза. Мы оформили наши отношения документально, приняв Устав и заверив учредительные документы у князя. Так образовалось два СП по производству мыла и бумаги. СП были паевыми товариществами, организовывались они по принципу 50 процентов паев у меня, 50 процентов – у боярско-купеческой братчины. Как потом в этой братчине промеж себя они делили доли – я особо не интересовался.

Бояр, вошедших в СП по производству бумаги, я отослал пока подальше, пообещав заняться ими через неделю-полторы, как только разберусь с мыльным предприятием.

Когда все эти СП с боярами документально оформлялись у князя, я на недельку отправился в Гнёздово, чтобы все подготовить для показа. Гнёздовские «химические мастерские» имели у себя соответствующее оборудование, приготовить в нем мыло – раз плюнуть! Я планировал боярам все показать и объяснить, а уж строить печи с огромными чанами – это уже будет их забота! Когда они своими силами развернут производство, то я буду им лишь поставлять необходимые им для производства вещества.

В назначенный день и час явились, как в сказке, «огнем горя, двадцать два богатыря». К речному причалу прискакали 22 боярина, и они действительно горели, но не огнем, а нетерпением. Прибыли они не в одиночестве, а со своими мастерами, которых намеревались отрядить впоследствии на работу в СП.

Среди мастеров, прибывших вместе с боярами, каких только специалистов не было – гончары, гвоздочники, кожевники, лучники, древоделы, зиждители, каменщики, тульники, кузницы, котельники и даже мясники с пирожниками! Все они были или закупами или холопами, жили в боярско-купеческих подворьях, работали там же в мастерских, обслуживая боярское хозяйство, а также поставляя свою продукцию на рынок, естественно, с согласия боярина. Мне еще подумалось, вот где, оказывается, квалифицированная рабочая сила зарыта!

Бояре подобрались разновозрастные и разной комплекции, а потому в лодью они залезали кто кряхтя, а кто помолодецки прыгая прямо с причала. По Днепру спускались меньше часа. Мое обширное гнёздовское подворье нещадно дымило печными трубами, их было заметно еще с реки. Дымный шлейф при перемене ветра иногда накрывал расположенный по соседству город, коптя луковки церквей.

У пристани бухты канатов быстро размотали дежурившие на торгу речные ярыжки, принайтовали лодью к самому причалу и перекинули на нее сходни. Среди встречающих, как обычно, обтирался гнёздовский посадник и несколько местных бояр. Как только приплывшие смоленские бояре начали лобызаться со своими гнёздовскими коллегами, я тут же вскочил на подведенную дворянином лошадь и поскакал к себе на подворье. Гостей передал на попечение Петра. Мне нужно было убедиться, что для показа все готово.

Бояре с купцами, узрев мои производства, лишь удивленно качали головами. Мастерские в их подворьях и рядом не стояли с этой производственной площадкой. По размаху разве что крупнейшие монастыри могли хоть как-то сравниться с увиденным ими здесь. С дороги я отвел бояр в свой терем-пятистенок, пообедать. Не забыл о мастерах, прибывших с боярами, отослав их обедать в столовую, находящуюся в бараке.

А затем повел изнывающий от нетерпения народ в заранее отведенный закуток, рядом с мастерскими. Светить перед боярами и их мастерами пламенными печами и иным оборудованием в мои планы не входило. Мы нестройной толпой вошли под навес и расселись по установленным здесь же лавкам, образовав периметр вокруг стоящего в центре чана с остывающим варевом. Во время моей последней поездки мы с рабочими уже успели отрепетировать весь этот не сложный производственно-рекламный процесс. Поэтому сейчас мои люди сноровисто вливали, перемешивали, а я громко комментировал происходящее.

– В этом чане, – я встал с лавки и подошел к привлекающей всеобщее внимание посудине, – расплавленное и немного охлажденное сало.

– Что за сало? – раздалось в унисон несколько голосов.

– Обычное свиное, без кожи и мясных прожилок, несоленое. Можно любое использовать, даже морского зверя, не это главное! Думаю, растопить сало ни для кого не составит труда и с этим все понятно?

– Да! Понятно, княжич!

– А в этом кувшине, – рабочие поднесли его поближе ко мне, – растворенная и подогретая в воде сода, если быть точнее – едкий натр.

– Какой натр? Сода? – тут же со всех сторон послышались вопрошающие голоса.

– Да! Но не забивайте себе голову, соду для производства я вам буду поставлять, производить ее вам не придется!

– Мы готовы и соду делать! – сказал один из бояр, а остальные громко одобрили эту мысль.

– Знаю, что вы на все готовы! Если хотите ее производить – пожалуйста, закупайте морские растения, пережигайте их. Но сразу скажу, это дело для вас будет хлопотным и не выгодным. Проще ее у меня купить! Тем более поставки соды на наше паевое предприятие будут бесплатными, свое я возьму на продажах мыла.

– Дальше что делается? – не выдержал один бородач, внимательно наблюдая за действиями рабочих.

А они во время моего спича начали выливать подогретый содовый раствор в чан с расплавленным салом.

– В расплавленное сало заливают раствор соды. В этот же раствор, для лучшего пенообразования, добавлено немного поташа. Поташ я тоже делаю в своих мастерских. Все это вместе перемешивают, доводя до однородного состояния. Затем содержимое чана разливают по деревянным ящикам, хорошо окутанным сукном, и ставят в теплое сухое место на четыре-пять дней.

Рабочие в подтверждение моих слов быстро осуществили все эти манипуляции и не спеша принялись относить залитые жидким мылом ящики в хорошо протопленный сарай.

– Вы знаете, на той седмицы я плавал в Гнёздово, и всё, что вы сейчас наблюдали, уже проделывал. Поэтому нам нет надобности ждать несколько дней, пока мыло затвердеет, уже есть готовое!

Тут же был внесен ящичек с кусковым мылом, вроде хозяйственного. Бояре шумной толпой налетели и принялись разбирать куски. Присутствующие здесь же боярские мастера, по приказу своих хозяев, побежали за водой. Через несколько минут бояре весело полоскались в мыльной воде, намыливая свои руки и одежду своих мастеров – пробуя, по моему совету, отстирать въевшиеся в них пятна и грязь. Установилась радостное, праздничное настроение. Неожиданно прозвучал вопрос, от которого все сразу стихли.

– Владимир Изяславич, так ты и сам можешь мыло делать, все у тебя для ентого есть, зачем же мы тебе сдались?!

– Всё, да не всё! – чуть задумавшись, ответил я силлогизмом. – Чтобы наладить серьезное производство, необходимо строить большие печи с салотопленными котлами! А у меня на это нет ни времени, ни сил! Денег тоже на все сразу не хватает, признаю прямо! Я, конечно, могу и своими силами начать производить, выиграю впоследствии в деньгах, но потеряю время!

– Княжич, да какие твои годы?! Все наверстаешь, – весело заметил боярин Дмитр, на что сразу же получил гневную отповедь.

– Ты тут воду не мути, как говорит Владимир Изяславич! Что ты его отговаривать принялся, в своем ли ты уме?! Не любо тебе – так выйди из нашей братчины, никто тя силой не держит!

– Правильно! Не твоего ума дело князей учить, что и как им делать! – тут же понеслось злым многоголосьем от остальных бояр и купцов. Бородачи солидарно обрушились гневным потоком на посмевшего высказать столь крамольную мысль, очень испугавшись, что княжич послушает дельный совет, да и решит обойтись без них.

– Тихо! Успокойтесь! – увещевал бояр присутствующий здесь же Перемога. – Всем слухать княжича!

Все взоры опять обратились ко мне.

– Не будем городить огород! Решили делать дела вместе – значит, так тому и быть!

Обстановка сразу разрядилась, все уселись на свои места, не забыв при этом зажулить все вынесенное для демонстрации мыло.

– Всё, что я вам хотел показать и рассказать, – вы увидели и услышали! Теперь дело за вами! Распределяйте между собой обязанности: кто чем будет заниматься, кто производить, кто закупать сало, кто и где будет продавать. Найдите место для производства, прикрытое от чужих глаз. А за мной дело не встанет как только вы развернетесь, сразу начну вам поставлять, в счёт своей доли соду и поташ.

Пару часов бояре под моим присмотром распределяли меж собой обязанности. Мне часто приходилось выступать третейским судьей в перманентно разгорающихся спорах. Но в итоге обо всем сумели благополучно договориться. И уже вечером эта шумная делегация всем скопом отплыла обратно в Смоленск. А я остался в Гнёздове, продолжать подготовку для встречи с пайщиками бумагоделательного предприятия.

Я не стал заморачиваться с производством туалетного мыла. Для этого нужны экзотические масла, ароматические вещества и красители, которых на Руси днем с огнем не найдешь! Обычное хозяйственное мыло здесь будет пользоваться бешеным спросом. Здешняя публика, даже аристократическая, пока еще совсем не избалована, моется в банях, натираясь золой. В Европе с этим банно-прачечным делом пока еще войну не ведут, но относятся к частому мытью тела настороженно. Мыло стоит втридорога, но его не так просто еще и найти в продаже! К тому же хозяйственным мылом можно не только мыться, но еще и стирать, и мыть посуду, о чем я не преминул боярам заметить.

Через шесть дней ко мне в гости в Гнёздово приплыли 19 бояр-купцов, являющихся пайщиками пока еще существующего лишь на бумаге, вернее на пергаменте, бумагоделательного паевого предприятия.

В производстве бумаги тоже пока ничего сложного изобретать не стал, совсем отсутствовали нужные для этого станки и машины. Боярам я предложил два способа варки целлюлозного сырья (льна, конопли, соломы, опилок) – с использованием каустической соды (натронный способ) и с использованием сульфата натрия (сульфатный способ). В последнем случае, если специально не отбеливать хлорной известью, получалась желтоватая бумага оберточного типа. Очень хорошая бумага, совсем не требующая отбеливания, выходила из конопли. Натронная целлюлоза получается при очень высокой температуре, но варка ее шла быстрее, чем при производстве сульфатной целлюлозы – здесь и температура ниже, но и операция длится дольше.

Впоследствии у нас чаще применялась натронная варка, причем в целях экономии соды я объяснил рабочим предприятия, как выпаривается и прокаливается бывший в употреблении варочный раствор, чтобы его можно было повторно использовать с добавлением малого количества новой соды.

Бумажное сырье, вместе с раствором на демонстрационном испытании, варилось в открытом чане, к этой массе добавлялись также мел, глина и клей. Впоследствии, для ускорения процесса, стали варить в закрытых котлах под давлением.

Полученная масса тщательно промывалась в корытах и вычерпывалась оттуда ситом, затем отжималась, но не на прессе, а под камнем, поднятым при помощи ворота. По необходимости отбеливалась с помощью мною же и производимого белильного порошка (хлорной известью), затем опять промывалась и отжималась.

Далее бумажную массу выкладывали на деревянные формы с подложенным на них сукном. Сначала выкладывают один лист и накрывают его сукном, сверху кладется новый лист и так далее до 150–200 слоев – образуется так называемый «столбок». Столбок кладется под пресс (под камень), после прессования сукно вынимается, а все бумажные листы снова прессуются, после чего вешаются для просушки. После просушки бумага снова прессуется для выравнивания листов. Затем листы сортируются и считаются.

Таким образом немудреным способом при полном отсутствии механизации в 1234 году бояре умудрились произвести 250 стоп бумаги, или без малого 50 000 листов. Свою долю прибыли я договорился с пайщиками получать бумагой. Половина всей моей бумажной доли пошла на нужды делопроизводства и в школу.

Только было я собрался на боковую, как прискакал гонец от боярина Андрея Микулинича, компаньона стеклоделательного предприятия. Челядинин передал от гонца одно лишь слово «марганец!», и я тут же подорвался с места.

В боярских хоромах не спали и сразу мне предъявили для опознания горсть руды темно-коричневого цвета.

– Купил мой человек в Киеве, у ромейского купца, – указывая на руду, тихо говорил Андрей Микулинич, – бает, что энто пиролюзит! Владимир Изяславич, не обманули ли моего обалдуя ромеи?

– Хм, – я усмехнулся, – так надо было эту окись марганца, если это действительно она, сразу и испытать!

– Как же это? – всплеснул руками боярин.

– Раскочегарь свою мастерскую, да всыпь это в стекло!

– Точно! – боярин дернул себя за бороду. – Чего я сижу? – он тут же вскочил и начал сыпать приказаниями. Я тоже, позёвывая, встал. Смысла ждать полночи, пока разогреют горны, не было никакого.

– Я поехал, боярин, к себе, посплю, завтра после обеда к тебе заеду!

– Так, может, прямо здесь соснёшь?

Я про себя усмехнулся.

– Не-а, в родных стенах лучше спится, до завтра!

Утром не выспавшийся боярин светился от счастья как новый гривенник, все было понятно и без слов. Мне были предъявлены пышущие жаром бусы, окрашенные в красивый фиолетовый цвет.

– Знать, не обманул ромей, пиролюзит продал! – как заведенный повторял пребывающий в нирване боярин.

– Поздравляю, Андрей Микулинич! Фиолетовые узоры можно и на глиняной посуде выделывать, и глазуровать ее!

– О как! – еще больше обрадовался боярин.

– Но мы марганец переводить на глину не будем, мало его слишком! При сплавлении с литым стеклом если применить пиролюзит в нужной пропорции, то можно очистить стекло, сделав его белым вместо зеленого или желтого!

Услышав это, боярин онемел и чуть не задохнулся от счастья, порываясь все время меня обнять. Когда боярин немного отошел, мы с ним еще малость поговорили. Он уже, можно сказать, сидит на чемоданах, через пару дней отъезжает в Зарой к остальным нашим компаньонам. Я пообещался приехать к ним через пару недель. После чего поехал к себе, не забыв прихватить полмешочка марганцевой руды. Из металлического марганца прекрасная присадка к стальным инструментам выйдет!

Пришло время переговорить с Изяславом Мстиславичем по поводу лелеемых мною планов по созданию нового рода войск – пешей панцирной рати, состоящей из пикинеров, лучников, арбалетчиков и стрельцов. А когда появятся первые пушки, создать еще один род войск – пушкарей. Но стрельцы и пушкари, если брать реальные сроки, смогут стать боеспособными единицами только через два-три года, именно столько времени потребуется на созревание первого урожая на селитряницах. Впрочем, с арбалетчиками тоже пока беда, я их смогу начать вооружать лишь после запуска на металлургическом заводе штамповочных производств. Да и сам завод строится без году неделя, запустить металлургические цеха раньше весны будущего года не получится. Единственное, что радует – не предвидится проблем с вооружением пикинеров хотя бы на первых порах имитационными копьями, деревянные древки каждый боец сам себе может выточить. Доспехов, конечно, до лета следующего года тоже не будет, но главное – начать отрабатывать тактические схемы, на КМБ подтянуть самих бойцов, научить их правильно исполнять и подчиняться приказам – тут будет и без арбалетчиков и прочего геморроя дел выше крыше.

Но всей этой нудятиной заниматься необходимо и жизненно важно, без новых войск, особенно в перспективе монгольского нашествия, никак не обойтись. Думаю, никому не надо объяснять, что меня совершенно не устраивало то, как воюют нынешние пешие рати земского ополчения – неорганизованной толпой, с криками «слава» и с топорами наперевес. Если еще с ратями соседних княжеств так можно воевать и даже побеждать, то с войсками из дальнего зарубежья с таким вооружением и воинским искусством у нас возникнут фатальные проблемы. Нам такой хоккей не нужен!

Соображения подобного толка я и изложил Изяславу Мстиславичу в начале разговора.

– Правильно ли я тебя понял, сыне, – в неосознанной задумчивости зажевав ус, спросил Изяслав Мстиславич, – ты хочешь за листопад месяц[16] набрать три тысячи смердов и людин, причем не общинных, а с княжеских волостей, и до следующего года обучать их своему новому ратному мастерству?

– Да! – согласился я. – Причем две тысячи по весне я отпущу домой – они будут числиться в запасных войсках, то есть посошной рати, вроде ополчений. А одна тысяча человек, лучших из лучших, тех, кому воинская служба дается хорошо и они сами к ней пригодны, я оставлю у себя, служить мне далее в пешей рати.

Князь только что упомянул смердов и людин, разделив эти понятия на две категории, поэтому следует дать пояснения. Здесь есть свой тонкий момент, важный еще столетие назад, но сейчас практически потерявший свою актуальность. Сельское население любой волости делилось на две категории: людей и смердов. Свободное население волости, люди, платили полюдье – общегосударственный налог; смерды были плательщиками дани, которая имела значение военной контрибуции. То есть исторически смерды – это недавно покоренные и обложенные данью племена, в том числе неславянские. Они жили на государственных (княжеских) землях традиционным бытом и внутри своих общин были свободны, но община смердов как целое облагалась данью. Смерды могли участвовать и действительно не раз участвовали под началом князя в военных ополчениях и походах наравне с людинами. Существовали еще и внутренние смерды, то есть представители тех же даннических племен, переселенные в глубь земли-волости на положении государственных рабов. В Смоленском княжестве классические, если можно так сказать, смерды проживали на южных и восточных окраинах княжества. Это были литовское племя голядь, заселявшее верховья Москвы-реки, и племена славянских радимичей – дешнян, проживавших в верховьях Десны и в целом на юго-востоке Смоленской земли. За долги перед князем смерду грозило превращение в феодально-зависимого закупа. Но на данном историческом этапе граница между людьми и смердами сильно размылась, даже сами понятия переплелись. Потому как княжеские тиуны, излишне не утруждая себя всякими абстрактными частностями, взимали одинаковые подати и налоги что с тех, что с других.

Тем временем князь надолго задумался, опустив очи долу.

– У меня к тебе целое море вопросов, – князь повел головой, устремив на меня свой рассеянный взгляд, – ажно голова кружится! О твоих военных новшествах потом послухаю, я уже догадываюсь, что от них будет нести пороховым смрадом, вначале меня о других вещах просвети. Ну, во-первых, почему ты смердов из боярских и епископских сел не хочешь призывать – понятно, они холопии других владетелей. Но зачем ты ограничиваешься только княжескими селами, нанося тем самым нам убыток? Смердов куда выгоднее изымать из свободных общин-вервей, а после службы тех же запасников селить в княжеских селах! Так, глядишь, смерды прознают про то, что на княжеские села призывной урок не распространяется, сами в княжеские волости начнут перебегать. И не только к нам, но и к боярам и епископам, так как из их сел тоже призыва нет, поэтому бояре с попами не должны сильно возмущаться, если свою выгоду поймут.

– Бояре и не должны возмущаться, – вставил я. – Гривны на мою затею будут тратиться не с налогов от Смоленского княжества, а с моих личных доходов, и размещу я полки в Гнёздово, на княжеских землях! Это мои дела и веча не касаются, жителей Смоленска в учебных полках не будет.

– Так-то оно так, но и испуг бояр может пронять от собираемого тобой войска. А если они про свою выгоду прознают, то выгода завсегда может испуг переселить, и в наш с тобой карман больше кун накапает, если в княжеские села свободные смерды общинники побегут. На том и порешим! И не спорь!

– Как повелишь, отец!

– Я так и не понял, чем тебе дружинники не угодили, зачем хочешь их на смердов поменять, от которых одни убытки с учебы будут?

– Сам ведь знаешь, дружинники всегда могут, если им что-то не любо станет, к другому князю уйти. А пешая панцирная рать из простолюдин будет куда как более верна своему князю, просто так из нее уйти нельзя будет, это будет расцениваться как предательство, а за это будет только одно наказание – смерть! – назвал я самую понятную с точки зрения князя причину.

– Лихо! – улыбнулся князь. – То, что жить они у тебя будут в особых хоромах, в казармах, с этим я разобрался. А какой будет срок службы у твоих панцирников, что ты будешь делать со старыми и увечными?

– Срок службы – десять лет. На время службы семья призывника освобождается от всех податей. Пехотинец по возвращении со службы получает во владение земельный надел, а также пожизненно освобождается от всех податей. Увечных, не могущих трудиться на земле, пристраивать к посильной работе. На время обучения воинскому ремеслу денежные выплаты не предусмотрены, но уже с лета командному составу пешцев начнем платить деньги, размеры этих выплат определим позже.

– Что же, деньги у тебя свои появились, так что содержать своих панцирников будешь за свой кошт, у меня на их прокорм не вздумай спрашивать! – князь пригрозил мне указательным пальцем.

– Прокормить сам смогу, а вооружать и облачать начну лишь с весны, как завод пустим.

– С алхимией твоей у тебя лепо, конечно, получилось, – оценил мои торгово-промышленные таланты Изяслав Мстиславич. – Посмотрим, будет ли толк с твоего железоделательного завода.

Князь встал, прошелся по светлице, периодически сам себе хмыкая, потом опять сел.

– Ну ты, сыне, и выдумщик! Мне бы так от болезни рассудком помутиться! – завистливо сказал Изяслав Мстиславич.

– Это как в игре в кости, но только выигрыш здесь один на несколько тысяч, а проигравшие становятся больными на голову.

– Как у тебя только в голове такие мысли родятся?! – задумчиво произнес князь. – Но не о том у нас ныне речь. Давай лучше перейдем к ратному использованию твоего нового чудо-войска. Кроме того, что ты смердов обрядишь в панцири, наверное, удумал еще и порох применять? – спросил Изяслав Мстиславич.

– Пушкари и стрельцы появятся не раньше чем через два года, когда поспеет селитра. Поэтому первое время я буду обходиться привычным холодным оружием. Чтобы было понятней, давай возьмем для примера такую боевую единицу, как батальон…

– Батальон, – хмыкнув, задумчиво проговорил князь. – Батальоны, пикинеры – все названия непонятные.

– Новые войска, отец, оттого и названия им новые надо давать, чтобы путаницы не было.

– Ладно, – махнул рукой князь, – дальше толкуй.

Я взял принесенную с собой восковую табличку и принялся на ней чертить структуру войска для наглядности, при этом комментируя свои линии, точки и другие каракули.

– Батальон для лучшей управляемости делится на продольные шеренги и поперечные ряды. Так вот, – я начал царапать на табличке линии, – батальон будет иметь спереди две шеренги пикинеров, сзади две шеренги пикинеров и по бокам два ряда пикинеров. Всего в батальоне в каждой шеренге будет по двадцать пять человек и, соответственно, в каждом ряду двенадцать человек. Всего в батальоне получается 132 пикинера. А в центре этого квадрата будут стоять стрелки – лучники – 110 человек, арбалетчики – 24 человека и стрельцы – 18 человек. То есть всего ратников 284 человека. Но в этом же квадрате помимо обычных ратников будут присутствовать одни комбат, три ротных, шесть взводных у пикинеров (во взводе 22 пикинера), шесть взводных у лучников (во взводе 18 лучников), три взводных у арбалетчиков и стрельцов, плюс помощники командиров, три знаменосца, три барабанщика, три горниста/трубача, три вестовых. Всего 315 человек.

– Про арбалетчиков понятно, твой воротной самострел я видел, – Изяслав Мстиславич ехидно улыбнулся, – только вот беда, стрелки твои смогут только навесом стрелять, а иначе друг друга перестреляют. И про пикинеров поясни лучше, что это у тебя за зверь?

– Ратники с длинными копьями и облаченные в доспехи. При приближении к войску противника все две фронтальные шеренги присаживаются на колено. Первая шеренга упирает пики в землю – так они смогут удерживать даже конный удар, насаживая на острия пик коней противника. Вторая шеренга пикинеров кладет пику на правое плечо первой шеренги или на щит. При необходимости первые две шеренги пикинеров усиливаются двумя тыловыми шеренгами.

– Лучники друг другу будут мешать стрелять! – сделал свое заключение Изяслав Мстиславич.

– Все две фронтальные шеренги пикинеров будут сидеть потому, что через их головы будут стрелять болтами, стрелами и пулями стрелки. Да и стрелки тоже будут время от времени присаживаться. А арбалетчики и стрельцы, выстроенные не по шеренгам, а по рядам – уж точно им будет требоваться время для взвода ворота и перезарядки. Лучникам при ведении настильной стрельбы тоже придется опускаться на колено целыми шеренгами.

Изяслав Мстиславич весело рассмеялся:

– Что это у тебя за сидячее войско выходит?

Пришлось пробуждать воображение князя, описывая ведение таким батальоном боя, приводя в качестве примера расчетные цифры количества стрел, болтов и пуль, ежеминутно обрушивающихся на противника.

– …может так статься, что твоя дружина будет перебита таким батальоном, еще даже не успев подойти к линии строя. Хотя они, скорее всего, после первых залпов развернут коней.

– Твои смерды и тетиву натянуть не успеют, как моя дружина уже у них под носом будет! Но если даже смерды не разбегутся от коней, то в сшибке их конники опрокинут!

– Про пики, длинные копья, я тебе уже говорил. Дополнительно строй можно прикрыть рогатками, разбросать колючки. Поэтому со всего маху врубиться в строй конникам не получится. А даже если они это сделают, то против одного всадника будут действовать по фронту минимум два-три человека, а за их спиной два-три ряда пехотинцев численностью в два или три десятка человек. Строй такой глубины, если пехотинцы не побегут, как ты правильно, отец, заметил, всадникам смять будет крайне сложно.

– А ежели конники ломиться не будут, а подъедут к твоему строю, окружат и начнут его обстреливать из луков и метать сулицы? Пикинеров твоих положат, а потом в прорехи врубятся?

Я-то знал, что глубоко эшелонированные колонны, построенные в каре, какие-то шансы разбить имеет разве что только тяжелая рыцарская конница и то более поздних времен, а нынешним дружинам русских князей до них ой как далеко. Средняя и легкая конница просто физически не способна проломить построенную в колоннах обученную тяжелую панцирную пехоту. А если стоящие в центре пехотинцы будут вооружены вдобавок мощными арбалетами и ружьями, то это вообще дохлый номер!

– Посмотри, отец, на структуру батальона. Задняя линия пикинеров в две шеренги и половина стрелков просто развернутся. И батальон как ни в чем не бывало продолжит обстрел и спереди и сзади, и фланги тоже спокойно разворачиваются, как ты видишь по чертежу.

– Развернуться они у тебя смогут только в твоей голове да на твоих схемах. В настоящей сече управиться, тем более со смердами, будет невозможно, вот были бы дружинники, тогда еще, может быть, и успели бы развернуться и другие команды исполнить.

– Вот потому, отец, я и хочу попросить у тебя отрядить для воинских учений дружинников, хотя бы тех, что ты мне уже выделил, а лучше больше. Они будут на мои батальоны шуточно наскакивать, а те должны будут успевать по командам перестраиваться и двигаться в бою. Если батальон будет таким способом подготовлен, то он и в настоящей сече не дрогнет, мои пехотинцы будут уже привычны к конным атакам.

– А это хорошая мысль! – согласился князь. – Толк может выйти! Токмо оружие надо будет зачехлять, колоть обмотанными в тряпки концами копий, стрелять тупыми стрелами – такой шутейный бой, думаю, очень полезен для всех будет! А то мои дружинники уже начали жиром заплывать. С твоими смердами им пользительно будет размяться.

– А еще я хочу на должности командиров поставить дружинников, хотя бы на уровне от ротного и выше.

– Ротного? Кто это?

– Вроде сотника, но будет командовать ротой бойцов. Старые названия я не хочу вклеивать в войска нового строя, я уже говорил про это.

– Ладно, сыне, подумаю о твоей просьбе. А охочие участвовать в твоей придумке дружинники найдутся, если ты их сможешь заинтересовать, когда они будут твои войска натаскивать. Кто из них захочет к тебе перейти и командиром стать – я препятствовать не буду, обещаю!

Немного подумав, князь спросил, при этом лукаво сощурив глаза:

– Ответь мне, один только твой воротной самострел всю весну и лето мастерили, а в твоем батальоне их будет больше двух десятков, с такой скоростью ты их только к собственной старости успеешь вооружить.

– Во-первых, я одним батальоном ограничиваться не буду. Три батальона будут составлять полк, три полка – рать, если у меня будет хватать доходов от собственных производств. А что касается скорости, то детали арбалетов будут выплавляться и штамповаться массово, десятками в седмицу.

– Опять слово новое придумал, «штампаваться»! Язык сломаешь! – недовольно сплюнул князь. – Что сие слово означает?

Недолго думая, я приложил резной перстень к восковой табличке, на которой тут же отпечатался след.

– Ну и к чему ты мне это показал? – не понял Изяслав Мстиславич.

– Железные молоты, на которых будет вырезана определенная форма, будут ударять по разогретым и оттого мягким, как воск, железным заготовкам. И таким способом, непрерывно ударяя молотом, можно наштамповать десятки арбалетных деталей одного вида, а затем сменить на молоте форму на другую, и мы получим другие детали.

– Ну, ты и хитер! – Изяслав Мстиславич потрепал слегка рукой по моим волосам. – Теперь кое-что мне стало понятно, а вот с другим не очень. Ты думаешь, только одних доспехов хватит, чтобы защититься от стрел врага? Я думаю, что вряд ли! Степняки могут такую тучу стрел поднять, что у тебя через несколько минут половина ратников будет ранена, несмотря на брони, тем более они у тебя не полные, много недоспешных мест, особенно у твоих стрелков.

– У пикинеров будут еще и щиты.

– Как их держать? Тогда придется пикинерам сильно укорачивать копья, такое длинное копье только одной рукой не удержишь, особенно в бою им еще надо вовсю шуровать и колоть. Про стрелков я вообще молчу, они у тебя недоспешные!

– Кирасы у воинов односторонние, будут прикрывать только перед и плечи, спина не будет защищена. Вот я и решил повесить за спину щиты. Поэтому при передвижениях щиты пикинеров не будут мешать держать двумя руками длинное копье. Да и щиты будут не простые, а со специальными железными упорами, которые при случае будут хорошо втыкаться в землю. Пикинеры в случае обстрела смогут за ними укрыться. Или если в ходе боя поломают свою пику, тогда они достанут меч, а в свободную руку возьмут щит. А у стрелков (лучники, арбалетчики, стрельцы) вместо щитов будут широкие и большие ранцы со стрелами и болтами, носимые за спиной и с вшитыми в них защитными пластинами. Стрелки в случае прорыва для ведения ближнего боя будут дополнительно вооружены бердышами. Смердам, как ты говоришь, не привыкать орудовать топором.

– Почему решил их вооружать именно бердышами? – спросил Изяслав Мстиславич.

– Обучить ратника владению бердышом куда как проще и быстрее, чем натаскивать его правильному мечному или сабельному бою. И в схватке противник, вооруженный бердышом, будет иметь преимущества перед противником, вооруженным копьем или мечом. Бердышом на среднем удалении можно и колоть, и рубить, и отводить удары противника, и врагов с коней стягивать – он пригодится буквально на все случаи жизни!

– Здорово ты все придумал, и на словах все ладно выходит, но вот как оно будет на деле?

– Если не попробуем, то никогда и не узнаем…

– Твои задумки отчасти перекликаются с россказнями боярина Захария Давидовича про войско Никейской империи, где он в свое время служил, – сделал неожиданный для меня вывод князь.

– Что это за боярин такой? – я пожал плечами. – Не помню!

– Он уже старый, беззубый, седой и лысый, но еще ум не растерял. Его сына ты должен был видеть…

– Да, помню! – передо мной возник образ крупного чернобородого боярина. – Кажись, он ромейский полукровка? Торговлю ведет с Киевом и с византийцами, никейцами.

– Верно, сын! Мать боярина гречанка, а его отца, Захария Давидовича, местного уроженца, ты прямо сегодня вечером воочию узришь! Он послухает твои придумки, и ты послухай его былые воспоминания, – тут Изяслав Мстиславич встал. – Последнее слово я тебе не сказал, ни да, ни нет. Мне еще надо самому покумекать.

Вечером того же дня покряхтывающий боярин Захарий Давидович с трудом выбрался из возка. Изяслав Мстиславич проявил к пожилому человеку уважение, встретив того у крыльца.

– На что я тебе дался, княже? – вместо слов приветствия недовольно заворчал старик.

– Разговор у нас с сыном к тебе есть. Буйную молодость свою ты еще не позабыл? – осведомился князь.

– А-а-а! – беззубо улыбнулся старик, теперь для него ситуация с внезапным вызовом прояснилась. – Княжич захотел на ночь послухать сказку!

Боярина с отцом я встретил у княжеских апартаментов. Со всем вежеством поздоровался со стариком. За скромно накрытый стол мы уселись втроем. Пошамкав беззубыми деснами новый продукт – котлеты, запив ужин киселем, боярин Захарий Давидович с затуманенным взором взялся за свой неторопливый сказ.

Послушать ветерана средневековых боевых действий было, конечно, интересно, но куда больше меня интересовало конечное решение князя относительно моей придумки. Поэтому, вежливо перебив старика, предложив тому передохнуть и смочить горло, я рассказал ему о том боевом строе, что я вижу. Старик заинтересованно выслушал меня, при этом то и дело причмокивая пивом из оловянной кружки.

– Неплохо придумано, только больше сотни пехотинцев набрать не получится – брони и оружия таким твоим воям будет потребно словно полнокровным дружинникам! Да и людей справных в воинском деле еще поискать придется! От конных дружинников толку завсегда больше, нежели от пешцев – они могут и конно, и пеше биться. Поэтому построение хорошее, напоминает непробиваемую для басурманской конницы фалангу тяжеловооруженных воев. Только у нас фаланга получается бестолковой и очень затратной, если уж удалось снарядить воя, то и коня ему завсегда найти можно. Поэтому фаланга только ромейцам по карману, на Руси выгоднее иметь конную дружину, так как на многотысячную фалангу ни у кого из князей денег не хватит!

Я заговорщицки подмигнул Изяславу Мстиславичу, дескать, мы-то с ним знаем, как расшить эти узкие места.

– То есть ты, боярин, согласен, пускай даже чисто теоретически, что такой строй будет несокрушим для превосходящей численностью вражеской пехоты и даже для конницы.

– Теоретически, – повторил боярин, словно щупая языком давно позабытое слово на вкус, – где ты только, княжич, успел этих греческих мудрых словес нахвататься! А я, Владимир Изяславич, не теоретик, а практик, если уж на то пошло! В любом случае исход боя решают не построения и доспехи с оружием, а воинское мастерство и боевой опыт.

– С боевым опытом не все так просто, согласен, а воинские умения можно наработать в ходе учебы.

– Здесь ты прав! Греки учили своих пешцев воинскому делу. Нашим городовым ополченцам до греческих пеших воинов – как до луны! К тому же наши ополченцы созываются временно, на случай большой войны или осады города, отрываясь от своих привычных ремесленных дел, а греческие пешцы постоянно несут службу, проходят ратную учебу и получают за енто деньги!

– Вот и расскажи, Захарий Давидович, нам, – перевел разговор в практичное русло Изяслав Мстиславич, – поподробней о ромейских ратных построениях…

– …и о структуре никейских войск, составных частях их ратей… – вмешался я под неодобрительный взгляд князя и удивленный боярина.

– Сильно, Изяслав Мстиславич, мудрен у тебя сын! – то ли похвалил, то ли пожурил меня старик, по его интонации было не понять. – Заумничать я так словесно не умею, потому говорю, как могу. Я в рядах никейских войск без малого десяток лет сражался супротив басурманского Румского султаната. Так вот, что касаемо ромейской пехоты… Впереди у никейцев идут бандофоры-стягоносцы и букинаторы-трубачи. За ними – фаланга тяжеловооруженных пехотинцев, которые называются скутатами. Легкая пехота, по-ихнему псилы, окружает со всех сторон скутатов, помогает им во время боя. Колонны скутатов как живая крепость, за которой может спрятаться и конница, и легкая пехота. Все они в ярких плащах, в блестящих доспехах, с обоюдоострыми секирами и копьями, с булавами, с арбалетами-саленариями. А следом движется обоз, в котором везут воду, хлеб, зерно, корм для коней. А кроме того, ромейцы с собой возят ручные мельницы, пилы, молотки, штурмовые лестницы, понтоны для переправы через реки. Сложно описывать это войско в бою! Это надо увидеть своими глазами, как фаланга останавливает конный удар басурман, и своими ушами услышать мерный шаг фаланги, сметающей со своего пути боевые порядки неприятеля…

Распрощались мы с боярином только глубокой ночью, слуги отвели его в одни из теремных гостевых покоев. Рассказ ветерана, в красках восхваляющего греческую фалангу, окончательно примирил Изяслава Мстиславич с моей неожиданной инициативой, сломал его последние внутренние преграды и развеял остатки сомнений.

Оставшись наедине, мой родитель сделал заявление:

– Поступим мы так!.. – князь почесал затылок. – Твой набор в панцирную пехоту объявим как созыв деревенских ополченцев для ратной учебы. Вече, думаю, возражать не будет, тем более горожан призыв не коснется, наоборот, им выгодно будет вместо себя, случись какая замятня, выставить вперед деревенских. У бояр и епископа своя выгода, о ней мы говорили. Твоим боярам-товарищам теперь перечить тебе не с руки, участвуя в твоих затеях, они свой кошт набивают. Так что, думаю, вече не взбунтуется, главное, что набор и все остальное будут осуществляться на твои личные доходы, и набирать смердов будем подалее от Смоленска.

– В таком случае я распоряжусь начать строительство казарм. А ты, отец, направь своих дружинников по весям, пускай призывников отбирают, но только молодых и здоровых, пригодных для ратной службы. Пусть всем говорят, что набирают ополченцев до весны, содержать будут всю зиму за княжий кошт. Так для всех лучше будет. Меньше знаешь – крепче спишь! – быстро затараторил я, до конца не веря в удачный исход разговора.

– Хорошо, пошлю дружинников! – криво улыбнулся князь. – Вспомним дедовские времена! Кроме дани мне, они тебе еще смердов насобирают. У них глаз на это дело наметанный, рохлей брать не будут. Это дело мы с ними отдельно обговорим.

Выйдя из покоев Изяслава Мстиславича, я облегченно выдохнул – все-таки удалось продавить князя на не самое очевидное, противоречащее всему его прошлому жизненному опыту и мировоззрению, но жизненно необходимое мне решение.

Получив принципиальное согласие Изяслава Мстиславича на создание новой пехоты, я немедленно, при помощи княжеских ключников и своих доверенных людей, кинулся размещать заказы на обмундирование. Столь масштабных и срочных заказов, размещенных не только в Смоленске, но и в других городах княжества, местные производители легкой промышленности не могли и припомнить! На многочисленных ремесленников – ткачей, клобучников (плели клобуки – шапки, головные уборы), портных и шевцов (кроили и шили одежду), кожевников и сапожников (работали с кожей) – пролился самый настоящий золотой дождь! Всем им были выданы образцы требуемой продукции, которые еще раньше, под моим непосредственным контролем, были изготовлены домашними княжескими мастерами-закупами. Иначе можно было получить нечто, очень отличное по покрою и качеству изготовления, нежели первоначально заказанный товар.

А заказал я следующие изделия. Во-первых, укороченный (до середины бедер) суконный некрашеный кафтан. Имел он некоторые, не свойственные данной эпохе особенности. Застегивался на круглые деревянные пуговицы, дополнительно был снабжен внутренними и внешними накладными карманами, а также у него наличествовал откидной капюшон. До наступления морозов должны были подоспеть тегиляи (стёганки), набитые шерстью и конским волосом. Их планировалось использовать не только как поддоспешники, служащие для смягчения ударов, но и как дополнительный утеплитель, для зимнего ношения прямо под кафтаном. Пока что все равно по прямому назначению тегиляи использовать не получится, так как доспехи должны начать появляться в войсках не раньше чем через год. Во-вторых, заказал нечто вроде напоминающего по покрою солдатскую гимнастерку середины XX века, сделанную на основе поскони (конопли). В-третьих, нательное льняное нижнее белье. В-четвертых, обувь – кожаные сапоги, с голенищем чуть ниже колена, ступни ног закутывались в портянки. Снабдить всех сапогами тоже раньше начала зимы не получалось. В-пятых, стеганые шапки-подшлемники, что шли в качестве головных уборов. Отдельно заказал изготовление берестяных фляг для воды и вещмешков для заплечного ношения, с двумя плечевыми лямками.

По пути в Зарой встретил своего чешского штейгера, выдав ему денег и порцию наставлений и отослав в имперские земли за кобальтом. А сам, по приезде в терем, отправился осматривать стеклоделательную мастерскую. Бояре во главе с Андреем Микулиничем уже успели развернуться и рулили в княжеском тереме как у себя дома. Изяслав Мстиславич, лишь услышав волшебное слово «зеркало», ломаться не стал, с ходу удовлетворил все потребности моего стеклоделательного товарищества, отдав нам на откуп свою заройскую резиденцию. Немногочисленную княжескую челядь бояре с избытком разбавили своими работниками и гоняли их и в хвост, и в гриву. Молодцы мужики!

С собой я взял подмастерье Никифора Лукерьина, из артели Авдия. Еще летом я ему поручил заняться модельной лепкой стеклоплавильной печи. Кроме того, Никифор непосредственно принимал участие в строительстве пламенных печей, был не понаслышке знаком с работой воздуходувного оборудования, имел представление о регенерации печных газов. Поэтому проблем с кладкой у него не должно возникнуть. Тем более что стеклоплавильные печи, имея собственные отличительные черты, в целом относятся к классу пламенных печей, немалый опыт работы с которыми Никифор уже успел накопить.

Лукерьину предстояло построить простую четырехугольную горшковую печь, отапливаемую дровами, в которой стекловарные горшки располагаются на поде. Чтобы плавить стекло непосредственно на поду, в ванных, нужны, прежде всего, хорошие огнеупорные материалы; подумав, я решил, что все-таки новые горшки лепить проще, чем постоянно ремонтировать рассыпающуюся после каждой плавки печь.

Одновременно со стеклоплавильной печью Никифору предстояло выложить каленицу – калильную печь, необходимую для медленного отпуска, остывания и затвердевания стеклянных изделий, одним словом для закалки. Каленицу планировалось сделать в виде сводчатой пламенной печи, около пода которой сбоку помещается топка, печные газы удаляются в проделанное впереди окно (устье), которое вместе с тем служило для внесения закаливаемых изделий.

Плинфу бояре завезли самостоятельно и в достаточных количествах, поэтому, не отвлекая от дела печников, я собрал группу боярских стеклодельщиков-подмастерьев и продемонстрировал им привезенную из Смоленска выдувную трубку. Эта железная трубка, длиною более метра и диаметром 2 сантиметра, была изготовлена по моему заказу, особо ничего сложного в ней не было. Один конец трубки слегка расширяется конусом и служит для набирания стекла, противоположный (сосок) был закруглен и брался в рот для выдувания. Около одной трети трубки, для предохранения рук от жара, было закрыто деревянной оправой.

Лихорадочно вспоминая просмотренные когда-то телевизионные передачи, я вначале нагрел конусообразный конец трубки в кузнечном горне. Затем окунул нагретый конец в расплавленное стекло, провернул трубку несколько раз, легко наматывая массу в виде кома. Подул через сосок и, к удивлению собравшихся, получил пузырь. Удовлетворенный проделанной работой, я при помощи завороженных увиденным зрелищем подмастерьев срезал пузырь, опустил конец трубки в горшок и опять намотал стекломассу. Стеклоплавильной печи еще не было, поэтому все эти опыты я осуществлял в литейной домнице, что присутствовала на княжеском подворье. Так вот, помахав трубкой, добился растяжения комка и вложил его в раскрытую деревянную форму. Плотно закрыв форму, я сильно подул в трубку. Мягкое стекло послушно раздалось в стороны, вплотную облепив стенки формы.

За моими манипуляциями внимательно и жадно, боясь что-то пропустить, следил весь персонал стеклодельщиков во главе с боярами.

– Формы будем отливать чугунные, как только завод заработает! – отдышавшись, сообщил я.

– Можно будет попробовать оправить глиной деревянные формы, чтобы они дольше служили, – робко заметил боярский мастер.

– Правильно, – я согласно кивнул головой, – вам я только показываю сам принцип работы, как весь этот производственный процесс можно улучшить – соображайте дальше сами.

Раскрыв дымящуюся форму, аккуратно вытащил бутылку, при этом умудрился погнуть горлышко, недолго думая, обрезал его к чертям ножницами, продемонстрировав наблюдателям стакан. И на такой неказистый товар найдется покупатель, мысленно успокоил я себя. Мой «стакан» подмастерья быстро отнесли на дальнейшую закалку в кузню.

Потом я заставил выдувать бутылки непосредственно подмастерьев, у них тоже не ахти шедевры получались.

– Первый блин комом! – вслух высказался я, обращаясь к суетящимся подмастерьям. – Но мне и не надо быть мастером-выдувальщиком, ими вы должны стать! Поэтому – учитесь!

– Слегка кособокие стакан с бутылями вышли, но и их продадим! – уверенно заявил боярин Андрей Микулинич.

Из горшка подмастерья, действуя по очереди, выдули еще, помимо моего стакана, четыре бутылки и отнесли их на закаливание.

– Не-а! – одернул я боярина, так как мою голову посетила одна интересная мысль, – свой стакан и одну бутыль я себе на память заберу!

– И то верно, Владимир Изяславич! Оставшиеся бутыли от первой плавки мы с боярами себе тоже на долгую память оставим! Как я сразу не подумал?!

Пробыл в Зарое всего четыре дня. Перед отъездом я вручил местным стекловарам кое-какие записи. Плотно исписанный с обеих сторон лист содержал выдержки по производству стекла – всё, что мне удалось выудить из своей неожиданно ставшей феноменальной памяти. Конечно, достичь тех технологий и построить то оборудование, которое фигурировало в моих довольно абстрактных воспоминаниях, было нереально. Но тем не менее многое из того, что и как делать, в моей голове хорошо вырисовывалось.

На перспективу поделился составом оптического стекла. Удалось вспомнить о двух швейцарских сортах оптического стекла, произведённых в 1811 году стекловаром Гинаном с их точной формулой. Сорт оптического стекла крон состоял из 72 процентов окиси кремния, 18 процентов окиси калия и 10 процентов окиси кальция; сорт флинт – из 45 процентов окиси кремния, 12 процентов окиси калия и 43 процентов окиси цинка. В общем, данные для дальнейших практических исследований по этому вопросу были.

За сутки до своего отъезда я переговорил с боярами-пайщиками, получив от них «добро» на одну мою задумку. А уже на следующий день вызвал к себе Никифора Лукерьина и главного боярского мастера-стеклодельщика, что состоял при Андрее Микулиниче. Сначала я им вручил все свои записи по стеклоделию, сделав соответствующие комментарии. А потом во всеуслышание заявил мастерам, что если они справятся с порученными им заданиями, то каждый из них получит по 1 проценту паев стеклодельного предприятия. Соответственно, и боярский мастер-стеклодельщик выйдет из холопского состояния и станет лично свободным товарищем-пайщиком нашего предприятия. Мужики от таких новостей расчувствовались, дружно пали в ноги и долго благодарили за проявленную милость. Но в бочке меда не обошлось без ложки дегтя. Бояре взяли слово и строго предупредили новых компаньонов, что если они начнут разбалтывать производственные секреты или, того пуще, сбегут – то неминуемая кара настигнет не только их, но и всех их родичей. Я согласным кивком головы подтвердил эти грозные слова предупреждения. Прониклись оба потенциальных компаньона, но такой перспективы всерьез не испугались и не расстроились. Видимо, тайные умыслы в их головах еще не успели возникнуть, ведь лицедеи из местных так себе, при попытках «актерствовать» я их на раз прочитываю.

Но эта моя идея о расширении числа пайщиков далась мне с боем. Поначалу Андрей Микулинич и слышать не хотел, чтобы давать вольную своему главному мастеру, а уж делать его пайщиком – и подавно. Но я смог убедить его в том, что стеклоплавильные печи будут нуждаться в постоянном ремонте, поэтому артельный подмастерье, набив руку, может податься на вольные хлеба. А вот финансовая заинтересованность в результатах своего труда привяжет его к нам лучше любого рабского ошейника. Но если давать пай главному печнику, то волей-неволей то же самое придется дать и главному мастеру-стеклодельщику, иначе они просто не сработаются! Здраво рассудив, Андрей Микулинич все же согласился с моими доводами, что лучше потерять в малом, но быть уверенным в завтрашнем дне, чем из-за богопротивной жадности всем рисковать и все ставить на кон непредсказуемой игры.

Также с боярами договорились со следующего года начать опытное мелкосерийное производство, помимо зеркал, свинцового стекла (хрусталь и флинтглас – оптика), с непомерным задиранием вверх цен на хрусталь, все-таки свинец целиком и полностью был импортным металлом. На том я и отбыл, пообещав, по возможности, приехать с проверкой зимой.

В Смоленск из Зароя прискакали, когда было уже совсем темно. И даже на княжеском Свирском подворье стояла тишина. Десятник стал громко барабанить в закрытые ворота детинца. Спящая воротная стража засуетилась, ворота со скрипом открылись. Помогать мне спускаться с коня наземь было некому. Все мои дворяне, их ученики как-то незаметно для меня оказались разбросанными по производствам или выполняли другие данные им поручения. Поэтому пришлось самому слезать с опостылевшего за долгую дорогу седла.

На крыльце появилась засуетившаяся челядь князя. Под окрики сопровождавших меня в пути дружинников слуги стали торопливо выставлять в трапезной холодные закуски.

В свой ильинский терем я не поехал, так как завтра предстоял важный день – князь собирался совещаться со своей дружиной относительно предложенного мною проекта панцирной пехоты, и мое присутствие там было обязательным. Будить среди ночи князя я не стал, а, перекусив на скорую руку, как убитый завалился спать.

Глава 6

Октябрь – декабрь 1233 года

В светлице Изяслав Мстиславич собрал весь командный состав своей дружины.

– Слушайте, дружи, что я вам скажу! – князь обвел взглядом собравшихся. – Разделитесь на полусотни и пойдете имать из общин-вервей и весей людин. Так вы будете выполнять введенный мною «призывной урок»! Каждая полусотня за листопад месяц должна привесть в Гнёздово семьсот пятьдесят молодых здоровых отроков и бобылей[17] до тридцати лет для ратного обучения.

– Княжич, верно, это дело измыслил? – не скрывая улыбки, спросил воевода Злыдарь.

– Вместе решили! Будем создавать пешие войска как в ромейских землях!

– И кто этими смердьими ратями верховодить будет? – подал голос Малыть.

– У меня счас двадцать десятков дружины. Может, кто из десятников и рядовых гридней согласится.

– За отдельную от меня плату, – вставил я свои пять копеек. – О ее размерах поговорим позже, она будет напрямую зависеть от результатов вашей ратной науки. И сразу скажу, все командиры должны будут беспрекословно слушаться меня и учить не только своим ухваткам и строю, но и тому, о чем я им буду говорить.

Первым поднялся Клоч, подмигнув мне при этом, потом не очень решительно встали десятники Малк, Бронислав, Аржанин.

– Я согласен, но токмо если в цене сойдемся… – последним из присутствующих на собрании выразил желание присоединиться к затеваемому мной делу Твердила, нетвердо стоящий на ногах и мучающийся с похмелья.

Десятник хорошо так на водку подсел.

– Вот и ладно! – князь довольно хлопнул в ладоши. – Потом еще некоторых рядовых гридней тоже к пешцам пристроим.

С бортов ладьи я любовался на проплывающие мимо берега, на ярко расцвеченную солнцем золотую смоленскую осень. Солнечные лучи просвечивали насквозь березовые рощицы, но терялись в густых ельниках, выглядывающих с песчаных круч.

Вдали от Смоленска я оказался вместе с одним из ладейных отрядов, состоящим из пятидесяти дружинников, отправившихся в «поход за головами». Этим отрядом руководил второй сотник Фёдор. Мне хотелось лично проконтролировать рекрутируемый призывной контингент. К лодочным кормам были прицеплены ладьи, шедшие вслед порожняком. Из этого рейда в срочно строящиеся гнёздовские казармы планировалось доставить триста – триста пятьдесят призывников.

Казармы возводились в Гнёздово, так как размещать учебные базы под Смоленском было крайне нежелательно. Войска, никак не подконтрольные смоленскому вечу, не входящие в смоленское ополчение, могли серьезно разозлить горожан (подстрекаемых боярами), вплоть до бунта, благо имеются соответствующие печальные прецеденты. О чем можно говорить, если даже дружина смоленского князя размещена за пределами окольного города?! Поэтому Гнёздово видеось идеальным вариантом, с уже налаженной кое-как инфраструктурой.

Между тем ладья, вместе с ее товарками, медленно выгребала вверх по студеным водам реки Вопь. Во время движения с помощью сети ловили рыбу, а на стоянках вдоль берегов, густо поросших ольхой, готовили уху. Мы направлялись в волость Великие Вержавляне, исполняя введенную князем новую повинность «призывной урок». Наша задача по набору рекрутов сильно облегчалась тем обстоятельством, что три четверти деревенек (весей) Смоленского княжества располагались на берегу речек, поэтому удаляться в глубину лесов приходилось не часто.

– Глянь, княжич, на берег, – заговорил со мной сотник Фёдор. – Я тебя сейчас обучу, как надо определять, где смерды живут. С реки далеко не все приречные веси сможешь воочию увидеть. Видишь, как на том склоне реки лесок жидким стал, а за ним проплешины полей проглядываются?

Я согласно кивнул головой.

– Это верный признак деревень!

Все верно! В прибрежных зарослях ивы обнаружилась хлипкая пристань. Первыми причалили к ней дружинники шедшей впереди ладьи и стали быстро соскакивать на берег, готовые в любой момент занять круговую оборону и отразить внезапное нападение. Вслед за первой ладьей и мы сошли на берег, оставив дружинников третьей ладьи на реке завистливо за нами присматривать.

Жители первой встреченной нами веси жили кто в рубленых избах, кто в полуземлянках, зимуя вместе со скотиной, так как печи-каменки не спасали от устанавливающихся время от времени лютых морозов.

Мирные пахари встретили нас на окраине своей веси вооруженными. В руках они сжимали рогатины, дубины и луки со стрелами. На мой удивленный вопрос по поводу оружия Фёдор ответил:

– А что ты хотел, княжич, здесь у нас почитай каждый мужик охотник.

Жители, убедившись, что мы не тати, а княжьи люди, стали сразу менее настороженными, а зря!

Собрав всех мужиков в кучу, сотник зачитал княжеский указ:

– Великий князь Смоленский постановил ввести для вольных людин княжества новый «призывной урок». На воинскую ратную учебу до весны каждая свободная община-вервь должна выставить справных уношей и молодых бобылей.

– На кой энта напасть? Война никак с кем началась? – из толпы тут же раздались обеспокоенные голоса.

– Никакой войны пока нет, слава богу! – при этих словах сотник поплевал через левое плечо. – Призывников будут у князя всю зиму не только учить ратной науке, но и кормить от пуза, а по весне отвезут по домам, успеют еще пахарьством заняться! И вам, оставшимся здесь, лучше будет – жратвы, заготовленной на зиму, вам же больше достанется!

– Хрен с ней, со жратвой! – решительно махнул рукой староста. – Не было такого! Ни за что ни про что мужиков из семей на всю зиму забирать! Мы положенный нам оброк – меха и воск с медом в погост – уже отдали! Мужиков на зиму заберете, а охотиться кто будет, бабы?

– Ну, так мы не всех мужиков забираем, а только уношей и бобылей, а из молодых охотники, сам знаешь, никудышные пока что.

– Не было такого «призывного урока»! – продолжал твердить свое староста.

– Князь постановил – значит, будет! – заявил, как отрезал, сотник, подавая взглядом команду дружинникам. – А пока ты, ты, ты и ты отойдите-ка в сторону, – указал он на молодых парней. – А ты пока оставшихся молодых на смотр приведи, – обратился он к вмиг посмурневшему старосте веси.

Видя, что староста никак не реагирует на его слова, сотник только махнул рукой в сторону веси, и к ней тут же побежали, гремя доспехами, дружинники. По всем правилам ратной науки они принялись окружать дома и выгонять жителей, держа оружие наготове. Из домов тут же стали доноситься детский плач и крики женщин. Вышедшие со старостой мужики, внезапно оказавшись в кольце ощетинившихся оружием дружинников, попытались было рыпнуться, но были остановлены властным голосом сотника.

– Не дергайтесь! В домах ваших мы ничего трогать не будем, просто проверим, всех ли вы уношей нам напоказ выставили.

В ходе проверки выявили больше десятка «уклонистов», четверо из которых были подходящего призывного возраста.

– Все ясно! – распорядился сотник. – Бородатые деды и малышня не в счет, а вот эту четверку себе забираем!

Всего с этой деревеньки набралось одиннадцать физически здоровых новобранцев подходящего возраста. Отделив их из числа сородичей, сотник тут же принялся ими командовать:

– Стройся по двое!

В это время бабы, наблюдавшие за всем происходящим с тупым удивлением, наконец что-то сообразили, побежали и вцепились в своих сыновей и братьев, еле смогли их оторвать!

Молодые ребята, в лаптях и в длинноруких домотканых рубахах, с застывшим ужасом и непониманием в глазах, то и дело оглядываясь через плечо на своих ревущих в три ручья женщин, но подгоняемые шутками и незлобными тычками дружинников, все же побрели к лодкам.

Выяснив местоположение затерявшихся в глубине леса других соседних весей, сотник быстро приказал десятку дружинников оседлать уже сгруженных с ладей коней и, поставив во главе конного отряда десятника, направил их по тропе в лес. А две ладьи отпустил вверх по течению, к соседним весям. Через пару часов конный отряд доставил нам пополнение в количестве четырех парней и двух бобылей возрастом сильно за двадцать лет. Загрузившись под усилившийся бабский плач, мы с облегчением отчалили от этих поистине печальных берегов.

В других весях изъятие призывного контингента где-то сопровождалось, как и в первом случае, мелкими стычками, где-то шло гладко и мирно. Правда, на третий день пути в некоторых вервях, расположенных выше по реке, наблюдалось подозрительно мало молодых мужчин, поэтому сотник, недолго думая, предложил вместо уношей набрать баб! Подобные предложения быстро вразумляли старост, и «отлучившиеся по делам» мужики быстро находились. Но во всех случаях изъятие из семей новобранцев сопровождалось криками, стенаниями и слезами. Это вызывало у меня на душе тяжелое, гадостное чувство, тем более во много раз усиливающееся, когда ты точно знаешь, что это все происходит лишь благодаря твоей инициативе. Поэтому больше на подобные призывные облавы я ездить зарекся, и без меня есть кому, а нервы надо беречь.

– Южные, степные смерды побоевитее лесных будут, их и учить почти ничему не пришлось бы, даже на конях скакать горазды. А с этими, княжич, у тебя возни куда как больше будет! – на обратном пути рассуждал сотник.

– Это и хорошо, не надо будет их переучивать, – отвечал я, рассматривая своих приунывших и притихших будущих панцирников.

Набором я был доволен – три с лишним сотни парней и бобылей постарше возрастом, и все они не понаслышке знакомы с охотой. Если уж в свое время наши цари сподобились научить маршировать на плац-парадах и воевать пахарей, не имеющих никакого охотничьего опыта и ничего не видевших кроме сохи, то мне справиться с воинской подготовкой этих лесовиков сам Господь Бог велел!

Встал я позже обычного, в последние несколько суток я всласть отсыпался после участия в беспокойной призывной облаве. На моем подворье уже было довольно светло. В конюшне стучал молоток – там, видать, подковывали лошадь, а из хлева предсмертно хрипел подыхающий поросенок, пошедший на убой. В будке утробно лаяла собака, взволнованная происходящим. Стройка тоже застыла. Попадающийся на глаза народ выглядел подозрительно – одет не по-повседневному нарядно, и чувствовалось, что люди настроены на какой-то торжественный лад. После беглого расспроса мои подозрения в полной мере оправдались: сегодня 14 октября, оказывается, у нас большой праздник – Покрова Пресвятой Богородицы.

В народной традиции в этот день отмечалась встреча осени с зимой. Само название праздника народная этимология связывает с первым снегом, который «покрывал» землю, указывая на близость зимних холодов.

Не успел я еще толком позавтракать, как прискакал поддатый гонец от Изяслава Мстиславича. Князь приглашал меня пожаловать к нему на пир в честь праздника.

Волей-неволей пришлось ехать! Кони сопровождающих меня верхом дружинников своими копытами то перестукивали по деревянным мостовым, то чавкали по снежной слякоти. С хмурых, низко висящих свинцовых туч на землю падал снег вперемешку с дождем. Несмотря на это, на улицах города с самого раннего утра было непривычно многолюдно. Сегодня по всем городским скотным дворам хозяева забивали свою скотину – с началом морозов убоину можно длительное время и безопасно хранить не только в ледниках, но и в простых амбарах и сараях. Буксующие в снежном месиве телеги создавали на улицах заторы, усиливая общегородскую сутолоку.

Переправившись по мосту в Старый город, двигаясь по набережной, миновав запруженный народом торг, наша кавалькада оказалась прямо перед княжеским детинцем. Караульные заметили нас еще издали. Медленно открываясь, заскрипели створки ворот. Дежурившие у ворот дружинники при моем появлении, лениво позевывая, нехотя кивнули головами, одновременно при этом здороваясь.

На княжьем подворье, как обычно, царил образцово-показательный беспорядок, по странному стечению обстоятельств только усилившийся с моим отъездом. По истоптанной, пожухлой траве, покрытой грязью вперемешку со снегом, бродили неприкаянные овцы с козами. Здесь же неподалеку, прямо на разведенных на земле кострах запекались огромные части тушей кабанов, оленей, лосей и, возможно, каких-то еще других обитателей леса. Дружинники со своих рейдов привозили не только призывников, но еще и лесную живность. У амбаров с груженых телег пара челядинов стаскивали мешки с зерном. Один дружинник точил весь покоцанный в зазубринах меч о точильный камень.

– Нежка, – обратился я к нему, вспомнив его имя. – Чего мучаешься? Приходи ко мне на подворье, там тебе на точильном круге быстро меч заточат!

– Благодарствую, Владимир Изяславич! Зайду непременно! – при этих словах он вложил меч в ножны. – А то вишь как получилось, на охоте малеко побаловались, вот меч и подзатупился!

– Отца моего видел?

– В гриднице князь! Со вчерашнего вечера с другими своя пирует!

Десятник Твердила, плохо от выпитого держась на ногах, шатающейся походкой направился к сеновалу. Там, под навесом, зарывшись с головой в сене, спали какие-то люди.

Из распахнутых настежь окон дружинной избы пахло чем-то сивушным вперемешку с свежезажаренным мясом. Оттуда же доносились невнятные вопли, бабский заливистый визг, матерные крики, при этом при всем сильно разбавленные громким пьяным пением. Младшая дружина – рядовые гридни, детские и отроки – уже вовсю гуляли и веселились, как могли!

Княжеский терем в разгуле не сильно отставал от дружинной избы. В сенях на лавках валялись и храпели сомлевшие за ночь гридни с боярами. В самой гриднице стоял тот еще духан! Дружина пребывала в разной степени опьянения – некоторые стояли на ногах и что-то громко обсуждали при этом, размахивая руками, – наверное, вспоминают прошедшую охоту. Другие сидели за столом и оживленно обсуждали какие-то важные животрепещущие вопросы. Третьи тоже сидели за столом, но помалкивали, пьяно подперев голову руками. Четвертая категория присутствующих просто и незатейливо валялась на полу, рядом с костями и прочими объедками, разбросанными повсюду.

– Сын явился!!!

Князь в изрядно засаленном и испачканном кафтане встретил меня с широко раскинутыми руками. Пришлось идти к нему обниматься и целоваться, при этом строя умилительную рожу и заодно старательно подавляя в себе чувство брезгливости.

Примерно через час князь отключился, как и большинство присутствующих к этому моменту. Две симпатичные, но слегка наклюкавшиеся челядинки взяли князя «под белы рученьки» и повели в опочивальню. Воспользовавшись благоприятным моментом, я потихому сдернул к себе домой. Сильно напиться и опьянеть я не успел, поэтому у себя можно будет заняться какой-либо продуктивной, полезной деятельностью! Хотя сегодня, как назло, скорее всего, будет не так-то просто уединиться и заняться повседневными делами.

Дело в том, что в ходе своих расспросов я установил, что именно с этого праздничного дня начинались традиционные вечерние девичьи посиделки. Причем их было два вида. На рабочих посиделках заготавливали продукты к зиме, шили, пряли, вязали. На посиделках с гулянием приглашались неженатые парни, и работы заканчивались угощением, пением песен, играми и танцами. С этого дня также брал старт осенний свадебный сезон. Боярские дочери, обычно собиравшиеся у вдовиц, устраивали аналогичные гулянья. Придется как-то отмазываться от присутствия на подобных мероприятиях. Хоть какого-либо интереса принимать участие в этих подростковых сборищах у меня было аж ноль целых ноль десятых!

В тереме князя обнаружились три дворянина. С ними отправился назад в Ильинку.

На обратном пути миновать торг просто так, без задержек, не получилось! К обеду выглянуло солнце, небо прояснилось, а народ потихоньку, что называется, разговелся. Казалось, что на рыночной площади собрался весь город – шумные толпы народа беспрерывно двигались и перемешивались. Мое внимание привлек врытый в землю гладко ошкуренный столб, облитый маслом. На его верхушке красовались сапоги, которые пытался достать взобравшийся на столб парень. Этот горе-добытчик резво сучил ногами, вызывая у собравшегося вокруг народа раскаты смеха, при этом не продвигаясь вверх ни на сантиметр, а, наоборот, плавно сползая вниз. Некоторое время и мы с дворянами верхом на конях постояли в этой толпе, наблюдая за происходящим и хохоча вместе со всеми.

Владельцем этого платного конкурса (все желающие взобраться платили определенную таксу хозяину вкопанного бревна) был известный мне скоморох. Кроме того, саму идею этого довольно специфичного развлечения я сам ему пару недель назад подсказал, будучи в гостях у князя на очередной пирушке. Завидев меня, скоморох собрался было ко мне подойти, но я ему подал знак рукой оставаться на месте. Разговоры с ним разводить не было желания, просто хотелось постоять и посмеяться вместе со всеми зрителями.

Все это время сбившиеся в отдельные группы молоденькие девицы не столько наблюдали за соревнующимися, сколько с интересом разглядывали нашу кавалькаду, строя глазки моим сопровождающим, да и мне, грешному. Дворяне, разгоряченные выпитым у князя, под их томными взглядами порывались принять участие в этом конкурсе, но я их быстро остудил, приказав всем ехать домой. Негоже моим дворянам становиться публичным посмешищем.

У заднепровского терема, поджидая меня, отирались боярские отпрыски. С места в карьер, налетев словно вороны, они взялись меня агитировать, зазывая на вечерние гулянья-посиделки. Своих дворян, желающих принять участие в этих игрищах, я отпустил, но сам на увещевания и уговоры не поддавался, ссылаясь на занятость.

Зато этим же вечером моя аскетичная жизненная позиция нашла живой отклик у церковного клира. Церковь все эти языческие вертепы хоть официально и не запрещала, но уж точно не поддерживала и не одобряла. Поэтому в то время как абсолютное большинство народа – и стар и млад – угарно веселились, я без всякой лишней помпы, скромненько так, отметился присутствием на вечерней литургии в главном кафедральном храме города. Такой самоотверженный поступок заслужил безмолвное одобрение не только среди немногочисленной паствы молящихся, но, что не менее важно, моя персона враз набрала очков в глазах церковного клира во главе с епископом. К слову говоря, великий князь, на контрасте со мной, хорошенько проспавшись днем, весь остаток вечера и всю ночь напролет шумно пировал в своем тереме вместе с дружиной, боярами и прочим, с точки зрения церкви, «нечестивым» людом в лице скоморохов, гусляров и с другими такими же безбожными язычниками.

В первых числах ноября берега Днепра уже покрылись ледяной коркой. Проходимой для лодей оставалась лишь относительно чистая стремнина. Ломая веслами первый хрупкий лед, мы спешили попасть из столицы княжества в Гнёздово.

Гнёздово встретило нас не прекращающейся ни на один день стройкой. Часть пополнения все еще ютилась в палатках и землянках. На всех просто не хватало выстроенных деревянных казарм-бараков. Совсем поникшие и промерзшие от осеннего дождя призывники в срочном порядке возводили себе жилье – рубили и шкурили лес и под руководством опытных плотников сооружали длинные жилые клети казарм. Непросушенный лес, конечно, не самый лучший стройматериал, но продолжать жить в привычных им землянках была бы не самая удачная идея. Советской армией достоверно установлено, что сознание перестраивается на новый лад гораздо быстрее, когда бывшего крестьянина окружают совершенно непривычные и невиданные ранее бытовые условия. Скученные казармы для жителей весей, состоящих из десятка домов-полуземлянок, это самый настоящий футур-шок! Поэтому я и стремился перед началом учебы всех их обязательно расселить по казармам.

Вместе со мной прибыла очередная группа рекрутов в количестве двух сотен человек. В срочно достраиваемых гнёздовских казармах, а также во временно реквизированных на нужды армии складских помещениях разместилось более двух с половиной тысяч новобранцев. Еще пять сотен должны вскоре прибыть с верховий реки Сож. В общей сложности до начала ледостава их число должно быть доведено до трех тысяч. И на этом до осени следующего года всякое новое рекрутированние будет приостановлено. Кроме того, по плану уже этой весной существенная часть призывников будет списана вовсе или переведена в резерв – в так называемую «посошную рать». Согласно моим замыслам, одобренным Изяславом Мстиславичем, главное предназначение «посохи» – это временная мобилизация на случай всевозможных ЧП. В боях посошная рать будет применяться только в крайних случаях, она больше будет рассчитана для несения гарнизонной службы или для установления контроля на оккупированных территориях.

Ныне используемым для схожих целей городским полкам я ни на грамм не доверял. Они не только слишком преисполнены излишней демократичности и самоуправства, переходящих в лихую вольницу, но, что самое неприятное, городовые полки были подвержены гипертрофированному влиянию со стороны местного земского боярства, являясь явно или скрытно проводниками их интересов. А, как известно, интересы боярства и князя далеко не всегда и во всем совпадают, скорее наоборот, особенно в моем случае.

Сдав новобранцев с рук на руки, я поехал на свое подворье. В Гнёздово добыча глины в карьерах полностью прекратилась, частично остановились кирпичные производства. Но жизнь на этом не замерла, продолжая по-прежнему бить ключом. Всего за полгода гнёздовский посад очень сильно преобразился, его было попросту не узнать. Разросшись раза в два, он и сейчас продолжал отстраиваться и далее увеличиваться в размерах. И это не считая моего подворья, производств и казарм! Вот и сейчас отовсюду слышался перестук топоров, на обочине были свалены ошкуренные бревна, сновали туда-сюда плотники с лесорубами.

Пахло едким дымом кострищ. Повсюду из-под навесов крыш, покрытых дранкой и белесым инеем, поднимались дымы очагов – хозяева протапливали свои жилища и готовили пищу. Как это часто бывает, сапожники были без сапог. Печи местные жители продолжали строить по старинке – из речной гальки с глиною, а трубы – из желобов бревен. Но оно и не удивительно, весь производимый здесь кирпич уходил на мои многочисленные строительные проекты, совсем не поступая в свободную продажу.

Под ногами сновавшего повсюду народа поскрипывал первый свежевыпавший снег. Кстати, насчет ног, обуты люди были по большей части в лапти и теплые холщовые портянки. Те, кто побогаче, гордо вышагивал в чем-то похожем на кожаные онучи. Сапоги были привилегией аристократии. Что меня удивило, так это полное отсутствие валенок, странно, но факт! О такой дешевой, удобной и практичной обуви здесь никто и слыхом не слыхивал. Потом, поднапрягши память, я выудил из ее бездн информацию о том, что валенки на Русь как раз монголы завезли. Непорядок! Как производят войлок, я видел в одной телепередаче – ничего особо сверхсложного, если не прибегать к машинным технологиям выделки. В общих чертах техпроцесс под названием «валяние войлока» выглядит следующим образом. Шерсть обдают горячей водой и, прикрыв холстом, мнут руками или навертывают на скалки и катают по полу, пока из нее не образуется одна сплошная масса. Производятся эти манипуляции руками либо машинами. Вот беда! Хоть сейчас создавай рабочую группу для занятия этим нехитрым делом, а деньги, до последней копейки, уже давным-давно все распланированы. А войлок, особенно в условиях зимы, материал поистине стратегический! Это не только валенки для пехотинцев, но и теплые войлочные палатки.

– Вертак! – окликнул я едущего по соседству, правда, на треть лошадиного корпуса поодаль от меня, дворянина. – Как-то слышал я, что торговые люди боярина Бориса Меркурьевича недавно привезли ему целую лодью шерсти из Переславля-Южного.

– Верно, княжич! Он шерсть немчинам перепродает!

– Отплывай-ка ты в Смоленск, пока лед не встал, да пригласи ко мне в гости этого боярина, если он еще не успел шерсть продать!

– А если продал?

– Тогда найди и привези того, у кого шерсть есть!

– Зачем далече ехать?! – встрял десятник Клоч. – Вертак, состриги лучше шерсть с Нефёда!

Все засмеялись, а дружинник недобро покосил взгляд на остряка.

– Когда отплывать повелишь, княжич? – шутку дворянин проигнорировал.

– А прямо сейчас, чего тянуть! Бери гребцов – и дуйте назад.

Распрощавшись с отбывшими, я продолжил инспекционную поездку по посаду и, быстро проскочив посадские огороды, въехал в рабочий поселок (выселки). Здесь в отапливаемых бараках были размещены иногородние и прочие бездомные рабочие моих заводов. Необычный по здешним меркам поселок вольно раскинулся частью вблизи глиняного карьера, некоторые бараки были вынесены поближе к расположенным по соседству от карьера кирпичному производству и химическим мастерским. В гнёздовском посаде собственными домами обзавелись высокооплачиваемые мастера Авдиевой артели, главные ответственные лица химпроизводств, прочие вольнонаемные мастера. Все остальные свежесрубленные посадские дворы принадлежали и вовсе сторонним мне и моим производствам людям. Гнёздово как-то незаметно и быстро стал точкой притяжения слетевшегося сюда из разных мест ремесленного люда. Новые жители, как то кожевники, пекари, квасельники и иже с ними, переселились сюда, чтобы обслуживать потребности населения города, резко скакнувшего в своей численности. Куда деваться – мультипликативный эффект действен и в Средневековье!

Ночью в моем княжеском тереме-пятистенке плохо спалось, донимали клопы. Почесываясь, я поднялся, натянул кафтан, надел сапоги. В сенях стояла бочка с квасом, зачерпнув квас берестяным ковшиком, быстро опорожнил его содержимое. За дверьми слышались голоса, кто-то с кем-то разговаривал. Вышел на крыльцо. На улице стояла непроглядная темень, но ближе к воротам был разожжен костер. Разговаривающих я узнал. Это были Вертак, держащий за уздцы коня, и двое дежурных гридней, о чем-то с ним споривших.

– Ты, Вертак, о чем толкуешь! Княжича ему треба разбудить! Иди вон лучше в баньку, согрейся!

Понятно, если дворянин так быстро вернулся, значит, боярин шерсть еще не успел продать.

И мое предположение оказалось верным. Уже к обеду этого дня в Гнёздово прискакали люди боярина Бориса Меркурьевича во главе со своим шефом. Раскланявшись друг с другом, я немедленно приступил к обработке боярина.

– Боярин Борис Меркурьевич, предлагаю тебе, совместно со мной, заняться одним прибыльным делом.

– Слушаю тебя, Владимир Изяславич, со всем вниманием и почтением!

– Что тебе известно о войлоке?

– Кошма, что ли? – увидев подтверждающий кивок с моей стороны, боярин продолжил: – Слышал, что степняки для сугрева обкладывают его вокруг своих юрт. Из него еще делают потники, подметки для седел, одежу какую-то свою, еще ковры, но они не больно лепые, особенно по сравнению с персидскими.

А боярин оказался в этом деле довольно просвещенным.

– А сам чего шерсть регулярно продаешь, а войлок не выделываешь?

Боярин задумался: действительно, почему?

– Да как-то не сподобился, – растерянно протянул он, а потом нашелся, что добавить: – Да и товар ентот басурманский и малоценный.

– Ой ли! – усомнился я. – Конечно, боярам войлоковые ковры ни к чему, лучше и краше, конечно, тканые персидские. А те же смерды и ремесленники, я думаю, с радостью бы их покупали. Или дружина в зимнем походе вместо дорогих сукновальных палаток могла бы использовать не только дешевые, но и теплые войлочные.

– Наверное, – неуверенно протянул боярин.

Вот что значат стереотипы, подумал я. Вбили себе в голову, что войлок басурманский, значит, русскому человеку его использовать невместно и зазорно.

– Действительно, княжич, я как-то и не думал, что войлок на Руси пользителен хоть для кого-то будет, мы ж не нехристи копченые! А сейчас над твоими словами думаю – и верно ты глаголешь, хорошая вещь войлок – теплый и дешевше сукна.

– Прежде чем продолжим разговор, ответь, ты согласен организовать со мной войлочное предприятие на паях?

– Каковы условия? – сразу подобрался боярин.

– Я так понимаю, что своими силами ты войлок изготовить не сможешь?

– Ну, ежели только в будущем году, и то если удастся найти в южном порубежье знающих людей и посулами сманить их в Смоленск.

– Мастера-суконщика или хотя бы подмастерья сможешь нанять?

– У меня в закупах таковой имеется!

– Еще лучше. Я в общих чертах представляю, как выделывают войлок. Надо будет с твоим закупом встретиться и обсудить это не особо сложное производство.

– Ладноть! Хоть сегодня! – загорелся боярин.

– Не будем гнать коней, Борис Меркурьевич, мы пока ни о чем с тобой толком и не договорились. Так вот, продолжим разговор. Сразу у твоего мастера может и не очень хорошо получиться, тут надо, как и в любом другом деле, развить в себе нужный навык, ловкость и чутье, без этого никак. А так там, в валянии шерсти, ничего сложного нет. Если бабы степнячки с таким ремеслом справляются, то, думается мне, русский мастер и подавно не подведет.

– Не должен! Сукно со своими помощниками он делает неплохое, правда, грубоватое по сравнению с немецким, но зато прочное! – с гордостью в голосе похвалялся боярин достижениями своего закупа.

– Тогда, Борис Меркурьевич, слушай мои условия…

В итоге сошлись с боярином на следующем. В обмен на 49 процентов паев нашего с ним совместного войлочного СП боярин не только отдавал мне свою шерсть, но и согласился взять на себя все прочие расходы, в том числе строительные, по персоналу предприятия (для ручной промойки, разрыхления и уваливания шерсти понадобятся шерстобиты и шаповалы) и по закупке необходимого оборудования (гребней с железными зубьями и простого лучка со струнною тетивою – для взбивания и разрыхления шерсти). А чего такого? Нормальная схема получилась, его деньги – мои технологии и гарантированный госзаказ в придачу!

Войлочное производство решили развернуть в нескольких километрах к югу от Смоленска, в южном форпосте столицы, в Воищине – укрепленном городке, являющемся еще и родовым гнездом этого боярина.

Обмыв заключенную сделку, оформленную пока только в виде рукопожатия, и плотно закусив, мы продолжили прерванный деловой разговор.

– А как ты думаешь, боярин, будет ли у мизинного люда пользоваться спросом войлочная валяная обувь, или валенки, которые будут такие же теплые, как меховые онучи иль сапоги, но намного их дешевле?

Боярин в очередной раз подвис.

– Думаю, будет! Нет, уверен, что будет!

– Значит, кроме валенок, палаток мы будем изготавливать верхнюю одежду – вроде бурок, шапки, не будем забывать о подметках для седел. Думаю, стоит заняться выделкой простых и окрашенных моими красками ковров разных видов – напольных, настенных.

– О-о-о!!! – громко обрадовался боярин. – Это замечательная мысль, Владимир Изяславич! Если войлочные товары твоими красками крыть, то они сразу в цене многократно прибавят!

– Должен быть сегмент дорогих товаров – искусно сделанных и покрашенных, а также дешевых – грубой обработки и некрашеных!

– Все верно! – не раздумывая, согласился боярин с рацпредложением, начав витать где-то высоко в облаках.

Плюнув на все свои первоначальные планы, уже на следующий день мы с боярином и нашими свитами укатали в Воинщину. Не терпелось мне поделиться своими теоретическими познаниями в валяльном деле и поучаствовать в организации производства. Боярину было еще больше невтерпёж, расписанные перспективы чуть ли не повсеместного использования на Руси войлока его просто окрыляли, не давая спокойно сидеть на месте.

Возвратился я обратно в Гнёздово от боярина Бориса Меркурьевича через четыре дня, сразу после того, как у его суконщика, быстро освоившегося в новом деле, стало получаться скатывать войлок приемлемого качества. По пути назад завернул в Смоленск, требовалось отчитаться перед князем, куда и зачем я мотался.

И вот теперь, наконец-то прибыв в Гнёздово, я сам себе дал обещание сосредоточиться хотя бы пару месяцев только на своей рождающейся в муках армии. «Колдовству» в химических мастерских, металлургическим печам и прочим делам купеческим отныне я посвящал не более пары часов в день, все остальное время стараясь проводить с новобранцами и их командным составом. Командиров, набранных из княжеских дружинников, тоже приходилось кое-чему учить в методическом плане, так как задуманная мной подготовка будущих ратников сильно отличалась от распространенной здесь практики.

Первые дни КМБ заставили меня сильно понервничать и усомниться в своей затее. «Какие, к черту, могут быть стройные шеренги и ряды, если они валются как неваляшки?!» – думал я про себя, гладя на покрытых с ног до головы грязью новобранцев.

Десятник Клоч, получивший в моей доморощенной армии звание полковника, разорялся криком:

– Полк, бегом!

Сброд, иначе их нельзя назвать, с трудом побежал по полю.

Мы с новоявленным полковником поскакали рядом на конях.

– Полк! Стоять! Разом поворот налево!

От этой команды случился массовый завал. Призывники стали натыкаться друг на друга и повалились в грязь, образуя безразмерные кучи.

– Поймите, дурни, – не выдерживаю я, встревая в учебный процесс, когда с горем пополам восстанавливается относительный порядок. – Вы падаете оттого, что по команде «стоять» кто-то сразу останавливается, кто-то продолжает бежать и натыкается на спину остановившегося, оттого вы и падаете. Поэтому, чтобы этого не случилось, в следующий раз, как услышите команду «стоять», каждый из вас делает два шага, одной ногой, второй, и останавливается, замирая на месте. Далее слушаете новые команды, что вам надо сделать: повернуться направо, налево, перейти на шаг, лечь на землю или подпрыгнуть, все, что скажет ваш командир.

– Правильно княжич говорит, – поддержал Клоч, – если вы так завалитесь перед лицом врага, не сохранив строй, – вас всех мигом перебьют, не успеете и глазом моргнуть!

Попрощавшись с полковником, я напоследок ему сказал:

– До начала лета боевого оружия получить не сможете, кроме луков-однодревок, но они от тисовых будут сильно отличаться.

– Видел я, княжич, эти твои саженные луки. На конях с такими, конечно, не повоюешь, а вот пешцы с ними управляться смогут, – спокойно отреагировал на мои слова Клоч. – Пока рано им оружие настоящее выдавать, а то поубиваются. Бывалые дружинники, назначенные сотниками или, по-твоему, ротными, и те приноровиться сразу к твоим тактическим построениям и перестроениям не могут, что уж о смердах говорить!

Хоть Клоч и был изрядным балагуром, но прекрасно понимал, когда и с кем шутить, а когда этого делать лучше не стоит. Парень явно дружил с головой, и ему было интересно все новое и необычное, а такого добра вокруг меня было хоть пруд пруди. Командирами второго и третьих учебных полков я поставил десятников Бронислава и Малка, а их заместителями Аржанина и Твердилу. Штатные должности девяти комбатов и двадцати семи ротных заняли рядовые гридни князя.

– В следующий раз привезу вам трубы и барабаны. Трубами будете команды дублировать, а под барабаны будет удобно ходить в шаг, при плотных построениях.

– Вот это дело, княжич! Привози побыстрее! – обрадовался Клоч.

– Ладно, бывай, полковник! – особо выделил новое звание Клоча в моих войсках.

– Да какой там полковник, Владимир Изяславич! – смущенно махнул рукой Клоч, но новое звание ему явно нравилось, хоть это он и пытался скрыть.

Вообще, первый месяц выдался тяжелым не только для меня, но и для дружинников-командиров, приноравливающихся не только к новобранцам, но и к новым требованиям, предъявляемым к их подготовке. Не обошел своим вниманием и теоретическую подготовку, раздав им специально выточенные деревянные «учебные кубики», каждый из которых обозначал человека (например, пикинер, взводный, вестовой и другие) или целое подразделение (например, рота, батальон, полк). Переставляя по столу эти кубики, «офицеры» учились разворачивать маршевые колонны в роты, батальоны и полки, уяснять для себя иные перестроения и движение подразделений на поле боя.

Ну, а особенно тяжелым, что вполне естественно и объяснимо, прошедший месяц стал для оторванных от сохи землепашцев. Это, в общем-то, не было для меня новостью, так бывает во всяком новом деле. Рано или поздно тело призывников адаптируется к новым нагрузкам, у кого это не произойдет – тех просто спишем. А вот переформатировать в нужном ключе голову у бойцов – задача намного сложнее. Ведь воин мыслит совсем не так, как крестьянин, и знания ему нужны совсем другого рода. Для успешной перестройки психики нужно особое, пограничное состояние сознания. По своему опыту я знал, что быстрее и эффективнее всего подобное душевное состояние достигается на войне или при тягчайшем психофизическом изнеможении. Мой жизненный опыт утверждал, и я с ним благоразумно соглашался, что именно тогда, когда тебе приходится себя ломать, превозмогая вся тяготы, не только закаляется твой характер, но и меняется само мышление, отношение к жизни, восприятие мира. Без этого внутреннего перелома весь распорядок службы, все хитрые перестроения просто не приживутся. А вдалбливаемая служба и вся военная наука в должной мере не въестся в кровь, и толку от нее будет х… да не х…! А значит, в экстремальной ситуации боец не осмысленно, отринув всю ратную науку, будет действовать лишь на вложенных в него природой животных инстинктах. Поэтому на войне сходные по численности и вооружению ветераны всегда бьют не нюхавших пороху салажков. Но весь трагизм ситуации в том, что времени на получение боевого опыта у нас просто не оставалось! И если быстро не удастся создать действующий военный механизм, то уже через четыре-пять лет монголы просто придут, увидят и победят. Поэтому лично для меня война уже началась, и я не разводил попусту сопли, требуя от дружинников тренировать пехотинцев жестко и решительно! Не брезговал даже травмоопасными учебными боями. Необстрелянные бойцы хотя бы в них могли набраться хоть каким-то суррогатом слабого подобия так необходимого им военного опыта. Альтернатива пролитию крови только одна – пролитие ведер пота.

Исходя из вышесказанных соображений, я начал КМБ со старой доброй изнуряющей общефизической подготовки. И началась потеха – многосуточные пешие переходы чередовались забегами по пересеченной местности, прерываемые лишь несколькими часами на сон. Эти многочасовые забеги очень быстро превращали вчерашних лесовиков в живых роботов, полностью послушных воле командиров. Секрет такого метаморфизма прост – у бойцов просто не оставалось ни моральных, ни физических сил что-то обдумывать и как-то действовать самостоятельно. Пехотинцы уже через несколько дней стали напоминать дрессированных зомби с красными глазами и вмиг осунувшимися лицами. Нестроевые разговоры были полностью вытеснены гипнотизирующим, ритмичным боем барабанов и громкими звуками труб. А вся их мыслительная деятельность свелась лишь к тому, чтобы услышать и быстро, дабы не заставили принять положение «упор лёжа», исполнить приказ своего командира.

За первый месяц вокруг Гнёздова новобранцы нарезали десятки кругов. Они, стиснув зубы и мобилизовав все свои силы, преодолевали буераки, форсировали мелководные препятствия в виде речки Свинцы, утопали в грязи, промокали до последней нитки в ливнях, замерзали в стужу, задыхались после марш-бросков и заваливались спать, едва успевая снять с ног окровавленные от мозолей портянки. Но зато уже летом тридцатикилометровый дневной переход воспринимался ими как отдых от службы. Но это будет потом, и вовсе не главное. Сейчас же, измотанные до основания, вымазанные в грязи, промокшие до костей под проливными дождями, напрочь забывшие, что такое сон и сытое брюхо, пехотинцы медленно, но верно превращались в податливую глину, из которой можно было вылепить всё что душе угодно.

К 1 января, ознаменованному внезапно обрушившимися на княжество лютыми морозами, было потеряно или комиссовано до одной трети первоначального воинского набора. Большинство этого контингента просто сломалось, не выдержав всех этих тягостей; они были морально обанкрочены, распространяя вокруг себя депресняк, как заразную болезнь, – их нужно было срочно удалять из коллектива. Многие из выбывших получили травмы, не совместимые с дальнейшим прохождением службы. Были и погибшие от простудных заболеваний и от различных инцидентов, свойственных выбившимся из сил людям. Некоторые, смалодушничав, ушли в самоход – сбежали неизвестно куда.

Зато сохранился и выявился костяк, на который можно было «нарастить мясо» и дальше с ним успешно работать. Выдержавшие все эти двухмесячные издевательства, показавшиеся, должно быть, им дольше всей прожитой до этого жизни, они стали морально и физически готовы к дальнейшей службе, а главное, открыты всему новому. Без этого было никак не создать самостоятельный род войск – тяжелую пехоту. Потому как основа основ панцирной пехоты, ее краеугольный камень – это строжайшая дисциплина! Иначе ныне главенствующая на поле боя конница своими манёврами и натиском просто расстроит строй, превратив пехотинцев в беззащитные, но чертовски дорогие игрушки.

С наступлением трескучих морозов количество и длительность походов резко сократились. Бойцы уже успели достигнуть нужной кондиции, требовалось сменить направление подготовки. К тому же встали лесопилки, до конца не выполнив мой заказ на широкие охотничьи лыжи, без которых было затруднительно передвигаться по выросшим сугробам. Поэтому большую часть свободного времени пехотинцы стали проводить на расчищаемых от снега плац-площадках, отрабатывая под непосредственным командованием командиров-дружинников и моим въедливым присмотром и консультированием различные экзерции.

Творчески переработанный в местных условиях КМБ, с поправкой на временное отсутствие доспехов и вооружений (кроме тупых копий, щитов из досок да луков-однодревок), приобрел следующие черты. Во-первых, как уже говорилось, появились ранее не практиковавшиеся беговые занятия. С началом сильных морозов, вместо изнуряющих пеших многокилометровых переходов и марш-бросков бойцы стали ежедневно нарезать круги по подмерзшему полю. Растренировываться, терять полученные осенью навыки было категорически противопоказано. Беговые дорожки с тренировочными полями начинались сразу за казармами. Во-вторых, пытались проделывать всевозможные перестроения, при этом синхронно двигаясь. Вскоре пехотинцы шагали не как им вздумается, а строго выверенным и размеренным шагом. Походные колонны отрабатывали развертывание в боевой порядок, затем перестраивались в походный. Учились правильно формировать боевой строй. В-третьих, дружинники тренировали бойцов правильному обращению с пехотным щитом. Необходимо было добиться, чтобы в сомкнутом строю правый край щитов каждого из ратников упирался в левый край щита напарника, стоящего справа. Такое построение во много раз прочнее, чем когда щиты меж собой не соприкасаются. При этом учились орудовать тупым копьем. Ну и как изюминка, проводились учебные бои развернутых колонн друг с другом. Отрабатывали удары и защиту, в том числе попытки условного противника, в виде собранных в общую колонну отцов-командиров, разбить единый слитный строй и ворваться в ряды копейщиков и стрелков.

Новые, неизвестные здесь тактические схемы и приемы пешего боя, высокий уровень взаимодействия между подразделениями прямо на глазах удивленных дружинников, постепенно, день ото дня, рождал новый, несокрушимый и одновременно податливый командам пеший строй. Я его строил, во многом опираясь на канувшие в Лету традиции римских легионов, переосмыслял опыт македонян, швейцарцев, испанских терций, англичан эпохи Столетней войны, обширную практику XIX века. Поэтому в состав батальонов и рот я ввел панцирных пикинеров, наподобие швейцарцев и испанских терций, добавил арбалетчиков. Но самой массовой основой любого моего подразделения становились лучники, вроде английских, но дополнительно вооруженных бердышами и защищенные ранцами-колчанами от вражеского обстрела. Тяжеловесно, конечно, получится, да деваться некуда. Но, повторюсь, всего этого вооружения и доспехов еще не было, все отрабатывалось и натренировывалось в лучшем случае на упрощенных учебных моделях.

В моих глазах непосредственный боевой контакт, практиковавшейся римлянами, проигрывал бесконтактному методу ведения боя, когда вражеская сила в массе своей уничтожается или выводится из боя еще на подступах к подразделению, многократно ослабляя свой натиск. Вот как раз для этой цели мне и нужно много лучников, вооруженных горами стрел. Перед ними будет поставлена задача вести частую, неприцельную стрельбу по площадям – по месту скопления вражеских войск, изматывая их еще на подходе. Прицельную стрельбу по хорошо защищенным целям брали на себя арбалетчики. А первоочередной задачей наружных шеренг пикинеров будет своими длинными копьями останавливать конные атаки. В ближнем бою, если до него дойдет дело, пикинеры должны были бросать свои пики и браться за мечи, действуя в этой ситуации не в одиночку, а при посильной поддержке вооруженных бердышами лучников, помогающих из задних шеренг своим впередистоящим копейщикам.

Главным в учебе было научиться не просто стрелять и колоть, а умело взаимодействовать при маневрировании на поле боя. Для этого требуется слушать, понимать и единообразно исполнять команды и приказы своих командиров, продублированных, в зависимости от уровня командования, звуками труб, барабанов или еще неизвестной здесь флажной сигнализацией. Если медведя можно научить ездить на велосипеде, то, дай бог, и с русскими мужиками как-нибудь сумеем управиться. Чтобы они не как раньше, очертя голову, бросались в бой, а подходили к этому делу вдумчиво, с холодной головой, применяя полученные навыки и, опять же, слушаясь своих командиров.

Забегая вперед, скажу, что уже наступившим летом прогресс был заметен и невооруженным глазом, даже неспециалисту. Пехотинцы отрабатывали все манёвры и перестроения, доведя их до автоматизма. Здесь проблема выявилась в другом, она кроилась в головах некоторой части командного состава. Хоть порученное им дело они и добросовестно исполняли, но не совсем понимали, зачем нужны все эти излишества. Многие из них искренне считали, что задачей пехоты является, до конца выполняя свой долг, честно умереть под копытами вражеской конной дружины, выбив при этом из строя как можно больше всадников. Ну хоть ты убей, не верили они в воинские доблести вчерашних пахарей. Они всерьез считали, что забавляться по воле княжича в потешных боях – это одно, а настоящая война – нечто совсем иное. Отчасти я с ними был согласен, но лишь отчасти.

Здесь, как я успел заметить, у людей было плохо развито абстрактное мышление и воображение. Причина, наверное, в отсутствии практики – ни художественных книг, ни фильмов и в помине не было. Дружинники видели собственными глазами, как бьются на поле брани городские полки, состоящие из ополченцев, и считать, что посоха княжича явит что-то сильно отличное от когда-то виденной ими картины, у них не было особых оснований. Они по себе знали, что вся учеба в первые минуты боя напрочь вылетит из головы, а этого времени будет достаточно, чтобы той же коннице успеть вломиться в лелеемые княжичем построения и всех там сокрушить, изрубить и вогнать по уши в землю. Добавляло красок в эту безрадостную картину мира и отсутствие у моих пехотинцев брони. Хотя я и предупреждал всех командиров, что как минимум пикинеры будут в следующем году все одоспешены. Тоже до поры до времени в мои слова особенно не верили. Но стоило лишь начаться поставкам вооружений и доспехов, как многие неверующие Фомы запели на тональность ниже.

Масло в этот костер пренебрежения хорошо добавляли наезжающие в Гнёздово дружинники, во главе с самим князем. Больше полугода они тоже лишь кривили губы, с плохо скрываемым презрением разглядывали моих пехотинцев. Сквозь призму своего высокомерия в моих бойцах они видели лишь смердов, сжимающих в руках тупые палки, натягивающих слабые детские луки и одетых в залепленную грязью одежду. Согласен, со стороны такая «панцирная» пехота мало на кого могла произвести хорошее впечатление. Но внимательным людям, дружащим со своей головой, стоило лишь приглядеться, как им открывалась скрытая от глаз простого обывателя картина. Лишь профессионалы с большой буквы могли заметить под неряшливыми хламидами великолепную управляемость и слаженность новых войск, во всём послушную воле своих командиров. И, к моей радости, некоторые дружинники князя все это подмечали, а я, в свою очередь, подмечал этих незашоренных стереотипами личностей, на перспективу, так сказать…

В общем, до первых настоящих боестолкновений скептиков в стане пехотных командиров хватало с избытком все эти месяцы. Правда, их пропорция постоянно снижалась. Особенно заметно это произошло, когда стали практиковаться учебные конные атаки на выстроенные батальоны. После одного такого знаменательного дня дружинники изумленно смотрели друг на друга, не веря в произошедшее, когда все их попытки прорваться и разметать строй безнадежно разбивались о выстроенную перед ними стену щитов. В тот день был нанесен сокрушительный удар по мировоззрению очень многих заядлых скептиков. Но окончательно их сомнения смогла развеять только война.

Но до того показательного учебного боя с конницей князя оставалось еще больше года. Сейчас же мне лишь остается, стиснув зубы, так как что-то доказывать взрослым, многоопытным ратным мужам – гиблое и бесперспективное дело, тихой сапой заниматься селекционной работой среди самого командного состава. Тех немногих дружинников, кто сумел по достоинству оценить мои инновации в военном деле, я примечал, повышал их в званиях посредством Изяслава Мстиславича. Он-то представлял, к чему я стремлюсь и чего следует ожидать. Я ему в частых разговорах на эту тему в красках расписал, что именно хочу выстроить из пехотинцев. Обрисовал все открывающиеся после этого перспективы и широкие возможности. Поэтому князь сам палки в колеса мне не вставлял и другим не позволял, за что я ему был искренне благодарен.

Но что делать с остальными командирами-скептиками, я не знал. Пришел лишь к единственному безотказному мнению, что война план покажет. Хоть командиры и не верят в своих подчиненных, но особо этим своим мнением не бравируют, лямку свою тянут, приказы и мои закидоны слишком яро не оспаривают – и то ладно, и то хлеб! Раскидываться даже такими сомнительными во всех смыслах слова кадрами не стоит. Хорошие «офицеры» тоже на дороге не валяются и под деревьями не растут. И среди рекрутов стали проявляться самородки, повышаемые в званиях до звеньевых, десятников и взводных. Во все времена и во всех армиях мира в опытном младшем командном составе всегда существовала и существует острая потребность. Это тот самый костяк, на котором держится любая армия. Ну а то, что им слегка не хватает опыта, – не беда, дело наживное!

С установлением на Днепре ледостава, к «лапотным» войскам княжича стало проявлять интерес, впрочем, быстро угасший, смоленское боярство. Начавшие было приезжать на «смотрины» новых войск бояре сразу получали от ворот поворот. К подобному необходительному отношению в Гнёздово к их персонам они, правда, стали привыкать еще с минувшего лета. Так как все кирпичные, а особенно химпроизводства были закрыты для посещения посторонними лицами без каких-либо исключений. А ведь когда-то желающих поглазеть да побродить среди цехов было навалом! Аналогичный облом любопытных бояр поджидал и в случае пехотных батальонов.

Мало того что казармы располагались на отшибе и с одной из сторон были прикрыты сосновым бором, так еще были выстроены таким образом, что образовывали внутренний непросматриваемый двор (плац). И зимой именно на плацу большую часть времени проводили пехотинцы, отрабатывая перестроения и различные приемы владения оружием. Единственное, что бояре и их соглядатаи могли усмотреть, – так это разве что походы пехотных батальонов по окрестным лесам и полям. Но одетые в крестьянском стиле пехотинцы, вооружённые учебным оружием, просто по определению не могли произвести на постороннего наблюдателя положительного впечатления.

Поэтому неудивительно, что к военным забавам княжича бояре охладели очень быстро. Они в массе своей до первого реального боестолкновения наивно считали гнёздовских пехотинцев слабее даже смоленского городского ополчения, не говоря уже про земское боярское войско. А я и рад стараться! Баловство, говорите, княжич у себя в Гнёздове затеял? Все верно, так оно и есть! Кто из нас не без греха?!

Самые умные и дальновидные бояре насторожились лишь спустя полгода, когда металлургический завод начал поставлять свою продукцию военного назначения. Благодаря этому обстоятельству стало возможным начать вооружать пехоту, уже во многом подготовленную как физически, так и тактически, положенным ей по штату вооружением и обмундировывать ее в доспехи. Но и то, надо сказать, прозрели лишь единицы. А большая, самая инертная часть боярского сословия еще долго продолжала, ухмыляясь, потешаться над военными потугами княжича. Даже тогда, когда в Гнёздове чуть ли не ежедневно стали раздаваться учебные пушечные залпы, а дружинная конница, налетая на монолитные пехотные построения, натыкалась лишь на тупые копья и сомкнутый ряд щитов, бессильно кружа вокруг ощетинившихся, казалось, вросших в землю пехотных батальонов. Вот что в целом с благоразумными людьми творят стереотипы и как, оказывается, велика инерция мышления, заданная первыми неблагоприятными впечатлениями.

Но к этому боярскому благодушию и я не в малой степени приложил руку. Взять хотя бы ту же дезинформацию с пушками. Огнестрельное оружие требовалось как-то дезавуировать и скомпрометировать. Вот на одном из праздников я и устроил веселый, вовсе не страшный фейерверк с шутихами-хлопушками и яркими конфетти. Ну и как можно после такого представления начать всерьез опасаться всех этих гнёздовских пукалок? В деле-то их никто и никогда из боярского рода-племени не видел. А дружинники имели строгий приказ Изяслава Мстиславича об увиденном помалкивать. Как военноначальника меня всерьез мало кто воспринимал. Но зато как предприниматель, купец, алхимик я пользовался всеобщим уважением и воспринимался как наиважнейший авторитет в этих областях знаний и умений. Но дела-то эти были, по мнению общественности, больше купеческого свойства, весьма далеки от настоящих княжеских. Горожане походя беззлобно посмеивались над княжичем, дескать, не своим делом он занимается. Ну да я был не в обиде, как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним!

А где-то с конца 1234 года мне стало, по большому счету, плевать на мнение боярства и их приспешников. Гнёздовские полки к тому моменту окончательно сложились, вооружились, обретя свою боевую форму, правда, пока еще только потенциальную, потаенную до поры до времени для непосвященных. Но все это ожидало меня еще впереди. А пока меня за глаза, на фоне успехов в торговом деле, стали звать не иначе как «княжич-купец». Чуть позже, на ниве успехов в банковско-ростовщическом деле, прозвище переиначили на Владимира Калиту. Излишней мнительностью я не страдал, поэтому на все это устное народное творчество смотрел сквозь пальцы, продолжая жить по принципу «хоть горшком меня называйте, только в печь не ставьте!»

Несмотря на данный самому себе зарок, больше месяца в Гнёздове мне усидеть не удалось. В начале декабря сбежал-таки на несколько дней в столицу. Денежные вопросы мне не давали покоя и лишали сна.

– Отец, у меня к тебе деловой разговор.

– Слушаю, сыне, опять что-то придумал? – ухмыльнувшись, заинтересованно сощурил глаза Изяслав Мстиславич.

– Через Смоленск летом проплывал венецианский торговый гость. Мы с ним долго разговаривали, я его о многом сумел расспросить. Более всего меня заинтересовал его рассказ о венецианских банках, по-нашему ростовщических домах. После чего долго обдумывал наш разговор. И вот сейчас, когда заработало бумажное производство, самое время дать ход новой для Руси идее – купцов-ростовщиков организовать в «Ростовщический дом» – Ростдом. Смоленские ростовщики образуют центральный Ростдом, ростовщики в других городах княжества – отделения центрального смоленского Ростдома. Центральный Ростдом будет иметь большую часть паев в отделениях других городов княжества, а большую часть паев самого Ростдома будет контролировать СКБ – Смоленский княжеский банк.

– Грехи мои тяжкие. Единственный наследник хочет податься в ростовщики, стать менялой! – с изрядной долей притворства взмахнул князь руками.

– Непосредственно этим делом будут заниматься другие люди, а я лишь сверху за ними присматривать и руководить. Слышал я, что и Владимир Мономах не чурался ростовщичества. Пример, согласись, достойный подражания! Первым делом я хочу организовать СКБ. Управляющими в нем поставить дворян и их учеников, прилежных в учебе, знающих новую цифирь и грамоту. А затем вплотную займусь ростовщиками, пожелавшими вступить в Ростдом. Со временем количество банковских отделений Ростдома будет увеличиваться…

– Не многие отцы захотят, чтобы их дети в ростовщики подались, – неожиданно прервал мои рассуждения Изяслав Мстиславич.

– Умные возражать не будут, в крайнем случае из твоих тиунов кого поставлю, – нашелся я с ответом.

– Ладно! – недовольно стукнул ладонью по столу Изяслав Мстиславич. – Ты по делу говори, чем твой «банк» будет заниматься и при чем тут производство бумаги?

– Первое. СКБ будет производить серебряную и золотую монету.

Изяслав Мстиславич при этих словах оживился, но я тут же охладил его пыл:

– Но это будет возможно лишь после запуска металлургического производства. Не раньше чем через год.

– А откель у тебя серебро да злато возьмется? – ехидно сощурившись, спросил Изяслав Мстиславич.

– Поживем – увидим, можно будет также начать штамповать медные деньги, установив выгодный для нас обменный курс серебра к меди. Этот вопрос можно будет позже обдумать, не суть важно. Ввести медную монету в торговый оборот, собирать при помощи нее налоги, что сразу же повысит к ней доверие. А штамповать-то ее сможет только СКБ и в любом количестве. Особо следя, кроме фальшивомонетчества, еще и за тем, чтобы не вызвать переизбыток медной монеты, иначе она мигом обесценится!

Изяслав Мстиславич сильно задумался, а я продолжил «ковать железо».

– Второе. Надо будет принять закон, что только СКБ сможет чеканить деньги (в том числе медные) и производить ценные бумаги, такие, например, как векселя-расписки, снабжая ими тот же Ростдом. Ну и третье, через несколько лет для популяризации векселей можно будет принять закон, что все торговые операции на сумму свыше десяти гривен должны осуществляться посредством векселей.

– Не пойму я, зачем тебе этот Ростдом сдался? Нечего тебе с ростовщиками связываться, хочешь организовать княжеский банк – пожалуйста! Но без всяких ростовщиков и Ростдома обойдешься! – сказал, как отрезал, Изяслав Мстиславич.

– А то, что большинство смоленских ростовщиков – это боярские холопы с челядинниками, тебе, отец, известно? Зачем нам с боярами друг другу оттаптывать ноги, наживать себе лишних врагов, если можно с ними объединиться, создав Ростдом?! Ведь мой СКБ, если он займется всеми ростовщическими операциями, запросто сможет разорить всех прочих мелких ростовщиков. А за спинами неприметных ростовщиков и менял стоят, как тебе, наверное, известно, богатые и влиятельные боярские дома. Все подгребать под себя опасно и недальновидно, – продолжил я развивать тему. – Нужно уметь делиться с влиятельными людьми, и они к тебе сами потянутся, будут тебе поддержкой и опорой, а не обездоленными тобой врагами. Богатей сам и давай возможность богатеть другим. Я уже не говорю о том, что, сотрудничая с купцами-ростовщиками, я смогу быстро обзавестись подготовленными кадрами, знающими все тонкости ростовщического дела! – окончательно добил я Изяслава Мстиславича, и он под напором таких аргументов был вынужден отступить.

– Сдаюсь! Убедил старика! Откуда ты только все больше новых слов и выражений набираешься? – сам себе задал риторический вопрос Изяслав Мстиславич. – Скоро, глядишь, тебя и русичи понимать перестанут!

– Некоторые слова из греческих книг, некоторые сами собой рождаются, – скромно пожал я плечами.

– Ладно, дальше валяй! Насколько я понял, СКБ будет чеканить монету и выделывать бумажные расписки, кои ты обозвал векселями. Подробней мне изложи! – приказал князь.

– Все очень просто. Купец может сдать в Ростдом деньги в одном городе (к примеру, в Зарое), а вместо денег получить расписку-вексель.

– Слово расписка я разумею, а что это за вексель?

– Вексель в переводе с немецкого означает обмен. Сам знаешь, я и с немецкими купцами особенно тесно общаюсь. Просто вексель, на мой взгляд, звучит благозвучней, чем расписка.

– Название сути дела не меняет, как ты любишь говаривать, – съязвил Изяслав Мстиславич, – дальше продолжай!

– Сразу замечу, первое время все векселя будут именными, то есть в векселе будет указываться конкретное лицо, на какую сумму и кому он выдан. Впоследствии можно будет дополнительно ввести простой вексель на предъявителя. С именным векселем можно поехать в другой город без денег, даже если такого купца ограбят, то он ничего кроме бумажки вексельной не потеряет и в случае ограбления просто вернется назад, где и восстановит вексель в банке, его выдавшем.

– А грабитель, если сдаст вексель в банк, разве не сможет украсть чужие деньги? – спросил Изяслав Мстиславич.

– Воры просто не смогут по украденным векселям получить деньги. Вексель он на то и именной, что выдаваться будет конкретному лицу, с указанием имени, возраста, внешних примет. На крупные суммы можно даже будет пароли, то есть секретные слова, ввести. Так вот, – я продолжил прерванное повествование, – выехав из Зароя, сдав в местное отделение банка деньги и получив вексель, купец, приехав в Смоленск, просто предъявляет вексель и спокойно получает свои деньги. Может получить часть денег (в векселе делается особая пометка), может все. Здесь понятно, что чем больше банковских отделений по княжеству – тем лучше, выше денежный оборот. За перевод денег из пункта «А» в пункт «Б» буду брать вексельную пошлину в размере одного процента от суммы перевода.

– М-да… – неопределённо промычал князь.

– Но таким именным векселем нельзя будет расплатиться с другим купцом. Чуть позже можно будет ввести простые векселя, на предъявителя, без указания имени владельца. Простыми векселями купцы смогут рассчитываться между собой. Но для этого простые векселя должны будут быть хорошо защищены от подделки. Поэтому раньше чем через погода-год их в обращение не удастся ввести. Здесь мне будет особо необходима моя химическая мастерская, может, какой новый краситель в ней изобретут или научатся особым способом выделывать бумажные векселя.

Изяслав Мстиславич сидел, как воды в рот набрал, осмысливая сказанное. Было видно, что векселя и их оборот для него темный лес.

– Еще Ростдом деньги, как монетой, так и векселями, будет выдавать в долг под проценты[18]. Размеры процентной ставки ограничены сверху – ведь согласно «Уставу о резах» Владимира Мономаха[19] нельзя превышать годовую ставку в пятьдесят процентов. При этом если должник выплатил по набежавшим процентам, в два с половиной раза превышающим изначальную сумму долга, то ростовщик теряет право на взыскание основной суммы долга. Чтобы не прогореть и гарантировать возвращение долга, ссуды следует выдавать только под залог имущества[20].

– Здесь понятно, этим ростовщики и сейчас пробавляются. Ты мне вот что лучше скажи, думаешь, что купцы кинутся свое серебро на твои векселя менять? – со скептической ухмылкой спросил Изяслав Мстиславич.

– Я понимаю, что поначалу все равно векселя не будут пользоваться доверием, поэтому, чтобы наработать практику, поначалу введу вексельное безналичное обращение внутри своих предприятий и сотрудничавших с ними гостей торговых и купцов, в том числе среди пайщиков. Позже, с ростом числа отделений Ростдома, можно будет все княжеские налоги и сборы осуществлять через векселя, а физическое перемещение денег – через банковские отделения. Еще одной новинкой станет сберегательная функция. Здесь все просто, любой желающий сможет отдать свои деньги в банк на хранение, на депозитарные или текущие счета под проценты, которые будут нарастать.

– Резу за хранение банк будет платить? Наоборот надо бы.

– Обдумаем этот вопрос, – покорно согласился я, – он не первостепенной важности. Дополнительно можно будет попробовать ввести страхование торговых грузов.

– А это что еще за напасть? – удивился уже слегка осоловевший князь.

– Страхование грузов практиковалось еще в Римской империи. При въезде на территорию княжества транзитные купцы платят (страхуют в банке) дополнительно к другим пошлинам, например, десять процентов стоимости грузов. Если в пути – речном или сухопутном – на территории подконтрольных нам земель купца ограбят, то банк должен будет возместить полную стоимость застрахованных грузов. Но этим опять же можно будет заняться, только когда мы будем хорошо контролировать земли княжества и при росте числа банковских отделений. То есть это дело не завтрашнего дня, так, заметки на будущее, но года через два можно будет попробовать запустить страхование. На этом у меня всё, вот такие вот пироги, отец. Что скажешь?

– Что я могу тебе молвить? Ты в этом ростовщическом или, как ты его называешь, банковском деле понимаешь куда как больше и лучше меня. Хочешь заняться – занимайся, но средства на это или привлекай со стороны, или изыскивай у себя. Кстати говоря, Смоленский банк будет твой единоличный или опять же товарищеский?

– Спасибо, отец, за твое дозволение. А СКБ будет единолично мой, Ростдом – паевым.

– Правильно! Особенно монету если надумаешь выпускать, нельзя в это дело купцов сторонних пускать. Но монеты наладишься чеканить, как я понял, еще не скоро?

– Да. Не раньше чем через год. Тогда я, с твоего позволения, потихоньку займусь раскручиванием СКБ.

– Да пожалуйста, мне не жалко, ведь ты своим карманом рисковать хочешь. В любом случае, удастся твоя задумка али нет, – тебе наука будет!

На том и расстались. А я направился прогуляться в естественные места обитания ростовщиков, на торг.

Ознакомившись с ростовщическим делом поближе, я был, мягко говоря, удивлен, прежде всего, его техническому несовершенству. Никаких печатей не использовалось, долговые расписки для лучшей сохранности писали на деревянных досках, одним словом – каменный век, да и только!

С точки зрения правового регулирования в «Русской правде» существовали отдельные статьи, посвященные кредиту, но очень часто долговые обязательства заключались словесно, без письменного документа. Что совсем не есть хорошо, подобную практику следовало в корне менять. Во всяком случае, я на словах, не подкрепленных документально, никакие крупные сделки не совершал.

Первым делом заказал изготовление печатей. Потом решил вопрос с временным местом размещения СКБ. Для этого дела я выделил строение на своем подворье, на входе вырезали соответствующую табличку. На первых порах вся деятельность этого «банка» будет состоять в создании защищенных от подделок именных векселей. Получился своеобразный мини-филиал бумагоделательной и химической мастерских, с соответствующим штатом сотрудников – мастерами и рабочими химпроизводств. Ничего, лиха беда начало! Летом начну строительство кирпичного здания с подвальными сейфохранилищами. Начинать сейчас, при морозах, копать землю будет просто издевательством над людьми. Тем более время терпит. Прямо на выходе из «банковской мастерской» меня встретил Вертак.

– Твое поручение, Изяславич, исполнено! Вызнал все о смоленских боярах и купцах, промышляющих ростовщичеством. Вот, список составил, – с этими словами он протянул лист бумаги. Я пробежал по накарябанному списку глазами, задал уточняющие вопросы по некоторым персоналиям. Прежде всего, меня интересовало, насколько те или иные лица вовлечены в ростовщичество. То есть посвящают ли они ему большую часть своего времени или относятся к нему спустя рукава, как к развлечению (хобби)? Для кого ростовщичество является главным источником дохода, а для кого мелким, незначительным прибавком к основному заработку, получаемому из других сфер? Так были определены мои потенциальные компаньоны. Брать в это дело всех подряд я не желал, хотел сосредоточиться на профессионалах.

К слову сказать, крупнейшими ростовщиками были церкви и монастыри. Они ссужали не только деньги, но и еду, сельскохозяйственный инвентарь, посевной материал, лошадей и скот и даже доспехи с оружием. С ними как-то связываться и привлекать к себе я не стал, так как категорически не желал усиливать и без того сильные финансово-экономические позиции духовенства. По крайней мере, церковь на меня анафему не наложит, так как сами грешны в стяжательстве.

Отобранные мной из числа других ростовщики вальяжно расселись по лавкам за большим столом, уставленным кубками со сбитнем и квасом, при этом ожидающе на меня посматривая. Главными смоленскими ростовщиками были два купца и боярин, работающий в этом бизнесе через подставных лиц, впрочем, своего участия в ростовщичестве он особо и не скрывал. Долго бросать в мою сторону заинтересованные взгляды им не пришлось.

– Здравствуйте, уважаемые господа, возможно, в будущем товарищи-соучастники, если мы с вами сумеем сговорится к обоюдной выгоде сторон. Поэтому предлагаю вам не терять времени даром, а перейти сразу к делу. Как говорится, время – деньги!

Собравшиеся заулыбались, почувствовав в княжиче родственную душу.

– Предлагаю вам, уважаемые, создать совместно с СКБ, в складчину, «Ростовщический дом» для краткости именуемый Ростдом. При этом важное условие, у СКБ будет 51 доля Ростдома.

– СКБ? Что это такое? – с подозрением в голосе спросил купец Прокофий Иванович – сын игумена Троицкого монастыря. – И почему у него будет большая часть паев?

Ага! Сама идея создать совместный банк с ходу не отвергается, сразу заинтересовались распределением долей.

– СКБ – это сокращение от «Смоленский княжеский банк». Думаю, вам значение слова «банк» объяснять не надо?

Собравшиеся тихо загомонили.

– СКБ, стало быть, наш князь Изяслав Мстиславич будет владеть?

– Нет, в учредительных документах все паи и имущество банка будут записаны на меня. Вам я предлагаю объединить в одно предприятие, под крышей Ростдома, ваши ростовщические конторы, с их имуществом, а также вместе со всеми их денежными обязательствами и служащими у вас людьми.

Ростовщики слушали затаив дыхание.

– Те из вас, кто имеет ростовщические предприятия за пределами Смоленска, в других городах, могут превратить их в филиалы, то есть в отделения Ростдома, где пятьдесят один процент паев будет контролироваться Ростдомом, и соответственно его пайщики.

– Хитрый ты, княжич, а Ростдом будет контролироваться СКБ, единоличным владельцем которого ты являешься, – сказал, констатируя очевидный всем факт, боярин Глеб Несдинич.

– По сути, ты, княжич, предлагаешь нам передать свои ростовщические предприятия в твои руки! И все это подано под приправой совместного складческого предприятия! – раскусил меня Юрий Захарьевич, который тоже имел родителя из церковно-монастырской среды.

– Все так, я не скрываю! – согласился я, чем вызвал их недоуменные взгляды.

Человека, понимаешь, разоблачили, поймали за руку, а он хоть бы хны, доволен и светится аки новый гривенник.

– Так в чем подвох, княжич, просвети ты нас скудоумных? – настороженно спросил Прокофий Иванович.

– Да, – его поддержали остальные, – какой нам резон отдавать тебе наших же ростовщиков?

– Начнем с того, что не забесплатно отдадите, а за пай Ростдома – главного, самого большого и обширного, со множеством отделений по всему княжеству, а возможно, даже и в других городах Руси – в Киеве, Новгороде, Владимире, Галиче. Отдаете вы свои вшивые конторки в обмен на паи не мне, а потенциально самому мощному ростовщическому предприятию Руси, чем черт не шутит?! – я весело улыбнулся.

Часть наживки ростовщики увидели и, судя по заблестевшим масленым глазенкам, проглотили, значит, надо скормить им и остальные припасы.

– Но это только первая сторона вопроса. Не менее важно будет расширение функций обслуживания клиентов. – Увидев непонимание, попытался разжевать более подробно: – Это как в гостинице, то есть странноприимном доме. С постояльцев – клиентов можно просто взять плату за ночлег, а можно предложить им дополнительные услуги, и большинство клиентов, смею вас уверить, ими воспользуются. Продать клиентам кроме лавки для сна можно еще и много других вещей. Заставить его раскошелиться за обед с ужином, предложить выпить вина, сыграть на деньги в зернь или кости, отдать клиенту за плату на ночь холопку и так далее. Если за дело взяться с головой, что нам дана Богом, чтобы не только в нее есть, но и думать, – присутствующие заухмылялись, оценив шутку, – можно с одного и того же клиента за ночь заработать или веверицу, предложив ему только ночлег, или гривну – предложив ему дополнительные услуги!

Ростовщики внимали каждому моему слову, как откровению свыше.

– То же самое можно придумать и с ростовщическим бизнесом, часть из этих решений повторить кому-то еще будет сложно или невозможно, особенно на территории Смоленского княжества. У меня тут один знакомый вам князь является близким родичем, поможет нам, если что!

Несмотря на витающее в воздухе напряжение, ростовщики весело заржали над моей шуткой. Смех снизил градус напряжения и добавил доверительности нашей беседе.

Первым, отсмеявшись, продолжил прерванный разговор смоленский сорокалетний купец Юрий Захарьевич:

– Интересовался я, как ростовщическое ремесло устроено в заграницах у одного грека-священника, а потом купцы-венецианцы все подтвердили. Так вот, стало мне известно, что папа римский поручил ростовщикам – Уццано, Перуцци и Барди – из Флоренции и Сиены собирать по всей Европе церковную десятину. Денег оттого скопилось у них много, и в итальянской Сиене недавно открыли банк – «Большой банк Бунсиньори». В Генуе почти сто лет назад, когда шла война с басурманами в Северной Африке, на началах товарищества возник Генуэзский общественный банк. И в Генуе налоги стали собирать не в казну, а в банк – так всем удобней! Кроме того, итальянцы ввели в ход векселя – долговые расписки, по которым можно получить деньги у ростовщиков в других городах и странах.

– О векселях я тоже слышал, мое предложение в том числе и вексельного обращения касается, – перебил я купца. – Продолжай, Юрий Захарьевич!

– И все это делается у них при том, что тамошняя церковь запрещает взимание ссудной резы. Неплохо было бы такое у нас ввесть, если собирать не церковную десятину, так хотя бы, как в Генуе, княжеские налоги, таможни и сборы, оставляя отделениям Ростдома от этого малую резу, – сказал купец, хитро прищурив глаза и уставившись на меня с немым вопросом во взгляде.

– Я ничего против взимания отделениями Ростдома налогов на местах не имею. В будущем это возможно сделать, но сейчас не осуществимо. Местные бояре волостели или тиуны мигом от такого поворота дела, что мимо них деньги уплывают, на дыбы встанут и бунт поднимут. К тому же князь на это дело не согласится, не особо любит он ростовщиков. Поэтому наберитесь терпения, как говорится, «вода камень точит».

Бояре поняли намек и зашушукались. Некоторое время спустя из их недр послышалось:

– Так что ты, Изяславич, хочешь нового предложить кли-ен-там? – спросил боярин Глеб Несдинич, по слогам выговаривая новое слово.

– Кроме новых словечек, – вставил Прокофий Иванович, и все опять рассмеялись.

– Оказывается, бояре и купцы, промышляющие ростовщичеством, веселые люди! – бодро заметил я, когда все успокоились. Затем я мигом преобразился, придав своему лицу самое серьезное выражение. – Что-то новое я вам предложу, что-то старое, но оно будет видоизменено так что, по сути, станет новым. Но в полной мере раскрыть свои планы я смогу не господам ростовщикам, но товарищам компаньонам. Намек понятен?

Ростовщики задумались.

– Так что ты, княжич, предлагаешь нам сделать? – первым подал голос купец.

– Действительно, мы не можем вступить с тобой в складчину, тем более такую… по которой тебе все отдаем, не зная заранее, что ты намерен внедрить нового в наше дело, – подытожил Прокофий Иванович.

– У меня есть решение этой проблемы, – скромно пожав плечами, ответил я. – Если вы в принципе не против организовать Ростдом на моих вышеизложенных условиях и хотите выслушать все мои предложения по будущему предприятию, то должны будете написать расписку, что в течение трех лет вы обязуетесь не внедрять в своей ростовщической деятельности новинки, исходящие от Ростдома, а в случае нарушения – крупный штраф! Новинки эти мы назовем словами «вексель», о котором сегодня уже поминалось, «сберкасса» и «страхование», чтобы на суде, в случае нарушения, было понятно, о чем говорится в расписке, о каких именно новинках идет речь.

– Мне, например, слово «сберкасса» ни о чем не говорит, как тогда суд может понять, о чем речь? – спросил боярин.

– Поверь мне, Глеб Несдинич, уже через год о значении вышеназванных мною слов будет знать полгорода минимум. Поэтому, предвидя такой поворот дела, текст расписок я составил заранее. Сейчас со всеми желающими участвовать в создании нового банка мы их подпишем.

– Корыть! – громко крикнул я, из-за двери тут же появилось лицо дворянина. – Неси грамотки-договоры!

Ошалевшие от моей оперативности и предприимчивости ростовщики малость поспорили, подумали, да и подмахнули «договоры о неразглашении коммерческой тайны». Затем, услышав же мои пояснения о вексельном обращении, сберкассах и страховании грузоперевозок, окончательно заглотили крючок вместе с наживкой.

В дальнейшем процессе обсуждения выяснилось, что не все мои новинки таковыми являются. Многое уже было изобретено тамплиерами. Об этом рассказал настоящий знаток средневекового ростовщичества Юрий Захарьевич, знавший не только об итальянских банкирах, но и о храмовниках. Позже, при обсуждении Устава банка я ему предложил возглавить совет директоров, и он согласился.

Так вот, орден тамплиеров, или храмовников, возник в 1119 году. Сейчас под скипетром гроссмейстера ордена в одной лишь Европе имеется 10 тысяч обителей, собственный флот, банковские конторы. Располагая приоратами во всех государствах Европы и Ближнего Востока, тамплиеры изобрели безналичный перевод денег, когда золото не перевозилось физически, а переводилось со счета на счет по письмам казначеев приоратов. А поскольку приораты храмовников были разбросаны по всей Европе, ни один светский ростовщик не мог оказать клиентам подобных услуг. Во всех крупных городах были так называемые темплы, по сути дела, представлявшие собой банкирские дома.

Коммерсанты помещали в банк золото и другие ценности, а взамен получали векселя. Банк тамплиеров принимал на хранение также сокровища монархов, сеньоров и епископов. Золото монахи пускали в оборот – предлагали его под солидный процент королям, феодалам, епископам, городским коммунам и купцам. Орден являлся крупнейшим ростовщиком в Европе. Прибыльная торговля, оживленное банкирское и вексельное дело беспрерывно увеличивали огромные наличные средства ордена, которые хранились в его главном банке – парижском Тампле.

Кроме безналичного перевода денег, храмовники придумали множество других банковских новинок. Они изобрели систему банковских представительств, отделили собственно банковское дело от купеческой торговли, изобрели систему чеков и аккредитивов, ввели в обиход «текущий счет».

Слушая эту информацию, я размышлял, вспоминая, когда этот орден разгромят, если не подводила память, то это должно произойти в начале следующего века. А я губу раскатывал! Масштабы и финансовые резервы североитальянских банков, а особенно ордена тамплиеров не идут ни в какое сравнение с задуманным мной предприятием. Судя по всему, тамплиеры ежегодно оперируют сотнями, если не тысячами тонн благородных металлов, что многократно больше доходов, выраженных зачастую в натуральных эквивалентах, всех русских княжеств, вместе взятых. Гигантом на фоне тамплиеров СКБ при всём желании никак не стать! Ну и пускай, лиха беда начало!

Тем не менее, несмотря на несколько обескураживающий для меня экскурс в европейское банковское дело, назовем его так, все присутствующие согласились влить в Ростдом свои смоленские конторы. Чуйка на прибыль у бояр была, да и я себя в их глазах серьёзно зарекомендовал, поэтому поверили в мой проект. Все они изъявили желание направить своих людей и создать конторы в других «вкусных» транзитных городах княжества, превратив их в филиалы.

На следующий день, все сутки напролет, прерываясь лишь на еду, пайщики корпели над Учредительным уставом «Ростовщического дома» – Ростдома. Главным органом его управления было назначено общее собрание пайщиков. Это собрание утверждает Устав, выбирает совет директоров, утверждает балансы и отчеты, направление и цели политики банка и так далее.

Совет директоров, который по единогласному решению возглавил Юрий Захарьевич, является представительным органом владельцев банка, его пайщиков и должен отстаивать их интересы. Первейшей обязанностью совета директоров является обеспечение необходимого уровня прибыли на вложенный капитал.

Совет директоров формирует высшие управленческие органы, которые ведут практическую деятельность, осуществляет подбор людей на руководящие посты и создает комитеты. Было создано четыре комитета: административный (текущие вопросы), учетно-ссудный (заключения о выдаче кредита), инвестиционный комитет (вложение денежных средств), ревизионный (проверка финансового состояния отделов банка).

Директоры также несли ответственность за убытки, которые образовались из-за их неверных рекомендаций или халатности. Предусматривалось строгое наказание за нарушение Устава.

Мой личный СКБ по своим управляющим структурам несколько отличался от Ростдома. Согласно Уставу, мною же и разработанному, высшими должностными лицами СКБ были: президент (в моем лице), казначей, контролер и ревизор.

Президент, коим я назначил себя, не занимается оперативной работой, а лишь участвует в выработке стратегических решений, представляет банк на различных совещаниях, налаживает связи банка с властью и другими финансовыми учреждениями. Президент, по желанию, участвует в выработке оперативных решений, дает указания о выдаче крупных кредитов, оценивает перспективных клиентов и тому подобное.

Казначей отвечает за непосредственное осуществление всех оперативных функций, являясь связующим звеном между главными отделами банка. По его указанию и с его разрешения производится учет и продажа векселей, индексирование различных документов. Он дает разрешение на выдачу ссуд, прием депозитов, выдачу сберегательных книжек, осуществляет покупку ценных бумаг для банка (в том числе паев), контролирует кассовые операции, несет ответственность за правильность банковской документации и отчетности.

Казначею подчиняется монетарный отдел, занимающийся чеканкой монет и регулированием их оборота.

Основные различия между функциями президента банка и казначея заключаются в том, что президент осуществляет общий контроль и надзор, а казначей практически руководит выполнением операций. Президент имеет большую самостоятельность в принятии стратегических решений, а полномочия казначея ограничены уставом банка. Казначей имеет заместителей, возглавляющих отделы, которым передоверяет часть функций.

Казначею подчиняется монетарный отдел, занимающийся чеканкой денег и регулированием их оборота. Этот отдел я планировал создать в будущем году, когда после запуска СМЗ займусь чеканкой монеты, прежде всего медной.

Контролер возглавляет бухгалтерскую работу и отдел статистики.

Ревизор осуществляет комплексную и выборочную проверку работы банка, его отдельных подразделений. Его главная функция состоит в том, чтобы установить, нет ли злоупотреблений и растрат, выполняются ли все требования закона и устава СКБ в отношении операций и отчетности. О результатах проверок он докладывает президенту.

Обсуждались также и необходимые изменения в правовом поле, какие именно указы и когда нужно будет смоленскому князю написать или, возможно, принять на вече. Также договорились под здание банка временно использовать двор одного из должников, расположенный на левобережье Днепра рядом с Торгом. А как потеплеет, начать на том же участке каменное строительство центрального офиса Ростдома. Кроме того, составили и расписали пошаговый план наших действий на ближайшие месяцы, назначив ответственных лиц.

Среди первых шагов, помимо обустройства здания банка, значился перевод всего документооборота на новые, внедряемые мной стандарты. Прежде всего, это система двойного бухгалтерского учета (каждая сделка одновременно заносилась и в статью расхода и в статью прихода), ведение специализированных торговых книг (долговых, данные балансов, инвентарные описи), и все это вместе с новой грамотой, цифрами и счетом. Поэтому служащие у ростовщиков люди уже через несколько дней должны будут направиться на обучение в мою «дворянскую школу».

И вот, наконец, ближе к обеду следующего дня мы выехали в резиденцию Изяслава Мстиславича. Не разводя с нами разговоры, он шлепнул своей княжеской печатью на Уставе нового коммерческого товарищества, тем самым положил начало многообещающему банковскому делу на Руси. А все учредители нового банка отправились по домам спать. Однако уже вечером того же дня, все они ко мне вернулись, как и не уходили вовсе!

Когда неожиданно нагрянули посвежевшие и отдохнувшие компаньоны, я было подумал, что они захотели еще что-то обсудить, да куда там! Оказывается, такое важное дело, как создание новой братчины, надо обмыть, иначе век не видать успеха в делах! Я еще подумал, времена меняются, а отмазки выпить остаются все те же. Делать нечего, пришлось срочно накрывать столы и устраивать пир для всей честной компании, к которой присоединился князь со своими ближниками-воеводами.

Гулеванили до утра, весело, задорно, с огоньком. Я по пьяной лавочке сбацал на струнном инструменте, чем-то похожем на смесь гитары и балалайки, песню Цоя. Не думал, что бородатые слушатели по достоинству смогут ее оценить, ведь она содержала в себе изрядный психоделический текст, не очень понятный и совсем не привычный ныне живущему на Руси поколению, но я сильно ошибался. Осознал я свою неправоту быстро, с первых квазигитарных аккордов. Все смолкли, навострив уши, покачивая при этом в такт своими головами. У меня возникло ощущение, словно и не бояре собрались, а бывалые и преданные поклонники русского рока.

Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле,

Одеялом лоскутным на ней -

Город в дорожной петле.

А над городом плывут облака,

Закрывая небесный свет,

А над городом желтый дым.

Городу две тысячи лет,

Прожитых под светом звезды

По имени Солнце…

<…>

И мы знаем, что так было всегда,

Что судьбою больше любим

Кто живёт по законам другим

И кому умирать молодым.

Он не помнит слова «да» и слова «нет»,

Он не помнит ни чинов, ни имен

И способен дотянуться до звёзд,

Не считая, что это сон.

И упасть, опаленным звездой

По имени Солнце.

Мое песенно-музыкальное творчество произвело, как в таких случаях говорят, эффект разорвавшейся бомбы! Пришлось вначале объяснять значение некоторых слов и смысл отдельных строчек, а потом повторять песню несколько раз кряду. Отстали от меня лишь после того, как гусляры смогли выучить слова, музыку, мотив и исполнять ее без моего непосредственного участия. И пели они ее, на несказанную радость собравшихся, не переставая всю ночь, до самого утра. Очень скоро я напрочь перестал разделять это всеобщее песенное помешательство.

Через пару часов песня так задолбала, что пришлось сдерживать себя, чтобы в голос не взвыть! Все имеет свой предел, даже для хорошего нужна мера. Но на Руси с чувством меры всегда дела обстояли не очень… А тут еще боярин Глеб Несдинич, искренне покоренный моим песенным творчеством, в перерывах между повторяющимися словами как заевшая пластинка, исполняемая голосами уже заметно охрипших гусляров, как бы между делом, прищурив свои и без того хитрые глаза, спросил.

– Княжич, отец родной! Владимир Изяславич! Облагоденствуй ты нас грешных! Вот те крест, но кажется мне, что у тебя и другие песни есть, не могут не быть?!

Я хотел было на автомате брякнуть «конечно, до хера и больше!», но тут же прикусил язык, мигом сообразив, чем это мне грозит – новыми бесконечными повторами на «бис». А «Кащенко» в Москве еще не открыли… Здесь, вообще-то, так было заведено: бояре ели-пили, гусляры постоянным шумовым фоном что-то пели и плясали. Но в эту ночь пели они только одну и ту же песню, что-то еще присутствующие слушать категорически отказывались.

– Нет-нет! Только эту кое-как сочинил. И с чего она вам так понравилась, ума не приложу?! – подозрительно для окружающих зачастил я, как будто что-то утаивая или оправдываясь.

Надо признать, ответил я не очень убедительно, что не скрылось от пронырливого боярина, да и остальные присутствующие, слышавшие наш разговор, не очень-то поверили моим малоубедительным словам. Боярин от меня хоть и отстал, но явно взял на заметку, при подпитии может подловить! Ведь мой подростковый организм, разморенный алкоголем, может и не удержаться и исполнить «по просьбам трудящихся» очередной нетленный хит.

Но, на самом деле, мне было совсем не до песен. Работы было по горло, и это были не пустые отговорки. Создавая банк, я надел себе на шею еще одно ярмо. Целые дни напролет преподавал в школе новым великовозрастным ученикам. Разъяснял не только им, но и соучредителям особенности ведения документооборота и учета, консультировал по многим другим смежным вопросам. Но вслух я не роптал, никому не жаловался, ведь дело того стоило!

Глава 7

Январь 1234 года

На большие праздники религиозно-светского содержания в хоромах смоленских бояр обычно устраивались, выражаясь современным языком, молодежные тусовки. На них присутствовали незамужние девицы и холостые парни. Девушки пряли, переговаривались с парнями, пели песни сами или приглашали песняров с гуслярами, смотрели выступления скоморохов, слушали сказителей, в общем, развлекались как могли. Обычно мне эти мероприятия удавалось игнорировать. Социализировался я в местном высшем обществе путем организации и участия в чуть ли не ежедневно устраиваемых футбольно-регбийных спортивных турнирах. Здесь я мог вволю пообщаться с боярскими отпрысками и детьми дружинников, подмечая заодно перспективные кадры.

Я и сейчас на этих рождественских тусовках и не думал как-то участвовать, но Изяслав Мстиславич был неумолим.

– Что же ты, сыне, все токмо с парнями играешь да с кузнецами забавляешься? – схохмил Изяслав Мстиславич. – Сказывали мне, по секрету, что дочери бояр вельми хотят на тебя глянуть да себя показать. Сегодня будут посиделки у вдовьей боярыне Иантины, сходишь туда!

– Но, отец… – я попытался заканючить, но был прерван.

– Сходишь, тебе сказано!

Продолжать спор было бессмысленно. Конечно, я бы мог упереться рогом и наотрез отказаться, и князь был бы вынужден пойти у меня на поводу. Но зачем, спрашивается, на ровном месте обострять ситуацию? Я давно придерживался правила, что лучше уступать во многих малых делах, нежели один раз уступить в одном большом и глобальном.

У зимних праздников здесь была своя специфика. Новый год вообще наступал только первого марта, Рождество Христово отмечалось лишь на торжественных церковных литургиях, редко в кругу семьи. Главными, можно сказать, общенародными зимними праздниками были коляда и святки. С их наступлением оживлялся весь занесенный снегом и заваленный сугробами город. Коляда была больше праздником для взрослых и для детей. Дети днем, сбившись в группы, бегали от двора ко двору и весело колядовали. Взрослые же отмечали праздник вечером неизменно шумными пирами. Святки представляли главным образом развлечение для молодежи обоего пола. В святки традиционно устраивались вечеринки, или посиделки, служившие для забавы и знакомства молодых людей друг с другом. Вот на подобное мероприятие и меня сговорили сходить.

Несмотря на трескучие крещенские морозы, в боярских хоромах собралось много девушек знатных родов. С наступлением ранних зимних сумерек запирались ворота усадьбы, и никого из лиц мужского пола временно не впускали внутрь. Когда я подъехал вместе со своими дворянами – Лютом и Нерадом – к месту рандеву, то у закрытых ставен двора уже успела собраться большая толпа страждущих молодых людей. Они меня поприветствовали, но без особого энтузиазма. Дело в том, что юные Казановы просто сгорали от нетерпения и жгучего желания попасть в святая святых, потому их внимание было обращено только на заветную калитку.

– Я не понял, на хрена вы меня сюда зазвали смотреть на закрытые ворота? – обратился я к Нераду.

Морозиться и дальше у ворот что-то меня совсем не вдохновляло.

– Что ты, Владимир Изяславич! – вытаращил глаза дворянин. – Это просто такой обычай заведен! Прежде приходят девушки, рассаживаются в гриднице, а потом уж молодцев запускают.

Тут раздался скрип отворяемых ворот. Присутствующие посторонились, пропуская моего коня. Первым же я и попал в гридницу, где меня встречала хозяйка бальзаковского возраста.

Я зашел, перекрестился на освещаемую свечами икону в красном уголке. Язык меня дернул поздороваться с боярыней на армейский лад.

– Здравия желаю, тов… эээ… боярыня Иантина, – уж слишком женщина строго выглядела!

Боярыня, узнав княжича, сразу смягчилась и с хитрой улыбкой поприветствовала меня в ответ. Подошедшие слуги сняли с моих плеч верхнюю одежду. Я огляделся вокруг. Гридница освещалась светильниками. С левой стороны гридницы на длинных скамьях, выстроенных в три ряда, сидели девушки, с интересом уставившиеся на меня. Скамьи были расставлены так, чтобы каждый ряд был выше другого и девушки могли видеть противоположный ряд мужских лавок. Рядом с женскими лавками стояли прялки с прикрепленною к ним куделью. С правой стороны гридницы были скамьи для мужчин, поставленные в том же порядке. Светильники освещали лавки, занимаемые девушками, и еще несколько были установлены с торцов мужских лавок, сейчас начавших быстро заполняться. Только центральная часть гридницы оставалась свободной.

Следующим зашел Лют.

– Челом вам бью, боярыня, и вам также, красны девицы!

Девушки еще с момента моего прихода затянули какую-то невнятную песню. При этом часть девушек, что сидели у прялок, принялись прясть, другие принесли с собой разные рукоделья и тоже углубились в работу. «Да, весело тут!» – подумалось мне, от чего стало пробивать на ха-ха.

Я уселся на первой скамье в самом центре. Гости появлялись один за другим. Каждый из них кланялся хозяйке вечера, девушкам, благодарил за честь и занимал свое место.

– Хорошая песня! – прокомментировал усевшийся от меня справа Нерад. Я прислушался, но смысла композиции так и не уловил, потому как появились новые гости.

В сенях послышался шум, и в гридницу ввалилась ватага гусляров, все присутствующие мигом оживились. Ватагу возглавлял седобородый дед, я его не раз видел на княжеских пирах. Дед, да и его труппа, видать, были на хорошей поддаче, некоторых конкретно пошатывало. Первым делом гусляр затребовал у хозяйки для сугрева спиртное. Отпивая понемногу стоялый мед из чарки, он вынул из-за пазухи свои гусли и начал их настраивать. Остальные мужики принялись шутливо переговариваться с присутствующими. Заметив меня, труппа резко посерьезнела, раскланялись.

Наконец, гусляры заиграли, запели.

Ох, как над Непром, над рекою

Летят соколики длинной чередою!

Эх, годы не те, чтобы с ними лететь,

Мне лишь осталось на них поглядеть…

Девушки пряли, слушали, переговариваясь между собой вполголоса, некоторые стреляли в меня своими глазками. Гусляры выдохлись примерно через час, раскланялись с хозяйкой и покинули наше общество. Наступила тишина. Противоположные ряды скамеек начали несмело друг с другом переговариваться.

– А дальше что будет? – спросил я у всезнающего Нерада.

– Посидим, поговорим с девицами, – непонимающе пожал он плечами. – Может, ты, княжич, «Город Солнца» сыграешь? Мы и струмент твой с собой прихватили!

Окружающие мигом навострили уши, и сразу со всех сторон послышались голоса поддержки этой идеи. Я про себя тихо чертыхнулся. Девушки тоже побросали свое рукоделие и выжидательно, с немым призывом в глазах, уставились на меня.

– Предлагаю всем развлечься по-настоящему! А то что-то скучно у вас! – я вышел на середину пустующего зала, решившись немножко разворошить эти по-пуритански чопорные посиделки.

Мой призыв поддержал дружный вой голосов.

– Давайте прямо здесь поиграем и пошалим! Вы еще таких игр не знаете! Для начала мне надо несколько парней добровольцев. – Все молчали. – Ну! Есть из парней кто смелый?

Теперь с лавок повыскакивали все.

– Да, что-то вас много смельчаков набралось, но ничего, для начала проведем конкурс по армреслингу!

Я объяснил, что надо сделать. В центре зала появились столы. Я присел с Лютом и показал, как надо на руках бороться, какие правила. И понеслось…

Девчонки, забросив свое рукоделие, обступили столы соревнующихся. Они визжали, хлопали в ладоши, с азартом болея за своих возлюбленных и приятелей. Бояричи, краснея и тужась, выкладывались перед такими болельщиками на все сто. По системе выбывания скоро определился чемпион, а также восемь других четвертьфиналистов. Этим победителям мною было предложено принять участие в следующем конкурсе – в забегах с ложкой во рту. В ложки были положены сырые яйца. Было шумно и весело, к слову сказать, не раз и не два, под всеобщий хохот и ликование, соревнующиеся «наворачивались» на жиже от разбитых яиц предыдущих выступающих.

Девушки тоже бурно изъявили желание принять участие в соревнованиях. Для них я придумал менее активные конкурсы, но очень для женского пола интересные. Сначала провели конкурс «Что изменилось?». Суть его заключается в том, что водящему дают минуту, чтобы внимательно рассмотреть сидящих в кругу девиц. Потом он выходит, а оставшиеся как-то изменяют свою внешность, собственный наряд или вообще меняются с кем-нибудь какой-нибудь деталью одежды. Водящий должен сказать, что изменилось. Девушки от участия в таком конкурсе не только повеселились, но и заметно раскрепостились.

Следующим был «трогательный» конкурс. С завязанными глазами парни должны по рукам (до локтя) определить имя девушки, которая сидит перед ними. Этот смелый по нынешним временам конкурс произвел настоящий фурор! Еще больший ажиотаж вызвал конкурс «Не смейся». Кратко объяснил правила. В ходе этого конкурса парни и самые раскованные девушки вперемешку уселись в круг на корточки. Я всех предупредил, что смеяться нельзя, кроме ведущего, то есть меня. Затем я «торжественно», с невозмутимой миной лица, взял свою правую соседку… за ухо. Все остальные по кругу поочередно сделали то же самое. При этом гоготали все! Потребовалось все начинать сначала, так как по условиям конкурса из круга выбывают те, кто засмеялся. Свою соседку, стоически, что есть сил молчащую во время этого конкурса, я пощупал за ухо, щеку, нос, локоть и даже облапал коленку… Остальные участники с пылавшими от стыда лицами, но и одновременно с плохо скрываемым удовольствием, были вынуждены повторять все вслед за мной.

Сговорившись по-тихому с Нерадом, я провел конкурс на «чтение мыслей», где выступил главным действующим персонажем – «ясновидящим». Фокус с чтением мыслей довольно прост: предмет, который отгадает «ясновидящий», будет назван помощником вслед за предметом, например, черного цвета.

Наша веселая компания разделилась. Часть ушла со мной в другую горницу, контролируя, чтобы я ничего не услышал, а большая часть осталась загадывать предметы, что я должен буду угадать.

Нас позвали назад. Я зашел в гридницу в сопровождении свиты навязавшихся мне соглядатаев. Сделав загадочный вид, при всеобщем молчании я присел на лавку и закрыл глаза. Помощник, с которым мы заранее условились, начинает задавать вопросы:

– Думаю ли я про муку?

– Нет! – отвечаю я уверенным тоном.

– Думаю ли я про голубя?

– Нет!

– Думаю ли я про уголь?

– Нет! – ответил я, при этом про себя засек упоминание предмета с черным цветом.

– Думаю ли я про зерно?

– Да! – твердым голосом ответил я, так как зерно следовало сразу за упоминанием черного предмета – угля.

Вся гридница, все придумывавшие для отгадки предметы ахнули в едином порыве. Дальше этот конкурс продолжился в полнейшей тишине, а я все так же уверенно отгадывал загаданные предметы. Как я это делал, так никто из присутствующих и не понял. Зато потом разговоров на эту тему в городе было целое море. Даже на следующий день Изяслав Мстиславич пристал ко мне с расспросами по поводу моего «ясновидения». Пришлось его просветить, рассказав ему все хитрости, чем немало его поразил и заодно повеселил. А на очередной гулянке Изяслав Мстиславич сам в кругу своих дружинников сыграл роль «ясновидящего».

Я еще один раз с сопровождающими удалился, пока загадывали новые предметы, чтобы потом успешно их разгадать. Пораженные моим «ясновидением» зрители в третий раз подряд предложили мне удалиться, но я наотрез отказался. Хватит, хорошего понемногу! В гриднице опять зашептались, но вскоре Лют с заговорщицким видом притащил «гитару», виновато просунув мне ее в руки.

Девицы затаили дыхание и перестали шептаться. Весь зал моментально замолк. Нагнувшись над «гитарой», перебирая струны, я начал подыскивать одному лишь мне известный мотив и, наконец, затянул:

Ой, мороз, мороз,

Не морозь меня,

Не морозь меня, моего коня.

Не морозь меня, моего коня,

Моего коня белогривого.

Моего коня белогривого,

У меня жена, ох, ревнивая.

У меня жена, ох, красавица,

Ждет меня домой, ждет-печалится.

Я вернусь домой на закате дня.

Обниму жену, напою коня.

Ой, мороз, мороз,

Не морозь меня,

Не морозь меня, моего коня.

Дождавшись по окончании исполнения искренних восторгов, дал себя уломать продолжить выступление. Повторил на бис только что сыгранную песню, потом исполнил уже известную и сразу ставшую мегапопулярной песню «Город по имени Солнце».

Присутствующие сидели с застывшими масками завороженных лиц, внимательно прислушивались к словам песен, стараясь их запомнить. Меня чуть ли не умоляли повторно исполнить новые песни, но я наотрез отказывался. Уже надоело здесь колобродить, да и вспомнились мне неотложные дела дня грядущего, а потому я резко засобирался домой. Вместе с моими сопровождающими мы быстро покинули это собрание, к немалому разочарованию всех присутствующих.

Остаток ночи, да и в следующие дни все разговоры, особенно среди девушек, были только о княжиче. С моим уходом девушки сразу разговорились, расшумелись. И все их разговоры были только об одном – о том, какой княжич умный, красивый, замечательный и даже, о боже мой, ясновидящий!!! В девичьем кругу активно обсуждалось, на кого княжич смотрел, как и кому он улыбался, о чём говорил, как и с кем шутил. В общем, у юношей от этих разговоров начали быстро «вянуть уши».

Вскоре к гостям вышла хозяйка апартаментов и, встав посередине гридницы, поклонилась на две стороны – девушкам и парням.

– Спасибо вам, красны девушки, и вам, ясны соколы, что пришли, меня навестили! – затем опять поклонилась.

Гости засобирались, начали расходиться. Сначала ушли парни, вслед за ними последовали девушки.

Дальнейший ход событий показал, что мой авторитет резко взлетел вверх не только в среде столичных благородных девиц, но и в благоприятном для меня ключе повлиял на умонастроения других членов семейств этих юных прелестниц. В том числе прямо или как-то опосредованно подверглись «идеологической обработке» даже некоторые главы боярских родов, что было особенно для меня ценно. К тому же для определенной части благородных юношей я тоже, и уже не первый день, являюсь примером для подражания и даже кумиром – ими ценились не столько мои песенные таланты, сколько «измышленные мной» новые спортивные соревнования. А сыновья бояр так или иначе, но тоже не хило влияют на своих родичей.

Примерно такого положительного для себя результата, по возможности всякий раз работая на свой имидж, я пытался добиваться всегда и везде. Другое дело, что в разных социальных кластерах и группах для достижения этих целей приходилось использовать разные методы. Я, как только мог, пытался сколачивать вокруг себя коалицию из числа своих сторонников. Ведь иметь в своем активе лишних союзников или даже просто благожелательно настроенных к тебе людей, мне, априори публичной фигуре, уж точно не повредит. И дело даже не только в одном лишь «политическом рейтинге», это еще и дополнительная подстраховка. Кто, как, когда и в каком качестве тебе в дальнейшей жизни может пригодиться, заранее сложно предугадать, поэтому, как подсказывают математические законы больших чисел, чем больше у тебя сторонников и друзей, тем меньше шансов огрести неприятностей, в том числе и летальных.

Уже к концу осени территория моего ильинского детинца практически полностью избавилась от деревянных построек. Терем обложили кирпичом, крыши покрыли черепицей, выстроили по саманно-каркасной технологии новые здания производственных цехов. Сезонных охочих людей, с наступлением морозов временно пребывающих в безработном состоянии, но оставшихся на зиму в столице, я привлек к своему новому проекту. Чтобы по весне не терять зазря время, я решил этой зимой на своем подворье заняться землеустроительными работами – начать копать траншеи под будущие фундаменты кирпичных стен и башен. А уже с наступлением тепла начать огораживать свой детинец, а заодно и некоторые производства, строя с внешней стороны прямо перед деревянным частоколом кирпичную фортификацию.

Сначала колышками и натянутыми веревками разметили территорию, определяющую фронт предстоящих земляных работ. Среди работяг назначил старших – «главарей», а главным ответственным лицом за все эти землекопательные работы я поставил Мирона – одного из мастеров зодчего Авдия.

На следующий день, лишь только небо начало сереть в лучах рассвета, землекопы разобрали инструмент и, не теряя времени даром, так как у нас была установлена сдельная оплата труда, принялись выбивать кайлами и мотыгами мерзлую землю.

В конце рабочего дня Мирон, с привлечением выданных ему помощников – учеников моих дворян, тщательно измерил глубину вырытых траншей. Вечером заявились ко мне для доклада.

– Что же, – я пробарабанил пальцами по столу, – нам стала известна дневная выработка бригад. Теперь, имея эти статистические данные, мы можем подсчитать, за сколько дней нашими бригадами будут выкопаны рвы под фундаменты стен и башен. Ну же, – поторопил я собравшихся, – немедленно жду ваших расчетов!

Под завистливым взглядом все еще малограмотного Мирона ученики повытаскивали из-за пазух восковые дощечки и, царапая их стилом, выводя цифры, принялись делать расчеты. Потом между собой начали было сверять полученные результаты, но я эти поползновения решительно пресек, опросил каждого индивидуально. Двое учеников с расчетами не справились, допустив ошибки. Третий, тринадцатилетний Якушка, в недавнем прошлом литовский полонянин, озвучил результат, в полной мере совпадающий с моими подсчетами.

– Молодец, Яков! – похвалил я тут же зардевшегося пацана.

– И что эти наши расчеты значат? – задал присутствующим вопрос, но сразу же сам на него и ответил: – При такой производительности труда земляные работы будут окончены только к середине лета! А нам, напомню, надо поспеть их закончить крайний срок – к маю! Что делать?

– Вестимо что, княжич! – прокашлявшись, тут же ответил Мирон. – Или треба народа прибавить, или костры жечь, землю отогревать!

– Яков! – официальным тоном обратился я к ученику, тут же вскочившему со скамьи. – Переговори с моим ключником, пусть выдаст тебе денег на дрова, можно не рубленые, нам их не в печь заталкивать! Или закупи другой какой сухостой, главное, чтобы дерево сухое было! В помощь и для охраны возьмёшь на торговые переговоры одного дружинника. Теперь именно ты будешь за это дело ответствен до конца работ! Главная для тебя задача – это каждодневная, бесперебойная поставка горючего!

– Слушаюсь, княжич! – гордо, пылая от возбуждения лицом, Якушка выгнул грудь колесом.

– А остальным, – я перевел взгляд на двух стыдливо потупивших головы горе-учеников, – учиться, учиться и еще раз учиться!

Утром следующего дня, выйдя во двор, я сразу ощутил едкий запах костров! За частоколом двора в бледно-розовое рассветное зимнее небо поднимались могучие клубы дыма. Посетив отхожее место, подгоняемый щиплющимся морозом, я вернулся назад в терем. Позавтракав, я поднялся на второй этаж, чтобы с гульбища понаблюдать за тем, что происходит за оградой детинца.

Старые костры к этому времени прогорели, и на их месте теперь чернела земля, а в дыму от новых разожженных костров активно копошились землекопы. В их натруженных руках мелькали кайла, мотыги и лопаты. Около свежевскопанной траншеи, окруженной отвалами мокрой земли, возвышался Якушка, обдуваемый паром земли и дымом костров. Рядом кучковались, греясь от разведенных костров, многие из дворовых челядинцев, кем-то выгнанных на работы.

Снедаемый любопытством от увиденной за частоколом картины, я по-быстрому оделся и выдвинулся на улицу, чтобы переговорить с главным руководителем всех этих земляных работ.

Новости он мне сообщил интересные! Якушка в полной мере справился с первым порученным ему заданием. Он с самого раннего утра, при помощи челядинников, собрал на подворье весь ненужный деревянный хлам, частью перекупил дровяные запасы на строящемся метпроизводстве. Вот этим своим поступком он меня, откровенно говоря, порадовал и одновременно удивил. Скромный на первый взгляд хлопец оказался тем еще жучарой! Что называется, купил мое добро за мои же деньги! Затем он, прихватив дружинника, на санях-розвальнях укатил на Торг. Не прошло и часа, как он уже завез первую партию нерубленого сухостоя под дрова. Под это дело – завоз лесоматериала, он собственным волюнтаристским решением определил дворового возницу. А затем он заставил всех свободных челядинников, прикрываясь якобы полученными от меня распоряжениями, нарубать привезенный сухостой, складывать его костры, поддерживать горение этих костров и по мере их прогорания разжигать новые.

Выслушав Мирона, я велел подозвать к себе местного возмутителя спокойствия, все это время околачивающегося неподалеку, внимательно следящего за кострами, руководя их обслугой и одновременно успевающего при этом искоса, украдкой, поглядывать в нашу сторону.

– Молодец, Яков! – похвалил я парня. – С порученным тебе делом справляешься пока на отлично! Действуй и дальше в том же духе!

– Спасибо, Владимир Изяславич! – Якушка расцветал прямо на глазах.

– С сегодняшнего дня будешь поставлен на денежное довольствие! В конце месяца у моего ключника получишь зарплату! Справишься с этим поручением, в следующий раз получишь более сложную организационную работу с более высокой зарплатой.

– Спасибо, спасибо, Владимир Изяславич, – повторял Якушка как заведенный. – Я тебя не подведу!

– Я тобой доволен, а теперь ступай, занимайся своим делом!

Как только мы опять остались вдвоем, Мирон, хитро улыбаясь в бороду, провокационно так спросил:

– Растраты лишние, княжич! Зачем ты ему, своему холопу, жалованье положил?

– У меня среди служилых людей холопов не было и нет! – сказал я как отрезал. – Со временем всем своим слугам дам вольную! Позже, думаю, с князем мы этот вопрос уладим.

И Яков меня не подвел ни разу! Ретиво взявшись за порученное ему дело, он с первого же дня всех построил по линейке, все проблемные вопросы разрулил, без всякой помощи с моей стороны! Прямо волк в овечьей шкуре с бульдожьей хваткой, оказывается, все это время скрывался в невзрачном подростке!

Вот так вот примерно и формировалась моя команда порученцев! Кто-то возносился вверх орлами, кто-то поднимался в воздух на уровень «полета» курицы! Высота полета каждого «моего птенца» мною честно отмерялась. И, расставляя людей в служебной иерархии, я руководствовался в первую очередь лишь индивидуальными талантами и способностями человека, его социальное происхождение было вторично.

Первые именные векселя начали вводиться в торговый оборот в конце января месяца. В Смоленске и в городах княжества стали открываться банковские отделения Ростдома. Ну, открываться – это громко сказано. Просто в боярско-купеческих усадьбах или непосредственно в ростовщических конторах – смотря у кого как дело поставлено – повесили таблички с названием новой банковской организации, а рядом на досках вырезали информацию о сфере деятельности банковских отделений.

В СКБ я организовал небольшой «бумажный цех» с целью выделки ценных бумаг. Печатались они при помощи стандартных литер, в именные векселя дополнительно вписывались от руки данные владельца. Для защиты начавших вводиться в оборот векселей первым делом я ввел скрытые водяные знаки. Об их существовании знали только начальники отделений (директора) банков. При выдаче очень крупных сумм предъявленные к оплате векселя могли проверяться, чтобы удостовериться в их подлинности. Для несведущих людей, если они даже поглядят на просвет – то ничего особенного не увидят. Чтобы эти знаки найти, надо знать, что именно и где искать. Например, в верхнем правом углу присутствовал еле заметный значок со скошенной буквой «К», в левом нижнем – «С». Для обычных людей, даже если эти знаки ими и обнаружатся, то они на них просто не обратят никакого внимания. Эти кособокие черточки ими будут, скорее всего, восприняты как плохо разварившиеся волокна, оставшиеся в бумажной массе, или иной какой мелкий брак.

Сами водяные знаки делались очень просто. Деревянная форма, в которую выкладывают приготовленную бумажную массу, состояла из металлической сетки и деревянных рам. Чтобы сделать любой «водяной знак», достаточно было прикрепить к этой сетке соответствующие контуры, и в этих местах бумажная масса станет тоньше и, соответственно, начинает выделяться на общем фоне.

Кроме того, сама бумага векселей делалась непромокаемой. Для этого векселя смазывались специальным маслом, получаемым при кипячении льняного масла с окисью свинца (свинцовый глет). А именные векселя делались из глянцевитой бумаги. Ее получали нанесением кисточкой на бумагу смеси из льняного масла, желтого воска и свинцового сахара (уксусно-свинцовую соль получали растворением свинца или его окиси в уксусной кислоте), просушивая затем бумагу в течение недели.

Но все эти меры предосторожности с моей стороны выглядели как явная перестраховка. Подделывать векселя на Руси было просто некому, так как бумага в русских княжествах вообще не производилась. Бумагу из тряпья выделывали только в ромейских землях, на Ближнем Востоке и в Азии. В Европе бумагу производили в Италии, и десяток лет назад ее также начали понемногу делать в Германии.

Единственное, что могли сделать мошенники и аферисты, так это или просто украсть вексель на предъявителя и получить по нему в банковском отделении деньги, или, украв именной вексель, как-то еще подделать внешность настоящего владельца. И даже в этом случае большую сумму снять не получится. Уже к концу этого года были постепенно введены новые меры безопасности для постоянных клиентов (для купцов, страхующих товары, владельцев вкладов и именных векселей). Теперь служащие банков не ограничивались лишь установлением личности с помощью проверки внешних данных клиента. При снятии крупных сумм вкладчик приглашался в особую комнату, где служащие требовали у него предъявить для опознания особые приметы (месторасположения родинок, шрамов и т. д.), назвать кодовое слово и поставить роспись. Поэтому во всех отделениях Ростдома хранились и постоянно пополнялись картотеки владельцев именных векселей, вместе с информацией об антропометрических данных владельца, особых приметах, кодовых словах, с образцами подписей. Купцы ко всем этим нововведениям и на первый взгляд обременительным требованиям относились не только с пониманием, но и активно их поддерживали. Мало того, ввод всех этих предохранительных мер имел неожиданный результат. Резко увеличилось количество вкладчиков, и в целом у всех клиентов всерьез выросло доверие к нарождавшейся молодой банковской структуре.

Глава 8

Февраль – март 1234 года

Но большую часть своего свободного времени я посвящал строящемуся Смоленскому металлургическому заводу – СМЗ. Кузница, со всем персоналом и инструментами, из княжеского левобережного двора переехала ко мне еще прошлой весной, поближе к будущему металлургическому заводу. Здесь же были выстроены простые, без изысков, домницы, кричные горны и тигельные печи. Княжеским мастерам я объяснил принципы штамповки, заказав им печатные формы, они обещались успеть их изготовить еще до запуска СМЗ. Я рассчитывал штамповать всё, что только возможно – детали арбалетов, доспехи, оружие, хозяйственную утварь, в будущем планировал построить монетный цех.

Такой широкий ассортимент станет возможным благодаря тому, что один и тот же молот будет штамповать разные детали, путем наложения на бабу различных печатных форм. Скажем, сегодня молот штампует детали роликового замка, завтра шестерни редукторного ворота, послезавтра – вообще оружейные клинки… через неделю – арбалетные дуги и так далее. Периодичность штамповки тех или иных деталей будет определяться наличием металла, потребностями сборщиков и качеством сварившегося металла.

А я сам, посредством рабочих, приступил к сборке и установке штамповочных молотов в будущих железном и сталелитейном цехах строящегося СМЗ. Конструкция штамповочного падающего молота была самой что ни на есть простой, без всяких технических наворотов. Как уже сказано, подкладные нижние и верхние штампы было поручено изготовить кузнецам. Я их особо предупредил, чтобы сделали такие формы, в которых отпечатывалась бы точная форма исходной детали, причем не требующая дальнейших доработок. Чугунных баб весом от тридцати до шестидесяти килограммов, а также шаботы-стулья (стойки, по которым при падении ударяют бабы) обещались отлить литейщики. Поэтому под моим руководством изготовили стойки, рамы, блоки и закупили со стороны канаты.

Понятное дело, что падающие молоты – это не самое лучшее устройство для поточной штамповки. Плавное давление, развиваемое гидравлическим или винтовым прессом, более пригодно для массового производства. Гравировка матриц менее повреждается при работе, а листовой металл не так легко разрывается в местах наибольшего растяжения. Но чтобы прямо сейчас начать производить прессы, хотя бы винтовые, нужны как минимум те же винты, а их за пару ночей, при полном отсутствии соответствующего оборудования, с нуля не родишь.

Поэтому приходилось создавать специализированный станочный парк. Одновременно с металлургическими печами строились воздуходувки для обслуживания доменных печей. Для дальнейшей работы с полученным железом необходим был прокатно-плющильный стан, который даст нам одинаковую толщину железного листа, резательный – для регулирования его размеров. Для волочения проволоки был необходим рычажно-клещевой стан. Здесь захват проволоки будет осуществляться пружиной, соединенной с рычагом, приводящим в движение волочильные клещи. По весне на вал одного из водяных колес посадим уже изготовленное ведомое кулачное колесо, приводящее в движение молот. Но и от простых подвесных воротных молотов, из-за недостатка речных мощностей, тоже пока не выйдет отказаться. Оставшиеся водные колеса будут использоваться для продувок печей.

Я не только лишил покоя мастеров, но и сам его лишился, взявшись за станкостроение. Отлично понимая, что массовое использование в пехотных соединениях лучников и арбалетчиков потребует расхода огромного количества стрел и болтов. Штамповочные падающие молоты уже находились в завершающих стадиях изготовления, поэтому требовалось что-то придумать для поточной обточки древков стрел, болтов, а также, в будущем, пыжей к пушкам. Недолго думая, я «изобрел» педальный токарный станок. Практически сплошь состоящий из дерева, он мне напоминал велотренажер – приходилось сидя крутить педали, при этом, как ни старайся, «велосипед» ни на миллиметр вперед не сдвигается. А обтачивать педальным, или как я его еще называл – «велосипедным» станком заготовки было многократно легче и ловчее, чем на применявшихся в эту пору ручных (даже не ножных!!!) лучковых токарных станках, то есть на станках с лучковым приводом. Если добавить к этому еще и резцедержатель (суппорт), правда, не механизированный, то вообще сказка! Резцедержатель – это вообще мировой эксклюзив, его механизированный вариант должны будут изобрести спустя более чем пять сотен лет, но я намерен был это сделать намного раньше!

С созданием механического суппорта ожидаемо, во всей красе, обнажилась масса проблем. Чтобы появился механический суппорт, необходим ходовой винт, а произвести винт – нужен механический суппорт. Оттачивать винт вручную – не тривиальная задача, спецов, способных ее решить в сжатые сроки, поблизости от меня не наблюдалось. Поэтому пришлось чуть ли не месяц вытачивать первый винт и гайку из дерева, попутно модернизируя токарный станок и его приводные механизмы, добиваясь равномерного крутящего момента. Задача деревянного болта была проста – не сломаться и успеть нарезать первый металлический винт, а вот потом можно и «умирать» с осознанием выполненной величайшей миссии! Получалась вот такая эволюция: деревянный винт должен породить бронзовый, а бронзовый – стальной.

Первым делом столяры долго и тщательно размечали полутораметровую деревянную заготовку – будущий ходовой винт. Затем несколько дней на этой заготовке аккуратно вытачивали дорожки резьбы, с одинаковым шагом по всей поверхности и заодно приноравливали к валу гайку. Получившийся ходовой винт установили на токарный станок. Станок тоже пришлось существенно менять: модернизировать его привод, добиваясь равномерного вращения маховика, возиться со шкивами, вытачивать деревянные направляющие для суппорта. В итоге вылупился, кроме стального резца, практически полностью деревянный, но зато первый в мире токарно-винторезный станок!

На испытания собралось множество привлеченных этим событием мастеров, неделями корпевших над нашим общим детищем. Все прошло штатно. Механический суппорт, вместе с закрепленным в нем резцом, плавно прошелся вдоль бронзовой заготовки, снимая с нее стружку, оставляя после себя ровную клиновидную канавку – винтовую нарезку. Эпохальное событие свершилось! Деревянный ходовой винт сослужил свою службу, произведя на свет бронзовый ходовой винт! Затем установили вместо резца борштангу, чтобы изготовить к винту гайку. Слегка доработали эти бронзовые изделия напильниками и, наконец, заменили ими их деревянных собратьев – предшественников. Дело оставалось за малым, «эволюционную линейку» мастерам я расписал во всех красках, теперь они знают, к чему им следует стремиться. Поэтому пока обойдутся без моей помощи, следуя по уже проторенной дороге.

Несмотря на все тяготы заводского строительства, я регулярно выкраивал время и выезжал раз в две недели в Гнёздово – наблюдать за ратной учебой моих пехотинцев, консультируя между делом их командиров.

Вот и сейчас, при приближении к казармам был слышен ставший недавно сиплым, из-за чрезмерных нагрузок, голос ротного. Он как раненый зверь орал:

– …левый, левый, раз, два, три…

Ратникам уже удается маршировать в ногу, левую с правой, слава богу, перестали путать! Раньше команда звучала иначе – «сено – солома, сено – солома».

От валенок с кожаной подошвой исходит звук глухих ударов ног об утрамбованный снежный плац. К счастью, удалось наладить с боярином Борисом Меркурьевичем войлочное производство, пусть пока еще и работающее в «ручном режиме».

Я наблюдал, как еще весьма немногочисленные арбалетчики суетливо, излишне напрягаясь, вращали ворот, который медленно тянул тетиву вверх по цевью. Зажмурив левые глаза, они долго прицеливались, затем громыхали растянутые во времени щелчки выстрелов, и десятки болтов вонзались в мишени, еще столько же летели мимо, перепахивая огромное поле. Одарив арбалетчиков скептической улыбкой, я в сопровождении ротного и Перемоги поскакал к учебным целям, расположенным в двухстах метрах от стрелковой позиции. Специально пересчитал пробитые ростовые мишени – их оказалось одна треть от общего числа. Многозначительно глянул на сопровождающего меня наставника арбалетчиков, он лишь махнул рукой.

– Учатся! Седмицу назад на таком расстоянии поражали только каждую пятую мишень. При щелчке выстрела глаза, аспиды, зажмуривают, сбивая прицел! Хоть веки им приклеивай!

– Ротный, я тебя сегодня не ругать приехал. Привезли из Смоленска специальные надоспешники для арбалетчиков. У них в районе груди и живота специальные петли – патронташ.

– А на кой он нужен? – свел брови вместе дружинник.

– Патронташ будет хорошим подспорьем! Послужит для удобства ношения, дополнительной защитой, а самое главное, он специально приспособлен для быстроты извлечения арбалетных болтов. Я уже распорядился, зайдешь на склад, получишь и сам потом удостоверишься в моих словах!

– Ладноть, княжич! Десятник! – он выкрикнул из строя молодого рекрута. – Бегом на склад за надоспешниками с патронташем…

На коне, в сопровождении Перемоги, которого с наступлением совершеннолетия я поставил главным в Гнёздове над всеми своими здешними проектами, мы подскакали к следующей группе. Она тренировала удар, что есть силы лупцуя палками по стволам деревьев.

Руководивший занятием гридень, заметив нас, склонил голову.

– По здорову, княжич!

– Как успехи, ротный?

– Учатся правильно бить, а заодно и дрова заготавливают, – ехидно прокомментировал увиденное наставник. При разговоре он то и дело покрикивал на своих подопечных.

– Сильнее бейте! Деревья все размочалили, а повалить не можете! Где вас только таких криворуких набрали!

Его бойцы, прислушиваясь к нашему разговору, практически прекратили всю свою учебную деятельность, уставившись на меня. Я махнул дружиннику рукой.

– Продолжай.

– Чего на княжича вылупились! – заорал дружинник, обнаружив не санкционированное им прекращение тренировки. – Приказа «отставить» не было! Хватайте дубины и дальше «рубите». Ворог вам на бранном поле передыха не даст!

Неподалеку отсюда располагалась еще одна группа обучающихся. Другой бывалый дружинник показывал внимательно внемлющим ему новобранцам приемы обращения с бердышом. Заметив нас, он было подобрался, но я лишь махнул рукой, чтобы он не отвлекался и продолжал занятие.

– Ежели вам выпадет биться с ополченцами, то энто проще пареной репы, – произнося инструктаж, дружинник принялся свои слова демонстрировать в лицах, выбрав напарником десятника, вооружив того топором. – Замахнулся ворог топором, а ты ему замах еще дальше отведи – вот он и упал, не хочет падать – возвратным движением полосни лезвием хоть по голове, хоть по руке – уже поранил, вывел его из боя. Если опоздал к замаху, видишь, что на тебя топор летит, отведи его бердышом в сторону и убивай супротивника. Понятно?

Новобранцы закивали головами.

– А ну, разбиться по парам, счас я гляну, кому, как и что понятно! – с усмешкой на лице приказал своим подчиненным наставник.

Полюбовавшись с немалой долей иронии на понятливых, но мало что могущих на деле рекрутов, орудующих несуразными деревянными макетами бердышей, я показал дружиннику большой палец и подмигнул, а затем мы молча тронулись дальше.

Луки-однодревки мои стрелки-лучники изготовили себе самостоятельно, но под присмотром оторванных от сердца Изяславом Мстиславичем десятка лучших княжьих лучников из сотни Фёдора. Именно эти профессиональные лучники, разделив меж собой весь контингент, наставляли моих неумелых стрелков в правилах лучного боя, тренируя у них не только соответствующие мышцы, но и глазной дальномер.

Стрелки, в большинстве своем хорошо знакомые с охотничьим луком, быстро прогрессировали.

Кроме того, я предложил не дожидаться, пока на пальцах лучников естественным образом нарастут мозоли, а использовать при натяжении тетивы специальные кожаные мешочки, надеваемые на пальцы. Вначале собирался использовать для этого дела перчатки, но вовремя отказался от этой идеи, так как они оказались дороже и сложнее в изготовлении, нежели предложенная мной облегченная перчатка, представляющая собой мешочек, закрывающий рабочие пальцы, и фиксирующаяся на запястье при помощи шнуров. Слава богу, кожано-костяные наручи, защищающие руку от обратных ударов тетивой, додумались использовать и без меня, здесь мне ничего дополнительно внедрять и как-то новаторствовать не потребовалось. Результат внедрения облегченной перчатки не замедлил сказаться – темп и дистанция стрельбы резко возросли!

– Глядишь, еще через месяц-два твои ученики в настоящих лучников превратятся? – с надеждой в голосе я обратился к Улебу – княжескому десятнику и по совместительству моему комбату.

– Обиходить лук и стрелять из него смогут! Мясо на их руках и плечах нарастает, жилы крепнут. И тетиву все стали до уха дотягивать, но… – особо выделил Улеб, – настоящие лучники из них еще не скоро получатся. В этом деле не токмо сила потребна, но и глаз наметанный, и чутье особое, не каждому даденное.

– Я тебе уже говорил, комбат, для меня главное в лучнике сила, чтобы они могли часто и далеко стрелять, по большим площадям, накрывая их тучами стрел!

Опять двадцать пять, подумал я. Большинство местных старперов не понимают или не хотят принимать моих идей. Дескать издревле повелось так воевать, значит, ничего лучшего уже не найти и искать незачем. От добра добра не ищут. И с такими, по-своему верными рассуждениями ничего не поделаешь, таков у большинства здешних людей менталитет. Вздохнув, я лишь в который раз заметил:

– Даже и не пробуй обучать этих лучников прицельной стрельбе. Мне нужны только дальность выстрелов и их частота.

– Да понял я это, княжич, – недовольно буркнул Улеб, – токмо боюсь я, что толку от такого куцего обучения будет не много! Враги тоже не дураки, от стрел будут щитами прикрываться, а эти, – он пренебрежительно бросил взгляд на своих воспитанников, – в незащищенные места смогут если токмо случайно попасть. Стрел страсть как много будут переводить!

– Со стрелами вопрос решим, – решительно заявил я. – При помощи шлифовальных станков и моего клея много сможем их выделывать. Во время боя стрелами всё, включая щиты и поле, так будет утыкано, что противник просто по земле передвигаться не сможет!

– Ну, не знаю, – пожав могучими плечами, с сомнением произнес лучник, – вам с князем виднее. Сказали прицельно не учить стрелять – не учу. Просто обучить далеко и часто стрелять – плёвое дело, по сравнению с точной, прицельной стрельбой. Такой немудреной науке я всех лучников уже к весне обучу!

– Отлично! – удовлетворенно мотнул я головой. – Заодно успеешь приметить лучших и самых способных – вот их уже можно будет и прицельной стрельбе начать обучать. Таких мы не только снабдим хорошими составными луками, но и оставим их дальше на службе, домой отпускать не будем!

– Вот это дело! – довольно воскликнул Улеб.

– Только об этом молчок, не проболтайся ненароком. Если об этом твои лучники узнают, то многие могут специально начать плохо стрелять, лишь бы на службе не остаться.

– Я могила! – с улыбкой прошептал дружинник.

Радость его объяснима, ну не по нутру человеку в его понимании халтурить, подготавливая и выпуская в свет неполноценных лучников. Будут потом дружинники с боярами спрашивать, кто таких никудышных лучников выучил, что они с десяти шагов в столб попасть не могут, а им будут отвечать – мол, есть такой княжий десятник Улеб, его рук дело. Такой худой славы себе Улеб, понятное дело, не хотел, но ведь не будешь каждому объяснять, что так плохо учить ему сам князь повелел, да и мало кто в такие отговорки поверит. Теперь же, услышав мои слова, он малость успокоился. И мне хорошо, не в накладе останусь.

Я, конечно, как любой здравомыслящий человек, при прочих равных предпочту метких стрелков мазилам. Но в то же время я прекрасно осознаю, что массовых армий, состоящих сплошь из снайперов, даже в XXI веке не было. Кроме того, для мелких внутрикняжеских разборок крупных армий и не требуется вовсе. Но если я хочу хоть как-то противостоять бесчисленным монгольским туменам, то только профессионалами здесь не обойдешься, потребуются массовые наборы на армейскую службу. Такую мою мотивировку никому не объяснишь, а попытаешься – никто не поверит или не поймет, засмеют, одним словом. Быть зачисленным в число скоморохов и юродивых совсем не хочется, это коренным образом расходится с моими ближайшими планами.

Как уже говорилось, для той тактики ведения боя, которую я разрабатывал, было необходимо огромное количество стрел. И если наштамповать наконечники не являлось серьезной проблемой, то изготовить древки для них было многократно сложнее.

Дело в том, что древки стрел склеивались из двух планок, чтобы избежать впоследствии их искривления. Затем они обстругивались вручную, и при всем при этом надо стараться, чтобы стрелы получались примерно одинаковыми по длине и весу. Но и здесь существовала градация стрел – дальнобойные отличались и, соответственно, изготовлялись по другим лекалам, нежели стрелы, предназначенные для боя на ближних дистанциях. Плюс к этому стрелам требовалась пропитка льняным маслом, а также прикрепление, кроме наконечника, еще и оперения. Поэтому, если не добиться некоторой механизации этого производственного процесса, то нечего и думать о массовом применении лучников. На одних стрелах разоришься!

Токарные станки для такой тонкой обработки, которую требуют древки стрел, выйдут не только излишне сложными в технологическом плане, но и весьма дорогим удовольствием. Куда проще, удобней и дешевле для этого дела подходил бесцентровый шлифовальный станок. Он мог работать без какого-либо сложного механического привода. Для разнонаправленного вращения абразивных кругов достаточно и мускульной силы человека. И обработка древков – проще простого: в заранее выверенный и установленный зазор, образуемый между вращающимися абразивными кругами, по направляющей проталкивается заготовка. Вот, собственно говоря, и все производство: вырубил планки, склеил их клеем, а дальше два человека крутят шлифовальные круги, а третий проталкивает между ними заготовку.

Изготовление самих абразивных кругов, особенно когда чуть позже начнет производиться феноло-формальдегидный клей, тоже не представляет особой сложности. Необходимо лишь к деревянному кругу приклеить кварцевый песок, что в огромных количествах добывают в карьерах на стекольном производстве в Зарое.

Стрелы, как правило, делают те же мастера, что изготавливают луки. С последними тоже все совсем не просто – здесь какие-либо станки, упрощающие и ускоряющие работу, я и вовсе предложить не смог. Единственное, что было в моих силах, так это щедро снабжать мастеров-лучников своим феноло-формальдегидным клеем и лаком, что, впрочем, тоже не мало, ибо расход клея в этом производстве просто огромный.

Составные луки делались из дерева (можжевельника, березы и других пород) и рога. Средняя часть лука называлась рукоятью, а все дерево лука – кибит. Длинные упругие изогнутые половины лука назывались рогами, или плечами. Рог состоял из двух деревянных планок, хорошо обработанных, подогнанных и склеенных. По плоским сторонам они оклеивались берестой. На спинку лука наклеивались сухожилия, закреплявшиеся у рукояти и концов. Для усиления упругости вместо бересты можно наклеивать костяные и роговые пластины. На сочленениях отдельных деталей лука наматывались сухожилия, которые затем промазывались клеем, а на него накладывались полосы вываренной бересты. У оконечностей рогов находились верхние и нижние накладки. Через нижние накладки проходила тетива (плелась из конопляной пеньки, вощилась). Общая длина лука достигала двух метров и более. На лук надевался чехол, который именовался налуч, чехол для стрел назывался колчан, или тул. Налуч с луком носили слева; колчан со стрелами – справа. Налуч и колчан делали из кожи. Такими сложными композитными луками я планировал начать оснащать своих лучших стрелков-лучников не ранее начала лета.

Кроме того, в моих мыслях значимое место занимали фанерные луки, но самого материала еще не было. От тисовых луков я тоже полностью не отказывался, но зависимость в поставках тиса от венецианцев всерьез меня напрягала.

Производственные возможности были сильно ограничены, по причине невозможности механизировать ручной труд мастеров-лучников и длительности самого процесса изготовления хорошего боевого композитного лука. Кибит лука и другие его компоненты нуждались не только в многомесячных морениях. Они еще и скрупулезно выбирались из лесного массива, так как далеко не каждое дерево было подходящим для изготовления лука. Внутренняя структура древесины, наличие/отсутствие на стволе сучков, играли в этом вопросе первостепенную роль. А я вовсе не был селекционером-вавиловцем, чтобы начать специально выводить нужные сорта и виды деловой древесины.

Мастеров-лучников собирать под одной крышей цеха я не стал, организовав из них тихой сапой классическую такую «рассеянную мануфактуру». Они по-прежнему трудились у себя на дому, в своих собственных ремесленных мастерских, но при этом моими стараниями были «опутаны невидимой сетью». Все эти мастера на долгие годы оказались крепко завязаны не только на мои комплектующие (клей, лак, шлифовальные станки), но и на лавинообразно нарастающие заказы.

В трудах и заботах незаметно пролетела зима, наступил март месяц, а вместе с ним местный Новый год. Но мне было не до смен времен года и праздников.

Сейчас я стоял и с молчаливой гордостью рассматривал дело рук своих! Хотя каких там рук, мне мараться своими ручками удавалось не так часто, как хотелось бы. Поэтому строительством я руководил все больше говорильным способом.

У основания доменную печь опоясывали встроенные трубы воздуховода, по которому в печь будет подаваться горячее дутье, поступающее от нагревательных печей. Сами эти нагревательные печи будут потреблять образующийся во время плавки доменный газ. На высоте нескольких метров были встроены заслонки, осуществляющие отбор доменного газа. При перекрытии верха доменной трубы газ поочередно, в зависимости от переключения заслонок, будет поступать то в одну, то в другую нагревательную печь. А затем воздуходувки начнут нагнетать горячий воздух через воздуховод, в нижнюю часть доменной печи.

Первые испытания, с подключенными к водному колесу мехами, каких-то серьезных утечек не выявили. По крайней мере, при горящих в домне дровах выстроенная система работала как швейцарские часы. С расплавленным металлом, конечно, все так бодро и оптимистично вряд ли получится. Хотя с моей подачи весь коллектив неоднократно репетировал свои действия при плавке. Кто что должен будет делать, какие команды и кому следует отдавать, как их лучше всего исполнять. Все это надо было для того, чтобы рабочие при первой плавке не впали в ступор. Имеющийся у некоторых из них опыт работы с металлом в домницах, кричных горнах или тиглях – все это детский лепет по сравнению с доменной плавкой.

Для первой плавки все было готово. Из дорогобужской шахты с началом зимы стал поступать каолин, поэтому печи удалось футеровать шамотным кирпичом. К весне на складах скопилось огромное количество обогащенной руды. Ведь ее «обогащение» на речке Ильинке начали осуществлять еще с сентября прошлого года, а древесный уголь пережигали всю минувшую зиму. Местные болотно-луговые руды, состоящие из мелких камушков, имеют соответствующую бурую окраску. Причем залегают они не только на поверхности земли, но и под водой болот и озер, что вовсе не останавливало местных добытчиков, располагающих лодками.

Руду, известняк, смолу поставляли за плату не только профессионалы этого дела, так называемые «копачи», но и местное население – некоторые горожане с крестьянами, так как мы закупали руду в гигантских размерах, всё, что было в свободной продаже.

Поэтому из-за обилия непрофессиональных поставщиков сдача-приемка первых партий руды не обходилась без эксцессов, возникающих по причине того, что местные лесовики считали себя умнее всяких там князей вроде меня.

– За эти десять пудов ты получишь только десятую часть оговоренных ранее цен, – огорошил я печальной вестью хитрого мужичка, привезшего на продажу руду. В праведном гневе он хотел было в меня вцепиться, но, вспомнив о том, что мыши котов не кусают, сразу потупившись, спросил:

– Княжич, а как же так выходит? Это, что ли, наш старейшина нам неверную цену сосчитал?

Да! Похоже, он действительно думает, то, что он привез, – руда.

– Все он верно вам сосчитал! Да только это цена чистой руды, а не этого хлама, – при последних словах я ткнул носком ботинка в привезенную им бесформенную кучу земли с редким вкраплением бурых камушков руды.

Уловив на себе все еще лишенный разумности взгляд мужика, пояснил:

– Привезенную тобой землю я покупать не буду. Мы покупаем только эти бурые камешки, очищенные от земли и желательно промытые.

До мужика, наконец, дошло, кряхтя, усевшись на колени, он стал отделять «зерна от плевел». Подобных этому случаю происходило множество, чудаков на Руси всегда хватало, я был далеко не одинок.

Шведскую железную руду по первой воде обещались доставить немцы и некоторые русские купцы, плавающие до Готланда и Стекольна (Стокгольма). Импортная руда требовалась мне, прежде всего, для производства более качественных стальных инструментов, арбалетных дуг, клинков.

Вообще же, главной проблемой был острый дефицит гидравлических мощностей. Механизированы были лишь работа воздуходувок да некоторых молотов. А в обогатительном цехе на Ильинке вообще господствовал сугубо ручной труд. Здесь рабочие по-прежнему поднимали железные отливки при помощи блоков и дробили уже обожженную руду, доводя ее до состояния порошка. Затем полученный порошок ссыпали в желоб и промывали – вода уносила легкие частицы пустой породы. И все эти действа рабочие производили под легким навесом, считай что на открытой площадке.

Но это все лирика. Прознав про первую плавку, несмотря на промозглый вечер, у доменной печи собралось полным-полно какого-то левого народа. Всех их пришлось разгонять. Остались только, помимо наёмных рабочих и пайщиков, некоторые из моих дворян да князь с ближними воеводами.

Дождавшись отмашки поставленного пайщиками управляющего предприятием, рабочие шустро покатили тачки с рудой и углем. Двигаться им приходилось по плавно вздымающемуся вверх настилу. Поднявшись на высоту, они опрокидывали содержимое тачек прямо в доменную трубу и порожняком спускались вниз, чтобы заполнить их снова. Наконец загрузка была закончена.

– Поджигай! – во всю мощь своих легких проревел управляющий.

Помощники метнулись исполнять его приказ. В доменной печи характерно загудело разгорающееся пламя.

– Воздух! – прокричал управляющий так, что у меня возникло ощущение, что ему и впрямь не хватает для дыхания воздуха. В этот ответственный момент я едва сдерживал себя, чтобы не захихикать, до того лица окружающих были серьезны, как будто они не печь, а водородную бомбу испытывают.

По команде «воздух» люди не упали ничком на землю, как я это подспудно ожидал, потому как у меня эта команда ассоциировалась с заходом вражеской авиации для пулеметно-бомбовых ударов по наземным целям. Но нет, подмастерье с помощью рычага открыл затвор желоба, по которому начала поступать вода на колесо, вращающая вал. Опять же, регулируя сток воды, можно усиливать или ослаблять дутье, а вместе с ним и пламя. Другие рабочие в это время уже успели подключить приводы от валов к мехам. Последние сразу ожили, стали закачивать кубометры воздуха в печь. А из трубы в тот же момент брызнул фонтан дыма и искр. Управляющий отреагировал мгновенно, еще сильнее, хотя, казалось, куда уж громче, он заорал:

– Газы!!!

У меня от услышанного сразу заболел живот, а тело начало уже заметно сотрясаться, наверное, все же от истеричного смеха.

Доменную трубу удалось перекрыть с большим трудом и риском для жизни. Злыдарь – главный княжеский воевода – даже пожертвовал щитом одного из своих воинов, чтобы рабочий, перекрывающий задвижку на трубе, смог бы защититься от брызжущих из нее искр.

Перекрытым задвижкой в трубе доменным газам ничего не оставалось делать, как начать поступать в услужливо для них открытые воздуховоды нагревательных печей. По команде «факел» газ в одной из печей был подожжен, и теперь уже процесс пошел в полной мере.

Периодически верхняя крышка домны открывалась, и в нее, в заранее определенной пропорции, засыпали требуемые ингредиенты: уголь, руду, известняк.

Уже утром, с первыми лучами солнца, разбили располагавшуюся на дне доменной печи летку, и из нее тут же стал вытекать расплавленный чугун. Он стекал по желобу, разделяясь на два потока. Первый вел к приготовленным формам, предназначенным для выплавки чугунных изделий. Второй поток расплавленного чугуна стекал к последовательно стоявшим одна за другой пудлинговым печам. Как только печь заполнялась, проход в нее тут же блокировался, и чугун начинал заполнять следующую в очереди печь.

Управляющий орал на своих подчиненных просто мама не горюй! Несмотря на неоднократные тренировки, воцарилась неимоверная суета, люди начинали сбиваться с ног, напрочь позабыв, кому куда бежать и что делать. Только проснувшийся от шума-гама Перемога (князь со своими воеводами вечером отправился спать, обещаясь прийти поутру) смог быстро навести порядок, успокоив затрещинами самых суетливых вместе с наводящим панику управляющим.

Пришлось и мне вмешаться, не выбирая при этом выражений.

– Шлак потек! – что есть сил закричал я. – Сукины дети! Перекрывайте желоб! Чугун с дерьмом не смейте перемешать! А то на выходе говно получите!

Слава богу, успели отсечь шлак.

– А летку обратно кто за вас забивать будет? Перемога, что ли?

Стоило моему пестуну недобро нахмурить брови, как эта, в общем-то, довольно сложная процедура прошла на удивление легко и быстро. Откуда ни возьмись и князь со своими ближниками нарисовались, завороженно рассматривая льющиеся потоки расплавленного металла.

Впрочем, на них я не обращал ни малейшего внимания. Как только все это фееричное действо началось, я как неугомонный бегал от одной печи к другой, раздавая направо и налево указания.

Даже Перемога не смог успокоить меня, так как был неоднократно послан по различным сексуальным маршрутам. Он с удивлением наблюдал за кардинально преобразившимся княжичем, с губ которого то и дело срывались различные наставления мастерам и рабочим:

– Не хлопай глазами, отливай!

– Следи за отжигом!

– В формы заливай!

Князь со своими ближниками, наблюдая за происходящим, лишь диву давался. Творящаяся вокруг суматоха могла легко заворожить и гораздо более подготовленных людей, что уж говорить о людях Средневековья. Все «великосветские» зрители – князь, его воеводы, дворяне княжича, не принимающие участия в производстве, просто стояли столбняком, испытывая футурологический шок, или как это называется?

Не успел опомниться, как в домне скопилась новая партия чугуна – выбили летку – и все сначала! Только в этот раз расплавленный чугун потек не направо, к пудлинговым печам, а налево, к литейным формам. Эта партия чугуна должна целиком пойти лишь на чугунные изделия (чугунные котлы, сковороды, мельничные жернова), а следующая будет направлена в пудлинговые печи и, соответственно, пойдет на железные изделия. И так будет чередоваться из раза в раз.

Само название «пудлинговые печи» я, естественно, поменял на более удобоваримое для русского слуха – «отражательные/пламенные печи», в той российской истории именно так они и назывались. В этих печах, в отличие от тех же кричных горнов, было разделено рабочее и топочное пространства пламенной печи с целью изолировать чугун от топлива во время передела. Рабочее пространство отделялось от топочного с помощью так называемого «пламенного порога», предохраняющего находящийся в ванне металл от непосредственного влияния топлива и, в частности, от такого вредного процесса, как переход серы из топлива в металл. Расплавленный металл в ванне непрерывно перемешивался для улучшения процесса шлакообразования. Для усиления тяги эти печи были оснащены длинной дымовой трубой и не требовали воздуходувного оборудования. Топливо, забрасываемое на железные колосники, могло использоваться дровяное или угольное.

При перемешивании передельного металла железная штанга облепляется расплавом, его время от времени необходимо счищать и эти «очистки» затем простукивать молотом (для выжимания оставшихся шлаков). Масса механического молота, его падающей чугунной ударной части, составляла 150 килограммов, что позволяло ему расковывать крицы массой до 40 килограммов, сминая их в блины. Далее простуканный металл прокатывается в вальцах, выдавливающих из крицы остатки шлаков, и на выходе получается полосовое железо, которое потом можно рубить или штамповать.

И наконец, пудлинговое железо куда как лучше кричного железа подходит для производства паровых котлов высокого давления! С паровиками это, конечно, задел на будущее. А вот к чему я точно планировал приспособить полосовое железо – так это под выделку бердышей (путем наварки стального лезвия на железный клинок полотна бердыша, которое затем подвергнуть термической обработке), лопат, ножей и пищалей.

Можно было бы, конечно, сразу продувкой чугуна (бессемеровским процессом) получать литую сталь, но, во-первых, мне чугун и железо требовались сами по себе, во-вторых, банально на все не хватало воздуходувных мощностей. Ну и наконец, самое главное: Смоленщина не располагала такими залежами руды, чтобы здесь строить мощный металлургический комбинат. Поэтому волей-неволей приходилось страдать минимализмом. Богатейшие в Центральной России по запасам железорудного сырья Тульская и Курская области находились в составе других княжеств. Поэтому сталь я решил по-прежнему получать в малых объемах в тиглях, по заветам Аносова и иже с ним.

Для производства стали железо в смеси с чугуном начали варить в запечатанных каолиновых тиглях, с дополнительной добавкой в них угля и извести – для удаления вредных фосфорных и серных примесей. Получался некий аналог булата – сильно переваренной, без доступа воздуха, стали. Чем выше температура и дольше время варки булата, тем лучше.

Получаемые пудлингованием железные чушки, предназначенные для стальной переделки, до поры до времени складировались. Как только доменная печь остановится, то сразу приступим к переделке заготовленного железа в сталелитейном тигельном цехе. За результат работы этого цеха я особо не беспокоился. За год княжеские сталелитейщики уже успели себе набить руку, разобравшись с пропорциями присадок, и выплавляемая ими к этому времени продукция уже перестала страдать многими детскими болезнями. Ну а цианирование стали и железа при помощи желтой кровяной соли вообще творило чудеса с металлом!

Этому не в последнюю очередь способствовала внедряемая под мою диктовку «научная организация труда», включающая в себя в том числе и кропотливую запись условий проведения разных плавок металла. Ведь у детей кузнецов и литейщиков, прошедших обучение у моих дворян, сформировался, не побоюсь этого выражения, «научный склад ума». По крайней мере, если сравнивать с остальными хроноаборигенами, так оно и есть! Из этих подростков могут получиться настоящие ученые-металлурги, особенно если их в этом деле поддерживать и всячески направлять, чем я исподволь и занимался. Да и их отцы, кося глазом на отпрысков, тоже кое-чему у них учились и перенимали новшества. Ну и от моих советов и подсказок уже никто не отмахивался, воспринимая их чуть ли не как откровения свыше.

При следующей плавке присутствовали дневные сменщики ночных рабочих и мастеров. Пока не переплавим все скопившиеся запасы угля и руды, предприятие будет работать круглосуточно, в две смены. Хотя скорее раньше этого срока разрушится какая-нибудь из печей или треснут воздуходувки, тогда плавку придется досрочно останавливать. И запустить производство по новой в таком случае скоро не получится, так как придется поправлять футеровку всех металлургических печей.

Понаблюдав немного за работой второй смены, я сам направился спать и в приказном порядке погнал отдыхать всю первую смену. Если ничего не выйдет из строя, то им еще придется через двенадцать часов поработать. Князь пытался со мной заговорить, но посмотрев на мое состояние (мокрый, чумазый, шатающийся), лишь крепко обнял и направил под присмотром Перемоги отдыхать.

На четвертые сутки, во время вынужденного простоя домны, Авдий со своей артелью занялись ремонтом печного оборудования. А я вместе с металлургами перевез выплавленное за время работы завода железо из доменного цеха у речки Городянки в «сталелитейный» цех, что располагался на берегах запруженной речки Ильинки.

В печах, внешне похожих на горны, устанавливались тигли, в которых переплавлялись вместе железо, чугун, уголь и известняк. Полученную сталь (не мудрствуя лукаво, я выходящий из этих печей металл так и назвал – сталью) начали проковывать падающим воротным молотом (ручного привода). Потом ее начинали прокатывать в вальцах для получения листовой стали, пригодной для рубки и штамповки.

Штамповка железных (стальных) деталей осуществлялась падающим молотом. Ударяющую часть поднимали при помощи каната, перекинутого через блок. Для рельефной штамповки под заготовку подкладывали нижний штамп, к бабе прикрепляли верхний штамп. Баба падала, следовал удар – и вуаля, деталь или изделие готовы! Эта же баба при смене штампа использовалась для прорубки отверстий. Образующиеся отслои и обрезки шли назад, на переделку.

Из полученной стали в первую очередь сделали инструменты: ножницы, плоскогубцы, напильники и ряд других. Но инструментальная сталь для этого цеха будет лишь побочным продуктом. Главная его специализация – это изготовление не только холодного оружия, но и разнообразных броней, пластинчатых кольчуг, арбалетных дуг и другого. И это производство должно развернуться на полную мощность после привоза шведской руды.

В этот цех я поставил работать артель, состоящую целиком из пайщиков предприятия – кузнецов-оружейников, котельников и бронников с их подмастерьями, а в качестве обычных работников выступали челядинники князя. Наемных работников здесь не было.

Глава 9

Апрель 1234 года

В начале апреля в Смоленск пришли известия о разгроме немцев в сражении на Омовже суздальско-новгородскими полками под командованием князя Ярослава Всеволодовича. Так решительно Новгород защищал свои права в Латгалии и части Эстонии от посягательств ордена меченосцев. Слушая в княжей гриднице разговоры ближников Изяслава Мстиславича, живо обсуждавших эти события, я думал о том, что это лишь первые «немецкие ласточки». Борьба Новгорода с крестоносцами и шведами растянется на многие десятилетия и даже столетия.

Ратные подвиги отца Александра, будущего Невского, меня мало интересовали. Да и сам Александр Ярославич с моим появлением здесь вряд ли повторит свою прежнюю судьбу. Покоя меня лишило строительство, точнее вопрос: куда теперь, после завершения кладки металлургических печей, девать гнёздовский кирпич? Поэтому, когда вся кутерьма, вызванная первыми запусками доменной печи, немного улеглась, я встретился с Авдием и поставил перед ним новые задачи. Вначале планировал свое подворье вместе с заводскими территориями, а потом и весь Ильинский конец обнести полноценной кирпичной стеной с башнями. В первую очередь следовало начать строить кирпичные башни, а уже выстроив их, заняться частоколом – сменить его постепенно на кирпичную стену. Для осуществления этих планов нужно было уже в этом году втрое увеличить выпуск кирпичей, благо глины полно, рвы под фундаменты еще с зимы копаются, а самое главное, охочие люди нескончаемым потоком с наступлением тепла продолжают прибывать в столицу на заработки.

– Опыт башенного строительства у тебя уже имеется, – я делился с Авдием своими наполеоновскими строительными планами. – Поэтому должен и с крепостным строительством совладать!

– Но, княжич! – возмутился Авдий. – Это совсем разные вещи. Я знаю, что во Владимире и в Киеве есть каменные надвратные вежи, а в Новгороде сам видел! Но это совсем не похоже на то, что ты мне здесь намалевал. Эти твои башни больше походят на венгерские и польские донжоны. Сказывали мне про них купцы. Но и у них донжоны спрятаны за стены крепости и так не выпирают наружу. Зачем их так выпячивать вперед?

– А сам как думаешь? – подначил я зодчего.

– А хрен его знает! – недолго думая, махнул рукой строитель. – Я поначалу вообще подумал, что ты что-то перепутал, потому наизнанку крепость с башнями вывернул. Ан нет, оказывается! Ну, княжич, говори, не тяни душу!

Действительно, мои башни выступали за плоскость стены и располагались главным образом там, где стены меняли направление (в углах крепости). Такое строительство здесь еще не распространено. Потому Авдий и стушевался.

– А эти рассыпанные по всей башне бойницы ты видишь?

Бойницы в башнях располагались веером и в шесть ярусов.

– Такое расположение самой башни и бойниц позволит нам вести стрельбу в любом направлении – вперед или вдоль стен.

Похоже, вся грандиозность моего «новаторского» замысла стала постепенно доходить до сознания Авдия, тот даже закрыл глаза, пытаясь себе представить толпы осаждающих, нещадно простреливаемые вдоль стен крепостными арбалетами.

– Ну ты, княжич, и голова! – выдал наконец пришедший в себя зодчий. – Ввек бы до такой хитрости не додумался. А ведь по сути – проще простого, но никто, окромя тебя, это не увидел. Одно слово, голова!

Затем Авдий спросил о размерах башен, а узнав их, схватился уже за свою голову.

– Но, княже, побойся бога! Деревянные башни в городах обычно от одиннадцати до семнадцати метров. А ты предлагаешь строить из кирпича, да еще двадцатиметровой высоты! Уму непостижимо! Зачем такие высокие?

– Чтобы ты спросил! Самому думать, я вижу, тебе лень. Следуй за моей мыслью: больше башня… больше людей… больше бойниц… трудней вскарабкаться на нее и захватить… продолжать?

– Понял, понял! – замахал руками Авдий. – Токмо все одно боязно мне за такое дело браться.

– Я хочу, чтобы ты, зодчий Авдий, построил что-то понастоящему новое, а не цеплялся за вчерашний день! Подумай только, если ты это все построишь, то о тебе узнают как о величайшем мастере-градостроителе, и не только на Руси. Этой новой крепостью ты прославишь свое имя на весь мир! А ты говоришь, боязно…

Авдий слегка запунцовел.

– Княжич, ты прямо улестеваешь меня, как змий-искуситель. Даже в краску под старость лет вогнал! Будь что будет, но я берусь строить! – рубанул рукой зодчий и чуть тише добавил: – Дай-то бог, чтобы эти громады не завалились.

– Не завалятся! – уверенным голосом успокоил я мастера. – Только и делов, что усилить больше обычного фундамент. Для этого у тебя все будет: и бутовый камень, и известняк, только успевай строительные артели нанимать!

Авдий неуверенно теребил бороду.

– И ты давай не прибедняйся, ведь строил же раньше плинфяные храмы. А здесь все еще проще, ведь в храмах надо было обходиться с минимумом внутренних перекрытий, а башни, наоборот, чем больше и чаще перекроешь – тем она лучше и прочней.

Авдий приободрился, согласно закивал головой, он уже мысленно погрузился в будущее строительство, пришлось его из этих грез выдергивать.

– Но при этом с тебя никто не снимает ответственности по текущему ремонту и модернизации металлургических печей, а также по увеличению втрое выделки кирпича. По этим вопросам по-прежнему спрос будет с тебя.

– Как я стал, княжич, на тебя работать, жизнь словно вскачь галопом понеслась! И любимым делом занят, и заработок возрос, а все не покидает меня ощущение, что я тебе в холопство угодил, скоро совсем меня захомутаешь. Уже сейчас без дневного перерыва на отдых работаем, а с этой доменной печью и по ночам трудиться стали. Не знаю, княжич, что ты задумал, но я слыхал, что без сна человек может помереть. – Такой толстый и содержательный намек вышел у зодчего на его излишнюю загруженность.

– Конечно, Авдий, интересные у тебя образные сравнения, но я вовсе тебя не загружаю!

Зодчий, услышав такое, даже округлил глаза от возмущения.

– Да! Ты не ослышался, я тебя не заставляю все мои поручения на себе тянуть. Я перед собой назначаю ответственным тебя, а ты порученное мной можешь меж другими своими мастерами разделить. Кого-то из мастеров ты можешь назначить ответственным за заводские печи, кого-то – за выделку кирпича и так далее. Даже, если хочешь, можешь лично и башни не строить, только назначать главного, и всего делов!

– Ну уж тут дудки! – Авдий чуть было мне не показал кукиш, но вовремя спохватился. – Башни и стены я сам буду строить! А вот касательно других дел – последую, княжич, твоему мудрому совету. Действительно, что я в каждой бочке затычка!

– Да, и еще каждый пятый кирпич будем направлять на облицовку деревянных стен левобережного окольного города, – спохватился я, – все труднее будет такую стену разрушить и поджечь. Поэтому как на правом берегу построишь крепость – займёшься левым берегом. Но пока хватит и облицовки, потому держи в уме левый берег, но занимайся правым, ступай, архитектор…

Авдий быстро встал, низко поклонился.

– Спасибо, княжич, еще раз за мудрые твои советы! – И услышав в ответ «пожалуйста!», по-быстрому сбежал от греха подальше, пока ему княжич еще какие новые поручения не придумал.

Я лишь улыбнулся ему вслед, размышляя, где бы мне еще таких Авдиев найти, да побольше!

В последнее время моя голова из-за всех этих бесконечных проектно-конструкторских и опытно-технологических думок еле соображала, поэтому я решил отвлечься и пройтись с «инспекцией» по своему подворью, посетить продовольственные склады и производства, где приготовлялась пища.

Столовая, где помимо челяди питались еще и рабочие СМЗ, была многофункциональной. Она представляла собой двухэтажное саманно-каркасное здание с выложенной черепицей крышей.

Первый этаж был разбит на две секции: в одной половине размещалась кухня, называемая местными «поварней», в ней готовили пищу для всех заводских рабочих, вторую половину первого этажа занимала хлебопекарня (хлебня), здесь помимо хлеба пекли печенье, калачи и пироги. Вся эта пищеприготовительная деятельность обеспечивалась при помощи четырех больших печей. При входе на первый этаж были также установлены рукомойники с лоханями.

Второй этаж тоже был разделен на две части – трапезную, где, собственно говоря, осуществлялся прием пищи. По соседству было оборудовано хранилище под хлебопекарную продукцию вместе со всевозможными крупами: ячмень, гречка, горох, просо.

Смотреть, как в хлебне сквозь сито просеивают ржаную муку, мне быстро надоело, поэтому я смотался в трапезную. Но перед этим я послал кухонную работницу за местным завхозом – Ерофеем. Обед в столовой был стандартный: первое, второе, хлеб. Из напитков – квас, компот или кисель.

Ерофей в столовке появился как раз тогда, когда обедавшие со мной мастера из столярного цеха пытались меня чем-то своим увлечь, но благодаря Ерофею они потерпели фиаско, и мы с завхозом по-быстрому ретировались. Пошли с ним ко второму «продовольственно-складскому кластеру», который располагал шестью каменными ледниками – в них летом хранили скоропортящиеся продукты. Над каждым каменным подземным ледником были возведены сушильни, предназначавшиеся главным образом для хранения стратегических запасов вяленой и сушеной рыбы. Также наличествовали амбары для хранения муки, меда, масла, сметаны, яиц. Над амбарами имелись чуланы для хранения сухарей.

Кроме этого, здесь же рядом находились два крайне важных производства – воскобойня, выпускающая восковые формы для отливок, и квасоварня со своим собственным ледником и амбаром. В квасоварне имелись огромный котел и три больших чана с солодом и суслом, под которыми помещались три больших корыта. Подвальная часть соседнего квасного амбара была приспособлена под ледник для хранения кваса, а на первом этаже студили сусло. Квасоварня варила не только различные виды кваса (медовый, паточный, сыченый, овсяный), но и кисель с компотами.

Во время этой инспекции я в первую очередь обращал внимание на соблюдение санитарных норм. Но придраться было не к чему. Женщины были в белых фартуках, волосы прятались под такими же белыми косынками. Везде были установлены рукомойники, на полках рядом лежали мыльные огрызки. Прежде чем начать готовить пищу, все мыли руки, в противном случае следовал штраф для грязнули и премия человеку, сообщившему Ерофею о таком безобразии. Похвалив Ерофея, я сам решил помыться, направившись в баню.

В новой моей бане, цивилизованно топившейся побелому, на входе на полу стояли пустые плетеные корзины, туда я забрасывал требующие стирки вещи. Перед посещением парной я закинул в них исподнее белье и уже порядком замусоленный кафтан. Сопровождающие меня дворяне, раздевшись, тоже побросали в корзины свое исподнее.

Бабы с Заднепровья, стиравшие свои пожитки на речках Ильинке и Городянке, с недавних пор из-за моих плотин сместились с ранее насиженных мест ближе к устью рек почти у самого Днепра. По причине отсутствия металла стирка производилась, наверное, еще по технологиям неолита. Во вкопанные в землю деревянные бочки заливали воду, закидывали белье, посыпали его печным щелоком. Затем прямо из разожженных поблизости костров доставали деревяшками нагревшиеся камни и бросали их в бочки. Распаренное горячее белье доставали из бочек деревянными крючками и несли его к речным мосткам. Там его отбивали, прополаскивали и складывали в корзины. В холодную погоду заболеть и простыть во время этих постирушек было проще простого, достаточно было поработать в мокрой одежде на сквозняке. Своим же прачкам я изрядно облегчил жизнь, выдав им чугунные котлы, которые можно было безбоязненно ставить на огонь и кипятить в них белье. Затем оно в «автоматическом режиме» отбивалось и прополаскивалось прямо у водяных колес под напором падающих вниз потоков воды.

Когда банные процедуры были в самом разгаре, я вышел в предбанник – немного охладиться и хлебнуть кваса. Раскрасневшись, замотавшись в полотенце, я выбежал из парной, оставив своих дворян продолжать шумно париться. Тут, к моему удивлению, у корзин с грязной одеждой была обнаружена стройная, весьма симпатичная девушка, которую я видел впервые. При моем неожиданном появлении она вначале растерялась, а потом, быстро сообразив, кого перед собой видит, склонилась в поясном поклоне.

– Кто ты такая, красна девица? – быстро собрав мозги в кучу, шутливо спросил я.

Девушка зарделась, но все же ответила:

– Инея меня звать. И я не девица, а вдова.

При этих ее словах я сразу обратил внимание на черные ленточные вплетения в головном уборе. А Инея меж тем продолжала себя презентовать.

– Заключила ряд с твоим ключником и у тебя, княжич, в служанках со вчерашнего дня.

Тут из парной шумной толпой вывалились мои распаренные, как раки, дворяне, заставив Инею по-быстрому ретироваться вместе с корзинами.

Мне требовалось срочно как-то разрешить один деликатный, я бы даже сказал интимный вопрос, вставший в последнее время ребром – в прямом и переносном смысле! В тереме все симпатичные на мой взыскательный вкус челядинки были уже заняты и поделены – или официально находились замужем, или сожительствовали с кем-то.

Выйдя из бани, я отозвал к себе Люта.

– Лют, скажи-ка мне, кто это был? – невинно осведомился я у своего конюшего, когда мы вышли во двор.

– Не знаю, княжич! – растерянно ответил он.

– Разузнай все и мне сообщи: кто такая, чем дышит, с кем живет. Поговори с моим ключником, он должен о ней знать.

– Сделаю! Думаю, до обеда управлюсь.

Время до обеда пролетело быстро. И вот я уже уплетал за обе щеки исходящий паром печной суп, а Лют докладывал о выполненном им поручении.

– Инея, двадцать лет, вдова кожемяки. Муж ея три седмицы назад преставился. Он был должником боярина Вошкина. Долг отдать не успел, а потому его кожевенная мастерская вместе со всем хозяйством перешла к боярину. Инея с детьми – у нее две дочери – подалась на вольные хлеба. Позавчера сама пришла к твоему ключнику и составила с ним ряд. Теперь она состоит среди твоих, княжич, челядинок. Вроде все сказал?! – бодро отрапортовал Лют.

– Ее детям сколько лет?

– Одна четырех лет от роду, вторая – годовалая.

– Инея сейчас, я так понимаю, ни с кем не сожительствует? – уточнил на всякий случай.

– Да как можно! – округлил глаза конюший. – Траур держит!

– Спасибо, Лют! Я пойду подремлю, а ты, будь добр, позови Инею прибраться у меня.

Лют с непониманием глянул на меня (редко, когда я позволял себе устраивать послеобеденную сиесту), потом, видать, до него кое-что дошло, и он хитро оскалился, но вслух спрашивать или размышлять ни о чем не стал, поспешно удалившись.

Из-под черного платка выбивались густые темно-русые пряди волос. Подол своей юбки Инея закатила до колен. Смачивая в ведре половую тряпку, она мыла пол, непринужденно при этом виляя своим аппетитным задом. За работой девушка слегка раскраснелась, став еще более привлекательной. От взыгравших гормонов я стоял как пьяный, меня слегка потряхивало. Не в силах больше себя сдерживать, я резким движением выпрямил и развернул ее в свою сторону. Прижав испуганную девушку к стене, я впился долгим поцелуем в ее уста.

Инея лишь удивленно моргала расширившимися глазами, нисколько не сопротивляясь моей внезапной атаке. Мои руки свободно гуляли по ее стройным бедрам, а губы целовали шею, медленно спускаясь вниз.

– Ах, грех-то какой! Стыдно… – пыталась она что-то невнятно лепетать, когда я наконец добрался до ее груди.

– Ты в этом грехе не виновата, он на мне будет, – шепотом успокаивал ее, – недаром сказано: «Не согрешишь – не раскаешься, не раскаешься – не спасешься…», – говорил я и аккуратно при этом заваливал ее на постель.

Мои приключения с Инеей вызвали у меня раздумья на предмет, что бы ей такого-этакого подарить, и невзначай напомнили мне о прошлогоднем общении с итальянцем и всплывшем тогда моем намерении сделать духи. Купленных лимонов для начала какого-то серьезного производства оказалось слишком мало, тратить их на эксперименты я тоже не стал – времени на это не было.

Совсем другое дело живица (терпентин), получаемая с помощью надрезов на стволах сосен, ее имелось в округе бесплатно и с избытком. Горшками, куда стекала живица, был увешан весь гнёздовский сосновый бор, с недавних пор находящийся под охраной от вырубки. При перегонке с водяным паром живица разделяется на дистиллят: живичный скипидар и остаток после его отгонки – канифоль, используемую главным образом для производства сургуча, лаков, обувных кремов, при пайке и в других целях. На канифоль я и не думал посягать, для выделки духов мне нужны были только живичный скипидар, разведенная серная кислота, сода и разбавленная водой азотная кислота. А вот селитру, для приготовления азотной кислоты, действительно было жалко тратить на парфюмерию!

– Красота требует жертв! – я горестно продекламировал вслух, под удивленные взгляды суетящихся рядом лаборантов.

– Что, княжич? – недоуменно спросил Прибиш – пятнадцатилетний сын смоленского плотника, попавший в самый первый набор «дворянской школы», с недавних пор ставший главой всех моих химпроизводств.

– Я говорю, что азотной кислоты надо влить вдвое больше объема живичного скипидара.

– А! Ясно!

Прибиш сноровисто проделал все требуемые манипуляции с маслом и кислотой, торжественно поместив сосуд с булькающим содержимым в деревянный бачок. Сам сосуд с реактивами был прикрыт специальной дырявой крышкой, из которой торчала трубка, служащая для отвода газов.

– Теперь отнесите всю эту бодягу под навес и залейте в бачок холодной воды! – распорядился я, в очередной раз прокручивая в голове когда-то прочитанную рецептуру духов из книг и статей типа серии «Сделай сам!».

– Под навес? Ядовитые газы? – с пониманием дела спросил молодой помощник главы химпрома.

– Они самые!

– Очень сильно ядовитые? – обеспокоился Прибиш.

– Не особенно, сразу копыта не отбросишь, – усмехнулся я, – но лучше ими не дышать!

Двое помощников Прибиша аккуратно подняли деревянный бачок, придерживая одной рукой сосуд с растворимой смесью, и понесли в указанное им место.

– Владимир Изяславич, долго ли выдерживать? – снова привлек к себе мое внимание Прибиш.

– Пару дней! Смесь надо периодически встряхивать, но при этом, как только начнут выделяться коричневатые газы, сразу прекращайте и опускайте сосуд назад в холодную воду.

В следующий раз в лаборатории я появился точно в срок. В моем присутствии вскрыли крышку сосуда. На нас глянула красновато-коричневая, вязкая, пенистая масса. Для нейтрализации этой реакционной массы, избегая слишком активного вспенивания, в нее аккуратно влили раствор соды, а затем все это перелили в чашу. Верхний маслянистый слой отчерпали ложками, нижний, с непрореагировавшими остатками азотной кислоты, удалили при помощи кожаного шланга. В отделенную вязкую массу долили разбавленной серной кислоты и поставили эту смесь с обратным холодильником греться примерно на час. После охлаждения ее снова нейтрализовали раствором соды. При этом действе все присутствующие почувствовали сильный запах сирени.

К моему сожалению, чистого запаха получить не удалось. В сиреневом аромате все же присутствовали запахи непрореагировавшего скипидара и различных примесей. Но, как вскоре выяснилось, это только меня подводило обоняние, искренне считающего, что получившийся букет ароматов не тянул на гордое звание духов. И покупатели – нагрянувшие русские, а в мае иностранные купцы, а затем и потребители – опять же, как наши, так и забугорные, нахваливали сиреневые духи. Мои опасения оказались напрасными! Скорее наоборот, малое присутствие неизвестного терпкого запаха в глазах местных ценителей парфюма придавало этим духам легкую, так сказать, пикантность. Чуть подумав, я пришел к неожиданному для себя, но все объясняющему выводу. Ведь в эти века скипидар еще никто, кроме нас, не производит! Поэтому абсолютно никто не видит и не предполагает какого-либо криминала в том, что на аромат сирени накладываются посторонние, еле уловимые запахи. Они и слов-то таких не знают, не имеют об этих алхимических жидкостях ни малейшего понятия. Еще очень не скоро исходящий от человека запах того же скипидара будет ассоциироваться с какой-то рабочей профессией и грязным производством. А раз так, то моим сиреневым духам легкий скипидарный запашок, в фигуральном, да и в буквальном смысле, лишь прибавлял ценность.

Полученное нами душистое вещество, вроде его в будущем терпинеол называли, пошло не только на сиреневые духи, но и на отдушивание мыла. Все остались довольны! Европейская, да и русская «гламурная» общественность, получив в свои загребущие ручонки новые товары, восприняла их на ура. Мне тоже было грех жаловаться, так как понты во все времена стоят дорого.

Для этого производства я организовал очередное паевое товарищество под не очень оригинальным, на мой взгляд, названием – «Арома». Одному из лаборантов, участвовавшему в создании экспериментальной партии духов с мылом, и набранным им впоследствии главным мастерам я выделил десятипроцентную долю в новом предприятии. Еще двадцать процентов паев получили четверо заезжих, но очень пронырливых пропойских купцов, приехавших в Смоленск за мылом. Хотя зачем оно им, они и без него куда хочешь залезут! Еще в начале этого года пропойские купцы, что характерно, без мыла, пролезли в состав купеческой СПТП. Ну и в апреле, после ледохода, приплыли на переговоры со мной, чтобы, так сказать, закрепить успех. И так получилось, что именно на их суд были вынесены сиреневые духи. Таким образом, я подстраховывался, не хотелось опозориться в случае чего перед смоленскими пайщиками. Хотя гнёздовские работники получившиеся духи с первого дня хвалили, но я их мнению не особо доверял. Поэтому подъехавшие ко мне по деловым вопросам пропойцы пришлись как нельзя кстати.

Как говорится, мужики загорелись, с ходу предложили вложиться в расширение нового предприятия и заодно организовать его переезд в свой родной город. Подумав, я согласился. Особых секретов я перед ними не раскрываю, так как кислоты с содой, а также мыло будут поставляться в Пропойск из центра. Уже в начале мая «Арома» переехала на самый юг княжества, в город с не очень благозвучным названием, стоящий на берегу реки Остер. Там в собственности купцов имелся нетронутый сосновый бор, пригодный для получения живицы. Перед отъездом с пайщиками «Аромы» я провел ликбез на тему, из чего еще и как можно попробовать изготовить новые ароматы духов. Воспоминания мои оказались довольно фрагментарными, что поделать, в свое время не очень внимательно интересовался парфюмерной тематикой. В новых производствах, если они, конечно, сподобятся их организовать, я согласился уменьшить свой интерес до пятидесяти процентов паев. По-моему, справедливо, учитывая, что дальнейшую разработку пайщики всецело возьмут на свой страх и риск. Не знаю, что у них с новыми духами получится, но уезжали они довольные и вдохновленные на новые свершения.

Разобравшись с пропойцами, отправился на Касплянскую судоверфь, или плотбище, как здесь именуются судостроительные предприятия. Хозяин верфи, Гавша Стоянович, на днях уведомил меня о начале строительства сразу пяти боевых парусно-гребных галер и десятка разноразмерных транспортных дощаников. Чем-чем, а пиломатериалами, благодаря лесопилкам, я его обеспечил вдоволь. А также инструментами для обработки дерева: топорами, рубанками, столярными и двуручными пилами, долотами, стамесками и сверлами.

Судостроение во многом новых для Смоленска типов судов сумело приобрести с ходу такой размах и масштаб, ясное дело, не без моего участия. Всю минувшую зиму Гавша Стоянович вместе со своими мастерами занимался модельным строительством, с последующими испытаниями малоразмерных макетов галер и дощаников. Строительные технологии на этих моделях вчерновую были отработаны, учтены и исправлены все допущенные ошибки и экспериментальным путем расшиты все «узкие места».

Со дня моего первого посещения верфь вследствие обрушившегося на нее огромного «госзаказа» и поставок лесоматериалов сильно разрослась в размерах и теперь вытянулась вдоль берега Каспли на целый километр. Кроме, собственно говоря, доков, здесь присутствовали также заготовительные склады, забитые грудами сырых пиленых досок и брусьев, а также склады готовой продукции, туда древесные материалы поступали после спецобработки дегтем или смолой в смолокурнях. Смолокурни располагались под навесами и дымили так, словно там бушевали пожары. Чугунные котлы, тоже, кстати говоря, моего производства, вставленные в зевы печей, булькали исходящим жаром, дурно пахнущим дегтярным варевом. Рабочие верфи черпали ведрами деготь и шустро обмазывали костяки будущих судов, сейчас зияющих огромными провалами.

– А вон, княжич, погляди, там мы лыжины для сталкивания судов в реку ладим, – для меня проводил персональную экскурсию владелец верфи.

Я перевел взгляд в указанном направлении. Действительно, по склону берега, прямо к реке рабочие укладывали из бревен лежачие спуски. Рекламировать готовые суда, по естественным и понятным причинам, главный корабел и по совместительству владелец предприятия еще не мог, а потому, показав первым делом каркас строящихся судов, теперь водил меня по всей верфи, по ходу комментируя виденное.

– Здорово тогда ты, прошлым летом, Владимир Изяславич, подсказал мне вбить в дно ряжи для противольдинной защиты. Минувшей весной я и горя не знал! Ледоход плотбища моего совсем никак не задел и не порушил!

– А раньше что, так сильно тебя ледоход донимал? – спросил я, чтобы поддержать беседу.

– Что ты! – взмахнул руками Гавша Стоянович. – Конечно, год на год не приходится, но почти каждую весну отстраиваться чуть ли не заново приходилось!

По моему совету прошлым летом корабел вбил в дно сваи, частично перегородив течение Каспли, и засыпал эти сваи битым камнем. В результате получилась искусственная речная гавань, надежно защищающая верфь от опасных и разрушительных весенних ледоходов.

Глава 10

Май 1234 года

С улицы доносились ставшие уже год как привычными для моего слуха звуки старинной пасторальной жизни просыпающегося города. Сначала один колокол Успенского собора затянет медленный протяжный благовест, ему, не спеша, отвечает той же тягучей мелодией колокол Свирской церкви, на его зов за Днепром откликается звучный медный голос моей Ильинской церкви, а в перезвон зазвонивших колоколен Торговой площади вплетается далекий благовест Смядынского монастыря, и вскоре начинает дружно звенеть уже весь город. Но тут вдруг колокольную музыкальную гармонию разрушают вновь начавшие работать тяжелые подвесные молоты моего заводского подворья.

Присутствующий в моем кабинете Изяслав Мстиславич, услышавший новые дисгармоничные звуки, невпопад встроившиеся в музыку колоколен, лишь сморщил лицо, бросив на меня недовольный взгляд.

– Отец, сам понимаешь, у нас запущен металлургический процесс непрерывного цикла, поэтому простаивать производство не может даже по праздникам, – с извинительными нотками в голосе ответил я на молчаливое обвинение князя, хорошо читаемое в его взгляде.

Тот лишь обреченно махнул рукой.

– Ладно, сыне! Сказывай, зачем меня вызывал, что еще задумал?

– С твоего дозволения, отец, хочу начать выпускать монеты! – я натянул на себя в последнее время ставшую привычной личину торгово-пиар-рекламного агента, расхваливающего и расписывающего клиенту все невероятные качественные плюсы своего товара, как мнимые, так и реальные.

Несложное оборудование для чеканки серебряной и латунной монеты было уже изготовлено и представляло собой все те же падающие молоты с установленными на них монетными печатными формами. Сделать более сложный станок пока совершенно не было времени.

Вначале я планировал ввести в оборот медные деньги, но чуть подумав, отказался от этой затеи, незачем облегчать жизнь будущим фальшивомонетчикам. Недолго покумекав, решил остановиться на латунных деньгах. Вообще, я здесь не был первопроходцем. Латунные монеты начали чеканиться еще во времена Римской империи и неплохо себя зарекомендовали в торговом обороте. Этот сплав намного лучше меди держит штамп, а самое главное, в Европе утерян способ получения металлического цинка. Металлический цинк получить достаточно сложно, здесь не подходят обычные способы плавки руды с углем, так как при доведении до высокой температуры цинк кипит и в виде паров уходит вместе с дымовыми газами. Поэтому необходимо улавливать и конденсировать пары в глиняных сосудах, то есть необходима дистилляция для получения цинка в свободном состоянии. Это означает, что латунь на данный исторический момент – сама по себе уникальный товар, что в планируемой денежной реформе играло мне только на руку. Любой металл ценен сам по себе, а эксклюзивный – и подавно!

Цинк получили в изрядном количестве из импортных оловянно-свинцовых руд. Эта импортозависимость, пожалуй, пока самое слабое место во всей моей инновационной денежной программе. Но до карельских, и уж тем более уральских рудников я пока все еще не мог дотянуться по вполне понятным и объективным причинам. Оставалось лишь создавать стратегические запасы цинка и даже не помышлять о других перспективных аспектах его применения, в той же оцинкованной стали.

Для проката латунного листа изготовили новый прокатный стан. Собрали «Вольтов столб». Матрицу вырубного штампа подвергли электрохимической обработке. Принятый на службу ювелир, владеющий рядом сложных технических приемов: литья, свободной ковки, волочения, прокатки, тиснения, чеканки, гравировки, паяния, золочения, выемчатой эмали, термической обработки меди, бронзы и другими полезными навыками, – нанес на стальной штамп нужное изображение, а затем штампы до ума довели наши химики.

Необходимо было как можно скорее заканчивать с меновой торговой и вводить вместо шкурок животных, часто используемых при розничной торговле, металлическую монету. Главное потом не брезговать брать ею налоги, иначе население ее не примет. Этот шаг должен серьезно и кардинально повысить товарность смоленской экономики.

На улице весело накрапывал теплый майский дождик. В тереме собрались банкиры и некоторые иные мои бояре-компаньоны. Им были продемонстрированы новые монеты, а затем я выступил с импровизированным докладом по теме «политэкономика денежного обращения».

– Поступление серебряных монет в последние годы и десятилетия из ромейских земель и стран Востока постоянно сокращается. Главная причина – латиняне, засевшие в Константинополе. Если так дело пойдет и дальше, то скоро мы можем окончательно и бесповоротно вернуться только к меновой торговле, как наши далекие пращуры. Киевские князья уже почти как двести лет перестали чеканить монету. Русская торговля ветшает и откатывается назад. Места русских купцов занимают немцы и итальянцы.

Собравшиеся начали поддакивать и грустно вздыхать.

– А что мы можем здесь поделать? Те же итальянцы не токмо византийскую торговлю перехватили. У них есть прямой выход на Александрию, куда басурмане по «дороге пряностей» свозят свои товары со всего Востока! Итальянцы их покупают, а потом перепродают по всей Европе, а в особенности на ярмарках Шампани. Никак не мочно нам энту торговлю перехватить! – эмоционально высказался директор Ростдома Юрий Захарьевич.

– Правильно, – поддержал я своего главного банкира. – Но кроме того, у нас нет своего серебра, и мы не можем, как богемские рудокопы, откапывать серебро прямо из земли, но деньги в торговом обороте нужны. Вот поэтому одним из способов оживления торговой жизни должны стать латунные деньги!

Затем я в общих чертах рассказал, что такое латунь, без технологических подробностей цинкового производства. Энтузиазм собравшихся, когда они поняли, что в основе латунных денег лежит медь, точнее особый вид бронзового сплава, несколько ослаб.

– Княжич, но ведь по отношению к серебру ты хочешь пустить латунные деньги много дороже, чем сама медь стоит? – раздалось из зала.

– И что?

– Так кинутся люди медь скупать, раз она такая дорогая, да менять на серебро, вот ты и прогоришь!

– Ничего подобного! – заявил я авторитетно. – Ты можешь скупить сколько угодно меди, но в монеты ты ее перевести не сможешь. Цинк, кроме меня, никто не производит. А если кто шибко умный рискнет заняться фальшивомонетчеством – мигом лишится головы, да и не сможет никто подделать латунь! Отсюда вывод – ты можешь хоть горы меди выкопать, но перевести в монеты медь ты сможешь лишь ее продав или отлив из нее какие-нибудь изделия и затем продав, и никак иначе! СКБ – Смоленский княжеский банк – единственный будет выпускать латунную монету, а потому только он определяет ее стоимость. Да вы и сами видите, – я покрутил в пальцах маленькие блестящие кругляши, – что латунные монеты заметно отличаются от чисто медных или бронзовых.

– Похожи на золотые, токмо вес легкий! – раздалось из зала.

– Ростдом не сможет чеканить монету, правильно я понял? – спросил боярин Глеб Несдинич, один из главных пайщиков этого банка и глава нескольких филиалов в других городах княжества.

– Конечно, иначе усложняется контроль и вся предложенная мной система может запросто рухнуть! Все монеты будет чеканить только СКБ!

Рассевшиеся на лавках бояре и купцы, привычно одетые в свои расшитые узорами собольи шубы и в высокие бобровые шапки, опять зашумели. В горнице становилось жарко, в прямом и переносном смысле. Несколько минут я пережидал, давая им возможность обдумать сказанное. А затем закинул такую удочку, что отказаться от поклева вельможи уже не смогут, это будет выше их сил.

– Немецкие купцы выживают нас, датчан и шведов из балтийской торговли еще и потому, что обладают огромными денежными ресурсами. На них работают, прямо или опосредованно, серебряные рудники Гарца и Богемии. Немцы ломают вам, смоленским и прочим русским купцам, торговлю, потому как предлагают за меха, мед и воск нашим смердам не только свои товары, но и серебряные марки и денье. Конечно, смерд лучше продаст свой продукт немцу за серебро или немецкий товар, чем будет обмениваться с вами, поскольку ваши товары в основном такие же, как и у смерда, – все те же меха да воск, в отличие от того же немецкого сукна. Вот так вот иноземные гости вас и обставляют.

– Что же делать, княжич, запретить немцам мелочную торговлю?

– Одними только запретами мы ничего хорошего не добьемся. Надо стараться действовать не запретами, а принятием новых законов. Не зря же я вам латунные копейки показывал…

– А они тут при чем?

– При помощи латунных монет вы сможете расплачиваться со смердами за их товар! И они будут с радостью их брать, как берут сейчас у немцев серебро.

Раздался не очень веселый смех. А присутствующий на этом разговоре смоленский посадник Артемий Астафьевич, являющийся по совместительству миноритарным акционером банка, с сомнением, нахмурив брови, спросил:

– Так уж и будут за латунные деньги нам что-то продавать? Мнится мне, что латунные деньги, слишком уж смахивающие на бронзовые, им и за бесплатно не нужны будут! Смерды предпочтут свое добро лучше уж обменять на какой-нить другой товар, чем брать непонятные им деньги.

Слова посадника собравшиеся дружно поддержали, а «таможенник» боярин Мирослав Олексич добавил:

– Немцы со своим серебром уж всяко нас обставят. В обмен товары на товар мы еще сможем что у смердов прикупить, а с латунными деньгами нам один разор светить будет!

Я сидел, помалкивал с хитрым видом.

– Ну, не томи, княжич, что ты надумал, в чем мы не правы? – не выдержал повисшей паузы тысяцкий Михалко Негочевич.

– А как вы думаете, уважаемые, если наш князь Изяслав Мстиславич захочет, к примеру, треть всех собираемых им налогов брать не товаром, а латунной копейкой, что тогда будет, а?!

На несколько мгновений установилась абсолютная тишина, буквально слышалось, как у бояр шарики со скрипом заходят за ролики. У присутствующих от напряженного мыслительного процесса разверзлись челюсти, выкатились из орбит глаза. И тут собрание взорвалось громкими возгласами, каждому нестерпимо захотелось высказаться.

– Тогда не то что смерды, тогда и немцы за латунными монетами станут охотиться. И иной мизинный люд будет с радостью за латунные деньги нам свой товар продавать и покупать! – выступил главным рупором общественности банкир Юрий Захарьевич.

– Латунные монеты будут как настоящие серебряные! – простонал с ошарашенным видом посадник.

Я, улыбаясь, произнес:

– СКБ станет для нас нашим богемским рудником! А вы сможете на Смоленщине всерьез потеснить немецкое засилье. Люд в княжестве, зная, что налоги в казну надо будет заплатить латунью, особенно по первости, сам будет искать встречи с купцами, лишь бы всучить ему свой товар в обмен на латунные копейки. Через год-два все привыкнут и латунные деньги будут народом восприниматься ничуть не хуже серебряных, ведь за них можно будет все что угодно купить-продать и налоги с пошлинами заплатить. Латунные деньги облегчат ведение торговли, будут способствовать ее развитию и вообще превратятся в главную ходовую и разменную монету. Но это произойдет не сразу, первое время будет ощущаться их дефицит. Но у вас, господа бояре и купцы, как вы догадываетесь, нехватки латунной монеты не будет, так как сам СКБ будет ее чеканить. Ну а немцам по-прежнему будем все свое добро только за серебро продавать.

– Вот бы так по всей Руси латунную копейку принимали! – мечтательно произнес еще один мой банкир Прокофий Иванович.

Услышав это изречение, я сразу вспомнил про европейскую буржуазию, объединявшую, следуя своей выгоде, рыхлые феодальные страны в единые централизованные державы. Франция, Испания, Англия были объединены королями при активной и всесторонней поддержке городской буржуазии. Судя по репликам, и у меня в Смоленске нечто подобное намечается, общероссийский рынок им подавай…

– А как мы сами разживемся латунью? – раздалось из зала.

– Просто у вас я закуплю ваши товары за латунные монеты. А если хотите, то Ростбанк может у СКБ взять ссуду латунными копейками. Обдумайте, что вам выгодней будет.

Послышалось перешептывание.

– Ага, купишь у нас за латунные монеты, а немцам продашь за серебро! – прозвучало обвинение со стороны.

– Я вам уже говорил об обменном курсе. Любой человек может прийти в отделение банка и обменять латунные деньги на серебряные. Другое дело, что обменный порог мы можем установить высокий. Банк будет обменивать латунные монеты на серебряные рубли, если внесена сумма не меньше, чем, скажем, сто латунных копеек. Большинству народа придется такую сумму не один год копить, чтобы обменять свои латунники на серебро. И зачем им сразу бежать менять латунные копейки на серебро, если часть налогов и податей надо уплачивать именно латунной монетой? Смысла менять не будет, особенно если при обмене еще и комиссию обменную установим, вычитывая свой процент за операцию обмена. К тому же кто вам запрещает немцам продавать свой товар за их серебро или в обмен на иной немецкий товар? Никто! Дело это только ваше, хозяйское. Так что можете не переживать, я своих компаньонов надувать не собираюсь!

Бояре-купцы несколько минут «погудели», обмениваясь мнением об услышанном когда все успокоились, я продолжил:

– Сам Ростбанк и его отделения тоже должны будут начать выдавать ссуды латунными деньгами населению. Ссуда Ростбанку от СКБ у вас будет пятипроцентная, а населению можно будет выдавать ссуды под залог от шести процентов и до пятидесяти процентов – такой потолок установлен в «Русской правде». Первое время мы будем создавать искусственный дефицит латунной монеты – людям надо будет сборы по закону платить этой монетой, а достать ее будет сложно, поэтому-то они сами будут предпочитать продать свой товар не за серебро, а за латунь, ведь определенную часть пошлин надо будет заплатить именно латунной копейкой. А дефицит этот мы будем с вами вместе регулировать, чтобы первые год-два-три всегда ощущалась нехватка латунной наличности. Поэтому в СКБ нам надо будет назначить ответственного человека за проведение монетарной политики, то есть он или лучше они будут регулировать количество печатающихся латунных денег. Но о лицах, проводящих монетарную политику, мы поговорим попозже, вначале надо принять закон, – сразу обломал чуть было не вспыхнувшие споры за новую, в буквальном смысле денежную должность.

Собравшиеся часок бурлили, задали еще кучу уточняющих вопросов, пока я не услышал сакраментальное:

– Княжич, мы все согласны на латунные деньги, от насто что требуется для ентого?!

– Смоленский князь не возражает против ввода в оборот новых монет, текст закона «О серебряных рублях, латунных копейках и полушках» я уже составил. Осталось принять этот закон и внести изменения в налоговых сборах. Дело осталось за общегородским вечем! Как вы видели, у меня все для начала производства готово, поэтому переговорите с другими боярами и купцами, епископом, убедите их в нужности и полезности новых монет.

Раздалось со всех сторон:

– Обговорим, княжич, будь спокоен!

– Тогда через пять дней Изяслав Мстиславич соберет в своем тереме всех ближних бояр по этому вопросу, а еще через несколько дней вынесет этот вопрос на общегородское вече. И уже с началом осени треть всех княжих налогов будет взиматься только латунной монетой. Текст закона я вам всем раздам – читайте, потом обсудите с князем и меж собой. Мы должны все постараться, объяснить вятшим и мизинным людям города всю выгоду и открывающиеся возможности, чтобы на голосовании нас не прокатили!

– Не сумлевайся, княжич! Примет вече твои новые деньги! Сами спать не будем, всех своих людей подключим, но дело это провернем!

Свой полит-ликбез для пущей важности закончил цитатами из церковных синодальников:

– Как написано в Паралипоменоне, «И утвердил Господь царство в руке его, и давали все Иудеи дары Иосафату, и было у него много богатства и славы». Мы с вами, господа, на верном пути, ведь как сказано еще мудрыми греками: «Почитание Господа и смирение приводит к богатству, чести и истинной жизни».

Собравшиеся толстосумы, с религиозной придурью в голове, одобрили мои слова согласным гулом своих голосов. А через неделю вече приняло новую «харатью», кто бы сомневался!

Пробные партии монет получались качественными – на аверсе обозначался номинал, на реверсе красовался всадник с копьем, гурт имел резцовую насечку, чтобы было сразу видно порченую монету, – так выглядели латунные копейки и серебряные рубли. Копейка весила одну сотую часть рубля – 0,68 грамма. Из стандартного серебряного слитка гривны, весившей 204 грамма, получалось ровно три серебряных рубля, то есть рубль весил 68 граммов. Одна латунная копейка весила 0,68 грамма. Но в одном серебряном рубле было только 10 латунников, и так получалось, что одна латунная копейка (весом 0,68 граммов) по официальному обменному курсу менялась на 6,8 грамма серебра. То есть номинально одна новая латунная копейка приравнивалась без малого к трём старым серебряным ногатам (1 ногата весила 2,5 грамма серебра). Такие обменные курсы были для СКБ крайне выгодны, позволяя банку зарабатывать только на чеканке монет. Серебряных рублей я планировал выпускать по минимуму, основной упор делая именно на латунные копейки. Через два месяца к копейкам добавилась еще более мелкая разменная монета – латунная полушка, весом 0,17 грамма.

В Гнёздово ситуация с военной подготовкой более или менее входила в норму. Из первоначально призванных трех тысяч новобранцев около тысячи человек были так или иначе списаны в течение первых шести месяцев военного обучения. Причины самые разные: от дезертирства до трудноизлечимых травм. Еще пятьсот человек хоть и завершили обучение, но были направлены в запас, в создаваемую с нуля посошную рать. Запасниками стали лица, не очень подходящие нам по своим психофизическим критериям. Иными словами все они не вполне вписывались в армейскую жизнь – либо плохо выдерживали нагрузки с распорядком дня, либо тихо, тем или иным способом саботировали службу. Все запасники были поставлены на учет, в качестве премии им был выдан бесплатный сельхозинвентарь. В будущем посошную рать я намеревался использовать для крестьянской колонизации враждебных и опасных пограничных земель, создав из них нечто вроде прообраза русского казачества или ланд-милиции. Оставшиеся служить полторы тысячи человек были разбиты на пять батальонов по триста человек в каждом.

В конце месяца личный состав всех пяти батальонов принес клятву верности в присутствии Изяслава Мстиславича и осветивших ее представителей церкви. Текст присяги я сочинял при консультативной помощи своего духовника. Пехотинцы публично, повзводно, поклялись Богом, Христом и Святым Духом, что будут усердно исполнять приказы князя и его наследника, никогда не сбегут с поля боя и в роковую минуту не откажутся умереть за своего князя и Смоленское княжество. Также в тексте клятвы были слова о том, что поклявшийся никогда не бросит товарищей ради собственного спасения, никогда не покинет место в строю, кроме как по исполнении приказа. Затем после торжественной литургии расчувствовавшийся Изяслав Мстиславич в приказном порядке закатил пир для всех «своих» пехотинцев.

Возобновить прерванную ратную учебу удалось только через трое суток. Чтобы внести в учебный процесс разнообразие, я ввел в учебную программу игры в регби. Команды-взводы ежедневно играли друг с другом, а уже осенью начали проводиться целые турниры. Эта игра идеально развивает все группы мышц, а также командное взаимодействие. Зацикливаться на чем-то одном вредно для любого вида деятельности, а смена этой деятельности время от времени всегда идет только на пользу. В других армиях внимание переключалось при помощи кабаков и продажных девок. И в Гнёздово подобный женский контингент уже появился. А после того, как я начал выдавать регулярное жалованье младшему командному составу и денежные премии отличившимся в учебе подразделениям введенными в торгово-денежный оборот латунными полушками, их численность возросла многократно.

Младшему командному составу разрешено было обзаводиться семьями и покупать или строить вблизи военного городка собственное жилье. А рядовым открытым текстом намекнули на следующий осенний набор, вследствие чего они сами вскоре станут младшими командирами со всеми им положенными льготами.

Командные игры я ввел в обиход и для другой цели – они неплохо помогали сплачивать коллектив. Ведь недаром я внедрял и словно мантру вдалбливал в головы командиров и бойцов жесткую индивидуальную привязку каждого бойца к четко определенному подразделению, будь то звено, отделение, взвод, рота, батальон, полк. Это требовалось не только с целью упрощения управления ими во время боя или их перемещений при переходах на местности. Здесь таился еще один наиважнейший и незаметный на первый взгляд фактор – фактор боевого братства. В коллективе того же взвода, с которым ты проводишь вместе неотрывно друг от друга месяцы и годы, незаметно для себя ты со временем просто срастаешься с ним, он становится твоей семьей. И во время сражений каждый ратник будет биться не только за князя или абстрактные понятия вроде государства, народа и Отечества. Прежде всего, он будет биться за парней, стоящих рядом с ним в одном строю, за тех, кто стал его семьей, кто делил с ним все радости и невзгоды. В таком случае смалодушничать и сбежать от своих боевых товарищей во время боя он просто не сможет. Большинство ратников отделения лучше умрут в строю, но не сделают шага в сторону! Иначе они не только покроют себя вечным позором, но и совершат самое ужасное – откроют для врага незащищенные бока и спины своих друзей, ставших за время службы ближе родных братьев.

Подобный эффект в смазанном виде еще можно наблюдать в конных дружинах князей. Почему в смазанном? Дружины довольно большие, достигающие несколько сотен, и внутри них образуемые стихийно мини-коллективы могут быть размазаны во время конных атак и перестроений. Не всегда друзья во время боя могут оказаться рядом плечом к плечу. Да и сама конная сшибка весьма разрежена в пространстве и дает совсем не тот эффект общности по сравнению с пешим плотным строем. Вот поэтому-то шайки викингов, их лодейные рати, крепко сбитые и связанные вдобавок кровными узами, зачастую оказывались сильнее превосходящих их по численности пеших ополчений, собранных с бору по сосенке. Очевидно, что боевое братство – это не пустой звук, и оно никогда не возникнет, если постоянно тасовать составы подразделений между собой. Потому-то я и создавал четко структурированные, спаянные коллективы, которые будут воевать не только за страх, но и за совесть. Управляемость войск чрезвычайно важна, но не стоит ее переоценивать и тем более противопоставлять боевому слаживанию и сплочению коллектива. Это две стороны одной медали.

Всю важность групповой идентификации одними из первых осознали еще древние римляне. Легионер наиболее эффективно действовал в бою, будучи в своей центурии и особенно в рядах своего родного контуберния – отделения из восьми человек. Простой легионер проводил вместе со своим отделением годы и десятилетия своей сознательной жизни. Они жили в одной комнате в казармах, скидывались на покупку продуктов, готовили и ели из одного котелка, проводя вместе сутки, месяцы и годы напролет. А потому неудивительно, что и в бою легионеры дрались в первую очередь за своих друзей, во имя их жизни и здоровья, а уж потом за трофеи, за империю или общее дело – республику. Всю важность сохранения и дальнейшего развития в рядах легионов боевого братства мудрые римляне осознавали не только на интуитивном уровне, но и на вполне практическом. Недаром, для обозначения единства солдат появились такие эпитеты, как «коммилицио», «комманипуляри» и другие. И случаев, где в самых ярких красках проявлялось это самое пресловутое боевое братство, в римской истории не перечесть!

Увы, но у нас сейчас в этом плане все намного сложнее. В русских городах с их неупорядоченными и не слаженными городскими полками у ополченцев дело было швах и с точки зрения их управляемости, а также чувства локтя. Впрочем, сложно ожидать чего-то большего от вчерашних мирных ремесленников или от простых рабочих. И не ожидали князья от этих городовых полков особых подвигов. Используя их в лучшем случае в качестве массовки, а в худшем – в роли пушечного мяса, заслуженно отводя «первую скрипку» слаженным княжеским и боярским дружинам.

Но с моим появлением колесо истории стало проворачиваться, мягко говоря, несколько иначе. Уже сейчас мои батальоны совсем не походили на мальчиков для битья. Конечно, спешенной дружине равнозначного численного состава они на данный момент еще уступят, и то прежде всего по причине отсутствия положенного им штатного вооружения, но уж с городовыми лапотными ополченцами даже сейчас их было бы грешно равнять.

На встречу со мной, действуя через княжеского тиуна, напросились немецкие купцы. Я этих немчин еще ни разу не видел и, соответственно, не общался с ними, так как в прошлом году этих заморских купцов в Смоленске попросту не было. С их слов выходило, что прошлым летом они вели торг в новгородских и суздальских землях, а теперь очень сожалели, что обошли своим вниманием Смоленск, а в особенности торгово-производственную компанию смоленского княжича, выпускающую новые, необычные товары и прочие диковины.

Четверо купцов, войдя, низко склонились, сняв при этом с голов шляпы, украшенные перьями, изящно помахав ими по дощатому полу моего кабинета.

– Счастливы видеть тебя, Владимир Изяславич, достойный наследник великого смоленского князя, – заговорил на вполне себе чистом русском языке старшина торговцев. – Мое имя – Иоанн Варендорф, я и мой товарищ, купец Бирель, – он указал на стоящего справа от него субъекта, – есть ганзейцы, в переводе по-вашему заморские торговые гости из Вендской земли, города Любека. Господа ганзейцы Дитмар и Рейнтар есть купцы из городов Дортмута и Сеста. Все мы есть подданные нашего благословенного императора Священной Римской империи Friedrich II von Hohenstaufen, – имя своего правителя протоганзеец произнес на немецком.

– Приятно познакомиться, господа торговые гости. Чем вы торгуете?

– Мы имеем свои склады в Смоленске, на немецком подворье, – важно приосанился Иоанн. – Там есть вдоволь германского сукна и холстов, славного рейнского вина в бочках, доброго германского оружия, железа и других искусных изделий из золота и серебра. У нас есть также медь, свинец, оловянная посуда, минеральные и растительные краски.

– Ясно, – произнес я с видимым безразличием. – Что вы покупаете?

– В русских княжествах мы закупаем воск, мед, меха, кожи, шерсть, кудель, сало, смолу. У булгар – восточные товары, сушеные южные фрукты, перец, гвоздику, имбирь, ковры, шелк и фарфор.

– Ничего из вышеперечисленного предложить вам к продаже я не могу… – при этих словах я картинно развел руками.

Немцы всполошились.

– Нет-нет, Владимир Изяславич! Мы русских товаров найдем и так, и в достатке! Нас интересуют товары, производимые твоими мастерскими. Хотелось бы их посетить, посмотреть… – забросил удочку хитрозадый немец. Ага, счас! Это называется пустить козла в огород.

Проигнорировав намеки немца, желающего посетить производство, я ответил нейтральным тоном, хотя испытывал острую потребность в цветмете:

– Свои товары я могу частью продать, частью обменять на ваше железо, медь, свинец и олово. Торговаться с вами мне не с руки, я все-таки княжич, а не купец. Поэтому если вас заинтересовало мое предложение, то милости просим обговорить цены на товары и другие условия поставки с моим человеком. Он полностью в курсе всех этих купецких дел.

– Нам это предложение интересно, мы с радостью пообщаемся с вашим доверенным человеком, – проговорил Иоанн с тщательно скрываемым разочарованием.

Проникнуть на производства княжича с некоторых пор стало заветной мечтой и идеей-фикс моих заморских контрагентов и партнеров.

– Стража! – позвал я дежурных гридней. – Проводите этих достопочтенных гостей до директора складов. У них есть о чем друг с другом поговорить, что обсудить.

Немцы встали, следуя своему, на мой непросвещенный взгляд, совершенно дурацкому этикету, расшаркались шапками и гурьбой покинули кабинет.

Выйдя во двор, я свернул направо и направился в классные комнаты. Они размещались в одной из бывших хозпристроек дворца. С неделю назад своих дворян, как ранее им и обещал, я освободил от преподавательских функций. А их бывших учеников разбросал по заводам и пехотным подразделениям в качестве подмастерьев, писарей и учителей – военнослужащих и заводских рабочих тоже не лишним будет выучить хотя бы азам письма и счета.

Но самые лучшие и способные ученики, среди которых были и обладающие ярко выраженными преподавательскими талантами, были оставлены во дворце. Их со вчерашнего дня я стал использовать в том числе в качестве учителей, для обучения новой партии учеников. Набраны были в основном городские подростки. Всех подряд на учебу не принимали, дворяне, по моему научению, проводили предварительное тестирование претендентов на память и сообразительность.

Образование, получаемое учениками, с большими допущениями, но все же в основе своей составленное по программам общеобразовательной школы второй половины XX века, не шло ни в какое сравнение с существующими здесь и сейчас аналогами. Для сравнения, в католической Европе схоластическое светское образование представлено было семью «свободными искусствами»: грамматикой, риторикой, диалектикой (так называемый «тривиум»), арифметикой, геометрией, астрономией, музыкой (так называемый «квадривиум»). Понятное дело, что ноги у всех этих учебных предметов росли из античной эпохи, пребывая все на том же низком уровне в своем развитии. Математика, физика, химия, черчение и другие предметы, преподаваемые даже в серьезно урезанном виде, давали сто очков форы всей средневековой учености. Физические формулы, таблица химических элементов (пусть пока само существование большинства этих элементов еще не доказано), внедрение индийско-арабских цифр вместо буквенных записей, введение в оборот самого понятия «ноль», переход на позиционную систему счисления и многое-многое другое производили невиданную доселе революцию в естествознании.

В школьной пристройке теперь разместилось три параллельных класса – чтения, письма и счета. Всего за весну набрали 150 новых учеников, которых разбили на пять групп по тридцать человек в каждой. Доморощенных учителей у меня в школе осталось семь человек. Из них трое – Кузьма, Зор, Илья – хоть во время своей учебы и не продемонстрировали выдающиеся успехи, но тем не менее были способны понятно и интересно объяснять учебный материал. Еще четверо – Еремей (математика), Замята (механика), Свид (физика), Селантий (химия) – оказались невероятно способны и восприимчивы к передаваемой им информации и обещали в скором времени вырасти в настоящих ученых по местным меркам. К тому же в свободное от преподавания время они трудились в моих мастерских, применяя свои теоретические знания на практике.

Плюс к этому двоих из числа моих дворян очень уж увлек научно-исследовательский процесс познания окружающего мира. Спальник Корыть увлекся не только преподавательской деятельностью, но и биологией, медициной, анатомией, препарируя трупы животных, собирая гербарии целебных растений и часами беседуя со знахарями и травницами. Второй дворянин – Нил из пятёрки Заройских пороховщиков – неожиданно воспылал любовью к математике, к ее бездонному морю правил, теорем, уравнений и задач. Оба этих недоросля решили отказаться от ратной стези и посвятить себя науке. Со всей этой «великолепной девяткой», когда удается выкроить свободное время, я занимаюсь дополнительно. Рассказываю им под запись все то, что у меня осталось в памяти, и даю им индивидуальные задания.

Бывший ученик Вертака Силантий, родители которого и по сей день числятся в княжеских закупах, со вчерашнего дня стал учителем. Параллельно Силантий работал в моем СКБ в цеху по производству векселей, очень уж человек увлекался химией. Но в данный момент он вел урок правописания. Еще на подходе к распахнутой настежь двери я слышал его менторский тон и мельком увидел лица учеников нового набора. Они слушали своего учителя со всей внимательностью – от усердной мыслительной деятельности разинув рты и позабыв дышать.

Сидели ученики за длинными столами на не менее длинных скамьях, поставленных в три ряда, по десять человек в каждом. Подростки хоть и были разновозрастные, но их костяк составляли лица от двенадцати до пятнадцати лет. Перед ними, стоя у классной доски с мелком в руках, возвышался Силантий. По окончании годовалого периода своего ученичества он приоделся по моде, принятой в кругу моих дворян, разве что обходился без холодного оружия.

При моем появлении, грохоча лавками, мальчишки повскакивали со своих мест, склонившись, во главе с учителем, в почтительном поклоне.

– Садитесь все по своим местам! – опять заскрежетали об пол лавки. – Как тебе новые ученики, Силантий? – обратился я к учителю, застывшему у доски каменным изваянием.

– Рано судить еще, Владимир Изяславич! Но судя по предварительному отбору, учиненному по твоему, княжич, повелению, они обещают оказаться как минимум не хуже первого набора годовалой давности, где и я сам имел честь постигать твою учебу.

– Послушны тебе?

– Аки псы, княжич!

– Про оценки, что будут выставляться, ты им уже рассказывал?

– Так точно, Владимир Изяславич! На первом же занятии объяснил балльную систему!

– Лучшие из учеников, кто закончит первую четверть на «отлично» по всем предметам, получит от меня денежную премию… эээ, денежное вспомощевание! – перевел слово «премия» на более понятный им язык.

Силантий гаркнул на учеников, продолжавших сидеть с растерянным видом, те повскакивали и как заведенные начали благодарить и славить княжича за явленную им милость.

– Заканчивай занятие, объявляй перемену, тебя сменит Кузьма! А сам иди, собирай свои манатки, поплывем в Гнёздово! Отвезем новое оборудование и будем сразу эксперименты ставить! Там тоже школа организована, будешь подрабатывать, – обрадовал Силантия своим распоряжением.

Силантия с оборудованием отправил к его местным коллегам, а сам поскакал инспектировать новую стройку. Под руководством Авдия и его помощников вокруг гнёздовских казарм и складов уже вполне себе сформировавшегося военного городка приступили к сооружению оборонительного земляного вала с двумя крепостными деревянными воротами и четырьмя башнями-бастионами по углам крепости. Чтобы не создавать вокруг этого строительства ненужную сутолоку, вторую половину пехотинцев я направил на строительство сухопутной дороги, соединяющей Смоленск с Гнёздово. Карьеры начали активно разрабатывать еще с прошлого года, добытый камень складировался, к тому же начался завоз полевого шпата и валунов – так, по моей наводке, смерды в некоторых местностях отрабатывали свои налоговые повинности перед князем.

Как уже было сказано, воплощать в жизнь эти строительные проекты взялись непосредственно сами пехотинцы, их численности было вполне достаточно, чтобы успеть закончить все работы до конца лета.

В строительстве земляной крепости особо ничего сложного не было. На линии будущей дерновой стены укладывали каменный фундамент из завезенных валунов и прочих камней. Так как вала естественного происхождения на месте строительства, увы, не наблюдалось, его, по совместительству со рвом, приходилось создавать рукотворно. Перед линией будущего вала пехотинцы, вооруженные штыковыми лопатами, срезали дерн. Вырезанные брикеты на носилках переносили силами двух человек и на месте строительства укладывали их блоками. Так вал постепенно рос, а ров с внешней стороны углублялся. К уложенным слоями дерновым брикетам добавлялись гравий и грунт. Когда вал достиг высоты 4 метров и ширины у основания 6 метров, поверх его уложили деревянный настил с бруствером спереди и поручнями сзади. К этому моменту ров вокруг крепости достиг глубины 4 метра и ширины 15 метров. Деревянные надвратные и угловые башни были выстроены в более или менее традиционном стиле, но с некоторыми нововведениями, вроде добавления артиллерийских бойниц.

Через пару лет, как дерн уплотнится, передний склон вала можно будет вертикально срезать и облицевать его кирпичом. Но пока и построенного хватит, чтобы не только при нужде защититься, но и скрыть очень многое от посторонних глаз, в первую очередь касательно боевой подготовки. Получившаяся крепость была рассчитана на три тысячи человек личного состава, занимала площадь около 20 гектар, вмещала в себя обширный плац, предназначенный для занятий, тридцать деревянных казарм, больше полусотни складов, а также мастерские и кузницы по починке и ремонту обмундирования и вооружения, отдельно стоящий карантинный госпиталь и бани.

Через пару дней я вернулся в Смоленск, решив для себя немного модернизировать собственные пенаты. Сидя на крепком дубовом стуле за письменным столом, объяснял столяру, показывая ему зарисовки, что такое выдвижные ящики в письменном столе, благо со шкафом и полками для книг и документов мы разобрались быстро. Просто я уже не мог без отвращения глядеть на сундуки и лавки, расставленные вдоль стен, заполонявшие собой все свободное пространство, поэтому намеревался меблировать свой кабинет по полной программе.

С появлением в моей жизни пассии Инеи вечера и ночи стали куда как веселее и приятнее во всех отношениях. Обычно около десяти вечера я шел в баню, где меня уже поджидала Инея. Со смехом и шутками мы намыливали конопляные мочалки мылом, натираясь ими до скрипа. Обдавшись теплой водой и насухо вытершись полотенцами, шли в терем, чтобы там поужинать, и, наконец, заваливались спать. Точнее, соблюдая конспирацию, я ложился в одиночестве, и тогда во всем тереме официально, так сказать, наступал отбой. Те же дворяне, например, не могли себе позволить начать дрыхнуть раньше своего шефа. Инея в выделенной ей комнатенке укладывала своих дочерей, и когда уже по коридорам начинал раздаваться храп, она незаметно проскальзывала в мою постель. Прижавшись ко мне своей полной грудью, она обычно спрашивала:

– Ты спишь, княжич?

– Сплю! – отвечал я.

Частенько к моменту ее появления я уже действительно начинал дремать.

– А я уснуть не могу, – хитро нашептывала она на ухо, ластясь ко мне все более настойчиво. – Маюсь, как от пожара внутри, – при этих словах она наваливалась всем телом, мигом изгоняя из меня последние остатки сна. После любовной возни, сопровождающейся вздохами и всхлипами, Инея, вытянув свое нагое, блестящее в лунном свете гладкое тело, начинала шепотом рассказывать о событиях минувшего дня. Я некоторое время делал вид, что ее слушаю, пока незаметно для самого себя не отрубался.

Глава 11

Июнь 1234 года

Когда токарно-винторезный, прокатно-плющильный, рычажно-клещевой, сверлильный и некоторые другие станки вступили в строй, я решился сконцентрировать свои силы и весь инженерно-технический персонал СМЗ на – ни много ни мало – двигателестроении. Подвиг меня на это в первую очередь дефицит гидромощностей. Животные, крутящие ворот, должных лошадиных сил все равно дать не могут, да и просто претило их использовать на производстве. Мощности речек совершенно не достаточны, а размазывать далее производство, городя новые плотины, весьма затратно, долго и неудобно.

Поломав немного голову, я все-таки решил идти от простого к сложному, поэтому и остановил свой выбор на поршневом двигателе внешнего сгорания – так называемом «двигателе Стирлинга». Главная причина такого выбора заключается в том, что двигатели внешнего сгорания предъявляют куда как меньшие требования к качеству материалов, точности подгонки деталей, немаловажный плюс – отсутствует клапанный механизм, в отличие от тех же паровых двигателей внутреннего сгорания (паровых машин). Клапанный механизм с соответствующей системой патрубков, примыкающих к цилиндрам, может потребоваться лишь для регулирования скорости работы двигателя, изменяя количество воздуха в двигателе или величину давления. Но мне сейчас очень далеко до высокого инженерного искусства, поэтому клапанный механизм регулирования скорости можно заменить простым подбором размеров зубчатых колес.

Конструктивно двигатель разделен на две рабочие полости – горячую и холодную, между которыми и циркулирует рабочее тело (воздух), перемещаемое поршнями. Как-то управлять этим потоком не требуется, разность давлений в полостях вырабатывается естественной механической работой при помощи возвратно-поступательных движений, совершаемых двигателем посредством системы поршень – цилиндр.

Собрал всех своих главных мастеров, в том числе и тех, кто принимал участие в создании водного колеса, приводных и нагнетающих воздух механизмов, строителей металлургических печей, присоединив к ним головастых учеников дворян. Среди этого собрания я планировал найти людей, которые искренне заинтересуются двигателем, свалив на их плечи всю работу не только по постройке, но и последующей доводке и модернизации действующего агрегата. Самолично и ежедневно ковыряться в железках мне «не позволяла религия», поэтому для себя я избрал непыльную роль консультанта.

Повесив на доску большой лист бумаги, типа ватмана, я принялся указкой тыкать в нарисованную мной схему двигателя, объясняя его устройство и принцип работы.

– Так вот, господа-товарищи, – аудитория внимала каждому моему слову, затаив дыхание. – Как из моих слов вы уже поняли, основа работы двигателя – это попеременный нагрев и охлаждение заключенного в цилиндре рабочего тела – воздуха.

Мне уже было понятно, что заставлять работать над двигателем никого не придется, а наоборот – надо следить, как бы они единовременно, все разом не забросили свои основные трудовые обязанности, увлекшись новым делом.

– Система поршень – цилиндр работает по простой схеме, – я показал указкой на своем чертеже их местонахождение. – Воздух изолирован от внешней среды цилиндром и поршнями. Поршни, в свою очередь, соединены с приводным механизмом. Вытеснительный поршень двигается вверх и вниз по цилиндру, перемещается сам и перемещает вслед за собой воздух между горячими и холодными полостями цилиндра. Такое свободное движение поршня обеспечивают приваренный сбоку цилиндра трубчатый теплообменник, регенератор, используемый как нагреватель и холодильник, разделенные стальной сеткой регенератора. Внизу, как вы видите, в холодной полости цилиндра расположен второй, так называемый рабочий поршень.

Сделав небольшой перерыв, чтобы уже сказанная мной информация улеглась в их головах, я продолжил:

– Вся эта система работает следующим образом. Рабочий поршень перемещаем в крайнюю верхнюю, мертвую, точку, для этого достаточно провернуть маховое колесо. Далее растапливаем топку и ждем, когда вытеснительный поршень под действием горячего воздуха начнет свое движение вниз, заодно перемещая воздух в теплообменник (в систему холодильник – регенератор – нагреватель) и далее в горячую полость. Вытеснительный поршень достигает рабочего поршня, и под давлением разогретого воздуха оба поршня вместе перемещаются вниз, пока они не займут свое крайне нижнее положение (в это время происходит поворот коленчатого вала). Рабочий поршень продолжает оставаться в крайне нижнем положении, а вытеснительный поршень перемещается вверх, вытесняя горячий воздух через теплообменник (систему нагреватель – регенератор – холодильник) в холодную полость цилиндра, и цикл завершается.

Система привода, назовем ее кривошипно-балансирной, через балансир, с помощью двух рычагов соединяется с рабочим и вытеснительным поршнями, а рабочий поршень приводится непосредственно от коленчатого вала. Главная задача этого приводного механизма – чтобы движения поршней на протяжении всего цикла не совпадали по фазе, иначе ничего работать не будет.

Закончив выступление, я сел за стол и принялся рассматривать своих «инженеров», а они зачарованно разглядывали натянутый на доску холст бумаги со схематичным изображением двигателя. Стоит ли говорить, что моя речь произвела фурор. Сначала озарение от услышанного приходило то к одному, то к другому, и они вскакивали, пораженные до глубины души… в то время как другие продолжали соображать, понимая, что им только что княжич рассказал о чем-то важном, но представить, как легкий воздух будет вращать тяжелые железные детали машины, могли пока только с трудом. Слово «давление» оставалось для многих присутствующих непонятным абстрактным понятием, а потому, как это самое «давление» может действовать на практике, сквозь дебри их мозга еще не доходило. Ничего, с первыми опытными образцами скоро дойдет до всех!

– Товарищи мастера! – мне пришлось повышать голос, чтобы заглушить начавшейся галдеж. – Поскольку двигатель внешнего сгорания проект очень большой, в одиночку его не потянуть, поэтому нам надо объединить усилия! Проект предлагаю возглавить Микуле Белову!

Микула растерялся от неожиданного известия и лишь спросил:

– А как же мои пушки?

– А что пушки? – я лишь пожал плечами. – Отрабатывай, как и раньше, технологию чугунного и бронзового литья, чтобы уменьшить брак. А пока возглавишь мастеров, что будут работать над двигателем внешнего сгорания, думаю, от желающих войти в эту группу у тебя отбоя не будет.

Собрание согласно загудело.

– Но если тебе двигатель не интересен, то мы можем и другого человека поискать под это дело?

– Нет-нет, то есть да! Интересен! – запутался в словах Микула. – Вот только осилю ли я его? Не могу поручиться!

– Ведь уже сказано, – я попытался вернуть мастеру уверенность в собственных силах, – каждый из нас тебе должен будет помогать по мере возможностей. Ну вот, например, Нажир, какое он имеет отношение к порученному тебе делу?

– Дык никакого! – удивился Микула.

– А вот и неправда! – после этих моих слов Нажир, казалось, смутился еще больше Белова, но от удивления. – Имеет он к этому делу отношение, и самое прямое!

Все мастера дружно уставились в сторону Нажира, а тот лишь как рыба беззвучно открывал и закрывал рот, слишком уж опешил он от заявления княжича, что, дескать, он имеет какое-то отношение к впервые жизни увиденному им чертежу немыслимой доселе машины.

– Принцип работы машины все поняли? – перевел я внимание мастеров от Нажира на себя. – Разогретый воздух создает в замкнутом пространстве давление на поршни. Так?

Мастера, поддакивая, дружно закивали головами.

– А разве порох, сжигаемый в стволе ружья, не создает давление? Пуля-то вылетает из ствола не из-за того, что она огня испугалась, – мастера стали лыбиться, послышались смешки, – а под действием силы давления пороховых газов. А теперь подумайте, имеет ли ружье отношение к двигателю внешнего сгорания? Конечно, имеет! – сам ответил на свой вопрос. – У них один принцип работы, только в ружье взрывчатое газовое давление, а здесь, – я указал на чертеж, – за счет разницы температур.

Скажем, приводные механизмы кто тебе будет помогать делать? – спросил я у Белова и сам вместо него ответил: – Те же мастера, что делали приводы к водяным колесам и воздуходувкам. И так далее.

Теперь давайте примерно разберемся, какие детали нам нужны, – помогал я растерявшемуся Белову вести производственное совещание. – Литейщики должны отлить блок цилиндров из чугуна, головки цилиндров – из стали или бронзы, трубки нагревателя, поршни, шток поршня, трубки холодильника, регенераторы, да и в целом весь теплообменник – предпочтительно из стали, если не получится, то из бронзы. Кривошипы, шатуны, картер – отлить из чугуна. Топливную горелку – желательно из листовой стали.

Мастера-металлурги принялись старательно записывать мои пожелания.

– Конкретно кто и конкретно, что будет отливать, – обратился я к мастерам, – определитесь между собой. Смастерить цилиндр или те же поршневые кольца будет много сложнее, чем отлить, например, картер. Здесь я вам не советчик, сами разберетесь, кому и за что браться. В качестве смазки попробуем использовать угольный деготь со смолой и салом… – и я еще минут десять активно фонтанировал различными мелькающими в голове идеями, а потом удалился, оставив мастеров одних, осмысливать все ими услышанное за сегодня.

И работа закипела! Поршень окончательно подгоняли к цилиндру электролическим способом (гальванопластика). Физика процесса проста до безобразия: поршень опускали в раствор латунного купороса и подключали его к «Вольтову столбу», что вызывало осаждение на поршень меди.

С цилиндрами пришлось повозиться. Выкраивать листы, потом выгибать их для получения требуемых форм. Все-таки это были не паровые котлы с высоким давлением, заполненные водой, поэтому я отказался от долгого и муторного процесса клепки, сделав котлы сварными. Сваривать железные листы кузнечным способом было для местных мастеров куда привычней, чем заклепывать стальные листы. Поэтому теплообменник сделали железным. Кромки свариваемого цилиндра нагревали в горне до белого каления, а потом на чугунной оправе ударами молотка загибали внутреннюю кромку на наружную, сваривая их вместе.

Днище делалось из одного листа, его нагревали в калильной печи и придавали ему сферическую форму выбивкой молотами в чугунной изложнице. Все никак не доходили руки сделать нормальный винтовой пресс! Выгибка листов производилась вручную на желобчатой чугунной доске, с помощью ударов деревянными балдами.

Удивительно, но факт, уже в конце июня первый в мире двигатель внешнего сгорания был готов и ждал испытаний. Я за эти три недели несколько раз посещал цеха, осматривал отливки деталей, присутствовал на подгонке поршней и кривошипов, буквально на пальцах объяснял мастерам, как это все должно выглядеть и работать. Они, в отличие от меня, с техникой подобного рода никогда не сталкивались, а о существовании промышленного дизайна и вовсе не имели никакого представления.

Чугунно-стальной «монстр», частично вмурованный в печь с кривошипно-балансирной системой привода на коленвал, приковывал к себе любопытные взгляды всех его отцов-создателей, пришедших на испытания. Чуть отдельно от толпы мастеров стоял Изяслав Мстиславич со своими ближниками – он тоже заинтересовался новой игрушкой сына.

Под неодобрительные взгляды князя я взялся собственноручно раскочегаривать машину – всего-то делов, запалить в чугунной топке мелко нарубленные дрова с опилками и провернуть маховое колесо. Убедившись, что дрова занялись огнем, я прикрыл топку, отойдя на пару шагов, и принялся вместе со всеми ждать результата.

– Княжич, а долго ль ждать-то? – зашептал мне на ухо руководитель «конструкторской группы» Белов.

Пожав плечами, я аккуратно прикоснулся к начавшему нагреваться горячему цилиндру.

– Еще цилиндр не прогрелся, – ответил я.

Сколько еще времени придется ждать, я не знал, ведь «вживую» работу двигателя Стирлинга видел по телевизору на какой-то ферме. А потом уже с помощью интернета разобрался с устройством аппарата, и если бы не резко обострившаяся после переноса сознания память, вряд ли бы я из когда-то увиденного и прочитанного хоть что-то вспомнил.

В напряжении секунды тянулись как минуты, минуты как часы. Поэтому к моменту, когда ожил привод и принялся со все возрастающей скоростью крутить коленвал с маховым колесом, я уже успел весь известись, очень уж не хотелось при всем честном народе ронять свой авторитет.

Мастера взбудораженно загалдели на все голоса, некоторые даже принялись обниматься, а я слушал непередаваемую «музыку» работы двигателя, наслаждаясь перестукиванием поршней, звуками металлического трения, исходящих из цилиндра.

Когда двигатель вышел на свои рабочие обороты, я оценил его мощность в районе где-то 10 лошадиных сил, что для нашей средневековой, не избалованной движителями промышленности выходило более чем достаточно. В перспективе путем нехитрых доработок мощность двигателя можно поднять в несколько раз, но раньше следующего года от каких-либо модернизаций я воздержусь, необходимо накопить опыт эксплуатации, выявить все слабые конструктивные места. А сейчас нам требуется начать «массовый» выпуск подобных машинок, только Гнёздово спокойно сожрет их целый десяток.

Через несколько минут движок начал сбавлять обороты; оглянувшись на мастеров, я увидел, как те завороженно, затаив дыхание, смотрели кто на вращающееся колесо, кто на работу привода, при этом прислушиваясь к доносящимся из двигателя звукам.

Явно диссонировал с мастерами Изяслав Мстиславич со своими людьми. Они мало впечатлились зрелищем вращающегося колеса. В последнее время такая «развлекуха» стала для них обычным и заурядным явлением. В заводских цехах можно было увидеть куда как поинтересней механизмы, взять те же воздуходувки или молоты. Люди, далекие от техники, просто не понимали всей сложности непрезентабельной внешне конструкции и не осознавали перспектив подобных машин. Куда больше сегодняшней премьеры княжьих воевод весной впечатлила внешне эффектная плавка чугуна с железом. Тем не менее, посмотрев на счастливые лица сына и мастеров, сообразив, что выдумка его отпрыска удалась, Изяслав Мстиславич всех похвалил и удалился со свитой в терем, там, по его мнению, можно было найти дела поприятней, чем смотреть на вращающееся колесо.

– Микула, – позвал я Белова, – топливо уже прогорело, подкинь-ка в топку дровишек!

– Ага, княжич! – Белов очнулся из анабиоза. Открыв топку, он стал бережно подкладывать туда дрова.

– Ты глянь, Микулка свою чугунку потчует, прям как мать своего дитенка, – оставшийся со мной Перемога прокомментировал забавное зрелище, и все вдруг разом заржали.

– Запусти машину снова, и пускай она на холостых оборотах без перерыва сутки поработает. А потом двигатель нужно по возможности разобрать и осмотреть, – обратился я к раскрасневшемуся от смеха Белову. – Дня через два-три доложишься о результатах.

– Правильно, пойдем, Изяславич, поснедаем, а то Микулка свою чугунку уже напотчевал, она ажно от переедания заснула! – не переставал хохмить разошедшийся не на шутку Перемога.

Произведенные, как и было оговорено, через сутки разборка и осмотр узлов машины никаких критических повреждений не выявили, наличествовали некоторые потертости, вызванные тем, что детали друг к другу притирались, главное не забывать об их своевременной смазке.

После столь оптимистичного доклада я начал думать о том, что теперь, после появления такого отличного двигателя, будет просто преступно не заняться расширением станочного парка. А самое главное, наша промышленность переставала зависеть от прихотей природы и речной географии, заводы можно будет ставить хоть в чистом поле. Это ли не счастье?!

С началом июля в город пришла прямо-таки тропическая жара, окутав все вокруг плотным знойным маревом. В городских усадьбах даже куры еле квохтали, а свиньи спасались, забившись в самые темные уголки хлевов. Редкие вылазки в Смоленск вызывали во мне лишь сонную деревенскую тоску. Совсем другое дело мое Ильинское подворье, особенно его промышленный сегмент!

Чтобы попасть в «другой мир», совершив путешествие во времени, достаточно было пройти вверх по берегам рек Городянки или Ильинки на три сотни метров. Здесь, неожиданно для всех, жизнь совершенно преображалась – сельскую дремоту сменял вычурный индустриальный пейзаж дымящих труб доменных и литейных печей. Уши мигом закладывало треском, шумом, гамом, металлическим звоном и шипением плавящегося металла. А глаза начинали слезиться от дымных испарений, при этом завороженно следя за быстрой сменой картинок и образов суетящихся повсюду людей.

У неподготовленного средневекового зрителя, оказавшегося здесь впервые, при виде снующих повсюду толп народа с ручными тележками и упряжек лошадей, перевозящих уголь, руду, железные, чугунные чушки и готовые изделия, – все это вызывало чуть ли не головокружение. Нечто подобное, кстати говоря, наблюдается и творится в Гнёздовском производственном кластере, но там масштаб и бурление жизни даже поболее будет! Больше трех десятков печей, обжигающих кирпич, тошнотворные ароматы некоторых химических производств в буквальном смысле выдергивают у заезжего люда землю из-под ног, заставляя опорожнять желудок!

Заводские территории от этого беспрестанного броуновского движения целиком были вытоптаны не зарастающими травой проплешинами, а дороги были засыпаны шлаком. Деревянные ворота, ограждающие производственную территорию, даже не пытались закрывать от снующего туда-сюда, поднимающего пыль столбом народа. Заводская охрана лишь вглядывается в давно примелькавшиеся лица, сразу примечая и останавливая чужаков, если такие пытаются проникнуть внутрь беспокойного заводского муравейника.

Еще более усугубили ситуацию строители, влив свою струю деловой суеты в царящий вокруг бедлам. Они принялись возводить стрелковые башни и обносить кирпичом деревянный частокол. Лодьи из Гнёздово, прибывающие на вновь развернувшуюся стройку, на самом деле не затухающую уже второй год подряд, были так перегружены кирпичом, что едва не тонули. Лодейные команды прямо с бортов перекидывали по живой цепочке привезенную продукцию в конные подводы и отвозили кирпич к заводским стенам, складывая его в кучи.

На заводе я бывал ежедневно, проводя здесь по нескольку часов кряду. Назад возвращался весь липкий от пота, облепленный пылью и прокопченный дымом печных испарений. Изяслав Мстиславич еще с прошлого года обреченно махнул рукой на мои мужицкие замашки. Мирила его с подобным положением дел лишь приносимая заводами немалая прибыль. Одна отрада у него была, частично компенсирующая мое копошение в заводской грязи и якшанье с рабочим людом, это когда я выезжал в Гнёздово, чтобы вплотную заняться своими учебными полками. Но и в Гнёздово далеко не все время уделялось тактическо-физической подготовке войск, и без меня было кому гонять бойцов. А вот химические производства остро нуждались в хозяйском пригляде… Таким макаром я и жил все время в разъездах на два дома, точнее терема.

Изяслав Мстиславич часто покидал свою левобережную резиденцию, ошиваясь на Ильинке, присматривая, так сказать, за непутевым сыном. Вот и сейчас, пребывая после обеденной сиесты на гульбище, князь, наблюдая за моим возвращением с завода, лишь фыркнул, недобро помянув затрапезный внешний вид княжича.

Ну да князь – это полбеды! Вместе с ним частенько приезжали липнувшие к нему, как банные листы, бояре, старшины дружинников и прочая придворная шушера. В моем, обычно спокойном, благонравном тереме сразу начинались действующая на нервы беготня, готовка пищи для застолья, раболепное услужение челяди князю с боярами, заканчивающиеся шумным вечерним пиром. Мое присутствие на этом действе было обязательным, как и застольные разговоры с подвизавшимися у Изяслава Мстиславича боярами. Большинство самых знатных и богатых бояр Смоленска были моими компаньонами в том или ином производстве или в банковском бизнесе, поэтому-то их игнорировать было никак нельзя.

Вот и сейчас ворота моего детинца были раскрыты нараспашку. Двор был забит дружинниками, их лошадьми, слугами. Стоял неимоверный гвалт. Лошади ржали, громко переговаривались люди, кто-то смеялся, кто-то ругался. Прямо на подворье весело гогочущие дружинники жарили на кострах кабанов, привезенных с охоты.

Такие вот визиты князя я просто органически не переваривал. Во время подобных сборищ мое подворье, с его упорядоченной жизнью, моментально превращалось в цирк-шапито. Но отчитывать князя или начинать качать права было бы еще большей дурью с моей стороны. Стиснув зубы, приходилось улыбаться, изображая искреннюю радость визитам родителя.

До вечернего пира оставалось еще пару часов, поэтому я по-быстрому скрылся от осуждающих, недовольных глаз князя, которого застал на гульбище в серьезно подпитой компании, состоящей из бояр и старших дружинников. Ну что тут поделаешь? Сердцу не прикажешь! Не нравились князю мои производственные увлечения, хотя умом он понимал всю их полезность и нужность.

Пару часов я провел в баньке вместе со своими дворянами. Отполоскавшись напоследок колодезной водой и переодевшись в чистые дорогие одежды, я принял положенный моему высокородному статусу внешний вид и нехотя поплелся на поклон к Изяславу Мстиславичу.

Гридница уже бурлила и ломилась от накрытых столов. Поприветствовав высокое собрание, я был привычным образом втянут в бесконечную круговерть разговоров о недавней охоте, погоде, видах на урожай. Я, стараясь придать лицу заинтересованный вид, по большей части отмалчивался и ел. Организм, на фоне скопившейся за день усталости, не выдержал гастрономических нагрузок. Через некоторое время, безнадежно проигрывая борьбу со сном, я начал клевать носом. Князь недолго косился в мою сторону, сразу подав дворянам знак сопроводить меня до опочивальни. Там уже пряталась Инея, небезосновательно опасаясь подвыпивших дружинников. А на завтрашний день, ближе к обеду, к моему немалому облегчению, князь отбыл со всей своей кодлой в Свирский детинец. И только к вечеру последствия «погрома» моего терема и двора были устранены челядью.

– Ну и зачем я тебе, Владимир Изяславич, понадобился? – спросил Авдий, едва въехал в полевой лагерь, устроенный к северу от Ясеневского, невдалеке от реки Ольши.

Я занимал на вершине холма удобную наблюдательную позицию. В поле вышагивали батальонные колонны пехотинцев, на них периодически пыталась наскакивать конница. От всех этих телодвижений пыль стояла столбом, а уши застил бой барабанов, звуки труб, окрики командиров и конское ржание.

Вид у главного зодчего был, мягко говоря, не очень довольный. Оторвал, понимаете ли, человека от дел.

– Я в ратной науке мало что смыслю, разве что крепостицу могу поставить. Так на кой ляд я тебе здесь? – повторил Авдий свой вопрос, отвлекая меня от наблюдения за манёврами войск.

– Ну не скажи, – протянул я, с неохотой переводя взгляд с «поля боя» на званого гостя.

Авдий молчаливо уставился на меня с нескрываемым скепсисом на лице.

– Вот ответь мне, кто лучше сможет сладить переправу через глубоководную реку с помощью постройки наплавного моста? Твоя артель или мой полк?

– Хм, – многозначительно хмыкнул строитель, а затем, явно растерявшись, произнес: – Ежели у тебя в полку мостовиков нет, то, наверное, моя артель быстрее дело сладит. Другое дело смоленский городской полк – там сплошь одни ремесленники – вот они-то точно мою артель обставят. Хотя вру, не обставят! – Авдий ехидно ухмыльнулся. – Моя артель тоже состоит в городском ополчении и по решению веча и зова князя обязана будет выйти в поход. А этот твой смердий полк, получается, в строительном деле ни на что не годен! – сделал зодчий логичный вывод.

И сам, похоже, остался доволен ходом своих размышлений. Вон, аж в улыбке расплылся, прям комиссар Мегрэ, распутавший сложное преступление.

– Токмо ты, княжич, на мою прямоту не обижайся! – вдруг осекся Авдий, увидев мой ироничный взгляд, не понятный для него в этой, казалось бы, вовсе не радостной ситуации.

– На правду только дураки обижаются! – махнул я рукой. – Мне понравился ход твоих мыслей. Ответь мне лучше, кто толковей обустроит воинский лагерь? Кто правильней укажет слабое место в обороне города – твой строитель или мой пехотинец – вчерашний, как ты говоришь, смерд?

– Ответ мой, думаю, ты и сам знаешь. Зачем спрашиваешь?

– Ладно, тогда я тебе расскажу свою задумку, которая может исправить эту ситуацию. Давай поговорим об инженерных войсках…

Я вкратце обрисовал своему главному строителю специфику подобных войск, не вдаваясь в подробности.

– …мне потребуется еще и полевая кузня, на случай поломки железных изделий или ремонта доспехов. Кроме кузнецов, нужно будет очень много плотников, присматривать за тем же обозным хозяйством – повозки чинить, колеса и прочее.

Когда я закончил свою речь, Авдий простоял еще несколько секунд в глубокой задумчивости, потом произнес:

– Я не совсем понял, ты хочешь на постоянную службу взять городских ремесленников?

– Нет, Авдий, ты не правильно понял! Я тебе подготовил списки тех своих пехотинцев, кого планирую перевести в инженерные войска. К лету будущего года их численность должна быть доведена до батальона, назовем его «стройбатом».

– Стройбат? – машинально произнес зодчий, все еще переваривая полученную информацию.

– Да! Через год у меня будет три полка, при каждом полку должна быть создана рота инженерных войск.

– И чему мне их учить? – наконец, очнувшись, спросил Авдий.

– Всему, что сам умеешь! Мы же только что говорили о специфике инженерных войск! Отобранные мной пехотинцы должны у тебя пройти практику, чтобы каждый служащий в стройбате стал универсалом. Мог и переправу навести, и коня подковать, и заплатку на доспех наложить, и прочее. А также лагерь разбить правильно, хорошо управлялся бы с земляными и древо-каменными работами, мог оказать действенную помощь при осаде города. Здесь я тебе помогу, по поводу лагеря вместе подумаем.

– Значит, воевать они не будут?

– В бой они будут бросаться лишь в крайних случаях, как последний резерв. А так, они будут заняты охраной лагерей, прикрывая тыл линейных полков.

– Сразу хочу тебя предупредить, Владимир Изяславич, что умение не всегда берет верх над количеством, когда дело касается скорости. Укрепленный лагерь полк сможет разбить в несколько раз быстрее, чем ротная сотня инженеров, – предупредил Авдий, делая честные глаза.

Как пить дать, хотел отмазаться от нового поручения. А в его интонации так и читалось: может быть, ну ее, эту мороку с инженерными войсками. Но не таким я был простаком, чтобы ловиться в подобные незатейливые ловушки.

– Стройбатовцы в одиночку не будут трудиться. Их прямая обязанность – руководить и помогать остальным пехотинцам. Никто в полку бездельничать не будет! Другое дело, что с помощью специально подготовленных инженеров все эти работы должны пойти как по маслу.

Авдий покорно склонил голову, признавая свое поражение.

– Коли так, тогда вроде все ладно на словах получается, Владимир Изяславич! Если к каждому стройбатовцу выделить в помощь десяток пехотинцев, то и толк будет, и качество, как ты любишь говорить, и скорость высокая. Все, потвоему выходит!

– Еще я потом, наверное, отдам инженеров на учебу к лекарям-травникам, чтобы научились делать перевязки, оказывать лекарскую помощь и ухаживать за ранеными.

– Но это уж без меня! – сразу испугавшись, со всей горячностью открестился Авдий. – Я в этой науке ни ухом ни рылом!

Мы вместе весело рассмеялись над излишней порывистостью Авдия, чуть не свалившись с холма.

– Токмо моим мастерам платить придется за сию науку, – отсмеявшись, предупредил меня Авдий.

– Зарплату будут получать только в латунной монете!

– Как скажешь, княжич, – покорно согласился Авдий.

Внедрение в торговый оборот латунной копейки происходило стремительно. Люди во всех городах княжества уже знали об оброках, часть которых придется оплатить латунью, и потому даже занижали цены на свои товары, лишь бы его сбыть и обзавестись новой монетой.

В моем кармане ощущалась постоянная нехватка серебра. Получаемые от СП с боярами положенные мне доли бумаги, войлока и значительной части мыла шли в основном на собственные нужды. И если бы не производство соды, стеклянных изделий, искусственных камней, продуктов перегонки, чугунной посуды, сиреневых духов, а особенно краски «берлинской лазури», продаваемой по цене 30 гривен серебра за пуд, то мне пришлось бы сильно урезать все свои планы. При этом до недавних пор практически все мои доходы, остававшиеся после выплат зарплат рабочим, опять уходили в руки иностранным купцам – в основном только они могли мне доставить требующиеся мне руды и цветные металлы. Но с этого месяца зарплаты всем своим рабочим, мастерам и военнослужащим я начал выдавать латунной монетой с выгодным для меня обменным курсом по отношению к серебру и золоту. А это означало, что мои непроизводственные расходы серебра резко сократятся и у тех же немцев я смогу закупать намного больше металлов.

А серебро вскоре само приплыло мне в руки. Когда я, будучи в столице, гостил в княжеском тереме Изяслава Мстиславича, меня перехватил боярин Полтев Юрий, как оказалось, давно поджидавший такого удобного случая. Дело в том, что в своей усадьбе близ Смоленска боярин затеял кирпичное производство. Вот он и хотел начать продавать свой кирпич на мои многочисленные стройки. Отказываться, с моей стороны, было бы глупо, но прежде чем договариваться о конкретных поставках и цене, необходимо было осмотреть предлагаемый товар собственными глазами. Вызвав Авдия, сразу после обеда мы и направились в гости к боярину.

Погода стояла замечательная. Чистое голубое небо ласково освещалось желтым солнцем, а прохладный северный ветерок приятно холодил.

Боярин встретил нас у ворот собственной персоной вместе со своими домочадцами и несколькими слугами.

Обменялись приветствиями. Боярин попытался, было дело, завлечь меня в свои хоромы, но я упрямо не поддавался на уговоры. После недолгих споров пришли к компромиссу – отложить застолье на пару часов. Сначала хотелось осмотреть кирпичное производство.

Прошлись толпою сквозь двор, на глаза попадались стандартные боярские хозяйственные постройки – всевозможные сараи, житницы, мыльня, медуша, кузня и прочее. Миновав усадьбу, вышли за ворота, где раскинулось принадлежащее боярину село, дворов на двадцать. Спустились со взгорья, на котором и располагались боярские хоромы. Почерневшие куренные избушки мужиков выглядели убого и жалко. Топились они по-чёрному, дым выходил через дыру на крыше. О монументальных, сложенных из кирпича русских печах даже местные бояре не слыхивали, отапливая свои терема при помощи хлипких каменно-глиняных печей.

Сразу за деревней, рядом с речкой, обнаружился глиняный карьер, в котором полуголые, перепачканные холопы под присмотром боярского приказчика усердно месили ногами глину. Боярский надсмотрщик, завидев нашу процессию, принялся истошно орать на холопов и размахивать кнутом.

– Шевелите быстрее копытами, пугала огородные! – лаялся он, демонстрируя своему шефу напускное усердие.

Под эту перебранку холопы активнее замесили ногами.

– Строг ты с ними! – с нотками неудовольствия в голосе заметил я боярину.

– То не нами, Владимир Изяславич, заповедано! – отозвался боярин. – Раб должен во всем слухать своего хозяина и волю его со всем чаянием исполнять!

– Ну-ну. А я слыхал, что свободные люди, да за хорошую плату, работают усерднее самого распрекрасного раба.

– Как же, найдешь их! Не в обиду тебе, княжич, будет сказано, сейчас не так-то просто с работным и ремесленным людом стало. Нет людишек! Почитай что все они у тебя на стройках трудятся.

Слушая боярина, я рассматривал большие стопы плинфы, сложенные под навесом. Авдий внимательно изучал эти изделия, недовольно хмурясь.

– Глины у меня много, плинфа не залеживается, все расходится. И вот я думаю закупить есчо холопьев да поставить печей с сараями – плинфу жечь. Но это в том разе сделаю, если с тобой сговоримся о закупке плинфы. С князем нашим, Изяславом Мстиславичем, пробовал о сем деле толковать, да он на тебя, княжич, указует. Что скажешь?

– Авдий! – подозвал я к себе зодчего, мигом переставшего колупаться в горке плинфы. – Как тебе эта плинфа? Требуется ли она нам?

– Для печей она не подходит, глина не та, разве что для облицовки можно использовать. Ну и каменное строительство зданий весть с ней можно. Но только надобна нам плинфа особой формы, кирпичной.

Боярин уже порывался что-то уточнить у зодчего, но я его опередил:

– Что твое, боярин, плинфяное производство, что гончарно-плинфяное в Смядынском монастыре малость устарели. Советую тебе съездить в Гнёздово и посмотреть, как это дело устроено у меня.

– Так не пущают туда никого! Посылал я туда как-то раз своего гончара, так его обратно развернули!

– С Авдием пропустят, не беспокойся. В Гнёздово помимо кирпичного есть и другие, секретные, производства. Вот туда даже Авдий, мой главный зодчий, не ходок.

– А что ты там, княжич, секретишь? – с наивной непосредственностью полюбопытствовал боярин.

– Да хотя бы те же краски, что иностранцам продаю, слыхал, небось, о таком?

– Об этом судачит весь купецкий люд.

– Вот поэтому на красильные производства вас не пропустят, а кирпично-черепичное сможешь во всех подробностях разглядеть.

– Своего гончара я смогу с собой взять?

– Без вопросов, бери! Заодно вместо плинф получишь стандартные кирпичные формы. Кирпичи из них получаются несколько отличными от плинфы. Цены на кирпичи установим на одну десятую часть ниже рыночных цен на плинфу. Кроме того, в Ильинке, на СМЗ, ты сможешь закупить глиномесительное оборудование, что во многом заменит тебе работу холопов. Поэтому советую тебе не новых холопов закупать, а приобрести у меня новое оборудование. Согласен, боярин?

– Надо бы покумекать, княжич…

– Вот завтра с Авдием прокатитесь до Гнёздова, посмотришь все своими глазами, а потом мы с тобой более предметно побеседуем. Зачем сейчас попусту воздух сотрясать? На покупке оборудования я не настаиваю, хозяин – барин, дело твое, но мне по-любому нужна плинфа особой формы, кирпичной. Это не обсуждается!

– Лады, княжич, скатаемся завтрева с твоим зодчим. А сейчас прошу пожаловать за стол…

На третий день после этой встречи я малость подправил свое финансовое состояние. В Гнёздово боярин спекся и поплыл, глядя на работу печей и водных колес с глиномесительным оборудованием, а в Смоленске раскошелился по полной программе и даже двигатели Стирлинга себе заказал.

Глава 12

Июль 1234 года

С самого раннего утра я уже пропадал на СМЗ, здесь сейчас активно велась работа над совершенствованием и увеличением станочного парка. Уже был запущен прокатно-плющильный стан, появился железный и стальной прокат. Эти металлические прокатные листы пойдут на производство стволов пищалей, а также клинков, бердышей, односторонних кирас или нагрудников. Рычажно-клещевым станом начал тянуть проволоку. И наконец, завершилось изготовление сверлильных станков по металлу.

Параллельно занимались металлургией. Чугунные отливки, производимые из чугуна первой плавки, шли на изготовление посуды, котлов, задвижек, труб и других предметов, в которых степень чистоты и вязкости металла не имеет особого значения.

Но с артиллерией такой финт может выйти боком. Поэтому для отлива чугунных пушечных стволов в конце мая поставили еще одну отражательную (пудлинговую) печь. Остановился я на пудлинговый печи, так как еще один вариант, известный мне, – печь-«вагранка», которая также служит для повторной переплавки чугунов, не может работать без применения воздуходувного аппарата, но двигатели Стирлинга в будущем должны исправить эту ситуацию.

Чугуны второй плавки отличаются большой однородностью и вязкостью и поэтому считаются особенно пригодными не только для орудийных стволов, но для производства частей и деталей машин.

Отливали орудийные стволы из чугуна и из пушечной бронзы (90 процентов меди и 10 процентов олова). Отливку производили в чугунных опоках. Опоки имели вид складных футляров, которые соединяли с помощью болтов. Так получалась форма будущего тела ствола. Сбоку пушечных стволов отливались короткие цилиндрические выступы – цапфы, на которые ствол опирался в лафете. Теперь его можно было поднимать и опускать для прицеливания, используя несложный винтовой механизм. Появление у нас цапф означало возникновение лафетной артиллерии.

Из истории я помнил, что первые литые пушки формовались вокруг сердечника, после удаления которого оставалась цилиндрическая полость. Потом, в начале XVIII века, артиллерийский мастер Келлер из Касселя сделал изобретение, которое привело к коренному улучшению артиллерийского ствола. Он начал отливать бронзовые орудия «глухими» – без готового канала ствола, который потом сверлили отдельно. Внутренность такого канала была чище, и ядро лучше примыкало к стенкам. Так достигались большая прочность и более точное калибрование – внутренность такого канала была чище, и ядро лучше примыкало к стенкам.

Казалось бы, вот оно, очевидное решение! Но моя память подсказала про американца Родмана. Он решил вернуться назад, предложил отливать орудие вокруг сердечника, который охлаждала циркулирующая в нем вода. Слой расплавленного чугуна вокруг холодного сердечника застывал первым. По мере того как остывали внешние слои, они осаживались вокруг внутренних слоев и сжимали их. Напряжение металла делало орудие более прочным, из-за более равномерной кристаллической структуры металла, а давление взрыва более равномерно поглощалось всей толщей металла. В 1859 году под руководством Родмана был отлит опытный образец. Из него изобретатель сделал более пятисот пробных выстрелов, после чего счел возможным заявить, что создал самую прочную большую пушку из когда-либо существовавших. Чугунные «родмановские бутылки» выстреливали без деформаций ствола более тысячи залпов, были смертельно опасны для вражеского флота и незаменимы при осаде крепостей. Самые крупные стволы – двадцатидюймовки весили порядка 80 тонн и стреляли ядрами по 400 килограммов. Двадцатидюймовые орудия топили деревянные корабли с одного выстрела и пробивали каменные стены.

Изобретение Родмана было особенно актуально для чугунной артиллерии. Отливка чугунных орудий с готовым каналом по методу Родмана значительно уменьшала как потребление металла, так и трудозатраты в целом. А вот бронзовые стволы мы по-прежнему продолжали высверливать.

В середине июля Белов сумел-таки отлить трехфунтовое чугунное орудие, представляющее собой удлиненную гаубицу с конической зарядной каморой. Это был наш первый экземпляр из целого семейства «Единорогов» – универсальных орудий, заменяющих собой пушку и мортиру. Этими малокалиберными единорогами я планировал по максимуму насытить пехотные соединения.

Самым важным в них являлось то, что они могли стрелять всеми видами планируемых к внедрению боеприпасов: картечью, ядрами, разрывными гранатами, зажигательными снарядами, шрапнельными гранатами.

Уже к зиме были сконструированы единороги разных калибров и весов: тяжелые осадные двухпудовые бронзовые, двенадцатифунтовые полевые бронзовые орудия и трехфунтовые чугунные. Двухпудовые чугунные и двенадцатифунтовые чугунные орудия предполагалось использовать главным образом в качестве крепостной артиллерии и устанавливать их на галеры. Чугунные орудия получались значительно тяжелее бронзовых орудий аналогичных калибров. Все названия орудий были даны по весу метаемого снаряда.

Длина орудийных стволов составляла 7,5–10 калибров. Единороги имели лучшую баллистику, чем гаубицы, и, в отличие от пушек, могли стрелять бомбами. Благодаря особой конической зарядной каморе, получившей название единорожная, упрощалось заряжание, увеличивалась скорострельность, а главное, улучшалась баллистика, снижался вес орудия.

В августе были отлиты два первых бронзовых единорога: двенадцатифунтовый и двухпудовый. Двенадцатифунтовый бронзовый единорог имел калибр 120 миллиметров, длина ствола составляла 7,5 калибров, вес ствола – 270 килограммов, вес лафета – 350 килограммов, вес ядра – 4,9 килограмма, вес заряда – 0,6 килограмма, двулошадная упряжка на орудие. Двухпудовый бронзовый единорог имел калибр 245 миллиметров, длина ствола составляла 7,5 калибров, вес ствола – 1500 килограммов, вес лафета – 2100 килограммов, вес ядра – 39 килограммов, вес заряда – 4,9 килограммов. Перевозила упряжка из десяти лошадей. Трехфунтовый чугунный единорог имел калибр 76 миллиметров, длина ствола составляла 11 калибров, вес ствола – 290 килограммов (вес малокалиберного чугунного единорога был на 20 килограммов больше, чем у бронзовой двенадцатифунтовки, но чугунный единорог был в 20 раз дешевле своего бронзового собрата), вес лафета – 350 килограммов, двулошадная упряжка.

Таким образом, полевые орудия могли перемещаться по полю боя как упряжками на конной тяге (конная артиллерия), так и пешими пушкарями. Скорость перемещения орудий у конных и пеших расчетов, естественно, разнилась.

Первые единороги имели слишком малый относительный вес ствола и большой заряд. Малый относительный вес ствола приводил к тому, что при стрельбе большими зарядами система прыгала, а сильный откат разрушал лафет. Со следующего года вес стволов единорогов был увеличен. Затем стволы двухпудовых и двенадцатифунтовых единорогов удлинили до 9 калибров.

К началу следующего года в боекомплект двенадцатифунтовых единорогов входили:

1) сплошные ядра весом 12 фунтов (4,91 килограмма). Начальная скорость составляла 477 метров в секунду, дальность максимальная – 2770 метров;

2) обыкновенная граната весом 4,5 килограмма содержала 205 граммов взрывчатого вещества, дальность стрельбы – 1300 метров;

3) картечная граната весом 5,53 килограмма содержала 102 грамма пороха и 55 пуль по 21,3 грамма диаметром 15,9 миллиметров;

4) зажигательная граната весом 4,61 килограмма, содержащая 205 граммов зажигательного вещества;

5) брандкугели весом 4,03 килограмма (без горючего вещества);

6) картечь дальняя весом 9,73 килограмма, содержащая 41 тяжелую чугунную пулю;

7) картечь ближняя весом 9,01 килограмма, содержащая 170 мелких чугунных пуль.

С расстояния 500 метров двенадцатифунтовое чугунное ядро пробивало насквозь кирпичную стену толщиной 0,5 метра. Со 100 метров ядро пробивало метровую кирпичную кладку или 2,5 метра земляного вала.

Дистанцией прицельного огня считалось расстояние в 1200 метров как наибольшее и 600–900 метров – как наилучшее. В этом не было ничего удивительного – слишком велико боковое отклонение ядер. В пределах этой тысячи метров снаряды могли уклоняться от цели на 12–50 метров.

Скорострельность при стрельбе ядрами и гранатами составляла выстрел в минуту, а при использовании картечи увеличивалась в два-три раза.

Для двухпудового единорога дальность стрельбы ядром при угле возвышения 12 градусов составляла 2295 метров, а бомбой при том же угле – 2085 метров. Максимум осадный двухпудовый единорог был способен бросить ядро на 3,5 километра, но при этом цель должна быть размером с город, иначе можешь промазать!

Ассортимент боекомплекта осадного единорога был тот же, что и у двенадцатифунтового единорога, отличались в большую сторону только вес и размеры.

В начале следующего года наладили выпуск шрапнельных боеприпасов – они представляли собой тонкостенный снаряд, наполненный пулями и имевший вышибной пороховой заряд с так называемой дистанционной трубкой. Установленный в ней взрыватель поджигал заряд пороха, который вышибал пули. Получалось как бы соединение прежней гранаты и картечи.

Щиты в том виде, в каком они сейчас выпускались, не особо устраивали мой прогрессорский вкус. Они делались из дубовых досок, были тяжелы сверх меры, совершать с ними длительные переходы или вести маневренный бой, активно орудуя щитом, – задача не из простых, левая рука очень быстро устает. Были, правда, еще легкие плетеные щиты, но для создаваемой мной тяжелой пехоты они и вовсе не подходили. Выход из этой ситуации я видел в изготовлении революционного, крепкого и относительно легкого фанерного щита. К тому же фанеру я планировал использовать для производства фанерных луков, которые по мощности могли бы соперничать с английскими тисовыми «longbow». Для этого надо было, как всегда у меня бывает, опробовать на практике совершенно иные, невиданные здесь технологии.

Первым делом я взялся за клей, он же впоследствии мог применяться и в качестве лака. Ныне используемый природный клей на рыбной или костной основе при умелом приготовлении тоже хорош, но в любом случае проигрывает задуманному мной своему синтетическому конкуренту. Особенно меня удручало то, что качество местного клея отличается раз от разу. На свойства клея в разные стороны влияют и мастерство изготовителя, и качество используемых ингредиентов, и даже время года.

Для задуманных мной феноло-формальдегидных клея и лака требовались формальдегид – производное метилового (древесного) спирта и фенол – продукт коксования угля. Если с метиловым спиртом проблем не было, гнать я его начал еще с прошлого года, то с коксованием угля все было намного сложнее. Дело в том, что бурого угля под Смоленском не было, он залегал восточнее, в пределах владений удельных князей. Из дорогобужской шахты с конца прошлого года регулярно поступали каолин и серный колчедан. Но все равно, от использования бурого угля я сознательно отказался, на первых порах и собственного торфа хватит. В окрестностях Смоленска торфа было с избытком, просто до него руки пока не доходили.

Первым делом собрал мастеров будущего торфопредприятия. Никакого кумпанства ни с кем из купцов я создавать на этот раз не собирался. Ведь на коксовании торфа и дальнейшей переработке его продуктов можно выстроить целую отрасль химической промышленности. Доверять взбалмошным купцам с боярами стратегически важные секреты я ни в коем случае не собирался. Поэтому все мастера были или княжескими закупами, или переведенными на новый трудовой фронт работниками моих химпроизводств.

Приглашенная аудитория с интересом взирала на меня. Многим из них, как, например, будущему директору торфопредприятия Силантию, я даже лично преподавал. Как и всем прочим наиболее способным ученикам моих дворян. Ну и в организованных мной производственных училищах при химпроизводствах и СМЗ мы со всеми присутствующими не раз и не два сталкивались в сходных нынешним условиях. Поэтому, в принципе, ничего нового ни для меня, ни для большинства присутствующих не происходило.

– Продукт коксования торфа будем называть «полукоксом», чтобы не путать в дальнейшем с угольным коксом. Кроме полукокса вы сможете получить горючий газ, аммиак, уксусную кислоту и деготь. В торфе мало серы, поэтому полукокс будет использоваться как кузнечное топливо, а также для поверхностного науглероживания малоуглеродистых железных и стальных изделий. Попозже попробуем на СМЗ, в опытном цеху, приспособить торфяной кокс для выплавки чугуна в домнах. Не все же нам лес переводить…

Слушатели торопливо шуршали своими перьевыми ручками, непрерывно макая их в чернильницы, а я задумался об украинских степях, скрывающих под собой каменноугольные и железорудные богатства. Близок локоток, да не укусишь! Там сейчас Дикое поле с табунами беспокойных кочевников.

– Вещества, содержащиеся в дегте, разделяют на фракции при помощи перегонки. Процесс этот в целом схож с перегонкой древесного угля, подобным многие из вас раньше занимались на химпроизводствах. Для осуществления этого процесса придется собрать большой смолоперегонный аппарат. Его схематичное изображение я вывесил на доске.

Взяв указку, я стал комментировать схему.

– В закрытый куб, большой закрытый котел из чугуна или котельного железа, помещается деготь, после чего куб нагревают. Из дегтя начинает испаряться: сначала вода с легким маслом (бензол, толуол и другое), затем, при температуре до 230 градусов по Цельсию, отгоняется среднее масло (фенольное), потом тяжелое масло с большим содержанием парафина и в конце остается пек – пригодный разве, что для целей дорожного строительства (асфальт).

– Владимир Изяславич, про парафин еще не все знают… – намекнул мне будущий директор торфопредприятия Силантий.

– Парафин можно использовать вместо восковых свечей, но для его производства нужно сложное прессовальное оборудование, поэтому чуть позже развернем его производство. Это пока так, информация к размышлению, для общего развития, услышали – и забыли. При отгонке дегтя каждую фракцию масел – легкие и тяжелые – нужно собирать в отдельные приемники.

Я не замахивался на извлечение из легкого масла и уж тем более из газа ароматических и бензольных веществ, применяющихся для производства лекарственных препаратов, красителей, толуола, пластмасс и прочего. Ситуация у нас «не до жиру, быть бы живу»! Мне остро требовалась карболовая кислота (фенол) не только для получения феноло-формальдегидных клея и лака. В будущем я собирался потихоньку начать опыты с целью получения пикриновой кислоты (тринитрофенола, более известного как шимоза) – взрывчатого вещества, по своей разрушительной силе не уступающего тротилу.

Производством тринитрофенола я занялся ближе к концу года. Это вещество оказалось не таким простым, как казалось сначала, с низким выходом продукта. Фенол обрабатывали серной кислотой (нагревая эту смесь в глиняных сосудах на водяной бане), получая сульфо-фенолы, с последующим нитрованием азотной кислотой, в результате получили тринитрофенол.

Позднее в Смоленске я провел опыты. Для применения в артиллерии, чтобы избежать преждевременной детонации, пикриновая кислота требовала сильного сплавления. Как позднее показала практика, высушенная порошкообразная пикриновая кислота прекрасно взрывалась от гремучей ртути и азида свинца. Я помнил, что у японского флота постоянно возникали проблемы с шимозными снарядами – они самопроизвольно периодически рвались.

Все дело в том, что при соприкосновении с различными металлами (кроме олова) пикриновая кислота образует взрывоопасные соли (пикраты). Быть в роли камикадзе не хотелось, поэтому, плюнув в данном конкретном случае на пушки, я принялся разрабатывать простые метательные машины – шимозамёты. Перегрузки при выстрелах из этих метательных машин шимоза вполне выдерживала и даже при ударах об землю без капсюля не взрывалась. При этом шимозу последовательно помещали в бумажную и глиняную оболочку, слегка утрамбовав ее деревянным набойником. Этот футляр должен был изолировать взрывчатое вещество от металлической шрапнели, заполнявшей пятидесятикилограммовую деревянную бочку. Для взрыва требовалось срабатывание капсюля с гремучей ртутью/азидом свинца. Поэтому я установил несколько промежуточных детонаторов между корпусами, взрыв происходил, какой бы стороной бочка ни ударялась.

Все это дело залегендировал (для мастеров-химиков) под особый «Фенольный завод», производящий желтый краситель для окраски шерсти, тканей, кожи. Об истинном предназначении пикриновой кислоты знало лишь несколько человек, поклявшихся хранить эту тайну. Так, к 1237 году у меня должен появиться серьезный аргумент, который я рассчитываю при встрече предъявить ордынцам.

– Нас, прежде всего, интересуют легко-средние масла. В приемнике масло охлаждают и фильтруют на твердые (кристаллические) вещества и на жидкие масла. Часть из этих жидких масел склонна к соединению с кислотами (серной кислотой) или щелочами. Этим мы и воспользуемся. Нам нужна, прежде всего, карболовая кислота (фенол). Для ее изготовления жидкие масла необходимо промыть щелочью (каустической содой). В результате получаем раствор фенолятов (соединение щелочи с фенолом), даем ему отстояться три часа, а потом разлагаем серной кислотой, для получения свободных фенолов. Внимание! Фенол ядовит! Эту кислоту вы будете сразу, без дальнейших опытов, отправлять в Гнёздово!

Я говорил несколько предложений и пережидал, пока присутствующие запишут мои слова. Некоторые не успевали, нервничали и тихонько друг у дружки просили дать потом списать, прямо как школьники.

– Кроме того, из легко-средних масел, после удаления щелочью фенола и серной кислотой органических оснований, приготовляется вторичной перегонкой осветительное соляровое масло. Если сконструировать специальную лампу, то это масло можно поджигать и использовать вместо свечей. Оставшиеся после получения фенола жидкие масла и смолы будут использоваться для двух целей. Например, для консервирования древесины. Пропитка смолой увеличит срок службы древесины в несколько раз, предохранит ее от порчи. Пропитываться могут сложные и ответственные деревянные конструкции, а также корабельные доски. Минусом является то, что пропитанное дерево приобретает черный цвет, имеет неприятный запах и может пачкать при соприкосновении. Но для обшивки тех же кораблей и лодий досками, пропитанными смолой, эти минусы ерунда, ведь судовладельцам куда важнее на как можно больший срок сохранить судно для использования его по прямому назначению. Для пропитки подсушенную древесину необходимо погружать в кипящий деготь и нагревать. Желательно это делать под давлением, для более глубокого проникания масла в поры дерева. Но на первое время обойдемся варкой в открытых чанах, все равно настоящего морского флота у нас еще нет, и неизвестно, когда он появится! А всё, что после этого останется, (пек) пойдет на асфальт – мостить дороги.

Здесь прежде всего меня интересовала строящаяся стройбатовцами под руководством Авдиевых мастеров дорога, соединяющая Смоленск с Гнёздово. Попутно мастера обучали этих военных строителей тонкостям своего ремесла.

– В больших количествах нам потребуется аммиачная вода, – продолжал я свою лекцию для молодых химиков. – Аммиачную воду можно получить, пропуская образующиеся при коксовании газы через серную кислоту, но пока она у нас в дефиците, применим более простой и дешевый способ. Поскольку аммиак хорошо растворяется в воде, он прекрасно конденсируется из газа, когда его взбрызгивают водой, образуя при этом аммиачную воду (содержащую азотную кислоту, а если выпариванием поднять ее крепость, то образуется нашатырный спирт). Аммиачную воду вы будете поставлять на строящийся в Гнёздове пороховой завод. Она нам потребуется для получения калиевой селитры.

Говорил, а сам про себя думал, что уже с началом следующего года князь обязательно прознает про порох, а это сулит для меня крайне непредсказуемые последствия. Утешало лишь одно обстоятельство: даже в случае отъезда князь пообещал меня из Смоленска не срывать, а оставить в столице в качестве своего наместника. Главные смоленские бояре в приватных разговорах эту идею князя, по крайней мере на словах, поддерживали. Но если Изяслав Мстиславич все-таки сумеет добыть для себя титул великого киевского князя, то автоматически встанет вопрос избрания в Смоленске нового князя. А впереди меня по лествице шли сразу два князя. Но если кричевский князь мне не соперник, хотя тоже не факт, то дорогобужский своего не упустит!

Отвлекшись от посторонних размышлений, я продолжил вещать:

– Также торф, при расширении производства, можно будет применять в качестве удобрения, как материал для конопатки, в качестве межстенного утеплителя, для засыпки полов и потолков, для термоизоляции ледников. В общем, работать нам не переработать!

Я прервался, а собравшиеся принялись оживленно, но вполголоса обсуждать услышанное. А некоторые принялись сверять свои записи и дописывать то, что не успели за мной записать.

– Различают низинный, переходной и верховой торф, в зависимости от слоя земли, в котором он образовался, поэтому свойства торфа варьируют. Из-за высокого содержания влаги торф нуждается перед закладкой в печи в длительной просушке, до сорока дней, в зависимости от погоды. Поэтому, чтобы не тратить много времени на просушку, в первую очередь займитесь разработкой сухих торфяников. Сами ищите новые месторождения, опрашивайте местных селян. Особенно высчитывайте запасы торфа в том месте, где вы будете ставить торфо-предприятие. Запас торфа в ближайшей округе должен быть не ниже миллиона тонн! Иначе за несколько лет вычерпаем торф, и что делать? Поэтому торфо-предприятие закладывайте в по-настоящему богатом месте.

– Княжич, как же нам заранее узнать, да еще точно так высчитать? – спросил один из будущих мастеров торфопредприятия.

– В ПТУ учились (так я переименовал «дворянскую школу»)? – с ехидной улыбой спросил я, не став прямо отвечать на прозвучавший вопрос.

Присутствующие синхронным, слитным «да!» подтвердили свою образованность.

– Ну, тогда должны сами знать, как высчитать запасы!

Будущие мастера сразу приуныли, наморщив от напряженной умственной деятельности лбы.

– Не можете сообразить? – я откровенно усмехнулся.

– По площадям высчитывать? – неуверенно подал голос веснушчатый и лопоухий будущий мастер-химик торфопредприятия, лет восемнадцати.

– Верно! Просто разделите болото на прямоугольники, промерьте по углам глубины торфяника, выведите среднюю глубину, а уже по ней и по площади торфяника легко высчитаете запас торфа. Объемы вашего ежегодного производства я буду знать, и если через много лет выяснится, что торф кончился, а вы миллион тонн торфа не выработали, то не взыщите – накажу! Поэтому в первом попавшемся месте предприятие не ставьте, вначале разведайте побольше мест к югу от Смоленска! Но есть условие: расстояние должно быть не дальше пешего дневного перехода от столицы!

Дав возможность аудитории обсудить услышанное, я через пару минут продолжил, уже заканчивая свою речь:

– Но предупреждаю, не вздумайте увлечься только сухими торфяниками! Они, как правило, маленькие. Понастоящему большие месторождения торфа под Смоленском заболочены. Для удобства разработки болотные торфяные залежи нужно осушать с помощью самотечных осушающих канав, отводя их в ручьи и реки. Инструменты – лопаты, плуги – возьмете на СМЗ, помимо прочего, получите буравы – они вам пригодятся для снятия пробы, при исследовании болот. Кирпичи и строительную артель возьмете у директора ГКЗ (Гнёздовский кирпичный завод). Все начальники о вашем появлении у них предупреждены. Если будут возникать вопросы – обращайтесь ко мне только в крайних случаях, и без вас забот полон рот. На этом закончим, больше никого не задерживаю!

Все мигом повскакивали со стульев, поклонились и быстро испарились.

Через неделю подходящее место для торфопредприятия было найдено. Оно было организовано к югу от Смоленска у истоков реки Сож, на территории Ковшаровского княжеского погоста.

Фанера во всей этой эпопее со щитами была наименьшей из проблем. На лесопилке я заказал изготовление тонких листов шпона, а на СМЗ – простейшего винтового пресса, а также специальных приспособлений, применяемых для установки заготовок, имеющих направляющие для режущего инструмента (кондукторы).

А сам вплотную занялся производством формалина, точнее на первой стадии производственного цикла формалин имеет газообразное состояние и называется формальдегидом. Для этого метиловый спирт в латунной посуде нагрели до 400°С, а начавший образовываться при этом удушливый газ (формальдегид) направили по трубке в сосуд с водой, благо что формальдегид легко растворяется в воде. Полученный таким способом раствор и есть формалин. Его, кстати, можно также использовать как дезинфицирующее средство, протраву и для производства зеркал.

Для производства формалина в Гнёздово при химзаводе был организован отдельный цех, подобран персонал. По этому направлению пока все возможное было сделано. Теперь дело встало только за фенолом (карболовой кислотой).

Этим летом в Смоленск, на многочисленные стройки и производства, съехалось до 10 тысяч охочих людей, еще несколько тысяч приехали и осели в городских хозяйствах. Этот демографический наплыв позволил полностью восстановить городскую численность населения, преодолев последствия мора и голода, достигнув 35 тысяч человек. Ильинский конец в плане численности населения, по сравнению с прошлым годом, вырос в четыре раза, да и левобережный Смоленск по этим показателям не сильно отставал.

Поднявшаяся волна экономического роста бурным потоком затапливала, заставляя тронуться с насиженных и обжитых мест множество людей. Появившиеся в Смоленске деньги и рабочие места как магнит притягивали к себе народ. Малые, микроскопические ручейки выезжающих из множества других городов и сел на пути к Смоленску превращались в полноводную реку.

Въезжая в город, я был счастлив лицезреть раскручивающийся с каждым днем все больше маховик деловой активности, порождающий веселый разгул и фонтанирование общественной городской жизни. Ранее полупустой, вымерший город вновь ожил и преобразился, зацвел и запах в буквальном смысле слова.

Торговые ряды были заполонены множеством мелких торговцев, отоваривающих съехавшийся в город пролетариат. Среди пестрого разнообразия всевозможных товаров – обояр, атлас, оружие, брони, сукна, бычьи пузыри, соль, рожь, кони, шкуры животных, меха, обручи, колты, эмаль, серебряные украшения и прочее – можно было увидеть в торговых рядах товары моих мастерских. Список новинок пополнили литые чугунные изделия – бояро-купеческая торговая братчина не дремала, расхватывая все не законтрактованные на экспорт излишки.

А что меня радовало особо – так это мелькающие то здесь, то там латунные кругляши чеканки СКБ. Новой харатьей народ был поставлен в такие условия, что не принять новые деньги просто не мог.

У торгующих с лотков пирожников, блинников, калашников, квасников всегда было не протолкнуться от покупателей. Будоражащие желудок запахи, многоголосый гомон сливались в головокружительную какофонию. Кстати говоря, розничная лоточная торговля – моя идея, подкинутая смоленскому торговому люду, быстро ухватившемуся за нее и осознавшему всю ее полезность, особенно в связи с массовым наплывом в город рабочих мигрантов.

Клиенты побогаче предпочитали принимать пищу в стационарных помещениях – в харчевых и блинных избах. Но пуще всего, наибольшей концентрации людское столпотворение достигало в княжеских кабаках и гостиницах. Только в кабаках имелась в продаже водка, а в гостиницах помимо ночлега можно было снять на ночь «гулящих женок».

В Заднепровье особенно сильно прибавилось народа. За частоколом Ильинского конца, словно грибы после летнего дождя, выросли новые кособокие курные избы, утопающие в земле, над их крышами струились голубые дымки, а во дворах, отгороженных плетнем, строились хлипкие хлева и житницы.

Аналогичная картина наблюдалась и за городскими стенами Гнёздово. В местах, где добывали глину или ломали камень, образовались рабочие слободки. Курные избы, покрытые дерном, россыпью гнездились вокруг кирпичных заводов и строящихся здесь же капитальных бараков.

Спустившись из окрестностей Смоленска по реке Сож, мы по одному из ее притоков добрались до волока, ведущего на реку Ипуть, на берегу которой стоит город Зарой. Бояре-компаньоны встретили меня роскошным пиром. На следующий день, терзаемые похмельем, мы подводили предварительные итоги деятельности нашего совместного предприятия.

С собой я привез помимо множества нового оборудования двигатели Стирлинга в разобранном виде, чугунные формы, инструменты, а также химические реагенты, необходимые для начала зеркального производства. Для его развертывания все предварительные условия на заводе уже были созданы. Лить малоразмерные оконные листовые пластины уже получалось, правда, они выходили с зеленоватым оттенком, но это ерунда.

Но перво-наперво требовалось установить привезенное с собой оборудование. Рабочие собрали и поставили чугунные стол с катком, на него будет выливаться и разравниваться расплавленное стекло. Для выдувальщиков привезли много различных чугунных форм, трубок и раздали им. К рычажному прессу, который формировал и прессовал стекло в формы, привезли новые чугунные и латунные матрицы, а также обогатили прессовальный станочный парк новым винтовым прессом.

На шлифовальные станки, для песочной обдирки, установили железное колесо, по которому из воронки пустили смесь воды с песком. Теперь достаточно шлифуемую вещь прижать к колесу, чтобы содрать все лишнее. Песок с водою, стекая на обод колеса из воронки, проходит мимо обдираемого стекла и далее стекает по желобу в чашку, из которой помощники шлифовщика возвращают его опять в воронку. Дальнейшая шлифовка производится на каменном колесном круге из плотного песчаника. Последний этап – полировка – осуществляется на полировальном станке, при помощи закупленной у итальянца пемзы. Установили станки с педальным приводом, к другим присобачили двигатель внешнего сгорания. Еще немного повозившись с переоборудованием рабочего места, мы, наконец, были готовы запустить листовое оконное производство на новых технологических рельсах.

Стеклоплавильные печи и каленицы не перекладывали, оставили старые. Если ставить регенераторные печи, то только на новом огнеупорном материале, поэтому из-за дефицита каолина отложил это дело на будущее. Разобраться бы пока как следует с имеющимся мелкооптовым производством, гнаться за социалистическими рекордами, при отсутствии годного для этого дела оборудования и людей, как показала практика будущего, – глупо и убыточно! Единственно, что под калильной печи устлали рельсами и уровняли с литейным столом. С собой для этих целей я привез небольшие, но прочные железные тележки. Тележки должны будут серьезно упростить работу и, соответственно, уменьшить бой.

Вот по отмашке Лукерьина Никифора на четырехугольный под стеклоплавильной печи загрузили горшки, напротив каждого из горшков прямо в печи были проделаны рабочие круглые отверстия, предназначенные для засыпания исходного сырья (песка, соды, жженой извести, остальное – стеклянный бой). Под этими окнами, на одном уровне с подом, проделаны еще отверстия, служащие для стока очажного стекла (шквары), который скопляется в результате естественной утечки из горшков. Через эти отверстия также наблюдают за состоянием горшков, поворачивают их, затем закрывают заслонками.

В цеху с каждой минутой становилось все жарче, поэтому, понаблюдав за засыпкой сырья, я в сопровождении докучливых бояр удалился на свежий воздух. Пока сварится стекло, пройдут целые сутки.

И вот сутки спустя я вновь в плотном окружении раскрасневшихся от жара вельможных компаньонов зашел в стеклоплавильный цех. Рабочие начали поочереди выбивать печные заделки, расположенные в стене печи перед горшками. Из застенок появился первый горшок, нас сразу окатила волна жара, а рабочие, спрятавшись за увлажненными кожаными масками, перчатками и робой, стали накладывать на раскаленный добела горшок двурукие щипцы. Мастер, ловко орудуя черпаком, снимает и выбрасывает накипь с поверхности расплавленной массы. Затем рабочие подвешивают при помощи цепей горшок над заранее нагретым литейным столом, тщательно очищая поверхность и днище горшка железными щетками. Никифор подает команду, и горшок аккуратно наклоняется, при этом его содержимое начинает выливаться в виде прозрачной, опалесцирующей огненной струи. Опорожненный горшок убирается, стеклянная масса медленно продолжает растекаться и заполняет промежуток между боковыми рейками. Двое рабочих начинают крутить вал, направляемый по рейкам, а остальные рабочие двигают стол, от чего вал проходит от одного конца стола до другого, по ходу дела уминая и расплющивая полужидкое стекло. Лист медленно, но верно удлиняется, приобретая повсюду одинаковую толщину.

Но литейный стол у меня не простой, а оснащен подвижной литейной доской, что дает возможность попеременно прокатывать стекло с обеих сторон, экономя потом время для равнения шлифовкой. Как только прокатили одну сторону стекольного листа, на него тут же накладывается чугунная крышка, скрепляется скобами и переворачивается вверх дном. Теперь бывшая литейная доска снимается, а содержимое прокатывается валом еще раз.

Стекло постепенно начинает твердеть, но все еще раскаленное, не успевшее остыть, вталкивается несколькими рабочими, с помощью особых лопаток, в калильную печь (каленицу) на железную тележку, находящуюся прямо у одного конца литейного стола. Уровни поверхности стола мы специально выровняли с уровнем пода каленицы, вернее с уровнем поддона железных тележек. Температура каленицы ко времени загрузки ее только что отлитым стеклом немногим ниже температуры плавления стекла.

Вся эта процедура повторялась несколько раз, пока не были опорожнены все листы.

– Теперь топку каленицы начнем мало-помалу прекращать, – подошел к нам пышущий жаром мастер, – и дня через три стекло остынет!

Бояре похвалили мастера, а я подумал, что опять у меня вырисовывается перерыв в трудовых буднях.

Через три дня закаленные стекольные листы вынули из калильной печи и перенесли на сортировку. «Сырое» стекло хотя и прозрачно, но имеет шероховатую поверхность, изъеденную мелкими бугорками и впадинами, особенно со стороны, прилегавшей к поду каленицы. В принципе, и на такое стекло есть не избалованный товарным изобилием покупатель, и его можно дальше не обрабатывать. Но для зеркального покрытия сырое стекло совсем не годится, поэтому его необходимо дальше шлифовать и полировать.

Не стали рисковать первой партией листовых стекол, обрабатывая их на станках, поэтому дальнейшую их шлифовку и полировку осуществили вручную. Первая грубая шлифовка производилась посредством трения двух стекольных плит, положенных одна на другую, а между ними перетирался смоченный песок. Таким тщательным образом стеклодельщики стекла еще не обрабатывали, потому и появились вопросы.

– И долголь так надо стекла перетирать? – подошел к нам мастер.

– Полдня, а то и больше! – ответил с сомнением я. – Не забывай струйкой воды песок все время смачивать! Чередуй постоянно рабочих, чтобы сильно не уставали. Размер помола песка со временем тоже уменьшай, двигаясь плавно от крупного к мелкому.

– Как прикажешь, княжич, – с поклоном ответил мастер, бояре промолчали, полагаясь на мои знания.

Более двенадцати часов продолжалась первичная грубая шлифовка на песке. На следующий день она сменилась шлифовкой пемзой. На завершающем этапе после обработки пемзой на полировальные тяжелые чугунные диски наложили войлоки. Полировка продолжалась больше суток, пока стекла не приобрели нежно-матовую, совершенно гладкую и прозрачную поверхность. В качестве полировальных материалов использовались тщательно промытые и отмученные трепел и окись железа.

Трепел и опоки, по моей наводке, начали недавно добывать на левом берегу реки Остер, рядом с городком Дедичи, примерно в 40 километрах к северо-западу от Зароя. Залежи этого кремнезема были огромны, мощность толщи трепелов и опок достигала 17 метров. Трепел не только стал применяться как полировочный материал, но и использоваться для приготовления огнеупорных тиглей.

Окись железа (крокус, кровавик) получали в химцехах путем прокаливания закислой щавелево-железной соли. Щавелевую кислоту начали изготавливать в том месяце, заодно с формалином.

После шлифовки и полировки сырое стекло потеряло более 1/3 своего изначального веса. Измельченный стеклянный порошок, смешанный с песком, стал отличным формовочным материалом для изготовления изразцов.

При наведении зеркального слоя я еще раньше отказался от мысли применения для этой цели оловянно-ртутного амальгамирования, учитывая вред для здоровья ртутной подводки, да и дефицита самой ртути, поэтому остановил свой выбор на серебрении зеркал.

Для этого организовал отдельный химический цех. Исходные компоненты были привозными, в цеху осуществлялась только финишная стадия приготовления растворов. Доверять всю производственную цепочку боярам «от А до Я» я не собирался, сохраняя их производственную зависимость от Смоленска, на всякий пожарный случай.

Так вот, в этом новом цеху приехавший со мной юный химик быстро развернул производство. В кипящей дистиллированной воде растворили сегнетову соль. Эту соль получали в Смоленске, при нейтрализации виннокислой калий-натриевой соли (винный камень) содой. Полученный раствор профильтровывали через бумагу. В другом сосуде растворили в кипящей дистиллированной воде азотно-серебряные соли (ляпис). Затем оба раствора слили вместе, нагрели до кипения, профильтровали через бумагу и добавили к раствору воды. В итоге получился раствор легкого желто-бурого цвета.

Одновременно изготовлялся второй раствор, где азотно-серебряная соль была растворена в дистиллированной воде с прибавлением нашатырного спирта до образования мутно-серого цвета. Этот раствор профильтровали и добавили к нему дистиллированную воду. Оба полученных раствора смешали в равных частях, получилась серебрильная жидкость.

Перед наводкой зеркального слоя стекло очистили концентрированным раствором соды и сильно измельченным порошком углекислой извести, промыли теплой водой и протерли досуха мягкими полотняными тряпками. Затем одну сторону стекла смочили дистиллированной водой и принялись аккуратно поливать ее серебрильной жидкостью. Осаждение металлического серебра на стекле продолжалось в течение 20 минут. По истечении этого времени жидкость слили со стекла и дали серебряному слою просохнуть в продолжение трех часов. Затем при помощи кисти покрыли зеркальную поверхность смесью олифы с суриком. И… вуаля – зеркало готово!

Зеркало у нас получилось яркое, с сильной отражательной способностью, хотя, надо отметить, изображение имело еле заметный желтоватый оттенок, но это было не существенно. В Европе до недавнего времени зеркалами служили почти исключительно полированные металлические пластины или гладкие черные стекла. Лишь совсем недавно венецианцы начали производить первые полированные стеклянные зеркала. Эти зеркала готовились на металлической фольге, преимущественно свинцовой, стекло же употреблялось исключительно дутое, так как итальянцы не знали других способов приготовления листового стекла.

Так, в каждодневных трудах и заботах, незаметно пролетели две недели, пришло время возвращаться из командировки. Перед моим отъездом прямо в Зарой приехал сияющий как новый гривенник чешский штейгер, ездивший в Германию за кобальтовой рудой, привез ее с собой в Зарой целых три тележки. Это значит, что можно серьезно расширять ассортимент выпускаемых камней и цветного стекла! Просто замечательно! С пайщиками провел итоговое собрание, посвященное финансово-производственным вопросам и планам дальнейшего развития, и был таков – отплыл обратно в Смоленск.

Глава 13

Август 1234 года

Спустя три дня после праздника Ильи-пророка с Ковшаровского княжьего погоста, где уже начало действовать торфо-предприятие, начались поставки первого высушенного торфа и других продуктов перегонки. Привезенный оттуда фенол мы смешали с формалином, добавили немного едкого натра и поставили все это греться на водяную баню. После длительного нагревания масса стала вязкой. Когда, взятая на пробу, при охлаждении она начала затвердевать, то нагрев прекратили. У нас получилась резольная смола. Ее можно в дальнейшем использовать в трех ипостасях.

Во-первых, для эмалировки металлов. Для этого часть резольной смолы, смешав с метанолом (древесный спирт), получили раствор, которым можно лакировать металлические предметы. Нанесенный на металлическое изделие лак, чтобы не был липким, нуждается в отверждении. Поэтому лакированный доспех поместили в сушильный шкаф. После обжига при температуре до 160°С лак надежно пристал к металлу. Как впоследствии подтвердила практика, лак оказался стоек по отношению к кислотам и щелочам, тверд, прочен на изгиб и к удару. Для доспеха то, что надо!

Для лакировки деревянных изделий желателен самоотверждающийся лак с несколько другим составом. На кипящей водяной бане вместо едкого натра к фенолу и формалину была добавлена щавелевая кислота. Когда меньше чем через час содержимое сосуда превратилось в почти бесцветную вязкую массу, мы добавили немного концентрированной соляной кислоты и продолжили нагревание. Вскоре образовалось два слоя. Верхний, водный слой мы слили, а нижний, вязкий белый остаток растворили в метаноле. Этим раствором пролакировали деревянные предметы. Лак меньше чем за час превратился в твердое блестящее покрытие. Впоследствии этот лак стали наносить на щиты.

Щавелевую кислоту получали при сплавлении древесных опилок с едким натром или кали (каустические сода или поташ) при температуре до 280°С. Ее же, кстати говоря, можно применять и самостоятельно как протраву, для беления кожи и для чистки металлов.

Во-вторых, возвращаясь к резольной феноло-формальдегидной смоле, ее можно использовать в качестве клея, для склеивания дерева с деревом или с металлом. Сцепление получается очень прочным. Достаточно сказать, что этот способ склеивания применялся в авиационной промышленности. В этом можно было наглядно убедиться, листы шпона склеились намертво – вот тебе и клееная фанера для щитов и луков!

Ну и напоследок, в-третьих, из затвердевшей резольной смолы можно получить пластмассу – так называемый бакелит. Остатки резольной смолы мы разлили по формам и начали ждать ее отверждения. Это необходимо для того, чтобы образующаяся при реакции вода испарялась медленно. Иначе смола получится непрозрачной и пузырчатой. В итоге прождали несколько дней, но результат того стоил – на свет божий появились позабытые мной пуговицы, рукоятки и предел моих давних мечтаний – бильярдные шары! Давно хотел сыграть в бильярд, а тут как раз мои желания совпали с моими возможностями! С деревянными шарами я даже не стал заморачиваться, душа не лежала. Шары из кости – уже ближе к теме. Но в целях рекламы и продвижения товара решил использовать для этой цели именно бакелит. Теперь будет чем заняться долгими зимними вечерами, не все же по заводам да казармам таскаться!

И вот наконец настал торжественный момент! В формалиновом цеху потихоньку, малыми порциями, чтобы не дать раньше времени застыть, на водяной бане готовится феноло-формальдегидная смола. А в это время в лакокрасочном отделе фанерной мастерской рабочие уже смазывают новым клеем листы шпона. Их аккуратно накладывали друг на друга и сжимали в винтовом прессе, специально подогнанном под эту операцию. Дождавшись, пока клей займется, рабочие, под моим приглядом, вынули получившийся прямоугольный клееный фанерный лист и отнесли его в сушильную камеру. Там провели несложные манипуляции с затворами, будущему щиту требовалось придать слегка выпуклую форму.

На следующий день, вынутые из сушильной печи фанерные заготовки под руками мастеров-щитовиков быстро превратились в полноценные щиты. Все щитовое поле красилось в черный цвет, с большим желтым крестом посередине. Затем щиты окантовывались железом – оно просто приклеивалось феноло-формальдегидным клеем, – а затем покрывались лаком на все той же основе. В сутки таким макаром, когда все наловчились в новой работе, выпускалось 30 щитов. Уже к ноябрю весь новый осенний призыв был полностью обеспечен фанерными щитами. Щитовая мастерская могла бы справиться с этой задачей и раньше, да дружине Изяслава Мстиславича больно понравились новые щиты княжича. Пришлось их уважить и немного переделать щиты под конников.

Но занимались мы отнюдь не только щитами. В последующие дни из фанерных заготовок, помещенных в кондуктор, вырезали луки разных габаритов и испытывали их. В итоге через неделю остановились на одной модели фанерного лука, показавшего наилучшие результаты. Этот фанерный лук был с усиленной рукоятью и широкими неразборными плечами. Общая его длина составила 1,7 метра. К тому моменту венецианец уже привез заказанный ему тис, и потому было с чем сравнивать. Фанерные луки отличались лучшей резкостью боя по сравнению с тисовыми луками, при примерно одинаковой силе натяжения в 30 килограммов. Поэтому, оставив тис про запас, было принято окончательное решение вооружать лучников фанерными луками. Лучший тис из ближайших к нам мест растет в высокогорьях Крыма и Кавказа, а фанера на лесопилках клеится из подручных материалов. Незачем новым импортным товаром увеличивать свою и так огромную внешнеторговую зависимость от иностранцев.

Новые луки, в отличие от щитов, дружина, конечно, не оценила, потому как верхом на коне из них стрелять было бы весьма сложно.

Феноло-формальдегидные клей и лак пришлись по душе мастерам, занятым производством колес, иных деревянных и металлических механизмов и приспособлений. К сожалению, купцам и боярам из СПТП иностранным гостям впарить клей и лак было по техническим причинам невозможно. Когда феноло-формальдегидная смола застывала, она становилась непригодной для эмалировки или поклейки чего-либо.

Зато сначала потихоньку, но со временем во все возрастающем масштабе, они начали покупать пластмассовые изделия. Особенным спросом стали пользоваться бакелитовые бусы, гребешки, серьги, кулоны, расчески, шары, игрушки и даже кружки, вместе с тарелками, ложками и прочая мелочевка. На этой бакелитовой ниве я через пару месяцев организовал СП с несколькими боярами и купцами. Самому всей этой безделицей заниматься было влом. К тому же выстраиваемая мной политика из завязанной на лично меня сети лояльных подданных вельмож обязывала с ними сотрудничать и делиться прибылью. Потом я, правда, спохватился, в том плане, что бакелит – товар уникальный в своем роде, можно было бы попробовать ввести его в торговый оборот вместо монет, да уже поздно было отыгрывать назад. И поделки бакелитовые уже широко разошлись в народе, а самое главное, компаньоны не поймут. Репутация, знаете ли, долго зарабатывается, и терять ее из-за непонятной затеи не стоит.

О доспехах для своих пехотинцев, что начал постепенно выпускать раскочегарившийся СМЗ, я тоже не забывал. Все поступающие доспешные комплекты, сделанные из пудлингового железа, в обязательном порядке сначала очищались в разбавленном растворе едкого натра, споласкивались в нескольких водах, затем обезжиривались в спиртовом растворе. После чего окрашивались в черный цвет; чтобы достичь прочной черной окраски, доспех покрывали льняным маслом или олифой, просушивали его над углями. Потом в специально выложенной муфельной печи доспехи сильно нагревали, действуя, однако, с предосторожностью, чтобы серное льняное масло только обуглилось, но не загорелось пламенем. Операция повторялась несколько раз. В результате доспехи получались не только внешне эстетичными, но и были прекрасно защищены от бича всех металлических изделий – ржавчины. Затем они, по уже отработанной технологии, покрывались феноло-формальдегидной смолой.

Из гнёздовских дружинников-наставников или отцов-командиров, не знаю, как их лучше называть, я решил начать постепенно создавать новый род конных войск – ратьеров, в количестве пока что аж в три десятка человек! Сразу скажу, что сигнальными семафорами конники не оснащалась, просто слово «ратьер» мне показалось удачным для обозначения моей реформированной конницы. Почему моя кавалерия получила такое название? В исторической ретроспективе самый близкий по роду вооружения и тактике к модернизируемым мной конным дружинниками являются немецкие рейтары. Рейтары – татары – на мой слух звучало как-то слишком уж синонимично, особенно в свете предстоящего монголо-татарского вторжения, поэтому, в очередной раз прибегнув к новым словообразованиям (к чему местные уже привыкли), я назвал свою новую конницу ратьерами. На мой вкус, да и на слух окружающих, слово «ратьеры» звучало вполне благозвучно, происходя, по мнению местных аборигенов, от понятных им всем слов «рать», «ратник». Вот так мои дружинники быстро и неожиданно для себя заделались конными ратьерами.

Латные доспехи ратьеров обрабатывались более основательно, подвергались оксидированию. Вначале поверхности тщательно освобождались от грязи и жира, затем натирались составом для воронения. Я использовал состав, содержащий латунный купорос, железные опилки, азотную кислоту, спирт, воду подвергая доспех действию высокой температуры в муфельной печи. Ратьеров у меня было кот наплакал, поэтому красивый вороненый доспех, положенный всем моим ратьерам по штату, действовал на дружинников Изяслава Мстиславича как мед на пчел. В том числе и такими нехитрыми способами действуя тихой сапой удавалось княжеских дружинников сманивать к себе в Гнёздовский учебный лагерь. Прежде всего, они мне были нужны не как боевая единица, а в качестве наставников для призывников, а также как старший командный состав в пехотных подразделениях.

Вообще же говоря, разработка доспехов, внедрение технологической оснастки для их изготовления продолжались на СМЗ всю весну и лето. Помимо штамповочных прессов и изготовления матричных форм к ним все препятствия, мешающие поточному изготовлению оружия и доспехов, были в основном сняты лишь после ввода в строй прокатно-плющильного стана.

Изготовление ныне современных шлемов (шеломов) было довольно затратным делом и требовало много времени. Самые простые шлемы сковывались воедино из нескольких пластин и стягивались внизу обручем. Если требовалось защитить шею, то в шлеме проделывались отверстия для бармицы (кольчужного ожерелья). Для защиты лица шлемы могли дополнительно снабжаться наносником, вырезами для глаз – полумаской или маской (личиной).

Понятное дело, о штамповке металлических изделий во всем мире еще и слыхом не слыхивали, поэтому кузнецы-оружейники совсем не блистали производительностью своего труда. Мне же для массового штамповочного производства требовалось придать шлему совсем другие формы, сделав их заодно более эргономичными. Используемые сейчас колоколовидные тульи и длинные шпили (навершия) совсем не подходили и не поддавались методу поточной штамповки. Поэтому, не мудрствуя лукаво, я обратился к проверенным временем вещам – пехотным каскам времен ВМВ.

В итоге появилось два изделия – каска и защитная каска. (В Европе через столетие похожие на мою каску изделия будут называть шапкой-шлемом, бацинетом с забралом, а через 200 лет саладом с подвижным забралом – поддувалом, еще через 100 лет – армэ.) Причём обычная каска отличалась от защитной каски только отсутствием прикрепленных к ней заклепками подъемного забрала (с дыхательными отверстиями) и развитых нащечников (защита ушей и щек). Простыми, легкими касками я планировал оснащать стрелков (арбалетчиков, лучников, стрельцов), а защитными касками – тяжеловооруженных пикинеров и ратьеров. Для устойчивой посадки на голове каски были снабжены ремнем, для крепления на подбородке.

Отсутствие дополнительных защитных девайсов у стрелков вовсе не означало, что им воспрещалось ими обзаводиться самостоятельно. Как раз напротив, тем более что чисто технически их каски ничем не отличались от касок ратьеров и пикинеров, и любой кузнец мог приделать к каске забрало с нащечником, превратив стрелковую каску в копию защитной каски пикинера. Просто обеспечить всех защитными касками не было возможности, так как горячая ковка заклепок пока не поддавалась механизации и требовала ручного труда. Да и стрелкам будет не очень-то сподручно стрелять и целиться, будучи в защитной каске, сильно перекрывающей обзор. Поэтому некоторое время спустя, после первого боевого крещения, стрелки для защиты лица стали приклепывать к своему шлему широкие поля, получалось нечто вроде железной шляпы.

Для амортизации удара внутри каски были проделаны маленькие отверстия, через которые натянули ремешки, получилось вроде как в строительных касках будущего. Благодаря этому создавалась воздушная прослойка между внутренней поверхностью каски и кожаным, стеганным конским волосом подшлемником. Покатая, полусферическая форма каски была способна неплохо справляться с амортизацией ударов, а при определенных углах атаки клинок будет и вовсе соскальзывать. Соединенные вместе, эти решения обеспечивали прекрасную защиту головы. Чтобы вывести из боя воина в такой каске, потребуется хорошо изловчиться для нанесения мощного поставленного удара. Далеко не каждый опытный боец, даже будучи вооруженным тяжелым мечом, в горячке боя сможет нанести ощутимый урон воину, защищенному каской моей конструкции. От крепкого удара тяжелой булавы или клевца даже навороченная защитная каска не спасет, но все же есть шанс, что голову не проломят, человек просто потеряет сознание и словит сотрясение мозга, но все-таки останется жив, если, конечно, при сильном ударе шею не сломают.

Подбородок и шея тяжеловооруженных воинов (ратьеров и пикинеров) были спрятаны за массивным горжетом. Горжет снизу подпирали наплечники, еще ниже находилась односторонняя, защищающая грудную клетку и живот кираса. Односторонняя трехмиллиметровая кираса, или нагрудник, крепилась за спиной перехлестывающимися крест-накрест кожаными ремнями. Кираса выдерживала обстрел из луков, но пасовала перед выстрелами наших тяжелых пехотных арбалетов. Под эту кирасу надевался поддоспешник, состоящий из кожи, материи, войлока или конского волоса, он служил для смягчения ударов.

В случае нужды спину мог прикрывать новый фанерный щит со специально предусмотренными ремнями для за спинного ношения. С этой же целью у стрелков использовался простой ранец-колчан с фанерными вставками, под завязку набитый стрелами и болтами. Ранец был снабжен удобными для ношения широкими ремешками и лямками.

А уже зимой следующего года в ротах появились полевые кухни и хлебопекарни. Они должны были сильно сократить обозы и, следовательно, увеличить скорость передвижения войск по местности.

Конечности пикинеров и ратьеров прикрывали такие штамповочные изделия, как наручи, наголенники, наколенники, налокотники и поножи. Все они были очень просты в изготовлении, зачастую мы обходились без штамповки, простым тиснением. К примеру, поножи, защищавшие ноги ратника, состояли из одной выгнутой железной планки, прикреплявшейся к ноге ремнями.

О получившемся щите, обзаведшемся дополнительно некоторыми девайсами, надо сказать отдельно пару слов. Он получился поистине многофункциональным, не имеющим аналогов за рубежом. В походных условиях и при некоторых видах боя щит переносили за спиной. Он имел специальные откидные железные упоры, втыкаемые в землю, что позволяло пехотинцу прикрыться (стоя – до пояса, сидя – целиком), используя его как статическую защиту, одновременно полностью освобождая руки. Прямоугольный, склеенный из фанеры, он был не только прочным, но и достаточно легким. Маневрирование щитом в бою облегчал долевой желоб, который служил удобным вместилищем левой руки. Для большей прочности по краям щит был обклеен железной полосой, достигал в высоту 130 сантиметров. Щит был покрашен в не типичный для русского воинства (они отдавали явное предпочтение красному цвету) цвет, он был весь угольно-черным и с желтым крестом. Щит имел по краям – вверху и в середине – специальные полукруглые отверстия, в них для большей остойчивости могла вставляться и закрепляться пика. Помогать себе удерживать пику щитом можно было и в статичном положении, и при движении. При движении тяжесть щита могла частично компенсироваться за счет ремней, крепящихся к амуниции. А тяжесть копья при наступлении, в свою очередь, могла компенсироваться использованием в качестве подставки щита, когда копье вставлялось в специальные выемки по краям. Более того, при наступлении копье можно было держать сразу двумя руками, повесив мешающий щит за спину.

Вообще, практикуемые в моих войсках черно-желтые цвета целиком и полностью доминировали в облачении воинов. Черные доспехи и желтые надоспешники с черными крестами имели пришиваемые на поля черные буквы и цифры – для обозначения родов войск, званий, номеров частей. Также полковые знамена, батальонные и ротные малые знамена были выполнены в желто-черной палитре (черный крест на желтом поле).

С кольчугами вообще и с кольчужным капюшоном (хауберком) и кольчужной бармицей (защита шеи) в частности я решил не связываться вовсе – слишком трудоемкая и технологичная работа с проволокой. Поставить на поток плетение кольчуг при достигнутых технических возможностях никак не получится. Но, несмотря на то что кольчуги в стандартный воинский набор я не включил, дополнительно обзаводиться ими вовсе не возбранялось. Если кто-то захочет в индивидуальном порядке ее приобрести – пожалуйста, препятствий к этому не было. Я строго придерживался правила по минимуму включать в доспешные и воинские наборы изделия, не поддающиеся массовой штамповке.

Кроме того, с моей подачи ратьеры вскоре обзавелись противоарканной защитой, стилизованной под гигантские крылья, заимствованные мной у польских гусар XVI века. Это не только функционально, особенно в свете столкновения со степняками, но и смотрится просто феерично. Потрясшее воображение современников нововведение я ввел в своей коннице только весной следующего года.

– Ну, что, Бронислав, здесь затормозим? – спросил я у командира сводной группы войск, обозревая открывшуюся взору поляну.

– Можно, – согласился княжий десятник и по совместительству мой полковник.

Я дал отмашку вестовому.

– Сто-ой!!! – протяжно закричал тот в рупор, его команду тут же спецсигналом поддержали трубачи, а барабаны замолчали.

Все пять батальонов, все 1,5 тысячи человек уже шестой день кряду находились в учебном походе, а потому никаких лишних заминок при остановке на ночлег не произошло. Действия всех и без того тренированных, местами, я бы даже сказал, перетренированных подразделений были доведены до автоматизма.

– Перекрыть ротными заставами все дороги и тропы к лагерю! – распорядился Бронислав. – Начальника разведки живо ко мне!

– В четырех местах придется посадить заставы, – ответил прискакавший десятник конного дозора и, привстав в стременах, указал рукой направления, нуждающиеся в перекрытии заставами.

– Душило, – обратился я к присутствующему здесь же командиру разведвзвода, – выстави и проверь наблюдательные посты!

– Слушаюсь, княжич! – взводный поскакал вместе с десятником к своим подопечным.

– Всем остальным войскам приступить к сооружению лагеря! – громко распорядился я.

Все пять комбатов, оседлав коней, разъехались по своим батальонам. Вскоре вокруг установленных в квадрат обозных тележек закипела работа, застучали топоры, на поляне стали возникать палатки и шатры…

– Малк, – подозвал к себе комбата-3. – Выдели две роты и организуй заставы, дозорные тебе укажут, где и какое место занять.

– Слушаюсь, княжич!

Через час прискакал для доклада Душило.

– Княжич! Посты выставлены, ротные заставы тоже в указанных им местах разворачиваются.

Командир отдельного конного разведвзвода двадцатидвухлетний гридень, прежде чем наняться на службу к смоленскому князю, несколько лет охранял купеческие караваны. С прошлой осени он, как и многие другие дружинники, по приказу все того же смоленского князя, взялся обучать ратной науке пешцев, что набрал княжий сынок.

Поначалу к смоленскому княжичу Душило относился снисходительно и даже пренебрежительно – сам ничего толком не умеет и ничего собой не представляет с точки зрения ратных навыков и умений, а поди ж ты, уже собственными войсками восхотел обзавестись! А самое смешное, на взгляд гридня и других приставленных к войску дружинников-учителей, заключалось в том, что княжич набрал к себе воями лапотных смердов, которых вместо оружия вооружил деревянными палками, а вместо доспехов выдал овчинные полушубки. То-то смеха было над таким «войском» у всех командиров. Конечно, то обстоятельство, что княжич неожиданно для всех, еще весной, проявил свои недюжие способности в разных хитрых кузнечных, алхимических и других мастеровых делах, да и по лету расторговался, что тот купец, было достойно и уважения, и даже восхищения. Но когда по осени княжич сунулся в ратные дела, ничего о них не зная, а в особенности когда набрал смердское безоружное и бездоспешное трехтысячное ополчение, над ним не потешался только ленивый, все были уверены в провале. Все считали, что дело закончится тем, что княжич только разорится – без толку потратит на прокорм этих «вояк» все свои заработанные гривны. Но все эти прорицатели «сели в лужу», в том числе и сам Душило. Княжич не только остервенело, без продыха натаскивал своих лесовиков, не жалея никого и ничего, но и привносил в ратное дело новые идеи, неожиданные, порой спорные, но, самое главное, действенные! А обмишулились все недоброжелатели княжича в тот день и час, когда выстроенные вместе все пять батальонов княжича выдюжили удар не удар, но наезд княжеской конницы, пускай без применения оружия, но все же ПЕШЦЫ УСТОЯЛИ! Две с половиной сотни конников просто завязли в плотных построениях и ничего не могли сделать. А смерды, укрывшись от разгоряченных коней щитами и ранцами, даже и не помышляли бежать. И все дружащие с головой гридни понимали, что если бы пехотинцы были вооружены, то все ворвавшиеся в их построения кони уже давно бы издохли. Все имевшие глаза это увидели, а имевшие разум поняли, что родилось новое войско, способное дать смертный бой не только любому городовому ополчению, но и любой дружине! Это казалось сумасшествием, но это было на самом деле!

Вода камень точит, как любил иногда говаривать княжич, и оказался во всём прав! Незаметно смердское ополчение преобразилось в настоящее, доспешное, хорошо вооружённое, прекрасно организованное, послушное командирам, сильное и сплоченное войско! И теперь вчерашний рядовой гридень был верен княжичу беззаветно, за этим будущим великим князем, великим не только по титулу, но и по своей внутренней сути, все отчетливее просматривалось ВЕЛИКОЕ БУДУЩЕЕ! И видел это, понимал не только Душило, но и остальные взводные, ротные, комбаты, да что там говорить, даже рядовые пехотинцы теперь узрели в юном княжиче чуть ли не мессию! И торгово-промышленные успехи Владимира Изяславича накладывались на открытия в ратной науке. Он своим умом создал новый для Руси и Европы вид оружия – огнестрельного, ну, или, с его же слов, повторил китайский опыт, что, впрочем, без особой разницы. Сюда же наслаивались и успешные открытия в ратном деле, создание по сути нового рода войск – панцирной пехоты. Нового не только по части вооружения, но и, самое главное, по части своего устроения, повиновения командам и дисциплине!

– Тьфу ты, да и только! – довольно сплюнул Душило, удивляясь своим мыслям. – С ума сойти, сколько я новых слов от княжича нацеплял, как лохматая собака репейника! Дис-ци-пли-на, – проговорил он вслух по слогам, – раньше и слова такого не знали, и выговорить его никто кроме княжича не мог, а теперь вокруг одна дисциплина не только в словах, но и в любом деле. Вон как его ратники споро обустраиваются! Все точно по Уставу, буква в букву – ни шаг влево, ни полшага вправо! Тоже, кстати, княжич измыслил, а его выученики доводили Устав до каждого бойца, зачитывая, повторяя и затем проверяя усвоенное.

Через березовую рощицу, где располагались бойцы ротной заставы, пролегала заросшая тропа, ведущая к бог знает какой глухой веси. Но все равно, и этот путь Устав княжича требовал перекрыть дозорной заставой. На учениях им опасаться, конечно, нечего, но во время войны возможно всякое… А учения эти, по распоряжению княжича, были как-никак, а «приближенными к боевым».

Поперек тропы и в местах с редким подлеском два взвода девятой роты третьего батальона укрепляли позиции, вкапывая в землю заостренные рогатки. Одно отделение третьего взвода стояло на сторо́же, внимательно наблюдая за окрестностями, два других отделения устанавливали палатки, обкладывая их мешками с землей.

Дозорным заставам костры разводить категорически запрещалось, а потому, закончив все мероприятия, связанные с укреплением позиций, свободные от службы бойцы с нетерпением ждали подвоза горячего ужина. Свои собственные запасы сухпая были подъедены еще в первые дни похода.

Душило медленно прохаживался вдоль сторожевых постов, их установили шесть штук на протяжении версты. Сам ротный лагерь был установлен так, чтобы полностью перекрыть тропу. На каждом посту расположились по десятку ратников, пересменка с базовым лагерем роты происходила один раз за ночь. Во время несения службы постовым спать строго запрещалось.

Поднявшись на холм, командир разведвзвода попытался разглядеть главный войсковой лагерь, но из-за крон деревьев так ничего и не увидел. Улавливались только далекие, растворяющиеся в сумерках дымы костров.

– Вот так княжич! – пробормотал про себя Душило. – Ну кто бы подумал еще год назад, что все у него получится! И, самое главное, как это получится!

В прошедшем учебном походе помимо прочих задач мы обкатывали новые пушечные лафеты; забравшись глубоко в дебри, стали проводить еще и стрельбы.

Для перевозки пушек изобрели двухколесный передок, который приделывается к лафету, и таким образом получалась своеобразная составная четырехколесная телега. Был увеличен диаметр передковых колес и введены железные оси, что увеличило легкость хода артиллерийской системы. На передках разместили зарядные ящики, вмещавшие небольшой запас боекомплекта первой необходимости (чаще всего картечь). На каждое орудие по штату полагался боекомплект из 120 зарядов.

Лафеты полевой артиллерии изготавливались из дуба. Основной несущей частью полевого лафета были две станины (лафетные доски), окованные вдоль ребер по периметру железными полосками и скрепляющиеся четырьмя деревянными подушками: передней (боевой), средней, задней и хоботовой. Лафетные подушки представляли собой деревянные бруски, через которые были пропущены железные болты, стягивающие станины. При этом бруски как бы распирали станины. Для прочности станины были окованы несколькими поперечными металлическими поясками. Полевые лафеты не имели поворотного механизма, и горизонтальное наведение осуществлялось поворотом хобота лафета.

Все лафеты состояли из дубовых станин. В боевом положении цапфы орудий помешались в боевых гнездах лафета, а в походном положении (для удобства возки) – в походных гнездах, расположенных ближе к хоботовой части. Таким образом, при переходе из походного положения в боевое орудие приподнималось и переставлялось из походных гнезд в боевые. В походном положении лафет орудия передвигался на так называемых походных (лафетных) колесах, а передок – на колесах меньшего диаметра – боевых (передковых). В боевом положении происходила замена колес, и на ось лафета надевались передковые колеса. Передок был общим для всех трех лафетов.

Обширных, многокилометровых открытых пространств для стрельбы ядрами и бомбами во время всего похода нам практически не попадалось. Поэтому провели испытания картечи двух видов – ближней и дальней.

В деревянном поддоне укрепляли стержень, вокруг которого рядами укладывали чугунные пули (30–40 штук), обмотанные сверху просмоленной веревкой – так изготовляли нашу «вязаную» картечь. Во время полета от сопротивления воздуха оболочка лопалась, и пули осыпали площадь в несколько десятков квадратных метров. Эффективная дальность вязаной картечи достигала 600 метров.

Пробовали стрелять и дальней картечью с особыми сферичными чугунными пулями. Дальняя картечь имела меньше пуль, по сравнению с ближней, но эти пули были большего диаметра и веса, понятно, что и летели они дальше. Рассеиваемость дальней картечи была куда выше вязаной картечи, что существенно снижало кучность стрельбы. Наши опытовые стрельбы показали, что эффективная дальность ближней картечи – 210–430 метров, а дальней – 430–750 метров.

Производя картечные выстрелы, орудия окутывались белыми облачками, вздыбливая, пролетев сотни метров, множественные фонтанчики земли, дырявя и разламывая деревянные щиты, имитирующие строй противника.

Заряжание в нашей полевой артиллерии производили только картузом, который с помощью пробойника досылали до дна ствола. Картузы представляли собой мешки из ткани, в которых внизу находился заряд пороха, а сверху – картечь, ядро на поддоне или разрывная граната.

Перед выстрелом брали протравник, прочищали им затравку и одновременно протыкали ткань картуза. В отверстие вставляли скорострельную трубку с порохом внутри. Ее поджигали тлеющим фитилем, зажатым в пальнике на длинной ручке. После выстрела орудие чистили банником, дабы загасить тлеющие остатки пороха с картузом и снять часть нагара в стволе. По завершении стрельб драили канал специальной «трещоткой», выглядевшей как скребок из двух половинок. От тщательности чистки зависел срок службы орудия. При необходимости вытащить заложенный заряд применялся «пыжовник» – этакий спиралеобразный штопор на длинной ручке.

В Смоленск из Гнёздово я возвращался на лодье водным путем, в благодушном настроении любуясь проплывающими за бортом пейзажами. Храмовая застройка левобережных днепровских круч начиналась за 3,5 километра от города и тянулась длинной вереницей до самой столицы и даже выплескиваясь за ее восточный пределы. Сначала в устье реки Кловки взору открывался высокий и острый силуэт храма Троицкого монастыря. Далее, ближе к городу, над самой поймой в устье реки Смядыни находился ансамбль Борисоглебского монастыря, где, кроме большого храма, была построена вторая, Васильевская церковь. Выше по Днепру на Свирской горе располагался княжеский двор с величественным придворным храмом Архангела Михаила. Чуть далее с противоположной стороны Днепра виднелась моя дворовая Борисоглебская церковь – главный храм Ильинского конца. А напротив Заднепровского острога хорошо просматривался вольно раскинувшийся на холмах окольный град Смоленска, поражая зрение обилием луковок церквей. Но и здесь храмы не заканчивались. К востоку от Смоленска, вверх по Днепру стояли церкви в устье реки Рачевки и за 2 километра от города на берегу реки Протока возвышался еще один огромный монастырский храм. Всего этот грандиозный архитектурный ансамбль тянулся вдоль Днепра на протяжении около 6 километров, создавая обманчивое впечатление огромной величины города, внушая всем речным путникам мысль об его многолюдности, силе и богатстве. И глядя на всю эту красоту я больше думал о том, что эти красивые фасады с красочными обертками на самом деле являются потемкинскими деревнями, за которыми скрывается серость и нищета.

Но я надеялся, что зрелище, внушаемое этими величественными видами, вскоре уже не будет казаться пустым миражом. Работая день за днем, месяц за месяцем, я понимал, что несколько портящие общий пасторальный вид дымящие металлургические трубы моих заднепровских заводов возвеличивали на практике Смоленск сильнее, чем все эти храмы, вместе взятые. Колосс на глиняных ногах рос и обретал мощные стальные корневища, которые должны будут выдержать все ураганы и прочие невзгоды.

А в Смоленске меня уже поджидали гости из Новгорода.

– Вот, Владимир Изяславич, мой давний новгородский знакомец, Макар Климятич, входит в купеческое товарищество «Ивановского ста». Занимается бортным промыслом, скотоводством, ну и отдает деньги в рост. Владетель четырех сел, – представлял новгородца глава совета директоров Ростдома Юрий Захарьевич.

Макар Климятич, мужчина лет тридцати пяти, одетый в богатый, вышитый позолотой, кафтан встал и поклонился со всем уважением.

– Хочу в ведомое тобой, Владимир Изяславич, товарищество ростовщическое вступить. Что такое давать и брать деньги в рост я не на словах знаю, а на деле. Еще батюшка мой сим делом промышлял, – сразу перешел к сути вопроса купец, говоря при этом смешным «цокающим» новгородским говором.

– Юрий Захарьевич, – обратился я к главе Ростбанка, – можешь поручиться за новгородца?

Банкир утвердительно кивнул головой.

– То, что Макар Климятич человек богатый, уважаемый, я не сомневаюсь. Если он состоит в «Ивановском ста», это априори значит, что свои обязательства он будет исполнять, прохиндеев там не держат, да и товарищество купеческое своего члена всегда в случае нужды поддержит. Но ты, Юрий Захарьевич, сам должен понимать, в наше совместное дело абы кого вводить нельзя, человек должен пользоваться стопроцентным доверием. С остальными директорами эту кандидатуру согласовал?

– Согласовал, Владимир Изяславич, большинство не против, но последнее слово за тобой.

– Что я могу решить? Я этого купца не знаю и впервые вижу, потому собственного суждения о нем вынести не могу. Значит, прислушаюсь к вашему мнению, – размышляя, растягивал я слова. – Ты, купец, надеюсь, понимаешь, что твоя контора должна превратиться в паевую, а пятьдесят один процент паев ты должен будешь отдать Ростдому. Новгородским отделением Ростдома ты не сможешь самостоятельно, лишь по своему усмотрению распоряжаться – продать, завещать и прочее. Передача имущества твоей ростовщической конторы Ростдому будет зафиксирована в договоре, оформленном по всем правилам в Смоленске и в Новгороде.

– Но у меня есть некоторые условия, – спохватился купец, – вернее, хочу тебя, Владимир Изяславич, кое о чём спросить.

– Хм! Давай излагай!

– Будут ли мне предоставлены для выдачи ссуд и для иного пользования латунные деньги, на тех же условиях, что и смоленским отделениям?

– Не вижу проблемы. Но предупреждаю, регулировать как-то спрос на латунные деньги в Новгороде я не могу, сам понимаешь почему.

– Почему? – не знаю, наигранно или всерьез тупил новгородец.

– Сам посуди, ну не могу же я заставить новгородцев платить налоговые сборы смоленскими латунными копейками, полушками! Но если ты сможешь о таком уговорить новгородское вече, то стяг тебе в руки, я возражать не буду!

Отсмеявшись вместе с купцами-банкирами, я продолжил:

– Но если на латунные монеты будет спрос – пожалуйста, занимайся их оборотом на тех же основаниях, что и другие смоленские филиалы Ростдома.

– Да, княжич! Думаю, будет! – решительно заявил новгородец.

– Объясни толком княжичу, зачем тебе латунники? – вмешался в разговор сидевший рядом Юрий Захарьевич.

– С превеликим удовольствием! – ответил новгородец, принявшись поглаживать бороду. – Прежде всего, как мелкая разменная монета, скопил латунники – пришел, если надо, обменял на гривны. Все лучше, чем со звериными шкурками дело иметь! Монета – она монета и есть, что в Смоленске, что в Новгороде! А я потом эти монеты всегда смогу в Смоленске на серебро обменять? – с вопросом во взгляде новый компаньон уставился на меня.

– Конечно, Макар Климятич, сможешь! Но следи внимательно, чтобы тебе не всучили какую медную подделку. Латунные монеты, как ты знаешь, подделать невозможно, но некоторые сплавы бронзы могут внешне походить на латунь, однако знающий человек всегда сможет отличить одно от другого. И на всякий случай посматривай в Новгороде по сторонам – обнаружишь таких умельцев – фальшивомонетчиков, кто поддельную монету изготавливает, – сразу сообщай нам. Это и в твоих же интересах.

– Договорились, Владимир Изяславич.

– Еще вопросы?

– По правде говоря, меня в первую голову интересуют векселя, чтобы, значит, любой купец мог отдать в мое отделение сребро-злато, получить вексель, а по приезде в смоленские отделения по векселю получить свое добро обратно. Насколько я успел узнать, векселя СКБ выдает? Для моего новгородского отделения в этом вопросе не будет никаких урезаний?

– Нет, не будет! В любом потребном тебе количестве будешь получать векселя. Но знай, что вышеописанный тобой так красочно маршрут будет действовать и в обратную сторону. Ты будешь не только векселя выдавать, но и их погашать, выдавая клиенту сребро-злато, которое он оставит в смоленских отделениях.

– Енто я разумею. А клиент – кто такей?

– О-о-о! – влез с недоброй улыбкой в разговор банкир. – Придется тебе и твоим людям, прежде чем открывать Новгородский филиал, поучиться в школе при СКБ.

– Накель это мне, я и так грамотный!

– Новую грамоту, счет, правила учета и документооборота ты и твои люди не знаете. Без них новгородский филиал не сможет ПРАВИЛЬНО работать! – жестко ответил Юрий Захарьевич.

– Надо – значит надо! – не стал спорить купец. – Еще хотел просить княжича, чтобы в Новгородском княжестве других отделений Ростдома не открывалось.

– Эка ты губу раскатал! – первым отреагировал мой главный банкир. – Не знаю, что княжич скажет, а я против все в целом княжестве только под тобой держать!

– Сделаем так! – чуть подумав, заявил я. – В Новгороде в течение полугода с момента открытия твое отделение будет единственным. А затем, если кто еще захочет в городе открыть отделения, то этот вопрос мы будем рассматривать при твоем участии, за твоей спиной ни с кем в Новгороде более сговариваться ни о чем таком не будем! Но, в других городах новгородской земли, не обессудь, будем открывать отделения, если желающие их там организовать найдутся.

– Согласный я! – недовольно пробурчал Макар Климятич.

– «Ивановское сто», в котором ты состоишь, не будет возражать, что ты в Ростдом вступишь? – на всякий случай уточнил я.

– С чего бы им возражать? – удивился новый компаньон. – Я же ряд с тобой, Владимир Изяславич, заключаю не на торговлю воском и меда, а остальные мои дела их не касаются!

– Ну, тебе виднее. Юрий Захарьевич, – обратился я к главе совета директоров. – Как у нас новые отделения открываются, что для этого нужно, ты лучше меня знаешь, займись Макаром Климятичем. Что от меня понадобится – присылай посыльных. До свидания, господа компаньоны!

Поручив дальнейшее ведение дела открытия нового филиала главе совета директоров Ростдома, я распрощался с купцами и поехал к себе.

Месяц спустя после визита Макара Климятича прибыли киевские иудеи – ростовщики, желающие вступить в Ростдом. Разговор с ними у меня вышел короткий и закончился следующими словами:

– Я вам не доверяю, а если не доверяю, то как мы можем вести совместные дела?! Примете православие – поговорим по-новой, тогда, может, еще и приму вас в компаньоны, а иудеев – никогда! Надо быть полным дурнем, чтобы это сделать, ведь в ваших священных иудейских книгах Талмуде и Торе вам прямо разрешается и поощряется обман иноверцев-гоев! Поэтому прощайте!

Иудеи выехали от меня подозрительно задумчивыми. Поэтому не удивлюсь, если они вскоре вернутся в Смоленск, но уже с крестами на шеях.

Глава 14

Сентябрь 1234 года

Я с любопытством наблюдал за тем, как конный строй сталкивается с пехотной колонной первого батальона. Пехотинцы пики перед собой не выставляли, поэтому конники могли беспрепятственно врубаться в колонну. Хоть дружинники и не разгоняли своих коней во всю мощь, работая в щадящем режиме, но удар о щиты пехотинцев вышел знатный. Первые шеренги во многих местах посыпались, заваливаясь под копыта коней. На отдельных участках строй хоть и прогнулся, но выстоял – задние шеренги грамотно подпирали спины впереди стоящим, сдерживая напор конницы. Высоко эшелонированные, плотно сбитые батальонные и полковые колонны обладали большой массой, обеспечивающей их необходимой инерцией, чтобы сопротивляться при обороне, но также большая масса придавала движущимся колоннам импульс в нападении, позволяющий им сминать все на своем пути.

По отмашке Бронислава раздался протяжный вой трубы – дружинники сразу остановились, а из рядов пехотинцев слышались стоны затоптанных, сдобренные матом взводных и ротных командиров, распекающих своих неуклюжих подопечных, не сумевших удержать строй.

– Ваш строй был прорван! – когда ситуация немного устаканилась и была оказана первая помощь пострадавшим, громко захрипел надорванными связками на своих подопечных подполковник Клоч, ныне командующий первым батальоном. – В настоящем бою вас всех поубивали бы к х…ям собачим! Вторые и третьи, вплоть до двенадцатой шеренги, плохо прижимались к спинам стоящих впереди шеренг! От хорошего, плотного сжатия не вы от конницы должны были пятиться или тем более опрокидываться, а она от вас отскакивать! Вас в одном ряду двенадцать человек, на одного коня приходится не меньше двух рядов, и вы, два с лишним десятка обалдуев, не можете одну конягу сдержать! Позор!

Пехотинцы молча стояли, потупив в землю взоры.

– Я вам раньше о чем говорил? Перед самый стычкой, за мгновения до нее, вы должны не стоять столбами, а с силой надавить на спину впередистоящего! Если бойцы забыли, то почему взводные и ротные им о том не напомнили! Все стояли и глядели с трясущимися коленками, позабыв обо всей учебе! Будем повторять сегодняшнюю сшибку до тех пор, пока конница от вас как горох от стены отскакивать не будет!

Я пошел на такие жесткие, контактные учения лишь после того, как всех участвующих в них удалось полностью облачить в положенные по штату доспехи, иначе это было бы еще более травмоопасно. И так получили несколько переломов, слава богу обошлось без открытых! Но иначе никак! Нормально, только на дистанционных учебных боях, пехоту не обкатать. Сегодняшний день это в полной мере подтвердил. В реальном бою этот батальон полсотни конных ратьеров разорвали бы, как тузик грелку. Хотя я сильно преувеличиваю! Ведь в этой сшибке у пехотинцев и дружинников, кроме доспехов и щитов, никакого иного вооружения не было. Были бы у пехотинцев тяжелые пики, конница так бы вольготно к строю точно не приблизилась бы. Но здесь ставилась другая цель, главное было испытать крепость строя – последнего рубежа обороны, когда заградительные вооружения (луки, арбалеты, пики) уже себя исчерпали. Опыт не удался, но теперь всем очевидно, как и над чем предстоит еще поработать, в каких умениях и кого натаскать. Вот уж действительно нет худа без добра!

По слюдяным оконцам противно накрапывал дождь, вода тихо журчала, стекая с теремных черепичных крыш. Несмотря на непогоду, со двора как ни в чем не бывало горланили петухи. Значит, пора и мне было вставать… Неосуществленных планов еще целое громадье, и скидки на ненастье здесь не прокатят, если ты, конечно, в будущем не собираешься, подобно святому Ярославу Всеволодовичу, подвизаться в качестве ордынского прислужника.

Как известно, победа в затяжной войне куется не только и не столько оружием, сколько надежным тыловым денежно-финансовым обеспечением экономики воюющей стороны. Поэтому сразу после создания первого образца воздушного двигателя – столпа всей будущей смоленской промышленности – я переключил свое внимание на монетные станки, точнее прессы. Спрос на латунные монеты нарастал лавинообразно. В августе даже пришлось остановить чеканку серебряного рубля и круглосуточно печатать латунники. Неудивительно, в конце августа собирали с полей урожай и… налоги, которые, напомню, стали частично собирать не натурой, а латунной монетой.

Нехватка наличности была главной причиной, почему, бывая на СМЗ, все свое свободное время я посвящал разработке сложного рычажно-винтового пресса. Его я намеревался использовать в первую очередь для чеканки монеты. Но только одним им дело не ограничивалось, требовалось еще и сопутствующее оборудование.

Незаметно, шаг за шагом, в монетном цеху СКБ развернулось целое производство. В изложницах отливали полосы металла (серебра и латуни), затем эти полоски плющили на валках (два параллельных цилиндра из закаленной стали). Этот процесс был механизирован. Нижний цилиндр вращался при помощи воздушного двигателя. Он соединялся с машиной посредством зубчатого соединения, движимого шкивом. Причем соединены с машиной были нижние цилиндры не одного, а сразу пары валков, работающих на латунной и серебряной линии. Верхние же цилиндры поднимались и опускались посредством клина, регулируемого ручным колесом.

Металлические полосы, смазанные маслом, неоднократно пропускаются через валки. И всякий раз их накаливали до темного каления, чтобы отпустить, так как от вальцевания они закаляются и от этого дают на боках трещины. Пожог производится на железных листах в особой печи, нагреваемой дровами, – так полосы окончательно доводились до надлежащей толщины, что, соответственно, способствовало единообразному весу будущих монет.

Печатный пресс-станок тоже создавался не сразу, был пройден путь от относительно простого к сложному. Первый рычажно-винтовой пресс, работающий как в ручном режиме, так и от машинной тяги, я передал на размножение в СМЗ.

У этого пресса верхняя, давящая плита ходила вдоль оси и была скреплена с коленной рычажной системой через подвижные сочленения. Через эти же сочленения проходил горизонтальный винт. Вся система опускается вдоль центрального, несущего винта посредством вращения рукоятки до соприкосновения со сжимаемым веществом. Если этих усилий было не достаточно, то можно было включить в работу горизонтальный винт. Вращение маховика горизонтального винта заставляло сходиться коленное сочленение, концы которого, крепясь с плитой, опускались, производя значительное давление.

К слову сказать, еще один механизм – обычные тиски, необходимые для обточки тех же деталей, на СМЗ, по моей наводке, но зато без моей опеки, разработали и внедрили самостоятельно.

Так вот, после первого вышеописанного рычажно-винтового пресса, всем хорошего, но работающего довольно медлительно, я взялся за создание более быстродействующего пресса. В итоге получился аппарат, стоящий на массивной чугунной раме, с маховым колесом, насаженным на ось и приводимым в движение шкивом, соединенным ременным приводом с машиной.

Маховое колесо придавало равномерный ход машине. Кривошип приводил в действие рычажный механизм, сообщающий верхнему штемпелю, укрепленному на конце стального стержня, вертикальное движение вверх и вниз. При опускании верхнего штемпеля он попадает на лежащую на нижнем штемпеле монетную заготовку (кружок), которая автоматически кладется на него особой вилкой и отпечатывает его давлением сверху с обеих сторон. Чтобы при ударе штемпелем металл монеты не раздавался в стороны, использовалось печатное кольцо, плотно обхватывающее кружок при его тиснении, одновременно пропечатывая гурт монеты.

После удара монета оказывается до такой степени вжата в кольцо, что ее невозможно вынуть оттуда рукой. Достает монету шарнирный механизм при прессе, который в то время, как верхняя матрица, нанеся удар, поднимается вверх, заставляет нижний штемпель, неподвижный при чекане, тоже подниматься вверх и своим движением выжимать монету из кольца. Этот же шарнирный механизм не только сталкивает монету, но и подкладывает ее под штемпель. Сброшенная готовая монета падает по трубке в приемник. Станок пускается в ход и останавливается рычагом.

Полученные с прессов отчеканенные монеты попадают на холст, движущийся на барабанах, где рабочими отбираются все дефектные экземпляры. Затем монеты взвешиваются на весах.

Новый печатный рычажный пресс вступил в строй и начал чеканку монеты в самом начале месяца. На этом аппарате пока печаталась только латунная монета, серебряная продолжала штамповаться на старых аппаратах.

Вместе с Изяславом Мстиславичем посетили Ковшаровское торфо-предприятие. Князя прежде всего интересовало его коксохимическое подразделение. Оно и понятно, как из высушенных болот выкапывают торф, для него особой тайной не было и какого-то интереса не представляло. А вот химия в чистом виде, так сказать, князя всегда интриговала, особенно в плане всевозможных новинок. Тем более Изяслав Мстиславич был в курсе, что эти самые новинки уже начали поступать на рынок и активно применяться в моих смежных производствах.

Изяслав Мстиславич внимательно рассматривал открывшуюся перед ним панораму – часть огромного, насколько хватало взгляда, высушенного болота, прорезанного сточными каналами и перекрытого плотиной от основного болотного массива. На дне этого осушенного водоема деловито колупались смерды, вырезая куски торфа и выкорчевывая редкие пни.

А вдали уже виднелись недавно выстроенные крепостные деревянные стены, окружающие коксохимический завод. Они были обмазаны глиной, что издалека придавало им вид каменных сооружений. Изяслав Мстиславич в надвратной башне долго рассматривал пустые пушечные бойницы, при этом что-то прикидывая в уме. В воротах нас встретили молодые дружинники – взводные. Под их началом здесь служило два взвода пехотинцев-стройбатовцев, откомандированных сюда из Гнёздова.

Первое, что бросилось в глаза князю на заводской территории, – это высокие кирпичные трубы, из которых валил дым. А вся площадь перед коксохимическими батареями была застроена навесными конструкциями, заполненными под завязку высушенными пластами торфа.

Свободный сегодня от несения посменной гарнизонной службы дружинник провел Изяслава Мстиславича к хоть и двухэтажному, но достаточно скромному по габаритам свежесрубленному терему. Большую часть первого этажа занимала большая гридница, в которой, как оказалось, вдоль длинных столов сидела молодежь, да несколько мужей постарше, обучаясь наукам. Самое чудное было в том, что учителями были такие же сопляки-недоросли. Они что-то там рисовали мелом на подвешенных к стене темных деревянных досках. Однако при появлении столь высоких гостей учебное помещение быстро очистилось от учащихся, а сведенные вместе школьные столы стали заполняться различными блюдами с яствами. В это время князь, оставив в тереме большую часть своих сопровождающих, увлеченно под мои комментарии исследовал само коксохимическое производство и получаемые от него продукты. Когда через пару часов этот научно-познавательный процесс завершился, пиршественный стол был уже накрыт и ломился от съестного и спиртного. Изяслав Мстиславич остался доволен увиденным. Особенно его порадовали цены на получаемую в здешних перегонных кубах готовую продукцию, описанные мной области их применения, а также новые товары, что вскоре должны появиться на рынке – прежде всего бакелит и парафиновые свечи. Переночевав в Ковшарове, на следующий день отправились в Гнёздово, там нам предстояла особенная культпрограмма.

У гнёздовского причала нашу ладью встречали всадники – командный состав местных батальонов. Внешний вид их был достаточно колоритен – все ратьеры были в вороненых доспехах и в черных сюрко с желтым крестом.

Спустившись с долгогривого, в яблоках коня, покрытого черной попоной, первым к князю подошел Бронислав – командующий сводным полком пятибатальонного состава.

– Княже, Изяслав Мстиславич! – поклонился полковник. – Все твои вои рады тебя видеть!

– По здорову и вам, дружи мои! – Изяслав Мстиславич обратился к гарцевавшим всадникам, а затем поприятельски приобнял Бронислава.

Берега Днепра огласились ответными приветственными криками, ржаньем коней и металлическим бряцаньем снаряжения.

После короткого обеда мы с Изяславом Мстиславичем и его дружинниками выехали на учебный полигон.

– Клоч, – обратился я к подполковнику, – будешь в этом учебном бою командовать тремя нашими лучшими батальонами. А дружина князя будет пытаться вас атаковать! Начинаем!

Естественно, все бойцы этих батальонов состояли сплошь из старослужащих, за плечами которых был целый год военной службы. Молодое осеннее пополнение, уже начавшее потихоньку поставляться княжескими рейдовыми отрядами «охотников за головами», вместе с двумя другими батальонами должны были за разворачивающимся учебно-батальным действом наблюдать со стороны. Длинными пятиметровыми пиками, поставляемыми с лесопилок, батальоны теперь были укомплектованы в полной мере.

Клоч, по недавно заведенной привычке, отдал честь и галопом поскакал к казармам.

Не прошло и нескольких минут, как выбегающие из казарм бойцы, повинуясь переливчатой трели свистков своих командиров, стали выходить из ворот и сноровисто выстраиваться в батальонные каре в поле перед стеной земляной крепости.

– А че нам пытаться атаковать, – не сдержавшись, передразнил меня Злыдарь. – Хоть ты нам, княжич, и выдал стрелы без наконечников, но мыслю я, что на белок и такие в самый раз будут! В сей раз мы себя сдерживать не будем! Разбегутся твои смерды по кустам как те белки!

Присутствующие дружно захохотали.

– Помните! – не обратил я внимания на комментарии главного княжеского воеводы, обращаясь к остальным дружинникам. – Атаковать пешие построения только тупыми концами копий!

– Небойсь, княжич! На память пока не жалуемся! Командуй скорее атаку! – раздались ответные возгласы.

Изяслав Мстиславич молчал, не вступая в диалог. Он, как и многие из его менее разговорчивых гридней, пристально всматривался вдаль, изумляясь четкости и быстроте построений лапотников. Разум князя раздваивался. Весь его прошлый опыт говорил, точнее, кричал: «пехоте несдобровать!», но собственные глаза намекали ему об обратном. «Не просты эти лапти, ох как не просты! Такие и под градом стрел могут устоять. И таранной копейной атаки не испугаться, сохраняя строй».

Подобные мысли, рвущие привычные шаблоны, протекали стремительным оползневым потоком не только в голове великого князя. Все большее количество дружинников устремляли свои изумленные, не верящие в реальность происходящего взгляды на батальонные квадраты княжича. Выпестованные по наставлениям княжича войска поражали своей организованностью. Ощетинившиеся длинными копьями, живые, шевелящиеся людские квадраты все разом перешли в движение. От них исходили звуковые разноголосицы: слышался и гулкий бой барабанов, и перезвоны труб, и свистки, и сигналы прапоров (флажков). При всем при этом двигались плотные пехотные построения как единый живой организм – не отставая и не опаздывая ни на шаг, не вываливаясь из строя.

– Отец! – обратил я на себя внимание застывшего как каменное изваяние князя. – Предлагаю тебе не участвовать в конной атаке, а пронаблюдать за ней из крепостной башни. Оттуда весь бой будет хорошо виден как на ладони, с высоты своего коня такого, что будет твориться на земле, никак не разглядеть!

– Хм! – на миг задумался князь над поступившим от сына предложением. – Мы с княжичем полезем на вежу, – обратился он к находящимся подле него сотнику Малытю, – ударите по пешцам после моей отмашки!

– Как повелишь, княже!

Минут через пять мы с Изяславом Мстиславичем и еще несколькими увязавшимися с нами оруженосцами оглядывали учебное поле. НП открывал перед нами всю панораму предстоящего действа. Батальоны медленно, шаг за шагом продолжали наползать на застывшую в отдалении конницу. Я тронул Изяслава Мстиславича за рукав:

– Пора бы и начинать…

Князь, недолго думая, махнул рукой. Злыдарь, увидев княжий сигнал, тут же разразился отборным матом, призывая дружину в атаку. До нас отчетливо доносился его крик:

– Сперва опустошаем колчаны! Потом берем «лапоту» на копье! Вперед!!!

Дружина разразилась громким криком и поскакала всей толпой вперед. Князь лишь скривил лицо, наблюдая за таким бардаком.

Громко улюлюкая и пуская стрелы, конница стала накатывать на замершие по команде батальонные каре. Еще раньше я расслышал команды «Стали!» и «Щиты!», поэтому пущенные конницей стрелы отскакивали от строя пешцев, укрытых щитами, как горох от стены.

Вот над каре командующего Клоча раздался трубный перезвон, и одновременно вверх по высокому шесту поползли сразу два флажка – коричневый (черепаха) и красный (стрельба).

– Что сии флажки означают? – чуть слышно поинтересовался князь.

– Коричневый флажок означает команду «черепаха», то есть обложение со всех сторон щитами. Красный флажок означает команду «стрельба». Когда эти два сигнала подаются одновременно, то это означает и сохранение построения «черепахи», но в то же время отвлечение части сил (половины стрелков) на стрельбу по неприятелю. Когда у твоей конницы опустеют колчаны, то коричневый флажок будет спущен, и стрельбу смогут вести все наличные стрелки.

Два соседних батальона приняли приказ командующего и аналогичным образом отсигналили ответно. Первые две шеренги пикинеров, выставив вперед щиты и копья, рухнули на колени, а за их спинами стрелки открыли стрельбу по надвигающейся коннице. Причем стреляли не все стрелки, а через одного: нечетные ряды стреляют (выстрелив, стрелок опускается на колено перезаряжая фанерный лук (использовать арбалеты даже с тупыми наконечниками было опасно), давая тем самым возможность сделать выстрел следующему стрелку, стоящему за спиной). Четные же ряды держат над своими головами ранцы-колчаны, прикрывая по возможности от стрел соседнего стрелка нечетного ряда, так как обстрел со стороны конницы князя все еще продолжался.

Из открывшегося фронтального окна, появление которого было вызвано приседанием на колено двух первых шеренг пикинеров, навстречу коннице полился нескончаемый поток тупых стрел. Даже эти учебные стрелы, лишенные наконечников, вызвали не слабый переполох в атакующей коннице и резко затормозили их атакующий порыв.

– Скорость у конницы сильно упала! – удовлетворенно заметил я князю, смотрящему во все глаза на поле боя. – На всем скаку у дружины еще были шансы проломить строй, теперь же – их нет совсем.

Удары стрел были болезненными для дружинников, но не смертельными. Они все же все как один были облачены в доспехи, а их лица защищали маски – личины. Кони защищались хуже, и, следовательно, им доставалось сильнее. В возникшей сутолоке несколько наездников даже вылетели из седел (седла люлечного типа на Руси не знали и не применяли).

Словно в подтверждение моих слов вместе с трубным звуком с флагштоков спустили коричневые флажки, и сила огня сразу возросла в два раза. Кое-как подскакавшие уже было к линии копий дружинники замешкались, «зачесались» от чувствительных ушибов, причиняемых древками стрел. И окончательно остановились, не зная, что им делать и как успокоить своих нервничающих коней, бесившихся от постоянных попаданий стрелами. Кроме того, кони категорически не желали напарываться хоть и на тупой, но все же частокол копий. Им просто не было хода, сразу несколько копий упирались каждой коняшке в грудь, мешая ей сделать даже шаг. Поэтому кони, все покрытые гематомами от стрел, сердито ржали и вставали на дыбы.

Но все же через пару минут десятка два дружинников, понукая животных, смогли прорваться к линии щитов. Еще несколько десятков пеших, бросивших своих коней, сумели проползти под копьями, то и дело получая увесистые удары древками. Остальная половина дружины – ушибленная и зашибленная (позднее выяснилось, что около десятка человек получили вывихи и переломы) – лезть на рожон не стала. Они благоразумно предпочли уйти сами и отвести подальше с линии обстрела своих коней (позднее три коняги, получивших переломы ног, пришлось забить на мясо). Вовремя сообразили, что им в атаке ничего не светит, а люлей, ни за х…вост собачий, можно получить знатных.

Глядя на эту картину, я вслух высказал очевидную всем присутствующим на НП мысль:

– Если бы это был настоящий бой, никто живой не смог бы приблизиться к щитам пикинеров.

– Сам вижу, – зло бросил князь, – полдружины моей полегло бы, к чертям собачим! А второй половине, чтобы спастись, пришлось бы утекать что есть сил подальше.

– Это у меня конницы нет, а то недалеко бы они у тебя утекли, разве что до ближайшей скудельницы, – заявил я с плещущимся через край самодовольством.

– Ну-ну, – хмыкнул князь. – Коней строем ходить хочешь научить, зажав им промеж зубов мечи? – и он громко и нервно рассмеялся.

Я промолчал, подумав лишь про себя, что при желании можно и коней научить строем скакать. Но дешевле и лучше завести вооруженных пистолями рейтаров, они в свое время сокрушали ходящую строем рыцарскую конницу. С рейтарами получалось дешево и сердито, так как особых строевых качеств к коням не выдвигалось, а пуля, в отличие от копья, сможет пробить любой доспех.

В это время несколько десятков самых настырных дружинников, зло размахивая деревянными мечами-палками, добрались до пикинеров. Тут же прозвучала новая команда, пикинеры всех трех батальонов сразу отбросили бесполезные в ближнем бою копья. Затем они дружно встали, перевооружившись такими же деревянными мечами, как и у дружинников, а стоящие за их спинами первые шеренги стрелков, отбросив луки, взялись за бердыши. Точнее, в данном учебном бое стрелки вместо бердышей вооружились длинными дубинками, повесив при этом свои пока не нужные ранцы за спину.

И пошла потеха: первые две шеренги начали бить «мечами» разрозненно лезущих к ним противников. В это время стоящие в глубине построения шеренги стрелков принялись сверху, из-за спин первых двух шеренг, дубасить дружинников по головам, благо длина учебного бердыша позволяла это делать.

Раздалась новая команда. Стоявшие батальоны дружно двинулись вперед, тесня своей массой княжескую рать. И все это действо происходило под мерные звуки барабанов и активные, в такт барабанов, выпадов вперед пикинеров щитами. Даже одни лишь одновременные удары щитов всей шеренгой, без применения оружия, сносили дружинников, опрокидывая их наземь. Выпад вперед щитом и последующий удар «мечом» происходили практически одновременно, строго под бой барабанов. И задние шеренги слегка подталкивали вперед передние шеренги, придавая тем самым им дополнительный силовой импульс.

В итоге дорвавшиеся до обидчиков дружинники были опрокинуты наземь, иногда вместе со своими лошадьми, буквально за несколько минут. А пешие дружинники продержались и того меньше, сразу же словив удары «по шапке», рукам, ногам и ребрам. При всем при том, что пешцы, натасканные во многих учебных боях, били своих оппонентов в неполную силу, иначе трупаков получилось бы не меньше чем полдружины! Полегли бы все, кто на свою голову сумел дорваться до ненавистных лапотников! Я был искренне счастлив!

После случившихся «Фермопил», чтобы хоть как-то примирить дружинников и отвлечь их мысли от позорного поражения, понесенного от каких-то сиволапых мужиков, мне пришлось организовать грандиозный пир. Примерно такой результат противостояния я заранее предчувствовал, исподволь готовился к нему, закупая впрок продовольствие. А в этот день с самого раннего утра казарменные кухни были загружены профильной работой – готовкой пищи.

Столы я накрыл не только в своем скромном тереме для княжей дружины, но и чуть более скромные, для всей моей пехоты, в военном городке. Вдобавок к этому от пехотинцев я пригласил на княжий пир всех в звании от взводного и выше. Посадив их за стол поблизости от себя, компактной группой. Ситуацию от мордобития спасало лишь то, что большинство ротных были переведены в пехоту из дружины. А потому представители двух родов войск друг друга знали, и тлеющие огоньки недовольства в костер открытого конфликта так и не переросли.

Было заметно и невооруженным глазом, что боевой дух дружинников заметно упал, их залихватская удаль куда-то испарилась, как не было. Перед возвращением в Смоленск даже несколько гридней попросили Изяслава Мстиславича перевести их ко мне в пехоту. Сейчас как раз начинался новый осенний набор, поэтому я с радостью согласился их принять, пополнение профессионалов придется как раз кстати. Чтобы подсластить посрамленной кавалерии горькую пилюлю поражения, я специально для этой цели слегка подкорректировал одну песню и исполнил ее на начавшемся пиру. После первых здравниц за князя, княжича, воевод, гридей я дождался удобного момента, вооружившись эрзац-гитарой, встал и громко произнес:

– Сейчас, други мои, я вам спою новую песню! Про великую битву, что произошла одиннадцать лет назад в междуречье Днепра и Дона, на реке Калка. Мой дед и отец нашего князя Изяслава Мстиславича погиб в той страшной сече. Слушайте и запоминайте!

Как на тихий берег, как на днепровский берег,

Выгнали монголы двадцать тысяч лошадей.

И покрылось поле, и покрылся берег

Сотнями порубанных, пострелянных людей.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

А первая стрела, а первая стрела,

А первая стрела в ногу ранила коня.

А вторая стрела, а вторая стрела,

А вторая стрела в сердце ранила меня.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

Князь знает, кого выбирает –

Сотники по коням да оставили меня.

Им досталась воля да сурова доля,

Мне ж осталась матушка родимая земля.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

Жинка погорюет, выйдет за другого,

За мово товарища, забудет про меня.

Жалко только воли во широком поле,

Матушку старушку да буланого коня.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить.

С нашим князем не приходится тужить.

Пришлось исполнить песню несколько раз кряду, пока ее не заучили присутствующие на пиру гусляры. Затем новый хит на все лады и во все голоса перепевали луженые глотки дружинников до самого утра. Даже хмурной Изяслав Мстиславич от песни воспрял духом. У меня аж от сердца отлегло, боялся, как бы он не отнял у меня мой пехотный полк. Очень уж он недобро смотрел на своих гридней, зато с задумчивым интересом рассматривал моих взводных. Рецепт избежать несчастья прост – хорошая кавалерийская песня да выпитая под нее водка. Оба эти ингредиента в особо крупных дозах все-таки сумели приподнять в глазах князя пошатнувшийся было авторитет конной дружины.

А чтобы закрепить успех в умонастроении князя и окончательно загладить свою вину перед кавалерией, я исполнил еще одну песню. Начавший было затухать пир разгорелся с новой силой.

Выйду ночью в поле с конем,

Ночкой темной тихо пойдем,

Мы пойдем с конем по полю вдвоем,

Мы пойдем с конем по полю вдвоем.

Мы пойдем с конем по полю вдвоем,

Мы пойдем с конем по полю вдвоем.

Ночью в поле звёзд благодать,

В поле никого не видать,

Только мы с конем по полю идем,

Только мы с конем по полю идем.

Только мы с конем по полю идем,

Только мы с конем по полю идем…

Сяду я верхом на коня,

Ты неси по полю меня,

По бескрайнему полю моему,

По бескрайнему полю моему…

Присутствующие командиры-пехотинцы весь пир выразительно так на меня посматривали, чувствую, придется в скором времени и под них какую-либо песнь вспоминать. К счастью, мой песенный репертуар, посвященный пехоте, количественно многократно превосходит числом те песни, что я знал про конницу. При таких творческих мыслях, после суточного застольного бдения, я и заснул в салате.

Мысленно данное самому себе обещание – вспомнить и посвятить какую-либо хорошую песню своей пехоте, я сдержал. Уже через седмицу гордо, с высоко поднятой головой, шедшие нога в ногу пехотинцы, громко, во всю мощь своих легких, распевали модифицированную мной песню на слова Лебедева-Кумача:

Мы не дрогнем в бою за Отчизну свою,

Нам родная земля дорога.

Нерушимой стеной, обороной стальной

Победим, уничтожим врага.

А прибывающие еженедельно салаги-лесовики из начавшегося осеннего набора ошеломленно стояли в сторонке и робко смотрели, развесив уши и раскрыв рты на марширующих, четко печатающих шаг воинов.

– К весне, если будете слушать своих командиров и княжича, такими же орлами станете, – задорно внушал молодому, зеленому пополнению комбат Улеб.

Глава 15

Октябрь 1234 года

Пришел месяц октябрь, одарив лиственные деревья золотистыми кронами. Над Днепром стали задувать стылые ветры, разгоняя утреннюю сырость вместе с сумрачными туманами. Днем часто лил дождь, а по ночам случались заморозки.

И как назло только сейчас, в преддверии зимы, построили и спустили на воду первые галеры. Весь Касплянский городок сбежался на берег одноименного озера, чтобы собственными глазами посмотреть, как станут спускать эти странные, необычные суда на воду. Народ собрался словно на аттракцион. Все галдели, суетились, спорили о чем-то, ели пироги, покупаемые у сновавших повсюду лоточников, и запивали их квасом.

Заложенные с весны новые галеры и дощаники теперь спускали на воду практически ежедневно. И сейчас, покачиваясь на озерной ряби, чернели все пять галер угольно-черного цвета, рядом с ними соседствовал десяток разномастных дощаников. Черные галеры смотрелась грозно… Такой экстравагантный вид они приобрели из-за проварки их досок в дегте. Эффект усиливали черные паруса и сновавшие по палубе члены экипажа, экипированные в черно-желтые надоспешники. Страшно становилось от одного их вида, не говоря уж о плановом будущем вооружении каждой такой галеры тремя пушками, две из которых должны будут размещаться на носу и одна – на корме судна.

Эти плоскодонные, речного класса галеры и дощаники строились на основе маломерных моделей и отчасти основывались на математических расчетах, введенных, естественно, с моей подачи. Каркас галеры обеспечивал форму корпуса и собирался из легких рам, соединявшихся деревянными продольными стрингерами. Снаружи каркас обшивался досками встык. Дополнительные рамы добавлялись, чтобы усилить всю конструкцию. Главный шпангоут укладывался в центральной части корпуса. Получившийся каркас определял форму корпуса. Шпангоуты, расположенные ближе к носу и корме, ставились под более острым углом, тогда как в центральной части корпуса шпангоуты шли более полого. Были установлены и легкие шпангоуты, определявшие изогнутые участки корпуса. Каркас был обшит, и настелены палубы, установлен степс мачты. Позже будет оборудована артиллерийская платформа и другие палубные постройки.

Корабли собирались из заранее изготовленных и запасенных на лесопилках деталей. Лишь сложные по конструкции форштевни и ахтерштевни изготавливались на месте, для чего требовалось привлекать опытных мастеров-кораблестроителей.

За каждым десятиметровым веслом сидело по шесть гребцов. С каждого борта были установлены по восемь банок – гребных скамей. Всего 16 банок и около 100 гребцов. Скорость под веслами у такой галеры в стоячей воде и без использования парусов была семь узлов (12,964 километра в час). Каждая галера несла по две мачты со смешанным парусным вооружением – косыми и прямыми парусами. В носовой части у галеры имелся таран, а на платформе у носа судна я думал в будущем установить пару пушечных орудий. Длина галер составляла 35 метров, ширина 5,5 метров, осадка судна без груза – полметра, с грузом – до полутора метров. Кроме того, каждая такая галера могла перевозить до 16 коней, или, соответственно, увеличенный экипаж до 100 человек не считая 100 гребцов.

Прежде чем пустить галеру в самостоятельный сплав по реке с неподготовленными гребцами-пехотинцами, на берегу несколько дней кряду проводились учения. Экипаж был укомплектован согласно утвержденному штату. Хоть галера и несла две мачты, одна из которых была снабжена косым латинским парусом, главной движущей силой их была мускульная сила гребцов, сидевших на гребных скамьях. В бою весла, поддерживаемые двумя хомутами и рядом подпорок, становились уязвимой частью корабля, а потому могли втягиваться внутрь. Между гребными скамьями имелся проход, соединявший ют и носовую артиллерийскую платформу. В бою здесь находилась боевая позиция стрелков – лучников, арбалетчиков и стрельцов. Настил прохода придавал корпусу галеры дополнительную продольную прочность. Рулевое устройство обеспечивало управление галерой. Перо руля приводилось в движение румпелем. Рулевой стоял под крытым помостом на юте, перед помостом находилось место кормчего – капитана галеры и старшего командного состава.

На верфи началась закладка новых галер еще большего водоизмещения. Согласно проекту длина галеры должна составить около 50 метров, ширина 5,5 метров. Вдоль каждого борта планировалось установить 25 гребных скамей, при этом каждым веслом должны были грести три гребца. Таким образом, численность гребного экипажа будет составлять 150 человек. По плану, каждая такая галера способна вмещать целый батальон со всем его обозным хозяйством.

Пехотинцам, севшим по моей воле за весла, не хватало опыта и сноровки, поэтому они долго не могли правильно причалить к гнёздовскому порту. Разорявшийся на гребцов благим матом Анфим от собственного крика чуть было сам весь не изошел на некую дурно пахнущую субстанцию. Но Бог нас миловал! Галера все же «припарковалась», правда, при этом едва не поломав причальные мостки.

А набережная тем временем почернела от любопытного народа, валящего сюда толпами. На скоморохов, до нашего здесь появления пользующихся всеобщим вниманием, больше никто не смотрел. Люди, показывая на нашу галеру пальцами, весело скалились, активно обсуждая перипетии бесплатного водного представления, что мы им случайно устроили!

На берегу среди встречающих оказалось неожиданно много смоленских бояр. Вот что с людьми любопытство делает! Компаньонов пришлось уважить, пригласить их зайти на борт судна. На трапе развернули ковер, по которому бояре-купцы и начали всходить один за другим. А я встречал гостей, лично здороваясь с каждым вошедшим.

Одежды у многих из них были выкрашены в сине-голубые цвета «берлинской лазури». Я тоже, закупая у иностранцев некрашеную материю, предпочитал ее окрашивать в краски собственного производства.

Вскоре все разместились на палубе под навесом за длинным пустым столом. При качке пировать было бы проблематично, да и я не рассчитывал на подобное. Анфим отдал команду, пехотинцы, переквалифицировавшиеся в гребцов, стали работать веслами под такт барабана, вспенивая мутные воды Днепра. Бояре попросили их подбросить до Смоленска и теперь с любопытством прислушивались к барабанному бою в трюмах и воровато осматривались по сторонам. Над головами проносились чайки, пронзительно крича.

Такт ударов барабана учащался, корабль ускорялся. Галера шла против течения весьма ходко, ветер, хлопая, надувал паруса, волнение усиливалось, палуба под ногами то поднималась, то опадала, словно проваливалась в преисподнюю, отчего некоторых бояр со слабым вестибулярным аппаратом начало мутить. При подходе к Смоленску палубу порядком заблевали. Признаться, я и сам чувствовал себя не ахти. То ли мой новый организм оказался подвержен морской болезни, то ли, что скорее всего, просто насмотрелся на некоторых страждущих от качки бояр.

Вельможные страдальцы неоднократно просили Анфима сбавить скорость, но тот все просьбы игнорировал, заявляя, что на «спытания галеры» их никто не звал, а потому пускай тихо сидят и ему не мешают. Я на жалобы бояр лишь разводил руками, отвечая, что на борту судна старший Анфим, а кормчему видней, что и как. А про себя надеялся, рассчитывая на то, что это путешествие на галере надолго отобьет охоту к подобным речным прогулкам у смоленского нобилитета, вдоволь исстрадавшегося и насмотревшегося на собственных коллег, выполаскивающих содержимое своих желудков и облегчающихся прямо в ведра у всех на виду по причине занятости гальюна очередным горемыкой.

Анфим так грубо отсылал бояр, выполняя мой прямой приказ – разогнать по максимуму галеру, несмотря ни на что. Просить Анфима держать максимальную скорость никакого труда не составляло, это было все равно что уговаривать пикирующего орла не подтормаживать во время атаки. Глаза кормчего его выдавали – они светились маниакальным блеском человека, дорвавшегося до любимой игрушки. А я небезосновательно рассчитывал на то, что в следующий раз будет поменьше желающих напрашиваться ко мне в сопровождающие.

С вменяемыми боярами и купцами весь путь велись разговоры на «повышенных тонах», по причине беспрестанного плеска о воду гребных весел. К моей радости, ни у кого из них не возникло желания прикупить себе пару-тройку галер. Хоть боевые парусно-гребные суда их сильно и заинтересовали, но вовсе не в утилитарных целях. С практической купеческой точки зрения, их мысли куда больше занимали транспортные дощаники. Секретить все и вся я не видел никакого смысла. Поэтому пообещал всем желающим предоставить проектную документацию на транспортные дощаники, а также продать всем своим партнерам лесопильное оборудование вместе с воздушными двигателями. Я был кровно заинтересован в дальнейшем промышленном развитии города не меньше самих бояр.

У чуриловского причала собрались толпы народа. На сей раз «припарковались» тоже не сразу, но гораздо быстрее, чем в Гнёздове. Те бояре, что оказались подвержены морской болезни, по откидным мосткам первыми торопливо, пошатываясь, покидали галеру, их потные побелевшие лица сильно выделялись на фоне черного корабля.

В свирский терем к князю я не поехал. Изяслав Мстиславич еще в Каспле неоднократно мог видеть новые галеры, а первую спущенную даже успел лично испытать. И князь, и судовая рать остались весьма довольны новым кораблем. А Анфим со своими помощниками так и вовсе прописались в Каспле, днюя и ночуя на галерах.

В Смоленске задерживаться не стал, только перед возвращением в Гнёздово галера причалила в устье речки Городянки. Там меня уже дожидалась Инея, празднично принарядившаяся по такому случаю. Она была одета по местной моде не хуже смоленских боярынь, разве что поменьше аляповатой вычурности присутствовало в одеждах. В путь-дорогу ее сопровождали служанки. Инея с недавних пор была поставлена старшей над всем женским обслуживающим персоналом ильинского терема.

На палубе было довольно промозгло, к тому же с неба начала капать какая-то морось. Поэтому мы с ней уединились в моей каюте, пока еще никак не обставленной. Прижавшись друг к дружке, периодически ласкаясь и целуясь, мы мило беседовали, не обращая никакого внимания на качку. Тем более ее и не было. Вниз по течению спускались на парусах, лишь изредка подгребая веслами.

Вернувшись назад в Гнёздово, я не стал дожидаться схода на берег гребцов, сейчас вынужденно выслушивающих целую нотационную лекцию от нашего главного княжеского флотоводца. Используя народный фольклор, щедро сдобренный матом, он им в который уже раз объяснял и даже наглядно демонстрировал правила гребли и работы с парусами.

Проскакав портовые амбары, я со своими сопровождающими оказался на гнёздовском торжище. С самого утра в городе накрапывал противный, моросящий дождь. С запада нескончаемым потоком плыли хмурые, свинцовые тучи. Но эти природные явления практически не влияли на повседневную жизнь в Гнёздове, характерную своей особой кипучей активностью.

По мостовым дорожкам, заляпанным грязью, мимо тесовых рыночных шатров слонялось множество как местного, так и приезжего народа. Кто здесь только не встречался – торговцы, мужики, бабы, купцы, монахи чернецы, возницы с лошадьми, и, конечно, неизменным фоном в подобных людных местах являлась вездесущая, шумная и назойливая детвора.

Объехав по краю местный окольный город, я сразу направился в свой терем, выстроенный в минималистском стиле. Разместил на женской половине Инею со служанками, а сам в своем кабинете вглядывался в новые документы с цифрами производства и продаж.

Мои предприятия, несмотря на надвигающуюся зиму, продолжали исправно работать и даже приносить прибыль, несмотря на то, что сезон морской торговли закрылся до следующей весны. Паевое торговое товарищество теперь бросилось раскупать все те товары, что раньше уходили иностранцам. Русская торговля зимой хоть и заметно ослабевала, но полностью не останавливалась, торговые караваны саней продолжали курсировать между городами.

Но на сей раз вовсе не предприятия были главной целью моей поездки. Я приехал посмотреть на молодое пополнение, прибывающее чуть ли не ежедневно. В казармах с недавних пор стал царить сумбур напополам с каламбуром – в уже устоявшуюся армейскую жизнь влилась свежая струя. Почти три тысячи новобранцев нынешнего осеннего призыва всерьез разладили не только учебный процесс, но и дисциплину, выводя из себя своей немощью и нестроевыми замашками весь командный состав без исключения.

С конца сентября и весь октябрь специально сформированные команды из дружинников, наряду с погостным служивым боярством и княжескими огнищанами, частым гребнем прошлись по погостам и вервям, подконтрольным великокняжескому столу. Эти рекрутинговые команды не совались ни в крупные города – незачем лишний раз озлоблять население, ни, боже упаси, в боярские или епископальные вотчины. Также, естественно, игнорировались уделы других Ростиславичей, а то вони будет – не оберешься!

Но это все мелочи, самое главное, призывной план был выполнен на сто процентов. Надеюсь, уже скоро настанет час, когда я смогу разговаривать с князьями и боярами совсем по-другому, с позиции силы. А пока же Изяславу Мстиславичу приходится постоянно осматриваться по сторонам, сглаживая острые углы, всячески угождая местным волостителям. И он в этой своей «дипломатии», полностью прав! Стоит местному «бомонду» озлобиться на князя, да, сговорясь меж собой, объединить свои дружины, усилиться смоленскими городовыми полками – и прости-прощай великое княжение! И этот расклад еще не учитывает наличие на смоленской земле множества удельных князей со своими дружинами и сопредельных правителей. Эти братья Ростиславичи, как пионеры, всегда готовы по поводу и без поднять кипиш и сменить своего неудачливого брата-князя на великокняжеском столе.

Вот поэтому-то я потихоньку и строю свою собственную «карманную» армию, чтобы, когда стукнет мой час, я смог бы править княжеством самостоятельно, без особой оглядки на аристократию и прочие подковерные силы. Как говорится, не едиными монголами живы. И в Гнёздове сейчас я торчу не потому, что без меня командиры не управятся с молодым пополнением, – это все ерунда, они уже имеют в этом деле немалый практический опыт. Я здесь, в первую очередь, чтобы не упускать нити управления войсками из своих рук. А также особенно важным мне виделось установление личных контактов со всеми своими бойцами. В идеале они должны быть мне верны не только по долгу службы, но и ценить своего князя как личность, во всем близкую им. Поэтому я не только не обделяю своим вниманием отцов-командиров, но и при всяком удобном случае стараюсь и рядовой состав настраивать на положительный лад в отношении себя любимого.

По этой же статье проходит и повышенное внимание к новым призывникам, по воле княжича оторванным от дома. Я считал необходимым, в том числе и лично, расписывать призывникам интересные перспективы дальнейшей службы, а также расставлять в их неокрепших мозгах нужные мне акценты.

Со старослужащими уже стало намного легче, они не только пообтерлись, привыкая к своим служебным обязанностям и предъявляемым требованиям, но, что не менее важно, уже ощутили на собственной шкуре карьерный рост и, как следствие, зримое повышение своего общественного статуса. Все старослужащие прошлого призыва были повышены в званиях, став младшим командным составом – от помощников десятников (звеньевых) до взводных и даже ротных включительно. И сейчас они вовсю старались доказать свою полезность и значимость, принявшись с яростью и злостью, подражая своим командирам-дружинникам, натаскивать зеленых салаг, отданных под их власть и начало. Откровенной дедовщины, конечно, нет и в помине. Но дисциплина медленно, но верно устанавливалась, пусть пока еще бестолковая, но в перспективе чувствовались в ней ростки будущего настоящего «цугундера».

На плацу сейчас громко били в барабаны. Часть молодого пополнения, что уже успели рекрутировать во взводы и роты, шумно отрабатывала строевой шаг. Заметив наше появление, ко мне сразу же устремилось несколько старших военноначальников – полковников в лице Клоча, Малка и Аржанина. Доложились они коротко, по-уставному. Я им приказал продолжать занятия.

Несколько рот, под громкий речитатив командиров – «Левой! Левой! Раз, два, три!», сопровождаемые ударами барабанов, отрабатывали шаг на месте.

Вот три роты нового седьмого батальона третьего смоленского полка, наполненные на две трети новобранцами, сошлись вместе, образовав целую батальонную колонну.

– Сигнальщики! Артикул номер один! – командовал бывший лесовик Рядка, недавно повышенный в звании до ротного.

По флагштоку вверх взвился флаг, заиграли трубы и забили барабаны. Здесь никаких заминок не было, все сигнальщики были из старослужащих.

Прямоугольник из трех сотен бойцов дернулся, и шеренги дружным шагом двинулись вперед. Без старослужащих, составляющих костяк подразделений, такой замечательный и быстрый прогресс у новобранцев был бы попросту немыслим.

Прозвучали новые команды, сменилось звуковое сопровождение, и единая батальонная колонна начала распадаться на три роты.

Я повернул голову в другую сторону. Там отдельной толпой, еще в своей домашней одежде, стояли доставленные сюда накануне призывники. Все они дружно косили глаза в сторону отрабатывающего экзерции батальона. У них шла перекличка – процедура проверки личного состава. Заслышав из уст командира свое имя, новобранцы выходили из строя. Напротив призывников стоял взвод из бывшего четвертого батальона. Прямо сейчас, на моих глазах, благодаря пополнению, взвод превращался в двадцатую роту седьмого батальона третьего смоленского полка. Я это определил по новым нашитым шевронам и номерам надоспешников взвода старослужащих. Каждый старослужащий этого взвода повышался минимум до звеньевого.

В расположении еще одного батальона, разместившегося на самом краю плаца и все время моего недолгого пребывания здесь усиленно отрабатывавшего оборонительные построения, прозвучали команды «отбой» и «вольно». Расслабившиеся бойцы батальона слегка растеклись по сторонам, активно жестикулируя и переговариваясь меж собой. Вскоре батальонные старослужащие стали «строить» своих молодых подопечных. Со стороны забавно было наблюдать, как новоиспеченные молодые командиры, выпячивая грудь с нашитым на левом поле буквенным обозначении своих званий, гоголем прохаживаются перед вытянувшимся в струнку молодым пополнением. Вообще, этому свежезабритому набору не позавидуешь. У них теперь над головой образовалось как минимум двухуровневое начальство – княжеские дружинники, в званиях от ротного и выше, и старослужащие, переведенные на должности младшего командного состава. Вот они сообща и учат новобранцев солдатскую лямку тянуть и Родину любить! Вернее, с поправкой на нынешние времена, любить не абстрактное понятие «Родина», а вполне конкретного князя с его непоседливым и гиперактивным сыном.

Был еще один уровень подготовки. Военнослужащих учили писать, считать и читать «Устав пехотной службы». Братья Страшко и Братило, дети княжеского истопника, бывшие ученики «дворянской школы», ныне вместе с целым штатом помощников заведовали не только образованием в армии, но и проверяли знание Устава. А недавно княжич их возвеличил еще выше!

Братья были несказанно довольны этим поручением княжича. В древо-земляной гнёздовской крепости вместе с другими подшефными им учителями они занимали отдельный барак. При этом пребывая на полном казенном довольствии, да еще и получая за свою работу латунные монеты. Братья не только получили вольную, но и всерьез подняли свой жизненный уровень. Еще полтора года назад они ходили в дырявых обносках, теперь же, благодаря службе княжичу, они щеголяли в нарядных одеждах княжеских гридней и дворян. Некогда осунувшиеся лица братьев округлились и теперь приобрели явно видимое самодовольство. Братья, макая перья в чернила и выводя на бумаге слова, часто вспоминали, как сами учились писать. Как они мастерили себе неудобные железные писала, выпрашивая у кузнецов негодные железные обрезки, а потом долго и упорно, расцарапывая ладони и пальцы в кровь, выводили на тыльной стороне березовой коры новые буквы и цифры княжича. И вот сейчас, подумать только, их боятся даже полковники – бывшие княжеские гридни-десятники!

Бронислав не прошел аттестацию и теперь был княжичем временно переведен с полковничьего звания в помощники нового полковника Клоча, который на аттестации показал отличное знание нового Устава. Те из княжеских гридней, кто хотел дальше оставаться на командных должностях, были вынуждены засесть за учебные парты, подобно обычным рядовым, занимающимся чтением, счетом и письмом три дня в неделю. Больше десятка командиров уехали обратно к князю, а остальные засели за учебу. Хотя возмущались новыми требованиями князя куда как больше народа, но на деле уехали лишь единицы, что и немудрено! Ведь зарплата, что ротные и комбаты ежемесячно получают у Владимира Изяславича, была выше жалованья за два-три месяца службы у князя. Поэтому на места отъехавших быстро нашлись желающие занять освободившиеся командные должности. Кто-то ушел, кто-то пошел на понижение, но не братья, получившие недавно новые звания советника и начальника.

Но прежде чем занять столь ответственные посты, они не только учились у княжича, выполняя все его задания и решая поставленные им задачи, но еще и одновременно практиковались у княжеского тиуна Петра, заведующего всем производством кирпича и черепицы в Гнёздово.

И только после такой усердной учебы и работы братья стали настоящими княжескими служащими. Страшко возглавил «кадровый отдел», занимающийся помимо ведения учета личных дел еще и образованием, и аттестацией военнослужащих. А Братило вообще стал начальником всей хозяйственной службы, включающей в себя помимо «кадрового отдела» старшего брата еще и другие отделы – материального обеспечения (питание, вещевое довольствие), финансовый (выдача жалованья, бухгалтерия), вооружений, резервов и отдел военного строительства под руководством ближника княжича Авдия.

Проснулся я в жарких объятиях Инеи, когда уже близился полдень. На улице было пасмурно, но неожиданно выглянувшее солнце быстро согнало с земли сырость и прохладу. Настроение резко улучшилось.

Сегодня было воскресенье. Это день недели был у нас выходным, поэтому, воспользовавшись этим обстоятельством, я решил начать потихоньку устанавливать личные контакты с новобранцами. Сразу после обеда направился обходить казармы, в которых размещалось молодое пополнение. В выходной они оставались безвылазно на территории военного городка, в отличие от тех же старослужащих. В субботу и воскресенье ветераны службы начали получать увольнительные вместе с деньгами на мелкие, так сказать, карманные расходы. Нормальное денежное обеспечение и возможность жить за пределами военного городка начинались с должностей взводных и выше. Старослужащие такой постановкой вопроса остались в целом довольны. Что еще надо вчерашним лесовикам – сыты, одеты, обуты, сама служба перестала так сильно выматывать, да еще и свободное время для личных дел появилось вместе с кое-какой деньгой. Кроме того, все «деды», глядя на своих вчерашних рядовых сослуживцев, повышенных в званиях до взводных, им серьезно завидовали. Еще бы! Эти облагодетельствованные княжичем счастливчики-однополчане внезапно зажили как баре, сравнявшись в своем общественно-материальном статусе с полноценными княжескими дружинниками. Это обстоятельство очень стимулировало всех остальных в плане роста их собственных карьерных амбиций.

В военном городке из пока еще горбыльных крыш казарм торчали кирпичные трубы, испускающие прогорклые дымы. Некоторые группы бойцов о чем-то мирно общались, сидя в уличных беседках. Тем не менее все они на автомате вскакивали при моем появлении. Но большинство же бойцов предпочло осенней сырости жарко протопленные барачные казармы.

Казармы я принялся обходить поочереди, не игнорируя своим вниманием ни одну из них. Зайдя в первую попавшуюся на пути, я застал там вполне ожидаемую картину. На двухъярусных нарах штабелями валялись измотанные прошедшей неделей новобранцы, только макушки торчали из-под одеял. Я понял, что своим обходом малость сглупил, не дав людям как следует отдохнуть. Но планы свои менять не стал, единственное, что сократил программу общения до минимума. Течение моих мыслей было прервано чьим-то резким окриком.

– Рота, подъем! – поднимая сонных бойцов, вдруг истошно заорал вылупившийся на пришедшее начальство взводный. Я его, кстати говоря, припомнил. Паренек лет семнадцати был из веси, расположенной на берегу реки Гобзы. Происходил он из семьи потомственных бортников, недавно начавших переходить на внедряемую сверху пасечную систему. В сентябре, помнится, я ему на плацу, под бой барабанов, вручал как символ нового звания букву «В», которую пришивали на левое поле сюрко (надоспешника). Парень был толковый, все схватывающий на лету, выносливый, физически крепкий, еще с прошлой зимы ставший десятником своего десятка.

Человеческое «лежбище» сразу пришло в движение. Послышались стуки, стоны, сдобренные матом, так как второй ярус спросонья столкнулся с первым, отметив друг друга ушибами.

Тем временем взводный, отдав честь, вытянувшись в струнку, отрапортовал:

– Княжич! Двенадцатая учебная рота четвертого батальона второго полка построена! – докладывал взводный Вячка.

– Вольно! – я медленно прошелся вдоль строя, вытянувшегося вдоль нар. – Бойцы, как вас здесь кормят, есть ли жалобы?

Все молчали, никто не проронил ни звука.

– Ну же, говорите смелее!

– Нет! Хорошо! – послышался полушепот со всех сторон.

– Токмо больно много нас гоняют! – раздался чей-то голос из дальнего угла.

– Что тут поделаешь?! – я развел руками. – Положено всех вас гонять, кроме хворых. Больные должны содержаться в отдельном карантинном бараке, где их лечат лекарки с травницами. Хворые среди вас есть?

– Почти все хворые! – опять послышалось откуда-то с задних рядов.

– Есть хворые от болезни – это те, кто кашляют, сопливятся, кого лихорадит. А есть просто уставшие от боевой подготовки, у которых мышцы болят. Поэтому уставшие и хворые – это совсем разные категории. Так есть ли среди вас хворые? – повысив голос, я спросил еще раз.

– Нема вроде!

– Нет!

Во время разговора появившиеся незаметно и неведомо откуда еще пара взводных этой роты суетливо принялись разжигать свечи, чтобы улучшить освещение.

– Я знаю, что некоторые из вас думают, зачем им вся эта изматывающая боевая подготовка нужна. Так я вам отвечу! – осмотрев весь строй с самым серьезным видом, я принялся практиковаться в ораторском искусстве. – Русь ждут тяжкие времена и испытания! Именно от вас будет зависеть, сгинет ли Русь во мраке грядущего или выстоит под ударами лютых врагов. Эти враги из глубины степей уже захватили полмира и теперь точат свои сабли для западного похода к последнему морю-океану. И пойдут они к нему через Русь! Но не бойтесь их числа, в Писании сказано: «ибо не от множества войска бывает победа на войне, но с неба приходит сила».

Все присутствующие напряженно вслушивались, затаив дыхание, в страшные не то слова, не то пророчества княжича. Я соответствующим образом пытался модулировать свой голос, играясь с интонациями от мистических до ура-патриотичных.

– Под Калкой двенадцать лет назад они в первый раз явили себя, разбив русских князей, в том числе и моего деда – киевского князя. Через несколько лет они вновь придут сюда, к нашему родному Отечеству. Поэтому мы сейчас и проливаем реки пота, чтобы потом не пришлось проливать океаны крови! Всё, чем вы занимаетесь, – это не забава и не пустяк. От вашего воинского умения будет, в конечном итоге зависеть, выстоит ли в свой роковой, смертный час наша матушка Русь. И если вы будете верить мне и слушать во всем своих отцов-командиров, то мы обязательно победим! Если же будете продолжать плакаться, как малые дети, то всем нам наступит конец! Запомните, всё, что нас не убивает, – делает сильнее! Терпите – и все вы будете вознаграждены за свои воинские труды на земле – мной, а на небе – Господом Богом! Он все видит и по достоинству вознаградит всех воинов, павших на ратных полях, воюющих во славу Богоизбранной русской земли! Поэтому держитесь, братцы! Принимайте стойко все тяготы и невзгоды – и вам втройне воздастся! В лишениях закалится не только ваше тело, но и ваш непобедимый и бессмертный воинский дух!

Всё! Нужный эффект достигнут! Пора продолжить свой культ-агитационный поход по другим казармам. Хотя хорошо бы было для подобных целей завести нечто вроде политработников, а заодно, может, и капелланов. Надо будет на досуге эту мысль обдумать как следует!

Хмурое, серое небо, нависающее над Смоленском, разразилось хлопьями первого в этом году снега. Он, медленно кружа, опускался на постройки и крыши моего подворья, облеплял мостовые дорожки и слякотную землю. Со второго этажа дворца, с открытой площадки гульбища, отовсюду, насколько хватало глаз, прямо за старым деревянным частоколом детинца виднелись недостроенные стены и башни моего кирпичного кремля. Строительство этой фортификации ударными темпами велось уже в течение полугода, и к этому моменту крепость была завершена примерно на три четверти. За фасами ее стен были упрятаны мой терем, Петропавловская церковь с ее пристройками-притворами, прочие дворовые хозяйственные здания. В течение года на расширившейся дворовой территории появились новые амбары, в том числе пристенные. А по мне, так самое главное, что вся ильинская заводская территория, выстроенная по берегам речки Городянки с ее производствами, СКБ вскоре окажется полностью укрыта строящейся крепостной стеной.

Моим вниманием не были обделены и производства на речке Ильинке в восточной части Ильинского конца. Расположенные там отдельные заводские цеха также, вместе со всеми своими промышленными мощностями, был обнесены строящейся кирпичной крепостицей. А уже с весны можно будет потихоньку, без фанатизма, начать огораживать кирпичом весь Ильинский конец.

На праздник Покрова я принял участие в посиделках с боярскими отпрысками. Через несколько дней на галере я отплыл в Гнёздово, где и провел остаток месяца, дожидаясь установления на дорогах зимников.

Пока позволяла погода, галеры и дощаники из Каспли один за другим переправили в Гнёздово, вытащили их на берег под навесы и поставили на сухую докеровку. Более или менее подготовленного экипажа, и то, только благодаря присутствию в нем княжеских дружинников во главе с Анфимом, имеющих богатый практический опыт речных сплавов, хватало для полноценной комплектации только одной галеры. Поэтому в зимний план подготовки своих войск я внес коррективы, включающие в себя тренировки на галерах и дощаниках. В таких импровизированных условиях сухих доков пехотинцами будут отрабатываться, прежде всего, приемы гребли, абордажа, а также они будут учиться работать с такелажем, парусными снастями.

Отдельно, непосредственно у Анфима и его помощников Осляда и Вышаты, будут перенимать мастерство рулевые, постигая все премудрости вождения судов на речных путях и волоках. Я рассчитывал, что к весне мои пехотинцы превратятся, выражаясь ныне современным языком, в полноценную судовую рать.

Глава 16

Ноябрь 1234 года

В Смоленск, вместе со свитскими, мы возвращались верхом на конях, двигаясь по недавно полностью выстроенной дороге, связывающей Гнёздово со столицей. Усилился ветер, расшатывая огромные, раскидистые ели по обочинам дороги. От резких порывов холодного ветра даже иногда становилось тяжело вдыхать воздух. От порывов ветра он с силой сам закачивался в нос и приоткрытый рот, целиком заполняя легкие и сбивая дыхание.

Вдали, сквозь кроны деревьев, уже начал виднеться Смоленск, на который сейчас быстро наползали подгоняемые штормовым ветром снежные свинцово-черные тучи. Мне и другим моим сопровождающим послышалось, что где-то вдалеке прогремел гром. И это в ноябре месяце! Ну, на этом, слава богу, странности кончились, все вокруг почернело, и вскоре с небес посыпал густой снег.

Хотя чуть позже выяснилось, что с подобным оптимистичным заключением я сильно поспешил! Главные сюрпризы сегодняшнего дня меня еще только поджидали впереди.

Подъезжая к Ильинскому концу, мы заметили весьма подозрительный отряд конников. По вмерзшему в Днепр мосту на заднепровский берег споро переправлялся десяток княжих гридней во главе с самим сотником Фёдором. Эти-то явно, к гадалке не ходи, спешили по мою душу.

Тут опять отчетливо громыхнуло. По конским холкам пробежала легкая дрожь. Кося глазами на источник громкого звука, кони прядали ушами и возбужденно фыркали. Я проследил за взглядом своего жеребца. Все указывало на то, что этот громоподобный звук исходил со стороны моих селитряниц, расположенных вблизи реки Кловки. Полноценный пороховой завод строился в Гнёздово, а вблизи буртов уже действовала установка по изготовлению калиевой селитры из аммиачной воды, получаемой при коксовании торфа. По всей видимости, именно там кто-то что-то взрывал. И ответы на возникшие вопросы вскоре должны быть получены от Фёдора. Мы полностью остановились, а его переправившийся по мосту десяток рванул к нам.

Подскакавший сотник был слегка взвинчен, его нервное напряжение передавалось коню, отчего тот переступал с ноги на ногу.

– Фёдор! Кто и что взрывает? Кто разрешил? Что здесь вообще происходит? – я сразу обрушил на сотника целый ворох вопросов.

– Великий князь срочно отъезжает! Твои пороховщики, по приказу Изяслава Мстиславича и при догляде Злыдаря, сейчас испытывают заряды, подрывая стеллажи из бревен.

У меня в голове сразу родилась еще большая прорва вопросов, но Фёдор был неумолим. Больше на мои расспросы воевода не отвечал, буквально погнав меня в княжескую резиденцию.

У въездных ворот свирского детинца толпился народ, что-то живо обсуждающий. Несмотря на снегопад, собралось его тут больше пяти сотен. В основном это были вооруженные боярские дружинники и слуги.

Воротная стража без разговоров сразу запустила нас внутрь.

Огромная толпа, не меньше чем у ворот, бояр и прочих вельмож собралась у княжеского крыльца. Князь стоял, опершись о перила, и громко вещал в это людское сборище. Мы нашим объединенным конным отрядом разместились на самых задворках, проехать во дворец сейчас было бы невозможно.

– Почему не в гриднице? – спросил я у Фёдора.

– Ближних бояр князь позже созовет, – ответил сотник, раздумывая, как бы проехать поближе к крыльцу.

Вдоль амбаров объехали людскую толчею и въехали в терем с черного хода. По указке Фёдора я разместился в гриднице на лавке. Здесь же присутствовало полсотни дружинников, которые размахивали руками и вели оживленную беседу. Похоже, и им передалось царящее вокруг нервное напряжение.

В палатах княжеского терема уже вовсю велись поспешные сборы, подготовка к отъезду была видна невооруженным взглядом. Слуги, жужжа как мухи, носились во всех направлениях, складывая в сундуки княжье добро: золото, серебро, драгоценную посуду, меха. А духовник князя, с видом необычайно задумчивым и хмурым, в свою очередь, контролировал погрузку икон.

Устроившись на лавке, в окружении своих присных, я пытался собраться с мыслями, но этого никак не получалось – за окнами гудел народ, иногда слышались громкие выкрики.

Наконец, со звонницы княжеской церкви послышался колокольный звон, и собравшаяся у крыльца публика дружно ломанулась в дворовую церковь.

А в это время в гриднице нарисовался мой давний знакомец княжеский ключник Ждан и позвал меня в трапезную. Войдя, он громко похлопал в ладоши, откуда-то выскочила служанка, низко поклонившись, она поставила на стол кубки с квасом и посудины с едой.

Я без всякого аппетита, но очень быстро поел, а потом устроился поудобней на лавке, ожидая возвращение князя. Куда собирается мой родитель, я уже успел сообразить. Изяслав Мстиславич давно, не первый год, грезит о великокняжеском киевском столе и ведет по этому поводу активную переписку с черниговским князем. А у черниговского князя – вражда с галицко-волынскими князьями. Разделяет же земли этих антагонистов Киевское княжество, во главе которого стоит князь, наш близкий родич по линии смоленских князей Ростиславичей. И в эту банку с пауками Изяслав Мстиславич, будь он неладен, похоже, намерился-таки влезть! Сейчас это хоть и не вовремя для меня и моих планов, но и не так уж сильно критично.

Я уже успел задремать, когда в горницу с шумом ввалился князь.

– На вот, чти! – с этими словами Изяслав Мстиславич с ходу достал из-за пазухи пергамент и сунул мне.

Видя, как я нахмурил лоб в попытке прочесть (ну не давалась мне местная церковно-славянская орфография, писанная без пробелов и заглавных букв, тем более я ее уже успел подзабыть, так как во всех делопроизводствах использовался современный мне русский алфавит), Изяслав Мстиславич махнул рукой и забрал у меня грамотку, повелев дежурному гридню позвать из княжеской канцелярии своего писца Федорку, а потом посредством второго дежурного сам же и отменил свое повеление. Дескать, пока неповоротливый и тучный Федорка придёт – утро настанет, а времени лишнего нет, уже ближние бояре в гриднице начинают собираться.

– Слухай, сыне, я тебе сам грамоту перескажу! Из тебя такой же чтец, что и из меня! – князь любовно свернул и спрятал послание в стоящий в углу сундук. – В общем, гонец из Чернигова прибыл, от Михаила Всеволодича, – таинственным, интригующим голосом негромко заговорил Изяслав Мстиславич. – Даниил с волынским войском девять недель Галич осаждал, хотел уже было осаду снимать, как королевич внезапно помер. Только из-за этого горожане ворота отворили и признали над собой власть Даниила Романовича.

Изяслав Мстиславич отвлекся, хлебнул пива и продолжил:

– Теперь-то черниговцу без своего угорского союзника туго придется! – с немалой долей ехидства произнес Изяслав Мстиславич. – Но с уграми сговариваться – себе дороже может выйти, да и быстро они выступить не смогут. Союзник среди сильных русских князей Михаилу Всеволодичу очень нужен. Он это понял, а потому через грамотку и своего посла предлагает мне, если я совместно с ним выступлю против киевского Владимира Рюриковича и галицко-волынских Романовичей, признать мои права на Киев! – с торжеством в голосе закончил свою речь князь. – О том он и крестную грамоту составил.

Среди князей был широко распространен обычай обмениваться так называемыми крестными грамотами, представлявшими собой по сути письменные договоры.

– Отец, черниговский князь за тобой признает Киев, а себе что требует взамен?

– Я с гонцом ответную крестную грамоту составил с признанием его прав на Галич!

Я мысленно постучал кулаком по лбу самодовольного князя. Интересно, долго ли Михаил Всеволодич будет мириться с тем обстоятельством, в случае, конечно, удачного исхода всей этой авантюры, что его владения будут, как ножом, разрезаны пополам киевскими землями?

«Что же вас, князей, в Киев как мух на гов… тянет?!» – чертыхнулся я про себя, а вслух спросил:

– Отец, я надеюсь, ты не передумал и оставишь меня в Смоленске?

– Да я же не дурень тебя отсюда выдергивать! Ты до поры до времени останешься в Смоленске моим наместником. Сегодня уже поздно, – чуть задумавшись, решительно заявил Изяслав Мстиславич. – Но завтра, к обеду собираем общегородское вече! Надо объявить людям о том, что я на время покидаю Смоленск. А главное, они должны будут тебя утвердить в новом статусе. С этим, думаю, хлопот не ожидается, учитывая, сколько бояр с тобой братчинами повязаны и сколько свободного ремесленного люда на тебя и с тобой вместе на паях работают.

Князь встал, постоял в нерешительности несколько секунд, потом с видом человека, принявшего судьбоносное решение, присел рядом со мной и громко зашептал мне на ухо:

– Дружинников, что у тебя в пешцах служат, я всех тебе оставляю. Если я возьму Киев, а я это с твоим порохом сделаю, то по весне Анфим пригонит галеры в Киев. Там мы погрузимся дружиной и отправимся в Смоленск. А ты, как только я стану великим киевским князем, тяни время с избранием нового смоленского князя до моего возвращения. Если не получится тянуть, а вече не станет рушить лествицу и за тебя не проголосует, то ты тогда запрись с верными тебе боярами в Гнёздове или в Ильинском конце и жди моего возвращения. Хотя, думаю, ты и сам, своими силами, сможешь взять город на копье, особенно учитывая, сколько на твоей стороне будет бояр.

Спрятав подальше скептическое выражение лица, я согласно закивал головой.

– Но лучше без меня ни с кем не воюй, тут опыт потребен, а у тебя и твоих пешцев его нет. Поэтому тихо-мирно жди меня. А вот когда я вернусь, то подсажу тебя на смоленский стол, а потом мы вместе возьмем Полоцк, Друцк, Слуцк, Туров – свяжем вместе Смоленское и Киевское княжества! А там видно будет!

Озвученные князем наполеоновские планы, в принципе, могли быть реализованы. Но князь явно не с того конца начинал. По мне, так перво-наперво надо было сшить воедино разваливающееся лоскутное Смоленское княжество, а уж потом браться за достижение более амбициозных целей. Да и сам князь как «верховный главнокомандующий», особенно над пехотными соединениями, мне особого доверия не внушал.

Оспаривать стратегические замыслы князя я пока не собирался, потому как от Киева он все равно не отступится, а чтобы его переубедить, мне потребуется раскрыть перед ним свое истинное происхождение! Доводов логики в данном конкретном вопросе князь совсем не воспринимал. Но если раскрыться перед князем, то тогда может так статься, что уже мне не будет ровным счетом ни до чего на белом свете. Ведь, к примеру, тех же волхвов-язычников, церковники до сих пор публично сжигают…

Чисто теоретически, претендуя на киевский престол, Изяслав Мстиславич был в своем праве. За двумя важнейшими княжествами Руси – Киевским и Новгородским – уже давно закрепился статус «общерусских» столов, так как в этих землях до сих пор не сложилось собственной династии. К этому разряду общерусских могли попасть и земли, где династическая линия пресеклась, как, например, в Галиче, или же ее вообще не было, как, например, в Пскове. В этих случаях претендовать на стол мог любой властитель, и тогда наследственные права и лествица практически никем не соблюдались. Окончательное решение вопроса зависело как от военной мощи претендента, так и от воли жителей столицы и княжества в целом.

На совете князя с ближними боярами, на котором я имел честь присутствовать, сидя по правую руку от князя, вельможи долго убеждали князя одуматься и остаться в Смоленске. Но Изяслав Мстиславич слушал бояр вполуха и оставался непреклонен, словно скала. Сподвигнуть его остаться в городе могло разве что только неизбрание меня его наместником на завтрашнем вече. Но этот вариант был маловероятен, я уже пользовался огромным авторитетом как среди простых горожан, так и у боярской «касты».

Ночью практически никто не спал, князь устроил скромный пир со своими ближниками. Пили мало, зато много велось разговоров, как сокрушить ворога в лице ненавистного киевского князя.

Утром в тереме стояла настороженная тишина. Даже обычно шумные бояре, уже начавшие с самого раннего утра собираться в просторной гриднице, разговаривали вполголоса, что на них было совсем не похоже.

Припозднился владыка Алексий со своим клиром. Он благословлял всех присутствующих в гриднице раздраженным голосом, при этом глядя по сторонам хмурым взглядом. Подбежавший церковный служка, не обращая ни на кого внимания, поклонился епископу, что-то ему прошептав. Затем Алексий во всеуслышание объявил, что все готово для торжественной службы в главном кафедральном храме города.

Сегодня, с самого раннего утра, несмотря на легкий морозец, на улицах города было непривычно суетно и многолюдно. Весть о том, что князь покидает столицу, уже, наверное, дошла в каждый дом.

Городской люд, жители окрестных сел, спрятавшись от легкого морозца в армяки и овчинные полушубки, шли по припорошенным снегом улицам на главную вечевую площадь столицы. Чернеющие вереницы мужчин, жадно переговариваясь в пути, спешили занять лучшие места у помоста. На дальних задворках площади и в прилегающих к ней улицах кучковались обеспокоенно щебечущие женщины, рядом с ними возбужденно прыгали дети.

На Вечевой площади растревоженный народ толпился спозаранку, его количество все прибывало, достигнув своего пика к обеду. И в этом простонародном скопище ни на секунду не умолкали разговоры.

– Чего случилось-то? – спрашивал своего соседа, портного швеца Григора, заспанный бондарь Нездыл, весь пропахший смолистым деревом вперемешку с перегаром. – Неужели беда какая?

– Беда не беда, – опередил портного стоящий рядом лучник Иванко, – а князь с дружиной от нас уезжает!

Григор приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть говорившего тысяцкого, и лишь потом, опустившись на пятки, ответил своему гулеванившему весь прошлый день соседу Нездылу:

– Кончилось наше мирное житье-бытье. Опять князьям невмоготу! Слышишь, что тысяцкий глаголет? Затеял Изяслав великую смуту.

– Никак с братьями поссорился?

– Ну а с кем еще? Не с половцами же ему ссориться?! Помяни мое слово, и нас грешных в эту котору он еще втравит! – и опять приподнялся на носки, ловя каждое слово выступающих.

А глашатай в это время, надрывая горло, кричал с возвышения:

– …и повелел великий князь смоленский Изяслав Мстиславич своей дружине немедля выступать в поход, дабы хулителя и отступника князя Владимира Рюриковича со всею строгостью покарать…

Нездыл потеребил за рукав более разговорчивого лучника.

– Вон оно как! А на кого же нас князь оставляет?

– Говорят, на сына свово оставит! Сделает Владимира своим наместником в Смоленске.

– Мыслю я, что мал он еще летами для такого сурьезного дела, – проговорил бондарь все еще малость заплетающимся языком.

– Дурень ты, Нездыл! Княжич уже в возраст нужный вошел – пятнадцатый год ему идет. И поболей было бы таких, как он, с «малыми летами». Я раньше один в своей мастерской горбатился. А теперь у меня целая палата работного люда! А все почему? Люди княжича собрали всех лучников по весне да отдали нам в ли-зи-нг, – это слово Иванко произнес по слогам, – шлифовальные станки для обточки древков стрел! Клей и лак тоже княжича, и от него же у меня все заказы идут на составные луки и стрелы. Год робить надо, и день и ночь, – и все равно не сможешь заказы его сполнить! А уж о других делах княжича – о паевых товариществах, монетах и многом другом – я и вовсе молчу! Или же вот взять тебя, Нездыл. Водку вчерась, харя твоя немытая, чью ты пил? Молчишь? Молчи! Но попомни одно, Нездыл, ежели вздумаешь против княжича кричать, целым ты отсюда не уйдешь! Вот тебе крест! – лучник Иванко перекрестился, при этом метнув в бондаря красноречивый такой, понятный без слов, предостерегающий взгляд.

Торжественное богослужение в Успенском соборе, на котором присутствовали Изяслав Мстиславич, вятшее боярство и духовенство, не успело еще толком закончиться, как на торгу громко зазвенел медный вечевой колокол.

Служащие торга, усиленные нарядами дружинников, довольно в грубой форме расталкивали громоздящиеся на торгу крестьянские возки, сани, набитые под завязку морожеными тушами животных, зерном, мукой и прочими кадками со всевозможной снедью, предназначенной на продажу. Таким нехитрым образом высвобождалось пространство для уже начавшего стекаться сюда народа.

Вот, наконец, и мы с князем, под заунывные звуки хора певчих, сразу вслед за разодетыми в золотые ризы священниками, покидали стены главного городского собора. Впереди всех монотонно вышагивали дьяки с дымящимися кадилами. Рядом с нами шел погруженный в собственные мысли смоленский епископ, сопровождаемый стайкой мальчиков-послушников. Последними собор покидали бояре, облаченные в свои лучшие парчовые одежды, подбитые мехом.

Дорогу сквозь волнующееся на площади людское море нам прокладывали четыре десятка дружинников, оттесняя народ в разные стороны. Изяслав Мстиславич в своем красном корзно, расшитом золотыми нитями и украшенном драгоценными камнями, первым взобрался на помост, а я поднялся сразу вслед за ним.

Князь молча всматривался в толпу. Не прошло и минуты, как на многолюдной площади установилась гнетущая тишина. Изяслав Мстиславич низко поклонился горожанам, затем, выпрямившись, надсаживая глотку, громко прокричал:

– Слушайте меня, смоленский люд! Со своей дружиной на время покидаю я вас, чтобы скрестить мечи за отчий стол Киевский. На сей богоугодный ратный подвиг меня уже благословил владыка Алексий и наша церковь! – Изяслав Мстиславич перевел дух, затем продолжил с новой силой: – Наместничать в смоленском княжении в мое отсутствие оставляю своего сына, княжича Владимира Изяславича, уже вступившего в возраст. Новому наместнику будут помогать править и при нужде держать с ним совет смоленские бояре. Любо ли вам мое решение? Люб ли вам Владимир Изяславич? – громко вопросил князь своих подданных.

– Любо! Слава! Владимир! – нестройно и разноголосо взревела толпа.

Тут вмешался смоленский посадник Артемий Астафьевич:

– Вольный Смоленск! Утверждаем ли мы княжича Владимира Изяславича наместником князя Изяслава Мстиславича в нашем граде?

– Да-а-а!!! – в единоголосом порыве всколыхнулось людское море, от крепостных стен отразилось эхо.

От отца и бояр я знал, что среди народа имелись заранее проинструктированные «запевалы», которые громче всех кричали, поддерживая то или иное решение. Своими криками и эмоциями они буквально заражали всех вокруг себя. Как я уже давно выяснил, искусство управления толпой было для князей и боярской верхушки сугубо важной и практичной наукой. Но большинство присутствующих все же вполне искренне выражали свои чувства. Переубедить толпу, чтобы она сделала что-то ей абсолютно противное и неприемлемое, не удалось бы никому, если, конечно, людей недомолвками специально не ввести в заблуждение относительно того или иного решения.

Мы спустились с высокого крыльца-помоста и сразу направились в Свирский дворец. А народ на площади еще долго не расходился, на все лады обсуждая только что услышанные новости.

Двадцать второго ноября, сразу после праздника Введения, слуги нагружали сани вывозимым добром, укладывали в них сундуки и мешки с припасами. Изяслав Мстиславич получил благословление на поход в южнорусские земли от смоленского епископа Алексия. Для свершения сего священнодейственного акта князю долго пришлось уговаривать владыку и даже, в знак благодарности, отписать ему одно село. Здесь же присутствовала вся княжеская дружина, отбывающая в эту экспедицию, за исключением остающихся в Гнёздове пехотных командиров.

Провожали в дальний путь князя также и «не выездные» смоленские бояре, сразу наотрез отказавшиеся участвовать в походе. Такое их поведение, в общем-то, никого сильно не удивило и ни для кого не стало сюрпризом. Они были всем известными домоседами. Смоленские бояре со своими отрядами уже не первый десяток лет носа не казали за границу своего княжества, давно позабыв, что такое дальние ратные походы и настоящая война. При этом они плели красивые словесные кружева, всячески пытаясь замаскировать свои трусость и леность. А в качестве главного обоснования своего неучастия в затеваемом князем мероприятии бояре, прикрывая свои истинные фобии, выдвигали на передний план идею о необходимости хранить и защищать от супостата покидаемую князем столицу.

Лично провожая Изяслава Мстиславича, уединившись с ним в его крытом возке, я получал от него последние наставления.

– Дружинников, кои постоянно пребывают в Гнёздове при твоих пехотных полках, я оставляю тебе – храни их и береги! Себе конницу я доберу у родичей твоей матери – половцев. Котян согласится подсобить мне за долю в добыче! Вятшие смоленские бояре тако-же при тебе останутся, приросли они к землице корнями, что и не вытащить их отсюда. Хотя имей в виду, что с ними ухо надо держать востро! Случись какая настоящая напасть – надежды на их дружинные отряды мало. Кроме того, как пить дать многие из них, стоит лишь им усомниться в тебе, могут переметнуться на сторону того же полоцкого или дорогобужского князя. Со мной такой манёвр, как ты говоришь, они уже разок проделали. Полоцкий Святослав за свое недолгое правление в нашем граде, в первую очередь из-за своей дурной башки, всячески выдвигая вперед своих полоцких бояр и урезая смоленскую торговлю в пользу Полоцка, сумел нажить себе врагов среди этих боярских переметчиков. Но все равно, бдеть за этим «народом» тебе надо, даже своим торговым товарищам не сильно доверяй. Предадут, продадут – и глазом не моргнут!

– Понял тебя, отец! Боярские отряды, случись мне с кем ратиться, я буду использовать не более как вспомогательную силу. У меня тоже нет надежды на их стойкость и верность.

– Вот и славно, сыне, что ты стал у меня таким разумником! – подняв полог саней, князь прокричал вознице: – Стой! Тпру!!!

Мы выбрались из этого транспортного средства, шедшего замыкающим в длинной колонне войскового обоза. Молча троекратно расцеловались и обнялись с родителем на прощание. С князем вживую мы тогда виделись в последний раз, но в тот момент расставания, естественно, никто из нас двоих не знал наперед своей дальнейшей судьбы.

Я со своими сопровождающими из дворян и ратьеров, проводив взглядом удаляющийся хвост войска, повернул на север, в покинутую столицу. А Изяслав Мстиславич, двигаясь по берегам и замерзшему руслу Днепра, уходил на юг, добывать себе в союзе с Михаилом Всеволодичем Черниговским великокняжеский Киевский стол. Черниговец же обещал удовлетвориться куда более богатым и процветающим Галицким княжеством. Чтобы князьям-союзникам это осуществить, необходимо было согнать с насиженных мест не только киевского князя Владимира Рюриковича, но и куда более грозного галицкого князя Даниила Романовича. К тому же по всему выходило, что в эти великокняжеские разборки обязательно влезет как минимум четвертый участник – волынский князь Василько Романович – родной брат Даниила Романовича.

Вообще, вся политическая история Руси первых десятилетий XIII века во многом определялась противостоянием между четырьмя основными великими княжескими домами: черниговскими Ольговичами, смоленскими Ростиславичами, суздальскими Юрьевичами и владимиро-волынскими Изяславичами – наследниками Изяслава Мстиславича.

Поэтому ничего принципиального нового для многострадальной Русской земли в этой географически разрастающейся «воронке» не было. Разгорающиеся вихри военных конфликтов имели тенденцию год от года затягивать в себя все новых участников. Не удивлюсь, если вскоре и суздальские Юрьевичи втянутся в этот кровавый коловорот. Просто всегда, словно проклятие или заевшая пластинка, повторялся один и тот же цикл. Выходящие из таких княжеских свар победители укреплялись и территориально росли, но лишь для того, чтобы при следующем поколении их же собственных наследников построенные ими на крови могучие княжества вновь рассыпались на враждующие уделы, и все повторялось бы сначала. Эти разрушительные для Руси центробежные силы до нашествия орды так никто и не смог преодолеть.

Примечания

1

Автор сознательно вводит анахронизм, так как современное летосчисление от Рождества Христова было принято на Руси только в 1700 г. До этого же вели счет «от сотворения мира». Тогда это «лютень (сечень) 6741 года от сотворения мира».

2

Гульбище – аналог балкона.

3

Стрый – родной дядя, брат отца.

4

Тьма – десять тысяч.

5

До 1492 года новый год считался с 1 марта, а с 1492 года – с 1 сентября ст. ст. По указу же Петра Великого – с 1700 года новый год начинается с 1 января ст. ст.

6

Поприще – длина дневного пешего перехода, равна примерно 25 километров.

7

Уклад – сталь.

8

То есть вольнонаемные купеческого отряда.

9

Скудельница – яма.

10

Котора – распря, междоусобная княжеская война.

11

Вежи – башни.

12

С 8 пудов.

13

Fachwerk, от нем. Fach – панель, секция, и нем. Werk – сооружение.

14

Цвет зависит от содержания калия.

15

От греч. pyr – огонь и luo – растворяю.

16

Листопад – октябрь.

17

Бобыль – холостяк.

18

Реза.

19

XII век.

20

Кстати говоря, «Русская правда» уже знала подобные договоры.

Content

Алексей Янов
Княжич

Введение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания